Джоанна Маргарет

Завещание

Посвящается Джойс

Жизнь как приключение

Joanna Margaret The Bequest

Печатается с разрешения Penzler Publishers и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Перевод с английского Аделии Зубаревой

© 2022 by Joanna Margaret

© Зубарева А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Она закрыла глаза и сделала несколько шагов к краю. Не было нужды убегать. Пока не было. Холодный, колючий ветер свистел в ушах.

Хрустнула ветка, и она ощутила за спиной чье-то присутствие. Потом услышала слабый запах знакомого одеколона, открыла глаза и обернулась.

– Ты меня напугал, – сказала она и подалась вперед, разглядывая раскинувшиеся внизу темно-зеленые кустарники и синевшую вдалеке полоску моря. Они были совершенно одни, если не считать несколько чахлых деревьев.

– Мне было интересно, какой отсюда открывается вид.

Она опустила руки и постаралась смягчить тон:

– И как тебе? Нравится?

– Очень. Но разве ты не слышала прогноз погоды? Надвигается шторм. Будь осторожнее. Все может измениться. Очень и очень быстро.

Она взглянула вверх, на тучи – тяжелые, набухшие влагой.

– Я подумала, что часик-другой на свежем воздухе помогут проверить голову. А еще я кое-кого жду. Он прибудет с минуты на минуту.

Раздался смешок.

– Сегодня очень ветрено, а ты стоишь слишком близко к краю. Давай поищем местечко потеплее, где можно будет поговорить. – Она не шевельнулась. – Ты обдумала мои слова?

– Да.

– И что?

– Я не могу. Не могу этого сделать. Мне жаль.

Резкий порыв воздуха взметнул ее волосы, хлестнул ими по лицу.

– Ничего страшного. Я все понимаю. Ты говорила кому-нибудь о том, что видела?

Она отступила на шаг.

– Обещаю, никто не причинит тебе вреда. Но мне нужно знать правду.

– Конечно не говорила. – Над ними клубился густой туман. Совсем скоро она перестанет видеть горизонт. Она собрала волосы в пучок и обернулась. – Ты поладишь с моей новой ученицей. Она способная девочка. Гений. Она может помочь. С… чем угодно.

Лоб покрылся холодной испариной. Она развязала шерстяной шарф, и обнаженная кожа горла покрылась мурашками – от страха. Она поняла: уже слишком поздно. Она прижала руку к щеке, чтобы перестать стучать зубами.

– Я просто хочу поговорить. – Голос был полон нежности и звучал успокаивающе. – Не бойся. Ты мне небезразлична, и я с уважением приму любое твое решение.

Она подошла ближе.

– И ты знаешь, что я чувствую.

Безмолвное сопротивление – и сильный толчок.

– Пожалуйста, – пробормотала она по-французски, уже стоя на четвереньках. – Пожалуйста. Мне очень жаль.

Второй толчок, короткий вскрик, растворившийся в шуме волн и ветра, – и она сорвалась с края уступа и вместе с мелкими камешками устремилась вниз, навстречу скалам.

А потом воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра, который перебирал тонкие ветви чахлых деревьев, и звуком шагов – неторопливых и легких.

Часть первая

Глава первая

Перед приездом в Сент-Стивенс я каждую ночь видела его во сне. Я воображала величественные здания, и эти картинки накладывались на образ мифического Бригадуна – шотландского острова, который появляется раз в столетие. Порой я была в своих снах одна, порой – с Розой, только я была Розой, а она – мной.

Роза Брюстер.

– Меня зовут Роза, как цветок, – обычно говорила она, представляясь под громкую музыку на вечеринках. Мы не виделись после выпуска, но я прекрасно помню, как перед экзаменационной неделей мы не спали целую ночь, делили на двоих пачку «Мальборо Лайт» и, сидя в общей комнате, забрасывали друг друга вопросами из билетов. Роза отвечала без запинки даже после трех часов ночи – я к тому времени уже переставала что-либо соображать, – а наутро выглядела свежей и цветущей. Ее светлые локоны лежали так художественно-небрежно, что моя соседка по комнате спросила, делала ли она укладку. Я только рассмеялась. Будь на моем месте кто-нибудь другой, он, возможно, возненавидел бы Розу, но между нами никогда не было неприязни. Сдав экзамен на «отлично», Роза написала мне, что не справилась бы, если бы накануне мы не занимались всю ночь напролет.

Роза была единственной, кто знал меня еще в Шотландии. Но даже она не знала, что я сотворила.

В 2006 году мне только исполнилось двадцать три, и у меня были планы, в первую очередь – оставить прошлую жизнь в Бостоне. Одним позднеавгустовский жарким днем я сошла с поезда и начала новую жизнь.

Сент-Стивенс располагается на холме, о гранитные скалы которого неустанно бьются бушующие ледяные воды Северного моря. Большинство зданий выглядят как средневековые, однако на самом деле они построены в стиле неоготики: высокие шпили, стрельчатые арки, большое количество декоративных элементов… Серость – вот как можно описать архитектуру, погоду и атмосферу городка. Сент-Стивенс известен и как центр Реформации, и как место расположения почитаемого университета, которому уже насчитывается шестьсот лет. Площадь Сент-Джона – самая старая часть кампуса, где в солнечные дни студенты сидят на скамейках вдоль богато украшенных зданий пятнадцатого века и любуются плющом, плетущимся по стенам.

Сент-Стивенс может похвастаться одним из самых известных исторических факультетов в мире, но меня в первую очередь привлекла возможность поработать с Мадлен Гранжье, эксцентричной французской феминисткой, экспертом по мягкой силе, которой в шестнадцатом веке обладали женщины при европейских дворах. Профессор Гранжье свободно говорила на шести языках и внесли большой вклад в область, которая меня интересовала. К тому времени она проработала в Сент-Стивенс всего два семестра.

На следующий после приезда день я тщательно выбирала одежду, готовясь к встрече с профессором Гранжье. Не то чтобы я пыталась произвести на нее впечатление. Возможно, мне хотелось казаться скорее европейкой, чем американкой. Я где-то вычитала, что улыбка посылает в мозг сигналы, которые вызывают ощущение счастья, поэтому порепетировала улыбку перед зеркалом и пошла на кафедру истории, петляя дворами и представляя, что скажу своему новому научному руководителю.

Тремя улицами южнее от площади Сент-Джона я увидела здание из красного кирпича, зажатое между домами из песчаника. Пройдя через ворота с кованой железной решеткой, я поднялась на четвертый этаж и обнаружила в конце коридора кабинет профессора Гранжье.

Я негромко постучала, и дверь открыл седовласый мужчина в бордовом свитере. При виде меня выражение его лица преобразилось.

– Профессор… Эндикотт? – Я узнала заведующего кафедрой, потому что видела его фотографии на сайте университета и на обложках многочисленных книг. Я протянула руку, но профессор Эндикотт ее проигнорировал. – Меня зовут Изабель Хенли. Я восхищаюсь вашей работой. Приятно познакомиться.

– Да, мне тоже. – Он взглянул на меня через плечо: – Проходите, мисс Хенли. – Махнул рукой. – Пожалуйста, садитесь в одно из кресел у камина.

Я сняла пальто и села.

– Когда вы приехали?

– Прилетела вчера из Штатов. Разве это не офис профессора Гранжье?

Профессор Эндикотт поправил очки на носу.

– Вы… получили от нас письмо?

– Нет. Но я сменила адрес электронной почты около недели назад. Наверное, следовало об этом предупредить.

Профессор Эндикотт поджал губы:

– Мисс Хенли, у меня для вас печальные новости. Буквально на прошлой неделе профессор Гранжье… сорвалась с обрыва во время прогулки и упала. Она разбилась насмерть.

Перед глазами на секунду все поплыло.

– Что?

– Мне очень жаль. Смерть Мадлен стала трагедией для всех нас. Учебные совет назначил меня вашим куратором, надеюсь, вас это устроит. Меня впечатлили ваше заявление и академические достижения.

Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла.

– Да, конечно. Я… Я буду рада поработать с вами. Профессор Эндикотт.

Профессор Эндикотт продолжал говорить, но я, пытаясь переварить услышанное, воспринимала его слова как фоновый шум. Потом профессор замолчал и выжидательно посмотрел на меня.

– А теперь расскажите о себе, пожалуйста.

– В университете я изучала французский и историю, – начала я. – Работала с парижскими архивами и занималась вопросами франко-тосканских взаимоотношений…

Профессор Эндикотт взглянул на дверь, потом снова на меня. Я услышала стук и выдохнула.

– Входите, – пригласил профессор.

Появившаяся на пороге девушка была стройной и немного мужеподобной. Светлые джинсы, жилетка в шотландскую клетку, в руках – шеститомник Энрико Давила «Istoria delle guerre civili di Francia». Должно быть, нелегко подняться на четвертый этаж, особенно на каблуках.

– Простите, что прерываю, – проговорила девушка, пересекая комнату. – Я обещала вернуть книги, – добавила она и положила все шесть томов на стол. На ее указательном пальце сверкнуло толстое золотое кольцо с красным камнем.

– Позвольте представить Катрину Паркер. Катрина получила здесь степень бакалавра и хорошо знает округу. Она изучает мирные договоры тысяча пятьсот семидесятых годов, – сообщил профессор Эндикотт.

Я встала и пожала девушке руку. Она посмотрела на мои туфли и окинула меня быстрым взглядом.

– Рад был познакомиться с вами, мисс Хенли, – добавил профессор Эндикотт. Катрина подошла к нему и посмотрела на меня.

– Я с нетерпением жду начала работы. – Я уже надевала пальто. – Не подскажите, где находится офис Розы Брюстер?

– Этажом ниже. Но не думаю, что она уже вернулась из поездки, – произнесла Катрина. – Если вернулась, то она будет на встрече со студентами, которая пройдет сегодня вечером. – Она наклонила голову и добавила: – Вы знакомы?

– Мы вместе учились. Еще раз спасибо. – Я вышла и захлопнула за собой дверь.

Найджел Эндикотт – превосходный ученый, однако его специализация несколько далека от моей. Я с нетерпением ждала возможности поработать с профессором Гранжье. Теперь она мертва. Я глубоко вздохнула и мысленно сказала себе: «Все хорошо, Изабель».

Ложь – одна из многих, которые я говорила себе на протяжении последнего года.

Глава вторая

Светло-серое небо почернело, заморосил дождь. Я шла по Саус-стрит, пока она не пересеклась с Норт-стрит и Маркет-стрит. Там, на перекрестке трех улиц, стоял собор Святого Стефана, который был сожжен во времена Реформации и служил вечным напоминанием о рвении ранних протестантов. Высокие шпили, видневшиеся из любой части города, высокие стены, но… никакой крыши. Сквозь арочные проемы, давно лишенные стекол, свободно гулял ветер. За забором виднелись надгробные плиты, наполовину утопленные в траве. Я наклонилась, пытаясь прочесть надпись на одной из могил, но сквозь толстый слой мха разглядела всего несколько слов. Ветер начал усиливаться.

Я прошла мимо шумной группы испанских туристов с камерами на шеях. Одетые в футболки, они дрожали от холода. Через распахнутую дверь в дальнем конце собора виднелось темно-синее море.

Пройдя зигзагами между надгробий, я вышла в открытую дверь и, оказавшись за стенами собора, которые защищали от непогоды, принялась любоваться игрой волн. Потом поплотнее запахнула пальто и обернулась. Какой-то незнакомец стоял у меня за спиной и улыбался, засунув руки в карманы. Я сделала шаг назад. Взгляд заметался по сторонам, а в голове промелькнула мысль: «Услышат ли меня испанские туристы, если позвать на помощь?». Очень вряд ли.

– Вы – новый докторант, не так ли? – спросил незнакомец.

– Да, – ответила я.

– Я Уильям Андерсон, преподаватель. Вас зовут Изабель Хэндли, верно? Добро пожаловать в Сент-Стивенс.

Высокий, с каштановыми волосами и серо-темными, почти как воды Северного моря, глазами. На вид около тридцати пяти. Непонятный акцент. Уэльский? Длинное черное пальто выглядело мягким и теплым. А еще – дорогим.

– Хенли, – поправила я. – Не Хендли.

Я не хотела показаться недружелюбной, но слова, слетевшие с моих губ, прозвучали ворчливо.

– Забавно столкнуться с вами вот так. Здесь. Под дождем.

– О, вы быстро привыкнете. В Сент-Стивенсе сталкиваться с людьми – обычное дело. Это маленький городок.

Андерсон провел рукой по мокрым волосам, и я воспользовалась возможностью, чтобы проверить, есть ли на его руке обручальное кольцо. Кольца не было.

– Мне пора, – добавил Андерсон. – Еще увидимся.

Моя квартира находилась на втором этаже небольшого здания позади автостоянки. Я подписала договор аренды через Интернет и осталась довольна – пусть даже дом был старым и находился не в фешенебельной части города. Меня подкупила цена. Я отперла дверь в подъезд и поднялась по лестнице. Мне не по карману оставлять батареи включенными – все равно через щели в тонких, плохо подогнанных оконных стеклах просачивается холодный воздух. Я решила заварить чай.

Не найдя чайника, я наполнила водой кастрюлю, поставила ее на плиту и пошла в спальню. Обогреватель щелкнул, стоило его включить.

Встреча кафедры начнется только в пять, поэтому я упала на кровать, не снимая пальто, и уставилась в потолок. Поверить не могу, что профессор Гранжье мертва…

Возможность поработать с профессором Гранжье была главной причиной, по которой я решила приехать в Сент-Стивенс. Главной, но не единственной. Изучая лучшие программы магистратуры за пределами Соединенных Штатов, я увидела на сайте Университета Сент-Стивенс имя и фотографию Розы Брюстер. Мы учились в одном гуманитарном университете под Бостоном. Роза была на два года старше меня.

Людей у нас в группе было мало, однако я не могла с уверенностью сказать, что Роза меня не забыла. Вот я помнила ее хорошо – что неудивительно, ведь я следила за ее успехами. Роза была президентом Французского общества, Итальянского общества и драматического клуба. На заседаниях клуба она выглядела уверенной и напористой, но не высокомерной. Она была прекрасным рассказчиком, и мы все открыв рты ловили каждое ее слово. Однажды я помогла ей организовать вечеринку Итальянского общества, доход от которой должен был пойти на благотворительность. Тем вечером я собирала взносы, и Роза наведывалась ко мне каждый час – спрашивала, все ли хорошо, и приносила выпить. И так до четырех утра, пока вечеринка не закончилась. В перерывах между бокалами граппы Роза познакомила меня с парнем, с которым у нас потом случился мимолетный роман.

Роза была красивой и умной. О ней много говорили – по большей части у нее за спиной. Я считала Розу очень доброй и бесконечно обаятельной. Она не боялась показаться смешной, ей была не чужда самоирония.

В университетском городке ее всегда окружала свита, включая новых парней, которые, казалось, сменялись каждую неделю. Я училась по программе с двойной специализацией: историей и французским языком. Совсем как Роза. Руководитель нашего семинара Денис Вире специализировался на истории Франции шестнадцатого века. Он взял меня под свое крыло, как до того сделал с Розой.

В отличие от Розы я во время учебы вела себя очень скромно. Лучше всего меня знали библиотекари. На втором курсе я посетила выпускную церемонию французского факультета, на котором Роза получила престижную награду. Через два года я получила ту же награду, и Роза прислала мне милую записку, в которой приветствовала меня в «клубе».

Через год после выпуска, в самый тяжелый период моей взрослой жизни, я написала Розе и спросила о Сент-Стивенсе. Я следила за ней и видела ее имя в списках выступающих на конференциях, поэтому знала, что она пошла в ту же область, что и я. Роза меня вспомнила. Она высоко отзывалась о Сент-Стивенсе, пела дифирамбы Мадлен Гранжье, всему преподавательскому составу и студентам. Восхваляла продуваемые ветрами пляжи и город, каждый уголок которого пронизан историей. При этом упомянула, что здесь постоянно идут дожди, и посоветовала взять с собой прочный зонт, несколько макинтошей и резиновые сапоги. Сказала, что Сент-Стивенс – воплощение британского университета, каким представляют его американцы, и спросила: знаю ли я, что фильмы о Гарри Поттере снимали в Шотландии? Роза даже обещала помочь мне найти финансирование, если университет не сможет покрыть все расходы.

– Звучит здорово, – ответила я. – Мне нравится мысль о том, чтобы оказаться подальше от Штатов и поближе к европейским архивам.

Не будет преувеличением сказать: Роза Брюстер спасла мне жизнь. Пусть даже не знала об этом.

Я уже засыпала, когда услышала четыре резких стука в дверь. Затем звякнула связка ключей, и входная дверь отворилась. В гостиной зажегся свет.

– Кто-то оставил плиту включенной.

Я вскочила с кровати, приоткрыла дверь спальни и увидела мужчину в бордовом бархатном пиджаке.

– Не бойтесь, – сказал он, – я ваш домовладелец, Чарльз.

Я приоткрыла дверь побольше.

– Рад знакомству, – улыбнулся он. – Не стесняйтесь, снимайте пальто. Или, может, вы собирались на улицу? В таком случае вам стоит причесаться. Я пришел показать, как пользоваться плитой, ванной и еще по мелочи.

Домовладелец устроил мне небольшую экскурсию, во время которой мне стало интересно: понимает и он, что я пропускаю все его слова мимо ушей?

– Говорят, в Сент-Стивенсе творится что-то странное, – сообщил он. – Я окончил университет более двадцати лет назад, и многое изменилось. Вы уже познакомились с городом? Мой долг – предупредить студентов-арендаторов, чтобы они не наступали на высеченные возле собора буквы «TP». Это инициалы протестантского мученика, сгоревшего на том самом месте. Любой студент, который наступит на них, провалит экзамены.

– Буду иметь в виду, – ответила я. – Вы сказали, что в Сент-Стивенсе творится что-то странное. О чем вы?

– Совсем недавно из библиотеки пропала книга Ньютона. Один из наших самых старых и ценных текстов. Принадлежала коллекции профессора химии, который завещал ее университету в девятнадцатом веке.

– Какой кошмар. Кто-нибудь знает, куда она могла подеваться?

– Рано или поздно книгу найдут – Сент-Стивенс похож на остров; здесь невозможно ничего утаить. Я не хотел вас напугать: город у нас безопасный, одинокой женщине ничего здесь не грозит. Да и потом… Уверен, в скором времени вы обзаведетесь друзьями, которые смогут составить вам компанию. В их числе наверняка будут ваши соотечественники. Они не самая заметная часть студенческого населения, но самая слышимая.

Я рассмеялась и постучала ногой по полу.

– Что же, я пойду. Купите себе электрический чайник, Изабель. Если, конечно, будет не очень трудно, – сказал домовладелец. – В прошлом году одна американка чуть не сожгла квартиру. В любом случае надеюсь, вы не устраиваете диких вечеринок?

– Вам не о чем беспокоиться. Я здесь, чтобы учиться, а не устраивать вечеринки.

Домовладелец прищурился.

– Точно! Вы же специализируетесь на истории? На прошлой неделе в результате несчастного случая погибла профессор с исторического факультета. Как странно…

– О чем вы?

– Я не уверен, что это был несчастный случай. Особенно учитывая слухи, которые ходили по городу. Мы виделись однажды. Красивая женщина… Вот только в Сент-Стивенсе ее не жаловали. Ее репутация…

– В каком смысле «не жаловали»?

– Во-первых, она добивалась членства в частном клубе, который с самого своего основания был только мужским. Подняла шум, когда ее не пустили, взбаламутила народ, город, университет.

Я уперла руки в бока.

– Не могу сказать, что виню ее.

– Проехали. И последнее, пожалуйста: не забудьте запереться. На парковке по ночам ошиваются подозрительные типы. Без колебаний звоните, если вам что-нибудь понадобится. Мой номер у вас есть.

Не успела я что-либо ответить, как домовладелец ушел, плотно закрыв за собой дверь. Я выбросила его слова из головы – восприняла их как обычное предупреждение иностранному студенту.

Наполнив чашку водой, я сняла пальто, вернулась в спальню и забралась под одеяло. Поставила чашку на тумбочку, случайно опрокинув бутылочки с психотропными средствами. Крошечные белые таблетки лавиной покатились по столу и запрыгали по ковру. Я не стала их поднимать. Минут через десять, находясь между сном и явью, я вдруг подумала: а не привиделся ли мне Чарльз? У меня столько вопросов к Розе, где бы она ни была.

Глава третья

Когда я проснулась, за окном уже успело стемнеть. Я быстро привела себя в порядок, переживая, что опоздаю на приветственную встречу, и выбежала под дождь, на этот раз захватив зонтик. Найти обратную дорогу к зданию исторического факультета оказалось трудновато. Улицы опустели, в витринах магазинов погас свет. К тому времени, как я нашла главный вход, скрывающийся за решетчатыми воротами, я промокла насквозь – несмотря на зонтик. Несколько минут я ждала, пока кто-нибудь пройдет мимо, а потом отыскала охранника, который сказал, что проведет меня к боковому входу.

– Вы американка?

Охранник говорил с сильным шотландским акцентом, но мне удавалось понимать большую часть из того, что он говорил.

– Вы кажетесь славной девушкой. Я работаю здесь сторожем уже тридцать лет. С лихвой насмотрелся на всяких грубиянов. Таких здесь много. Берегите себя. Не позволяйте сбить себя с толку, ладно?

Я кивнула, прошептала «спасибо» и вошла в душную комнату. Я пыталась ступать как можно тише, но половицы все равно заскрипели. При виде меня профессор Найджел Эндикотт замолчал. Я неуверенно подняла руку в приветствии, на которое профессор не ответил, вновь обратив свое внимание к группе из человек сорока, над которыми жужжали флуоресцентные лампы. Не отходя от двери, я стянула с себя промокшее пальто. Затхлый запах книг и мокрого ковра подействовал на меня на удивление успокаивающе.

– В заключение, – сказал профессор Эндикотт, – я хотел бы подчеркнуть, что когда вы окончите учебу – если вы ее окончите, – то должностей в университете будет очень мало. Учебный процесс похож на воронку: пропускает только тех, кто настроен серьезно. Я говорю это, чтобы подтолкнуть вас в нужную сторону, и желаю вам удачи.

Собравшиеся нехотя захлопали в ладоши, и наступила недолгая тишина. Потом вперед вышел Уильям Андерсон:

– Что ж, спасибо за воодушевляющую речь. – По помещению прокатилась волна смеха. – Добро пожаловать! Берите напитки, знакомьтесь с нашими новенькими.

Те, кто сидел, встали с мест. Начались вежливые разговоры. Улыбаясь всем и никому конкретно, я взяла со стоящего рядом столика бокал белого вина. Потом внимательно оглядела присутствующих. Розы нигде не было.

Представители исторического факультета – по крайней мере, большинство из них, – собрались в передней части зала. Уильям представил меня второкурснице, с которой мне предстояло делить кабинет.

– Мейрид. Красивое имя, – заметила я. – Откуда ты?

– Последние двадцать лет живу в Великобритании, но вообще моя мама родом из графства Мейо, а папа – итальянец.

Пока мы разговаривали, глаза Мейрид бегали по комнате:

– Сожалею о смерти твоего научного руководителя. Мы с ней только-только начали вместе работать.

– Я до сих пор не могу поверить в случившееся…

– Я тоже. Все не слава богу. – Мейрид втянула щеки и приоткрыла рот, становясь похожей на рыбу. – А ведь ты приехала издали, чтобы работать с ней, – добавила она. – Меня вот перевели к Уильяму Андерсону. А тебя?

– К Эндикотту.

– О. Сочувствую насчет кабинета.

– А что с ним?

– Роза. Ты знаешь Розу? Не волнуйся, ей сказали освободить стол к ноябрю.

– К ноябрю? Когда она вообще возвращается? Я искала ее.

– Она вернется со дня на день, – ответила Мейрид, переминаясь с ноги на ногу. – Было бы здорово, если бы она не уезжала так часто. Ее поездки влекут за собой еще большее загрязнение атмосферы.

– Эй, новенькая! Мы собираемся в «Куэйк». Присоединяйся, – предложил Джефф, третьекурсник из Инвернесса, специализирующийся на франко-шотландских торговых отношениях. Он жестом указал на стоящего рядом здоровяка Берти, второкурсника. К нам подошла Катрина.

– Мы должны позаботиться о нашей новой зверюшке.

– Зверюшке? Сочту за комплимент, – улыбнулась я, и все рассмеялись.

Катрина познакомила меня с Шоном из Северной Англии и Люком из Северной Ирландии.

Мне понравилось, как он произносит свое имя: «Лю-ук».

Уильям подошел, когда я надевала все еще мокрое пальто.

– Ты с нами? – поинтересовался он.

Я надеялась незаметно улизнуть, но неожиданно для себя ответила:

– Конечно!

Разбившись на небольшие группы, мы отправились в паб. Уильям присоединился к нам с Клэр Миллер, разговорчивой преподавательницей из Шотландии, и мы шли втроем, пока Клэр не пожелала нам хорошего вечера и не ушла домой.

На самом деле заведение называлось не «Куэйк», а «Куэйч», и, уже оказавшись внутри, я узнала, что «куэйч» – это кружка для питья. В помещении царил удушливый запах сигаретного дыма и несвежего пива.

Я заказала стакан воды.

– Газированную, безо льда. Спасибо.

– В этой стране, Изабель, вода предназначена для чая или купания, – повернулся ко мне Уильям.

– Хорошо, тогда мне порцию виски, – сдалась я. – Чистого виски.

– Какого именно?

Я посмотрела на выстроенные в ряд бутылки и прочитала первую этикетку, которую смогла разобрать.

– «Боумор», – сказала я, уверенная, что произнесла название правильно.

– Односолодовое? А ты знаешь толк в виски, – отозвался Уильям.

Я усмехнулась.

– Две порции пятнадцатилетнего «Боумора». За мой счет, пожалуйста, – заказал Уильям, и бармен поставил перед нами два массивных стакана, в которые щедро плеснул виски.

– «Боумор», – задумчиво протянул Уильям. – Гармоничный вкус с идеально сбалансированными дымом и торфом. Он с Айлей, родины восьми винокурен, самого нетронутого из островов. Закрой глаза, прежде чем сделать глоток. Поверь мне.

Это казалось глупым, но я послушно закрыла глаза. А когда открыла – увидела перед собой серебристо-голубые глаза Уильяма. Он пристально смотрел на меня.

– Ты почувствовала привкус моря?

– Честно говоря, нет. А ты что, знаток виски?

– Видимо, не очень. – Я улыбнулась. – Может, присоединимся к остальным?

Мейрид, стоявшая спиной к огню, участвовала сразу в нескольких разговорах. Я находилась рядом с Берти, когда Катрина подошла и шлепнула его по заднице.

– Принесешь мне виски «Сауэр»? – попросил он, и Катрина плавной походкой направилась к бару.

Я наклонилась к Берти:

– Вы с Катриной встречаетесь? Я думала, она с Джеффом.

Его ноздри раздулись.

– Смазливый шотландец встречается с Дэнни. Время от времени. Он предпочитает женщин постарше. Таких, как мадам О-ля-ля, – произнес он с деланым французским акцентом. – Дэнни ревновала к твоей покойной научной руководительнице. Мадам О-ля-ля была в хорошей форме.

– Ты имеешь в виду Мадлен Гранжье?

– Кого же еще?

– Неуважительно говорить так о профессоре. Не говоря уж о том, что она умерла.

– Это был комплимент! Madame la professeur обладала, как говорится, je ne sais quoi. Но мне жаль, что она не с нами и ничего не может сказать в свою защиту. Профессор Гранжье была из тех женщин, кто напрашивается на такие разговорчики. Будь вы знакомы, ты бы и сама все это поняла. Узкие юбки, шпильки… Она знала, на что идет.

Я нахмурилась.

– Не думаю, что есть люди, которые «напрашиваются» на такие разговорчики. Дэнни сейчас здесь?

– Она в Хайленде, исследует «католицизм в кланах». – На последних словах Берти загнул пальцы, изображая кавычки, после чего ушел к Катрине пить свой виски.

Шон и Люк стояли в углу. Взяв меня под руку, Люк сообщил, что Шона бросила девушка – чтобы стать монахиней в монастыре.

– Мне очень жаль. – Я повернулась к Шону.

– Почему? Потому что после свидания со мной девушка решила уйти в монастырь?

– Уверена, дело не в тебе, – возразила я.

– Просто ты меня не знаешь. – Шон подмигнул мне.

Я повернулась к Люку:

– Что это с Берти? У него зуб на Мадлен Гранжье?

Шон вздохнул.

– Не обращай внимания. Берти придурок, сынок богатея, который подтирается пятифунтовыми банкнотами. Гранжье была в комиссии, которая завалила его на втором курсе. С тех пор он бесится.

– Как мерзко, – сказала я.

Люк кивнул.

– Да. Берти, можно сказать, радует, что Гранжье погибла. Хотя та не виновата, что в прошлом году он только и делал, что прогуливал.

Уильям подошел и спросил, не хотим ли мы добавки. Мы заказали по порции виски.

– Моя очередь. – Я протянула кредитную карту.

Катрина присоединилась к нам тогда, когда Люк спросил тему моей диссертации.

– Я пишу о женщинах двора Екатерины Медичи, анализирую с феминистской точки зрения ее так называемый «летучий эскадрон» и то, что за политическими кулисами эти заклейменными позором фрейлины играли важную роль.

– Изабель, дорогая моя, – перебила Катрина. – Несколько месяцев назад, работая в Британской библиотеке, я прослушала лекцию именно на эту тему. В Кембридже. – Она потрепала меня по плечу. – Мы, женщины, должны поддерживать друг друга. Будет обидно тратить время на тему, которая уже освещена со всех сторон.

– Интересно, почему профессор Гранжье никогда не говорила мне об этом, – удивилась я, чувствуя, как горит лицо.

– Или Эндикотт, – добавила Катрина. – С другой стороны, подопечные Эндикотта и Гранжье соперничали – совсем как они…

Берти подошел к Катрине и обнял со спины.

– Узнаю этот взгляд! Снова мутишь воду, да, Кэт? – Он хлопнул меня по плечу, и я отшатнулась. – Эй, Изабель! Дай знать, если она будет тебе докучать.

– Все хорошо, мы просто беседуем, – улыбнулась я. – Прошу прощения, я отойду покурить.

Направляясь к выходу, краем глаза я заметила, как Берти схватил Катрину за запястье, а Уильям вполголоса что-то им говорил.

Стоило выйти на улицу, как пронизывающий ветер забрался мне под кардиган, и мне стало холодно. Дверь открылась, и в мою сторону дунул теплый воздух. На пороге появился Уильям.

– Уже докурила?

– Я не курю с университета.

– Ты не пьешь, не куришь. Современные американцы ведут поразительно здоровый образ жизни.

– Просто нужен был перерыв.

– Забудь все, что наговорила тебе Катрина – сказал Уильям, правильно угадав мои мысли, и провел рукой по волосам. – Знаешь, что тебе следует сделать? Угостить меня выпивкой.

Я последовала за ним обратно в паб. Спустя несколько порций виски, когда бармен притушил свет и включил погромче музыку, мы начали распевать песни восьмидесятых – смелость, сдобренная изрядной порцией алкоголя, заставила нас поверить в то, что мы знаем все слова.

Выйдя из паба двумя часами позднее, я пребывала в уверенности, что у меня есть что-то общее с этой компанией незнакомцев, далеко не все из которых специализируются на истории. Впрочем, в к тому времени, как я добралась до дома, я уже начала в этом сомневаться. Все еще напевая песню “I Just Died in Your Arms Tonight”, навевающую воспоминания о прошлогодних событиях, я, дрожа, брела в темноте, стараясь не спотыкаться о пустые бутылки.

Отперев входную дверь, я поднялась наверх, в свою квартиру, где царила мертвая тишина. В спальне, на столе и на полу, валялись таблетки. Тяжко вздохнув, я принялась подбирать их одну за другой и класть обратно в пузырьки.

Потом сунула в рот свою ночную дозу. Нельзя было пить алкоголь, лекарства с ним не сочетаются. У меня на глазах выступили слезы.

Сделав из бутылки с водой маленький глоток, я попыталась сглотнуть и сразу же закашлялась. Через несколько секунд таблетки превратились горький порошок. Никто бы не узнал, если бы я подавилась и умерла. Я стала бы одной из тех несчастных одиночек, которые лежат в квартире несколько недель, прежде чем их находят. Выплюнув порошок в раковину, я прополоскала рот, взяла пузырьки с таблетками и высыпала их содержимое в унитаз.

Затем позволила себе расплакаться.

Глава четвертая

Следующим утром я стояла перед зданием исторического факультета с пульсирующей болью в голове. Поднялась на второй этаж и остановилась перевести дух. Все, кто был вчера в пабе, уже находились на своих рабочих местах, стуча по клавиатуре с такой бодростью, как будто не пьянствовали допоздна.

– Доброе утро, – сказала Катрина, проходя мимо. Катрина казалась невероятно энергичной, а прическа ее выглядела так же безупречно, как накануне. – Похоже, кто-то чувствует себя неважно, да?

– Я чувствую себя прекрасно, – отрезала я. – Славно вчера повеселились.

Наплакавшись, я прочитала письмо от Розы, которая буквально только что вернулась в Сент-Стивенс. Мы договорились встретиться на следующий день. Я не спала до пяти часов утра – искала в Интернете лекцию, упомянутую Катриной, и наткнулась на Кристину Йи: она читала лекцию на тему «Миф о летающем эскадроне. Женский двор Екатерины Медичи». В разделе «публикации» стояла монография под таким же названием, она готовится к изданию в 2007 году. Я не могла опираться на исследования Кристины Йи, поскольку они выйдут только через год. Но она уже заключила контракт с одним из лучших издательств – «Реддинг Пресс».

Единственный плюс проживания в квартире у черта на куличках – никто не слышал, как я снова и снова кричала «черт!», пока у меня не сел голос.

– Спасибо, что рассказала о том, что двор Екатерины Медичи изучает кто-то еще, – сказала я Катрине.

– Обращайся, – отозвалась Катрина, спускаясь по лестнице. – Чем смогу, тем помогу.

Я постучала в кабинет профессора Эндикотта. Что мне сказать? Уйти из университета – не вариант. Мне с трудом удается наскрести денег на аренду квартиры и счет за отопление, я готовлюсь пожертвовать Интернетом. Нужно найти работу, и чем скорее, тем лучше, а места ассистентов преподавателей распределены между студентами второго курса. Из кабинета Эндикотта доносился тихий женский голос, поэтому я направилась в общую гостиную, где Роза предложила встретиться через полчаса.

Общая гостиная исторического факультета напоминала подземную пещеру, темную и сырую, с изогнутым потолком. Я бросила в чашку два пакетика чая «Инглиш брекфаст» и залила их горячей водой. В ожидании, пока чай заварится, я принялась листать студенческую брошюру, лежавшую на столе рядом с пакетиками чая. Под брошюрой обнаружилась толстая красная книга в твердом переплете. Я взяла ее в руки и прочитала название на корешке: «Выдающиеся представители французского двора XVI века». Номера телефона не было. Страницы книги приятно пахли цветочными духами. От моей чашки поднимался пар.

Сев на диван, я пролистала книгу, которая постоянно открывалась в середине – страница там была загнута. Имя на верхней части страницы было выделено светло-зеленым фломастером. Фальконе. Я шепотом произнесла имя вслух, а затем повторила на итальянский манер.

В голове по-прежнему шумело, поэтому я откинулась назад и положила книгу рядом с собой. Глаза закрылись будто сами собой.

– Вот ты где! – послышался звонкий голос, и я вздрогнула. – Иззи! Изабель! Это ты? О боже… ты что… спишь?! – Роза была одета в плащ «берберри», а волосы, которые раньше спадали до талии, теперь были острижены до плеч и уложены в изысканную прическу, подходящую под ее гламурно-академический образ.

По моим воспоминаниям во времена учебы в университете Роза была довольно красивой, но сегодня она поражала воображение.

– Ты смогла! – Она крепко обняла меня. – Я так рада тебя видеть! Как доехала? Как устроилась?

Ее интонации звучали по-британски.

– Пытаюсь отойти от перелета… Я повсюду тебя искала!

– Выглядишь великолепно! – Улыбка Розы стала чуточку шире.

– Это принадлежит тебе. – Я передала ей красную книгу.

– Красивый переплет, верно? А говорят, не стоит судить о книге по ее обложке, – усмехнулась Роза и посмотрела на свои «Ролекс». – Мне надо вернуться к себе в кабинет. Я готовлю статью. Мы должны встретиться как можно скорее!

– Над какой статьей ты работаешь?

– Она посвящена семье Дженовезе, жившей во Франции в шестнадцатом веке. Я стала первым исследователем, который работал в их частном архиве в Генуе. – Роза покачала головой и перекинула пальто через руку, входя в роль профессора. – Несмотря на кропотливый труд и палеографические сложности, я обожаю работу историка за то, что можно найти один-единственный клочок бумаги, который навсегда изменит наше представление о прошлом. Да ты и сама знаешь, что архивная работа по большей части – это поиск пресловутой иголки в стоге сена.

– И как твой поиск? Нашла какую-нибудь иголку?

– Если я расскажу, то мне придется тебя убить, – пошутила Роза. – Кстати, я хотела извиниться. Можешь пользоваться моим кабинетом и компьютером в любое время. Скоро мой стол станет твоим. – Она издала преувеличенный вздох облегчения.

– Большое спасибо. – Я слабо представляла, как бы мы могли делить стол и компьютер.

– Ты ведь пишешь работу о дворе Екатерины Медичи?

– Как быстро расходятся слухи.

– Ты шутишь? О тебе говорит весь город! – Роза подошла ближе.

– Кто твой руководитель? – поинтересовалась я.

– Уильям Андерсон. Познакомься с ним, если вы еще не знакомы. Он очень умен. Я очень сожалею о твоем руководителе. Мадлен Гранжье была потрясающей женщиной. Я бы с удовольствием поработала с ней, но к тому времени, как она приехала, меня уже прикрепили к Уильяму. Но ты в хороших руках. Эндикотт – всемирно известный ученый. Он может нагнать страху, но ради своих студентов он готов на все.

– Что случилось с профессором Гранжье? Говорят, она сорвалась с обрыва?

– Что очень странно, ведь она была опытным альпинистом. Впрочем, такое может случиться с каждым. Знаешь, шотландская погода очень непредсказуема. Как бы то ни было, смерть профессора Гранжье – ужасная потеря для всех нас. У нее не было семьи. Это хоть немного утешает.

– Может прозвучать странно, но мой домовладелец предположил, что смерть профессора Гранжье могла быть неслучайной. И что ее не любили.

– Что? Конечно, между ней и другими профессорами существовало дружеская конкуренция, но такое предположение кажется мне надуманным. – Роза разглядывала облупившийся красный лак на ногтях.

– Эндикотт был до странного холоден, когда сообщил мне о случившемся.

– У него такая манера общаться, не обращай внимания.

– Как скажешь. Но Берти тоже болтал что-то странное.

– Берти не отличается талантами, зато отличается злопамятностью. Держись от него подальше.

– Обязательно. А еще мой домовладелец – его зовут Чарльз – сказал, что из библиотеки украли ценную книга Ньютона.

– Кто такой этот Чарльз?

– Хозяин моей квартиры, в которую он иногда заходит без спроса. Он учился здесь, в Сент-Стивенс, и кажется довольно заботливым.

– Звучит стремно. Ты уверена, что ему можно верить? Мне ничего не известно об украденной книге, а ведь я часто бываю в библиотеке. Беспокоиться не о чем. Я рада, что ты здесь. Уверена, мы прекрасно повеселимся!

Кивнув на прощание, Роза оставила меня наедине с холодным чаем.

Я вылила чай в раковину и направилась к Эндикотту, когда мимо меня прошла Мейрид. Видимо, женский голос, который доносился из его кабинета, принадлежал ей. Глаза Мейрид покраснели. Она выглядела так, будто плакала.

Передумав, я свернула к кабинету Уильяма и постучала в дверь.

– Войдите, – раздался голос.

Стоило мне переступить порог, как Уильям встал и жестом указал на стул напротив стола. Подождал, пока я сяду, и одарил меня очаровательной улыбкой. В выглаженной рубашке в розовую клетку и темно-синем галстуке Уильям выглядел как модель какого-нибудь французского дизайнера.

– Не хочешь пропустить по чашечке чая? – спросила я.

Уильям опустил взгляд на бумаги, лежавшие на столе:

– Думаю, я сделал достаточно пометок на сегодняшнее утро. Дай мне минутку, ладно?

Пока Уильям что-то печатал, я рассматривала книжные шкафы. Помимо десятков учебников по истории здесь стояли книги по философии и теории игр. Целая полка была посвящена итальянской и французской классической литературе. Я нашла сборник сказок Перро – томик в красном кожаном переплете, – которые не читала уже много лет.

– Какая разнообразная коллекция! – заметила я после того, как Уильям отодвинул стул и встал.

– Я люблю читать книги на самые разные темы, – пояснил он. – Они дают представление о мире.

– Согласна. Я много читаю в свободное время.

– Правда? Надо стоит обсудить прочитанное.

Уильям снял плащ с крючка на двери, и мы спустились вниз. На улице светило солнце, дул приятный прохладный ветерок.

– В «Джианни» подают хороший кофе. Что скажешь? – спросил Уильям, и я улыбнулась в знак согласия.

В якобы итальянском кафе я заказала двойной «Эрл Грей», а Уильям – макиато. Я полезла в сумочку за бумажником, но Уильям меня опередил:

– Я тебя угощаю.

– Я тебя пригласила, а значит, и платить мне, – настаивала я.

– Ты меня пригласила, а значит, я просто должен заплатить, – возразил он.

– Но вчера ты угостил меня виски.

– Вы очень добры, мисс Хенли, притворяясь, что не помните, как угостили меня тремя порциями виски.

Мы сели за маленький столик в глубине пустого кафе.

– Я думал, ты захочешь попробовать здешний кофе, – улыбнулся Уильям. – Для Шотландии он весьма неплох.

– Я решила отказаться от кофе, – пояснила я, потягивая чай.

– Аспирантура без кофе? Уверен, такого еще не бывало.

– О, это длинная история.

– Звучит загадочно. – Уильям приподнял брови.

– К слову о загадочных вещах. Мне до сих пор не верится в то, что случилось с Мадлен Гранжье.

Уильям тяжко вздохнул.

– Ее смерть была внезапной и шокирующей. Мы все еще приходим в себя. Должно быть, ты невероятно разочарована. Я очень тебе сочувствую. Ты это хотела обсудить?

– Да, было бы здорово. Но не сейчас. Как-нибудь в другой раз.

– Я к твоим услугам в любое время, Изабель.

Слова Уильяма звучали искренне, хотя, возможно, это была простая вежливость. Ничего не указывало на то, что я интересую Уильяма в романтическом плане. Выкинув эту мысль из головы, я перешла к теме, которую собиралась обсудить с Эндикоттом:

– Катрина была права. Одна из кембриджских ученых занимается исследованием на тему придворных дам Екатерины Медичи. Я решила обсудить это сначала с тобой, а не с Эндикоттом. Когда-то давно ты опубликовал довольно много статей о Медичи.

– Именно что «когда-то давно».

– Да, теперь ты переключился на Макиавелли, но в любом случае остаешься экспертом в этой области.

– Ты мне льстишь. Впрочем, я и правда немного разбираюсь в Макиавелли. – Залпом допив макиато, он добавил:

– Я всегда думал, что научные исследования похожи на исторические романы. Или любовные. – Уильям смерил меня пронзительным взглядом. – Если оставишь исследования и вернешься к ним некоторое время спустя, то поймешь, что некая магия исчезла. А может, ее изначально было недостаточно, чтобы удержать твой интерес. – Уильям посмотрел на свой телефон, потом снова поднял взгляд на меня. – Итак, чем я могу быть полезен?

– Я думаю о том, чтобы изменить тему своей докторской. Что скажешь? Какое твое профессиональное мнение? Может, мне следует посвятить диссертацию семье одной из придворных дам, как это сделала Роза? К слову, мы с ней недавно виделись. – Я стиснула в руках чашку с чаем.

– Дай-ка угадаю. Она дала тебе какой-нибудь непрошеный совет?

– Предложила мне познакомиться с тобой. Когда-то мы с Розой учились в одном университете. Но на разных курсах – она на несколько лет старше меня. Роза была звездой французского факультета.

– Роза – прилежная студентка. Одна из самых умных женщин, которых я когда-либо встречал. – Уильям уставился на пенку, оставшуюся на дне его крошечной чашки.

Эти слова вызвали у меня прилив ревности.

– Как бы то ни было, мне нравится твоя старая тема, – добавил Уильям. – И Эндикотту тоже. Нет ничего плохого в том, чтобы работать над темой, уже освещенной кем-то другим. Тебе просто нужно сделать это по-своему. Изучить источники. Познакомиться с ними как можно ближе. – Мне показалось, что Уильям вот-вот улыбнется. – Послушай, – вдруг оживился он. – Знаю, мы недавно пришли, но мне пора. Как насчет того, чтобы обсудить это через несколько дней, когда ты все хорошо обдумаешь?

Я кивнула и встала. Выйдя на улицу, мы с Уильямом разошлись в разные стороны. Мимо меня прошла парочка влюбленных, их руки переплелись, словно крендель. Мужчина был ужасно похож на Адриана: такая же легкая походка, такие же залысины… Я обернулась, чтобы рассмотреть его получше. Что Адриан мог делать здесь, в Сент-Стивенсе? Воспоминания сразу перенесли меня на четыре тысячи миль и пять месяцев назад.

Дул ледяной ветер. Я убедила себя в том, что после пяти месяцев и семи дней мне необходимо обсудить с Адрианом одну вещь. Незадолго до шести вечера я отправилась в его новый офис, уверяя себя, что поступаю романтично.

Когда я вошла на парковку, чтобы подождать Адриана у машины, он вышел из здания.

– Мы договорились, что нам лучше не видеться, – заявил Адриан, подойдя ко мне.

Все шло по плану.

– Я пришла, чтобы кое-что тебе сказать, – ответила я.

В тот день я выпрямила волосы, надела топ с глубоким вырезом, такую короткую юбку, что не могла в ней наклониться, и в довершение всего – туфли на каблуках от Маноло Бланик, которые одолжила у подруги. Я стояла без пальто и дрожала.

– Ты дала слово, что…

– Прошу тебя, – перебила я. – Если ты когда-нибудь любил меня, то…

– Я никогда не говорил, что люблю тебя, – заявил Адриан, но мы оба знали, что это ложь.

– Я уезжаю. Я поступила в Университет Сент-Стивенса. Он в Шотландии.

– Замечательно! – Адриан шагнул вперед, взял мою руку в свою и похлопал по ней. Прикосновение было холодным и платоническим, а на лице читалось облегчение.

– Я пришла, чтобы проститься. – Я хотела произнести эти слова угрожающе, но голос дрогнул, и на глаза навернулись слезы.

Адриан переступил с ноги на ногу.

– Я хочу для тебя только самого лучшего. Хочу, чтобы ты была счастлива. – Адриан направился прочь, но потом обернулся, и я решила было, что он передумал.

Но услышала лишь:

– Если решишь вернуться, то возвращайся не ради меня.

– Я не вернусь! – крикнула я.

В последующие дни и даже недели я жалела о том, что не догадалась дать Адриану его же собственный совет: разобраться в себе. Тем вечером я просто смотрела, как он садится в машину и уезжает.

Глава пятая

Библиотека Сент-Стивенс, притаившаяся в переулке, неподалеку от площади Сент-Джонс, считалась единственной достопримечательностью города. Цементно-стеклянный суровый минимализм архитектуры семидесятых резко контрастировал с окружавшими неоготическими строениями и мощеными дорожками. Краска на стенах внутри давно шла пятнами и кое-где осыпалась. Воздух стоял затхлый – помещение почти не проветривалось.

Когда я, вдыхая запах старых книг, поднялась на верхний этаж, где располагалась историческая секция, раздражение, возникшее из-за различия моих ожиданий и реальности, испарилось. Несмотря на то, что я все еще была поражена ветшающим интерьером почтенного британского академического учреждения, все мысли занимал Уильям, одетый в клетчатую рубашку. Тряхнув головой, я попыталась снова вернуться в шестнадцатый век.

Если верить каталогу, в библиотеке Сент-Стивенс не было недавних публикаций о дворе Екатерины Медичи, это было хорошо, пусть и удивительно. Я нашла историческую секцию и прошла мимо тележки, заваленной книгами. За ней виднелась светлая шевелюра, склонившаяся над миниатюрным ноутбуком. Роза.

Она помахала мне рукой, закрыла ноутбук и крепко обняла меня, поднявшись. Она была одета в черные джинсы и пушистый свитер цвета фуксии, его ворсинки торчали в стороны, словно перышки яркокрылой птички. Розу окутывал аромат цветочных духов, которые я ощутила на ее книге.

– Следуй за мной, – пригласила она, засовывая ноутбук под мышку. Я последовала за ней в маленькую комнату рядом с тележками. Роза закрыла за нами дверь и села на стул. – Мне не хотелось бы отвлекать тебя, но, как однажды сказал Джером К. Джером, «невозможно наслаждаться бездельем, если у тебя не будет много работы».

– Мне нравится твой свитер, – заметила я.

– Здесь такие называют «джемперами». Не волнуйся, скоро ты узнаешь много других важных слов. Например, в Шотландии есть слово «дрейч», оно означает «очень плохая погода».

– Дрейч… похоже на еврейский.

– Угу. О, и еще, если собираешься сделать комплимент, не говори «очень хорошо». Здесь это значит прямо противоположное – урок, который я усвоила на собственном горьком опыте.

– Еще какие-нибудь советы? О Сент-Стивенсе или о Шотландии в целом?

– В этой стране я все еще чужак, но теперь по крайней мере нас двое. Хм, совет… Я точно знаю, что лучшие булочки подают в кафе «Касл» в пять утра. Если соскучишься по шопингу по-американски, то в тридцати минутах отсюда на машине есть торговый центр. Единственная аптека закрывается в пять и не работает в воскресенье.

– Ты скучаешь по Штатам?

– О, да. Скучаю по кинотеатрам, где крутят последние фильмы, по семье и друзьям. Скучаю по настоящим супермаркетам, по арахисовому маслу и маринованным огурчикам.

– Обожаю маринованные огурчики, даже как-то наряжалась им на Хэллоуин. Помнишь магазинчик напротив кампуса?

– Конечно! Мне так нравилась женщина за стойкой! Через некоторое время я приспособилась, приспособишься и ты. Здесь есть то, о чем я буду скучать, если уеду. К слову, как продвигается твоя работа? – обеспокоенно спросила Роза.

– Научный сотрудник из Кембриджа работает над той же темой, что и я.

– Ну и что? Наверняка, его работа отстой.

– Вряд ли. У нее – это женщина – уже есть контракт.

– Изабель, ты должна ответить на один вопрос, лишь он имеет значение. Любишь ли ты то, над чем работаешь? Диссертация – это не спринт, а марафон. Ты должна просыпаться посреди ночи от досады, потому что еще слишком рано идти в архив. Вот насколько тебе должна быть небезразлична тема.

– Так вот как ты относишься к Фальконе?

– Определенно, – кивнула Роза. – С моим Федерико мне скучать некогда. А ведь обычно тема быстро надоедает мне. – Она поднялась. – Окажешь мне услугу? Когда закончу часть доклада, над которым работаю, хочу прочесть его тебе. Ненавижу выступать с презентациями.

– Конечно.

– Хочешь обсудить еще что-то?

– Ну… можешь дать пару советов относительно докторской степени? Я еще не паникую, но скоро начну.

– Это нормально! Все через это проходят. У меня есть для тебя совет: начинай каждый день пораньше, не ищи простых решений, ставь разумные цели и реальные сроки. Жаль, что никто не сказал мне об этом, когда я начинала. Ты всегда можешь обратиться за помощью – здесь хорошее сообщество. По большей части.

Кто-то трижды постучал в окно, и вошла Катрина.

– Наша обеденная встреча! – воскликнула Роза. – Я пыталась наверстать упущенное с Изабель. Сколько уже прошло? – Она посмотрела на меня. – Пару лет?

– Мне пора приниматься за работу. – Виски снова начали пульсировать. С тех пор, как я спустила таблетки в унитаз, я знала, что головная боль – неизбежна. Неподалеку я увидела фонтанчик с водой и выпила столько, сколько смогла.

Вернувшись к исследованиям, достала «Dictionnaire de la Renaissance» и просмотрела биографические данные женщин французского двора, затем набросала краткие заметки о каждой из них. Наконец я наткнулась на страницу о Терезе Дю Монтур и поняла, почему имя Фальконе показалось мне знакомым.

Высокородная Тереза произвела фурор, выйдя замуж за Федерико Фальконе. Она была богатой вдовой и могла сама выбирать мужа. Что ж, Розе понравится, что наши темы пересекаются.

Голова уже раскалывалась от боли, поэтому я направилась в кабинет Эндикотта.

Дверь была закрыта – интересно, это постоянная практика?

– Войдите! – крикнул Эндикотт после того, как я постучала еще. Я вошла, и он отложил бумаги, которые просматривал. – А, это вы, Изабель. Присаживайтесь.

Его стол был заставлен аккуратными стопками бумаг.

– Как вы знаете, я планировала написать диссертацию о придворных дамах Екатерины Медичи.

– Верно.

– Недавно я узнала о студентке из Кембриджа, которая скоро опубликует монографию на ту же тему.

Профессор Эндикотт улыбнулся:

– О нет, если кто-то защитил докторскую диссертацию по Шекспиру, значит, вы больше не можете работать в том же направлении?

– Я не собираюсь полностью отказываться от своей темы, но хотела бы ее немного скорректировать.

– Понятно. Что ж, невозможно сейчас предсказать, хорошая эта идея или нет. Невозможно до тех пор, пока у вас нет конкретного плана. – Он выключил лампу на своем столе. – Предлагаю вам не отказываться полностью от окружения Екатерины Медичи. Ваша эрудиция – вот причина, по которой некоторые из нас считают, что у вас большие перспективы. Именно поэтому Мадлен хотела, чтобы вы работали под ее руководством. – Выражение его лица было сложно прочитать, но, похоже, это было разочарование. – В любом случае, свежий взгляд – это всегда к лучшему. – Профессор поднялся. – Не хочу вас торопить и хочу, чтобы вы знали: я готов встретиться и обсудить предмет диссертации в любое время. Но, возможно, в следующий раз мы могли бы договориться о встрече заранее? Через пять минут я должен встретиться с ректором университета.

– Конечно. – Я поднялась, подошла к двери и обернулась: – Еще раз спасибо.

Профессор уже застегивал пальто и даже не поднял глаз. Судя по всему, он не услышал меня.

В библиотеку я вернулась перед ее закрытием, чтобы проверить, есть ли там интересующая меня книга.

Люк стоял снаружи на ступеньках и говорил с женщиной, которую я не знала.

– Я был неподалеку от ее кабинета, – тихо произнес он. – Она прошла мимо, не поздоровавшись, как будто даже не заметила меня. Она всегда была такой собранной. Но не в тот день. На ее лице застыло выражение страха. В кабинете она говорила громко, и я слышал часть ее слов. Она сказала фразу, которая никак не выходит из головы: «Я все еще решаю, что делать, но я буду на связи». Через несколько часов ее нашли мертвой. Неужели это и правда несчастный случай?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что они говорят о Мадлен Гранжье. Люк меня не видел. Горела лишь одна наружная лампа, и все вокруг тонуло в темноте. Повернувшись на каблуках, я пошла домой. Зайду за книгой в другой раз.

Глава шестая

В течение следующих нескольких недель я работала по десять часов в сутки – подыскивала материалы и для своей новой темы. Мы с Розой или Шоном частенько завтракали спозаранку в кафе «Замок», расположенном напротив стоящих на утесе руин замка Сент-Стивенс.

С самого приезда в Шотландию я избегала кофе и пила чай – не потому, что хотела косить под британку, а потому, что пыталась хоть немного измениться. Шон показал, как пьют чай шотландцы – с молоком и без сахара. Через некоторое время такой чай стал единственным кофеином, который я потребляла.

Однажды Роза сказала, что уезжает на несколько дней – поработать в месте, где ее не будут отвлекать. Мы продолжали регулярно обмениваться электронными письмами. Роза присылала мне интересные аналитические заметки, статьи о политике и забавные комиксы. Не представляю, как у нее хватало времени, чтобы просматривать столько материала, никак не связанного с диссертацией. Мне нравилось ее чувство юмора, я никогда не встречала человека, который бы ценил как высокую, так и низкую культуру. Роза столько всего знала!

Через некоторое время мне пришла выписка с кредитки. Мой долг составил почти две тысячи долларов. Я экономила как могла, однако мелкие расходы все равно накапливались. Продукты в супермаркетах стоили вдвое дороже, чем в Штатах, а курс фунта стерлингов был как никогда высоким. Я не знала, как смогу оплатить счет.

Шон говорил, что американским студентам сложно работать в Шотландии. Я бы спросила совета у Розы, будь она была в городе, но сейчас не хотела беспокоить во время работы. Эндикотт выглядел, как и всегда, неприступно, а Уильям… Мне не хотелось, чтобы Уильям знал, что я отчаянно нуждаюсь в деньгах. Поэтому я старалась никуда не выходить и просто работала.

А еще мне не хотелось, чтобы Уильям знал, что я думаю о нем. Надеясь столкнуться с ним, я почти каждый день находила предлог, чтобы пройти мимо его кабинета. И даже несколько раз возвращалась в собор в надежде на случайную встречу, но наши пути не пересекались.

Однажды Катрина увидела, как я слоняюсь возле кабинета Уильяма.

– Ждать тебе придется долго, – заметила она. – Уильям занимается исследованиями в Париже. – Помолчав, она добавила: – Я бы не прочь однажды поехать с ним. Он довольно симпатичный на вид.

Я сделала вид, что не понимаю, на что Катрина намекает:

– Вообще-то я искала тебя! Не хочешь выпить со мной чаю?

Катрина ненадолго задумалась:

– Минуточку. Я только сохраню файл, над которым работала.

С этими словами она направилась к себе в кабинет и вскоре вернулась, закутанная в серый шерстяной шарф и пальто.

Катрина отвела меня в чайную, идти до которой оказалось не близко, однако там подавали самые разные чаи и выглядело местечко куда более стильно, чем «Джианни». Я хотела спросить об Уильяме, но вместо этого спросила ее о Мадлен Гранжье.

– Я считала Гранжье высокомерной, – ответила Катрина. – Они с Эндикоттом вроде как ладили, но их подопечным всегда приходилось соперничать. Все мы думали, что Гранжье с Эндикоттом либо ненавидят друг друга, либо трахаются. Возможно, и то, и другое. Конечно, смерть Гранжье меня шокировала, но Эндикотт – лучший преподаватель на кафедре, и тебе повезло, что теперь он твой научный руководитель.

– Жестоко так говорить.

Катрина откинулась на спинку стула.

– Я шокировала тебя? Я не специально. Иногда я бываю прямолинейной.

Сделав еще один глоток чая, я решила не упоминать о том, что подслушала слова Люка в библиотеке.

– Вы с Розой близки?

– О, я обожаю Розу. Раньше мы славно отрывались.

– Неужели?

– У меня есть богатые родственники, поэтому я хорошо ее понимаю. Она вечно занятая. Утверждает, что близка к важному научному открытию.

– Тема ее докторской звучит действительно интересно, – заметила я. – Роза сейчас с кем-нибудь встречается?

– Она говорит, что нет, но я подозреваю, что она лукавит. – Катрина мечтательно вздохнула. – Наверное, Роза нашла себе горячего итальянца. Собираясь в Италию, она становится веселой, напевает и покупает сексуальное белье. Эй, ты же вроде говорила, что вы подруги?..

Остаток недели я посвятила созданию электронных таблиц для отслеживания материала, который собрала о придворных дамах двора Екатерины Медичи. Прошел месяц с тех пор, как я перестала пить таблетки, но синдром отмены еще не прошел – в некоторые дни меня ужасно тошнило.

В субботу я прогулялась до пляжа и вышла на туристическую тропу, по которой поднялась на вершину холма. Вид отсюда открывался потрясающий. Было здорово по-новому взглянуть на Сент-Стивенс. Вернувшись в университет, я увидела на ступеньках библиотеки Шона. Я рассказала ему о своей прогулке, и его глаза расширились.

– Да, с холма открывается живописный вид. Кстати, именно оттуда сорвалась Мадлен Гранжье.

– О… – вырвалось у меня. – Лучше бы ты мне не говорил.

– Если хочешь, я могу показать тебе еще другие места для прогулок, – предложил Шон.

– Да, как-нибудь в другой раз.

Мое желание ходить на прогулки несколько поугасло, и остаток выходных я провела за просмотром старых фильмов, которые взяла в библиотеке. Просмотр сопровождался поеданием попкорна, который был неприятно сладким, и огромным количество «Айрн брю», шотландской газировки оранжевого цвета, по вкусу больше напоминавшую химикаты, чем апельсины. Выпив несколько бутылок, я почти почувствовала себя местной жительницей.

Следующим утром позвонила Роза и спросила, не хочу ли я пойти с ней на занятия по гольфу.

– Для студентов занятия бесплатные. Я играю в гольф, но получается у меня ужасно, – простонала Роза. – Но порой нужна физическая нагрузка, чтобы отвлечься от мыслей. Особенно когда так сосредоточенно работаешь. Согласна?

Первые несколько уроков проходили на тренировочной площадке для гольфа. На самом деле Роза играла в гольф довольно неплохо. Я обнаружила, что мне нравится бить по мячу и смотреть, как он летит. Из-за акцента я почти не понимала, что говорит инструктор, однако стоило сосредоточиться на мяче – и я забывала о своей докторской диссертации, погибшем руководителе и прошлых проблемах. После часа занятий я каждый раз замечала, что тошнота утихает и мне становится легче дышать, пусть даже после захода солнца становилось так холодно, что я едва чувствовала руки. К тому же от клюшки у меня появились мозоли – несмотря на перчатки. После занятий мы с Розой заходили в «Куайч», чтобы выпить горячего тодди – пунша из рома, меда и лимона.

Мысль о большом количестве свободного времени пугала, поэтому каждый день я ходила в так называемые «специальные коллекции», где до закрытия искала материалы в цифровой базе данных полнотекстовых научных журналов, а также книг. Я старалась не обращать внимания на головную боль из-за отмены лекарств. К середине октября я решила придерживаться своей первоначальной темы. Екатерину Медичи окружало множество придворных дам. С исторической точки зрения существует много вариантов освещения этой темы.

Пока я работала в «специальных коллекциях», лето сменилось осенью. Дни становились короче, и скудный дневной свет едва просачивался сквозь тонкий туман облаков. Солнце лениво появлялось около восьми утра и начинало клониться к горизонту около трех пополудни. Ночи сменяли друг друга одна за другой. Осенние краски были бледно-бежевыми и тусклыми, особенно по сравнению с багряно-желтой палитрой, знакомой мне по Новой Англии.

Я скучала по октябрю в Штатах. Здесь штормы приходили и уходили, гонимые морем. И каждый день шел дождь.

– Четыре времени года за один день, – сказала женщина в чайной.

Мне же казалось, что время года остается одним. Раз в неделю я звонила маме, но разговоры наши были напряженными и полными недомолвок. Я придерживалась нейтральных тем, таких как погода, и не признавалась, что мне одиноко.

– Главное, что ты в порядке, – говорила мама, но я знала, что она имеет в виду: «Главное, что ты не поддерживаешь с ним связь».

После прекращения приема лекарств голова порой будила меня по ночам или начинала болеть в библиотеке. Единственное, что помогало, – это прилечь и приложить ко лбу холодное полотенце. В некотором смысле пребывание в новом месте отвлекало меня, на что я и надеялась. Я понимала, что однажды мне придется столкнуться с реальностью, но только не сейчас. Сейчас я слишком занята.

В то же время меня не покидало ощущение, что в Сент-Стивенсе происходит что-то неладное. Я все еще была расстроена смертью моего научного руководителя – а ведь мы даже не были знакомы! Кроме меня, казалось, никто не переживал. Неужели Мадлен Гранжье и правда недолюбливали? И что с тем разговором, который подслушал Люк? Нет, дело не только в Мадлен Гранжье. Атмосфера в Сент-Стивенсе отличается от других университетов, где я бывала. Повсюду царит напряженная тишина, как будто все хранят какую-то тайну, о которой не знаю только я. Но опять же, я здесь чужая. И храню свои собственные тайну. Скорее всего, это со мной что-то неладно.

Моей любимой частью дня был завтрак с Шоном. В перерывах между работой я общалась с Розой. Общение с ней давалось мне легко. Я всегда была одиночкой, однако скучала по Розе, когда ее не было рядом. Общение с ней помогало мне забыть о прошлом и перестать зацикливаться на профессоре Гранжье.

– Вы с Розой очень сблизились, – заметил Шон однажды за завтраком.

– Что есть, то есть, – согласилась я. – Кроме тебя и Розы у меня нет друзей. Похоже, что большинство докторантов разбились на парочки. Или со странностями. Мы с Мейрид частенько видимся в библиотеке и говорим о том, чтобы было бы неплохо сходить выпить чаю, но ни разу так и не собрались. Да и потом, у меня столько работы! Совсем нет времени на общение!

– Нет ничего плохого в том, чтобы иногда веселиться. С другой стороны, нельзя терять бдительность.

Я и правда беспокоилась о том, что отстаю. Что мне нужно что-то доказать – Эндикотту, Катрине, Розе. А еще мне хотелось добиться расположения Уильяма, пусть я и пыталась не подавать виду. Раньше учеба мне давалось легко. Преподаватели всегда ставили мне высокие оценки и много хвалили. Я была лучшей по большинству предметов, не прилагая особых усилий, но это казалось ерундой по сравнению с удовольствием от самого процесса учебы.

– Можно тебя спросить о том, что не дает мне покоя? – обратилась я к Шону. – Вопрос может прозвучать немного странно.

– Я люблю странности.

– Эта странность тебе не понравится. Однажды я пошла в библиотеку и увидела на лестнице Люка. Он с кем-то разговаривал и упомянул, что в их последнюю встречу Мадлен Гранжье выглядела обеспокоенной. Люк услышал, как она говорила о некой проблеме, которую нужно обсудить. Потом она умерла. Люк как будто намекал, что эта смерть не была случайностью.

– Да, эта странность мне и правда не нравится. Знаешь, с кем Люк говорил?

– Женщину я не узнала. Может быть, ты слышал что-то о Мадлен, что-то, что показалось тебе необычным? Какие-нибудь слухи?

– За пару недель до ее смерти я заходил к ней в рабочее время. Мадлен не была моим научным руководителем, но она много знала о католических беженцах. В тот день Мадлен явно была не в духе и быстро выпроводила меня из своего кабинета, якобы у нее была назначена встреча со студентами, хотя на двери висело расписание, в котором не было никакой встречи. Вот и все. На твоем месте я бы не задумывался о смерти Мадлен. Вряд ли мы когда-нибудь выясним больше подробностей. Лучше уж сосредоточиться на исследованиях.

– Я пытаюсь.

– Как тебе профессор Эндикотт, получается с ним работать?

– Конечно, – ответила я. – Но всякий раз, когда я иду к нему, у меня складывается ощущение, что я отрываю его от гораздо более важных дел.

– Вероятно, так и есть.

– Ха, я знала, что ты так и скажешь. Все же трудно воспринимать его как профессора, а не обычного человека. Кстати, он женат? У него есть дети?

– Профессор Эндикотт женат на работе. Впрочем, это обычная история для ученого. Хотя даже для англичанина он слишком тщательно скрывает свою личную жизнь. Говорят, что у него есть девушка из другого университета, но мы никогда ее не видели.

В субботу вечером я пошла в библиотеку, чтобы вернуть несколько просроченных книг. У стола выдачи стоял Уильям. Жаль, что сейчас я в спортивных штанах. Пригладив волосы и ущипнув себя за щеки, чтобы придать коже здоровый румянец, я встала в очередь за ним и тронула за плечо.

– Привет, незнакомец.

Он обернулся.

– О, здравствуй.

– Что ты взял? – Я заглянула ему через плечо, чтобы посмотреть, какую книгу ему передали. Обложка была потертой, а сверху жирным готическим шрифтом были написаны слова «Oeuvres poétiques». – Так ты читаешь стихи? Для удовольствия?

– Ни слова больше, – прошептал он. – Хочу сохранить репутацию историка-аскета.

– Не ты ли говорил, что чтение разных книг дает представление о мире?

– Отличная память.

– Не знала, что ты вернулся. Если есть время, может, выпьем кофе?

– Звучит заманчиво, но сегодня субботний вечер, и у меня уже назначено свидание.

– Оу. – Я уставилась вниз.

– С пожилым господином по имени… – он повернул книгу, чтобы я могла видеть корешок, – Иоахим дю Белле. – Я невольно улыбнулась. – Сначала занесу книгу и еще кое-что домой. Встретимся в «Куайч» через полчаса?

Дома я почистила зубы, нанесла три слоя туши и блеск для губ. Надела юбку и черные кожаные туфли на каблуках, которые купила после того, как получила первую работу на полный день после университета.

На парковке у паба спорили двое мужчин, я спешно прошла мимо.

Уильям ждал меня у входа, несколько секунд я кожей чувствовала его одобрительный взгляд.

– В «Куайче» уже яблоку некуда упасть, но я знаю место, где будет меньше пьяных студентов.

Свернув в переулок рядом с кафе «Замок», мы спустились в небольшой бар, который занимал подвал уютного на вид дома. Устроившись на замшевом кресле неподалеку от камина, в глубине помещения, я одобрительно сказала:

– Тут мило.

– Всегда нужно иметь план «Б», – улыбнулся Уильям.

Посетителей для выходного дня было немного. Чуть поодаль столик был занят группой женщин, одетых в одинаковые розовые футболки, пластиковые короны с перьями и пурпурные боа. Они громко разговаривали.

– Что тебе принести? – спросил Уильям. – Виски с содовой? Только тут никаких изысканных сортов.

– Я и мечтать не смела. Смешивать односолодовый напиток с чем-либо, кроме льда, запрещено шотландским законодательством.

К барной стойке выпорхнули две девушки – блондинка и симпатичная рыженькая.

– Это мой девичник, – услышала я высокий голос рыжей. Она наклонилась к Уильяму и что-то прошептала, накинув боа из перьев ему на шею. Он покачал головой, затем оглянулся на меня и снял боа, аккуратно надев его обратно на девицу, похлопав ее по плечу. Женщины ушли.

Вернувшись с выпивкой, Уильям занял соседнее кресло.

– Как погляжу, тебе приходится отбиваться всеми силами, – пошутила я.

– Да. Сама знаешь, каково это.

– Кто, я? Нет, не очень.

– Ни на секунду не поверю, – покачал головой Уильям. – Я видел, как Шон смотрел на тебя в пабе тем вечером. Ты даже не осознаешь, какое действие оказываешь на людей.

Я поднесла стакан с виски к губам и сделала глоток.

– Давай вернемся к поэзии. Неужели ты и правда читаешь стихи забавы ради?

– Сегодня – нет, но вообще бывает.

– Любимые поэты?

– Пабло Неруда.

– Он пишет получше, чем Пьер Ронсар.

Уиьям улыбнулся.

– Ронсар написал несколько прекрасных стихов. Я тебе как-нибудь их зачитаю.

– С удовольствием послушаю. Кстати, как там Париж?

– Париж – это Париж. Он прекрасен, как и всегда. В этот раз было много работы. Я организовываю конференцию, она состоится через несколько месяцев. Как говорится, «нет покоя нечестивцам».

Рассмеявшись, я покачала стакан в руке.

– Ты часто бывала в Париже? – поинтересовался Уильям.

– Можно и так сказать. Во время учебы я подрабатывала и на отложенные деньги уезжала летом в Европу. По-английски я говорила только при необходимости. Некоторое время я пробыла опэр в итальянской семье. После окончания университета я некоторое время жила в Париже – работала с одним профессором над проектом по каталогизации.

– Тот самый профессор, у которого училась Роза. Вирет?

– Именно. Ты его знаешь?

– Лично не знаком, но, конечно, читал его работы. Он взял тебя на работу сразу после окончания университета, это впечатляет. Теперь понятно, почему твои французский и итальянский так хороши. По крайней мере, на бумаге. Я должен сам послушать, чтобы удостовериться.

Он протянул руку, как будто собирался коснуться моей ладони, но поднял свой напиток.

– Приложу все силы, чтобы не разочаровать тебя, – шутливо произнесла я, откинувшись на спинку кресла. – Здесь особая культура распития алкоголя. Мне стоит быть поосторожнее с виски.

– Забавно, но Мадлен Гранжье однажды сказала, что за выходные в Шотландии она выпила больше, чем за целый месяц в Сорбонне.

При упоминании ее имени я вздрогнула, и Уильям, похоже, заметил, что мне некомфортно.

– А откуда ты родом… Нью-Йорк, верно?

– Почти угадал. Бостон. А ты?

– Ах, ты знаешь, отовсюду.

Я отпила виски, удивляясь, почему он уклонился от ответа на такой простой вопрос.

Дверь открылась, и внутрь бара ворвался холодный воздух. К барной стойке шла Катрина, а за ней – Берти, словно они не были знакомы. Катрина прошипела на ходу:

– Хрень собачья! Это все она. Как же все достало!

– Тебе не стоило вмешиваться. Я всего лишь пытаюсь помочь.

– Отвали.

Я втянула голову в плечи и отвернулась.

– Может, они нас не заметят, – с надеждой пробормотала я, осушив стакан.

– Пригнись и следуй за мной, – вполголоса приказал Уильям. – Выберемся через черный ход. Мой приятель работает на кухне.

На улице мы остановились перед забором, чтобы полюбоваться руинами замка. Дождь намочил городок, но облака уже разошлись, показался серп луны. Под мысом, на котором замер замок, раскинулся крошечный участок пляжа, известный как Касл-Бич. Мы смотрели на спокойное море, тусклый ломоть луны и едва видневшиеся голубовато-ледяные звезды. На душе было безмятежно и легко.

С неба снова закапала морось, и Уильям предложил проводить меня до дома. Мы миновали пустынный в этот час двор, мрачный собор. Холодный влажный воздух незаметно пробрался под одежду, заставляя меня поежиться. Уильям снял пальто и накинул его мне на плечи.

Путь к моему дому лежал через пустую парковку, заваленную бутылками и окурками. Когда мы подошли ко входной двери, со стоянки отъехала машина, в которую набились шесть пассажиров.

– Вот и все, пришли. – Я указала рукой на дверь.

Лунный свет отбрасывал длинные тени на фасад – это подрагивали в серебристом отблеске ветви деревьев. Я представила, как прижимаюсь спиной к двери, притягиваю к себе Уильяма за воротник куртки и целую его.

– Спасибо за выпивку и за то, что проводил меня.

– Спасибо тебе. Я отлично провел время. На самом деле давненько мне не было так хорошо.

– Похоже, ты удивлен.

– Может быть, чуть-чуть.

Вставив ключ в замочную скважину, я обернулась к Уильяму:

– Тебе действительно стоило подумать над предложением той, рыжей.

– Ты о невесте? Считай меня узколобым, но право первой ночи никогда меня не привлекало. Кроме того, она не в моем вкусе.

– А кто в твоем вкусе?

Он вздернул подбородок и произнес насмешливо-серьезным тоном:

– Отчаянно умные, невероятно сообразительные… историки.

Большую часть воскресенья я провела в постели, слушая стук дождевых капель по стеклу и фантазируя об Уильяме.

Понедельник выдался холодным. Утром по электронной почте пришло письмо, в котором сообщалось, что я могу занять свое место в кабинете. Также мне написала Роза. Она вернулась и будет освобождать офис от своих вещей. Господи, она повторяла это так часто, я едва сдержалась, чтобы не удалить сообщение.

И вот я уже подошла к зданию факультета и стояла перед маленькой красной дверью.

В кабинете один из столов был занят Мейрид. Она скрестила руки на груди, плотно сжав губы. Картину довершали надетые наушники. Мейрид подбородком указала на пустой стол в углу. Люминесцентные лампы, горящие под потолком, отбрасывали бежево-желтый свет на видавший виды линолеум.

– Большую часть своих вещей Роза забрала утром, – пояснила Мейрид, снимая наушники. – Позже она вернется за остальными.

На стене за столом Розы висели хронологические таблицы шестнадцатого и семнадцатого веков: перечень французских и испанских монархов, а также пап. На столе лежали несколько блокнотов, рядом покоилась стопка книг. На самом верху находилась красная книга, которую я нашла в комнате отдыха. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть огромный фолиант, и уже протянула руку, когда раздался голос Мейрид:

– Не трогай. Она не любит, когда кто-то трогает ее вещи.

– Хорошо. – Я невольно отступила.

Внезапно дверь распахнулась и с глухим стуком ударила о стену. В кабинет вошла высокая женщина в флисовой куртке с надписью «Сент-Стивенс». Ее лицо показалось мне знакомым. Где же я могла видеть ее прежде?

– О, привет! Ты новая соседка Мейрид по офису? Изабель? – спросила она. У нее был легкий шотландский акцент. – Меня зовут Дэнни. – Женщина протянула мне руку, хватка ее была необычайно сильной. – Играешь в шинти?

– Шинти? Что это?

– Что это? – передразнила она, пытаясь имитировать американский акцент. – Шинти – самая чудесная полевая игра в мире, вот что это. У нас лучшая команда, мы даже даем турне по Шотландии. Хочешь присоединиться? – В этот момент я поняла, где видела Дэнни. Именно она говорила с Люком на ступеньках библиотеки.

– Не знаю, Дэнни. Я уже посещаю занятия по гольфу. Но… спасибо.

– Жаль, что ты не с нами. – Она подошла к книжному шкафу и достала папку: – Тогда я пошла.

Дверь за ней захлопнулась. Мейрид снова уставилась в экран.

– Приятно было повидаться, Мейрид, – обратилась к ней. И не дожидаясь ответа, который, как я знала, не последует, вышла из кабинета, который должен был стать моим.

Глава седьмая

Перед стойкой выдачи библиотеки стояла Роза – она возвращала книгу. Сегодня она была одета в черный кашемировый свитер, темные джинсы, перчатки без пальцев и тяжелые армейские ботинки.

– Роза! – громко позвала я. Она резко обернулась, шагнула вперед, протянув руки, и крепко обняла меня.

– Пойдем со мной. – Роза взяла меня за руку и повела в комнату, где мы встречались раньше. Она прибавила в весе, и ее лицо казалось круглее, чем раньше. Роза придвинула стул и села: – Как твои дела? Извини, что за последнюю неделю почти не писала. Ты должна все мне рассказать, только сначала… У тебя есть пара минут, чтобы послушать краткий обзор? Я немного в шоке: они назначили мое выступление на следующий месяц. Я все думала о том, что ты сказала о Терезе Дю Монтур и ее браке с Федерико Фальконе. Так много точек соприкосновения.

– Я вся внимание.

– Так вот. Многое тебе и так известно…

– Роза, все хорошо, выдохни, – сказала я, – и просто начни. Не нужно редактировать на ходу. Я слушаю.

– Ты самая лучшая. – Она, вроде, немного расслабилась. – В шестнадцатом веке Фальконе были ткачами и торговцами текстилем в Генуе. Ты знаешь, что джинсы появились в Генуе? И название получили в честь этого города. Только тогда их шили из парусины.

Семья Фальконе не принадлежала к высшей знати, но они жаждали войти в высшие круги общества. К сожалению, моя ветвь семьи отдалилась от генуэзских корней, потому что они участвовали в восстании для свержения дожа Андреа Дориа. И вынуждены были бежать во Францию.

Отец семейства, Джованбаттиста, увез жену и детей во Францию в 1557 году. Старший сын умер, Федерико был вторым по старшинству ребенком в семье. Следом за ним шли дочери, Джулия и Элизабетта, самым младшим ребенком в семье был Пьеро, который в дальнейшем стал епископом. Овдовев, Джованбаттиста женился во второй раз, и у него родился сын Томмазо. Екатерина Медичи пригласила ко двору всю семью Фальконе и пожаловала им титулы и должности.

Сейчас нас волнуют только Федерико и Томмазо. И конечно же Екатерина – она связующая нить. По поручению Екатерины Медичи Федерико и Томмазо Фальконе отправились в Америку, потому что Франция была заинтересована в развитии торгового пути с Бразилией. Кроме этого Федерико служил неофициальным советником для трех сыновей Екатерины, которые стали последними королями Франции из династии Валуа.

Роза перевела дух и спросила:

– Есть вопросы на данный момент?

– Они сохранили верность итальянским корням или говорили по-французски?

– Хороший вопрос. Семья разделилась. Или, может быть, они просто играли за обе стороны против середины. Фальконе были меценатами. Кроме того, у Федерико был кабинет диковинок природных чудес, которые он находил во время путешествий, и драгоценных камней, включая уникальный изумруд. Еще я нашла информацию о заговоре с целью покушения на убийство. И все это лишь иголка в стоге сена данных, которые я обнаружила в архивах. – Роза сделала паузу, наблюдая за моей реакцией.

– И кто же был целью покушения?

– Уже заинтригована, Изабель?

– Определенно.

– Это забавно. Иногда я не могу поверить своей удаче. Тема, которую я выбрала, изобилует богатой и интересной документацией, но при этом другие историки упустили ее из виду.

– Звучит здорово, – восхитилась я.

– Божечки, прости, меня опять понесло! Я могла бы говорить о Фальконе часами, и иногда меня переполняет излишний восторг. Если подумать, то эта тема во много стала вызовом для меня. – Роза откинула волосы назад, заправив прядь за ухо. – А как твои исследования, Изабель? Как продвигаются дела? Должно быть, ты чувствуешь себя потерянной? Это чувство испытывают почти все докторанты.

– Спасибо за заботу, я ценю ее. Полагаю, исследования продвигаются нормально.

– Точно? Ты выслушала меня, теперь мой черед. Я умею слушать.

– Спасибо, Роза. Сейчас я кое над чем работаю и обязательно дам знать, когда будет чем поделиться.

– Отлично. – Она посмотрела на часы. – Тогда созвонимся позже.

Положив руку на живот, Роза поднялась, поцеловала меня в щеку и выпорхнула из комнаты, не дожидаясь ответа. За ней тянулся шлейф аромата ее цветочных духов.

Вместо того чтобы вернуться к своему месту, я подошла к окну – понаблюдать за тем, как солнце медленно тонет в море. Взгляд невольно скользнул по двору. На ступеньках стояли Роза и Уильям. Перед тем, как попрощаться, Роза на несколько секунд положила руку на плечо Уильяма. Они стояли совсем близко, потом по-европейски поцеловали друг друга в обе щеки. Уильям направился прочь от библиотеки, и Роза некоторое время смотрела ему вслед.

Спустя несколько часов от нее пришло голосовое сообщение:

– Дорогая, спасибо, что выслушала краткий обзор моей истории о Фальконе. Какие планы на завтра? У меня есть сюрприз… Но тебе придется втиснуть меня в свое плотное расписание. Как ты смотришь на то, если я заскочу около десяти? Перезвони мне, если время тебе не подходит. Иначе завтра и увидимся. Чао, белла!

Глава восьмая

Рано утром следующего дня меня разбудили настойчивые гудки клаксона, доносившиеся с парковки. Я вспомнила сообщение Розы и сбежала вниз по лестнице.

Роза курила, прислонившись к темно-синему Mini Cooper. Увидев меня, она элегантно, словно делая танцевальное па, раздавила окурок.

– Готова, соня?

– Мне кажется, в сообщении речь шла о десяти часах.

– А мне кажется, что ты ранняя пташка. Завтра к полудню я верну тебя на это самое место. Promis juré! – В ее французском не было американского акцента. – Пожалуйста, для меня это очень важно.

– Сегодня мне нужно поработать. Но я не против вместе позавтракать.

– Изабель, разве мы не подружки? Как насчет приключения? Или ты настолько важная фифа, что не можешь взять отгул в выходной день? – Роза подошла и обняла меня. Не выпуская меня из рук, она отступила на шаг. – Будет весело! И еще мне кажется, что тебе не помешает отвлечься от работы. Ты совсем заработалась. – Роза снова обняла меня. – Я, к слову, тоже не прочь провести время с подругой. На меня давят со всех сторон – слишком много напряжения.

– Хорошо, хорошо, – кивнула я. – Что мне надеть? Мы будем на природе?

– Нет, надень что-нибудь для прогулки по городу. Ничего вычурного. В основном мы будем ездить на машине и осматривать окрестности.

Я бросилась наверх, затолкала в спортивную сумку несколько вещей, не особо заботясь, помнутся они или нет.

– Так куда мы едем? – спросила я. Ветер, дувший из приоткрытого окна, подхватил слова. Мы ехали уже полчаса.

– Зачем переспрашиваешь? Я же сказала, что это сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы. – Я нахмурилась, но глаза Розы были устремлены на дорогу, поэтому она не заметила.

– Тебе понравится. Поверь мне.

– Ты уверенно ведешь машину по левой стороне.

– К этому привыкаешь. К счастью, Восточное побережье подготовило меня к езде по обледенелым дорогам.

– А помнишь праздничную вечеринку Итальянского общества? Там было полно твоих друзей, но ты составила мне компанию, пока я собирала взносы.

– Точно! Ты очень мило вызвалась помочь. Тогда мы собрали кучу денег.

– А помнишь парня, Марка? Ты познакомила меня с ним.

– Марк, хм, Марк… Погоди, Марк Уилсон?

– Не Уилсон. Худой, с грустными глазами, весь в татуировках. О, он был одержим Ницше.

– А, этот Марк! Значит, вы переспали? Рада за тебя. А я тогда тусила с его соседом по комнате. Кажется, его звали Сет. Да, так всех и не упомнить…

– Ах, молодая и неугомонная Роза. Все хотели тебя.

– Неужели? Обольщение всегда давалось мне легко. Но для меня увлечение быстро сменяется скукой. Либо страсть, либо безразличие – никогда золотой середины в чувствах.

Некоторое время мы молчали, потом я сказала:

– Скучаю по профессору Вирету.

– И длинным лекциям, которые он продолжал читать даже после окончания занятия?

– Да, но они были великолепны. Из-за него я влюбилась в Клода Шаброля.

– Я выросла на французских фильмах, мы смотрели их с мамой. – Роза бросила на меня короткий взгляд. – Она была наполовину француженкой. Не помню, рассказывала ли я тебе когда-то.

– Поэтому у тебя такой хороший французский?

– Мама умерла, когда мне было шестнадцать. Рак.

– Не помню, чтобы ты когда-нибудь говорила мне, Роза.

– Ты близка с родителями?

– Пожалуй, с мамой. Отец ушел, когда мне было двенадцать. Ничего с тех пор о нем не слышала.

– Это ужасно. – Роза постучала по рулю и несколько минут ничего не говорила. – Это залив Ферт-оф-Форт, – сообщила она, когда мы въехали на мост, пересекающий широкую реку. – «Ферт» переводится как «фьорд», а «форт» – как «река». Ферт-оф-Форт. С шотландским «р». Сейчас мы пересекаем реку «Т-э-й», шотландцы произносят ее как «Ти». Мост, на котором мы сейчас находимся, разваливается от старости. В буквальном смысле. Металлические тросы лопаются один за другим.

– Неужели нет объезда?

– Боюсь, что нет. Я думала, тебе понравится ощущение опасности, азарта! Разве не поэтому мы решили изучать историю?

Я непринужденно рассмеялась, но вцепилась в приборную панель.

Мы съехали с трассы М-90 на трассу А-90.

– Эдинбург, – заметила я. – Мы едем в Эдинбург? Я никогда там не была.

– Что? Ты никогда не была в Эдинбурге?

Роза провезла меня через центр города, мимо домов из темного песчаника. Мы поднимались на один холм за другим. Эдинбург представлял собой мрачную и миниатюрную версию Лондона, одной ногой твердо стоявший в прошлом. На главной, как мне показалось, торговой улице Роза припарковалась перед рядом шикарных бутиков и повела меня в один из них.

– Рада видеть вас, мисс Брюстер, – поздоровалась продавщица с сильным акцентом, присущим жителям Западного побережья. Я уже научилась различать акценты Восточного и Западного побережья. Роза однажды заметила: если человек говорит так, что ни слова не понятно, то значит, что он из Глазго.

– Привет, Вера, – отозвалась Роза, махнула рукой в мою сторону и добавила: – Это Изабель, моя хорошая подруга. Она тоже американка!

Нас провели к креслам, и одна из продавщиц принесла нам чай. Вера тем временем ушла, а потом вернулась с платьями и принялась показывать их одно за другим.

– Я взяла на размер побольше, чем в ваш прошлый визит, мисс Брюстер. Знаю, что вы не любите носить тесную одежду.

– Пора бы мне уже завязать с булочками, – вздохнула Роза, выбрала два платья и направилась в гардеробную со словами: – А теперь подыщите что-нибудь для Изабель.

Часом позже рядом лежала гора перемерянных нами вещей, включая шляпы, украшения и обувь. Роза что-то сказала, я рассмеялась и продолжала хохотать. Не в силах остановиться, я села и откинулась на спинку кресла. Постепенно смех перешел в истеричное всхлипывание, и я уронила голову на руки. Роза подошла и обняла меня.

– Все хорошо. Тише, не плачь. – Она легонько погладила меня по спине.

– Мне… я… – выдавила я между всхлипами.

– Думаю, приехать сюда была хорошей идеей, – сказала Роза. Потом встала и подошла к платью, которое никто из нас еще не примерял. – Ресторан, куда мы пойдем сегодня вечером, довольно шикарный. – Она сняла платье с вешалки и протянула его мне. – Мне следовало упомянуть об этом утром.

Платье сидело так хорошо, будто его сшили специально для меня. Крой подчеркивал талию, а цвет – глаза. Я взглянула на ценник:

– Двести пятьдесят фунтов!

На мгновение воцарилась тишина. Потом Роза повернулась к Вере:

– Я это беру. – Она протянула продавщице черный бархатный жакет. – А еще это, это… и это!

Я вышла на улицу и, проверив телефон, стала ждать Розу. Она появилась через несколько минут, и вскоре мы уже поднимались по горе в сторону Эдинбургского замка. Когда машина проезжала мимо, я спросила:

– Мы что, не зайдем?

Роза криво усмехнулась.

– Нет, на эти выходные я хочу тебя монополизировать. Да и вообще, в Эдинбургском замке не очень-то интересно. Ох… я умираю с голоду. И от жажды!

Мы подъехали к отелю, похожему на викторианскую усадьбу на съемочной площадке где-нибудь в Голливуде, и припарковались на склоне.

Роза зарегистрировала нас и заказала чай. Наша комната, которая оказалась гораздо больше моей квартиры, была украшена фиолетовой шелковой драпировкой и кроватью с балдахином.

– Не номер, а сказка. Скажи? – посмотрела на меня Роза.

– Как мы его оплатим? Ограбим банк? Это и есть твой сюрприз?

– Глупенькая. Все за мой счет!

В дверь постучали. Роза поднялась с бархатной подушки и впустила носильщика, который занес мою спортивную сумку, ее ручной саквояж, чемодан с монограммой и четыре пакета из магазина одежды.

– Это тебе. – Роза передала мне один из пакетов.

Заглянув внутрь, я вытащила платье, которое примеряла последним.

– Я верну платье в магазин, если оно тебе не нравится. А в этом пакете туфли.

– Конечно, платье мне нравиться! Оно просто шикарное. А туфли! Нет, это слишком. Я не могу принять такой подарок. Я придумаю, как расплатиться с тобой.

– Позволь мне самой судить о том, что слишком, а что нет, – возразила Роза. – И занимайся своими делами. Например, ограбление банка спланируй.

Роза отмахнулась от моих дальнейших возражений, и мы отправились пить чай. Чай подавали в большом атриуме, украшенном темными папоротниками. Официанты принесли нам серебряное трехэтажное блюдо, на котором лежали тонкие треугольные сэндвичи и пирожные со взбитыми сливками. Еще они принесли бутылку розового шампанского, которое заказала Роза, но выпила я.

Вернувшись в номер, я легла на кровать. Комната кружилась перед глазами, но это было довольно приятно. Роза легла рядом, проглядывая что-то на телефоне, и я незаметно уснула, а проснувшись, обнаружила подругу у камина. Она сидела на диване и щелкала мышкой на своем ноутбуке.

– Привет, соня, – сказала Роза. – Я скоро закончу. Ты пока собирайся.

Я приняла душ, высушила волосы и накрасилась. Затем надела новое платье.

– Меня развезло от шампанского, – призналась я, зевая. – Разве ты не устала?

– Нет. Я буду отдыхать, когда умру.

Роза ушла в ванную и минут через двадцать вернулась преобразившейся: подведенные черным карандашом глаза, ярко-красные губы, элегантный пучок… Она больше напоминала хостес, чем усердную докторантку. Я влезла в новые туфли, и мы, взявшись за руки, спустились по широкой лестнице, потом прошли через внутренний дворик и оказались у ресторанчика в викторианском стиле.

Роза хотела было заказать дегустационное меню, но я возразила – мол, еды будет слишком много, поэтому мы остановились на салате и местной рыбе.

– Красное или белое? – спросила она. – Тебе нравится «Сансер»?

– Я знаю о вине только то, что люблю его пить.

– «Сансер» из долины Луары – лучшее белое вино в мире, – пояснила Роза.

– Я помню, что королевские войска осадили Сансер, потому что он был оплотом протестантов.

– Кажется, там было что-то о каннибалах? – заметила Роза.

– В эссе Монтеня «О каннибалах» бразильское племя тупи сравнивалось с французами в Сансере, однако в отличие от французов тупи сохранили свое достоинство.

– О да! Лично мне больше всего нравится его эссе «О дружбе». Монтень считал, что счастлив тот, кому довелось встретить настоящего друга. Ты веришь в настоящую дружбу?

– Я ее не встречала.

– Встречала! И я тоже! С тобой. – Роза поднесла свой бокал к моему. – А ты разбираешься в Монтене.

– Я чувствую с ним некое родство. Не только потому, что у нас обоих матери – еврейки.

– Мне нравится, что его эссе начинались как воображаемые письма к умершему другу. Как поэтично! – Роза сделала глоток воды. – К слову о каннибалах. Как насчет сладкого?

– Роза, мы недавно пили чай, а потом поужинали салатом и рыбой! Ты с ума сошла. – Я откинулась на спинку стула, и она повернулась ко мне.

– Теперь, когда мы пьяны, я могу рассказать тебе все свои тайны, и наутро ты все забудешь.

– Тайны?

– Пока я искала документы для докторской, то обнаружила несколько интересных писем. И сейчас я расскажу, что в них было… – Роза сделала паузу и смерила меня пристальным взглядом. – Но ты должна сохранить это в тайне.

Я накрыла ее руку своей.

– Быть может, я не такой верный друг, как Монтень, но я никогда не предам твое доверие.

Роза наклонилась ко мне поближе.

– Екатерина Медичи послала Федерико Фальконе с тайной миссией в Бразилию, куда давно хотела наладить торговый путь. Федерико снабжал коренное население оружием – для защиты от испанцев и португальцев. В итоге у него оказался изумруд, о котором я упоминала. Федерико привез изумруд обратно в Европу, намереваясь подарить Екатерине Медичи. – Она откашлялась.

– Как здорово! Что ты нашла? Святой Грааль? Философский камень?

Она улыбнулась.

– Бразильские племена, подобные тем, о которых писал Монтень, имели тысячелетнюю историю. Что, если я скажу, что некогда они были матриархальными? После того, как европейцы колонизировали Америку, все остатки матриархата были уничтожены. Изумруд символизирует ушедшую эпоху.

– К чему ты клонишь? Федерико заставил бразильцев отдать самое ценное, что у них было, и я должна им восхищаться?

Роза поспешно подняла палец, останавливая меня.

– Суть изумруда в том, что он символизирует. Послушай… – Она сделала глоток вина и положила руку на живот. – Возможно, мне придется попросить тебя… о некоем одолжении. У меня кое-что случилось, и я не знаю, как с этим справиться.

– С чем справиться?

– Сложно объяснить, но я вроде как вляпалась в нехорошую историю.

– Что случилось, Роза? Чем я могу помочь?

Роза обвела взглядом опустевшее помещение и понизила голос:

– Все сложно. Я попала в беду. Но ничего страшного. – У нее зазвонил телефон. – Подожди секунду. – Она что-то напечатала и положила телефон на стол экраном вниз. – Честно говоря, я бы предпочла сейчас это не обсуждать. – Она вынула заколку и распустила волосы.

– Что происходит, Роза?

– Я не хочу говорить об этом. Не сейчас. Давай лучше посплетничаем – Она подала знак, чтобы принесли чек.

Вернувшись в номер, Роза сняла с себя одежду и растянулась на кровати. Через несколько минут она заснула.

Следующим утром, когда мы распивали за бранчем бутылку шампанского, Роза рассказала мне о Дэнни, которую называла «напыщенной шотландкой», о других студентах и о том, как все было до моего приезда. Еще Роза рассказала о своей матери, которую сильно любила и так же сильно ненавидела.

– Как здорово, что ты здесь! – произнесла она. – Мне очень не хватало друга, которому можно было бы довериться. Настоящего друга.

В голове мелькнула мысль обнажить перед ней душу и поделиться историей об Адриане, но я давно решила не ворошить прошлое.

– Я рассказала о тебе отцу, – продолжала Роза. – Вообще-то я все время о тебе говорю. Не хочешь поехать со мной домой на рождественские каникулы? Или у тебя другие планы? Собираешься повидаться с семьей?

– Я уже сообщила маме, что останусь здесь. У меня нет денег на билет до Штатов. К тому же если бы я поехала, мы с мамой просто смотрели бы друг на друга. Перспектива так себе.

– О, тогда ты просто обязана поехать со мной! Мы проводим праздники на лыжном курорте в Кортине. Мы – это мой папа, его подружка и несколько итальянских приятелей. Ты катаешься на горных лыжах?

– Нет.

– Я тебя научу! Ты просто обязана поехать с нами! Я настаиваю. О билетах не переживай. У меня накопилось много бесплатных миль.

– Это очень мило с твоей стороны, но я даже не знаю… У меня столько работы… К тому же ехать из одного холодного места в другое… Дай мне подумать об этом. – Я засмеялась: – Ты не притронулась к шампанскому!

– Тебе же больше достанется. Мне еще машину вести. К тому же у меня еще болит голова с похмелья.

Я не видела, чтобы Роза выпила больше нескольких глотков вина. На обратном пути она не захотела заезжать в замок. Да и вообще не горела желанием разговаривать.

– Я медитирую, – пояснила она.

Обратно мы ехали длинной дорогой, через город.

Роза высадила меня у дома, радостно помахала рукой и обняла на прощание. Сказала, что ужасно благодарна мне за то, что я провела с ней время. Остаток дня я работала.

Но только успела раздеться, как зазвонил телефон. Я взяла трубку.

– Это я, – сказала Роза.

– Привет.

– Спустишься вниз?

– Куда?

– Я здесь на твоей парковке!

– Все хорошо?

– Да. Хочешь искупаться?

– Прямо сейчас?

– Да. Хотела показать тебе ночной пляж, он просто восхитителен. Ночь безоблачная, можно увидеть звезды.

– Конечно, – согласилась я. – Звучит здорово.

Накинув на пижаму пальто, я спустилась вниз и увидела знакомую синюю машину. Роза передала мне банку пива, и я, потягивая напиток, слушала ее болтовню.

– Поскольку тебя не прельщает перспектива кататься на лыжах, я позвонила отцу и сказала, что мы с тобой поедем на несколько недель в Майами. У него есть квартира в Саут-Бич. Я покажу тебе все лучшие рестораны и клубы! Ты права: лыжи – это холодно. Зимой здесь и так отвратительно, а когда все разъезжаются – еще и пусто. Что скажешь? Если назовешь дату своего рождения, то я забронирую билеты онлайн. Тебе понравится, обещаю.

– Э-э… да, звучит здорово. 26 июля 1983 года.

– О, так ты лев! Обожаю львов! Надо будет рассчитать твою натальную карту. У меня неплохо получается.

Мы припарковалась напротив кафе «Замок», закрытого в этот час. Я вышла из машины. Облака над замком рассеялись, открыв полную луну. У горизонта светло-голубое небо переходило в темно-синий, и темнота понемногу расползалась. Наступила ночь.

Держась за руки, мы спустились к пляжу, и Роза остановилась, рукой показывая на ту часть замка, где был заключен Джон Нокс. Замок, спокойное море, сияющая луна, приглушенно светящейся звезды… до чего же красиво! На пляже Роза встала у меня за спиной и обняла за талию.

– Смотри! Это Большая Медведица, – прошептала она. – Или, как ее еще называют, Большой Ковш. А там, – она протянула руку к небу, – находится Полярная звезда. Все северное небо вращается вокруг нее, но она всегда остается на месте. – Я слушала Розу не прерывая.

– Полярная звезда всегда укажет потерявшемуся моряку путь домой. – Все еще стоя позади меня, Роза провела сначала по моей правой руке, а потом по левой. – Справа от тебя находятся восток, слева – запад. Каждый год первого мая студенты приходят сюда купаться, это традиция! Но я подумала, что нам и одним будет весело. – Роза сняла с себя свитер, джинсы и трусики. Лифчика на ней не было. Затем она побежала к морю, и я последовала за ней.

– А-а-а-а! – закричала Роза, войдя в воду. – Черт, как холодно! Заходи, – велела она. – Ощущения класс! – Энтузиазм, прозвучавший у нее в голосе, отозвался и во мне.

Я торопливо разделась и побежала к ней. Стоило мне окунуться в ледяную воду, как я словно очнулась – выскочила на берег и принялась искать пальто. Кожу словно покалывали тысячи иголок. Роза тоже выбежала из воды.

– Я никогда раньше не видела тебя обнаженной. У тебя прекрасное тело, – прошептала она. – Освежает, правда? Изабель, разве ты не чувствуешь себя такой живой? Изабель? Все хорошо?

Я плакала.

– Да, – выдавила я. – Так странно. Я счастлива. – Я всхлипывала, все мое тело дрожало. Я вытянулась во весь рост, посмотрела на звезды, на окружающий меня простор. – Я свободна! – громко крикнула я. Кроме нас с Розой, на пляже никого не было. – Я свободна, – уже тише повторила я.

– Ну-ну, тихо. – Роза обняла меня. Она была теплой. Я уже несколько месяцев не находилась так близко к другому человеку. – Все хорошо. Я здесь, с тобой. В машине есть полотенца. Я просто хотела, чтобы ты узнала, каково это. Прости, если я тебя расстроила. – Она взяла мою рубашку, помогла мне одеться и потерла меня по спине. Потом мы, смеясь, натянули на себя остальную одежду.

По дороге к машине я взяла Розу за руку:

– Я не рассказывала, но там, в Штатах, у меня кое-что случилось. Сейчас я снова чувствую себя живой. Большое тебе спасибо. Я счастлива, что приехала в Сент-Стивенс.

– Рада слышать. Мне нравится проводить с тобой время. И, честно говоря, я не сделала ничего особенного. Ты бы сделала для меня то же самое.

Мы вернулись в машину. Мы смеялись. Я не замечала холода, поэтому он меня не беспокоил. Я чувствовала прилив сил, даже эйфорию. Мне начинала нравиться новая я.

Глава девятая

До среды от Розы не было вестей.

В голосовом сообщении ее голос звучал бодро и позитивно:

«Как ты смотришь на то, что я попозже загляну с бутылочкой и чем-нибудь на перекус. В районе семи вечера? Наше купание было супер! Надеюсь, после ты приняла горячий душ. Чао, белла! Кстати, сегодня день моего рождения».

Закончив работу в библиотеке, я отправилась за продуктами. По дороге я заглянула на блошиный рынок и купила шарф для Розы. Кроме Чарльза гостей у меня не было. Сейчас по комнате были разбросаны бумаги, книги, пластиковые пакеты. На полу валялось несколько зернышек попкорна, которые я не заметила сразу. По углам собрались комья пыли, под диван, как оказалось, закатилась выпавшая из блистера таблетка. Пропылесосив ковер, я зажгла свечи. Стук в дверь раздался, когда на часах было 6:59.

Роза чмокнула меня в губы в знак приветствия, осторожно протиснулась в квартиру и осмотрелась, не стесняясь. Огромную сумку, похожую на винтажный чемоданчик, она устроила на полу, темное пальто в горошек опустилось на единственный стул, а сама Роза села на диван. Я принесла чашку картофельных чипсов.

Роза была одета в красное шелковое кимоно и черные легинсы. Никакого макияжа, лишь губы были накрашены ярко-красной помадой. Волосы были собраны в низкий пучок, из которого торчали блестящие кудрявые прядки, словно птичьи перышки. Роза с легкостью выглядела красивой в любом наряде, что, впрочем, никогда не удавалось мне. Я села на диван рядом.

Из сумки Роза достала бутылку виски «Лагавулин» шестнадцатилетней выдержки и два хрустальных стакана, которые издавали мелодичный звон, стоило им соприкоснуться.

Она плеснула немного виски в мой стакан, оставив свой пустым. Я же вручила Розе небрежно завернутый подарок.

– С днем рождения.

Глаза Розы расширились.

– Я обожаю подарки! – Она разорвала смятую оберточную бумагу. – Фуксия – мой любимый цвет, откуда ты узнала? О, Изабель, тебе не следовало беспокоиться о подарке. Моя мама любила носить шарфы. – Она поднялась и искусно повязала шарф вокруг шеи. Помолчав несколько секунд, Роза добавила: – Я так скучаю по ней. Мама удивительно легко справлялась с отцом, без нее он какой-то необузданный. А ты думала, почему я сейчас здесь, в Шотландии? – Она громко рассмеялась, коснувшись моей руки. – Но хватит обо мне. Как у тебя дела?

– Наконец-то работа над моей темой продвигается хорошо.

Роза отпустила мою руку и отвела взгляд.

– Лучше расскажешь мне подробности… завтра, когда виски выветрится. Сегодня я не в состоянии ясно мыслить. Эндикотт помогает? – Она наклонилась вперед и плеснула еще виски в мой стакан, хотя я сделала лишь глоток.

– Вроде того. Он сказал, что восхищается моей работой. Думаю, он доволен, что я не сменила тему.

– Ну я же говорила! Продолжай, не останавливайся. – Она указала на мой стакан. – Эндикотту пришлось нелегко, бедняге. Мадлен была его самым близким другом. Хотя, наверное, его самый близкий друг – Уильям. Думаю, Эндикотт все еще не отошел от утраты Мадлен.

– К слову о Уильяме, я давненько его не видела.

– Правда? Он много путешествует.

– Катрина так и сказала.

– Кто бы сомневался, – вздохнула Роза. – Она любит посплетничать. Я бы ей секретов не доверила. – Она дружески толкнула меня плечом. Потом снова села прямо, сцепив руки за головой. – А ты бы со мной поделилась?

– Чем?

– Секретами!

– Я, э-э-э…

– Ладно, давай по очереди. Сначала я. В прошлый раз, когда я была в Париже, я подцепила в клубе великолепную пару. Секс был просто невероятным! Теперь твоя очередь. – Заметив мою неловкость, Роза улыбнулась: – Да ладно тебе, у каждого есть секрет, необязательно большой.

Я дважды отхлебнула виски и на одном дыхании выпалила рассказ об Адриане. Взгляд Розы был полон сочувствия, она мягко положила ладонь на мое плечо.

– Спасибо, что доверилась мне.

– С тобой легко говорить, Роза. Спасибо, что выслушала.

– Не за что. – Она просияла. – Я готова официально признать, что люблю тебя больше всех в Сент-Стивенсе. Как я уже говорила, мне повезло, как и Монтеню: я нашла свою родственную душу.

Мы снова подняли стаканы и чокнулись ими, хотя стакан Розы был пуст.

– Мне нужно в уборную. – Роза, пошатываясь, скрылась в ванной комнате. Раздался звук открывающегося шкафчика, где я хранила лекарства, и Роза крикнула: – У тебя есть обезболивающее? А, вижу, есть. – Зашипел кран, струя воды ударила в раковину. Роза распахнула дверь и замерла в проеме. – Под раковиной я увидела пару пустых пузырьков из-под сильнодействующих лекарств. Изабель, ты серьезно?

– После разрыва с Адрианом мне было очень тяжело. Я перестала принимать таблетки сразу после приезда сюда, но сохранила пузырьки на случай, если понадобится их купить.

– Не смей травиться этой дрянью, – невнятно пробормотала Роза, держась рукой за косяк. – Ты не виновата в случившемся. Просто один кретин использовал тебя, вот и все.

– Я же сказала: с таблетками покончено.

– Хорошо. – Роза посмотрела на свой «Ролекс». – Мне пора идти, но ты все еще слишком трезва, дорогая. А мне хотелось бы, чтобы нам было одинаково весело.

Слегка покачиваясь, Роза плюхнулась на диван. Видимо, она выпила достаточно еще до прихода ко мне. Я снова отпила виски, и Роза воскликнула:

– Ой, я чуть не забыла! У меня для тебя есть небольшой подарок на новоселье.

Потянувшись к сумке, Роза извлекла из нее завернутую в позолоченную упаковочную бумагу коробку, перевязанную красной лентой.

– А я все удивлялась, что же ты таскаешь с собой. Это мне?

– Да, открывай скорее!

Из коробки я достала сине-белую фарфоровую вазу. Ее крышку венчал китайский мифический лев-страж. Ваза выглядела невероятно старой и хрупкой, возможно, она относилась к эпохе Мин.

– Она очень изящная, спасибо.

Роза подняла свой пустой бокал:

– Я дарю тебе ее в знак нашей особой дружбы. Внутри есть кое-что, но я категорически запрещаю тебе открывать вазу. Это наша капсула времени, откроем ее лет через пятьдесят, когда состаримся. Или если я вдруг умру раньше тебя, можешь открыть ее. А пока она украсит твою довольно унылую комнату.

– Благодарю. Ваза, безусловно, будет самым интересным предметом в этой квартирке. Хотя я сомневаюсь, что мне хватит терпения ждать пятьдесят лет.

– Обещай мне, иначе не отдам. Нашей дружбе недостает традиций и общих тайн. Плюс я знаю, что из нас двоих ты больше ценишь отложенное вознаграждение.

– Хорошо, обещаю. Мне нравится мысль о том, что мы откроем ее вместе, когда будем коллегами по кафедре гуманитарных наук в каком-нибудь университете, вспоминая старые добрые времена.

Роза поднялась, быстро коснулась губами моей щеки и крепко обняла, потом взяла пальто и, спотыкаясь, направилась к двери. Я поставила вазу на стол в гостиной. Часы показывали почти десять вечера, и вскоре я погрузилась в глубокий сон.

Глава десятая

На следующее утро я проспала и добралась до своего стола в библиотеке на два часа позже обычного. Боковым зрением я увидела приближающийся силуэт.

– Бу! – Я подпрыгнула от неожиданности. Это была Дэнни. – Не хочешь заглянуть ко мне в субботу? Я приглашаю друзей на день рождения. У меня лучшие вечеринки в этой тухлой деревне.

– С удовольствием, – ответила я. – Сообщи мне детали, и я буду.

На следующий день в библиотеке я встретила Мейрид.

– Хочешь пойти вместе на вечеринку Дэнни? Я переоденусь феей. Вчера как раз купила пару прозрачных крылышек в благотворительном магазине. Ты же идешь?

– Переоденешься феей? – удивилась я. – Катрина сказала мне, что вечеринка будет костюмированной.

Мейрид рассмеялась, пытаясь найти в кармане удостоверение личности:

– Костюмированная вечеринка и значит, что тебе нужен маскарадный костюм.

Укрывшись за своим столом, я позвонила Розе, но она не взяла трубку.

В субботу весь день сыпал снег. К тому времени, когда Мейрид встретила меня на парковке во дворе дома, уже стемнело. Порывистый ветер гонял снежинки.

Дэнни жила на Феншоу-роуд – самой шикарной улице Сент-Стивенса, в доме за средневековыми воротами. Свежий снег хрустел под подошвами ботинок. Когда мы подошли ближе, то поняли, что красная дверь приоткрыта.

Дэнни нарядилась пираткой: шляпа, корсет, короткая юбка, чулки в крупную сетку и кожаные сапоги выше колен. Она встретила нас в холле и обхватила руками, словно осьминог.

– Добро пожаловать, дорогие! Не забудьте, что сегодня вы – плохие девочки! – Она отступила в сторону, пока мы снимали верхнюю одежду. – Классные костюмы! – Она рассмеялась, но в голосе ее слышалась ирония. – Из, платье на тебе как со страницы модного журнала.

Мейрид надела розовое атласное платье – о таком мечтает каждая девочка, когда представляет себя принцессой. Сзади она прикрепила прозрачные поблескивающие крылья. Дэнни помогла их расправить и указала подбородком в глубь дома:

– На кухне можно найти что-нибудь выпить.

Я не узнавала никого из встреченных людей – все были в ярких костюмах и незнакомы мне.

– Интересно, кем оденется Роза? – задумчиво произнесла Мейрид. – А Шон придет? Люк?

– Шон сказал, что круг общения Дэнни – это «не его тусовка». Люк сказал, что у него другие планы. Теперь-то я их понимаю, – ответила я. – Не знала, между Катриной и Дэнни случаются размолвки.

– Катрина – ревнивая женщина. А ее лучшая подружка Дэнни устраивает шикарные вечеринки, где она – в центре внимания. – Мейрид сделала шаг назад и прикрыла глаза. – Здесь не стоит судить по обертке, иначе попадешь впросак. Кажется одно, а на деле – совсем другое.

– Хорошо сказано!

– Это из «Принцессы де Клев». Что верно описывало французский двор, то верно и для нашего университета.

На кухне Катрина в костюме молочницы раздавала напитки шумной толпе.

У самых дверей стояли Джефф и Берти, одетые как близнецы Шалтай-Болтай, и пили пиво из стеклянных кружек.

– Труляля и Траляля, – шепнула я Мейрид, и она засмеялась.

Берти толкнул Джеффа рукой:

– Ты знаешь, что они убили короля Эдуарда второго, засунув раскаленную докрасна кочергу ему в задницу?

Я поспешно от них отвернулась.

– Смотрите, это Изабель и Мейрид. – Берти подошел к нам. – Хотите выпить, девочки?

– Девочки? – усмехнулась я.

Мейрид толкнула меня локтем.

– Что ты пьешь? – спросила она Берти. – Похоже на сироп с мылом.

– «Gulden Draak». Тройной эль. Бельгийцы называют его шампанским Гента. Не для слабаков. Вам больше по вкусу фруктовые коктейли? – Он посмотрел на меня.

– Я попробую бельгийское пиво, – возразила я. – А ты, Мейрид?

Она кивнула.

Мы пошли за Берти в кладовую, и он достал бутылку пива из шкафчика.

– Попробуйте осилить одну на двоих. – Он откупорил пробку и дал ей упасть на пол. Джефф передал каждой из нас по стакану холодного пива. Вкус был хмельным и горьким, очень насыщенным и непривычным. Когда я попросила открыть еще бутылку, Берти и Джефф, казалось, удивились.

Я последовала за Мейрид в гостиную, лавируя между людьми.

Руководитель Дэнни Стю Карлссон в пластмассовом шлеме викингов с рогами стоял на коленях на старинном ковре у камина, пытаясь развести огонь.

– Все, сдаюсь, – пропыхтел он, вставая и вытирая пыль со штанов. Галантно сняв шлем, он представился: – Я Стю.

У него были всклоченные волосы, козлиная бородка и озорное выражение лица, которое могло бы быть привлекательным у другого человека.

– Мы встречались прежде, – напомнила я, когда он медленно и многозначительно пожал мне руку.

– Может быть, во сне?

– Пожалуй, для таких шуток еще немного рановато. – Я оглядела комнату в поисках кого-нибудь знакомого.

– Позвольте мне начать сначала, прекрасные дамы. – Он уставился на декольте Мейрид, а затем перевел взгляд на меня. – Где мои манеры? Хотите что-нибудь выпить? – Не дожидаясь нашего ответа, он направился в сторону кухни.

– Он руководитель Дэнни? – спросила Мейрид.

– Ага, – ответила я. – Будь осторожна. Слышала, что после выпивки он немного не в себе.

– О, не волнуйся, я в состоянии о себе позаботиться.

Через минуту Стю вернулся с бутылкой шампанского.

– Я пью пиво, – сообщила я, но Мейрид вылила свое недопитое пиво в большой горшок с геранью и протянула пустую кружку. Стю наполнил ее доверху.

– У тебя отличный, хоть и не совсем точный с точки зрения истории костюм, – заметил он, когда я повернулась к нему.

– Купила его на ярмарке Рена – решила, что мне будет в самый раз. – Я указала на его шлем. – У викингов никогда не было рогов на шлемах.

– Туше! – И он осушил свой стакан. Вытерев губы рукавом, он снова направился на кухню и вернулся оттуда с бутылкой водки.

– Нет, спасибо, – отказалась я, когда Стю подошел совсем близко и меня обдало его дыханием, в котором мешались разные оттенки алкоголя. Не слушая, он наклонил бутылку водки над моим стаканом прежде, чем я успела его отодвинуть. – Мы называем это Столи-Боли! – Я схватила свой стакан, и брызги водки окропили ковер.

– Лучше бы со мной поделился, – надувшись, буркнула Мейрид. Он наклонился к ней, чтобы прошептать что-то на ухо, а затем налил водки в ее стакан.

Дэнни и Катрина громко спорили за кухонной стойкой. Я обернулась – Катрина широким шагом бросилась прочь.

– Извини, – пробормотала она, наткнувшись на меня.

Дэнни разливала напитки для группы из четырех человек. Заметив мой взгляд, она спросила:

– Кто-нибудь видел Розу?

– Пропустить хорошую вечеринку – это на нее непохоже, – ответил кто-то.

На кухне было душно, и я вернулась в зал, пытаясь найти в себе желание остаться еще ненадолго, хотя все, чего я хотела, это уйти.

В ванной комнате я вымыла руки и побрызгала лицо водой.

Пиво не справлялось с затянувшимися симптомами абстиненции, но другой алкоголь точно не поможет. Поднявшись наверх, я устроилась в тихом уголке, где почти час читала длинную статью о библиотеке Екатерины Медичи. Когда я спустилась в гостиную, Мейрид лежала на диване рядом с Карлссоном, а тот подливал ей водки. Я склонилась к уху Мейрид:

– Я устала, наверное, скоро пойду домой. А ты?

– Да ладно тебе. – Карлссон пьяно растягивал слова. – Ты же только пришла! Зачем спешить, выпей еще чего-нибудь.

– Я хочу поговорить с подругой. Дай нам минутку.

– Какого… – начал Стю, пытаясь подняться с дивана, но спустя пару секунд снова рухнул на подушки. – Кстати, а где Роза? С вами совсем не весело…

Наконец Стю удалось встать, и он, перевалившись через бортик дивана, отошел. Мейрид откинула голову на спинку дивана.

– Кружится… Комната вращается.

– Пойдем, – велела я. – Вставай. Ты можешь переночевать на моем диване.

– Домой? – пробормотала она, закатив глаза к потолку, и подалась верхней половиной тела вперед. – Меня сейчас стошнит. – Она зажала рот руками. Я повела ее в ванную и через несколько секунд услышала, как Мейрид тошнит.

Джефф подошел к двери:

– Тут что, очередь? Мне нужно в туалет.

– Там занято.

Джефф наклонился и заколотил в дверь.

– Ты там скоро? – позвал он.

– Отвали, – огрызнулась я. – Не обращай на него внимания, Мейрид.

– Эй, ты гонишь меня практически из моего дома!

– Тогда ты должен знать, где находится другая ванная комната, – рявкнула я, и он наконец скрылся.

Я позвонила в службу такси. У диспетчера был сильный акцент жителя Глазго, который я едва разобрала, но мне удалось понять, что машина будет через пятнадцать минут.

Когда Мейрид вышла из ванной, видок у нее был потрепанный и пьяный. Я нашла наши пальто, и мы вышли на улицу. Машины еще не было, пришлось ждать целую вечность, дрожа от холода, пока не приехало такси. Я помогла Мейрид забраться в салон, и совсем скоро мы уже были дома. Я застелила диван, уложила на него Мейрид и укутала ее одеялом. На стол рядом поставила стакан воды и таблетки «Алка-Зельтцер».

– Если нужно, у меня есть таблетки для желудка.

– Да у тебя с ассортиментом лучше, чем в аптеках «Бутс», – пробормотала она.

– То ли еще будет, – улыбнулась я.

– Карлссон хотел, чтобы я поехала с ним домой.

– Я рада, что мы смылись с этой вечеринки. Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится. – Я направилась на кухню, чтобы вскипятить воду для чая.

– Изабель, – позвала Мейрид. – Спасибо.

Глава одиннадцатая

Через три дня спустя у здания исторического факультета появилась полицейская машина. Дверь в мой кабинет была открыта. Я вошла и увидела Мейрид. Она выглядела бледнее обычного.

– Что-то случилось? – поинтересовалась я, сквозь жалюзи глядя на машину снаружи.

– Они приехали из-за Розы, – громко прошептала она. – Никто не видел ее с вечеринки. Дэнни сообщила в полицию. Они с Розой договорились о встрече, но та не пришла. Дэнни несколько дней пыталась с ней связаться, но Роза не брала трубку и не отвечала на электронные письма. Тогда Дэнни пошла к ней домой – у нее есть запасной ключ. Все вещи, включая бумажник, на месте, но самой Розы нет. Полиция допрашивала меня. Они спрашивали и о тебе.

– Почему ты говоришь шепотом? – тоже шепотом спросила я.

Мейрид резко встала.

– Мне надо в библиотеку.

– Мейрид, постой! – позвала я, но она уже скрылась за дверью.

Со стола Розы – теперь моего стола – были убраны все книги, включая книгу на подставке.

Раздался стук в дверь.

Двое полицейских – мужчина с волнистыми рыжими волосами в штатском и женщина в форме – вошли, поочередно пожали мне руку и представились: старший инспектор Маккензи и инспектор Арнольдс.

– Не возражаете, если мы сядем? – обратился ко мне Маккензи.

Это был не вопрос.

– Прошу, – отозвалась я.

Полицейские отодвинули от стены два пластиковых стула. Я осталась стоять, даже не сняв рюкзак со спины.

– Какой из столов ваш? – поинтересовался Маккензи.

Переступив с ноги на ногу, я указала на свой стол.

– Раньше он принадлежал Розе. Розе Брюстер, – объяснила я, и полицейские разом повернулись ко мне.

– Мы понимаем, что вы заняты, но тем не менее хотели бы задать несколько вопросов.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Мы полагаем, что да, – кивнул Маккензи, после чего продолжил: – Вы знаете Розу Брюстер?

– Да. Когда-то мы вместе учились в университете, но потом долго не общались. Мы снова увиделись в августе, сразу после моего приезда в Шотландию. Вскоре после этого Роза уехала в Париж.

– Мисс Брюстер часто уезжает в Париж?

– Она проводит исследование для своей докторской диссертации.

– Вы с мисс Брюстер близки? – продолжал задавать вопросы Маккензи, пока Арнольдс делала заметки в блокноте.

– Мы стали ближе, чем были во время учебы в университете. Тем более, что мы обе американки. Сами понимаете… – Я резко замолчала, поняв, что у меня задрожал голос.

– Когда вы в последний раз виделись?

– Почти неделю назад. В прошлую среду. Роза пришла ко мне домой. У нее был день рождения, она принесла бутылку виски. Ну, чтобы отпраздновать.

– Вы помните, в какое время мисс Брюстер пришла?

– Ровно в семь.

Маккензи кивнул Арнольдс, которая продолжала что-то записывать.

– Во сколько она ушла?

– Думаю, около десяти. Может, чуть раньше. С Розой что-то случилось?

– Вы общались после того вечера?

– Нет, – ответила я, качая головой. – Но Дэнни, – то есть Даниэль, сказала, что видела ее. Перед вечеринкой.

– Как мисс Брюстер выглядела в своей день рождения? – спросил старший инспектор. – Вы заметили в ее поведении что-нибудь необычное? Может быть, она говорила, что чем-то расстроена?

– Роза была в хорошем настроении.

У меня в памяти всплыл наш разговор о том, чтобы поделиться тайнами.

– Значит, мисс Брюстер не выглядела взволнованной?

Я покачала головой.

– Пожалуйста, отвечайте вслух, мисс… – Арнольдс посмотрела на свои записи и закончила: – Хенли.

– Мисс Брюстер говорила, куда собирается после того, как уйдет от вас? – осведомился Маккензи.

– Нет, – выпалила я, а потом добавила: – Нет, она не говорила, куда собирается после того, как уйдет от меня.

– Мисс Брюстер рассказывала вам о своих проблемах? С учебой, семьей или партнером, если, конечно, он у нее был?

– Семья Розы живет в Америке. Мать умерла, когда Роза была подростком, отца я никогда не видела, но по рассказам он был… чрезмерно заботливым. О партнере мне ничего не известно. Роза немного нервничала из-за предстоящей конференции, но в остальном была в хорошем настроении.

– После вечеринки кто-нибудь из ваших коллег упоминал о мисс Брюстер?

– Дайте подумать… нет, никто. Но у меня довольно ограниченный круг общения.

Арнольдс что-то отметила у себя в блокноте.

– А что вы можете сказать о вечеринке? В тот вечер случилось что-нибудь необычное?

– Нет. Мы с Мейрид ушли рано. На следующий день я услышала, как кто-то сказал, что Роза так и не появилась. Но я решила, что она готовится к поездке.

– К поездке? Вам известно, куда она направлялась? – допытывался Маккензи.

Арнольдс пристально посмотрела мне в глаза.

– Она говорила, что хочет уехать куда-нибудь за город, где ничто не будет отвлекать от работы.

– Вы сказали, что не получали от нее вестей целую неделю. Разве это необычно? По вашим словам, вы были близки.

– Порой Роза звонит по три раза в день, – произнесла я. – А порой молчит по три дня. Обычное дело.

– Вот как, – протянул Маккензи. Арнольдс тем временем снова принялась что-то записывать.

– Есть ли что-нибудь еще, что мы должны знать? Что может помочь нам в поисках?

В ожидании моего ответа Маккензи скользнул по мне внимательным оценивающим взглядом. Я втянула живот и засунула руки в карманы. Мне нечего скрывать, так почему мне кажется, что я в чем-то виновата? Или это полицейская тактика, чтобы меня разговорить? А может, мне просто кажется?

Я сказала первое, что пришло мне в голову:

– Кое-что показалось мне странным. На вечеринке присутствовал профессор Карлссон, единственный преподаватель, который пришел. Он опустил множество неуместных замечаний в наш с Мейрид адрес. Мы пожаловались на него. Заведующий кафедрой, профессор Эндикотт, не упоминал об этом? Вы с ним разговаривали? Случившееся может быть связано с делом Мадлен Гранжье, профессора с кафедры истории, которая… недавно умерла.

Рот Маккензи быстро открывался и закрывался, как раковина моллюска.

– Сейчас мы не можем отвечать ни на какие вопросы, – сдержанно ответил Маккензи, кивнул Арнольдс и снова повернулся ко мне. – Спасибо за то, что уделили нам время. Пожалуйста, сообщите, если вспомните что-нибудь еще. Мы будем благодарны. – Он записал на клочке бумаги свой номер и протянул мне.

После этого полицейские снова пожали мне руку и вышли из кабинета. Арнольдс тихонько закрыла за собою дверь.

Я написала Роза сообщение:

«Ты где? Все думают, что ты пропала. Все хорошо?»

Немного позже я увидела Шона в комнате отдыха. Он был один и выглядел озабоченным.

– Карлссона увезли в полицейский участок на допрос. Говорят, у Мадлен Гранжье был роман с кем-то в кампусе. Возможно, с ним. Что произошло на вечеринке?

– Карлссон напился и вел себя по-хамски с Мейрид. Ничего не произошло, не волнуйся. Я увезла Мейрид домой.

– Слава богу.

– Мадлен меня удивляет. Не понимаю, что женщины находят в Карлссоне.

Шон громко хрустнул костяшками пальцев.

– Я провожу тебя сегодня домой.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Я подумала о том, чтобы связаться с Уильямом, но он до сих пор не вернулся из Парижа, куда его пригласили прочитать вступительную лекцию в одном из университетов. Я вспомнила тот вечер, когда мы с Уильямом пошли выпить. Мы едва знали друг друга, однако мне показалось, что между нами сразу возникло взаимопонимание. Возможно, я покажусь слишком навязчивой, если начну расспрашивать его о Розе.

Интересно, он вообще знает, что его ученица пропала?

Глава двенадцатая

На следующий день кафедра устраивала прием в честь профессора Макса фон Кайзерлинга и выхода его последней книги. Фон Кайзерлинг был человеком достаточно состоятельным. Он сумел добиться признания в академическом сообществе, несмотря на то, что отказался от университетской карьеры. Он стал уважаемым независимым ученым. Я прочитала все его книги и даже привезла одну с собой из Бостона.

В пять часов вечера я вошла в лекционный зал, где за напитками велись непринужденные беседы. Вскоре Грегори Пратт, постдокторант нашего факультета, который и организовал визит фон Кайзерлинга, постучал по своему бокалу. У Грегори было светлые волосы, подстриженные под каре, и все в нем было под стать прическе – ровным и прямым.

В формальной, но в то же время дружеской манере Грегори представил фон Кайзерлинга. Седовласый австрийский профессор оказался высоким и статным. Сшитый на заказ твидовый костюм-тройка, красные носки, начищенные до блеска дорогие туфли… Фон Кайзерлинг сказал всего несколько слов и, отмахнувшись от вопросов, попросил выпить.

Грегори держал наготове бокал с какой-то выпивкой – точно не вином – и, улыбнувшись, протянул профессору. Он продолжал что-то рассказывать, наклоняясь к фон Кайзерлингу все ближе и ближе.

Пока я наблюдала за этим странным танцем, кто-то позвал меня по имени. Эндикотт. Он стоял, перекинув пальто через руку.

– Профессор фон Кайзерлинг хотел, чтобы вы присоединились к нам за ужином. Он слышал о вашей работе.

– С удовольствием.

В гостинице «Говард Инн» был уютный паб с камином. Профессор фон Кайзерлинг, за которым тенью повсюду следовал Грегори Пратт, стоял у барной стойки. Когда толпа вокруг него поредела, я приблизилась к нему и представилась. Едва мы обменялись несколькими фразами, как подошел один из преподавателей и попросил подписать книгу. Я стояла и ждала, пока фон Кайзерлинг распишется. Грегори громко прошептал мне на ухо:

– Изабель, можно попросить вас не оккупировать нашего уважаемого докладчика? – Он широко улыбнулся, обнажив зубы.

– По словам Эндикотта, профессор фон Кайзерлинг хотел, чтобы я пришла.

Грегори проигнорировал меня и повернулся к фон Кайзерлингу:

– Сейчас мы пройдем на ужин, профессор.

Фон Кайзерлинг положил руку мне на поясницу и провел к главному столу. Он выдвинул для меня стул и только потом сел сам. Я почувствовала на себе взгляд Грегори.

– Летучий эскадрон Екатерины Медичи, – начал фон Кайзерлинг, держа бокал с прозрачной жидкостью, которую подливал ему Грегори. – Прекрасная тема, заслуживающая прекрасного ученого. Найджел сообщил, что вы – многообещающий новичок исторической школы.

– Для меня большая честь работать с людьми, чьи книги я читаю уже много лет. Включая вас.

– Я очень расстроился, услышав о Мадлен Гранжье. Она бросила вызов всему научному миру, встряхнула этот клуб стариков.

– Включая реальный мужской клуб, верно?

– Неужели? – Фон Кайзерлинг покачал бокал, перемешивая его содержимое, и сделал несколько глотков.

– Я что-то такое слышала. В любом случае, смерть профессора Гранжье стала трагедией как для университета, так и для меня лично. – Я пригубила стакан с водой, после чего добавила: – Хотя я рада возможности поработать с профессором Эндикоттом.

– Они соперничали, когда Мадлен только приехала. Готов спорить, сейчас Эндикотт об этом жалеет. – Фон Кайзерлинг внимательно посмотрел на меня, а потом огляделся по сторонам. – А где Роза Брюстер? – поинтересовался он, поднося к губам бокал, в котором, правда, уже ничего не осталось. – Она превосходный ученый. И неплохой собеседник. – Он опустил бокал.

– Мы с Розой подруги, – сообщила я.

– Тогда вы знаете, что она пишет диссертацию о Федерико Фальконе – значительной, но замалчиваемой исторической личности.

– Да, знаю. Роза рассказывала. Тема ее диссертации интересно перекликается с моей темой. Оказывается, Федерико Фальконе был женат на Терезе Дю Монтур, одной из фрейлин Екатерины, и владел одной из лучших вундеркамер[1] своего времени. Некогда эти коллекции диковинок показывали роль своего владельца, воспроизводя этот мир пусть и в микрокосмическом масштабе. Во время пышных застолий Федерико Фальконе с гордостью демонстрировал свои сокровища.

Подали первое блюдо – традиционный шотландский суп-пюре с пастернаком и картофелем. Фон Кайзерлинг продолжал говорить в перерывах между едой. Я ела и старалась выглядеть заинтересованной.

– Среди многочисленных богатств Федерико Фальконе была коллекция греческих медалей и этрусских саркофагов, а также комната, посвященная тому, что в то время считалось «современным искусством» – портретным миниатюрам, эмалированным шкатулкам с четырехлистником, математическим инструментам, астрономическим часам, механизмам и китайскому фарфору. В другой комнате хранились чудеса природы: окаменелые зубы акулы, кораллы, звездный рубин из Индии, обязательное чучело крокодила и даже усыпанный драгоценностями рог единорога, который, как мы теперь знаем, является бивнем нарвала. У Фальконе также был огромный изумруд – подарок одного из бразильских племен. Говорили, что в Южной Америке есть рудники, существование которых скрывали от европейцев. Эти рудники были гораздо богаче тех, которые в конце концов были обнаружены в Музо.

Занервничав, я отложила вилку в сторону. Наужели Роза рассказала фон Кайзерлингу о найденных ею письмах?

– О, вы только взгляните на эту вырезку! Удивительно, но в племени муиска, как и в ряде других племен, власть и статус передавались по женской линии. Во многих культурах пожилые женщины были пророчицами и самыми влиятельными членами общества. Например, реку Амазонку назвали в честь древнегреческих воительниц. Власть принадлежала женщинам. Следующим вождем выбирался сын старшей сестры действующего вождя. Писатель шестнадцатого века Гарсиласо де ла Вега, сын принцессы инков и испанского конкистадора, писал об обществе, которое поклоняется Божественной Матери всего сущего, имеющей форму огромного изумруда. Во время праздников жители приносили изумруды, чтобы отдать дань уважения своей общей матери.

– Как интересно, – произнесла я, когда официант убрал мою тарелку. – Я не знала об этом. Однако Роза рассказывала о том, что…

– Любопытно то, – перебил меня фон Кайзерлинг, – что существует ошибочное мнение о Ренессансе как об эпохе жесткой сословной структуры – мол, человек скромного происхождения не мог стать землевладельцем. Это неправда. Федерико Фальконе достиг успеха, несмотря на то, что происходил из безродной семьи в Генуе. Он отправился на чужбину и переписал свою судьбу. Сам стал творцом собственной удачи.

Мой собеседник сделал паузу, но у меня рту был кусочек липкого ирисового пудинга, и я ничего не могла сказать. Фон Кайзерлинг же пудинг есть не стал. Отодвинул от себя тарелку и взял рюмку с ликером, которую только что принесли.

– У нашего Федерико Фальконе была коллекция скелетов экзотических животных. – Он пригубил ликер. – А также коллекция когтей и плавников, которые он находил во время странствий.

– Звучит немного жутковато, – выдавила я.

– Конечно. Чем необычнее, чем страшнее и лучше – лучше для науки. Как вам известно, такие коллекции увеличивались благодаря открытиям экзотической фауны Нового Света – например броненосцев и цветных попугайчиков, – продолжил фон Кайзерлинг.

– Новый Свет не был таким уж новым для людей, которые там жили. Общества там были довольно развитыми…

– Семантика, моя дорогая! Вы такая забавная, Изабель. А вам известно, что в наши дни некоторые люди реконструируют коллекции великих исторических личностей? Я близко знаком с одним частным коллекционером, который владел единственной сохранившейся короной из перьев кетцаля, некогда принадлежавшей знаменитому касику. Я говорю «владел», потому что эта корона вместе с его коллекцией буккеро была конфискована и возвращена в Мексику. Ужасно, n’est-ce pas?

– Мне кажется, что такие вещи должны находиться у себя на родине.

– Да, это современная точка зрения. Но я уверен, что вы как историк хотели бы найти что-нибудь важное. Не отрицайте этого. – Фон Кайзерлинг дотянулся до моей рюмки с ликером, к которой я не успела притронуться, и залпом осушил.

– Вы когда-нибудь бывали в Вене? – поинтересовался он.

– Нет, но собираюсь.

– Если жизнь рано или поздно забросит вас на восток Австрии, то обязательно загляните в мой замок в долине Вахау. Я вас приглашаю. У меня есть сокровища, которые я хотел бы вам показать. Мой личный театр воспоминаний, более обширный, чем у Аби Варбурга. А вообще, давайте определимся с датой, и я все организую.

Грегори обошел стол, наклонился и что-то прошептал фон Кайзерлингу на ухо. Тот дважды кивнул.

– Понятно. Gewiss.

Грегори ушел, а фон Кайзерлинг слегка поклонился мне:

– Я вынужден удалиться. Прощайте, Изабель. Я желаю вам удачи. Надеюсь, у нас еще будет возможность встретиться.

С этими словами фон Кайзерлинг положил на стол свою визитную карточку, подождал, пока я встану, и удалился.

На следующий день я постучалась в кабинет Эндикотта.

– Входите, Изабель. – Не знаю, как он узнал, что это я. – Вы знали о том, что при французском дворе было принято скрестись, а не стучать?

– Да, знала.

– Подумайте о том, чтобы вернуть традицию.

– Я хотела поблагодарить вас за вчерашнее приглашение на ужин.

– Очень мило с вашей стороны, но это фон Кайзерлинг попросил меня вас пригласить. Наверняка вы пришли не только поэтому. Я вас внимательно слушаю.

Эндикотт не предложил мне сесть, поэтому я осталась стоять.

– Я хотела поговорить с вами о Розе. У вас есть какие-нибудь новости?

– Вы не первая, кто спрашивает. И я отвечу вам так же, как отвечал всем другим. Неразумно обсуждать исчезновение мисс Брюстер до того, как мы узнаем больше. Тем более, что сейчас у меня встреча со студентами. – Эндикотт кивком указал на дверь. – Вы согласны?

– Как скажете. Но происходит что-то странное. Сначала Мадлен Гранжье погибла, теперь вот Роза пропала…

Эндикотт просто кивнул. Не поворачиваясь к нему спиной, словно оказывая почтение, приличествующее монарху, я ушла. За дверью стояли трое студентов. Они пялились в экраны своих телефонов и даже не потрудились отойти в сторону. Протиснувшись мимо, я направилась в библиотеку. Там выяснилось, что мой межбиблиотечный абонемент из Эдинбурга еще не пришел, поэтому я отправилась домой.

В квартире было холодно. Я легла на диван, укрылась двумя шерстяными одеялами и, закинув ноги на подлокотник, погуглила фон Кайзерлинга в Интернете. Можно было бы попробовать договориться о рецензировании его последней книги, если я решусь прочитать все восемьсот страниц. Будет здорово пополнить мой список публикаций.

Я была знакома со многими, но не со всеми статьями фон Кайзерлинга. Он писал о Фальконе в статье «Der Palazzo de Falcone im Paris» для немецкой антологии, которая, судя по всему, была посвящена кабинету диковинок Федерико Фальконе. Роза должна была знать, что фон Кайзерлинг писал о Фальконе. Будь она здесь, можно было бы спросить. С исчезновением Розы моя жизнь в Сент-Стивенсе потускнела, теперь все казалось таким тихим и унылым. За два коротких месяца мы очень сблизились, и теперь я ужасно скучала по ней.

Я написала Розе на электронную почту: «Ты где?»

Неужели мне одной кажется, что исчезновение Розы и смерть Мадлен Гранжье связаны?

За окном послышался громкий шум, и сердце у меня в груди заколотилось как сумасшедшее. Я скинула одеяла, вскочила с дивана и выключила свет. Потом на цыпочках подошла к окну и, отодвинув две планки жалюзи, заставила себя выглянуть наружу. Единственным источником света был уличный фонарь. Косой ветер хлестал по дому струями дождя. Наверное, источником шума стала ветка, ударившая по оконному стеклу. Я стояла в темноте, боясь, что за мной кто-то наблюдает. От страха сдавило грудь, и я подумала о своих таблетках. Сейчас они бы не помешали. Но у меня их не было.

Я снова раздвинула жалюзи. На стоянке почти не было машин, и только одна стояла в дальнем углу – маленькая, темная. Синяя ли она? «Мини-купер»? Машина Розы? Нет, этого не может быть…

Той ночью нервы не давали мне уснуть. Сердце замирало каждый раз, когда мне казалось, что я слышу шаги. Каждый звук отдавался гулким эхом. Около четырех утра я села, наклонилась вперед и, вытянув шею, выглянула в окно. Парковка была пуста.

Глава тринадцатая

Несколько часов спустя слабые лучи утреннего солнца рассеяли тени моего воображения. Стыд, который я испытывала из-за Адриана, становился еще сильнее, когда некому было меня отвлечь. В последнее время голова болела и по ночам. Я давно перестала принимать лекарства, однако продолжала думать о них каждый день.

Стараясь выглядеть уверенной и открытой, я продолжала холить и лелеять переживания, которые копились внутри. Включая чувство вины. Теперь, когда Розы не было рядом, прошлое настигло меня вновь. Стоило на мгновение перестать думать о диссертации, как в голове всплывали воспоминания. Когда я пыталась заснуть, разум бурлил, как газировка, которая вот-вот выплеснется наружу. Как бы хотелось жить без забот и хлопот! Как Роза.

Было, однако, кое-что, что я ждала с нетерпением: поездка в Шотландское нагорье на выходных. Я подслушала, как Уильям говорит Катрине, что тоже собирается туда. У меня еще не было возможности обсудить с ним исчезновение Розы. Каждый раз, когда я хотела затронуть эту тему, рядом появлялись люди.

Когда Уильям написал мне с предложением встретиться за чашечкой кофе, я выждала пятнадцать минут, прежде чем ответить: «Давай через час?» Потом надела топ с глубоким, но приличным декольте и обтягивающие черные брюки, в которых мои ноги выглядели стройнее и длиннее. Уильям сидел в глубине кафе и улыбался.

– С возвращением. – Я села напротив.

На столике лежал сверток, обернутый белой бумагой и перевязанный красной лентой.

– Надеюсь, тебе понравится, – произнес Уильям.

Я взяла сверток и попыталась на ощупь понять, что внутри. Похоже на книгу. Я развязала ленту и осторожно развернула бумагу, чувствуя, что Уильям ловит каждое мое движение. Потом вытащила небольшую, размером в четверть обычной, книгу. Обложка из коричневой кожи с золотым тиснением в виде геометрических узоров и инициалами в центре. ТДМ. ТДМ? С обратной стороны обложки я обнаружила надпись, сделанную карандашом: «Album de Poésie, Thérèse Du Montour».

– Подожди… Это же…

– Это поэтический сборник Терезы Дю Монтур. Тебе нравится?

– Нравится – не то слово, Уильям. Я думала, такие книги хранятся в Национальной библиотеке или как минимум в частной коллекции…

– Она и будет храниться в частной коллекции. В твоей частной коллекции. Я наткнулся на эту книгу на небольшом французском аукционе на прошлой неделе. Надеюсь, что поможет тебе в твоем исследовании. Очень сомневаюсь, что Кристина Йи когда-либо видела эту книгу или даже ее копию.

– Вау, – только и смогла произнести я. Мои руки дрожали.

– Я рад, что тебе нравится, – сказал Уильям с широкой ухмылкой.

– Но… сколько она стоила?

Уильям покачал головой.

– Нельзя спрашивать о двух вещах: о цене подарка и о возрасте женщины.

– Справедливо. Надеюсь, ты не ограбил ради меня банк.

Уильям рассмеялся.

– Почему бы не сделать особенный подарок человеку, который сможет его оценить? Я не могу представить себе более достойного владельца, чем ты. И я тронут твоей заботой о моих финансах. Так уж получилось, что одна из моих близких подруг работает в аукционном доме в Нанте. Она рассказывает мне о потенциально выгодных сделках.

При мысли о том, что у Уильяма есть симпатичная французская подружка, я прикусила щеку.

– Большинством стихотворений из этого сборника тебе наверняка знакомы, но некоторые из них никогда не были опубликованы, а некоторые, возможно, написала сама Тереза. Она была весьма талантливой – возможно, даже непризнанным гением.

– Думаешь?

– Да, но мне интересно услышать твое мнение. Я бывал в городе, где она родилась, и видел ее могилу. Как-нибудь можем съездить туда вместе. Совершить своего рода паломничество.

Я изо всех сил старалась сдержать улыбку.

– Было бы здорово.

К нам подошла Катрина. Уильям пригласил ее присоединиться к нам, и я незаметно завернула книгу в оберточную бумагу и убрала в сумочку.

Дома я достала книгу и пролистала. Я и раньше знала, что Тереза Дю Монтур писала стихи, но и понятия не имела о существовании экземпляра ее поэтического сборника. Здесь были и любовные стихи, которые Терезе посвятили такие именитые поэты как, например, Ронсар и Дю Белль, и другие стихи, без авторства. Предположительно ее собственные.

Почти час я потратила на составление благодарственного письма. Написав окончательный вариант на бумаге для принтера, я вспомнила о Розе, и мое маленькое облачко счастья померкло.

Шон заехал за мной в девять утра в субботу. Первые полчаса мы разговаривали, потом я незаметно для себя задремала, а когда открыла глаза, то увидела, что зеленые пастбища сменились магазинчиками, где продаются килты для туристов и сдобное печенье. Я снова прикорнула и проснулась уже среди извилистых дорог и темных густых лесов. Казалось, из-за деревьев в любую секунду появятся Макбет и его супруга.

– Долго я спала? – поинтересовалась я.

– Часа три. Замок Макбета находится там, наверху. – Шон словно прочитал мои мысли.

– Есть хочешь? – спросила я, доставая из сумки два сэндвича.

Мы остановились на обочине и перекусили.

– Ты прекрасно готовишь, – заметил Шон, пока мы ели.

– Всю ночь не спала, пекла хлеб в дорогу, – пошутила я.

Вернувшись за руль, Шон глубоко вдохнул и быстро выдохнул.

– Давай перестанем игнорировать слона в комнате. Точнее говоря, в машине, – и, не дожидаясь моего ответа, продолжил: – Вы с Роза были… и остаетесь хорошими подругами, так?

– У нас есть общее прошлое, и здесь мы сблизились. У нас много общего, пусть даже на первый взгляд мы кажемся совсем разными.

– Хм-м-м-м, – протянул Шон. – Роза вообще странная. Может, она объявится в эти выходные. Может, она просто решила над всеми нами подшутить.

– Что ты имеешь в виду?

– Роза довольно замкнутая, Дружелюбная, но держит окружающих на расстоянии вытянутой руки. Все от нее в восторге. Я циник, поэтому не принимай мои слова близко к сердцу, тем более, что вы подруги… но Роза всегда казалась мне фальшивкой.

– В каком смысле «фальшивкой»?

– Я уверен, что образ идеальной калифорнийской принцессы – не более чем маска.

– Это… гм… сурово.

– Некоторое время назад Роза спросила, читал ли я одну из ее статей. Статья была так себе. Я высказал свои замечания. Неделей позже на нашем семинаре она представила исправленную с учетом моих замечаний статью. Все преподаватели, включая Гранжье, наперебой говорили о том, что Роза – гений. Пожалуй, фальшивка – неподходящее слово. Она манипулятор, готова на все ради победы. Однажды я встретил ее брата. Он сказал, что Роза либо добьется международного признания, либо сорвется. Третьего не дано.

– Хм-м-м-м… Роза точно не фальшивка. Все, что говорили о ней преподаватели и тогда, когда мы учились в университете, и сейчас, – правда. Она безупречно говорит по-французски, она исследует интересную тему. Некоторым людям удается все, за что они берутся. Отрицать это – значит завидовать.

– Хочешь сказать, что я завидую?

– Несправедливо осуждать человека за то, что он крутой.

– Еще она заигрывает со всеми подряд.

– С кем же?

– Со мной, Люком, Берти, Уильямом, Катриной, Дэнни. Даже с Эндикоттом! Не то чтобы Эндикотт обращал на нее внимание. Судя по всему, у нее был роман со Стю Карлссоном. Ты ведь знала об этом?

– Нет, и я не верю в то, что у них был роман.

– Говорят, в академических кругах образуются странные союзы, – заметил Шон. – Я и правда думаю, что вы с Розой совсем разные. С тобой легко общаться, ты чуткая. Я слышал, что после вечеринки ты присмотрела за Мейрид.

– Я переживала за подругу. Роза поступила бы так же.

– Как скажешь. – Шон пожал плечами.

Дорога, теперь покрытая тонкой корочкой льда, сузилась и стала серпантином. Она была такой узкой, что, казалось, со встречной машиной мы просто не разъедемся. Прошел час. Шон достал из козырька бумажную карту и попросил указывать ему путь. Я сказала, где надо повернуть налево, а потом направо, на грунтовую дорогу без опознавательных знаков. Через некоторое время мы оказались у кованых ворот, где висела табличка «Драммонд-хаус». Проехав через них, мы припарковались рядом с другими машинами и вышли.

Шон указал на покрытые снегом горные вершины, которые были едва видны в тусклом, рассеянном в тумане свете.

– Эти горы называются Кэрнгормс. Я на них взбирался. Там очень красиво.

Я рассмеялась, потому что едва могла что-то разглядеть.

– Поверю тебе на слово.

Ухоженная лужайка, дом из темно-серого камня… Трудно сказать, когда он был построен – в четырнадцатом веке или в девятнадцатом. Для студенческого отдыха выглядит идеально. Ручки на дубовой двери высотой в двенадцать футов не было, поэтому Шон толкнул ее. Дверь с грохотом распахнулась. Шон картинно махнул рукой, изображая поклон и приглашая меня войти первой.

– Похоже, нас уже ждут, – произнес он.

Мы вошли в устланный коврами холл. Вдоль стен стояли диваны в клетку, в углу находился камин, в котором неровно горело пламя – по помещению гулял сквозняк. Я хотела было закрыть дверь, но услышала звук подъезжающей машины. Шон вернулся на улицу, раздались голоса. Вскоре на пороге возник Берти. Он кивнул мне в знак приветствия. Следом, волоча громоздкий чемодан, появилась Катрина. Я поинтересовалась, не нужна ли ей моя помощь.

– Не волнуйся, я сильная девочка, – улыбнулась она.

За ней вошел Шон с рюкзаком на спине и моим тяжелым чемоданом на колесиках. Последним появился мужчина с рыжими волосами и такой же бородкой. Я закрыла тяжелую входную дверь, и мы представились друг другу.

– Добро пожаловать в «Драммонд-хаус»! Меня зовут Дункан. Мисс Хенли, ваша комната – первая на втором этаже, номер восемнадцать. Мистер О’Мэлли, вы в двадцать третьей. – Мужчина заглянул в планшет и повернулся к Катрине и Берти.

Шон не позволил мне нести чемодан по лестнице, поэтому мы пошли вместе, поднимая пыль на каждой ступеньке.

– Спасибо, – поблагодарила я, когда мы добрались до моей комнаты.

За туалетным столиком перед зеркалом сидела Мейрид. Она красила губы бежевым блеском для губ.

– Привет, соседушка. – Она посмотрела на меня через зеркало. – Рыжеволосый мужчина сказал, что у нас проблемы с отоплением. Он ищет обогреватель.

Я посмотрела на сдвинутые кровати:

– Похоже, мы будем соседями не только по комнате. – Мейрид рассмеялась. Пока я распаковывала вещи, она спустилась вниз, к остальным.

Ковер, покрывало на кровати и выцветшие обои – все в нашей комнате было оформлено в различных оттенках розового. Разложив вещи, я растянулась на кровати и незаметно для себя заснула. Меня разбудил яркий белый свет.

– Ты спустишься на ужин? – спросила Мейрид.

– Сейчас…

Я надела шерстяные брюки и все три свитера, которые взяла с собой. Потом спустилась в обеденный зал, где за тремя большими столами сидели мои коллеги с исторического факультета. Каменные стены украшали оленьи головы с рогами. Из окон эркеров открывался вид на деревья, которые в свете луны отливали черно-синим. Я села между двумя незнакомыми мне студентками. За хаггисом[2] и олениной с черничным соусом мы разговорились. Джессика была американкой, только что защитившей диссертацию, а Мэри – третьекурсницей из Йорка.

Уильям сидел рядом с Джеффом за дальним столом. Когда настало время десерта, ко мне подошла Мейрид.

– К тому времени, как все допьют кофе, новички должны придумать вопросы для викторины. Дело за нами.

– Проще простого, – заверила я ее и, вернувшись в нашу комнату, достала из рюкзака блокнот и ручку. Мейрид уронила голову на руки. Я придумала все вопросы, кроме двух.

Студенты разбились на две команды, одну из которых возглавлял Эндикотт, а другую – Грегори Пратт. Вопросы были следующие:

Перечислите по порядку имена жен Генриха VIII.

Какая страна получила независимость от Кальмарской унии в 1523 году?

Какая английская правительница была известна как «Девятидневная королева»?

Фамилия какого художника эпохи Возрождения была Санти?

Кто в 1593 году изобрел термометр?

Под предводительством кого в 1519 году в Прованс вторглись берберские пираты?

Кто и почему разграбил Рим в 1527 году?

Команда Эндикотта опережала соперников на три очка, когда очередь дошла до моего вопроса о разграблении Рима.

Грегори вздохнул.

– До сих пор вопросы были составлены корректно, однако разграбление Рима в 1527 году – эпизод многогранный. Возможно, армия Священной Римской империи действовала по приказу императора Карла V, поскольку папа Климент VII встал на сторону враждебной Франции. С другой стороны, императорские войска не получали жалованья и имели в своих рядах немецких протестантов. Откровенно говоря, вопрос расплывчатый, а ответ можно интерпретировать по-разному. Лучше задавать конкретные вопросы с однозначными ответами. Давайте перейдем к следующему вопросу.

– Это ваш ответ? – спросил Эндикотт.

– Да. Но я бы предпочел перейти к следующему вопросу.

– Что ж, это справедливо, – кивнул Эндикотт. – Следующий.

Грегори повернулся к нам с Мейрид и, взмахнув рукой, отвесил театральные поклон.

После того, как игра закончилась ничьей, которая стала возможна только благодаря дисквалифицированному вопросу, мы отправились в бар. Ключи от комнат, прикрепленные к большим деревянным брелокам, мы оставили на столах.

– Даже не думайте заказать выпивку за счет соседа, – проворчал Эндикотт. Он присоединился к остальным и потягивал пиво, но не успела я допить первую порцию виски, как заметила, что он уходит. Мейрид разговаривала с Йеном о Бельгии и о впечатлениях Йена от жизни в Шотландии, поэтому не обратила внимание ухода Эндикотта – да и никто другой, казалось, не обратил. К часу ночи мы остались ввосьмером и распили пять бутылок виски. В какой-то момент зашел Дункан и извинился за то, что не нашел обогреватель. Я повернулась к Грегори Пратту и попыталась прикинуть, сколько ему лет. Возможно, немногим больше, чем Розе.

Никто о ней даже не упоминал. Может, это неуместно, пока идет расследование? У нас достаточно стресса из-за учебы. Добавить сюда переживания из-за потери одного из своих…

Сделав глоток виски, я, осмелев, подошла к Грегори. Он набирал сообщение в телефоне и улыбался – или ухмылялся, сложно сказать. Он не обратил на меня внимания. Тогда я налила виски в стакан и поставила на стол перед ним.

– Я угощаю.

– О, привет, Изабель, – отозвался Грегори. – Спасибо. Очень мило с твоей стороны. – Он сделал небольшой глоток, посмаковал виски во рту и поставил стакан на стол. – Должен воздать тебе должное за викторину. Один только вопрос о разграблении из Рима… Но неважно. Браво, Изабель.

– Спасибо, Грегори. Очень рада, что вопросы тебе понравились. Я хотела спросить… ты хорошо знаешь Розу?

Грегори наклонил голову набок и прочистил горло, смерив меня напряженным взглядом. Потом сделал еще один глоток виски.

– Ну, Розу Брюстер, – настаивала я. – Ты же помнишь ее? Роза – пропавшая недавно докторантка нашего факультета. Красивая женщина. Многообещающий ученый. Как по мне, такую трудно забыть.

– Конечно же я знаю Розу. Не нужно драматизировать. Скорее всего, она уехала, чтобы заняться исследованиями. Или у нее заболел отец.

Я сделала глоток виски, выдерживая взгляд Грегори.

– Невероятная женщина, – продолжал он. – Палеограф, исследователь, выдающийся писатель и талантливый оратор. И, как ты сказала, просто красавица. Само очарование.

Я почувствовала укол неприятного чувства.

– В наш последний разговор Роза сказала, что сделала необычную находку, – добавил Грегори.

– Неужели?

– Находка связана с одним из представителей семейства Фальконе, который уехал в Бразилию по тайному поручению Екатерины Медичи.

Я придала лицу заинтересованный вид, стараясь не дать понять, что в общих чертах знаю эту историю.

– Борьба за господство в Атлантическом океане включала определенные этапы на территории Нового Света под руководством лучших адмиралов, некоторые из них были генуэзцами. Этот самый Фальконе вел торговлю с местными жителями – обменивал лошадей и огнестрельное оружие на ценные вещи, золото, драгоценности, нефрит из Центральной Америки и… – Грегори сделал еще один глоток виски, а затем его взгляд встретился с моим. – Даже экзотических животных, таких, как попугаи. – Немного помолчав, он продолжил: – В конце концов испанские войска поймали людей Фальконе, но самому Фальконе удалось бежать. Он вернулся во Францию, прихватив с собой одну вещицу – изумруд необычайно редкого цвета и размера, и, что нехарактерно для таких камней, почти безупречный.

Почему Роза поделилась своим тайным открытием с Грегори Праттом? Скорее всего, фон Кайзерлинг поведал ему ту же историю, которую я недавно услышала за ужином.

– Что с ним случилось? – спросила я, наклонив голову набок.

– Разговоры об изумруде то разгорались, то утихали. Якобинцы утверждали, что нашли его во времена Французской революции, вскрыв гробницы неких дворян. Немцы говорили, что перевезли изумруд во время оккупации Франции. Некоторые уверены, что изумруд и по сей день находится во владении семейства Фальконе, в их коллекции в Генуе. Поверить не могу, что ты никогда не слышала об этой истории.

– Роза упоминала об изумруде, но только вскользь.

Грегори закатил глаза, и я спросила:

– Неужели все на кафедре знают об изумруде? А если нет, то почему Роза рассказала тебе?

– Как я уже говорил, мы были… – Грегори замолчал и поправил себя: – И остаемся друзьями. В любом случае, я давно узнал об изумруде. Но никому не известно, что с ним случилось. Даже Розе.

Я взяла со столика свой бокал, но он оказался пуст. Грегори, должно быть, принял это за незаинтересованность.

– Захватывающая история?

– Да. – Я, зевнув, положила руки на стол, словно собираясь подняться. В эту секунду к нам подошел Шон, и я произнесла: – Грегори говорит о том, как ему понравилась викторина.

Грегори встал.

– О да. Но теперь мне, пожалуй, пора. Хорошего вам вечера. И спасибо за виски. – Он повернулся и ушел.

– Я едва на ногах стою, – заявил Шон. – Тебя проводить?

– Мне хочется постоять у огня и согреться, прежде чем отправиться в холодную комнату, – проговорила я. – Но спасибо.

Я проводила Шона взглядом.

Все это время я как можно незаметнее следила за Уильямом, но в какой-то момент он вышел из бара. Часы пробили час ночи. Я подняла голову и увидела, как Уильям направляется ко мне. Приблизившись, он наклонился и прошептал мне на ухо:

– Говорят, что в «Драммонд-хаусе» водятся привидения. Возможно, тебе понадобится защита.

– Ты полагаешь, что я верю в призраков, но я не верю, – прошептала я в ответ.

– Необязательно верить мне на слово. Дункан может порассказать нам много чего интересного. – Уильям вышел из бара и вернулся с Дунканом. Потом постучал по бокалу, привлекая к себе внимание. Я села рядом с Дэнни, и Уильям объявил: – Сейчас Дункан расскажет нам о призраках «Драммонд-хауса»!

Щеки Дункана покраснели, и он пробурчал:

– О, сэр, лучше не копаться в старых делах…

– Все присутствующие – историки, Дункан. Мы заслуживаем фактов. Прошу вас.

Шотландец секунду или две буравил Уильяма взглядом и, вздохнув, начал свой рассказ:

– Много лет назад… наверное, века два с тех пор минуло… В общем, жила-была прекрасная дева. Она была католичкой, и был у нее жених – храбрый шотландец. И вот собрались в «Драммонд-хаусе» их семьи и родственники, чтобы отпраздновать свадьбу. Когда жених и невеста произносили клятвы, в часовню ворвались английские солдаты. Схватили будущего мужа и сорвали с него килт. – Дункан опустил голову. – Они повесили его на глазах у гостей, как предателя, – торопливо пояснил он. – Потом отвели невесту сюда, в «Драммонд-хаус», и проделали с ней ужасные вещи. Бедняжка слегла и через несколько дней умерла от горя. Призрак ее по сей день бродит по коридорам в поисках своего потерянного возлюбленного. На прошлой неделе старое пианино заиграло мелодию, которую никто раньше не слышал. Иногда в помещении можно почувствовать поток холодного воздуха, хотя все окна закрыты. Порой кажется, что свистит ветер, но на самом деле это плачет мертвая невеста. – Дункан замолчал.

Случайно или нет, но в следующую секунду по залу пронесся ветерок, и мои руки покрылись мурашками.

Присутствующие зааплодировали, и Дункан со смущенным видом ушел из бара.

– Думаете, это правда? Здесь и правда водится привидение? – спросила я.

– Мы в Шотландии, милая. – Дэнни посмотрела на меня. – Во всех здешних замках водятся привидения.

Уильям перешел на другую сторону бара и вышел из помещения.

Катрина, которая сидела на большом диване, положив ноги Берти и Джеффу на колени, жестом позвала меня к себе. Они смеялись.

– Давай поболтаем.

Взгляд у Катрины был остекленевшим. Я впервые видела ее пьяной. Она опустила ноги на пол, придвинулась ко мне и положила руку мне на колено.

– Ты выглядишь такой невинной. Это место еще не развратило тебя? – Она ухмыльнулась, обнажая ровные белые зубы.

– «Драммонд-хаус»? Мы же только приехали.

– Нет, глупышка. Я говорю о Сент-Стивенсе. – Катрина хлопнула себя по бедру. – У меня предложение! Давайте поиграем в «Я никогда не»? Сейчас самое подходящее время. Что скажете? – Она встала и подошла к бару. Йен, извинившись, ушел спать. Люк последовал его примеру.

Катрина принесла мне стакан и бутылку виски, плеснула немного янтарной жидкости сначала в наши стаканы. Потом обошла стол, подливая виски остальным.

– Все за счет Дэнни! – объявила она.

– Если мы будем играть в «Я никогда не», то ты вылакаешь всю бутылку, потому что нет ничего, чего ты не делала. Да и вообще никто не в настроении играть. – Дэнни обратилась к Катрине, которая тем временем подливала ей виски.

– Можно подумать, ты у нас скромница! Ты просто не хочешь, чтобы кто-нибудь еще знал о ваших с Джеффом делах, – произнесла она громким шепотом, чтобы все слышали.

– Отвали, – огрызнулась Дэнни.

– Где же Роза, заводила всех вечеринок… – вздохнул Джефф.

– Будь Роза здесь, то оплатила бы всю выпивку, – уже заплетающимся языком пробормотал Берти. – У меня предложение! Давайте прикинем, где она может быть. Я выскажусь первым. Думаю, что Роза сейчас в своем особняке в Беверли-Хиллз. Это объясняет, почему она пишет диссертацию в два раза дольше, чем следовало.

– Я думаю, что Роза… – Дэнни допила виски и посмотрела на меня. – В национальной программе защиты свидетелей.

Катрина осушила свой стакан и взяла бутылку. Мы все пили молча.

– Скука смертная. Давайте не будем говорить о Розе, – предложила Катрина. – Какой в этом смысл?

Я уже собиралась ответить, когда Берти выгнул бровь и сказал:

– Ты никогда не хочешь говорить о Розе. Ни со мной, ни с кем другим. Почему? Вы что, поссорились?

Катрина оттолкнула его руку и отвернулась, бросив косой взгляд на другой конец комнаты:

– Откуда мне знать, где она? Наверное, трахается с каким-нибудь придурком. Мейрид, почему бы тебе не выдвинуть оригинальную теорию? Ведь ты наш местный эксперт по психическим заболеваниям.

Катрина кивнула в сторону Мейрид.

– Почему ты так хочешь сменить тему, Катрина? – поинтересовалась я.

Катрина не сводила глаз с Мейрид и, казалось, меня не слышала.

– Возможно, у Розы случился нервный срыв. Если бы ее поместили в психушку, мы бы даже не узнали об этом.

– Хватит, Катрина. Довольно, – резко произнес Уильям, появление которого я даже не заметила, и подошел к Мейрид. Та встала, протиснулась мимо него и убежала вверх по лестнице. Уильям последовал за ней.

Катрина наклонилась ко мне и провела рукой по внутренней стороне моего колена. Я сбросила ее руку. Вздохнув, Катрина спросила:

– Дэнни кажется тебе привлекательной?

– А тебе?

– Нет-нет, я первая спросила.

– Что это сейчас было?

– Что именно? Вопрос о Дэнни? – Катрина откинулась на спинку дивана и скинула туфли.

– Нет. Почему ты пристала к Мейрид?

Катрина фыркнула.

– Я просто пошутила.

– Было несмешно.

– Вы, американцы, так серьезно ко всему относитесь…

Она неуклюже попыталась надеть одну из своих туфель, слишком пьяная, чтобы вести конструктивный разговор. Я вернулась в зал и встала у камина, пытаясь понять, куда делись Уильям и Мейрид. Шон, одетый в одни спортивные штаны, торопливо сбежал по лестнице.

– Что происходит? Я услышал, как хлопнула дверь, вышел из комнаты и увидел заплаканную Мейрид. До меня донесся гогот Катрины, а значит – жди беды.

– Я понятия не имею, что происходит. Мы заговорили о Розе, и все вдруг стали немного странными. Возвращайся в постель. Я посмотрю, как там Мейрид.

– Спокойной ночи, святая Изабель. Знаешь, – Шон остановился, – у финансистов большое эго, потому что на кону большие деньги, но власти как таковой у них нет. У политиков большое эго, потому что на кону власть, но денег как таковых у них нет. У ученых большое эго, потому что нет ни денег, ни власти. Только эго. Что делает ученых худшими эгоистами в мире. Ого! Удивительно, что после всего выпитого мне удалось произнести все это без заминки, – ухмыльнулся Шон.

– Хорошо сказано. Я запомню твои слова.

Простояв перед камином около получаса, я поднялась по лестнице и открыла дверь в свою комнату. Пока я пыталась нашарить выключатель, мои глаза немного привыкли к темноте, и я увидела, что в кровати лежат двое. Один из них вскочил, и я узнала Йена. Опустив голову, он обогнул меня и вышел из комнаты с одеждой в руках. Я закрыла за ним дверь.

– Прости, я не знала, – пробормотала я, прервав затянувшуюся тишину. Мейрид перевернулась на другой бок, спиной ко мне. – Я ничего никому не скажу, – добавила я. – Это никого не касается.

Несмотря на три свитера и весь выпитый виски, я так замерзла, что зуб на зуб не попадал. Одна из штор была одернута, и на стекле образовались кружевные ледяные узоры. По окну стучали снежинки. Я дрожала от холода, но снег меня успокаивал. Я переоделась во фланелевые штаны, легла в кровать и накрылась всеми имеющимися одеялами и даже покрывалом, которое пахло плесенью. Я уже погружалась в сон, когда услышала громкий, протяжный крик и резко села. Кричала Мейрид.

Ее глаза были закрыты, лицо искривилось, а ноги подергивались. Она всхлипывала. Я осторожно дотронулась до ее плеча, и она дернулась.

– Что… что ты делаешь? – пробормотала она.

– Ты кричала. Тебе приснился кошмар?

Мейрид потребовалась минута, чтобы ответить. Спросонья речь ее была невнятной.

– Да. У меня они бывают.

Судя по всему, во сне Мейрид сбросила с себя одеяла, и я увидела, что она одета в ночнушку без рукавов. Одна из ее рук была испещрена тонкими розовыми линиями. Я не сразу поняла, что это шрамы, тянущиеся от запястья до плеча.

Заметив мой взгляд, Мейрид натянула на себя одеяло.

– Автомобильная авария, – пробормотала она, переворачиваясь на спину.

Я не спала до утра. Просто лежала с закрытыми глазами, пока не послышались внизу шум и голоса. Я поправила одежду и спустилась к завтраку.

На ковре тут и там виднелись следы пепла. Катрина сидела возле Берти в углу стола. Я села на место рядом с Дэнни, которая выглядела трезвее всех остальных.

– Тяжелая ночка, да? – поинтересовалась Дэнни. – Каково было провести ночь рядом с сумасшедшей Мейрид?

– Ей приснился кошмар, – возразила я. – Бывает.

– Ты знаешь, что до приезда сюда она лежала в психушке? Мейрид немного чокнутая.

– Разве диагноз «чокнутая» есть в МКБ?

Дэнни пожала плечами.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Берти подошел и сел рядом с нами.

– Оставьте Мейрид в покое. Вы обе ведете себя ужасно снисходительно. Повзрослейте.

– Берти, хватит уже подслушивать чужие разговоры! Дэнни просто шутила, правда, Дэнни? Но мне жаль, если этот разговор кого-то обидел.

– Хватит превращать все в соревнование, – продолжал Берти.

– Не воспринимай все так буквально, Берти. – Дэнни погладила его по щеке. Они с Катриной рассмеялись, после чего Дэнни встала и, взяв тарелку, отправилась за едой. Берти оглянулся на меня, и я закатила глаза.

Я подошла к буфету. Последовав за мной, Катрина спросила:

– Ты пойдешь с нами на прогулку?

– Где Шон? – поинтересовалась я, избегая смотреть на нее.

– Твой ручной песик? У него болит голова.

– Мой песик?

– Я просто пошутила, – простонала Катрина. – Ни у кого здесь нет чувства юмора. В любом случае, забавно, как Шон переключился с Розы на тебя.

– Но… они даже не друзья, – пожала плечами я, поставив тарелку на стол.

– Если не веришь, спроси у него сама, – сказала Катрина.

– Зачем поднимать больную тему?

– Пожалуй, и правда не стоит. Бедняжка Шон и так вечно на взводе. Сил ему. Не следовало бы этого говорить, но Шон был без ума от твоего научного руководителя, Гранжье.

– Он сам тебе это сказал? Не знала, что вы настолько близки.

– Что сказал? Ты о Гранжье? Ему и не нужно было ничего говорить, все это видели. Рядом с Гранжье он краснел и начинал заикаться. То и дело заглядывал к ней в офис.

– Наверное, я бы вела себя так же. Судя по тому, что я слышала, Гранжье была удивительным человеком. Но у меня никогда не будет возможности узнать это, не так ли? – тихо произнесла я, чувствуя внезапное отвращение и к ней, и к Дэнни. Я не хочу провести в их обществе следующие двадцать четыре часа, и уж тем более – следующие четыре года. Но мне придется это пережить. Я посмотрела Катрине прямо в глаза.

Та опустила голову и отступила назад.

Глава четырнадцатая

Мы с Уильямом, Дэнни, Катриной и Берти вышли из дома в половине одиннадцатого, когда остальные еще наслаждались прелестями традиционного шотландского завтрака. Мы прогулялись вдоль лежавшего у подножия горы черного озера. Вокруг озера росли невысокие вечнозеленые деревья, корявые ветви которых были согнуты в одну сторону – туда, куда в течение многих лет их гнул ветер. Потом мы ступили на ведущую наверх тропинку, выложенную галькой. Чем выше мы поднимались, тем меньше деревьев нас окружало и тем более каменистым становился ландшафт. Минут через сорок я едва плелась и почти не чувствовала щек. Мои походные ботинки покрылись грязью, когда мы пересекали заросли вереска и потемневшие от торфа ручьи. Перед одним большим ручьем я села на землю, пропуская вперед остальных и наблюдая за тем, как они удаляются. Мне не хотелось разговаривать. Бедная Мейрид. По крайней мере, Уильям и Берти встали на ее защиту.

Начали падать снежинки, усилился ветер, и я пожалела о том, что забыла захватить перчатки.

– Неужто уже сдалась? – осведомился Уильям. Я даже не услышала, как он подошел.

– Я немного не в форме, – соврала я, стараясь принять бодрый вид.

– Давай помогу, – предложил Уильям, протягивая мне руку. – Вот так.

– Я давно хотела спросить… – начала было я, но потом запнулась и замолчала. Мне просто хотелось побыть рядом с Уильямом и не упоминать Розу в такой романтический момент.

– О чем?

– Я хотела поблагодарить тебя за поэтический сборник. Я…

Мы стояли лицом друг к другу. Уильям казался выше. Я скользнула изучающим взглядом по темно-серым глазам с длинными пушистыми ресницами, по пунцовым щекам. Из-под кашемировой шапки беспорядочно торчали волосы, покрытые крошечными снежинками. Уильям снял шапку и сунул ее в карман, потом стянул черные кожаные перчатки и сунул их в другой карман. Убрал с моего лица прядь волос и коснулся моего подбородка. Другой рукой потянулся к моей и нежно зажал ее между большим и указательным пальцами.

– Такие холодные. – Он подул сначала на одну руку, затем на другую. Повернул правую и, прищурившись, изучающе посмотрел на ладонь и запястье. Потом отпустил.

– Тебе грустно, – заметил он. – Почему?

Я отвернулась и взглянула на ручей.

– Что с тобой случилось, Изабель?

– Я не хочу об этом говорить.

– Ты неправильно меня поняла, – сказал Уильям, поймав мой взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Что твоя грусть мне знакома.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты чертовски проницательный?

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Тебе грустно, Уильям?

Он отступил назад и вздохнул.

– Скажем так: за тридцать восемь лет я многое пережил. Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе. Если ты захочешь.

– С удовольствием. Я не пытаюсь скромничать. Ты прав. Я тоже через многое прошла.

В его глазах отражались мои.

– Никто этого не заслуживает. Особенно такой человек, как ты.

Уильям подошел ближе. Положил руку мне на поясницу, притянул к себе, наклонился и поцеловал, прижавшись ко мне всем телом. Потом обхватил мое лицо ладонями – осторожно, словно опасаясь причинить мне боль, – и снова поцеловал. Его губы стали настойчивее. Поцелуй напоминал небольшой взрыв. А потом все закончилось. Уильям отстранился, взял мою руку в свою, задержал на мгновение и отпустил. Сделал шаг назад и повернулся в сторону. Катрина и Дэнни звали меня.

Уильям достал из карманов шапку и перчатки. Катрина прищурилась.

– Устала, дорогуша? Горный воздух оказался тебе не по силам? Если хочешь, могу взять тебя за руку.

– Один из нас может отвести тебя обратно, Изабель, – предложила Дэнни.

– Все в порядке, – возразила я.

– Ну да, – фыркнула Катрина. – Тогда пойдемте.

Мы продолжили молча подниматься по склону. Сердце бешено колотилось у меня в груди, подгоняя вперед, и я не замечала холода, потому что в голове снова и снова проигрывалось воспоминание о том, как Уильям целует меня, как прижимается ко мне теплым телом, как обхватывает своими ладонями мое лицо. Как видит меня – настоящую.

Добравшись до вершины, мы посмотрели на отель, на озеро, на окружающие его деревья и на горный хребет, тянущийся вдоль горизонта. Был уже час пополудни, и мы отправились обратно, по-прежнему не разговаривая. Дэнни достала из рюкзака пакет овсяного печенья, и мы съели его, запивая водой из бутылки. К тому времени, как мы добрались до дома, уже начало темнеть. Воздух наполнился звуками. Не переодеваясь, я встала перед камином, чтобы согреть окоченевшие руки и ноги. Вскоре мне стало тепло, и я сняла пальто. Прохладный ветерок скользнул по моим плечам, и до ушей донесся едва слышный женский плач.

Глава пятнадцатая

В день нашего возвращения Уильям отправился в очередную исследовательскую поездку в Париж. Все воскресенье мы избегали друг друга. Неужели у Уильяма есть девушка? Знаю, что его привлекательность замечаю не только я. Пусть я никогда не видела, чтобы они с Розой общались – за исключением того случая возле библиотеки, – мне было легко представить их вместе. Они были бы идеальной парой. Оба умные, красивые. Быть может, еще поэтому я не могу заставить себя обсудить с Уильямом исчезновение Розы, хотя Роза занимает мои мысли даже больше, чем он.

Отопление у меня в квартире почти не работало, а пронизывающий воздух и мрачное небо соответствовали моему настроению, когда я корпела над различными источниками.

По ночам мне плохо спалось. Я просыпалась на рассвете и уходила гулять – все лучше, чем лежать в кровати и представлять, как Уильям ужинает при свечах с загадочной француженкой или как мертвая Роза лежит в какой-нибудь канаве. Закутавшись в толстый шерстяной шарф, надев перчатки с подкладкой, закрывающую уши шапку и черное дутое пальто, я шла на пляж Данбар. Ранним осенним утром там было немноголюдно – изредка мне попадались бегуны или хозяева, выгуливавшие своих собак.

Восходящее солнце было моим главным спутником, ветер свистел в ушах, волны вздымались и разбивались о берег, и все это напоминало мне о том, что в этом мире я – всего лишь песчинка. На пляже трудно думать о чем-то, кроме песка и океана.

Однажды утром меньше чем через неделю после возвращения из Шотландского нагорья я прогуливалась по пляжу во время отлива. Подойдя к самой воде, я почувствовала запах водорослей, лежавших неподалеку от берега на мокрых блестящих валунах. Я стояла и наблюдала за полупрозрачной морской гладью, тронутой легкой рябью.

Холодные волны захлестывали мои резиновые ботинки, пытаясь то затянуть в море, то вытолкнуть обратно. Под ногами хлюпал мокрый песок. Через несколько часов эта часть берега уйдет под воду и снова станет морем. Подумать только… это не совсем суша, но и не вода. Я размышляла о сером пространстве, неопределенном, бесформенном, когда что-то не является чем-то одним, но и не совсем другим. А потом я подумала о ней. О нем, конечно, тоже, но в первую очередь о ней.

Лиза. Так ее звали. Она была женой. Его женой.

Мои отношения с ним сложились, если так вообще можно сказать, без всякого умысла. Однако после встречи с Лизой мои отношения с ним определялись не тем, чем они были, а тем, чем не были.

Через несколько дней после сцены на парковке Лиза пришла ко мне домой. Она сказала, что мои отношения с ее мужем – это не брак длиною в пятнадцать лет. И не обязательства длиною в двадцать. Мои отношения с ее мужем не переживали три выкидыша, не производили на свет двух детей – теперь уже подростков – и не выдерживали смерти бабушек и дедушек этих детей.

Я не думала ни о Лизе, ни об их браке, когда начала встречаться с ним. Я знала, что у него есть жена, но она не была для меня реальной, пока не появилась в тот дождливый день – не разгневанная, но спокойная.

Наш с Адрианом роман начался довольно банально. В исследовательском центре мне поручили работать над одним с ним проектом, так мы и познакомились. Адриан был местной знаменитостью, но меня он привлек своим обаянием. Поискав в Интернете, я выяснила, что он любит кино. После того, как мы закончили проект, я подошла к нему и пригласила на выходных в кино. Адриан отказался. Помню, поначалу он сопротивлялся. После корпоратива, на котором все порядочно напились, я похвалила его галстук и пригласила к себе – пропустить по стаканчику. На этот раз он согласился. Сдался – я вымотала его до предела.

Первые месяцы я не думала ни о чем, кроме удовольствия – его и своего. Мы разговаривали часами – ни дать, ни взять родственные души, и темы этих разговоров выходили далеко за рамки нашей общей любви к истории и языкам. Адриан рассказал мне то, о чем никогда никому не рассказывал: о самоубийстве своего отца, о том, как это повлияло на его жизнь, и о том, что больше всего на свете он боялся подвести своих детей.

Секс был отличный – много, в самых разных местах, обычно внезапно. В последний раз мы занимались сексом в конференц-зале. Напротив трибуны, за которой Адриан часто читал лекции. Окруженные оранжевыми сиденьями, куда я приносила стаканчики с водой для важных персон. Это заставило меня почувствовать свою власть – и его желание.

Адриан был от меня без ума, а меня заводило осознание того, что я обладаю такой властью над всеми уважаемым профессором. Когда мы гуляли, Адриана узнавали на улицах. Мне нравилось выражение благоговения на лицах окружающих, нравилось их восхищение его умом. Мне нравилось, что я знаю его сокровенные тайны.

Конечно, я оказалась не единственной, кто их знал. Я не раз задавалась вопросом, разговаривает ли Адриан в постели с женой, или это нечто особенное, что он делает только со мной. Описывает ли, что собирается с ней сделать, прежде чем осуществит это? Мне нравилось предвкушать что-то до того, как это случится. Я каждый день видела фотографию Лизы в кабинете Адриана и порой представляла их вместе, когда он был со мной.

Я не подумала о камерах наблюдения, которые привели к нашему увольнению, или о том, что мое появление на парковке послужит причиной ее визита.

Пока я брела по пляжу, не думая ни о чем конкретном, в голове всплыли мысли об отце. Воспоминания об отце частенько проникали в мое сознание, даже когда я пыталась их отогнать.

Мои друзья боялись его – дети зачастую могут видеть сквозь пелену вежливости, но их родители им восхищались.

Отец умел быть обаятельным, но порой внутри него словно что-то переключалось, он прищуривался и скрещивал руки на груди. Тогда мы с друзьями затихали и на цыпочках выходили из комнаты.

Что бы я ни делала – отца не радовало ничего, включая мои отличные оценки. Вместо этого отец ворчал из-за таких мелочей, как мой неаккуратный почерк, и просил учителя задавать мне дополнительные упражнения. Я вспомнила, как мы с отцом катались на велосипеде. Велосипед, который он купил, был для меня слишком большим. Я падала снова и снова, но отец повторял: «Вставай! Рано или поздно у тебя все получится!» Дома мама увидела мои окровавленные колени и не смогла скрыть своего удивления. Когда я отправилась умываться, отец начал кричать, а потом выскочил из дома, захлопнув за собой дверь. Сел в машину и уехал, взвизгнув шинами.

Отец считал, что я симулировала аллергию на арахис, чтобы привлечь к себе внимание, и однажды решил это проверить. Когда мне было шесть лет, он испек печенье, скрыв ото всех, что внутри молотый арахис. После первого же кусочка печенья меня пришлось срочно везти в больницу. Никогда не забуду, как у меня судорожно сжималось горло…

Отец был выдающимся ученым, однако я подозреваю, что недостатки, на которые он мне указывал, были отражением того, что он не любил в себе.

В мой двенадцатый день рождения отец ушел из дома и не вернулся. С тех пор мы ничего о нем не слышали. Долгие годы я думала, что однажды отец вернется, что произошло недоразумение. Я придумывала всевозможные сценарии, которые объясняли бы его внезапный уход из нашей жизни. В моем любимом сценарии отцу поручили тайное задание, поэтому он вынужден был скрываться. Так он защищал нас.

Мама держала отцовскую одежду развешенной на вешалках в шкафу и аккуратно сложенной в ящиках. Не продала и не отдала ни единой футболки. На журнальном столике стояли улыбающиеся фотографии нас троих. Наша семья сохранилась на фотографии, прикрепленной к холодильнику магнитиком в виде Эйфелевой башни.

Одиннадцать лет пролетели без единой поздравительной открытки. Порой я думаю о том, что у отца могут быть другая жена и другие дети. Думаю о своих братьях и сестрах, которые красивее меня и лучше говорят по-французски.

Мама редко говорила со мной об уходе отца или о нем самом, кроме тех случаев, когда замечала у меня какую-нибудь привычку, которая ее беспокоила.

Мой отец был лингвистический гений – это обозначается термином «гиперполиглот». Когда мне исполнилось пять, отец начал читать мне собственные переводы сказок Шарля Перро и Базиля, неадаптированные версии «Золушки» и «Красной шапочки», эти сказки пугали и отличались от слащавых диснеевских фильмов, которые смотрели мои подруги. До седьмого класса я как дочь профессора бесплатно посещала французскую школу, а к старшим классам уже прекрасно говорила по-итальянски.

Изучение истории было способом направить мою энергию в продуктивное русло. Запоминание дат и имен давалось мне легко. Мне нравилось читать биографии людей, потому что их решения, их триумфы и ошибки, их жизненные трудности отвлекали меня от моих собственных.

Меня брали во все университеты, куда я подавала документы, и в большинстве из них предлагали стипендию. Отправившись в университет, я почти не возвращалась домой на каникулы. Мне было любопытно, где проводят весенние каникулы такие богатые студенты, как Роза.

Я оставалась в кампусе и проводила время в библиотеке, читая книги по истории с таким же пылом, с каким в юности читала биографии, проглатывая одну книгу за другой.

Во время учебы у меня почти не было близких друзей. То, что я считала своими первыми по-настоящему близкими отношениями, были отношениями с Адрианом, сорокалетним женатым мужчиной.

Когда Лиза пришла, я сварила для нее кофе, и мы поговорили. Или, если точнее, она говорила, а я слушала. Напоследок Лиза сказала:

– История всегда побеждает. Ты ведь считаешь себя историком? Тогда ты как никто поймешь, что я хочу сказать.

Я прекрасно понимала, что Лиза хотела сказать. Через несколько часов после ее ухода я перечитала приглашение в Сент-Стивенс, подписанное профессором Мадлен Гранжье. Я вычеркну Адриана из своей жизни. Я сделаю все, чтобы мама мной гордилась. Таблетки, которые я принимала, сделали меня вялой. Я решила, что расстояние размером в океан спасет меня. Я перечитала письма, которые прислала мне Роза, – она описывала Сент-Стивенс как райское место. Не было причин колебаться.

Прямо перед отъездом в Сент-Стивенс мне позвонил Адриан и оставил на автоответчик сообщение о том, что я не должна из-за него уезжать. Не хочу ли я встретиться, пропустить по стаканчику? Тем вечером я не только удалила всю его контактную информацию, но и сменила адрес электронной почты и номер телефона.

Начинался прилив. Потеплело, а может, я просто убедила себя в этом. Я сняла ботинки и носки, закатала штанины выше колен и зашагала по лужам на песке. Я шла, пока не начали болеть ноги. Вздрогнула, а потом уже не могла перестать дрожать. Что будет, если я зайду в море по пояс? А если еще дальше? Как быстро холод станет невыносимым?

Я встала на сухой песок, спустила закатанные штанины и дрожащими пальцами натянула носки. Я солгала Уильяму. Я верю в призраков.

Глава шестнадцатая

В понедельник около шести утра меня разбудил звук, похожий на взрыв. Вынырнув из сна, я поняла, что это лишь мусоровоз на парковке. Я попыталась снова заснуть, но безуспешно. Решив не терять больше время, я мысленно спланировала все, что мне нужно сделать за сегодняшний день. В полумраке я пробралась к своему столу, чтобы включить компьютер. Мне нужен новый, более мощный ноутбук. Звуковой сигнал оповестил о новом сообщении – автор Эндикотт, и оно было адресовано всей кафедре.

Сначала я не поверила своим глазам. Это никак не могло быть правдой.

Они нашли предсмертную записку Розы.

Я перечитывала сухие строки раз за разом, и зрение мое затуманивалось. Слезы текли по щекам, но я едва их замечала. Спустя некоторое время я нашла в себе силы взять салфетки и выпить воды. Приняв горячий душ и одевшись, я направилась на кафедру. В кабинете уже сидела Мейрид, уставившись в монитор пустым взглядом.

– Мейрид, ты как? – спросила я. – Держишься?

Под ее глазами залегли фиолетовые полумесяцы. Я принесла один из свободных стульев и поставила рядом.

– Не хочешь поговорить?

Некоторое время Мейрид молчала, потом заговорила медленно, словно пыталась вспомнить, как правильно составлять из слов предложение.

– Мне… нужна минутка.

– Хорошо, – кивнула я. – Поговорим позже.

Я поднялась со стула и направилась в кабинет Эндикотта. Дверь была приоткрыта. Катрина, Берти и трое незнакомых мне студентов сидели полукругом, но все молчали. Эндикотт подошел ко мне и едва заметно кивнул.

– Рад тебя видеть, Изабель. Могу я предложить тебе что-нибудь? Чай?

– Нет, спасибо. – Я положила руку на живот. Внутри все болезненно сжималось.

Катрина подошла и обняла меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Не очень.

– Ох, – вздохнула она, склонив голову. – И ты так далеко от дома. А тут еще навалилось такое. Что бы тебе ни понадобилось, звони мне. Или Берти.

– Я ценю это, – ответила я. Катрина вернулась к Берти и обняла его. Эндикотт подошел ближе.

– Как это случилось? Где нашли записку? – спросила я его.

– Она была прикреплена к двери моего кабинета.

– Что в ней было?

– Я не могу раскрыть эту информацию, даже если бы захотел. – Он сжал губы. – А я не хочу.

– Но они не нашли тело? – продолжала я, ничуть не смутившись.

– Полиция сказала, что это не имеет значения. У них есть… другие доказательства. – Он сделал глубокий вдох и быстро выдохнул. – Никто из нас не понимал, что она страдала. Роза очень хорошо это скрывала. Ты ее ближайшая подруга. Какой она тебе показалась, когда вы встречались в последний раз? Жизнерадостной, как и всегда?

– Она намекала на какие-то проблемы, но ничто не указывало на… – пробормотала я, запинаясь. Эндикотт покачал головой. Пытаясь собраться с мыслями, я спросила: – Где Уильям?

– В дороге. Он должен вернуться уже к вечеру. – Я кивнула и села на один из свободных стульев. Несмотря на то, что в кабинете царила тишина, присутствие других, хоть и незнакомых людей, которые могли разделить горе, успокаивало. В какой-то момент Эндикотту позвонили, и все вышли, позволив профессору работать.

Катрина и Берти, взявшись за руки, направились в сторону ее кабинета. Я же пошла проверить состояние Мейрид, но свет в нашем кабинете уже был выключен.

Купив продукты в супермаркете, я столкнулась с Шоном на выходе из магазина. Он крепко обнял меня и поцеловал в щеку.

– Я сожалею, – произнес он. – За все, что я наговорил тогда в машине, по дороге в горы. Я ужасный человек.

– Нет, это не так, – возразила я.

– Хочешь пойдем куда-нибудь поговорить?

– Может, завтра? Мне нужно пойти домой и прилечь. У меня раскалывается голова.

– Отдохни немного, – предложил Шон. – Нужно время, чтобы прийти в себя.

Я шла домой, едва замечая сильный ветер, который кусал щеки.

«Может, сходить в библиотеку», – подумала я, разложив продукты. Впрочем, я быстро отказалась от этой идеи – мои мысли были заняты Розой. Ни на чем другом я не могла сосредоточиться.

Следующие две недели пролетели как в тумане. Чувство скорби, охватившее не только факультет истории, но и весь кампус, было осязаемым. Все вокруг напоминало о Розе, и на глаза тут же наворачивались слезы. Стоило мне заметить кого-нибудь, укутанного в яркий шарф, как слезы сами собой текли по щекам. Мне казалось, что я вот-вот увижу, как ее маленькая синяя машина поворачивает из-за угла. Стоило закрыть глаза, как я видела улыбающуюся Розу, которая говорила: «Я жива».

Каждый момент, проведенный с Розой, был приключением. Теперь же дни казались блеклыми, словно все краски выцвели. Впервые с тех пор, как я познакомилась с Розой, я ощутила боль одиночества. Раньше, несмотря на расстояние и редкие встречи мое одиночество не имело никакого значения. Роза всегда говорила, что нас двое и мы команда. Сейчас же я осознала, что нахожусь в тысячах километров от дома, от всех, кого знала и любила.

Как будто я – утлая лодочка, которая лишилась якоря.

Моя подруга ушла, и я никак не могли избавиться от чувства, что могла бы спасти ее. У нас было так много общего, но я что-то упускала. Что-то, что стоило Розе жизни. Я анализировала прошлое, пытаясь понять, что могло привести к такому ужасному концу. В Эдинбурге Роза намекнула, что у нее неприятности. Должно быть, случилось что-то из ряда вон. Но почему же Роза не попросила меня о помощи?

Несколько дней спустя, почти через месяц после известия о смерти Розы, я впервые нашла в себе силы на уборку квартиры. Стояло очередное туманное утро. Вытирая пыль, я взяла фарфоровую вазу, которую подарила мне Роза. В тот раз она взяла с меня обещание, что мы посмотрим, что в этой вазе, вместе, когда состаримся, это наша капсула времени. Внутри что-то больно сжалось, и я опустилась на диван, свернулась калачиком и расплакалась.

Когда мне удалось взять себя в руки, я поставила вазу на колени. Справлюсь ли я? Может, позвонить Шону и пригласить его? Я осторожно приподняла крышку, неожиданно тяжелую, и положила на диван рядом. Оставила ли Роза какое-то послание? Из вазы я достала что-то похожее на диктофон и нажала на кнопку воспроизведения. И тут раздался голос Розы:

– Если ты слышишь эту запись, значит моя жизнь в опасности. Ситуация вышла из-под контроля. Помнишь, в Эдинбурге я сказала, что мне может понадобиться твоя помощь? Теперь она мне действительно нужна. Я знаю, что могу тебе доверять. Доверься и ты мне, пожалуйста. Это все, что я могу сейчас сказать.

– В первую очередь, выставь эту вазу на окно, которое выходит на парковку. Они увидят ее и поймут, что ты прослушала запись. Если в течение месяца со дня появления моей предсмертной записки ты не поставишь ее туда, они убьют меня. Вполне возможно, я уже мертва. Но думать об этом не хочется, я знаю, ты умная и все сделаешь правильно.

Я вскочила с дивана, подняла жалюзи, выставила вазу на подоконник и вернулась к записи.

– Суть вот в чем: тебе нужно найти изумруд Фальконе. Единственный способ – следовать за Федерико Фальконе точно так же, как ты следовала бы, если бы работала над этой темой. Продолжи мои исследования, и ты сможешь довести эту безумную затею до ума. Информация о местонахождении изумруда хранится в архивах, но в Генуе я – персона нон грата, да и в архивы Флоренции и Парижа по ряду причин мне не попасть. Ты нащупаешь верный путь. Наши работы во многом пересекаются, и я не знаю никого, кто был бы способнее тебя.

У тебя есть месяц на предварительное исследование, потом нужно будет заняться архивами. Возможно, я смогу уговорить их дать тебе больше времени, если они убедятся, что ты и правда сосредоточена на поисках изумруда. И да, ты поняла все верно: за тобой уже следят. Мне очень жаль.

Тебе нужно поехать в Геную, надеюсь, что ты найдешь что-то полезное в архивах. Если нет, тогда, дорогая, придется ехать во Флоренцию. Тебе обязательно нужно присутствовать на конференции, займи мое место. С уродами, которые ищут изумруд, этот момент я улажу. Если и во Флоренции ничего не найдешь, то придется ехать в Париж. Не уверена, что в архивах Парижа есть ценная информация по этой теме, но возможно я искала не слишком тщательно. Если ты не найдешь изумруд, то нам обеим крышка. Плана «Б» у меня нет. Я верю в тебя, Изабель, и буду надеяться, что ты найдешь изумруд. Конечно же, найдешь! Сразу возвращайся в свою квартиру, они позволят мне связаться с тобой.

Ни в коем случае не рассказывай об этой записи полиции или кому-либо еще, иначе меня немедленно убьют, а потом убьют и тебя. Я не шучу. Пока ты ищешь изумруд, нашим жизням ничего не угрожает. Я буду выходить на связь, когда появится возможность, чтобы ты знала, что со мной все в порядке.

Положи диктофон в пакет и оставь его за мусорным контейнером возле своей квартиры. Поверь мне, Изабель, и делай то, что говорю, и не пытайся играть в детектива. Эти люди – профессионалы, и на кону наши жизни. Одно неверное движение, и они без колебаний изуродуют меня, и дадут тебе знать об этом.

Сосредоточься на исследованиях, подруга. Обещай мне не упоминать об изумруде вслух, пока не увидишь меня снова. Мне очень жаль, что я втянула тебя в эту заваруху.

Запомни: Генуя, Флоренция, Париж. И ты обязательно должна присутствовать на конференции во Флоренции. Только так, другого выбора нет. Как я уже сказала, они следят за тобой.

До, надеюсь, скорой встречи, милая. Я люблю тебя. Ты – моя последняя надежда, соломинка. Знаю, сейчас мои слова звучат безумно, но верю, что когда-нибудь я снова увижу тебя и отблагодарю за все, что ты сделала. Так или иначе, я заглажу вину. Не знаю как, но у меня полно времени, чтобы придумать.

Запись закончилась. Некоторое время я сидела на диване, пытаясь осознать услышанное. Осмотрелась по сторонам и пошла на кухню – эта комната была дальше всего от окна, выходящего на парковку. За мной вели слежку. Я должна обратиться в полицию. И… я не могу этого сделать. Безумие какое-то!

Положив диктофон в пакет, я отнесла его за мусорный контейнер. Неужели они наблюдают за мной прямо сейчас? Вокруг не было ни души, но уверенности я не чувствовала. Прослушанная запись все еще не укладывалась в голове. Нужно как следует подумать.

Я вернулась в квартиру и заперла дверь, перевела дыхание и крепко зажмурилась. Мне было очень страшно. Меня потряхивало, дрожь была так сильна, что я едва не расплескала воду, пытаясь нагреть чайник. Заварив чай, я даже не дала ему остыть – пила почти кипяток. Неужели Роза и правда доверила мне свою жизнь?

Наконец я улыбнулась, но улыбка вышла горькой.

Роза не просила ей помочь, а давала четкие указания. Она говорила, что я должна сделать, чтобы спасти ее жизнь. И свою собственную.

Глава семнадцатая

Я открыла ноутбук, чтобы договориться с Эндикоттом о встрече, на которой собиралась сказать ему, что хочу заняться исследованиями Розы. До чего же унизительно.

В почте меня ждало письмо от Уильяма:

Дорогая Изабель!

Самоубийство Роуз стало потрясением для всего нашего сообщества, поэтому я хотел узнать, как у тебя дела. Пожалуйста, дай знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Не могла бы ты сегодня в час дня встретиться со мной и Найджелом в его кабинете? Мы хотели бы обсудить с тобой один деликатный вопрос.

Всего наилучшего,

Уильям

Я ответила, подтверждая встречу, и задумалась о том, как рассказать о своем желании заняться исследованиями Розы. Или можно подождать и встретиться с Уильямом после того, как я поговорю с Эндикоттом. Нет, лучше разобраться с этим «деликатным» вопросом побыстрее. И плевать, что обо мне подумают. Междоусобные разборки на кафедре теперь кажутся чем-то незначительным. Пора заняться вопросами жизни и смерти.

Быть может, мне следует рассказать Уильяму о записи. По крайней мере, тогда он поймет, почему я хочу заняться чужими исследованиями. Но нет, я не могу ничего рассказать Уильяму. Роза выразилась недвусмысленно. Что еще она сказала? Я записала все, что вспомнила, а потом уничтожила свои записи. Мне нужно сосредоточиться. Составить план. Я не устраивала стирку уже несколько недель, поэтому надела свою последнюю чистую водолазку, толстый свитер и шерстяные брюки, после чего отправилась в кабинет Эндикотта. Ровно в час постучала в дверь, и два голоса одновременно произнесли:

– Войдите.

И Эндикотт, и Уильям встали, чтобы пожать мне руку. Уильям предложил мне чашечку чая, а Эндикотт перешел сразу к делу:

– Я понимаю, что сейчас вас особенно трудно, Изабель. Всем известно, что вы с Розой были близки.

– Да, – сказала я, переводя взгляд с одного мужчины на другого. – Я много думала и решила, что хотела бы продолжить исследования Розы. Пытаясь найти эффективный подход к первоначальной теме своей диссертации, я то и дело захожу в тупик. Но наши с Розой темы во многом пересекаются. Мы с ней много раз это обсуждали.

Эндикотт сцепил пальцы в замок.

– Изабель, – начал он, – именно поэтому мы попросили вас сегодня прийти. Пусть ваш новый научный руководитель все вам объяснит.

– Что?..

– Роза получала особу стипендию, – вступил в разговор Уильям. – Кафедра и университет тоже получали определенные выплаты. Учитывая твои познания о Екатерине Медичи и ее окружении, мы решили, что ты идеально подходишь для работы над темой семьи Фальконе.

Я села, и мужчины последовали моему примеру.

– Я обсудил ситуацию с Найджелом, – продолжил Уильям, и они с Эндикоттом переглянулись. – Честно говоря, я думал, что исследование Розы близится к завершению, однако это оказалось не так. Работа, которую она проделала, была слегка поверхностной. Я признаю… – Уильям подошел к камину, где языки пламени бросали на его лицо пляшущие тени. – Я признаю, что безответственно отнесся к своим обязанностям научного руководителя.

– Уильям будет курировать вашу диссертацию, – пояснил Эндикотт, – впрочем, я всегда буду рад дать вам совет. Возможно, я не смогу быть одним членом диссертационного совета на вашей защите… Но не будем забегать далеко вперед.

– Огромное спасибо, что предоставили мне эту возможность, – сказала я.

– Тогда все решено, – заключил Эндикотт. – Можете начать разрабатывать план исследования.

– Я хотел переслать тебе некоторые документы, Изабель. Мы обсудим исследование после такого, как ты их просмотришь. Ну и конечно, ты всегда можешь позвонить мне или написать.

Вчера я бы ликовала от этих слов. Сегодня же все мои мысли были заняты только одним.

– Обещаю, что не разочарую вас.

Выйдя из кабинета, я увидела Шона, который стоял в коридоре и доедал сэндвич. Шон засунул последний кусочек в рот и посмотрел на меня так, словно я застала его за кражей печенья из банки.

– Привет, – сказал Шон. – Пойдем в «Джианни»?

– Звучит здорово.

Мы нашли свободный столик в глубине зала, заказали чай, и Шон сказал, что до него дошли слухи, будто мне отдают стипендию Розы, если я возьмусь за ее исследования.

– Откуда ты знаешь? Неужели стипендию сначала предложили тебе? – удивилась я.

– Не-а. Я и близко не разбираюсь в этой теме. Но мысль о стипендии прельщает, что есть, то есть.

– Стипендия большая? Мне ничего об этом не говорили. В любом случае, откуда ты узнал? Я сама узнала всего пять минут назад.

– Катрина сказала.

– Вот как. Она узнала раньше меня. Видимо, это означает, что все теперь в курсе.

– Типа того. Речь идет о деньгах, которые университет потеряет, если не найдет Розе замену. Катрина сказала, что сумма внушительная и что Роза пропустила несколько дедлайнов по своему последнему отчету. Сначала твоя научная руководительница, теперь вот Роза… выглядит так, словно мы прокляты.

– Шон, давай сменим тему? – Я поставила чашку на стол. – Как продвигается работа над английскими католическими беженцами? Ходил ли ты в горы?

– О нет. Можно сказать, что собственная стипендия приковывает меня к письменному столу. – Шон налил нам обоим еще чаю. – Я продолжаю совершенствовать свой французский. Он дается мне не так легко, как тебе. А вообще, как ты держишься?

– Лучше скажи, как там остальные. Мейрид, Люк? С ними все хорошо? Как ты сам? – Я накрыла руку Шона своей.

– Конечно, ты беспокоишься обо всех остальных. Дэнни чувствует себя получше. Люк в порядке, – ответил Шон. – Катрина и Берти – это Катрина и Берти. Мейрид не говорит на эту тему, но… Ты знаешь, какая она. Что касается меня, то я… понятия не имею.

– В каком смысле?

– Я чувствую себя ужасно из-за того, что я сказал тебе на выходных. Если бы я знал… – Шон посмотрел на часы и вскочил. – Черт, я опаздываю. Мне пора бежать. С тобой забываешь обо всем на свете. La belle dame sans merci. – Шон наклонился и неловко обнял меня.

Расставшись с Шоном, я направилась прямиком в библиотеку. Все компьютеры с выходом в Интернет были заняты, а поиск по библиотечному каталогу показал, что монографий о Фальконе здесь нет.

В отделе, посвященном эпохе Возрождения, я отыскала все недавно опубликованные книги, которые могли помочь, и принялась искать имя Фальконе в указателе. Мне удалось найти лишь несколько случайных упоминаний, в том числе в справочнике по Европе шестнадцатого века. Голова гудела, а я пробыла в библиотеке всего два часа. Трудно было поверить, что Роза нашла такую неисследованную тему.

Ближе к вечеру я заглянула к себе в офис. Мейрид сидела за столом и что-то печатала.

– О, ты здесь, – сказала Мейрид, и по тому, как дрогнул ее голос, я поняла, что она рада меня видеть. – Тебя уговорили заняться исследованиями Розы?

– И я уже приступила.

– А как же вся работа, которую ты проделали за последние три месяца?! Ты же практически жила в библиотеке! Неужели все это было напрасно?

– Нет. Я не отказываюсь от своего исследования, а просто его видоизменю. Один из Фальконе, Федерико, был женат на Терезе Дю Монтур.

Раздался стук в дверь, и на пороге появилась Катрина, одетая в кашемировое пальто. Оно было похоже на… пальто Розы? При виде меня лицо Катрины смягчилось.

– Я слышала новости, – сказала она и, подойдя, приобняла меня. – Ты просто умница, Изабель.

Катрина с Мейрид ушли, и я включила свой компьютер. Уильям прислал мне по электронной почте PDF-файл. На первой из девяти страниц в общих чертах описывалась тема исследовательской работы: «В данной диссертации мы рассмотрим роль семьи Фальконе в контексте геополитических событий европейских государств и влияние этой семьи на внешнюю политику Франции конца XVI века». На остальных восьми страницах я нашла подробную библиографию с перечислением вторичной литературы и первоисточников, которые были разделены на печатные и архивные материалы.

Лишь изредка Роза добавляла к ссылкам примечания типа «переписка Фальконе» или «письмо, в котором упоминается Ф.». Надо будет изучить каждый из этих источников.

Я просматривала файл уже в третий раз, когда, постучав, вошел Уильям. Он жестом обвел кабинет:

– Прости, что мы так долго не могли освободить для тебя кабинет.

У меня не было времени на любезности, и я указала на документ на экране:

– Роза составила впечатляющий список источников. Но кроме них…

– Роза постоянно просила об отсрочке. – Уильям придвинул стул, сел напротив меня. – Как видишь, она добралась до архивов в Генуе, Флоренции и Париже. Но при прочтении исследований я понял то же, что и ты сейчас: Роза указала источники и их местонахождение, но ничего не написала о содержании.

Мы поговорили еще немного, и я набросала план.

– Месяц я потрачу на изучение того, что есть здесь. Потом займусь архивами. Предполагаю, что финансирование сможет покрыть дорожные расходы. Сначала я поеду в Геную. Недели на три, может, на месяц. Потом во Флоренцию, по времени как раз совпадет с конференцией. Потом в Париж.

– У тебя наполеоновские планы, Изабель. Видно, что ты взялась за дело с большим энтузиазмом, – улыбнулся Уильям. – Я очень рад, что мы будем работать вместе.

– Я тоже.

Оставшись в одиночестве, я ощутила, как на меня волнами накатывает страх. Прошло меньше суток с тех пор, как я узнала, что на мне лежит ответственность за жизнь лучшей подруги, а заодно и за свою жизнь. Отчасти я злилась на то, что человек, который якобы заботился обо мне, втянул меня в эту передрягу. Да, мы с Розой сблизились, но все произошло так быстро… Потом я вспомнила, как страдала всего несколько недель назад. Роза спасла меня. Я вспомнила вечер на берегу моря, вспомнила, как поблагодарила Розу за спасение, а она ответила, что не сделала ничего особенного. Она знала, что я сделаю для нее то же. В конце концов, я сама предложила свою помощь. Нельзя ее подвести. Верно? Если я найду изумруд, никто не пострадает. Роза сама так сказала.

Как бы то ни было, я выбросила на ветер три месяца исследований и взялась за новую тему. Уильям стал моим новым научным руководителем, нас связывает работа, а возможно, и нечто большее, но я ничего не могу сказать ему об огромной угрозе и ответственности, которые теперь руководят каждым моим шагом.

Неприятно признаться даже самой себе, однако страх – не единственный мой мотив. Судя по тому, что я слышала, история Фальконе представляет большой интерес. Я не могу не думать о том, как интересно будет заняться этим исследованием. Заняться самостоятельно, без чужого давления, без Розы. Теперь, когда на кону стоят человеческие жизни, подобные мысли вызывают у меня чувство стыда. Чтобы избавиться от них, я пообещала себе, что найду изумруд и спасу свою подругу. Впервые в жизни кто-то действительно нуждается во мне, зависит от меня. Моя единственная обязанность – исследовать увлекательную тему.

Я решила остаться в библиотеке до закрытия.

Начала с очевидного – забила в поиске фамилию Фальконе и нашла фотографии соколов, а также генеалогические сайты. Фальконе – распространенная фамилия.

Перейдя на итальянскую поисковую систему, я на первой же странице вычитала, что потомки знатного рода Фальконе живут в Генуе.

На третьей странице я нажала на ссылку под заголовком «Collezione Falcone, Genova». Роза писала об архивах Фальконе, пусть даже раздел о Генуе был наименее подробным. Что там было? Что ей там не рады?

Дальнейшие поиски привели меня на страницу со следующим отрывком, написанном на четырех языках – итальянском, английском, французском и немецком: «Ограблен частный архив Фальконе, располагавшийся в семейном палаццо в Генуе. Похищены ценные письма. Если вы располагаете какой-либо информацией о случившемся, пожалуйста, свяжитесь с графиней Фальконе (подробности ниже). За помощь в возвращении писем обещана награда».

Интересно, Роза была в архиве до того, как его ограбили, или после? Я снова просмотрела PDF, который прислал Уильям. Ни слова о краже. Я написала Уильяму и спросила, слышал ли он что-нибудь об этом. Уильям сразу же ответил, что Роза ничего не говорила.

Быть может, оригиналы всех документов были украдены и Роза просто потратила в Генуе время? Но она говорила, что работала там…

Следующий час я потратила на изучение истории драгоценных камней. В период раннего Нового времени они использовались как залог, поскольку деньги были недостаточно надежными. Герцог Феррары заложил свое самое ценное сокровище, бриллиант рода Эсте, чтобы профинансировать строительство своего самого большого дворца. А Изабелла Испанская использовала драгоценности короны в качестве залога для финансирования экспедиций в Америку. Конкистадоры финансировали свои путешествия за счет драгоценных камней, которые рассчитывали найти за океаном, и по прибытии в Испанию эти богатства облагались высокими налогами.

Свет в библиотеке померк.

Первый день поисков подошел концу. Я многого добилась и чувствовала, что полностью контролирую ситуацию.

Я боялась, что это лишь иллюзия.

Глава восемнадцатая

Всю следующую неделю я работала по двенадцать часов в день. Уильям прислал письмо по электронной почте, в котором была информация о ежемесячных выплатах стипендии. По крайней мере, минус одна тревога о том, как я буду расплачиваться по кредитке. К концу недели выделенное мне финансирование утвердили официально, и Уильям пригласил меня отпраздновать это за ужином. Впрочем в последнюю минуту ему пришлось отменить встречу.

Сейчас коротких прогулок было недостаточно, чтобы справиться с постоянным беспокойством. В десяти минутах от въезда в город располагался природный заповедник Гленбак Берн. Пешеходная тропинка петляла между вековых деревьев, рядом, примерно в тридцати футах протекал ручей. Ручей был рукотворным – его проложили в двенадцатом веке в качестве водовода к монастырю Сент-Стивенс и пруду у мельницы.

Под прикрытием раскидистых крон всегда царили сумерки, несмотря на то, что на улице было светло. Листва была настолько густой, что дождевые капли едва проникали сквозь нее, и тропинка почти всегда оставалась чистой и сухой. Мои длительные пробежки проходили в одиночестве, если не считать редких белок, снующих в ветвях.

Как-то в дождливый день я бежала быстрее, чем обычно. Восточный ветер ерошил листву, и внезапно меня по плечу ударил желудь. Гленбак Берн был пустынен и тих, обычно его уединение было преимуществом, но сегодня его удаленность от людей и отсутствие в лесу сотовой связи заставили меня напрячься еще сильнее.

Мне пришло в голову, что не слишком разумно бывать в лесу в одиночестве. Раздался глухой треск, заставивший меня вздрогнуть. Я бросилась бежать не разбирая дороги. Когда я наконец остановилась и прислушалась, в лесу царила обычная для него тишина.

«Конечно же, в лесу никого не было», – подумала я. Наверное, это упала ветка или прошел какой-нибудь зверь. Я развернулась и побежала обратно.

На следующий день для пробежки я выбрала пляж. Воздух был более влажным, но и людей побольше. Встав у кромки воды, я смотрела на мокрый серый песок, на который прилив вынес розоватые ракушки, стеклянную бутылку и другой мусор. Я нагнулась, чтобы подобрать необычный кусок дерева, и позади заметила силуэт. Резко обернувшись, я стиснула кулаки, готовая отбиваться. Рядом в бледно-фиолетовой ветровке стояла Мейрид.

– Извини, что подошла незаметно. Я напугала тебя? – спросила она. Соленый ветер трепал ее одежду.

– Не волнуйся. Все в порядке?

– В общем и целом – да. Я не собиралась рассказывать, но поняла, что не могу молчать. Я случайно подслушала разговор Эндикотта и, думаю, Берти.

– Да?

– Изабель, обещай, что никому не скажешь, но полиция вновь открыла дело Мадлен Гранжье. Они нашли какие-то новые свидетельства того, что ее смерть не была несчастным случаем.

Позднее мне позвонил Шон: он предложил отправиться в поход в воскресенье, но я отказалась. Субботу и воскресенье я провела в библиотеке до самого закрытия. Если кто-то следил за мной, то он должен был понять, что я сосредоточена на исследованиях. Работа в таких условиях требовала от меня много сил и мужества, и я погрузилась в нее с головой.

Любую информацию о Фальконе я рассматривала сквозь призму тайны исчезновения изумруда. Думать о словах Мейрид мне не хотелось. Я и так давно была убеждена, что смерть Мадлен не была несчастным случаем, а теперь уверилась, что она связана с исчезновением Розы. Одна лишь мысль об этом настолько пугала меня, что я предпочитала обходить ее стороной.

Каждый раз, когда я выходила из дома, офиса или библиотеки, я внимательно присматривалась к окружающим, часто оглядывалась, чтобы проверить, не преследует ли кто-то меня. Стоило мне остаться в одиночестве, как любой шум заставлял меня нервно подскакивать. Дома я постоянно включала музыку, чтобы не слышать скрипы и шорохи с лестничной клетки или парковки. Я часами не могла заснуть, если перед сном не выпивала бокал-другой вина.

В начале декабря мне позвонил Уильям и назначил встречу.

– Расскажи, как продвигаются твои исследования.

Я села на краешек кресла и взяла свои записи:

– На сегодняшний день я просмотрела все справочники библиотеки, в которых есть упоминание о Фальконе.

– Это же огромный объем информации, Изабель. – Уильям посмотрел на меня с удивлением. – Конечно, индексы упрощают жизнь исследователя, но…

– Некоторые книги не учитывались при индексации, поэтому иногда я просто просматривала том целиком.

– Твой интерес к новой теме достоин восхищения.

– Не уверена, есть ли в этом практическая польза, но теперь я машинально выхватываю из текста информацию, если встречается фамилия «Фальконе», даже если речь о статье в ежедневной газете. В любом случае, Фальконе тесно связан с Екатериной Медичи, поэтому к базовому исследованию я подошла готовой. Часть материала я нашла через межбиблиотечный обмен. В специальных фондах хранится задокументированная переписка дворян раннего современного периода, и она дала мне более четкое понимание взаимоотношений между Фальконе и остальными. Когда я ознакомлюсь с архивными документами, то буду во всеоружии.

– Отлично, – похвалил Уильям.

– Помимо «Календаря государственных документов» и депеш венецианских послов я прочитала переписку Екатерины с членами семьи Фальконе, эти письма есть во всех десяти томах опубликованной переписки Екатерины Медичи.

– Похоже, ты уже исследовала огромный пласт информации, – восхищенно произнес Уильям. – Нашла что-нибудь важное? Удивило ли тебя что-нибудь?

Я скрестила руки на груди. Мне хотелось сказать, что я узнала многое о Фальконе, но ровным счетом ничего об изумруде. Однако вместо этого я ответила:

– Семья Фальконе действовала, как хорошо отлаженный механизм. Джованбаттиста Фальконе торговал текстилем, но именно его дети довольно быстро сколотили основное состояние семьи во Франции. После смерти Джованбаттисты главой семьи стал Федерико, к которому прислушивалась даже королева-мать.

– Что-нибудь еще?

– Как и упоминала Роза, материалов очень много. С ними будет проще ориентироваться в архивах. Историю раскрывают первоисточники. Когда я читала напечатанную копию письма, написанного Федерико Фальконе, я чувствовала, что прикоснулась к драгоценному пласту истории.

Уильям пожал плечами:

– Ты ставишь правильные цели и грамотно сужаешь круг поиска. Я с нетерпением жду, каких результатов ты добьешься, что обнаружишь во время первого исследовательского этапа работы на континенте. Завтра я улетаю в Париж, давай поужинаем, когда я вернусь?

Он поднялся, как и я.

– Ты слышал об… изумруде Фальконе?

– О чем?

– Ерунда, не забивай себе голову. Я дам тебе знать, если найду подтверждение. Счастливого пути.

Уильям посмотрел мне в глаза. Его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало бы. Или, может, мне просто хотелось так думать.

Спустя неделю я столкнулась с Эндикоттом у офиса Уильяма.

– Изабель, я прекрасно понимаю, что ты могла бы написать отличную диссертацию о женском дворе Екатерины Медичи, потому очень ценю то, что ты решила отдать предпочтение нуждам университета. Знай, что твое решение не осталось без моего внимания. Мне искренне жаль, что у нас не будет возможности поработать вместе, но я буду рад помочь, если потребуется. – Не дожидаясь моего ответа, Эндикотт пошел дальше.

Когда я снова встретилась с Уильямом, он не просил отчета о проделанной работе, вместо этого он завел, казалось бы, заранее отрепетированную речь. Возможно, это была вводная для всех новичков, кто занимался исследованиями под руководством Уильяма.

– Думай о своей работе как о судебном процессе или о неразгаданной тайне, – сказал он мне. – Первая задача историка – собрать доказательства из писем современников, мемуаров и иных источников. В отличие от зала суда в исследовательской работе историка приветствуются показания с чужих слов. Здесь можно ознакомиться с работами других специалистов, чтобы наконец интерпретировать историю по-своему. Но помни: ни одно мнение не является истинным. Прошлое всегда отступает.

– Я стараюсь изо всех сил.

– Этого достаточно. Продолжай в том же духе.

– Как думаешь, чего на самом деле желал Федерико Фальконе? – спросила я, бросив блокнот в сумку.

– Чего желал? Того же, что и все остальные: власти, богатства, могущества. Думаю, он хотел именно этого. – Уильям открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги и начертил треугольник. – Докторская научная степень похожа на айсберг. – Он указывая на верхнюю часть треугольника, пересеченную горизонтальной линией. Она занимала лишь одну восьмую фигуры. – Видишь эту часть под линией?

– Да.

– Это то, каким будет твое исследование. – Он поднял на меня глаза, а затем поставил точку над линией, у вершины треугольника. – Обрати внимание на верхнюю часть. Она значительно меньше. – Я кивнула. – Это и есть твоя диссертация. Глубина твоего проекта, вся проделанная тобой исследовательская работа… Экзаменаторы или читатели могут не осознавать масштабов анализа и затраченных тобой усилий, но они все равно есть.

Я снова кивнула.

– Понятно.

– Со временем поймешь, что я имею в виду, – вздохнул Уильям. – Сейчас ты напоминаешь мне…

– Кого?

– Меня самого, когда я только начинал. Я был полон энтузиазма и исследовательского идеализма. Так захватывающе видеть эти же качества в ком-то другом.

– Спасибо.

После разговора с Уильямом я бегом бросилась в свой кабинет. Нужно было возвращаться к работе. Стоило мне немного расслабиться хоть на несколько минут, как меня неминуемо охватывала паника. Из месячного срока, выделенного на предварительное исследование темы, прошло уже больше двух недель.

Я решила еще раз просмотреть список вещей, которые мне понадобятся в поездке в Геную. Обычно я составляла списки на бумаге, поэтому открыла верхний ящик стола и достала блокнот. Видимо, я была слишком взвинчена и дернула слишком сильно: ящик едва не вышел из пазов. Попытавшись задвинуть его на место, я ощутила странное сопротивление – он встал лишь наполовину. Посветив фонариком в телефоне, я не увидела ничего, что могло бы помешать задвинуть ящик. Я попыталась нашарить рукой мешающий предмет и наконец наткнулась пальцами на что-то, похожее на сложенный в несколько раз лист бумаги. С трудом достав его и развернув, я увидела напечатанную копию письма, в котором было множество пометок, сделанных красной ручкой. Почерк Розы.

Над некоторыми словами стояли вопросительные знаки или просто отсутствовал перевод: видимо, Роза не смогла из прочесть.

Архив Фальконе AF Том 7, Fols 12r-14v.

Транскрипция и перевод письма Томмазо к Федерико Фальконе, 1581 год.

Мой самый прославленный брат,

Вчера вечером я прибыл в Геную. Путешествие было долгим, я не буду перечислять свои страдания, но, пожалуйста, знай, что твой изумруд находится здесь со мной, в безопасности. Я сообщу тебе, где он, когда ты прибудешь.

Время уступило место ясности, теперь я понимаю все, что ты сказал. Забота о нашей семье должна быть нашим важнейшим делом. Единственным делом. Я подал в отставку, чтобы оставить прочие вопросы в прошлом, быть _______, быть забытым.

Чтобы продемонстрировать преданность нашей семье и мое намерение блюсти наши интересы, я должен сообщить тебе важную новость. Эта тайна носит деликатный характер.

Его католическое королевское величество прибывает в Геную через месяц и будет гостем нашего палаццо.

Мой источник в Испании сообщил, что план дальнейших действий сформирован. Момент настал. Мы должны положиться на помощь герцога Альба. Как я понимаю, когда дело будет успешно завершено, ты получишь участок земли в __________.

Дела сердечные я отложил в сторону в пользу дел чести. То, что произошло с М.______, меня более не волнует.

Единственное, что имеет значение, – это сила и могущество нашей семьи, наше доброе имя и будущее нашего рода. Ты – старший сын нашего отца и глава семьи, ты должен вести наш род к этой цели.

Если ты согласен с тем, что святой долг обязывает тебя помочь избавить королевство от тирана, который не знает религии, пожалуйста, отыщи пузырек, который я оставлю в __________. _________. В __________. Признаю, риск велик, но, уверяю, награда не заставит себя ждать и будет щедрой.

В пузырьке находится ________, __________, который ценится за силу и скорость. Его невозможно обнаружить, он действует быстро и безболезненно, а затем рассеивается. Это напиток, созданный старейшими женщинами __________ ____________, эликсир настолько мощный, что одних его паров достаточно, чтобы убить лошадь, вот почему только этим женщинам доверяют смертельно опасную задачу по его приготовлению.

Ты ближайший советник короля, ты знаешь, что у него на сердце. Ты можешь приблизиться к нему лично и сделать то, что необходимо ради нашего спасения. Ты должен отравить его ____, когда он будет ужинать ________. Ибо нет лучшей возможности осуществить наш план с одобрения ________ и католического короля. Ты должен быть готов пожертвовать собой ради дела, если день для жертвы действительно наступит. Что скажешь, брат?

Если ты согласен взять эту скорбную, но необходимую ношу на себя, то по прибытии в палаццо, пожалуйста, надень темно-красный камзол и прикрепи к груди белый крест. Тогда мы будем знать, что ты готов помочь положить конец позорному состоянию королевства. Желаешь ли ты создать единое католическое королевство, не оскверненное пороками ереси? Действуй уверенно.

Если ты не желаешь присоединиться к нам, пожалуйста, надень свой темно-синий камзол. Я пойму любой твой выбор, хотя есть лишь один верный путь, если ты заботишься о мире.

Мы написали герцогу Альба, поручив ему сделать все необходимое для успешного осуществления плана и проинструктировать тебя. Они просят тебя не выходить за рамки указаний, которые даст герцог, так что ты должен в точности и с усердием исполнять приказы, ибо того требует серьезность вопроса.

И последнее. Изумруд принадлежит тебе. Я ошибался, думая, что вправе им распоряжаться без твоего согласия. Когда мы избавимся от узурпатора, ты займешь высокое положение. Жди вестей от истинного католического короля через его посланников.

Пришло время сделать шаг, который принесет большую пользу христианству и нам самим, мой добрый брат.

Твой самый преданный и восхищенный слуга,

Томмазо Ф.

Бегло прочитав письмо, я ощутила восторг. Изумруд! Наконец-то я нашла упоминание о нем. Многие моменты требовалось обдумать, но уже сейчас было понятно, что я читала английскую версию письма Томмазо, написанного для Федерико, о заговоре, направленном против короля Франции. И самое главное в письме была информация об изумруде!

Я еще раз внимательно прочитала письмо. Не помню, чтобы в списке материалов Розы оно упоминалось. На всякий случай я перепроверила еще раз. Ссылки на письмо не было. Должно быть, Роза уже искала изумруд в палаццо, но в письме не было точного местонахождения. Возможно, после того, как Томмазо открыл брату местоположение изумруда, Федерико забрал его или укрыл в другом месте. Или же Федерико никогда не находил камень?

Мейрид вошла в кабинет, когда я перечитывала письмо в третий раз. Она подошла к своему столу и спросила:

– Ты в порядке? Ты выглядишь… Я даже не знаю. Что ты читаешь? Почему страницы такие мятые?

– Привет, Мейрид. Не думала, что ты придешь так рано.

– Рано? Уже половина четвертого.

Солнце уже село, но я не заметила, как стемнело.

Она включила свет, затем подошла к моему столу и выхватила письмо из моих рук.

– Что это?

– Я кое-что нашла за ящиком в столе, – сказала я. – Письмо Фальконе, которое Роза расшифровала и перевела. Это… просто поразительно.

– В каком смысле?

– Письмо свидетельствует о том, что один из Фальконе был вовлечен в заговор Испании, целью которого было убийство французского короля Генриха III.

– Фальконе был причастен к убийству Генриха и это письмо – неопровержимое доказательство? Ничего себе!

– Не думаю. Письмо было написано за десять лет до смерти Генриха, описанные в нем события никогда не происходили. Прочти его, Мейрид.

Она прочла письмо, несколько раз возвращаясь обратно и перечитывая некоторые моменты. Закончив, Мейрид передала его мне.

– Это сенсация, Изабель. Уильям знает?

– Я не думаю. Иначе он сказал бы мне. Может быть, Роза не внесла письмо в свои записи и не сказала Уильяму, потому что планировала раскрыть информацию на конференции во Флоренции.

– Возможно. Она всегда любила драматические моменты.

– Странно, почему такой компромат на Фальконе не был уничтожен? Может, кто-то решил сохранить его как улику? Сомневаюсь, что Томмазо сделал бы копию. Попади оно в руки не тому человеку, и последовал бы незамедлительный и ужасный смертный приговор.

– Роза отметила, где нашла письмо?

– В архиве Фальконе.

– Значит, этот документ хранился в частном архиве. Но серьезно, Изабель. Неизвестный истории заговор с целью убийства Генриха III, в котором замешан король Испании? Это даже грандиознее, чем заговор Ридольфи. Так ты пока не показала письмо Уильяму?

– Не успела, он в отъезде, – сказала я. – Я должна изучить оригинал, находящийся в Генуе. Не то чтобы я не доверяла навыкам расшифровки Розы, но…

– Отличная идея. Сравни перевод с оригиналом. А прямо сейчас мне нужен кофе, хочешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо. Мейрид, пожалуйста, ни с кем не обсуждай найденное письмо.

– Не скажу ни единой живой душе, – пообещала Мейрид. Она направилась к двери и вдруг обернулась. – Я вспомнила кое-что. Это касается Розы.

– Что же?

– Некоторое время назад, когда мы только начали работать в одном кабинете, я пришла, когда Роза говорила по телефону. Кажется, она говорила с отцом. Роза сказала что-то вроде: «Совсем нет денег? То есть все инвестиции…» Потом она повесила трубку и расплакалась. Никогда прежде или после я не видела ее такой расстроенной. Когда Роза взяла себя в руки, то попросила сохранить разговор в тайне. Я рассказала обо всем полиции, потому что это мой долг. Но также… мне кажется, что ты тоже должна знать.

– Спасибо.

Когда Мейрид ушла, я положила письмо в блокнот. Честно говоря, я не знала что и думать о разговоре, свидетелем которому стала Мейрид. Роза никогда прежде не упоминала о денежных проблемах, но, возможно, ей было слишком неловко. Или же вопрос с деньгами решился, и это была лишь временная паника.

Я положила блокнот с переводом письма обратно в ящик стола. По какой-то причине изумруд оказался у Томмазо, который после передал его владельцу – Федерико. По крайней мере, теперь я точно знала, что изумруд существует на самом деле.

В библиотеке я взяла книгу о французской знати, чтобы ознакомиться с деталями жизни Томмазо. Возможно, Роза ошиблась: я должна была следовать за Томмазо, а не Федерико.

При королевском дворе Томмазо занимал незначительные должности, оставаясь в тени старшего брата. Томмазо был младше Федерико на тринадцать лет. Заговор, описанный в письме, мог стать шансом для Томмазо проявить себя. Он был младшим сыном в большой семье и не имел права на наследство, потому был вынужден сам пробивать себе дорогу.

Кроме всего прочего я нашла несколько упоминаний о путешествии в Америку в 1565 году, которое Томмазо совершил с Федерико. В депеше послов от 1579 года упоминалась стычка между французами и испанцами у северного побережья Бразилии, в ходе которой было потоплено восемь французских кораблей и погибло более восьмиста человек. Очевидно, что Фальконе находился на одном из уцелевших кораблей, которые вернулись во Францию, чтобы сообщить о нападении испанцев.

Если бы мне удалось выяснить, как Томмазо оказался замешан в заговоре с герцогом Альба, то, возможно, я смогла бы понять, где спрятан изумруд. Возможно, Томмазо шпионил для Испании или торговал с ними, а после его вынудили участвовать в заговоре. Конечно, тон письма говорил о том, что оно написано с искренней убежденностью, но с тем же успехом это могло быть позерство. Присоединился ли Федерико к «крестовому» походу брата? Пытались ли братья убить Генриха? Очевидно, что попытка не удалась, поскольку записей о заговоре в современных источниках нет. Или, может, письмо было перехвачено? Неужели оригинал этого письма уже похищен из архива Фальконе после того, как Роза расшифровала его?

Бедная моя Роза. Ее лишили мига академической славы. Возможно, она не упоминала письмо потому, что не провела исследований, которые могли бы подтвердить готовящийся заговор. Без предварительных научных изысканий это лишь письмо, вырванное из контекста истории. Должно быть, поэтому она убрала письмо в ящик и забыла о нем.

Глава девятнадцатая

В конце года дни были такими темными, что проснуться утром, не зная, день сейчас или уже ночь, было настоящим подвигом. Я перестала бегать трусцой и в целом была готова хоть сейчас взяться за работу в архивах Генуи, Флоренции или Парижа. Но до запланированного отъезда необходимо было сделать много. Кроме поиска информации об изумруде я работала над диссертацией. Записей набралось уже изрядно, и их необходимо было упорядочить.

От Эндикотта пришло письмо, в котором он спрашивал, согласна ли я представить доклад о Фальконе на конференции Общества изучения раннего периода Нового времени, которая проходила во Флоренции в этом году. Этот доклад должна была сделать Роза.

Спустя четыре недели после того, как на двери кабинета Эндикота была найдена предсмертная записка Розы, ее тело все еще не обнаружила ни местная полиция, ни Скотленд-Ярд. Лично я этому ни капли не удивилась. Кто-то, возможно, сама Роза прислала мне по почте напечатанную записку: «Срок продлен, все в порядке. Генуя в середине января. Сосредоточься, не отвлекайся ни на что».

Страха я не почувствовала, впрочем, облегчения – тоже. За прошедшее время я уже смирилась со своей ролью в происходящем и была твердо намерена делать все возможное ради поиска изумруда Фальконе. Благодаря этому жизнь Розы вне опасности. По крайней мере, я должна в это верить. Пока с Розой все в порядке, со мной также ничего не случится.

Иногда ужас все же захлестывал меня. Все в Сент-Стивенсе считали, что Роза умерла, вторая смерть на кафедре за столь короткое время вызвала настоящий переполох. Однажды отец Розы ворвался в кабинет Эндикотта, крича и угрожая. После этого полицейские из Скотленд-Ярда несколько дней допрашивали нас всех и о Мадлен, и о Розе.

Я не могла справиться со слезами на допросе, и после третьей попытки полицейский сдался и пригласил молодую женщину себе на смену. Я лишь могла икать сквозь слезы. Ничего не добившись, полиция оставила меня в покое.

Каждое утро за чашкой кофе – а кофе к тому моменту я пила много – я просматривала свои заметки. Палаццо Фальконе в Генуе было самым подходящим местом для изумруда. Письмо, которое я нашла в столе Розы, косвенно подтверждало эту теорию. Судя по всему, Роза уже пыталась отыскать изумруд в палаццо. Почему же «они» снова отправляют меня в Геную? Неужели верят, что изумруд все еще там? Может быть, все дело в расшифровке письма, которую не смогла завершить Роза?

Мне нужно добраться до архивов. Наши с Розой жизни в безопасности до тех пор, пока я выполняю задание и продвигаюсь в поисках. Кто следит за мной в Сент-Стивенсе? Будет ли кто-то следить за мной в Генуе? Что, если я найду изумруд и «они» убьют Розу или нас обеих, как ненужных свидетелей?

Стоило мне задаться этими вопросами, как всякий раз меня накрывала волна удушающей паники. Приходилось, закрыв глаза, медленно дышать, повторяя про себя, как мантру: «Не думать, не думать, не думать». Иногда я задавалась вопросом: каким образом Роза ввязалась в это дело и почему вовлекла меня? Почему выбрала меня, чтобы продолжить начатое? Страх и гнев кипели во мне, и больше всего на свете – ну, кроме находки изумруда, – я хотела наорать на Розу. Когда я увижу ее, то обязательно так и сделаю. Но сначала нужно найти изумруд и остаться в живых нам обеим.

Управляющий семьи Фальконе написал, что им будет удобно, если я приеду в середине января. Не вдаваясь в подробности, он дал мне знать, что кража документов была значительной. Мистер Микелоццо, так его звали, передал сообщение от графини Фальконе о том, что редкие книги в коллекции не были каталогизированы и, возможно, мне было бы интересно этим заняться. Я запланировала четыре недели для работы в Генуе, но Уильям сказал, что мне может не понадобиться столько времени – все зависит от того, какие документы остались после кражи.

Мы с Уильямом договорились встретиться за день до начала зимних каникул. Раньше мы уже обсудили цели моей поездки, и тем утром я отправила ему электронное письмо с обновленной информацией. Но было бы странно уезжать, не попрощавшись, поэтому я решила показать Уильяму письмо Томмазо. Я просто слишком хотела его увидеть. Мне нужно было его увидеть.

Кое-как мне удавалось обманывать себя и справляться с тревогой по поводу слежки. Помимо страха за свою жизнь я боялась нервного срыва, потому что не могла ни с кем поделиться случившимся. Мне было так одиноко, я не верила, что смогу справиться со всем сама. Уильям был для меня ближе всех остальных, пусть даже и не знал об этом.

Я почти опаздывала к назначенному времени и достала блокнот из ящика, пролистала его, чтобы найти письмо. Но письма в блокноте не было. Я снова обыскала стол, выдвинула ящик – безрезультатно. Может, я переложила письмо, и это вылетело у меня из головы из-за стресса? Я тщательно осмотрела свою сумку. Ничего. Что ж, придется ссылаться на мои записи. Я была почти уверена, что письмо найдется дома. Или же кто-то украл его. И этот кто-то должен был проникнуть в мою квартиру.

Каждый раз по возвращению домой я внимательно осматривалась, чтобы убедиться, что вещи лежат на своих местах. Когда я уходила на кафедру, то запирала двери на оба замка. Я даже позвонила Чарльзу, чтобы удостовериться, что ни у кого нет запасного комплекта.

К этому времени большинство студентов уже разъехались, и Сент-Стивенс казался жутко тихим. Я постучала в кабинет Уильяма через полчаса после назначенного времени. Его «войдите» было сказано ледяным тоном. Уильям склонился над бумагами, которые читал. Когда он поднял голову, хмурый взгляд немного смягчился.

– Извини, что опоздала, – начала я. – Я не отниму много твоего времени, просто хотела увидеться перед отъездом. Думаю, в следующий раз мы встретимся уже в новом году. Хотя до него осталось всего ничего.

Я думала, что Уильям засмеется, но он промолчал, а затем сказал:

– И правда, но я в любом случае рад, что ты зашла. Я волновался из-за того, что в прошлый раз нам так и не удалось поужинать.

– Сегодня утром я отправила тебе письмо с моими планами и уже имеющимися наработками.

– Да, я прочитал. Но хотелось бы послушать краткое изложение информации от тебя. Расскажи мне об этом Фальконе. Похоже, ты сконцентрировалась только на одном из них. Старший брат?

– Да. Федерико. Я собрала воедино его биографические данные. Его молодость была бурной и опасной, потому что отец, Джованбаттиста, участвовал в заговоре против дожа. После того как заговор провалился, Джованбаттиста был вынужден перевезти свою семью во Францию, и они потеряли фамильную резиденцию, палаццо в Генуе, где я планирую работать.

– Значит, палаццо все еще принадлежит семье? Теперь им владеет другая семейная ветвь?

– Именно. Палаццо перешло во владение брата Джованбаттисты, Пьерфранческо. Вскоре после переезда во Францию умерла мать Федерико. В его взрослой жизни тоже было немало трагедий. Его первая жена, Джиневра де Крочи, умерла молодой. Он женился во второй раз на Терезе, которая родила ему шесть дочерей и одного сына, умершего в двенадцать лет.

– В письме ты написала, что Федерико был противоречивой фигурой. Насколько неоднозначной?

– Например, я нашла упоминание о его участии в резне в День святого Варфоломея. Мне нужно провести дополнительное исследование, прежде чем я смогу подтвердить или опровергнуть эту версию.

– Расскажи об остальных членах семьи, – попросил Уильям.

– Хорошо. Его отец, Джованбаттиста, как я уже упоминала, был женат дважды. Первая жена родила ему трех сыновей, но самый старший умер в юном возрасте. Федерико – второй сын, следующий по старшинству, – Пьеро, который стал епископом. Кроме братьев у Федерико были три сестры. Одна из них ушла в монастырь, две другие вышли замуж за обедневших французских дворян.

Томмазо, младший сын Джованбаттисты и единокровный брат Федерико, сопровождал его Бразилию в 1565 году. Федерико, безусловно, был самым влиятельным в семье Фальконе. – Я пролистала записи до утренних заметок. – Люди обращались к Федерико, когда им нужен был заем, несмотря на ограничения, наложенные на дворян, связанные с ростовщичеством, потому что Федерико был известен своими связями с итальянскими банкирами. Также у него были кабинет редкостей и обширная библиотека, в которой, кроме всего прочего, были книги по алхимии. Они стали причиной проблем с инквизицией.

Федерико совершил по крайней мере одно путешествие в Америку. Я не уверена в том, сколько раз он пересекал океан. Мне попалась депеша послов о стычке у берегов Бразилии, в которой участвовал французский флот в семидесятых годах шестнадцатого века. К тому времени Федерико уже был капитаном. Восемь кораблей были потоплены, что было огромной потерей для того времени. Около восьмиста человек погибли.

Уильям поставил локоть на стол, подперев рукой подбородок.

– Звучит захватывающе! Ты делаешь большие успехи.

– Чем больше я узнаю о Федерико, тем больше у меня возникает вопросов. Король Генрих III использовал обвинения против Федерико как предлог, чтобы отослать его в Геную. Федерико был близок к властной матери Генриха, Екатерине, так что, вероятно, именно поэтому он впал в немилость. И он, и его брат Томмазо умерли от чумы. Возможно, прозвучит банально, но материала очень много. Я уже говорила об этом.

– Прекрасная работа. Во время поездки в Италию помни о том, что главное – собрать и проанализировать не слишком большое количество документов. Самых важных документов. Архивные исследования – это скорее качество, чем количество. Я не критикую то, что ты уже успела сделать. Наоборот, ты работаешь над этой темой всего месяц, а уже добилась огромных результатов. Просто я вспоминаю свой собственный опыт и хочу дать совет: действуй шаг за шагом.

– Спасибо. – Я с благодарностью посмотрела на него. – Я умею все расставить по своим местам. Я доверяю тебе и буду иметь это в виду.

Он посмотрел на часы и поднялся, собирая бумаги.

– Хотелось бы иметь больше времени, но мне нужно успеть на самолет. Пожалуйста, напиши из Генуи. – Он оглядел комнату, чтобы проверить, не забыл ли что-нибудь. – Хочу держать руку на пульсе. – Он положил сложил бумаги в рюкзак и взял пальто.

Дверь приоткрылась без стука – Катрина заглянула в кабинет:

– Твое такси здесь, Уилл, – и ушла, оставив дверь приоткрытой.

– Спасибо, Уильям, я очень ценю твою поддержку и буду регулярно присылать новые данные. – Я протянула руку для прощания. – Увидимся в следующем году!

Он взял мою руку и сжал ее. Моя ладонь была ощутимо холоднее, по коже растеклось тепло, исходящее от Уильяма. Он нахмурился и вдруг наклонился ко мне, целуя в губы. Спустя всего пару секунд мы одновременно отстранились друг от друга.

– Изабель, мне очень жаль. Этого не должно было случиться. Если мы будем работать вместе, то мы не можем… и дальше позволять себе такие отношения. Это моя вина. Изабель, надеюсь, ты понимаешь.

– Да, – кивнула я. – Ты прав.

Я вернулась к стулу и взяла сумку. Уильям накинул лямку рюкзака, и мы вместе вышли из его кабинета, прошли по коридору и спустились по лестнице, а потом молча разошлись в разные стороны.

Я перевела дыхание и поняла, что из глаз вот-вот готовы хлынуть слезы. Я направилась домой и ускорила шаг, когда ледяной дождь начал колоть щеки. Вытерла рот тыльной стороной ладони, все еще ощущая губы Уильяма. Конечно же он прав. Мы профессионалы и не должны вести себя так на работе. Я должна спрятать свои чувства в коробку и убрать ее на метафорическую полку.

Вернувшись домой, я приняла горячий душ и почистила зубы, все еще ощущая прикосновение губ Уильяма. И что же мне делать с этим желанием?

Несколько дней спустя, в пятницу перед Рождеством, я заметила силуэт за окном кабинета. Мышцы спины одеревенели, когда в дверь постучали и повернулась ручка. Кто-то дернул дверь, и я замерла, оглядываясь по сторонам, пытаясь прикинуть, куда я могу спрятаться или что можно использовать как оружие. В моем телефоне разрядилась батарея.

– Изабель? Ты там? Это я, Шон.

Я открыла дверь.

– Ты напугал меня, Шон. Что ты здесь делаешь? Почему сначала не позвонил?

– Я звонил, но ты не берешь трубку. Прости, что не записался на встречу заранее, – сказал он с ухмылкой.

– Ой, извини. Я была очень занята, работая над новой темой.

– Нет-нет, я все понимаю. Теперь ты богата и знаменита, зачем тебе вспоминать о старых приятелях-плебеях. Так оно обычно и бывает.

– Дело вовсе не в этом – у меня и правда совсем нет времени.

– Изабель, Изабель. Я просто тебя дразню.

Я наскоро побросала вещи в сумку и вышла, закрыв за собой дверь кабинета.

– Все равно пора уходить, – сказала я, стараясь не выглядеть взволнованной.

– Хочешь выпить?

– Сегодня вечером не могу.

Мы шли в сторону моей квартиры.

– Ты выглядишь напряженной и усталой. Может, возьмешь перерыв на пару дней? Ты очень предана работе, но, поверь, отдых нужен каждому. Особенно на Рождество.

– Я в полном порядке. Как продвигается твоя работа?

Когда мы добрались до парковки, Шон скрестил руки на груди и сказал, пока я искала ключи в сумке:

– Знаю, что лезу не в свое дело, но кем был он ни был – он того не стоит… Ох, черт, ты понимаешь, о чем я. Не могу поверить, что я наконец-то решился это сказать. – Он покраснел.

– Спасибо, Шон. Я просто всегда нервничаю перед дорогой. – Я постаралась улыбнуться.

– Как скажешь, Изабель. Главное, что ты в порядке. Скажи мне, если что-то случится. Я разберусь с тем гадом, который будет выносить тебе мозг.

– Еще раз спасибо, – повторила я со смехом, который дался мне с большим трудом.

– Хорошо. Завтра мне рано вставать, так что я пойду. Просто хотел проводить тебя до дома. Увидимся на следующей неделе!

– Погоди, мы увидимся в канун Нового года.

– Точно! Тогда увидимся.

В квартире я внимательно осмотрелась и, убедившись, что все вещи на местах, тяжело осела на пол. Неужели Шон пытался сказать мне, что он – и, возможно, другие коллеги – уже в курсе про наши с Уильямом отношения? Впрочем, неважно. Между нами ничего нет, а все, что было, – закончилось. Я покатала эту мысль на языке, удивляясь ее горечи, и поднялась, чтобы налить себе вина. Лишь после третьего бокала я переоделась во фланелевую пижаму и забралась в постель.

На следующий день библиотека в порядке исключения работала до девяти вечера. Сотрудница, выдававшая книги, выгнала меня из зала, когда часы показывали 21:06. На улице было тихо и безлюдно. Спустя всего минуту позади меня послышался приглушенный звук шагов – от ужаса у меня руки покрылись мурашками.

Я опустила голову, сделав вид, что ищу зонтик в сумке, и быстро повернулась, чтобы посмотреть, кто идет позади. Стояла густая темнота, но мне удалось разглядеть одинокий силуэт в темной мешковатой одежде, который медленно шел примерно в пятнадцати футах позади меня. Пару секунд спустя человек перешел с дороги на тротуар.

Сердце забилось быстрее, мышцы ног напряглись, и я пошла домой окольным путем, стараясь не поскользнуться на взявшейся корочке льда. Я свернула на маленькую улочку, потом на другую, но даже у парковки рядом с домом мне казалось, что я все еще слышу поскрипывающий звук шагов на обледенелом тротуаре.

Войдя в кабинет двадцать четвертого декабря, я увидела Мейрид, которая увлеченно сортировала бумаги, сидя на полу. Она была похожа на неряшливого крота, роющего тоннель в земле. Сотни листов были разбросаны по полу, некоторые скомканы. Еще больше листов валялось на столе.

– Мейрид?

– А? Что? – отозвалась она некоторое время спустя.

– Сегодня канун Рождества.

– Я в курсе.

– Давай отметим сегодня у меня? Можно устроить праздничный ужин.

Вместо ответа в меня полетел скомканный лист бумаги – он угодил мне в плечо. Мейрид поднялась, задвинула стул и, стараясь не наступить на бумаги, накинула карамельного цвета пальто. Я молча следила за ней. У двери она повернула голову и спросила:

– Ты идешь?

Продуктовые магазины уже были закрыты, поэтому мы собрали ужин из того, что осталось в холодильнике.

– Как продвигается твое исследование? – спросила я.

– Спасибо, хорошо.

– Мне неловко признаваться, но я забыла, о чем именно твоя диссертация.

– Маргарита Французская, герцогиня Савойская, дочь Франциска Первого, сестра Генриха Второго, жена герцога Савойского. Обрати внимание, сколько определений этой женщины связано со знаменитыми мужчинами. – Мейрид заправила за ухо прядку волос. – Маргарита писала стихи, покровительствовала университетской кафедре юриспруденции, защищала вальденсов и была единственной настоящей подругой Екатерины Медичи. Еще одна удивительная женщина, которую похоронила история. Но не волнуйся, я напомню о ней миру.

– Работа над темой Розы показала мне, какими значимыми и великими были женщины в семьях раннего Нового времени. Они управляли имениями своих мужей, пока те были на полях сражений. И даже давали дельные советы, касающиеся военных действий. Я нашла упоминание о том, что Джулия Фальконе проявила «истинно мужскую храбрость» во время религиозных войн во Франции.

– Что бы это ни значило.

Мы рассмеялись. Мейрид сидела на моем диване, совсем как тогда Роза. Должно быть, Мейрид заметила мой задумчивый взгляд и потому спросила:

– Изабель? Что случилось? Ты как будто ненадолго отключилась.

– Честно говоря, иногда мне кажется, что мой мозг вот-вот взорвется от мыслей. Мейрид, могу я тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Ты упоминала о некоторых проблемах, связанных с психикой, и я хотела спросить… Прости, я не хочу подражать Катрине или быть на нее похожей, но… В последнее время мне кажется, что я схожу с ума. Мне мерещится всякое, что меня кто-то преследует или наблюдает за мной. Я вся на нервах. Может, у меня паранойя?

– Хочешь знать мое мнение? Думаю, это все шок и стресс. Сначала умер твой научный руководитель, потом – подруга. Слишком многое навалилось.

– От твоих слов мне правда полегчало, спасибо.

Мейрид подперла рукой подбородок, задумчиво уставившись в пустоту комнаты.

– Когда я лежала в больнице, врачам пришлось долго убеждать меня в том, что я не растолстею от одного лишь взгляда на еду.

– Как долго ты там провела? В больнице?

– Шесть месяцев. – Она положила одну руку на стол. – У меня с детства проблемы. Я не могу смотреть ужастики – ощущение, что это происходит наяву. Очень похоже на галлюцинации – как-то я на полном серьезе видела, как с дерева капает кровь. Ты не испытывала ничего похожего?

– Нет, хотя у меня тоже были проблемы. Я боролась с депрессией, но никогда не испытывала ничего подобного. Как же ты справлялась с этим, Мейрид? Должно быть, тебе было невыносимо тяжело. Прости, если я лезу не в свое дело.

– Ничего страшного. Сегодня я узнала новость: подруга, с которой мы познакомились в больнице, умерла. Это ужасно, я и правда любила ее. Но тебе, конечно, далеко до того состояния, в каком пребывала она. К счастью для тебя.

– Мне очень жаль.

Мейрид взяла вилку, наколола на нее кусок лепешки, не обращая внимания на то, что он крошится, и отправила в рот.

– Угу, – невнятно пробормотала она.

Шон пригласил меня, Мейрид, Люка и еще нескольких друзей из католического общества в свою квартиру на «чай». Я предполагала чаепитие, но на самом деле это был ужин, который устраивают шотландцы в канун Нового года – Хогманай. У друзей Шона что-то произошло в последний момент, и они не смогли прийти, так что праздновали мы вчетвером.

Шон жил в квартирке на окраине города, которую снимал со студентом-философом, уехавшем на время каникул домой, в Японию. Помогая снять мне пальто, Шон спросил:

– Надеюсь, ты не любитель шумных вечеринок и наша скромная компания тебе нравится. Я не из тех, кто любит устраивать званые ужины.

– Если ты предложишь мне пиво, я буду абсолютно счастлива, – успокоила его я.

– Могу предложить стаут.

Я села рядом с Мейрид и завела с ней разговор. Шон принес бутылку «Гиннесса» и наполнил фирменный бокал.

– Надеюсь, ты не против, что мы не остужали пиво, – улыбнулся он. – Я знаю, что вы, янки, любите холодное пиво.

– Это мой первый Хогманай. Я счастлива быть настоящей шотландкой.

– Отлично сказано! – Шон принес такой же бокал «Гиннесса» для себя и предложил тост: – За то, что ты стала настоящей шотландкой.

Не знаю, принято ли в Шотландии давать новогодние обещания, но я первым же делом пообещала себе перестать думать об Уильяме.

В дверь постучали – пришел Люк. Вчетвером мы устроились поудобнее, и атмосфера стала более праздничной и уютной.

Час спустя Шон, который то и дело убегал на кухню, пригласил нас к столу, освещенному свечами. С легкостью, в которой явно ощущался опыт, Шон вышел из кухни с подносом, на котором для каждого из нас была отдельно сервирована тарелка с горячим.

– Вау, ты готовил сам? – поинтересовалась Мейрид.

– Нет, только залил готовым соусом курицу с рисом. Пара мелочей – и дело в шляпе.

Шон лишь отмахнулся от наших попыток похвалить его, а затем вернулся с тарелкой зелени. Кресс-салат он сам нашел в протоке реки и собрал сам.

– Тут же нет парочки атомных станций неподалеку? – с неподдельным беспокойством спросил Люк.

– Я ем этот салат постоянно с тех пор, как обнаружил полянку пару лет назад, – сообщил Шон. – В нем полно витаминов. – Он поднял руку и напоказ напряг мускулы. Мы рассмеялись.

Мы говорили на отвлеченные темы и шутили. Разговор каким-то непостижимым для меня образом перешел на клубы для свингеров. Мейрид призналась, что как-то раз она ходила в такой клуб с одним из прежних профессоров из Лондона.

– Я была тогда молодой и глупой, – оправдывалась она, и настроение ее омрачилось. – Изабель, а ты когда-нибудь бывала там?

– В Лондоне или в клубе свингеров?

– И там, и там.

– В Лондоне – да, – сказала я.

– Скучная ты, – фыркнула Мейрид. – А ты, Шон? Признавайся сразу про клуб для свингеров. Лондон нас интересует мало.

– Не-а, и не тянет, не мое это. Хотя девственность я потерял на танцполе во время дискотеки. Не то, чтобы я этим гордился. – Мы рассмеялись.

– Поможешь мне на кухне, Мейрид? – попросил Шон, вскакивая и отодвигая стул, чтобы помочь ей подняться. Я слышала, как они смеялись на кухне, прежде чем свет погас во всей квартире.

Из кухни они вышли, держа небольшие чашки с пудингом, в каждую из которых был воткнут потрескивающий и брызгающий искорками бенгальский огонек. Шоколадный пудинг был настоящим объедением, Мейрид сказала, что Шон приготовил его сам. Никто не отказался от второй порции.

После ужина Шон включил старый проигрыватель, на котором заиграла песня «Auld Lang Syne».

– Это старая шотландская песня, но обычно ее не исполняют в канун Нового года. Так что это в честь Изабель, – сообщил он нам.

– А что еще делают в Новый год… э-э-э, то есть Хогманай?

– Ты когда-нибудь пробовала танцевать кейли-и? – спросил Шон.

– Танцевать с Кейли?

– Вообще-то звучит «кейли-и», это старое гэльское слово…

– Уверена, я удивлюсь тому, как пишется это слово?

– К-е-й-л-и-и.

– О, что ж, я раньше точно никогда не танцевала кейли-и, – произнесла я, подражая произношению Шона.

– Вообще для этого танца нужно много пространства, а моя квартира маленькая, но, может, ты хочешь попробовать? Обычно мы танцуем кейли-и на свадьбах и больших торжествах, поэтому, надеюсь, ты простишь меня, что я не надел килт.

Мы встали лицом друг к другу, и Шон включил бодрую традиционную песню с флейтами и скрипками, которая напомнила мне шоу Riverdance, которое мы смотрели с мамой на Бродвее. Когда Шон кружил меня, я заметила, что его руки немного подрагивают.

– Ты хорошо танцуешь, – похвалила я.

После ужина мы продолжили разговор, и Шон рассказал мне о своем детстве в Блэкберне.

– Хотелось бы мне там побывать.

– О, нет, поверь мне, ты не хочешь, – фыркнул Шон. – Единственный раз, когда тебе точно хотелось бы увидеть Блэкберн, – это в зеркале заднего вида. Убедиться, что ты точно уезжаешь из этой дыры.

После полуночи, когда все пожелали друг другу счастья, благополучия и успехов в работе, Люк развез нас с Мейрид по домам. Вернувшись в пустую квартиру, я зажгла свет и переоделась. Проведенный с друзьями вечер подарил чувство товарищества, так необходимое мне сейчас.

Несмотря на то, что я легла поздно, я выпила слишком много пива, да и голова была полна невеселых мыслей, чтобы беззаботно спать до полудня.

Несмотря на жуткое похмелье, я проснулась рано, но к работе приступать не спешила. Впервые за десять дней я позволила себе передохнуть. Некоторое время спустя я проверила почтовый ящик на предмет счетов. Внутри лежал белый конверт, в котором была винтажная открытка Генуи. Красным шрифтом на ней значилось: «Come vola il tempo!». «Как летит время!» по-итальянски. На обратной стороне не было никаких надписей, лишь наклейки, похожие на те, которые я собирала в детстве. Первая – сдобное печенье-ракушка, вторая – цветок розы, третья – вопросительный знак. Мозг, затуманенный алкоголем, не сразу осознал значение этих наклеек. Печенье в форме ракушки по-французски называлось «madeleine» и, очевидно, символизировал Мадлен, роза стала отсылкой к Розе. А знак вопроса, должно быть, означал меня.

Часть вторая

Глава первая

Я вылетела из Эдинбурга двенадцатого января и, когда мы пролетали над Альпами, представляла себе сухопутный путь, которым Фальконе ездил во Францию и обратно – через ледяные долины, по крутым, занесенным снегом перевалам… На вокзале в Милане я села на первый же поезд до Генуи. Скоростной поезд Frecciabianca трясся и раскачивался из стороны в сторону, направляясь к побережью. Утренний туман рассеялся, и после того, как поезд выехал из череды туннелей, я могла любоваться видом на море и поросшие кустарником горы, на утесы, которые резко обрывались в синюю гладь Тирренского моря.

Геную, которую называют самым «вертикальным» городом в Европе, окружают разноцветные дома, построенные после массированных бомбардировок во время Второй мировой войны.

Само название «Генуя» происходит от латинского iuana, что переводится как «ворота». Генуя стала независимой державой в одиннадцатом веке. В течение многих лет в ней бушевали междоусобные распри, которые в 1528 году подавил Андреа Дориа – адмирал, ставший дожем. Он заключил союз с Габсбургами; несмотря на то, что в прошлом Генуя была союзником Франции, Габсбурги поддержали Дориа и его семью в обмен на верность.

В 1547 году Дориа с помощью императора Карла V Габсбурга подавил восстание, возглавляемое семьей Фиески, уничтожив большинство из них. Оставшиеся Фиески бежали во Францию, а два года спустя сочувствующим им Джованбаттиста Фальконе начал свое собственное – и неудачное – восстание против дожа.

Джованбаттиста изгнали во Францию, а его брат Пьерфранческо остался в Генуе, где поддерживал семейное наследие. Позже сыновья Джованбаттисты часто наведывались в Геную, создавая собственные сети.

Французская ветвь Фальконе Федерико и Томмазо вымерла в семнадцатом веке, однако потомки их двоюродного брата Филиппо по сей день живут в семейном палаццо. Частный архив, где работала Роза, находился внутри палаццо. И оригинал найденного в ее столе письма был из семейного архива. Я надеюсь, что грабители не тронули письма, которые относятся к шестнадцатому веку.

На вокзале я услышала что-то о sciopero – забастовке. Речь шла о забастовке общественного транспорта, что означало отсутствие такси и автобусов. Я остановилась у торговой палатки и спросила дорогу.

Волоча за собой чемодан, я направилась по улице Андреа Дориа, пока не дошла до высоченных зданий, растянувшихся на целые кварталы. Все здания – даже самые величественные – исписаны граффити. Видно, что Генуя – рабочий город, покрытый патиной времени. Я читала, что старая Генуя была крупнейшим средневековым центром Европы.

Остановившись, я спросила у проходящей мимо женщины, как дойди до улицы Салита ди Сан Паоло. Женщина указала на неприметный переулок через дорогу. Спустив чемодан по ступенькам, я оказалась на площади Пьяцца Комменда и увидела надземную автостраду. Она вела к гавани, полной кораблей, которые покачивались, как пластиковые игрушки в бассейне.

Около десяти минут я шла по улице Антонио Грамши. Выискивала взглядом кафе, мечтая о большом сладком капучино, смотрела на здания, на первых этажах которых располагались магазины и рестораны, на усталые и величественные палаццо с фресками на фасадах. В витринах висели напоминания о Рождестве и Новом годе.

В гавани я остановилась перед палаццо Сан-Джорджо – дворцом, где Марко Поло написал свои знаменитые мемуары. Справа висел указатель, указывающий на Порто Антико. Торговец рыбой, размахивая окровавленным ножом, кричал: «Твой чемодан шумит так, что и мертвого поднимет!» Я попыталась понести чемодан, но смогла пройти всего несколько шагов, после чего продолжила тащить его за собой по булыжной мостовой, проходя мимо остатков старых городских стен, сквозь которые изредка проглядывали островки зеленой растительности.

На площади Кампопизано меня встретили розово-оранжево-желтые дома, из их окон свисало постельное белье.

Я нашла дом под номером «8». Стоило нажать на кнопку звонка, как дверь распахнулась.

– Buongiorno, Isabel! – воскликнула грузная женщина с доброй улыбкой и взяла мои холодные ладони в свои, теплые и мягкие. – Меня зовут Марта.

Марта запустила меня внутрь.

– Пожалуйста, оставьте багаж здесь, – сказала она, после чего провела меня на кухню, окна которой выходили на площадь. На кухне стоял стол, окруженный деревянными стульями. Лысый мужчина в сером галстуке-бабочке отложил в сторону газету, встал и поздоровался со мной.

– Это мой муж Луиджи, – представила Марта.

Я почувствовала запах чеснока и базилика.

На кружевных салфетках на столе стояли желтые тарелки, а посреди стола – глиняная ваза с полевыми цветами. Марта провела меня через крошечную дверь в ванную, где я смогла помыть руки.

Часы показывали половину третьего. Наверное, меня ждали к обеду. Вернувшись на кухню, я увидела маленькую девочку, которая прихватками держала фарфоровую тарелку. Девочка поставила тарелку на соломенную подставку на столе, повернулась ко мне и неуверенно протянула руку. Из тарелки поднимался пар.

– Как вкусно пахнет! – Я шагнула к девочке и пожала ей руку. – Меня зовут Изабель, а тебя?

– Алессандра, – ответила девочка, не поднимая глаз. Это имя было слишком громоздким для такой малышки.

– Можете сесть рядом с Алессандрой, – сказала Марта, выдвигая для меня стул, а потом спросила: – Хотите вина?

Когда я кивнула, Луиджи налил в мой бокал почти бесцветную жидкость. Я тем временем положила себе спагетти, политые блестящим зеленым соусом песто. Давненько же я не ела домашней еды! После долгих часов работы в библиотеке я обычно довольствовалась рыбой с картошкой или пиццей.

– Восхитительно!

– Вино из Чинкве-Терре. Подарок от пациента, – объяснил Луиджи. – Я врач. А Марта – медсестра скорой помощи. И по совместительству – превосходная кухарка.

На десерт Алессандра принесла торт безе с кремовой начинкой.

– Мерингата, – с улыбкой пояснила она.

После эспрессо Марта показала мне мою спальню на втором этаже и старенький компьютер – он стоял в коридоре.

Марта сообщила, что Алессандра позовет меня ужинать без четверти восемь. Луиджи отнес мой чемодан наверх, и я распаковала вещи. Мой ноутбук не включался – придется купить новый. Компьютеру в коридоре потребовалось некоторое время, чтобы загрузиться. Интернет оказался ужасно медленным, однако через несколько минут мне удалось открыть свой почтовый ящик. Новых писем не было.

Я написала Эмилиано Микелоццо, помощнику графа Фальконе, и сообщила о своем прибытие в Геную. В Шотландии мне потребовалось три недели и пять писем, прежде чем Микелоццо ответил и сообщил, что я могу получить доступ к архиву в январе, через десять дней после возвращения семьи с рождественских каникул, и мы договорились, что с завтрашнего дня я смогу начать работу.

Вернувшись в свою комнату, я достала карту и принялась записывать названия улиц, которые приведут меня в палаццо Фальконе. Там у меня получился собственный маршрут. Через некоторое время комнату наполнил аромат свежих трав, и в мою дверь постучала Алессандра.

На ужин Марта приготовила еще одно местное блюдо – торта паскуалина, пасхальный пирог. Луиджи был в гостях, поэтому ужинала я с Мартой и Алессандрой.

– Торта паскуалина – моя любимая тарелка, – сообщила Алессандра, отрезая кусок.

– Наверное, ты хотела сказать «любимое блюдо», amore, – поправила Марта.

– Да, мое любимое блюдо, – повторила Алессандра. – Утром мы собрали в бабушкином огороде свежие травы. Хотите навестить мою бабушку? Она живет в горах.

– Я бы хотела познакомиться с твоей бабушкой. Моя бабушка живет недалеко от Бостона, откуда я родом, – рассказала я.

– Ваши мама и папа живут в Бостоне? – поинтересовалась Алессандра.

– Да, – ответила я, хотя в Бостоне жила только моя мама.

– А братья и сестры у вас есть?

– Нет, я единственный ребенок в семье.

– Я тоже единственный ребенок в семье! – вставила Алессандра.

– Пусть Изабель поест, amore. Потом мы сможем поговорить, – ласково проговорила Марта.

– Не волнуйтесь, – улыбнулась я, вилкой отрезая кусочек пирога, и рассказала о том, что учусь в докторантуре в Шотландии. Мы говорили по-английски, чтобы Алессандра могла попрактиковаться. Допив кофе, я спросила у Марты: – Вы знаете семью Фальконе, предков которой я изучаю?

– Да, конечно, – ответила Марта. Она посмотрела на Алессандру и начала было что-то говорить, но потом подняла глаза на часы, висевшие над дверью. – Я потеряла счет времени! Мне нужно уложить Алессандру спать. Пожалуйста, дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится.

Час я провела за компьютером, читая статьи и ожидая ответа от управляющего графа Фальконе. Мне хотелось написать Уильяму – я все еще переживала из-за того, как мы расстались. После того поцелуя, о котором я с каждым днем все больше и больше жалела, Уильям не давал о себе знать. Видимо, мне следует сделать первый шаг, чтобы наладить с ним профессиональные отношения. Я начала было писать бесстрастное сообщение о приезде, но тут получила письмо с незнакомого адреса.

Дорогая Изабель!

Я знаю, что сейчас ты в Генуе. Извини, что молчала – мне не позволяли с тобой связываться. Буду краткой: настаивай на том, чтобы тебе показали ВСЕ, что есть в архиве. Тебе придется быть не только ученым, но и сыщиком. Берегись графини и помни, что одно упоминание моего имени подвергнет меня еще большей опасности, чем та, в которой я сейчас нахожусь.

ВАЖНО! Ежедневно пиши сюда обо всем, что узнаешь: FP12001@yahoo.com. Чем больше информации ты пришлешь, тем лучше. Удали это письмо.

С любовью.

P.S. Тебе понадобится кофеин, а в кафе напротив палаццо самый крепкий и лучший эспрессо, который я когда-либо пробовала.

Я торопливо написала: «Роза! Ты цела? В каком смысле – чтобы мне показали все? Пожалуйста, объясни. Я нашла письмо Томмазо Фальконе, которые ты расшифровала. Я надеюсь, что найду оригинал здесь, в архиве. Это ты прислала мне открытку?»

Письмо вернулось обратно.

Дважды перечитав письмо Розы, я удалила как его, так и неотправленное письмо Уильяму, потом выключила компьютер и ушла к себе в комнату, где через некоторое время погрузилась в беспокойный сон без сновидений.

Глава вторая

На следующее утро дом был тих и пуст. На кухонном столе Марта оставила связку ключей и записку, в которой объясняла, что они с Луиджи вернутся поздно, а Алессандра гостит у бабушки. На столе также стоял кофейник с кофе, но он уже остыл. Управляющий палаццо наконец-то ответил на мое письмо:

«Госпожа Хенли, завтра в полдень у графини есть небольшое окно в расписании. Пожалуйста, приезжайте в палаццо к 11:45 и позвоните в звонок третьего этажа. С уважением, Э. Микелоццо».

Часы показывали 11:00. Я быстро переоделась, сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и вышла за дверь. Забастовка такси продолжалась, так что мне пришлось идти пешком.

Небо затянула пелена облаков, прохладный влажный ветер бил в лицо. Пальто и шерстяные колготки не спасали от холода. Я сверилась с картой и свернула на узкую улицу Vico Sotto Le Murette, которая льнула к стене старого города. Церковь Сан-Сальваторе, построенную в стиле барокко, мимо которой я проходила вчера, узнала сразу. Я шла вперед быстрым шагом, уточняя дорогу при каждом удобном случае. Свернув в переулок, идущий под уклон, я миновала трех женщин с обесцвеченными волосами. Они были одеты в обтягивающие мини-платья, высоченные шпильки делали их еще выше. Одна из них, на вид моя ровесница, перехватила мой взгляд и подмигнула. За пять минут до назначенного времени я заскочила в швейную мастерскую. К тому времени щеки мои онемели от холода. Симпатичная полная женщина, вязавшая красный шарф, посмотрела на меня с интересом.

– Как пройти к палаццо Фальконе? – громко спросила я без приветствия.

– Ты почти на месте! – по-итальянски ответила она и указала спицами налево: – Сверни налево и затем еще раз налево.

Я последовала ее совету и вышла на площадь, на которой не было никого, кроме воркующих голубей. Снова повернув налево, я очутилась перед палаццо Фальконе.

Фасад здания шафранового цвета украшали мраморные барельефы и гротескные головы. На фоне насыщенного золотисто-янтарного фасада молочно-перламутровый мрамор, казалось, мерцал даже под слоем городской пыли и копоти. Над центральным входом сидели два высеченных из какого-то камня сокола, державшие в когтях добычу. Мраморные кариатиды поддерживали выступающую стену и балкон второго этажа. Сбоку ряд дверных проемов был почти скрыт за массивными воротами с железными решетками. Название «Фальконе» было написано заглавными, немного наклоненными вправо буквами поверх прутьев.

Через открытые ворота я прошла в темное прохладное лобби и остановилась перед массивной двустворчатой дверью. Крепкий дуб покрывали железные шипы. В Средневековье такие двери предназначались для защиты от врагов – они с легкостью приводили мечи захватчиков в негодность. Рядом с двумя дверными молоточками в форме соколиных голов светился зеленый огонек современного переговорного устройства.

Я нажала кнопку «3 этаж», о которой писал господин Микелоццо. Я натерла ступню до волдыря, спина взмокла от пота. Утерев лоб, я вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь успокоить дыхание. Еще раз осмотревшись, я заметила глазок камеры, который наблюдал за лобби. Я потянулась к звонку еще раз, когда услышала стук шагов по брусчатке. Дверь с легким скрипом распахнулась, и предо мной предстал крупный мужчина. Когда я пожала его протянутую руку, под облегающим рукавом пиджака напряглись мышцы.

– Вы как раз вовремя, госпожа. Эмилиано Микелоццо, – представился он. Последний слог его имени звонким эхом отскочил от каменных стен. Тусклые голубые глаза навыкате напомнили мне о погасших мутных глазах рыбин, мимо которых я проходила вчера на рынке.

Телефон Микелоццо зазвонил, он достал его из кармана и принял вызов, закрыл второе ухо двумя толстыми, словно сосиски, пальцами. Пока он говорил, я осмотрелась во внутреннем дворе. Он был гораздо меньше, чем внешний. В центре сиял бронзовым блеском фонтан, украшенный фигурами дельфинов и мифических существ. Шафрановая краска на стенах внутреннего двора уже потеряла свой блеск и местами отслаивалась от стен. Запах, стоявший во внутреннем дворе, напомнил мне о том, как пахнет затхлая вода в вазе, цветы в которой давно увяли.

Микелоццо выглядел очень грузным. Ему могло быть как сорок пять, так и шестьдесят пять лет. Редеющие волосы были уложены в подобие тонзуры, что придавало облику определенную солидность.

– Следуйте за мной, – приказал он, пересекая двор. – Сюда, пожалуйста.

Я послушно пошла за ним через стеклянную дверь и поднялась по мраморной лестнице, серой и за много веков стоптанной ближе к середине ступеней ногами тысяч людей. В коридоре мы остановились, и Микелоццо открыл дверь в небольшую квадратную комнату с письменным столом у окна. Книжные полки позади стола были пусты, за исключением пары тонких томов на подставках в форме сокола. В комнате пахло известью.

– Сюда, пожалуйста, – повторил он, обойдя стол и жестом указывая на металлический стул. Я сняла пальто и присела. Прежде чем заговорить, я осмотрелась по сторонам.

– Спасибо за эту возможность, господин Микелоццо. Мне очень важно посетить палаццо после того, как я много читала о Фальконе. Сейчас мне кажется, что мои исследования шестнадцатого века оживают. – Едва я произнесла эту банальную фразу, мне сразу же захотелось взять слова обратно.

– Как долго вы пробудете в Генуе? – Он чуть подался вперед, и его пиджак слегка оттопырился… Неужели под ним был пистолет?

– Я буду… Я… Мне выделили средства для работы здесь в течение четырех недель.

– Четыре недели, – повторил он. – Позвольте мне быть искренним, госпожа Хенли… Коллекция документации шестнадцатого века, связанная с семьей, невелика.

– Но веб-сайт…

Он поднял руку, прерывая меня.

– Веб-сайт… Понимаете, многие документы из архива были самым вопиющим образом похищены из нашей коллекции. Поэтому я не совсем понимаю, почему вы приехали.

– Да, я читала о краже, мне очень жаль. – Я пыталась сохранить спокойствие. – Как я уже объяснила в своем письме, я рассчитываю внести вклад в изучение генуэзской истории и добиться признания для семьи Фальконе. Мне не терпится попасть в архив и поделиться с миром своими открытиями.

– Уже время, – сказал он по-итальянски, взглянув на свои часы с ремешком из крокодиловой кожи. Он поднял трубку старого дискового телефона, стоявшего на столе, и быстрыми движениями набрал номер. – Да-да, она здесь. Да, спасибо, графиня. – Он вернул трубку на рычаг телефона. Помолчав пару секунд, он вновь заговорил: – Я состоял на службе у семьи Фальконе еще до вашего рождения, синьорина. Моя семья служила тут на протяжении многих поколений. Графиня – самая прекрасная женщина в Генуе.

Послышался стук каблуков, и, повернувшись, я увидела, как открывается дверь. Вошла стройная женщина в красном платье, затянутом на талии поясом из лакированной кожи. На ее плечи была накинута белая меховая накидка, справа сияла золотистым блеском фигурка сокола, клюв его был закруглен, крошечные рубиновые глаза хищно сияли. Я поднялась со стула и протянула руку для приветствия.

– Вы, должно быть, графиня Фальконе. Я Изабель Хенли.

Она дважды кивнула и улыбнулась сомкнутыми губами, а затем перевела взгляд на Микелоццо. Мне пришлось опустить руку.

– Я уже опаздываю на встречу, и у меня совсем мало времени, но я могу показать вам библиотеку, – произнесла она на идеальном английском языке без малейшего акцента.

Я последовала за графиней, которая остановилась перед невысокой дверью. Из потайного кармана, спрятанного в складках платья, графиня достала ключ и отперла замок. В небольшой комнате загорелся свет, и графиня закрыла за нами дверь.

Окна библиотеки выходили на внутренний двор. Воздух был затхлым, пахло плесенью – видимо, комнату давно не проветривали, окна не открывали. Вдоль охряно-желтых стен растянулся ряд дубовых шкафов, за матовыми стеклами которых виднелись очертания сотен книг. Перед книжными шкафами расположились два широких письменных стола и три коричневых кожаных стула, сиденья которых выцвели и обтерлись. Графиня сняла накидку и набросила на спинку одного из них.

– Не хотите ли взглянуть на часть коллекции? – спросила она. Я с нетерпением кивнула. Графиня подошла к ближайшему ко мне книжному шкафу, отодвинула в сторону стекло и достала толстый фолиант, лежавший на нижней полке. Она аккуратно положила том c обложкой цвета слоновой кости на письменный стол. – Вы слышали о Histoire de la Maison Du Fauchon?

– Да. В ноябре, когда я начала работать над своей темой, я заказала копию в Британской библиотеке.

– Итак, вы знакомы с содержанием?

– Помимо краткого обзора биографии членов семьи он содержит копии печатных юридических документов шестнадцатого и семнадцатого веков. Она была опубликована Антуаном дю Фошоном в 1702 году.

– Я впечатлена вашими знаниями об истории моей семьи. Хотя вы далеко не единственный ученый, который исследует эту тему.

Она вернула книгу в шкаф, который закрыла на ключ.

– Графиня Фальконе, как я понимаю, вы направляетесь на встречу. Может быть, мы могли бы обсудить практические аспекты входа в архив и выхода из него, а также местонахождение документов?

– Документов? – переспросила она и подошла к стулу, чтобы взять накидку.

– Да, я запросила и получила разрешение на работу с историческими документами в архиве Фальконе.

– Вероятно, произошло недоразумение и что-то было упущено в переводе. – Она набросила накидку на плечи. – Я думала, что вы приехали, чтобы каталогизировать редкие книги в библиотеке. Сейчас в архиве осталось очень мало документов. Прежде их было больше, но недавно произошло ужасное преступление.

– Я слышала о краже, и мне действительно очень жаль. Все, что мне нужно, – ознакомиться с любыми оставшимися у вас документами. Тогда я смогу оценить, что может пригодиться для диссертации.

– Просмотр документов абсолютно исключен.

– Но моя диссертация посвящена семье Фальконе, и источники информации находятся здесь.

– Были здесь, – поправила она, взглянув на часы.

– Я обнаружила новую информацию, которая, уверена, заинтересует вас. Если бы я могла хотя бы быстро взглянуть, я бы смогла оценить…

– Книга дю Фошона содержит много информации о семье Фальконе, но вы говорите, что уже ознакомились с ней. Я не понимаю, зачем вам нужны какие-то другие документы.

– На самом деле дю Фошон преувеличил семейные свершения, чтобы предоставить доказательства своего благородного происхождения. Его поставили под сомнение, потому что в те времена дворянство было пожаловано многим семьям. Фальконе были торговцами текстилем, в их жилах не текла кровь королей, как утверждает книга. Ее следует рассматривать с определенной долей скептицизма. Мне необходимо обратиться непосредственно к первоисточникам.

– Боюсь, это невозможно, – произнесла она тоном, не подразумевающим возражений. – Я прошу прощения за это недоразумение. Если вы хотите ознакомиться с редкими книгами, вы можете это сделать. Но если нет, Эмилиано вернет вам деньги за потраченное время. Мне действительно пора идти. Желаю вам всего наилучшего в исследованиях.

– Я считаю, что у меня есть право доступа к архиву.

Графиня подошла ко мне, коротко пожала руку и вышла из комнаты. Дождавшись, пока мы покинем библиотеку, она заперла дверь. Микелоццо повел меня в свой кабинет и сел за стол, достав чековую книжку.

– Пожалуйста, скажите, сколько мы вам должны, мисс Хенлей.

– Дело не в деньгах, господин Микелоццо. У меня есть работа, и я получила на нее разрешение. Письменное разрешение.

– Обстоятельства меняются, вам должно быть это известно. Назовите сумму, пожалуйста.

– Не нужно мне никаких денег.

Он нацарапал что-то на чеке, оторвал его и толкнул мне через стол.

– Вот три тысячи евро. Уверен, вы с легкостью найдете другую тему для исследований. Генуя – большой город, в котором… как вы говорили… оживает история.

Я не стала брать чек, Микелоццо взял его сам и проводил меня вниз. На улице он протянул руку для прощания, и я машинально потянулась, чтобы пожать ее. Он вложил чек в мою руку и сжал мои пальцы вокруг него.

– До свидания, синьорина, – сказал он и вернулся в дом. Тяжелая дверь со скрипом закрылась передо мной.

Начинался дождь.

Глава третья

Я стояла в лобби некоторое время, не зная, куда идти. Надо мной в узкой полоске неба между крышами палаццо плыли темные облака, ронявшие тяжелые капли на блузу. Я стояла на крыльце, надеясь, что навес над входом защитит меня от дождя, но вода с соколиных клювов и когтей капала прямо на меня, а металлические шипы на двери кололи спину. Вход, который сотни лет сдерживал врагов, теперь отталкивал меня. Стряхнув воду с плеч, я натянула через голову свитер, набросила на плечи пальто и побежала. Через дорогу я увидела бар и нырнула внутрь.

Официант за высокой стойкой с прищуром посмотрел на меня, я кивнула ему в ответ и попросила чашку горячей воды и пакетик «Эрл Грей». Поставив чашку на ближайший столик, я плюхнулась на стальной стул без подушки.

Роза не преувеличивала трудности, связанные с проникновением в палаццо. Но владельцы архива по закону обязаны разрешить мне ознакомиться с их документами, хотят они этого или нет. Разве не так?

Дверь бара распахнулась, и внутрь вошли двое мужчин в темно-зеленых плащах. За ними следовала брюнетка в черной кожаной куртке. Они сели за стол, и женщина направилась к стойке бара. Вернулась она с бутылкой вина и тремя бокалами. Она повернулась ко мне, миловидное лицо обрамляли короткие локоны каштановых волос. Помада была темно-красного цвета, на шее блеснула тонкая цепочка, на которой висел янтарный кулон.

Я достала блокнот и ручку, так мне лучше думалось. Нужно выяснить, есть ли какие-то варианты правовой защиты. За управление частными архивами отвечало Министерство искусства и культурного наследия Италии. Прежде чем направить запрос графу Фальконе, я ознакомилась с правилами работы с частными архивами. Я не углублялась в законодательную часть, но точно помнила, что доступ к архиву был неотъемлемым правом ученых. Не знаю, есть ли в Генуе представительство государственного архива, но это стоит выяснить. Можно было бы написать Уильяму – это был неплохой повод, но сначала я хотела найти решение самостоятельно. Мне хотелось продемонстрировать, что я сама могу решить любые вопросы и не нуждаюсь в подсказках.

Через несколько минут один из недавно вошедших мужчин надел плащ и направился к двери. Женщина наклонилась, прошептала что-то на ухо сидящему мужчине и дважды поцеловала его, прежде чем уйти.

В письме Розы говорилось о том, что бар напротив палаццо славится отличным эспрессо, поэтому я вернулась к стойке и заказала макиато. Мужчина, сидевший за столом, повернулся ко мне:

– Так ты не итальянка? У тебя легкий акцент. Откуда?

– Я американка.

– Я знал это! Я выиграл пятьдесят евро! – Он засмеялся и хлопнул себя по бедру.

– Рада за тебя, – резко ответила я.

– Я бы с радостью потратил двадцать евро из своего выигрыша на бокал спуманте для тебя.

– Спасибо, но не стоит.

– Не хочешь вина, так может чего-нибудь другого? – Я не ответила, и он добавил: – Это лишь бокал вина, а не предложение руки и сердца.

– Спуманте так спуманте, – согласилась я больше для того, чтобы он отвязался.

Мужчина подошел к бару и сделал заказ, болтая с барменом, который все время наклонялся вперед. Он принес два бокала с вином к моему столику и поставил один из них рядом с моим блокнотом.

– Спасибо, – буркнула я по-итальянски.

– Слушай, прости, что побеспокоил тебя. Дело в том, что…

– Что тебе весело делать ставки на мое отстойное итальянское произношение?

– Ха! У тебя есть чувство юмора! – фыркнул он, затем понизил голос: – Я не хотел проявить неуважение. И мне кажется, что твой итальянский очень хорош. Просто ты выглядела так, словно тебе нужно взбодриться.

Я промолчала, и мужчина вернулся к своему столику, где осушил бокал вина за пару глотков. Официант принес ему высокий бокал, доверху наполненный ярко-оранжевой жидкостью со льдом. Не отрываясь от телефона, мужчина поблагодарил его кивком головы.

Густые волнистые волосы мужчины отливали разными оттенками блонда, словно их окрасили. У него были темно-синие глаза, в уголках губ остались следы темно-красной помады брюнетки.

– Спасибо, – сказала я, поднимая бокал. – Ты хорошо говоришь по-английски. Учился в США?

Он положил телефон и улыбнулся.

– Школа-интернат в Швейцарии. Просто моя мама – американка. А ты? Расскажи, почему ты так хорошо говоришь по-итальянски? – Он наклонился и приглашающе похлопал по стулу рядом с собой.

– С радостью расскажу.

Я точно так же похлопала ладонью по стулу рядом с собой и демонстративно занялась бумагами, складывая их в стопку и ровняя, прежде чем убрать в папку.

– Меня зовут Никколо. – Он сел рядом и протянул руку.

– Изабель.

– Что привело тебя в Геную, Изабель?

– Исследования для моей докторской диссертации.

– Вау! Что ты изучаешь? Подожди, дай угадаю. Итальянскую литературу?

– Нет. – Я покачала головой.

– Архитектуру?

– Попробуй еще раз.

– История искусств? На этот раз я угадал?

– Почти.

– Что тогда?

– История. Просто история.

– Тогда ты по адресу, у Генуи огромная история. Ты уже бывала здесь раньше?

– Нет, впервые в этом городе, – ответила я. – А ты отсюда?

– Да, учусь на юридическом факультете. – Никколо провел рукой по волосам, ероша густые пряди. – На чем специализируешься?

– Я изучаю ветвь семьи Дженовезе, которая перебралась во Францию в шестнадцатом веке, но все же сохранила присутствие в Генуе.

– О какой семье речь? Возможно, я их знаю?

– Фальконе. – Он рассмеялся и снова хлопнул себя по бедру. Я уточнила: – Так ты знаком с ними?

– Ага.

– Твои друзья?

– Фальконе? На твоем месте я бы не доверял этим людям.

– Правда? Что… Ну, подожди. Во-первых, извини меня за резкость. Я была в палаццо Фальконе, и визит этот был… малоприятным, мягко говоря.

– Что произошло?

Я рассказала Никколо о встрече с Эмилиано и графиней и спросила:

– Как думаешь, у меня есть право посмотреть документацию? Или это не твоя область в юриспруденции?

– Я определенно мог бы выяснить это для тебя. – Он снова улыбнулся, показывая ряд неровных желтоватых зубов.

– Спасибо, я буду очень признательна. Для меня это вопрос жизни и смерти.

– Ты занята сейчас? – спросил Никколо. – Возможно, я мог бы помочь тебе с твоим исследованием.

– Да, времени у меня в обрез. Мне все еще нужно найти юриста, специализирующегося на решении споров относительно работы с частными архивами. У тебя нет специалиста на примете?

– Есть у меня кое-кто на примете, он поможет тебе определиться, что делать дальше.

Он поднял голову и подмигнул женщине у стойки бара, которая внимательно за ним наблюдала.

– Пять евро сверху, – сказал он по-итальянски. Она удивленно захлопала ресницами.

Дождь уже прекратился, но мощеная улица была скользкой. В воздухе разило канализацией. Снова поднялся ветер, который пробирал до костей.

– Следуй за мной, – велел он. – Это не займет много времени.

Меньше чем через минуту мы стояли перед палаццо Фальконе.

– Подожди! – воскликнула я, когда он уже нажал на звонок. – Что ты задумал? Ты же хотел меня с кем-то познакомить? Я не могу туда вернуться.

– Просто доверься мне, ладно?

Я опустила голову пониже, чтобы не попасть в объектив камеры.

Дверь открылась, и Николло, взяв меня за руку, потащил за собой во двор. Эмилиано крепко обнял его и дважды похлопал по спине. Его мутноватые рыбьи глаза уставились на меня с удивлением.

– Впусти нас, и я все объясню, – потребовал Никколо.

– Нечего объяснять. С тобой всегда так! – ответил Эмилиано.

Эмилиано был другом Никколо?

Я последовала за Никколо вверх по лестнице и прошла мимо кабинета Эмилиано. Он остановился перед закрытой дверью и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы просунуть голову.

– Нико! – раздался женский голос. Графиня.

Он обернулся ко мне, жестом велев подождать, вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Я услышала смех, а затем Никколо открыл дверь и за руку втянул меня внутрь.

Графиня сидела за деревянным письменным столом, в древесину которого были инкрустированы драгоценные камни. Они, словно разбитые драконьи яйца, сверкали голубовато-серым блеском. На стене позади нее висело огромное генеалогическое древо, по обе стороны от него – фамильный герб в виде сокола. Под ним большими, отливающими золотом буквами был написан девиз Фальконе: «Familia Supra Omnia». «Семья превыше всего».

– Понимаешь, мама, как я уже говорил, Изабель приехала из Бостона. Она близкая подруга Харпо. Ты ведь помнишь Харпо? – Он обнял меня одной рукой.

– Харпо, да, конечно, – кивнула графиня. – Почему же, Изабелла, вы ничего мне не сказали?

– Держу пари, ты ей и шанса не дала. К тому же как типичный житель Бостона Изабель не любит говорить о себе.

– Да, дорогой, но… – Ее вежливая улыбка никак не вязалась с тем, как крепко она сжимала карандаш в кулаке.

– Итак, мама, Изабель приехала в качестве моей… гостьи. – Он обнял меня крепче.

– Но, милый, я…

– Нет-нет. Никаких «но милый». Не переживай ни о чем. – Я чувствовала на себе взгляд графини и одновременно тепло, исходящее от Никколо. От него пахло яблоками и свежестью. – Кроме того, отец Изабель – дипломат, у него обширные связи.

Графиня переводила взгляд с Никколо на меня и обратно, поглаживая наманикюренными ногтями по кристаллу аметиста размером с голубиное яйцо.

– Значит, решено, – подытожил Никколо. – Сегодня Изабель ужинает с нами.

Он поцеловал графиню в щеку, и мы вышли из комнаты.

– Подожди, – проговорила я.

– Тсс… не здесь, – прошептал Никколо. Он нежно приложил палец сначала к моим губам, а потом к своим. Я последовала за ним вверх по лестнице. Наверху он достал длинный ключ, похожий на тот, которым пользовалась графиня, и отпер дверь.

– После тебя.

– Я не понимаю. – Я с недоумением смотрел на него. – Ты из семьи Фальконе?

– Да. Я – Фальконе. А ты – дочь дипломата и хорошая подруга моего старого друга Харпо. И ты – мой особый гость. Особенный для меня гость.

– Это очень любезно с твоей стороны, Никколо. Мы ведь даже не знакомы. Как мне отблагодарить тебя?

– Уверен, мы найдем способ, – подмигнул он. – Может, начнем? – Он помог мне снять пальто.

– Так ты сын графини?

– Правильно. Никколо Фальконе к услугам вашим.

– И, выходит, графиня – американка?

– Графиню зовут Элизабет Янсен, она родом из Колумбуса, штат Огайо.

– Серьезно?

– Она встретила моего отца во время учебы в Италии. Это была любовь с первого взгляда: она полюбила его титул, а он – ее красоту, непосредственность уроженки Среднего Запада и кругленькое состояние отца.

– Ты живешь здесь? В палаццо?

– Верно, это мой дом.

– А те, кто был в баре? Это твой друг и девушка? Я о красивой женщине с красной помадой?

– Моя девушка?! Ха! Это моя сестра Северина. У нее нет парня! – Он усмехнулся. – Но хватит о моей семье. Разве тебе не нужно работать? Ты говорила что-то о диссертации о презренной семье Дженовезе?

Раздался стук в дверь, и Эмилиано бесшумно, словно паук, проскользнул внутрь и встал в углу.

– Нико, я хотел узнать, нужно ли тебе что-то? Или, может, синьорине? – спросил он, глядя на Никколо.

– Дотторессе, – поправил Никколо. – Да, Эмилиано. Сообщи Оттавии, что Изабель присоединится к нам за ужином.

– Сию секунду. – Помощник графини вышел, закрыв за собой дверь.

Никколо опустился на колени и забрался с головой под стол.

– Притворись, что не смотришь. – Он поднялся, сжимая в руке другой ключ, и открыл ящик в одном из шкафов. Запустив руку внутрь, он воскликнул: – Здесь!

Из ящика он извлек белую коробку, которую поставил на стол передо мной. Она была туго перетянута шпагатом.

– Вперед. Открой ее.

Я развязала шпагат, сняла крышку с коробки и осторожно извлекла стопку бумаг, датированных шестнадцатым веком. Среди них был брачный контракт, составленный между Джироламо Фальконе и Леонардой Фиески. На седьмой странице виднелись подписи пяти свидетелей. Под договором лежала копия завещания Джироламо Фальконе от 1506 года. Верхние края были загнуты, бумага по центру немного протерлась, но в остальном документ был в отличном состоянии.

– Никколо… – Я подняла голову. Честно говоря, мысли мешались, я с трудом подбирала слова. – Я думала… Графиня сказала, что у вас очень мало документов шестнадцатого века. Что они были украдены.

– До кражи она не знала, насколько ценными были документы. Когда мама выяснила, она не хотела, чтобы кто-нибудь имел доступ к тем, что остались, пусть сама она понятия не имеет, о чем они. Она говорит по-итальянски, но не может прочитать эти документы.

– Есть еще? – спросила я.

– Да, еще семь коробок. Это самая маленькая.

– Целых семь коробок? Я, наверное, смогу исследовать содержимое двух или трех в неделю. Это идеально!

– Значит, в Генуе ты пробудешь три недели?

– Я планировала остаться на четыре, в начале следующего месяца мне нужно ехать во Флоренцию. Но я бы уехала раньше, если бы не нашла… здесь ничего интересного.

– Мы должны выжать максимум из твоего пребывания в Генуе. – Не дожидаясь ответа, Никколо достал из кармана телефон и поднялся. – Уже шесть часов. Мы должны спуститься вниз, чтобы выпить.

Никколо положил контракт и завещание обратно в коробку, которую засунул в шкаф. Он как раз спрятал ключ в тайник, когда Эмилиано проскользнул в комнату. Никколо наклонился, положил руку мне на поясницу и сделал вид, что шепчет мне на ухо.

– Я прошу прощения. Граф и графиня ждут вас за аперитивом, – с легкой улыбкой пригласил нас Эмилиано.

– Скажи им, что мы скоро спустимся, – ответил Никколо, не поднимая глаз. Эмилиано, прихрамывая, вышел, оставив дверь открытой.

Никколо повел меня вниз на один лестничный пролет, потом по коридору, выложенному белой плиткой. Он повернул бронзовую ручку двери, обшитой дубовыми панелями, и перед моими глазами предстала огромная красная комната.

Винного цвета бархатные шторы в комнате были задернуты, в комнате гулял сквозняк. От ламп исходил призрачный свет, который, казалось, пульсировал. Стены были обиты красным атласом. Широкие диваны и кресла с высокими спинками стояли перед каменным камином, достаточно большим, чтобы вместить пони. Эмилиано подбросил поленья в пламя, готовое вот-вот погаснуть. Огонь сразу же затрещал, вгрызаясь в свежие дрова, словно голодавший несколько дней – в буханку черствого хлеба.

Высоко на стенах висели портреты предков Фальконе в натуральную величину, наблюдавших за помещением внизу. Над камином в позолоченной раме виднелась величественная картина Пьеро Фальконе, родоначальника семьи, жившего в тринадцатом веке. Наряды мужчин на портретах рядом с Пьеро указывали на то, что картины были расположены в хронологическом порядке.

Я насчитала четырнадцать человек. На стене напротив Пьеро, рядом с епископом, находился портрет Федерико Фальконе, одетого в доспехи, из-за громоздкого металла внушительная его фигура казалась еще более грузной. У него были высокие скулы. Темные волосы, усы и рыжеватая борода были подстрижены в стиле того времени. Пальцы в железной перчатке небрежно лежали на бедре, с которого свисал прикрепленный к поясу меч. Поверх жесткого белого воротника виднелась золотая цепочка со знаком отличия ордена Святого Духа. Король Франции Генрих III сделал Федерико рыцарем ордена в награду за верную службу. Немного иронично, учитывая, что Томмазо, а возможно и сам Федерико замышляли убийство короля. Ирония также заключалась в том, что право собственности на этот самый палаццо оспаривали члены семьи, чьи портреты сейчас висели рядом.

Федерико был хозяином этого зала на протяжении веков. Мои глаза встретились с его острым взглядом, выражение лица было жестким и гордым. Я попыталась представила себе, каково это – быть Фальконе в двадцать первом веке, жить в доме своих предков, среди призраков.

Рука коснулась моего плеча.

– Изабель, – позвал Никколо, – я спросил, не хочешь ли ты познакомиться с моим отцом.

– Да, с удовольствием.

Никколо подвел меня к стулу с высокой спинкой, и граф Фальконе встал и пожал мне руку. Он заметно сутулился и был полноват, рыжеватая борода напоминала мне бороду Федерико Фальконе. Кроме этого я не заметила никакого сходства между графом Фальконе и его предками или Никколо.

– Папа, Изабель пишет диссертацию о нашей семье.

– Приятно познакомиться с вами, граф. Если бы я знала, что вы здесь, я бы не позволила себе отвлекаться на портреты.

– Добро пожаловать в наш дом, – произнес он по-английски, окинув меня беглым взглядом. Он снова сел в кресло и закинул лодыжку на колено.

Никколо жестом пригласил меня присесть на шелковую кушетку. Вошла графиня с бокалом в руках и села рядом с мужем.

На турецком ковре на полу возле ног графа лежал итальянский мастиф.

– Твоя подруга видела книгу дю Фошона в нашей библиотеке? Ты мог бы показать ей… – начал граф, обращаясь к Никколо.

– Она с ней хорошо знакома, – вмешалась графиня.

– Прекрасно образованная молодая леди, – одобрительно кивнул граф. – И симпатичная. Как… Как же ее звали?

– Папа, – отдернул Никколо, нащупывая свой телефон. Он встал. – Я сейчас вернусь.

Мастиф поднял крупную, похожую на молот голову, с вялым интересом наблюдая за Никколо. Я опустилась на колени и протянула руку, чтобы погладить собаку, но мастиф зарычал.

– Извините, – прошептала я. – Надеюсь, он не сердится.

– Она. Ее зовут Милашка. Она не укусит, но не трогайте ее, – предупредил граф. Графиня хлопнула в ладоши:

– А вот и Эмилиано с шампанским! Кто желает выпить бокал? У нас не каждый день бывают гости, и уж точно не в хмуром январе! По бокалу каждому из нас! – Она пригубила напиток из другого бокала, пока Эмилиано передавал хрустальные фужеры и первой налил шампанское мне. Дверь распахнулась, и вошла симпатичная брюнетка из бара.

– Извините, я опоздала. – Девушка остановилась возле моего стула и взяла меня за руки. – Ты, должно быть, Изабель? Очень приятно! Нет, не вставай. Прости, наверное, у меня холодные руки! – Она переоделась в шелковую блузку цвета индиго и черные кожаные брюки. В вырезе блузы виднелся янтарный кулон. – Я Северина Фальконе…

Графиня повернулась к ней:

– Я рада, что ты присоединилась к нам. Знаю, что у тебя напряженный график и много работы, но не стоит забывать о семье. – Северина подняла бокал шампанского, предназначенный для Никколо, и сделала большой глоток, затем тряхнула головой, чтобы отвести локоны от лица. Мать ответом она не удостоила. Графиня пояснила: – У Северины шикарная должность в лондонском Сити. Она не часто радует нас своим присутствием.

Дрова в камине потрескивали, покрываясь язычками пламени.

– Лондон – прекрасный город! – заговорила я. – Чем ты занимаешься, Северина?

– Я управляю небольшим фондом. Но это скучно и совсем не так интересно, как твоя работа. Тебе придется рассказать мне больше, когда мы покинем компанию обывателей.

Я улыбнулась ей и сделала еще один глоток шампанского. Тем временем Никколо вернулся.

– Оттавия готова подать ужин. Может, поспешим? Я умираю с голоду!

Эмилиано подтолкнул Милашку к лестнице, и мы впятером прошли через комнату под пристальными взглядами предков Фальконе. Никколо взял меня за руку.

– Как тебе мои дедушки? – прошептал он. – Ты очень красивая, Изабель.

Как раз в этот момент графиня обернулась, ее пристальный взгляд замер на наших руках.

Французские двери вели в столовую, стены которой были выкрашены в глубокий лазурный цвет. Вдоль стен были установлены массивные, футов десять в высоту, зеркала. Поверхность усеивали черные пятна, оставленные временем, отражение в них искажалось. Стены украшали широкие гобелены, изображающие классические сцены: в одном я распознала миф о Дедале и Икаре, в другом – Леду и Лебедя. Перед гобеленом с изображением Дедала стояла фигура в рыцарских доспехах, на нагруднике был выбит герб Фальконе. В металлической перчатке, усеянной шипами, была зажата алебарда. Никколо сжал мою руку и взглядом показал наверх. Потолок был украшен фреской с классической сценой «Времена года», изображавшей полных обнаженных женщин. В центре фрески на бархатном шнуре висела люстра из муранского стекла. Льдисто-голубоватый свет, казалось, искрился, несмотря на то, что большинство лампочек, имитирующих свечи, нуждались в замене.

Никколо выдвинул синее кресло времен Луи Филиппа, и я села, положив руки на тяжелые подлокотники, покрытые потрескавшейся серебряной краской. Никколо опустился в кресло рядом со мной. Графиня расположилась напротив него, а граф занял место во главе стола. Северина села между своими родителями, напротив меня. В двух серебряных канделябрах мерцали свечи. Столовое серебро было потускневшим, с черными пятнами.

В центре стола стояли три вазы с полураспустившимися белыми розами.

Появился Эмилиано, руки которого были затянуты в белые перчатки. На блюде исходила паром горячая паста.

– Фетучини с трюфелями, – объявил он.

– Изабелла, вы предпочитаете белые трюфели или черные? – спросила графиня.

– Не будь таким снобом, – перебила Северина. – Конечно же, Изабель предпочитает белые.

– Прежде вы восторгались моими предками. – Граф повернулся ко мне. – У нас есть и другие портреты в малом зале приемов, а в башне висят картины женщин рода Фальконе.

– Жаль, что синьорины не могут соседствовать с этими могущественными джентльменами, папа, – усмехнулась Северина.

– Таковы традиции, дочь моя, – напомнил граф. Северина вздохнула. Эмилиано закончил разливать вино по бокалам, и граф произнес тост в мою честь. Он спросил меня о диссертации, и я рассказала о планах исследований во Флоренции и Париже. Пока остальные ели, он продолжал вовлекать меня в разговор, и мы вдвоем обсуждали прошлое семьи Фальконе. Через некоторое время я взглянула на Северину, она наблюдала за нами и внимательно слушала.

Эмилиано начал готовить стол для перемены блюд, но Никколо поднял ладонь:

– Я доем пасту.

Пока он ел вторую порцию, Северина налила себе и отцу еще по бокалу вина.

– Еще вина, милый? – проворковала графиня, обращаясь к Никколо.

Она потянулась за бутылкой, но та была пуста. Эмилиано вернулся со вторым блюдом – равиоли в сливочном соусе.

Он подошел к графине, которая положила себе два равиоли, и отлучилась за бутылкой вина с замысловатой этикеткой. Северина произнесла тост в мою честь и опустошила свой бокал.

В качестве основного блюда Эмилиано подал телячье филе и тарелку свежей зелени. Мясо на моей тарелке было ярко-розовым и выглядело почти сырым. Я вяло поковыряла его вилкой – уже была сыта и не особо любила слабую прожарку мяса.

Граф с интересом спросил:

– Вы не едите телятину? Вы вегетарианка?

– Паста была очень вкусная и сытная, – улыбнулась я.

– Синьорина, а я уже упоминал о том, что моя семья сражалась вместе с Карлом Великим? Они были храбрыми господами. – Я промолчала, и граф продолжил медленно и с расстановкой: – Думаю, вы и так это знаете. Полагаю, вы упомянете их подвиги в вашей научной работе? – Он дважды моргнул.

– Разумеется, – ответила я. Разумеется, я не собиралась писать о Фальконе, который сражался бок о бок с Карлом Великим. Речь шла о прошлом, предшествующем созданию семьи более чем на пять веков.

Эмилиано оставил телятину на серебряном блюде, и Никколо положил себе еще одну порцию. К зелени он так и не притронулся.

– Учитывая твой аппетит, я удивляюсь, как ты остаешься таким стройным! – воскликнула графиня.

– Катаюсь на лыжах, – ответил Никколо. Графиня с интересом перевела взгляд на меня:

– А как насчет вас, Изабелла? Вы катаетесь на лыжах?

– Нет, – честно ответила я и тут же почувствовала толчок – Никколо легонько пнул мою ногу под столом.

– Но родители Харпо очень любят лыжи, – несколько растерянно произнесла графиня. – Я полагала…

– У меня… на высоте ужасно кружится голова, графиня, – нашлась я.

Внезапно меня поддержала Северина:

– О, как я тебя понимаю, Изабель. В последний раз, когда я отдыхала с друзьями в горах, я чувствовала себя ужасно после подъемника и не смогла заставить себя спуститься по склону вниз. Я понимаю тебя, Изабель. Это опасно.

– Северина, не будь такой пессимисткой, – пожурила ее графиня. – Твой брат постоянно выбирает двойные черные горнолыжные трассы, катается на лыжах по ночам. Он все еще жив, и кости целы.

– Твоя правда, – подтвердил Никколо, – что такое жизнь без риска?

В качестве десерта Эмилиано подал мерингату. Некоторое время за столом царила тишина, нарушаемая лишь стуком вилок по тарелкам.

– Для молодой женщины у вас отменный аппетит, – заметила графиня.

Собрав тарелки из-под десерта, Эмилиано наполнил изящные кружечки кофе.

– Нет, спасибо. – Я отказалась, но он все равно подал мне кружку. Никколо взял мой кофе и поставил перед собой.

Когда с ужином было покончено, Никколо поднялся, чтобы отодвинуть кресло своей матери. Я осталась на месте и откинула голову назад, чтобы полюбоваться потолочной фреской. Несмотря на то, что она облупилась и нуждалась в реставрации, фреска вызывала восхищение. Северина обошла стол, присела рядом, положила руку на мое плечо и с нежностью притянула меня ближе. От ее волос исходил тонкий аромат жасмина. Северина тихо прошептала:

– Давай поговорим позже, когда спрячемся от бдительного ока императрицы.

Никколо подошел к нам.

– Что я пропустил?

– О, ничего, – отмахнулась Северина и коснулась его руки. – Просто поболтали между нами, девочками.

– Между нами, девочками? Ну-ну, а как же я?

– Ты же не девочка, братик.

Графиня замерла у двойных дверей, дожидаясь нас.

– Ваш отец отошел ко сну, – обратилась она к Никколо и Северине, затем повернулась ко мне: – Доброй ночи, Изабелла.

– Благодарю за ужин, графиня, – ответила я. – Было приятно познакомиться с вами.

– Я отправил Харпо письмо с благодарностью, – сказал Никколо своей матери.

– Где ты остановилась в Генуе? – спросила Северина.

– Кампопизано.

– Кампопизано? – переспросила Северина. – Нико, нет. Она не должна возвращаться одна. Уже слишком поздно.

– Конечно, нет, – согласился Никколо. – Изабель следует остаться и переночевать здесь.

– Именно, – Северина протянула руку Никколо, – полностью согласна.

– Никколо, мне нужно поговорить с тобой, – вмешалась графиня. – Мисс Хенли проводит Эмилиано.

Никколо наклонился поближе и шепнул:

– Встретимся завтра на улице около одиннадцати у палаццо? – И добавил громким тоном: – Я скажу Эмилиано, он будет ждать тебя у входа, чтобы проводить.

Я последовала за Севериной вниз по лестнице, едва поспевая за ее темпом.

– Жаль, что я не могу проводить тебя вместе с Эмилиано. У меня другие планы на вечер. Но я хочу поговорить с тобой позже. Наедине, если возможно.

«В этой семье все очень странные», – подумала я и молча кивнула.

Эмилиано, прихрамывая, спускался по лестнице, он помог мне надеть пальто.

– Готовы? – спросил он.

Северина расцеловала меня в обе щеки и распахнула дверь, впустив в дом обжигающе холодный порыв ветра. Дверь за мной захлопнулась, и, судя по звуку, ее заперли на засов.

Несмотря на легкую хромоту, Эмилиано шел быстрым уверенным шагом. Теперь, когда стемнело, местность казалась мне незнакомой. Фасады палаццо и высокие башни, отбрасывающие длинные тени, выглядели зловещими в этот поздний час. Вдоль извилистых узких улочек там и сям встречались нищие и проститутки.

Геную окутало густое полотно тумана, и я закашлялась, подавившись стылым воздухом. Наконец Эмилиано, который за все время в пути не произнес ни слова, остановился. Оказывается, мы уже добрались до Кампопизано. Ощутив облегчение, я обернулась, чтобы поблагодарить спутника, но он уже исчез в мягком сизом тумане.

Глава четвертая

На следующее утро перед выходом из дома я отправила короткое письмо Уильяму. В нем сообщалось, что в Генуе возникли небольшие сложности, но я с ними справилась и сейчас все в порядке. Когда я подошла к палаццо, Никколо уже ждал на ступенях. На нем были твидовый пиджак, шарф, завязанный узлом на шее, узкие джинсы и начищенные черные кожаные туфли, которые выглядели совсем новыми.

– Весьма пунктуально, – усмехнулся он, побарабанив двумя пальцами по тыльной стороне запястья.

– Мне просто не терпится начать! – парировала я в ответ. Мы расцеловались в обе щеки, как будто были старыми друзьями.

– Но ты недавно приехала! Прежде чем начнешь работать в нашем архиве, я хотел бы показать тебе мой прекрасный город. Можно считать это… первичным исследованием. Я – Фальконе. Значит, ты и исследование проведешь, и с первоисточником поработаешь. Я прошу всего два часа. Ты не пожалеешь, обещаю.

Я вяло возразила, но Никколо быстро сбежал вниз по ступенькам, и мне пришлось последовать за ним.

Прогулка с Никколо по извилистым улочкам старой Генуи бросила вызов моему восприятию реальности. Кто бы мог подумать: я следую за потомком Фальконе по узким улочкам Генуи, большая часть которых уже существовала в шестнадцатом веке.

– Средневековый квартал был построен, чтобы защитить город от вторжения, – рассказывал Никколо. – Центр города, притаившийся между морем, горами и лабиринтом улочек, был неприступен. Именно так мы и сохранили нашу Республику.

Мы продолжили идти по извилистым переулкам, пока не добрались до площади и не замерли перед огромным палаццо. Он был настолько велик, что я решила, что это жилое многоэтажное здание. Изящный дворец, построенный в стиле «тромплёй», контрастировал с окружающей его грязью и убогостью.

– Это палаццо Джустиниани, – пояснил Никколо. – Джустиниани были одной из самых могущественных семей. До того, как они придумали это имя, они были объединением семей с общими интересами. Посмотри на их герб над дверью – башня с острова Хиос. А вон там, – он указал на мраморную скульптуру льва, высеченную на фасаде, – лев, которого украли в Хорватии после войны генуэзцев с Венецией. Представь себе интриги тех дней! Романтика.

– А также никаких антибиотиков и анестезии, разгул женоненавистничества и расизма, – добавила я.

– Хм, да. Ты очень много знаешь об истории. Что ж, я уверен, что скоро, как бы сказать, озадачу тебя!

Мы забрели во внутренний двор.

– Обрати внимание на входы в палаццо, видишь резные скульптуры над дверьми? Это изображения людей, которые жили тут раньше. – Я достала из сумки блокнот и ручку. Никколо не переставал говорить, пока я делала заметки. – Ты знала о скользящей системе палаццо?

– О какой системе?

– Ага! Видишь, я уже озадачил тебя. То ли еще будет. Когда Геную посещали важный сановник, король или кардинал, влиятельные семьи использовали лотерейную систему, чтобы определить, в чьем палаццо остановится посетитель.

– Получается, ты «выиграл» в лотерею, но в то же время «проиграл», верно? Принять короля – это слишком накладно для одной семьи, – покачала головой я.

– Умница, но ты не совсем права. Это считалось большой честью, которая приносила пользу семье, а расходы распределялись между всеми. Как только определялся палаццо, остальные одалживали хозяину кухонную утварь и другие необходимые вещи.

– Фальконе готовились принять французского короля в восьмидесятых годах шестнадцатого столетия. Ты когда-нибудь слышал об этом?

– Нет. – Теперь мы остановились перед другим палаццо, который был увенчан внушительной башней. Никколо сказал: – Я забыл упомянуть, что, начиная с двенадцатого века, наличие башни при доме, casa torre, стало символом статуса. С тех времен башня более не предназначалась для обороны.

Дальше по улице я увидела стайку проституток.

– Здесь так много проституток, – заметила я.

Он пожал плечами.

– Мы находимся в квартале della Maddalena. Проституция здесь законна со времен Средневековья.

На одной из башен я приметила часы и ужаснулась:

– Уже двенадцать тридцать. Разве мы не должны…

– Еще десять минут! Видишь эту широкую улицу? – указал рукой Никколо. – Именно здесь разбогатевшие семьи в шестнадцатом веке строили роскошные резиденции, чтобы продемонстрировать свой достаток. Испанский поэт Франсиско де Кеведо сказал: «Серебро рождается в Америке, умирает в Испании, а хоронят его в Генуе». Банкиры, финансировавшие эти экспедиции, купались в серебре. Ты можешь убедиться сама.

Мы прошли еще два квартала зданий, соперничающих в роскоши.

Прогуливаясь по Страда Нуова, Никколо указал на Белый дворец и Красный дворец, расположенные недалеко друг от друга: Палаццо Бьянко и Палаццо Россо, о которых я читала.

– Когда-нибудь я бы с удовольствием посмотрела на хранящиеся там портреты Рубенса и Ван Дейка.

Мы продолжали идти, и Никколо указал на Палаццо Гримальди, дом первого банкира Филиппа II.

– Николо Гримальди был известен среди генуэзцев как «il monarca».

– Спасибо, что показал мне окрестности, Никколо. Исходная информация очень важна, но пора приступать к работе. Часы тикают.

– Изабель, я ужасно проголодался! Уверен, что ты тоже хочешь есть. Давай быстро где-нибудь перекусим. – Он улыбнулся и зашагал дальше, не дожидаясь моего согласия. Мы немного покружили по округе и спустились к порту. – Здесь начинается и заканчивается Гену. Любовь к морю у меня в крови.

Никколо выбрал ресторан без названия, со стенами и полами, выложенными белой плиткой. Хорошенькая официантка хмуро посмотрела на меня. Он заказал фирменное блюдо генуэзцев – фаринату, толстый пирог с нутовой корочкой, и бутылку домашнего вина.

– Где ты учился в Швейцарии? – спросила я.

– О, школа-интернат. – Он взмахнул рукой. – Там я научился кататься на лыжах с твоим другом Харпо. Ну, кроме всего прочего. Но больше всего я люблю Геную, а юридический факультет в университете просто замечательный. Когда я не учусь, то путешествую с друзьями вдоль побережья или еду в горы. – Никколо наполнил наши бокалы. – Я должен отвезти тебя в одну из рыбацких деревень, застывшую во времени, она тут, неподалеку. – Он сцепил пальцы вместе и потянулся, выгнув их наружу.

– Твой английский безупречен, – похвалила его я. – Твоя мама американка, ты жил какое-то время в Штатах?

Никколо прикусил нижнюю губу.

– Некоторое время.

Он запрокинул голову, одним глотком допив вино, оставшееся в бокале, посмотрел в сторону двери и разлил оставшееся в бутылке по бокалам.

– За твою диссертацию и за первый визит в Геную. – Никколо поднял бокал. Выпив вино, он встал: – Может, пойдем?

– А как же счет? Давай оплатим пополам?

– Не парься, Изабель. Обед и вино за мой счет.

– Ладно, как скажешь. Идем. Как думаешь, графиня дома? Надеюсь, что мы с ней не столкнемся.

– При желании мы можем легко избежать встречи с ней.

Я последовала за Никколо по боковой улице, которая вела к гавани, где был припаркован его спортивный «Фиат».

– Никколо, ты выпил слишком много вина. Уверен, что можешь сесть за руль?

– Мы сделаем остановку. – Он проигнорировал мой вопрос. – Следуй за мной на церковный двор, где разложение пожирает тлеющие остатки бренности, а смерть устраивает свой страшный пир…

– Что?

– Фридрих Шиллер. Я снова озадачил тебя, Изабель. Запрыгивай.

Мы пересекли город, поднимаясь на возвышенности, сворачивая вдоль дорожной эстакады, обозревая палаццо с высоты. Никколо ехал слишком быстро на извилистых участках, и вино подступало к горлу.

– Куда мы едем? – спросила я через двадцать минут, перекрикивая рев двигателя и шелест шин по асфальту.

– Скоро увидишь.

Через несколько минут машина остановилась рядом с табличкой, которая гласила: «Монументальное кладбище Стальено».

Никколо кивнул охраннику, и мы прошли под большой каменной аркой на поросшую травой площадку, окруженную с четырех сторон длинными дорожками. Послеполуденный свет ослабевал. Мы шли по дорожке, мимо многочисленных богато украшенных скульптур, погребальных памятников, установленных на светло-розовых стенах.

– Кладбище Стальено, которое спроектировал Карло Барабино в 1851 году, является одним из крупнейших в Европе. – Никколо остановился перед группой скульптур в одеждах начала девятнадцатого века. Женщина с белыми каплями на лице – слезами, похожими на крошечные жемчужины, стояла на переднем плане, держа на руках маленького мальчика. Никколо продолжил: – Золотым веком для этого кладбища можно назвать конец девятнадцатого века, когда Генуя переживала возрождение судоходства. Художники получали множество заказов.

– Такие реалистичные изображения современных людей, – заметила я.

– Не все памятники такие, – возразил Никколо. Он привел меня к скульптуре, изображающей крылатую фигуру. Она вытаскивала из могилы разлагающийся скелет, его рот кривила мрачная ухмылка. Сбоку стоял бюст мужчины средних лет. Жертва.

– Кажется, что это мрачная скульптура, но нет, – заговорил Никколо. – Это символ возрождения.

Мы продолжали наш путь мимо высеченных в камне скорбящих фигур. Статуи, испещренные трещинами, покрывал толстый слой черной пыли, своеобразный налет времени.

Я остановилась перед памятником двух женщин, одна из которых вела другую за руку к двери внутрь склепа. С правой стороны сидел юный ангел, держащий песочные часы.

– Что за дверью? – спросила я, делая пометки.

– Ничего, – вздохнул Никколо. – Забвение.

Мы продолжили прогулку, и я остановилась перед скульптурой человека с крыльями. У него была длинная борода, руки скрещены на обнаженной груди. Он сидел на вершине мраморного саркофага, из-под свободной тоги виднелись когтистые лапы.

– Ах, Отец Времени, – вздохнул Никколо. – Напоминает нам о том, что наше время на исходе, Изабель. – Он шел позади меня. Когда я не двинулась с места, он осторожно приобнял меня за талию, притянул к себе и нежно прошептал:

– Пойдем…

Скульптуры, расположенные выше по дорожке, были более грязными и запущенными. Его невесомые прикосновения, словно крылышки бабочки, порхали по моей спине, пока мы возвращались к машине. Мне на глаза попалась статуя молодой женщины с закрытыми глазами. Она была обнажена до пояса, одной рукой она обнимала закутанную в плащ фигуру с черепом вместо лица, обтянутым бронзовой марлей. Другое запястье женщины обхватывала костлявая рука.

Сложно было сказать, тянет ли ее к нему или она пытается убежать, но контраст между ее округлым телом и лишенными плоти костями заставил меня отвернуться.

– Смерть и дева, – задумчиво промолвила она.

– Скульптура называется «Вечная драма», – произнес он. – Склеп Валенте Селье. Это мрачный танец, попытка вырваться из цепких объятий смерти. Женщина сначала сопротивляется, но в конце концов сдается. – Я повернулась, чтобы посмотреть на Никколо, но его глаза были закрыты. Затем он открыл их. – Красиво, не правда ли?

– Здесь есть могила Фальконе? – поинтересовалась я.

– Я отведу тебя в часовню Фальконе в другой раз. А также в нашу частную часовню за городом. Тебя это наверняка заинтересует.

На выходе мы остановились перед последним памятником. Скульптура молодой женщины. Она сидела, откинувшись назад. Ее развевающееся платье спадало с левого плеча. Это обнаженное плечо делало ее уязвимой, остальная часть тела была скрыта под плотной тканью. В руках она держала букет цветов.

– Молодая вдова, работа Саккоманно. Эти маки в ее руке – символ вечного сна, – пояснил Никколо. – Ты готова?

Мы прошли под аркой, удаляясь от кладбища, и Никколо протянул охраннику деньги. Когда мы сели в «Фиат» и пристегнулись, он воскликнул: – О нет! Уже четыре тридцать. Пока мы вернемся, архив закроется.

– Закроется?! Это же твой архив! Никколо, ты обещал.

– Мне очень жаль, Изабель. Прости меня! Я очень хотел показать тебе Стальено. Награда за твое терпение лежит в бардачке. Пожалуйста, открой его. – Он вдавил педаль газа в пол, и я, открыв бардачок, нашла там роман Марка Твена «Простаки за границей».

– Это так мило с твоей стороны, Никколо, спасибо. Я всегда хотела его прочитать.

– Удивлен, что ты до сих пор ее не читала, но рад, что смог угодить тебе. Это раннее издание.

– Я не могу принять эту книгу, но с удовольствием одолжу ее почитать.

– Я настаиваю. – Никколо переключил передачу и на повороте обогнал машину. – Я умираю от жажды. Как насчет аперитива?

Мне захотелось воскликнуть «нет!», но я молча открыла книгу, в которой лежала записка, написанная на канцелярском бланке Фальконе. «Изабель, в честь первой из ее многочисленных поездок в Геную, где ей всегда будут рады как гостье и другу». Невозможно сердиться на того, кто пишет такие вещи.

Когда мы вернулись в Геную, уже совсем стемнело. Никколо остановился у гавани, заглушил двигатель и включил свет в салоне с моей стороны. Он взял книгу с моих колен и открыл ее на странице, заложенной кожаной закладкой.

– Пожалуйста, прочитай с этого места, – попросил он, расстегнув мой ремень безопасности, а затем – свой.

– «Нашим последним местом посещения было кладбище (место захоронения, рассчитанное на 60 000 тел), и мы будем помнить его и после того, как забудем дворцы. Это огромный мраморный коридор с колоннадой, протянувшийся вокруг большой незанятой площади земли; его широкий пол выложен мрамором, и на каждой плите есть надпись – ибо под каждой плитой лежит труп»…

– Язык удивительно совершенен, – сказал он. – Если бы только твой Марк Твен мог увидеть сегодняшнюю Геную… – Никколо протянул руку и коснулся кончика моего носа, затем отдернул руку и снова улыбнулся. – Продолжай читать. Пожалуйста.

Я вернулась к чтению, но перелистнула несколько страниц назад – уголок страницы был загнут. Некоторое время спустя я взглянула на Никколо. – Это вне времени.

– Так как насчет аперитива? – спросил Никколо, трогая машину с места.

Пристегнув ремень безопасности, я приоткрыла окно и закрыла глаза. Когда я их открыла, машина уже мчались по шоссе, ветер шумел в ушах. Мы въехали в туннель, освещенный мигающими флуоресцентными лампами.

Тридцать минут и двадцать один туннель спустя мы повернули налево к морю. Я увидела указатель на Рапалло, и мы проехали под старым каменным мостом, из неровных щелей которого пробивались зеленые сорняки.

– Annibale, – сообзил Никколо. – Мост Ганнибала.

– Построенный Ганнибалом?

– Нет, имени Ганнибала Лектера. – Он стукнул по рулю. – Ха! Нет, очевидно, Ганнибалом. Ганнибал бывал здесь, в Лигурии.

– Очевидно, мне еще многое предстоит узнать.

– Но вопрос в том, как ты будешь учиться. – Он лихо вписывался на компактной машинке в повороты. – Подозреваю, что ты предпочитаешь учиться по книжкам, а не на собственном опыте.

– Возможно, – признала я.

Наш путь пролегал по узкой и извилистой дороге, проложенной рядом с морем. Проехав мимо карминовой церкви, расположенной между двумя холмами, мы остановились рядом с площадью, прямо под знаком «Парковка запрещена».

Никколо по кирпичной дорожке повел меня в деревню. Первые этажи розовых зданий занимали бутики и кафе. Они были увешаны мерцающими светящимися лампочками, которые отражались в черной воде, где мирно покачивались рыбацкие лодки. Единственными звуками был скрип дерева и лязг снастей. Вдалеке возвышались холмы, а на гребне стоял средневековый замок, залитый белым светом луны.

– Какое чудесное место, – заметила я. Жаль, что я не могу полюбоваться этим видом с Уильямом. – Спасибо, что привез меня сюда.

– Не за что! Давай поужинаем в моем любимом ресторане. – Белоснежная улыбка расплылась на его лице. Он взял мои холодные ладони.

– Это очень щедро с твоей стороны, Никколо. Но я бы предпочла вернуться в Геную. Не хочу, чтобы волновалась семья, где я остановилась.

Некоторое время мы просто молчали, потом Никколо ответил, немного уязвленный:

– Я выполню твое желание, отвезу тебя домой, но перед этим доверься мне еще раз. – Мы шли вверх по ровной дорожке, которая была вымощена песчаником. Она извилистой лентой ложилась на склоны крутого каменистого холма. – Надеюсь, твой парень не будет возражать.

– Если тебе так интересно, есть ли у меня парень, то ответ – нет. Но ты, Никколо, красивый парень, из знатной семьи, у тебя впереди многообещающая карьера. У тебя же наверняка есть девушка. – Я сделала паузу. – Как она отнесется к нашему пребыванию в этом романтическом месте?

Он остановился посреди тропинки.

– У меня много друзей-девушек. – Он провел ладонью по отросшей щетине, – но девушки нет. Я просто не встретил подходящего человека. Знаешь, очень трудно найти ту самую… которая понравится моей семье.

– Полагаю, графине угодить весьма не просто.

– Тут речь не только о симпатиях родителей. Я последний мужчина, который носит фамилию Фальконе.

– Значит, ты должен позаботиться о наследнике, о следующем поколении Фальконе. Боже правый, я словно очутилась в шестнадцатом веке, – пробормотала я. Он кивнул.

– Зачем же ты тратишь на меня свое драгоценное время?

– Мне нравится твое общество.

– Мы лишь вчера познакомились!

Никколо едва заметно улыбнулся, он выглядел одновременно и старше, и моложе своих двадцати семи лет.

– Я не пытаюсь к тебе подкатить, если ты думаешь об этом. Ты мне просто нравишься. – Он протянул руку и удержал меня за ладонь. – Ты умная и веселая. Не такая, как все те, с кем я обычно общаюсь. Я говорю о своих друзьях.

Я вдруг подумала о том, что Никколо был лишь sei vecchi fa – всего шесть поколений отделяло его от Федерико Фальконе, при условии, что они были долгожителями. Не так уж много времени прошло. Возможно, Никколо знал, где находится изумруд. Может быть, если я подыграю ему, он расскажет мне о камне?

Пока мы шли до мощеной площади, на которой застыла церковь в стиле барокко, ветер хлестал нас то по лицу, то толкал в спину.

Никколо снова взял меня за руку, и мы поднялись по отполированным ступеням на каменную террасу, огражденную металлическими перилами. Оттуда открывался вид на море, раскинувшееся, плещущее волнами всего в нескольких футах внизу. Лунный свет не попадал на воду, поэтому я лишь могла слышать рокот прибоя да грохот бурунов о скалы.

Мы подошли к краю террасы, и Никколо прошептал мне на ухо:

– Мальчишкой я часто сбегал по этой узкой тропинке. Не хочешь попробовать?

– Уже слишком темно. – Я еще раз бросив взгляд вниз. Отступив назад, прямо в теплые объятия Никколо, я замерла, наблюдая за облачками пара, появлявшимися после наших выдохов.

– Не беспокойся, со мной ты в безопасности. – Никколо обнял меня, положив руку поверх ключиц. Другой рукой он указывал в разные стороны:

– Генуя вон там, Рапалло вон там, а вон там – Чинкве-Терре.

В ушах зазвенело, и сознание захлестнула головокружительная паника. Я высвободилась из объятий Никколо и села. Что-то было не так. Я подумала о Розе, о том, как она предупреждала меня о Фальконе, и о том, чтобы я не произносила ее имени. Она не упоминала о Никколо. Во время ужина граф вспомнил о хорошенькой девушке, имени которой он не назвал, вероятно, нареченную Никколо. Возможно, ему уже выбрали какую-то подходящую. Никколо сел рядом со мной и положил руку мне на плечо. Он подождал несколько секунд, а затем медленно наклонился, чтобы поцеловать меня. Я повернула голову.

– Давай же. – Он попытался поцеловать меня снова. Я отодвинулась от него подальше. Он встал. – Ты устала, я отвезу тебя домой. – Никколо быстро зашагал вниз по склону. Я последовал за ним, несколько раз споткнувшись и потеряв его из виду. Когда я подошла к машине, у него на полную катушку играла итальянская поп-музыка. Мы ехали обратно в Геную, сворачивая в туннели и выезжая из них, значительно превышая разрешенную скорость, не разговаривая друг с другом.

Возле Кампопизано он остановил машину и, не выключая двигатель, сказал:

– Это все, что я могу сделать на машине.

– О! – воскликнула я, – спасибо за экскурсию по городу, и за Стальено, и за обед, и за то, что показал мне восхитительную прибрежную деревню. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, чтобы приступить к работе. И Никколо, я благодарна тебе за то, что ты предоставил мне такую возможность.

– Завтра на крыльце в десять, – предупредил он. – Пожалуйста, приходи вовремя. Дай мне свой телефон. – Я, не задумываясь, протянула ему мобильный. Он ввел свой номер и вернул мобильный обратно. Я вышла из машины и поднялась на холм в сторону Кампопизано, когда он с ревом умчался прочь. Внутри дома уже было тихо, но была записка от Марты, в которой говорилось, что они оставили для меня еду в холодильнике. Я остановилась у компьютера в прихожей, надеясь никого не разбудить.

Уильям прислал мне электронное письмо:

«Дорогая Изабель,

Так приятно тебя слышать. Мне бы хотелось узнать о твоих открытиях в архивах. Нашла ли ты что-нибудь полезного для своего доклада на конференции? С нетерпением жду встречи во Флоренции!

С наилучшими пожеланиями,

Уильям».

Сообщение было дружеским, но не более. Я сделала пару глубоких вдохов. По крайней мере, мы снова общались. От Розы не было новостей. Я отправила сообщение на адрес электронной почты, который она мне дала, объяснив, что получила доступ к архиву Фальконе и начну свои исследования следующим утром. Письмо вернулось с автоматическим ответом, в котором мне предлагалось повторно отправить сообщение на другой адрес, что я и сделала, не зная, правильно ли это, но слишком устала, чтобы беспокоиться.

Я пыталась уснуть, но все время думала о том, что провела целый день, изображая туристку, в то время как должна была находиться в архиве в поисках информации об изумруде. Следят ли за мной здесь, в Генуе, те, кто угрожал Розе? Завтра я должна добиться каких-нибудь результатов. Единственное, что меня утешало, – это то, что Никколо был на моей стороне, его помощь мне очень пригодится.

Глава пятая

На следующее утро я остановилась выпить двойной эспрессо через дорогу от палаццо, чтобы прийти ровно в десять. Никколо не появился, поэтому в 10:06 я позвонила в колокольчик, представляя, как за мной наблюдает электрический глаз. Эмилиано впустил меня и без разговоров провел на второй этаж. Мы подождали у кабинета, и через пять минут Никколо вбежал в коридор, а Эмилиано заковылял прочь. Никколо отпер дверь, затем быстро расцеловал меня в обе щеки.

– Я хотела поблагодарить тебя, Никколо, за то, что ты все это устроил.

Он как будто не слышал меня.

– Мое занятие начнется через несколько минут, но если тебе что-то понадобится, напиши мне. – Никколо достал тайный ключ из-под стола и открыл шкаф с коробками, которые были пронумерованы. Он поставил первые три на ближний к себе конец стола.

– Никто тебя не потревожит, – сказал он. – Эмилиано будет бегать по поручениям, а мои родители в Швейцарии по делам. Я вернусь в шесть и смогу тебя проводить. – Он указал на дверь в углу. – Там туалет, если понадобится.

– Спасибо.

Он похлопал меня по плечу:

– Теперь ты можешь приступать к работе.

Когда он закрыл дверь, раздался щелчок замка. Я подождала несколько секунд, затем пошла проверить дверь. Она была заперта снаружи.

Я обыскала всю комнату в поисках ключа, проводя руками по дверным рамам и шкафчикам, но так и не смогла найти запасной. Мне не хотелось кричать на весь коридор. Я отправила сообщение Никколо и подождала несколько минут, пока он ответит. Но ответа не было.

В комнате было тихо, шум с улицы не был слышен. Откуда-то тянуло сквозняком, руки покрылись мурашками, как будто в комнате было открыто окно, но нет, все они были плотно закрыты. Я попыталась включить один из старых радиаторов, но не смогла найти термостат. Мне пришлось натянуть рукава на пальцы, чтобы они не окоченели.

Я развязала шнурок на коробке с надписью «Том I», сняла крышку и осторожно открыла первую папку, не зная, была ли дрожь в руках вызвана температурой в комнате или моим волнением от прикосновения к документам Фальконе. Возможно, в поисках изумруда во флорентийских архивах нет необходимости. Вдруг я найду подсказку о его местонахождении на этих страницах?

Я поднесла первый документ к свету, чтобы рассмотреть водяной знак – если он был. У меня в руках был контракт, составленный в 1497 году, и да, там был водяной знак. Документы, лежавшие под контрактом, были аккуратно сложены стопкой и слегка пахли сыростью, с синеватой плесенью по краям. Несколько страниц были настолько тонкими, что я удивилась, как они вообще сохранились за сотни лет. Большинство из них были бумажными, но попадались и пергаментные документы. Некоторые были связанны вместе, а из тех, что были подписаны и датированы, даты, как обычно, читались легче всего. Взаимодействие с источниками снова стало чем-то сокровенным.

Я просмотрела документы тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого веков, написанные в основном на латыни, пока не добралась до шестнадцатого века.

Я записывала имена тех, кто подписал договора с Фальконе. Иногда эти имена было трудно расшифровать, или что еще хуже – они были сокращенными. Прочитав и расшифровав все, что не вызвало сложностей, я возвращалась к непонятным словам. Если мне попадался неразборчивый почерк, я выписывала целый набор символов, копируя то, как автор отображал каждую букву, а затем использовала эти шрифты в качестве справочной базы.

Еще в Сент-Стивенсе я купила в сувенирном магазине перо и тренировалась им писать, чтобы понять особенности написания букв до появления современных шариковых ручек – этот трюк подсказал мне Уильям. Некоторые авторы нажимали сильнее, чем другие, в результате чего в одних местах чернила получались густыми, с пятнами, а в других – тусклыми. Другим диктовали, и иногда они записывали все так быстро, как только могли. Эти страницы было труднее всего прочитать.

При поднесении документов к свету становились видны линии, образовавшиеся, когда бумага была разложена на сетчатом экране для просушки. Из всех документов, созданных в мире, сколько миллионов было утеряно случайно или намеренно уничтожено? Пробелы в исторических записях всегда будут огромными.

Внимательно просматривая документы, я столкнулась с разницей в различных написаниях. Иногда слова было трудно разобрать, потому что текст был написан витиеватым секретарским почерком. Хотя секретарский почерк был стандартным, в письме было много завитушек, и некоторые буквы выглядели одинаково, поэтому было крайне важно понимать контекст, чтобы определить, какие буквы составляют то или иное слово.

Я часто находила остатки красного вещества, похожего на пластик, или просто малиновые следы на месте сургучных печатей.

Большинство документов, которые я просмотрела, были деловыми соглашениями Фальконе с другими дворянами. На многих страницах были дыры, а на других чернила потекли с одной стороны на другую, скрывая фрагменты текста.

В середине стопки документов я провела пальцем по одной из пожелтевших страниц финансового документа, подписанного двоюродными братьями французской ветви Фальконе, которые все еще жили в Генуе.

Следующий документ касался Джованбаттисты. После смерти Андреа Дориа оставшиеся в Генуе Фальконе вернули себе часть власти.

Джованбаттиста поддерживал постоянные контакты со своим братом, Пьерфранческо, в Генуе, на протяжении всей их жизни, несмотря на, что Пьерфранческо пришлось формально разорвать связи с Джованбаттистой после его участия в восстании.

В 5:45 я разложила все бумаги по местам в том порядке, в котором они находились, а ровно в шесть раздался щелчок замка, и в дверях появился Никколо.

– Привет, красавица. Как продвигается исследование?

– Я ценю все, что ты для меня сделал, Никколо, но мне не нравится быть запертой в комнате. Это кажется небезопасным.

– Дорогая, я сделал это ради твоей же безопасности. Прошу прощения, что не предупредил тебя, но я думал, что ты и так поймешь.

Он поставил первую из трех коробок обратно в шкаф.

– Что ты имеешь в виду, говоря о моей безопасности?

– Как ты знаешь, не так давно у нас случилась кража. Преступника так и не поймали. Мы всегда держим эту дверь запертой, и Эмилиано время от времени проверяет ее. – Он повернулся лицом к двери, затем обратно ко мне. Понизив голос, он продолжил: – Кроме того, я не… обсуждал твою работу с моими родителями. Я не уверен, что они были бы довольны, если бы узнали, что ты здесь работаешь одна с документами.

– Я понимаю. Но ты мог оставить мне ключ?

– У нас нет запасного. Только мой, Эмилиано, Северины и моей матери. Я не могу сделать дубликат, не привлекая внимания. Ты слишком волнуешься. Мне нужно бежать на ужин нашей группы. Тебя проводить вниз? – Он положил ключ обратно в тайник и огляделся по сторонам, пытаясь понять, не оставил ли чего лишнего.

Я нерешительно кивнула.

Когда Никколо закрывал входную дверь, он тронул меня за локоть:

– Сможешь сама добраться до дома? Увидимся завтра в то же время в том же месте?

Он ущипнул меня за щеку, затем сбежал вниз по ступенькам и исчез на одной из улиц.

В течение следующих двух недель я ходила в палаццо Фальконе каждый день и следовала одному и тому же распорядку: была там уже в десять, уходила в шесть, что меня вполне устраивало, несмотря на царивший в комнате холод и отсутствие обеда. Я бегло просматривала документы, пытаясь найти хоть что-нибудь связанное с изумрудом. Когда мы с Никколо обменивались любезностями и вежливыми поцелуями при встрече или прощании, я обращалась к нему с нарочито профессиональным тоном, что, казалось, его устраивало.

Всякий раз, входя в палаццо, я вспоминала слова Розы и была полна решимости сдержать обещание: усердно работать и найти изумруд.

Каждый день я начинала с того, что просматривала последнюю страницу, на которой остановилась в предыдущий день, прежде чем двигаться дальше. Пробегая глазами по каждому документу, я останавливалась, если информация казалась важной или выявлялась неизвестная ранее связь.

В отдельном блокноте я вела записи, связанные с моей диссертацией, – краткое описание важных документов, которое помогало ориентироваться в материале. Именно по этой причине мне и не хотелось ссориться с Никколо.

Жаль, что мои исследования были сосредоточены на изумруде, потому что некоторые документы вызывали у меня восторг. Словами сложно передать то чувство, которое возникает, стоит взять в руки документ, которому больше четырех веков. Осознание того, что благодаря моему вкладу в исследования давно умершие люди, жившие четыреста лет назад, снова «заговорят», наполняло мою душу трепетом и некоторой долей страха. Я должна была точно восстановить данные, но, к сожалению, приходилось концентрироваться на поисках изумруда.

Каждые пять дней я отправляла Уильяму письмо, в котором кратко излагала свои «находки». Каждый раз я получала ответ, что мои результаты были впечатляющими. Теперь-то я начинаю понимать, как Розе удавалось пудрить ему мозги своими успехами почти три года.

Казалось, он с готовностью восхищался тем, чего я добилась.

Каждый вечер я писала Розе – или тому, кто читал мои письма, – стараясь, чтобы информация звучала многообещающе. Как будто я была уверена, что просматриваемые материалы и правда позволят найти изумруд.

Две субботы подряд я работала. Эмилиано отпирал и запирал меня в библиотеке, потому что Никколо два уик-энда провел с друзьями, катаясь на лыжах. По воскресеньям, когда у Эмилиано был выходной, я отсыпалась. Впрочем, спала я плохо: мне постоянно снился один и тот же сон, в котором я видела графиню, стоявшую перед дверью в библиотеку.

Ближе к середине срока, отведенного на исследования в Генуе, я и сама начала верить, что исследования приведут к важному открытию, несмотря на отсутствие каких-либо доказательств.

Большую часть второго воскресенья я провела, готовя доклад к конференции. На сайте все еще значилось имя Розы среди докладчиков, и ее тема называлась «Федерико Фальконе и концепция человека эпохи Возрождения». Хотелось надеяться, что в это название Роза вложила толику иронии, потому как тот черновик, который я набросала, был не особенно почтительным по отношению к Федерико. В архивах я обнаружила много информации, которая подтверждала мои аргументы. В основу доклада легли те документы, в которых были крупицы информации об изумруде.

Вечером я вышла прогуляться по окрестностям и посетила средневековую церковь Сан Августино. Когда я вышла на улицу, в кармане зажужжал телефон. На экране высветился незнакомый номер, с него мне звонили уже второй раз за день. Я ответила после второго гудка.

– Слушаю? – В коде города значились цифры 39, значит, номер был итальянским. – Pronto?

– Изабель, – прозвучал женский голос.

– Слушаю вас. Кто это?

Из динамика донеслись помехи, и голос исказился, словно я говорила с роботом.

– Не зна… ш-ш-ш… сер… ой… пасно…

– Роза! – воскликнула я. – Связь ужасная. Что ты сказала?

– Ты в серьезной опасности, Изабель.

– Роза, ты в порядке? Где ты?

Ответ я не разобрала, в трубке раздался писк, похожий на сигнал тревоги, а затем Роза сказала:

– Я не знаю, как долго смогу защищать тебя. Найди изумруд. Теперь они угрожают убить моего отца. Не упоминай об изумруде. Не упоминай мое имя.

– Подожди. Я не понимаю. Кто? Кто убьет тебя?

– Возможно, они прослушивают этот разговор, поэтому я не могу сказать больше. Сконцентрируйся на письмах. Пожалуйста, поторопись. – Связь оборвалась.

В тот вечер я написала Розе очередное письмо, сообщив о своих успехах, и не стала упоминать о телефонном звонке.

Глава шестая

В следующую среду я написала предварительное название своей диссертации: «Фальконе: Возникновение династической связи между Италией и Францией 1550–1600».

Когда Никколо в конце рабочего дня открыл дверь, я помахала ему рукой.

– Выглядишь довольной, – заметил он.

– Читала об одном из твоих предков, Федерико Фальконе. – Я сделала паузу, изучая его реакцию. – Тебе что-нибудь известно о нем?

Он покачал головой.

– Нет.

– Отец Федерико, Джованбаттиста, перевез свою семью из Генуи во Францию. Федерико, который жил в Генуе до подросткового возраста, сумел пробиться в высшие круги Парижа и стал близким другом французского короля. Восхождение Федерико к власти и богатству сделало его объектом зависти.

– Угу. – Никколо зевнул и прикрыл рот ладонью.

– Сегодня я читала о поездках Федерико между Францией и Генуей. Его часто обвиняли в получении финансовой поддержки от генуэзских банкиров. Я также нашла документ с описанием крупных долгов Федерико перед Крочи, флорентийской банковской семьей. Первой женой Федерико была Джиневра де Крочи, так что удивляться нечему, но мне хотелось бы знать, на что были потрачены эти деньги. Кроме всего прочего Крочи ссужали деньги даже королю Испании. Возможно, Фальконе обратился к флорентийским банкирам после того, как стал врагом дожа. Федерико также мог быть посредником между королем Испании и семьей Крочи.

– Во время одной поездок в Геную Федерико подал иск против своего двоюродного брата Филиппо после того, как скончался его отец Пьерфранческо, за право собственности на ваш палаццо. Новый дож вынес решение в пользу Федерико, который смог сохранить собственность как старший сын старшего сына, несмотря на то, что его отец был в немилости. Федерико не жил здесь постоянно, но останавливался в палаццо, когда бывал в городе. После смерти Федерико право собственности снова перешло к семье Филиппо.

– Porca puttana! – Никколо довольно потер руки. Я улыбнулась. – Здесь чертовски холодно! Я попрошу Эмилиано усилить отопление.

Перед сном в своем ежедневном электронном письме я не стала упоминать о последних открытиях. Роза велела мне сосредоточиться на письмах. Но то письмо Томмазо, которое я нашла в ящике стола с описанием плана убийства короля – оригинал мне еще не попадался, натолкнуло меня на мысль. Возможно, судьба изумруда была связана с долгами Федерико?

В пятницу небо затянули грозовые тучи. В полдень я встала и потянулась. Прошло три недели с того дня, когда я познакомилась с Никколо.

Днем, просматривая последнюю коробку с письмами, я услышала щелчок замка и замерла, затаив дыхание. Никколо все еще был на занятиях. Эмилиано. Или, быть может, графиня? Я начала собирать бумаги, когда дверь распахнулась и вошла Северина. Ее волосы были убраны в пучок, на ней были очки и джинсы. Я с облегчением выдохнула.

– Изабель? Что ты здесь делаешь?

– Северина, я так рада, что это ты.

– Почему ты находишься в этой комнате и почему открыт шкаф? – Ее руки были скрещены на груди, а губы плотно сжаты.

– Что в коробке? – Тон ее голоса был настороженным. Холодным.

– Архивные материалы. Ваш семейный архив. Я работала с ними.

– Почему ты здесь?

– Никколо все устроил. Он помогал мне. И кроме того запирал меня каждый день.

– Ты могла обмануть моего брата, но меня ты не обманешь. Скажи мне, чего ты хочешь. Тебя кто-то послал? Я дам тебе возможность рассказать мне, или я вызову полицию.

– Северина, я ученый и работаю над докторской диссертацией о Фальконе. Несколько недель назад за ужином ты, казалось, интересовалась моей работой. Я готова показать тебе свои записи.

Я протянула ей блокнот, посвященный Фальконе как теме диссертации, заполненный подробными, но небрежно составленными заметками и случайными наблюдениями. Когда-нибудь я смогу сосредоточиться на диссертации, и эта информация будет крайне полезна. Всякий раз, когда я упоминала об изумруде, я просто писала букву «И», которая могла значить что угодно. Северина села и начала листать мой блокнот, просматривая страницу за страницей, нажимая пальцами так сильно, что ее ногти оставляли на бумаге след. Читая, она не поднимала на меня глаз, как будто что-то пыталась найти.

Закончив, она вернула мне блокнот.

– Я благодарна Никколо, потому что, как видишь, смогла сделать несколько важных открытий. Они имеют отношение к моей диссертации. Если ты посмотришь примерно двадцать страниц, то увидишь общий обзор. У меня здесь есть еще несколько тетрадей, – я жестом указала на них. – В одной из них набросок доклада, который я буду представлять на конференции по истории в следующем месяце. Во Флоренции.

– Значит, ты здесь просто для того, чтобы написать… диссертацию? – После этих слов Северина расслабилась и сцепила пальцы на одном колене.

– А какая еще может быть причина? – Мое сердце бешено колотилось.

– Ты действительно не знаешь?

– О чем?

– Почему воры нас ограбили.

– Нет, не знаю. Что они украли? Здесь полно документов шестнадцатого века. Что происходит, Северина? Я хочу только написать диссертацию.

– Я верю тебе. – Черты ее лица смягчились. – Ум и добродетель – редкое сочетание, но Нико сказал мне, что у тебя есть именно эти качества. Значит, ты хочешь написать нашу историю? – Я кивнула. – Рассказать нашу историю? – Я снова кивнула. – Но как насчет другой женщины, которая работает над Фальконе? Роза. Ты должна ее знать.

– Да, я знаю ее. Точнее, знала. Роза исчезла.

– Исчезла? Что это значит?

– Она работала на кафедре Университета в Сент-Стивенсе, но в один из дней просто пропала. Спустя некоторое время полиция нашла ее предсмертную записку.

– Нет, не может быть! Нико знает?

– Я не говорила ему. Мы никогда не обсуждали Розу. Я и предположить не могла, что вы знакомы. Обычно договоренность о работе в архиве не подразумевает личное знакомство с семьей.

– Ты взяла тему докторской диссертации Розы после ее смерти?

– Да. Руководитель кафедры попросил меня продолжить работу над этой темой, потому что в противном случае университет лишился бы значительной части финансирования. Но это не единственная причина. История Фальконе пересекалась с моей предыдущей работой, так что я лишь немного изменила направление исследований, которыми занималась. Можно сказать, что я продолжаю работу Розы, но скорее это полноценное новое исследование. Роза… не хочу говорить о ней плохо, но она не слишком продвинулась в сборе материала.

– Меня это не удивляет, – усмехнулась Северина. – Мне она не показалась серьезным исследователем.

– Значит, ты знала ее? И Никколо тоже?

– Да. Он знал ее лучше, чем я. Она была твоей подругой? Ну, не важно. Я встретилась с ней только после того, как она почти закончила свою работу. Однажды поздно вечером я неожиданно вернулась из Лондона и увидела, как она целуется с Никколо в гостиной. Я спросила Нико об этом. Я видела его со многими женщинами, но с такой – впервые. Он сказал, что влюблен в нее, и я поверила. Она была красивой и вежливой. – Мне не следовало удивляться, но я неосознанно сжала руки вместе. Северина продолжила рассказ: – Я не вмешивалась в их личные дела. Несколько раз мы с Розой пили кофе в кафе через дорогу, и однажды она сказала, что попала в беду, и спросила, не могу ли я оказать ей услугу. Я плохо ее знала, поэтому сказала, что мне нужно подумать. Помню, она была так счастлива, что поцеловала меня в губы. Долгим поцелуем. Это было… приятно, я должна признать.

– В следующий раз, когда я приехала в Геную, Роза уже уехала. Вскоре после этого кто-то вломился в дом и в архив. Нико сказал, что Роза в то время была в Нью-Йорке, так что воровкой она быть не могла, да я и никогда не допускала этой мысли. Она была взбалмошной, но милой. Я не думаю, что Роза способна организовать кражу из нашего хорошо охраняемого архива. С какой целью? Она студентка, да?

– В какие неприятности могла попасть Роза? Зачем кому-то понадобилось воровать из вашего архива?

– Ты правда этого не знаешь? – Северина пристально смотрела мне в лицо.

– Нет.

– Именно поэтому я хочу помочь тебе. Может быть, ты тоже сможешь мне помочь. Подожди здесь, пожалуйста, я вернусь через десять минут.

Глава седьмая

Северина вернулась в комнату, в руках у нее была бронзовая шкатулка размером с коробку из-под обуви, которую она аккуратно поставила на стол. Затем Северина заперла дверь.

– Почти пять лет назад, за пару недель до своей смерти, моя любимая бабушка подарила мне эту шкатулку и ключ, – тихо произнесла она, протягивая мне крошечный ключ. – Бабушка сказала, что содержимое очень важно и я должна хранить все в тайне. Бабушка показала, что находилось внутри, – бумаги, старые письма, которые мне не удалось прочитать. В общем, я спрятала шкатулку, и в своем горе – я очень любила бабушку, Изабель, – совершенно забыла о ней. Потом появилась Роза. Когда Нико сказал мне, что она изучает документы в архиве, я вспомнила о письмах, но из головы вылетело, куда я их спрятала! – Она подняла руку, чтобы убрать волосы с лица. – Вскоре я нашла шкатулку и попыталась еще раз прочитать документы, но они написаны по-французски, а мой французский не очень хорош. Кроме того, почерк… странный. – Она наклонила голову и положила обе свои руки поверх моей, лежащей на столе. – Изабель, пожалуйста, попробуй прочитать эти бумаги. Может, ты поймешь, почему бабушка хотела, чтобы я хранила их?

Я кивнула.

– Да, Северина. Конечно, я попробую.

Она открыла шкатулку, которая скрипнула в знак протеста, и, достав документ, передала его мне. Пробежав по нему глазами, я почувствовала легкий трепет.

– Да, это письмо, и ты абсолютно права: его нелегко прочитать. Оно датировано 1569 годом.

– Ты шутишь? – удивилась Северина.

– Вовсе нет. Письмо было написано для… «Мадам». Хм-м, лишь приветствие и титул, но нет имени. Смотри, видишь тут букву «Т» с завитушками? Думаю, это все же «Т», а тут четко написано «Фальконе». Письмо не очень хорошо сохранилось, но прочитать его возможно.

– Это замечательно! Прочтешь его для меня?

Я взглянула на часы.

– Северина, до возвращения Никколо осталось меньше часа. Он обычно не опаздывает. Если ты не хочешь, чтобы он узнал, думаю, лучше взяться за расшифровку письма завтра, когда он уйдет на занятия. Я не уверена, насколько быстро пойдет процесс перевода, могут потребоваться дни или даже недели. Или ты можешь оставить шкатулку здесь, только через несколько дней я уезжаю и вернусь нескоро. Наверное, это не очень хорошая идея. Никколо делает вид, что его не волнует история, но он обращает внимание на мои исследования и то, что я делаю. Даже замечает, если я отодвинула стул на несколько дюймов в другом конце комнаты.

– Ты права. – Она встала на ноги. – Мне пора, но я бы предпочла, чтобы ты взяла бумаги с собой. Завтра я уезжаю в Лондон и вернусь только в следующие выходные. Ты все еще будешь здесь?

– Наверное, нет. Работы осталось всего на два-три дня.

– Тогда напиши мне, что найдешь. Тебя не слишком затруднит? Писем не очень много. – Северина достала из шкатулки остальные документы и пересчитала их. – Некоторые из них – всего лишь короткие заметки. То длинное письмо, которое я показывала, еще одно поменьше. И четыре совсем маленьких, всего получается шесть. Моя бабушка говорила, что были и другие письма, но, к сожалению, они не сохранились.

– Я сделаю все, что в моих силах, Северина. Начну сегодня вечером. – Я вернула ей длинное письмо, и она закрыла шкатулку.

– Когда у тебя будет время. Не обязательно начинать прямо сегодня, для спешки нет причин – письма хранятся у меня уже пять лет. Даже если тебе понадобится взять их с собой в Шотландию, это не проблема. Тогда у меня будет повод навестить тебя там!

– Хорошо.

– Когда ты закончишь и я прочитаю перевод, тогда мы и расскажем моему отцу, но не раньше. Я не хочу, чтобы Бет или даже Нико знали. Пока не хочу.

– Кто такая Бет?

– Бет? – с ехидной улыбкой переспросила Северина. – Ты ее знаешь. Это графиня.

– Точно. Нико рассказывал, что вашу мать зовут Элизабет Янсен.

– Мою мать? Бет мне не мать. – Северина поморщилась, словно надкусила кусочек лимона. – Моя мама погибла в автомобильной катастрофе, когда мне было десять. Бет встретила моего папу, когда он все еще носил траур и горевал. Она подсуетилась и забеременела Нико, чтобы… как бы это сказать, закрепить сделку. Моя бабушка никогда не доверяла Бет. Уверена, что именно поэтому она и сказала, что эти письма должны быть нашим секретом.

– Ты показывала эти документы Розе? – спросила я.

– Я хотела показать их ей, но потом она исчезла, даже не предупредив. И еще, помнишь, я говорила, что она попросила о помощи и сказала, что у нее проблемы? Тогда речь шла об архиве. Сейчас я вдвойне рада, что не показывала ей эти бумаги. – Мы обе посмотрели на часы, и Северина продолжила: – Не знаю, связано ли это с Розой, но два года назад в палаццо заявился один профессор и рассказал моему отцу о драгоценном камне, известном как изумруд Фальконе. Профессор настаивал, что изумруд находится здесь, в нашем палаццо. Что наши предки спрятали его где-то в этих стенах. Это случилось сотни лет назад, точно не помню. Вроде это было время правления Екатерины Медичи.

Мое сердце бешено застучало в груди. Северина знала об изумруде Фальконе! Ее бабушка, должно быть, тоже знала. Возможно, в письмах упоминали об изумруде, поэтому бабушка скрывала их от Бет.

– Очевидно, изумруд был весьма ценным – большой и без изъянов. Мой далекий предок Фальконе хотел подарить его французской королеве. Или, может быть, расплатиться таким образом по долгам? Не могу вспомнить. Однако прежде чем он успел подарить камень, он скончался внезапно и при «загадочных» обстоятельствах. – Северина сделала характерный жест, словно брала слово в кавычки. – Профессор добавил, что на изумруде лежит ужасное проклятие, которое и привело к смерти нашего предка. – Она закатила глаза.

– Как странно.

– В общем мой отец искал изумруд повсюду. Разумеется, он его так и не нашел, но с того момента его беспокоило проклятие. Однажды он сказал мне, что изумруд стал причиной автомобильной аварии, в которой погибла мама.

– Ох, Сев, сочувствую…

Она снова посмотрела на часы и заговорила быстрее:

– Мой отец также считает, что недавняя кража документов случилась из-за проклятия. А я думаю, что это Бет продала документы профессору, и какое-то дурацкое проклятие здесь ни при чем. Все, остальное я расскажу позже. Не хочу, чтобы Нико нас увидел.

– Я не допущу, чтобы с твоими документами что-то случилось.

– Тебе не нужно говорить мне этого. Я и так знаю. – Она обняла меня, приложила палец к губам и ушла, заперев дверь, пока я укладывала бронзовую шкатулку в рюкзак так бережно, как обращалась бы с живым существом. Я собрала документы, над которыми работала, положила их в коробку, перевязав ее бечевкой, и стала ждать возвращения Никколо.

Дорога до Кампопизано в тот вечер была холоднее и ветренее, чем в начале недели. Когда несколько ледяных капель дождя упали мне на плечо, я, вздрогнув, пошла быстрее. Беспокоясь за свой драгоценный груз, я стискивала лямки рюкзака, прижимая его как можно ближе. Мимо с ревом промчался скутер, который я и раньше видела в этом районе, я отскочила назад как раз вовремя, чтобы избежать столкновения.

Добравшись до Кампопизано, я осмотрелась. Темная площадь была пуста, если не считать нескольких кошек, крадущихся в поисках укрытия. Дома мне хотелось сразу же подняться в свою комнату и прочитать письма, но пришлось присоединиться к семье за ужином и провести с ними час, разговаривая по-английски с Алессандрой. Я научила ее песенке про голову, плечи, колени и пальцы ног. Она показалась ей очень забавной.

Пока Алессандра чистила зубы, Марта дала мне баллончик с перцовым аэрозолем, объяснив шепотом, что за последнюю неделю в этом районе угрожали двум женщинам. Я поблагодарила ее, поднялась комнату и наконец достала шкатулку.

Она была украшена абстрактным цветочным узором, в центре – рельефное изображение пламени, по обе стороны от него – соколы. Петли скрипнули, и я с усилием распахнула крышку.

Я достала письмо, которое мне показала Северина, и следующий за ним лист. Это оказалось еще одно письмо, не слишком длинное. Затем третье письмо, очень короткое. Северина оказалась права: в шкатулке было шесть личных писем, некоторые без подписи и даты.

Я подошла к компьютеру и написала электронное письмо, в котором рассказала о том, что нашла в архиве за этот день, но не упомянула о письмах бабушки Северины.

В шесть утра следующего дня я написала Никколо, что плохо себя чувствую и не приду сегодня в архив.

Он ответил практически сразу – написал, что графиня устраивает днем званый обед, поэтому даже хорошо, что сегодня я не появлюсь в палаццо.

Почувствовав прилив энергии, я решила направить ее в нужное русло: открыв текстовый редактор, я начала набирать письмо на современном французском языке, что заняло почти два часа. Затем перевела его на английский.

Мадам,

Я надеюсь, это письмо дойдет до вас. Почему-то я знаю, что так и будет. Оно в руках друга, который, я верю, найдет вас. Я должен просить у вас прощения за то, что сейчас открою, за слова, которые не могут остаться ненаписанными. Безусловно, как я не могу помешать морю нахлынуть на берег, так и не могу удержать себя, чтобы не написать вам это признание. Хотя я не могу винить вас за это, вы разожгли что-то внутри меня, и я знаю, что человек, которым я был вчера, совсем не тот, что пишет вам сейчас.

Вы меня не помните, но я встретил вас на большом званом приеме, который устраивал герцог де […]. Вы стояли с другом. Нас представили друг другу, но уже после этого момента я понял, что хочу больше общаться с вами. Вы очаровали меня. Затем друг рассказал мне о ваших многочисленных достижениях, о вашем необыкновенном остроумии, которое сопутствует необыкновенной красоте. Сегодня утром, когда я шел по улице Monsieur le Prince, небо внезапно потемнело и без предупреждения разразилось потоком ветра и дождя. Я спрятался под навесом соседнего дома, ожидая, что гроза быстро пройдет. Через некоторое время дождь ослаб, и я решил подождать еще немного, пока не разойдутся тучи и не проглянет солнце. Как же я благодарен небесам за то, что сделал это! Я говорю не только о том, что произошло со стихией, но и о том, что произошло, когда вы проходили мимо: вышло солнце, и мир в одно мгновение преобразился в место несравненной красоты.

Могу ли я льстить себе мыслью, что вы заметили меня? Я следил за вами взглядом, пока не осталась лишь тень, но я все равно продолжал любоваться ею. Только после того, как вы полностью скрылись из виду, мои ноги снова стали подвластны мне, и я бросился за вами, но не смог вас найти.

Я мало знаю о вас, но почему-то чувствую, что моя жизнь до сих пор вела меня к вам. Дорогая мадам, моя душа принадлежит вам, и вы можете поступать с ней как вам заблагорассудится. Возможно, вы посмеетесь над такой глупостью, но мое сердце диктует, а перо пишет.

Как вы воспримете это заявление, это признание, эту вспышку? Вы ничего не знаете обо мне, кроме нескольких слов, которыми мы обменялись, и этого, возможно, необдуманного письма.

Я знаю, что не могу ожидать ничего взамен, кроме вашего пренебрежения. Я всего лишь еще один человек, один из многих, без сомнения, умоляющий вас о внимании. Возможно, я надеюсь, хотя у меня нет таких оснований, что Судьба улыбнется мне и вы прочтете это письмо, одно из сотен, которые вы, бесспорно, получили. И, возможно, завтра Вы снова пройдете мимо того же здания, что и сегодня утром, когда дождь прекратился, где я буду ждать, чтобы взглянуть на ваш благородный и прекрасный облик. Я буду ждать в этом месте, как часовой, с того момента, как солнце пересечет горизонт, и до тех пор, пока оно снова не канет в ночное небо. Я сделаю все, чтобы снова увидеть ваше лицо или даже просто вашу тень.

Я целую ваши руки и ноги, мадам,

T. de’ Falcone

Париж

6 день апреля 1569 года

Я успела перевести примерно половину письма на английский язык до завтрака, во время которого предупредила семью о том, что буду работать из дома. Я не могла по-настоящему сосредоточиться на работе до тех пор, пока они не ушли. Алессандра трижды врывалась в мою комнату, чтобы попрощаться. Закончив первое письмо, я сразу же приступила ко второму.

Уважаемый месье Фальконе,

Я признательна за ваши лестные слова в мой адрес, но боюсь, что не могу позволить себе встретиться с вами ни завтра, ни когда-либо еще. Вы, должно быть, еще не знаете, что я замужняя женщина, и хотя этого должно быть достаточно, чтобы сдержать ваши чувства, есть еще кое-что, что вы должны узнать обо мне.

Я приняла новое учение в своем сердце и вероисповедании.

Я всего лишь смиренная слуга Иисуса Христа и всем сердцем поклялась в преданности его Священным Писаниям. Теперь я отвергаю папское идолопоклонство и ложное почитание святых, которые были важной частью моей прежней жизни. Эта новая духовность день за днем укрепляет во мне глубокую преданность Его словам и Его благодати. Но вы, милостивый государь, не так хорошо усвоили святое слово Христа. Написано, что такова воля Господня, чтобы вы были святы и воздерживались от непристойностей, и каждый должен знать, как содержать свою душу в святости и чести.

Поэтому, пожалуйста, прошу вас воздержаться от дальнейшей переписки.

Да хранит вас Господь, месье. Я желаю вам многих благ и чтобы вы обрели счастье, как обрела его я,

M de la F.

Париж

19 апреля 1569 года

Второе письмо оказалось типичным вежливым отказом пылкому ухажеру, в котором, кроме всего прочего, содержалось заявление о преданности протестантству. Ни слова об изумруде. Разочарование окутало меня с головы до пят. Старенький ноутбук продолжал зависать, и мне пришлось несколько раз его перезагрузить. Я сохраняла информацию каждые две минуты.

Спустившись вниз, я приготовила себе эспрессо. Вернувшись в комнату, я осушила кружку одним глотком и взяла из шкатулки другое письмо. В первой же строке я увидела слово «долг». Северина упоминала что-то о долге, связанном с изумрудом. Я снова ощутила надежду.

Месье Фальконе,

Я пишу, чтобы поблагодарить вас и заверить, что нахожусь у вас в долгу. Вы были так добры, что предложили мне убежище, в котором я отчаянно нуждалась, не задавая мне никаких вопросов. Я бы не стала вас беспокоить, если бы не считала, что моя жизнь и жизнь моих детей в опасности. Если бы не мои дети, я бы с готовностью приняла мученическую смерть, но они не должны страдать только потому, что я воспитала их в своей вере. Ужасные события последнего времени заставили меня понять, что после смерти моего мужа мы остались одни в этом мире, и это утраивает мою благодарность вам.

Полагаю, в недалеком будущем мне, возможно, снова придется положиться на вашу доброту. Могу я обратиться к вам?

Фортуна – переменчивая госпожа: она легко предает тех, кто цепляется за то, что они считают ее обещаниями.

Я снова тысячу раз благодарю вас, мой друг, если позволите,

Мадлен,??? сентябрь 1572 года

1572. Год резни в День святого Варфоломея. Двадцать четвертое августа. Письмо же было датировано сентябрем.

Мадлен!

При упоминании имени неуловимой «мадам» у меня по спине пробежал холодок. Итак, Томмазо спас жизнь протестантке Мадлен и ее детям. Почему бабушка Северины настаивала на том, чтобы ее внучка хранила письма в тайне? Они были интересными, особенно последнее, в котором упоминались драматические события. Но в них не было ничего, что могло бы показаться нескромным, и ни слова об изумруде.

Оставалась совсем не много писем, и я задумалась: может, стоит позвонить Никколо и попросить, чтобы Эмилиано пропустил меня в библиотеку? С другой стороны, мне очень не хотелось столкнуться с графиней и ее гостями, приглашенными на обед. Вдруг среди них есть американцы…

Я поставила будильник так, чтобы он прозвонил спустя час, и легла вздремнуть. Проснувшись, я продолжила читать письма. В какой-то момент я услышала, как люди входят в дом, и заметила, что на улице темно, но бумаги полностью завладели моим вниманием.

Мой дорогой друг, я должен поблагодарить тебя за последнее письмо. Уверяю, я провел ночь в разлуке с тобой, думая только о тебе. Сон был чужд моим глазам до самого утра. Когда я не вижу тебя, ты остаешься в моих мыслях. Конечно, моя любовь, я понимаю, что ты имеешь в виду, и хочу заверить тебя, что я не лишен мужества, пусть у тебя не будет сомнений в моей преданности. Я не стану готовить ни тысячу кораблей с развевающимися парусами, ни армию воинов. Я приду сам. Я целую твои ноги, мадам.

Т. де Фальконе.

Мой дорогой друг,

поскольку ты делаешь это ради меня, ты можешь догадаться, что я испытываю тревогу после разлуки с тобой. Но будь уверен: моя жизнь всегда будет направлена на то, чтобы угодить тебе, ибо, доставляя удовольствие, я угождаю себе. Вершина всего моего счастья в этой жизни зависит от твоей любви. Я могла бы сказать еще десять тысяч слов, но закончу самым преданным образом. Твоя,

Мадлен.

В самом низу страницы была еще одна строчка:

Я умоляю тебя сжечь его, чтобы не было никаких слухов.

Мой дорогой,

Я думала о тебе каждый день и каждую ночь, дорожу мыслями о тебе уже некоторое время. Я хочу ответить: да, я выйду за тебя замуж. Я тоже считаю, что мы могли бы обрести глубокое счастье вместе до конца наших дней. Встретишься ли ты со мной в _______ чтобы мы могли попросить Господа засвидетельствовать нашу любовь?

Небольшая церемония. Можем ли мы попросить благословения у твоего брата? До тех пор я буду считать каждое мгновение, проведенное не с тобой, пока моя жизнь снова не сможет начаться, возможно, впервые, когда я буду полностью твоей, телом и душой.

Кто были эти двое, ведущие переписку?

Т. де Фальконе. Конечно, Томмазо. Брат Федерико. Он написал Федерико о заговоре с целью убийства короля в письме, которое я нашла в столе Розы. Мне не потребовалось много времени, чтобы установить эту связь.

Томмазо было двадцать два года в апреле 1569 года, когда он написал первое из этих писем. Мадлен тогда была замужем и не восприняла всерьез его признания в любви. Через три года ее муж умер, и она написала Томмазо благодарственное письмо, называя его своим другом.

Ни одно из трех других писем, любовных посланий – одно от него и два от нее – не было датировано.

Письмо о заговоре с целью убийства, которое я нашла в столе Розы, было написано в 1581 году, через девять лет после благодарственного письма. Как же мне узнать, когда были написаны три письма без даты? Разумно предположить, что они были написаны в интервале между благодарственным письмом Мадлен и 1581 годом, годом смерти Томмазо.

Последнее послание свидетельствовало о том, что Томмазо женился на Мадлен. По крайней мере, она приняла его предложение. Они познакомились на званом приеме. Он происходил из знатной семьи и был желанным мужем. Но с другой стороны, как младший сын в семье его перспективы на наследство были весьма скромными. И хотя Мадлен была женщиной с хорошим образованием, как вдова с двумя детьми в шестнадцатом веке она не считалась идеальной партией. Очевидно, что они полюбили друг друга.

Я не нашла информации, указывающей на семейное положение Томмазо, но у меня все еще оставалось несколько документов в архиве Фальконе, а также документы в архиве Флоренции и в двух хранилищах Парижа, где он прожил большую часть своей жизни.

Кто был объектом его привязанности – эта красноречивая и предусмотрительная дама? Мысленно я перебрала всех женщин по имени Мадлен, о которых мне было известно при французском дворе в соответствующие годы. Одна из них пробыла при дворе всего несколько лет до своей смерти, была очень молода и никогда была замужем. Другая была замужем, но в семидесятых годах шестнадцатого века ей было около шестидесяти лет. Другой Мадлен при французском дворе была Мадлен де ла Фер. Она была второстепенной фигурой в окружении Екатерины Медичи, хотя и принадлежала к более молодому поколению. Возможно, это она.

На компьютере я открыла файл с описанием всех женщин из ближайшего и не очень окружения королевы и нашла краткое резюме жизни Мадлен де ла Фер в справочнике, выпущенном в середине двадцатого века.

Мадлен де ла Фер, графиня Лендриеннская (1551–1580).

Родилась в Пуату, единственный ребенок баронессы Катрин и барона Антуана де ла Фер. Получив домашнее образование в областях космографии, географии и философии, она выросла большим интеллектуалом и вышла замуж за благородного Николаса, графа Лендриенна, который был старше ее на двадцать лет. Покровительница художников и писателей, она, как говорят, писала лирические стихи, ни одно из которых не сохранилось до наших дней. Мадлен де ла Фер знала латынь и греческий язык. Десять эрудированных дворянок, которых поэты сравнивали с музами, приходили в ее салон и принимали участие в дискуссиях, пронизанных неоплатонической философией. Ронсар и Дю Белле посвятили ей стихи. Мадлен умерла в 1580 году.

Ей было всего двадцать девять лет, она умерла молодой, за год до смерти Томмазо в возрасте тридцати одного года.

Во время резни в День святого Варфоломея ей исполнилось лишь двадцать один год, и она впервые назвала Томмазо своим другом.

Я еще раз перечитала изысканные письма, исправляя неточности в переводе. Мадлен отказала Томмазо, по крайней мере, пока был жив ее муж, в 1569 году. Я не знала, когда умер граф Лендриенн, но смогла найти эту информацию.

Явная связь между Томмазо и Мадлен была впечатляющей. Тайные отношения двух принадлежащих разным вероисповеданиям людей. Они оба умерли в возрасте, считавшимся молодым.

Но никакой связи с изумрудом не было, и я только потеряла целый день работы. Вздохнув, я отправила письмо, в котором пояснила, что не ходила в архив, так как палаццо был недоступен в течение дня по семейным обстоятельствам. Я не ожидала получить ответ, но он все же пришел: «Не беспокойся. Р.».

Теперь я больше не писала ответ всякий раз, когда получала от Розы письма, а это случалось раз в пять-шесть дней, поскольку знала, что все сообщения возвращаются обратно без адреса для пересылки.

Уже давно наступила полночь, в доме все спали. Немного подумав, я включила компьютер и отправила короткое сообщение на адрес электронной почты, который мне было велено использовать в следующий раз: «С любовью к тебе, Р.».

Как и все остальные письма, оно вернулось обратно. Но я знала, что кто-то его прочел, и надеялась, что этим человеком была Роза.

Марта оставила мне ужин в накрытой тарелке, но я убрала ее в холодильник и налила себе бокал вина. Я пила его медленно. Мне потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться.

Глава восьмая

Когда я подошла к палаццо Фальконе в десять утра в понедельник, Никколо стоял на ступеньках перед домом с букетом белых цветов.

Моросил дождь, но его синий бархатный пиджак совсем не выглядел промокшим; пряди его волос, как всегда, были стильно уложены.

– Надеюсь, тебе нравятся лилии, – сказал он, вручая мне букет, когда я поднималась по ступенькам.

– Спасибо, они великолепны. – Лилии распространяли вокруг сладковатый аромат. – По какому случаю подарок?

– Прекрасные цветы для красивой женщины. – Он взял букет обратно и заглянул под мой распахнутый плащ. В то утро я оделась тепло, как делала каждый день, – на мне были старый свитер и шерстяные брюки. Я держала сумку под мышкой, надеясь, что Никколо не заметит очертаний шкатулки. Он прищурил один глаз, и я затаила дыхание.

– Я тут подумал. Нам стоит сменить твой гардероб. – Когда я не ответила, он снова вручил мне цветы. – Северина… рада тебя видеть. Она попросила привести тебя в ее комнату.

– Я бы с удовольствием повидалась с Севериной, но у меня много работы. Может быть, завтра?

– Полагаю, она отменила свою поездку в Лондон и оскорбится, если мы не навестим ее. Это не займет много времени. Я же не беспокоил тебя все эти дни, чтобы ты могла работать

– Верно, но я скоро уезжаю во Флоренцию.

– Дорогая, с моей стороны было бы невежливо напоминать тебе, что именно благодаря мне ты смогла работать в нашей библиотеке, так что я не буду. Комната Северины расположена в самой старой части нашего палаццо, в башне, – объяснил Никколо. – Никто, кроме членов нашей семьи, никогда не видел эту часть. Считай это частью исследования.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и направился в ту сторону, где я раньше никогда не бывала. Мы поднялись по одной лестнице, затем по другой, и даже если бы я раньше бывала в этой стороне палаццо, то наверняка бы заблудилась.

Следующая лестница была более узкой, чем остальные, с крутыми ступенями, которые по спирали взбирались вверх по мере нашего подъема. Мне пришлось остановиться и перевести дыхание. Никколо спустился ко мне и взял букет из моих рук.

– Прости, дорогая, я должен был нести их сам. Почти пришли, красавица Белль.

После нескольких кругов по спирали мы подошли к распахнутой двери, такой высокой и толстой, что, казалось, для ее открытия потребуются трое сильных мужчин. За новенькой ручкой древесина, из которой была сделана дверь, выглядела потемневшей от старости. Никколо негромко позвал: «Ci siamo, cara» – и вложил букет мне в руки.

Когда мы вошли, Северина вышла из прихожей, заставленной рулонами ткани и свертками, которые громоздились друг на друге. Рыжая меховая шаль, свернутая калачиком, как маленький зверек, лежала на кровати с балдахином из тяжелого розового шелка. Северина была одета в темно-синий бархатный халат и такого же цвета тапочки, украшенные страусиными перьями. Ее локоны обрамляли лицо, а губы были накрашены бордовой помадой.

– О, эти цветы! Спасибо, Изабель! Как ты? Они не для меня, да? О! Так это Нико подарил их тебе. Как мило!

В серых каменных стенах комнаты Северины были узкие прорези вместо окон, которые пропускали лишь небольшое количество естественного света, хотя драпировка – полосы шелка кремового цвета – была отодвинута. Белый шерстяной ковер доходил до камина, в котором осталась только зола. Несколько ярких пашмин были перекинуты через спинку шелковой кушетки. Со всеми этими тканями, дверью, которую я не смогла бы открыть сама, без окон, через которые можно было бы выбраться, мне было бы слишком страшно спать здесь.

Над каминной полкой висела картина, изображавшая женщину в розовом шелковом платье с открытыми плечами, перчатках и шляпке в тон. Суровое выражение ее янтарных глаз и тонких губ никак не сочеталось с ее вычурным нарядом с оборками. В одной руке она держала букет розовых гвоздик, которые сливались со складками ее платья, в другой руке – трость. Шею украшали длинные золотые цепочки, скрепленные кулоном с красным камнем. Я подошла и положила букет цветов на каминную полку. Когда я начала читать надпись под портретом, Северина сказала:

– Северина Фальконе, моя прабабушка, портрет написан в 1883 году. Меня назвали в ее честь. – Она подошла и поцеловала меня в обе щеки. – Как я рада тебя видеть, Изабель. Нико сказал, что ты согласилась играть в нашу глупую игру.

– Какую игру? – спросила я, но она уже отвернулась.

– Подожди снаружи, – обратилась она к брату и выставила его наружу. – Или, еще лучше, приходи через пару часов. Разве ты не идешь на встречу? Мне нужно немного побыть с Изабель.

– Как пожелаешь, сестренка. Я вернусь через два часа. Увидимся позже. – Он поцеловал ее и, поклонившись, вышел из комнаты.

После того как на лестнице затих звук его шагов, Северина заперла дверь и включила джазовую музыку, увеличив громкость.

– Спасибо за письмо. И за то, что написала его условными словами, смысл которых могу понять я, но не кто-то другой. Как я уже говорила, мне бы хотелось, чтобы пока об этих письмах не было известно. Как много ты прочитала? Расскажи мне все!

– Я смогла прочесть их все и перевела для тебя на английский язык.

– Все шесть? Спасибо, Изабель! Надеюсь, что письма были полезны и для тебя.

– Я не уверена. Это любовные письма.

– Правда?

– В них описывается любовная связь между Томмазо Фальконе и Мадлен де ла Фер, французской дворянкой-протестанткой. Нам придется взглянуть на генеалогическое древо, чтобы понять, как ты связана с Томмазо.

– Ничего себе. – Бордовые губы сложились в форме идеальной буквы «О». – Томмазо – это имя моего отца. Старое фамильное имя.

– До сих пор я уделяла внимание в основном старшему брату Томмазо, Федерико, который был близок к королеве Екатерине Медичи, вдове французского короля Генриха II. Она была фактическим правителем Франции в течение тридцати лет.

– Caterina, sì, – кивнула Северина. – Она была той, о ком рассказывал профессор.

– По поручению Екатерины Федерико и Томмазо отправились в Америку. Но отношения Томмазо и Мадлен были для меня новостью, и думаю, они неизвестны истории. Почему бы тебе не прочитать мои переводы, и если у тебя возникнут вопросы, я постараюсь на них ответить.

– Спасибо, дорогая.

Я открыла сумку и достала шкатулку с оригиналами писем и моими переводами, которые я распечатала дома у Марты.

Лицо Северины менялось по мере прочтения. К тому времени, когда она закончила, ее глаза застилала пелена слез.

– Mi mancano le parole. У меня нет слов. Спасибо тебе, спасибо! – Она обняла меня. – Моя бабушка была бы так счастлива узнать, что я прочитала эти письма. Я расскажу отцу, – вздохнула она и спрятала шкатулку в шкаф за занавесью. – Но поможет ли это твоим исследованиям? В любой момент, когда тебе понадобится взглянуть на них снова, ты можешь вернуться.

– Я хотела бы попросить разрешения сохранить электронные файлы, копии писем, которые я напечатала, а не изображения писем, хотя, если они потребуются для моих исследований, я бы попросила и их. Но если ты против, я удалю их со своего компьютера.

Северина на мгновение задумалась:

– Конечно, дорогая! Я не против. Надеюсь, эти письма войдут в твою диссертацию. Я все хотела рассказать тебе историю, как была найдена эта шкатулка. Это случилось во время реставрации нашей семейной часовни за городом. Ее ремонтировали при жизни моей бабушки, но шкатулку с письмами ей подарил отец, его портрет висит над камином. Моя бабушка была дважды Фальконе. Она урожденная Фальконе и вышла замуж за своего двоюродного брата, носившего ту же фамилию.

– Мне придется изучить обновленное генеалогическое древо, – сказала я. – Где находится часовня? Ты знаешь, чьи могилы там находятся? И в какой из них были найдены письма?

– Часовня находится в деревне на побережье, в часе езды к северу от Генуи. Вместе с письмами, которые дала мне моя бабушка, был найден маленький портрет. Думаю, он тоже из часовни.

Северина протянула мне пластиковую папку. Между двумя листами, как я надеялась, бескислотной бумаги лежала нарисованная на пергаменте миниатюра размером с большой апельсин, изображающая молодую женщину в платье шестнадцатого века. Пергамент был в хорошем состоянии, а женщина была искусно изображена крошечными мазками кисти. Портрет заканчивался чуть ниже талии женщины. Овальное лицо обрамляли медового цвета вьющиеся локоны, ниспадающие на лоб. Красивые карие глаза, высокие скулы, тонкие губы подчеркивали ее аристократическое происхождение. На лифе кремового платья был узор, который, по-видимому, был расшит жемчугом. Высокий воротник скрывал длинную шею, а воздушные рукава, типичные для того времени, вздымались на плечах. На шее у женщины была золотая цепочка, на которой висел большой ограненный зеленый камень в золотой оправе – изумруд.

– Что скажешь? – спросила Северина.

Роза просила не упоминать об изумруде, и я промолчала, хотя зеленый камень сиял, как маяк.

– Миниатюрными портретами в то время часто обменивались перед предполагаемыми браками. Художником мог быть Франсуа Клуэ, который писал королевских особ и вельмож при французском дворе. Или, что более вероятно, один из его учеников. Она – очень важная женщина.

– Кто она? Фальконе?

– Вполне возможно. Или же это женщина, описанная в письмах – Мадлен, у которой была любовная связь с Томмазо Фальконе и которая в конце концов вышла за него замуж.

– О! Сейчас я вспомнила еще кое-что. Вместе с письмами и миниатюрой в семейной часовне был найден сундучок, в котором лежало женское платье. Оно было среди вещей, которые мне отдала бабушка. Разве это не странно?

– Как платье выглядит?

– Придется его найти. Оно было очень пыльным, мятым и серым, но хорошо сохранилось. Я не хотела, чтобы оно еще больше запылилось, и положила его в упаковку. Бабушка отдала его мне в коробке, которая разваливалась. Я не знаю, сколько ему лет.

В дверь постучали.

– Готовы? – Это был Никколо. Северина положила портрет в папку и убрала в шкаф, прежде чем приоткрыть дверь.

– Нико! – воскликнула Северина. Он протиснулся в проем с подносом, на котором стояли чайник и чашки.

– Я не хочу пропустить все интересное. И неинтересное тоже. Я успел? – Он оглядел комнату.

– Возвращайся в зал, я дам знать, когда мы будем готовы. Давай же, вперед! – Северина повернулась ко мне и склонила голову набок. – Здесь холодно, не так ли? О! Огонь погас! Давай согреемся чаем, который Нико приготовил для нас. – Она подошла к комоду и наполнила одну кружку. – О! Это горячий шоколад. Мой любимый! – Северина протянула мне кружку. – Попробуй. В нем есть мята.

Я сделала глоток, потом еще один. Вкус мяты был сильным и вяжущим.

Она взяла кружку.

– Изабель, как ты относишься к тому, чтобы надеть корсет? – Она подмигнула мне, как бы говоря: пожалуйста, подыграй. – Думаю, корсет отлично подойдет твоей фигуре.

– Я прекрасно отношусь к корсетам, но мне нужно возвращаться к работе…

– Вот, попробуй этот. Я помогу со шнуровкой.

Из шкафа Северина достала розовый кружевной сверток с лентами цвета слоновой кости и передала его мне. Раздеваясь, я повернулась к ней спиной, складывая одежду на золотистое покрывало, зная, что Никколо стоит совсем рядом. Я надела корсет и туго стянула его на талии. От него едва заметно веяло дымом и лилиями.

– Снимай все, – приказала Северина, увидев, что я все еще в лифчике. После того, как я разделась, она туго зашнуровала корсет. В зеркале я увидела свою фигуру, которая стала похожа на песочные часы. Именно так выглядела Роза, только для этого ей не требовались корсеты.

– Он идеально тебе подходит! – Она передала мне нижнюю юбку, в которую я влезла, и затем бархатную юбку. – Сними эти брюки!.. И немного макияжа! – Северина указала рукой на скамью перед круглым зеркалом. – Закрой глаза. – Она нанесла тени на мои веки, нарисовала выразительные линии вокруг глаз и нанесла толстый слой помады на губы того же бордового цвета, что и у нее. Наконец она нанесла румяна на мои щеки. – У тебя красивая фигура. – Она наклонилась и быстро и нежно поцеловала меня в губы.

Я подошла к кровати, где сложила свою одежду, и накинула на плечи шерстяной шарф.

– Ты выглядишь потрясающе! – сказала Северина.

Я выпила еще немного горячего шоколада.

Северина сняла тапочки и одела их мне на ноги. Затем она подошла к двери и жестом пригласила Никколо войти. Я откинула шарф на плечи. Он прислонился к двери и посмотрел на меня. Затем он кивнул на портрет прабабушки Северины на стене:

– Теперь, когда ты надела это платье, вы так похожи, что могли бы быть сестрами.

– Внизу до сих пор сохранилась ее трость, – сообщила Северина. – Та, которую она держит на портрете. А розовое платье до сих пор в моем шкафу. Как ты знаешь, мы, Фальконе, занимались текстильным бизнесом и торговлей шелком. У меня есть несколько исторических платьев, которые ты должна увидеть!

Никколо шагнул вперед и оказался между мной и Севериной. Он положил кончики двух теплых пальцев на обнаженную кожу моего плеча и провел ими по ключицам, пока не добрался до горла. Когда он положил средний палец в углубление, где сходятся ключицы, он понизил голос:

– Изабель, хочешь посмотреть нашу коллекцию тростей?

Меня била крупная дрожь.

Северина обошла его и встала рядом со мной. Теперь на ней тоже был корсет. Никколо что-то пробормотал, и я посмотрела в зеркало на нас троих. Мы вполне могли сойти за людей из другого времени. Было так тепло. Я чувствовала себя расслабленной и одурманенной, сбитой с толку. Я потянулась к Никколо, чтобы сохранить равновесие. Он наклонился ко мне:

– Боже мой…

Зазвенел громкий сигнал будильника в телефоне. Северина встрепенулась, обежала вокруг кровати и выключила его.

– Черт, – нахмурился Никколо, доставая телефон.

– К сожалению, мне пора. – Северина надела рубашку.

– Мне… мне действительно нужно работать. – Во рту царил странный привкус. Я плотнее закуталась в шарф. – В горячем шоколаде что-то было?

– Нико, ты подмешал граппу в наш горячий шоколад? Какой дурак!

Он пожал плечами.

– Только немного. Кофе корретто.

– Больше похоже на кофе «Коротто». Извини, Изабель. Это скоро пройдет. – Теперь Северина была полностью одета. – Где мой телефон? – Она направилась к шкафу, где лежали все ткани.

– Andiamo, пойдем. – Никколо в нетерпении постукивал ногой. Я собрала свою одежду и обувь, обернула шарф вокруг груди и последовала за ним вниз по лестнице. Когда я проходила мимо него через дверь в библиотеку, он коснулся моего плеча. В его голосе снова проскользнули мягкие нотки: – Ты выглядишь сексуально в этой одежде.

Никколо последовал за мной в библиотеку, опустился на колени и достал секретный ключ под столом. Он открыл шкаф и передал мне последнюю из коробок, с которой я работала.

Затем он подошел к набору тростей на латунной подставке, на которое я раньше не обращала внимание.

– Это те самые трости, о которых вы говорили?

Никколо протянул мне деревянную трость с ручкой из слоновой кости.

– Эта коллекция хранится в моей семье уже сто пятьдесят лет. В девятнадцатом веке трости были украшением, демонстрирующим статус и богатство. Власть. – Я провела пальцами по слоновой кости, испещренной прожилками, и темному полированному дереву. Он достал еще одну трость и положил на стол. – Эта – моя любимая.

Я внимательно рассматривала гравировку на рукоятке в форме черепа.

– Поверни ручку. – Я последовала его совету, и она открылась. – Внутри был спрятан нож, разве это не удивительно? – Он перевернул трость верхней частью вниз, и кинжал выскользнул на стол.

– Хитроумно. – Я взяла в руки маленький нож.

Никколо присел на край стола и продолжил говорить:

– Трости использовали, чтобы спрятать различные вещи, в том числе и яд. – Он достал из кармана телефон и несколько раз провел пальцем по экрану. – Ты можешь поработать здесь некоторое время – никто не побеспокоит ни нас, ни тебя. Родители вернутся только на следующей неделе.

– Большое спасибо, Никколо, – с благодарностью посмотрела на него я. – Уверена, что закончу, если удастся поработать два полных дня.

Я развязала бечевку на коробке. Никколо тем временем поднялся и склонил голову. Я подумала, что он собирается поцеловать меня, но вместо этого он приподнял мои волосы и прикусил мочку моего уха, постепенно сжимая зубы, пока я не вскрикнула от боли. Он повернулся и, не попрощавшись, быстро вышел, заперев дверь снаружи.

Я не могла разобраться в своих чувствах. Я немного боялась Никколо, но в то же время мне не хотелось, чтобы он уходил. Я тронула горящее ухо и с силой ударила по столу. Некоторое время мне потребовалось, чтобы успокоиться. Я закуталась в шарф плотнее – было слишком холодно, чтобы переодеться.

Сильно кружилась голова. В туалетной комнате я наполнила бутылку водой из-под крана и осушила ее до дна. Вернувшись к столу, я отодвинула трость и нож в сторону и открыла коробку. Первые двадцать или около того страниц были длинными брачными контрактами, в которых содержалась информация о приданом. Затем я просмотрела еще три завещания, но об изумруде в них не было ни слова. Оставалась еще небольшая надежда на оставшиеся бумаги.

Я выпила еще немного воды, а затем взяла четвертое завещание, датированное 1581 годом. Изучив первые несколько строк на верхней странице, я попытался понять, чье это завещание. У нотариуса был ужасный почерк. Оказалось, это завещание Томмазо, составленное «на пятый день апреля 1581 года». За несколько месяцев до его смерти. Я быстро прочла его. Томмазо оставил все имущество кузену Филиппо из Генуе, старшему сыну Пьерфранческо, за исключением ежегодного пособия монастырю в Лиссабоне. Почему он ничего не оставил Федерико или своим ближайшим родственникам? Я внимательно пригляделась к дате. 5 апреля. Федерико должен был только что умереть.

В завещании не было упоминания ни о жене, ни о детях. А как же его братья, сестры, племянницы, племянники? В завещании Томмазо не было никаких упоминаний о святых – упущение, обычно свойственное протестантским завещаниям. Значит, он никогда не был женат на Мадлен. Затем я вспомнила, что она умерла в 1580 году. Завещание было относительно коротким, и изумруд не числился среди имущества Томмазо.

Под завещанием лежал лист бумаги, который не выглядел старинным. Я перевернула его. Записка, написанная черными аккуратными буквами. На английском языке.

Н,

Прошлой ночью было весело.

Твоя,

Р.

Р.?!

Я пролистала остальные документы. Все, что датировалось после 1581 года, меня не интересовало. В самом низу коробки я нашла еще одну записку, вложенную в контракт семнадцатого века.

«Мой дорогой Ники,

Я хочу, чтобы ты знал, что я готова подписаться под каждым словом, которое сказала. Я разорвала помолвку, потому что влюбилась в тебя, разве это ничего не значит? Ты ведешь себя холодно и пренебрежительно, это ранит мои чувства.

Когда мы можем поговорить? Не по телефону, а лично. Уверена, все разрешится, когда мы снова встретимся… Ты знаешь где… В то же время, в том же месте! Я почти закончила (я слышу, как ты смеешься, но на этот раз я серьезно!), а потом… вот увидишь. После того, как я опубликую свою работу, все будет по-другому. А пока просто знай, что я люблю тебя. Только тебя.

Вечно твоя Роза».

Две записки, написанные Розой для Никколо.

Перечитывая записку в третий раз, я услышала, как в двери повернулся ключ. Я отвернулась на стуле в сторону, сложила записку, засунула ее в вырез платья и плотнее закуталась в шарф. Когда Никколо вошел, я положила первую записку в коробку чистой стороной вверх.

Он сел на стул рядом со мной.

– Привет, красавица. Как насчет ужина сегодня вечером в новом месте, хочу кое-куда пригласить тебя. Ты можешь пойти в этом наряде, и все мужчины будут оборачиваться тебе вслед.

– Конечно, Никколо. Это было бы здорово.

– Так неожиданно! Что случилось? Ты похожа на кота, который поймал мышь. Нашла что-нибудь интересное?

Я откинулась назад и покачала головой:

– Ничего такого. Просто читала завещание.

– Хммм. Действительно? У тебя сейчас на лице испуганное выражение, которое появляется у Северины, когда она лжет. Что ты нашла?

– Серьезно, ничего.

– Сначала ты казалась мне наивной. – Он наклонился ко мне. Я кожей ощутила его дыхание. – Но теперь я понимаю. Ты не раскрываешь миру свою истинную сущность. Подозреваю, что тебе есть что скрывать. Что ты сделала? Что бы тебе хотелось сделать? Ты можешь рассказать мне. Все что угодно.

Мое сердце колотилось. Я промолчала.

– Хорошо, давай начнем с меня. Мне нечего скрывать. Спроси, если хочешь узнать, я все тебе расскажу.

– А как насчет Розы, она работала здесь, в архиве?

Никколо отдернул руку, сжал ладони вместе и поднялся.

– Какое тебе до нее дело? – спросил он, повысив голос.

– Ничего, просто… она была здесь. Странно, что ты никогда не упоминал о ней.

– А что тебе про нее известно? – усмехнулся он.

– Она была моей подругой. Она исчезла. Я бы хотела узнать, что с ней случилось. Северина сказала…

– Ты говорила о ней с Севериной? Что она сказала?

– Северина сказала, что ты встречался с Розой. И что у нее были какие-то неприятности.

– Роза говорила мне об этом, да. Но как обычно, она не рассказала всю историю. Это случилось в прошлом году, я полагал, что она вернулась в университет. Ты сказала, что она исчезла. Когда?

– Пару месяцев назад. Она была влюблена в тебя? Ты был влюблен в нее? Ты все еще любишь ее?

– Я – влюблен в Розу? О чем ты?

– Ты сказал, что я могу спрашивать тебя о чем угодно!

Он нахмурился, затем его лицо расслабилось, он скрестил руки и понизил голос:

– Да, Роза работала здесь, в архиве. Да, я провел с ней некоторое время. Но я никогда не любил ее. У нее были… проблемы. – Он дважды постучал указательным пальцем по виску.

– Что ты имеешь в виду?

– Она была человеком, способным манипулировать другими. Все любили ее, потому что она была красивой и умной. Очень харизматичной. Она так много знала об истории и о моей семье. С ней было приятно говорить на любые темы. Она околдовала Северину и всю нашу семью, даже мою мать, чтобы… чтобы…

– Чтобы что?

Он подошел к окну и выглянул наружу.

– Я попал под ее чары. Вскоре после ее приезда… мы стали встречаться. После того, как она пробыла здесь около месяца, может, шесть недель, в палаццо приехал торговец редкими книгами. Он был немного старше меня. Его звали Джеймс, а вот фамилию я сейчас и не вспомню. Может быть, Харрис? Да, кажется, так его и звали. Джеймс Харрис заинтересовался нашими документами. Он встретился с моей матерью, чтобы поговорить о нашем архиве. Я видел, как умело он… привлекал внимание женщин.

Через неделю или около того я встретил его на улице, достаточно далеко от палаццо. Он был с Розой, и они держались за руки. Мое появление, мягко говоря, удивило их. Я сказал, что не стану скрывать их отношения от матери. Мама была в ярости. Я не знаю, что она сказала Джеймсу Харрису, но Розе она запретила здесь работать. А потом… всего несколько недель спустя… случилась кража.

После того как мы объявили о вознаграждении за документы, одна француженка написала, что у нее есть документы Фальконе, очень старые. Мама попросила меня позвонить ей и потребовать вернуть украденные бумаги, но эта женщина сказала, что эти документы никогда не принадлежали нашей семье. Я подумал, что это могла быть Роза, понимаешь, но это было не так.

– Ты знаешь, кто была эта женщина?

Он повернулся ко мне и сел на стол.

– Я звонил ей, но она не брала трубку.

– Я бы хотела попытаться связаться с ней, если это возможно.

– Я понятия не имею, как с ней связаться, Изабель. Я рассказываю тебе все это лишь для того, чтобы ты понимала, что произошло между мной и Розой. – Он осторожно взял меня за руку и несильно сжал.

– Ты говорил, что Роза способна манипулировать другими, что ты имел в виду?

– Ничего конкретного. Она была странной, и у нее есть темная сторона.

– Темная сторона?

– Жестокое чувство юмора. Она смеялась над людьми за их спиной, просила меня кое-что сделать для нее. Ну и всякое такое.

– Какое такое?

– Я делал все, что она хотела. Я был влюблен в нее. – Он отпустил мою руку и откинулся на стуле. – Она любила грубый секс. Она умоляла меня связать ее и бить тростью. И не только… ну, если ты понимаешь, о чем я. – Он с глухим стуком толкнул стул. – Ты сказала, что дружила с Розой. Тогда ты должна знать, что украдены были не только документы. Я не говорю, что именно Роза украла их, но время совпало очень подозрительно.

– О чем ты? Что еще было украдено?

– Палаццо… не то чтобы разграбили, но некоторые вещи пострадали. Например, доспехи, те самые, которые ты видела в столовой, были разломаны на части. Нам пришлось нанять реставратора, чтобы собрать их воедино. Дверь в комнату Севи была повреждена, но злоумышленник не смог проникнуть внутрь. На той же неделе две наши семейные часовни были взломаны, а несколько семейных памятников были… осквернены. Это настоящий позор для моей семьи.

Он пересел на стул рядом с моим, так близко, что наши ноги соприкоснулись.

– А что насчет тебя, загадочная леди? Что тебе нравится? – Он обнял меня за левое плечо и поцеловал в шею, прикусив зубами кожу. Шарф упал с моих плеч.

– Что это? – спросил Никколо, глядя на листок бумаги, который торчал у меня из корсета. Он выхватил его и швырнул на стол, затем встал, схватил меня за плечи и тихо произнес: – Непослушная девчонка! Ты пыталась выкрасть что-то из нашего архива? – Он повысил голос. – Это преступление!

Сначала я подумала, что Никколо шутит, но потом он схватил меня за руки, вздернул со стула и заставил лечь на стол лицом вниз, упершись локтем мне в спину. Я попыталась подняться, но он завел мои руки за спину и держал мои запястья в одной руке, а другой толкал меня обратно вниз. Я вскрикнула, и Никколо отпустил руку на моей спине, но только для того, чтобы дотянуться до веревки рядом с документом, которой он связал мне руки.

– Отпусти меня! – крикнула я. Комната кружилась перед глазами, но я видела, как он схватил нож, который лежал на столе. Я боролась и упиралась ногами, но Никколо был очень силен. Он задрал верхнее платье и нижнюю юбку, все еще надавливая локтем на мою спину, и стянул с меня нижнее белье.

– Нет! – простонала я, пытаясь закричать. – Нет!

– Давай кричи. – Северина ушла, а Эмилиано плевать. – Я застонала и закусила губу.

– Не двигайся, сука! – Он положил нож и грубо скользнул рукой от затылка к середине спины, расположившись позади меня. Я услышала, как он расстегивает ремень, почувствовала, как холодный металл пряжки коснулся моей кожи. – Ты же этого хочешь?

Внезапно раздался стук в дверь.

– Нико? Изабель? Вы там? – послышался голос Северины. Никколо ослабил хватку.

– Да, Севи, мы здесь.

Он снова взял нож и перерезал бечевку, стягивающую мои запястья, затем засунул лезвие обратно внутрь рукоятки трости.

Глава девятая

Северина постучала в дверь и подергала дверную ручку.

– Чем вы там заняты, ребята? – крикнула она, хотя мы едва могли ее расслышать. – Почему дверь заперта?

Направившись к двери, Никколо застегнул ремень. Он приоткрыл ее, и я увидела Северину в сером костюме.

Я открыла рот.

– Сев… – это было все, что я успела сказать, прежде чем Никколо заговорил:

– Ничего особенного, дорогая. Я просто показывал Иззи некоторые личные документы.

– Личные документы, серьезно? Где-то я это уже слышала, – рассмеялась Северина.

– Да, правда! Изабель заканчивает работу над старыми бумагами, и я хотел показать ей другие материалы, пока мамы нет дома. Мы не хотели попасться Эмилиано.

Мои руки и ноги дрожали, меня била дрожь. Я расправила шарф и обернула его вокруг себя. Прикусив язык, я ощутила привкус крови во рту.

– Хорошо, Нико, – сказала Северина, но затем заглянула в комнату. Наши взгляды пересеклись. – Ну, наслаждайтесь, ребята, и будьте осторожны. – Она подмигнула. – Увидимся, когда я вернусь. Вы идете сегодня вечером в остерию?

Я пошла к двери, разглаживая бархатную юбку.

– Северина, вообще мне тоже пора. Семья, у которой я остановилась, готовит для меня прощальный ужин.

– Так рано?

– Они решили приготовить несколько традиционных блюд. И я должна им помочь. Я выйду с тобой.

– Ну и отлично, – кивнула Северина.

– Я провожу тебя. – Никколо попытался взять мою руку. Я увернулась.

– Сейчас, только захвачу записи. – Я с трудом собралась с мыслями.

– Мы подождем тебя в холле, – улыбнулась Северина.

– Я помогу, – предложил Никколо.

– Не стоит.

Они оба остались в комнате, наблюдая за мной. Я быстро положила письма обратно в папки, а когда Северина что-то прошептала Никколо, я положила две записки Розы обратно в один из брачных договоров. Затем накрыла коробку крышкой, но не смогла ее завязать, так как бечевка был перерезана. Никколо хмыкнул, поднимая коробку.

– Северина, ты не возражаешь, если я быстро поднимусь наверх в твою комнату и переоденусь в свою одежду?

– Ты можешь взять эти вещи на время, Изабель. Просто принеси их с собой, когда придешь завтра. Или на следующей неделе.

– Я думаю, ей следует оставить корсет здесь, – бросил через плечо Никколо.

– Я вернусь завтра, – пообещала я.

– Не пойми меня неправильно, я не имел в виду ничего такого, – продолжил он. – Опять же, Флоренция совсем рядом. Всего час или два на поезде?

– Я переоденусь тут, прямо сейчас, – решила я. – Северина, подождешь меня?

Она нежно погладила Никколо по щеке и затем повернулась ко мне.

– Да, конечно, как скажешь. Только поторопись, пожалуйста, а то я уже опаздываю. – Они вышли из комнаты, но я не могла самостоятельно снять корсет. Пришлось приоткрыть дверь на пару дюймов и позвать на помощь: – Мне нужно, чтобы ты расшнуровала корсет, Северина.

– Давай я помогу, – вызвался Никколо, но Северина опередила его и поспешила в комнату. Я прикрыла дверь, но не услышала щелчок замка.

Когда она ослабляла тугую шнуровку, то, должно быть, почувствовала мою дрожь.

– Ты в порядке? – Она положила руку мне на плечо.

От ее прикосновения я вздрогнула и смахнула слезу тыльной стороной ладони.

– Да. Все в полном порядке. – Мой голос дрогнул.

– Ты уверена?

– Он… Я…

С трудом, но мне удалось взять себя в руки и не расплакаться. Северина наклонилась и прошептала мне на ухо:

– Он выглядит настоящим дамским угодником. Но это не так. У него доброе сердце, которое очень часто оказывалось разбитым из-за женщин. Будь с ним помягче.

– Дело не в этом, – вздохнула я, – просто…

– Чего вы там копаетесь? – крикнул Никколо из коридора.

Я подняла голову и посмотрела на потолок, чтобы слезы не выступили у меня на глазах.

– Изабель, не обращай внимания на Бет, – сказала Северина. – А Нико – маменькин сынок, он не представляет угрозы. Сейчас я настолько взволнована любовными письмами, что не могу думать ни о чем другом. Давай встретимся завтра возле палаццо и выпьем кофе? Или, может быть, я приеду к тебе в Шотландию, чтобы у нас было время вдали от моей сумасшедшей семейки. – Она коротко приобняла меня одной рукой.

Я закончила одеваться, и мы вышли из комнаты, держась за руки. Мы прошли мимо Никколо, и я, поспешив вперед, начала спускаться по первой из лестниц, держась за перила и, стараясь ступать твердо, чтобы не держать равновесие. Северина следовала за мной, и я отчетливо слышала стук ее высоких каблуков. Когда мы наконец вышли из палаццо, я смогла расправить плечи.

– Я пойду с тобой, Северина, – сказала я.

– Но нам же в разные стороны! Кампопизано в той стороне! – Она указала в направлении площади. – Ты опоздаешь на урок кулинарии.

– Нет, я просто…

– Прости, Изабель, я уже и так опаздываю, поэтому должна бежать. Ох, зря я надела каблуки. – Она засмеялась. – До завтра! – Северина начала спускаться по ступенькам, а я бросилась бежать, прижав сумку к телу.

Спустя несколько кварталов я начала задыхаться и перешла на быстрый шаг. Вскоре Никколо догнал меня. Он положил руку мне на плечо, но я скинула ее.

– Не трогай меня! – закричала я срывающимся голосом.

Он встал предо мной, преграждая путь, и нахмурился, словно не понимал, в чем дело. Я оттолкнула его с дороги и продолжила идти.

– Да ладно тебе, – примирительно произнес Никколо. – Это была шутка. На самом деле я не собирался ничего делать. Я просто дразнил тебя. Преподал тебе небольшой урок. Разве тебе не понравилось?

Я плотнее запахнула пальто и ускорила шаг.

– Я сказал, что ничего не собирался делать, – повторил он, не отставая от меня. У меня не осталось другого выбора, кроме как бежать в другую сторону. Через несколько минут я вспомнила о перцовом баллончике, который дала мне Марта. Нащупав его в кармане, я остановилась и обернулась. Никколо не было видно.

Сориентировавшись, я пошла в сторону Кампопизано, выбрав другую дорогу. Из-за моросящего дождя тротуары были мокрыми и скользкими, и несколько раз я едва не упала. Улицы сияли блестящей чернотой, таинственные, мерцающие и гротескные одновременно. Мне нужна была минутка – если я не остановлюсь сейчас, то больше и шагу не сделаю. Мое тело сотрясали рыдания, я всхлипывала и задыхалась. Одежда промокла, пронизывающий холод жег кожу. Я крепко обняла себя руками и снова двинулась вперед. Вскоре слезы утихли, им на смену пришла ярость.

Когда я пришла, дома никого не было. Я бросила пальто на пол второго этажа и пошла в душ. Желудок скрутило приступом тошноты, голова снова закружилась. Я сползла по стене на черно-белый кафельный пол в ванной. Головокружение усилилось, я с трудом доползла до туалета, и меня вырвало.

Спустя некоторое время мне полегчало, и я поняла, что смогу стоять. В душе я выкрутила вентиль горячей воды до конца, ожидая, пока пар заполнит комнату. Я разделась, зашла под струю воды, настолько горячую, насколько было способно вытерпеть мое тело. Я вытерлась полотенцем и уже в спальне натянула легинсы, водолазку и самый теплый свитер, который у меня был. Я обернула полотенцем мокрые волосы и забралась в кровать под одеяло, где меня снова начала бить дрожь.

Я проснулась от звука хлопнувшей входной двери. Я встала с кровати и нащупала в кармане пальто перцовый баллончик. Я направила его на дверь, держа палец на кнопке распыления. Следом раздался голос Марты:

– Изабель? Ты здесь?

– Да, я наверху! – спустя некоторое время отозвалась я. Сняв с головы полотенце, я расчесала влажные волосы, собрала их в хвост и лишь после этого спустилась. Марта и Алессандра были на кухне, стояли за стойкой. Я взяла Марту за руку и крепко сжала ее, улыбаясь. – Я так рада тебя видеть.

Марта внимательно вгляделась в мое лицо. Она наклонилась и шепнула Алессандре несколько слов. Девочка кивнула:

– Мне пора приступать к домашнему заданию, Изабель. Увидимся позже.

Когда Алессандра скрылась в своей комнате, Марта спросила:

– Что случилось, Изабель? – Она обняла меня и усадила за стол.

– Все в порядке, я в порядке. – Слезы навернулись на глаза, и я никак не могла их сдержать. Я смахнула их пальцами, затем тыльной стороной ладони.

– Что случилось? – терпеливо настаивала Марта.

– Я… пошла в палаццо работать. Я… он. Раньше он запирал меня в комнате, а сегодня он…

– Кто? Кто запер тебя, в какой комнате?

– Никколо. В библиотеке. Чтобы защитить меня. Из-за кражи. И потому что графиня не хотела, чтобы я изучала бумаги. Но он впустил меня и показал документы. Мне нужно было их прочитать, и я была ему признательна. Я нашла записку от своей подруги, но он подумал, что я пытаюсь украсть документы, и очень разозлился. Он толкнул меня на стол, связал мне руки, и он… он…

Марта поморщилась и погладила меня по спине.

– Что он с тобой сделал? – спросила она тихим голосом, почти по слогам.

– Я чувствовала себя такой беспомощной. Я ничего не могла сделать! Я боролась с ним…

– Что он сделал с тобой, Изабель?

– Ничего, но только потому, что Северина постучала в дверь.

– Он хотел тебя изнасиловать! Это совсем не ничего.

– Было бы хуже, если бы Северина не вошла.

– Его поведение ужасно! Это преступление. – Она обняла меня, и я зарыдала у нее на плече. – Ты не должна туда возвращаться.

– Я должна. Мне нужно просмотреть несколько последних документов.

В этот момент Алессандра спустилась по лестнице и встала в дверях.

– Мама, ты можешь мне помочь? – спросила она.

– Минутку, дорогая, – сказала Марта. – Изабель скоро покинет нас. – Она обняла меня и притянула к себе.

– О нет! Ты будешь скучать по нам, – захныкала Алессандра.

– Она имеет в виду, что будет скучать по тебе, – исправила Марта ошибку дочери.

– Алессандра, ты не ошиблась. Я буду скучать по вам, по всем вам, – сказала я посмотрела на Марту, – очень сильно. – Алессандра коротко обняла меня и снова побежала наверх. Луиджи, одетый в свой лабораторный халат, вошел на кухню.

– Изабель, рад тебя видеть, – улыбнулся он. Марта повернулась к мужу:

– Дорогой, помоги, пожалуйста, Алессандре с домашним заданием.

– Хорошо, – кивнул Луиджи. Пока он шел к лестнице, я повернулась к Марте:

– Ты права. Я не могу вернуться в палаццо. Я поеду во Флоренцию на несколько дней раньше. Я не знаю, как отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала. Я хочу отплатить вам за вашу доброту. Приглашаю всех вас навестить меня в Шотландии.

Мы снова обнялись. Ее волосы пахли шампунем с цитрусовым ароматом, которым я пользовалась в душе, и это меня успокаивало. Марта подарила мне бутылку домашней лимончеллы прямо перед моим отъездом на следующий день.

Глава десятая

На подъезде к Флоренции я выглянула из окна, чтобы полюбоваться пологими холмами Тосканы. Поездка не заняла много времени, но у меня болела шея, чуть пониже ребер был синяк, и каждый раз, когда я делала небольшой вдох, боль напоминала мне о том, как меня швырнули на стол.

Я сняла квартиру в городе за счет своей стипендии и написала владельцу, который не возражал, чтобы я въехала на несколько дней раньше. Дом номер двадцать три на via Guicciardini был современным малоэтажным, как и его соседние строения, которые выросли на месте старых зданий, разрушенных во время Второй мировой войны. Я набрала код от входной двери и нашла ключи в почтовом ящике. Квартира находилась на втором этаже. Разложив свои вещи, я пошла в пиццерию и съела кусочек, составляя план будущих действий. Вернувшись в квартиру, я поработала над своим докладом для конференции, потом заснула, но каждый час меня будил звон колоколов, доносившийся из близлежащей церкви Санта-Феличита.

В половину девятого утра я отправилась в Государственный архив, часто останавливаясь, чтобы свериться с картой, размещенной в номере газеты «Республика». Вдоль реки я дошла до перекрестка и, никуда не сворачивая, направилась дальше по тротуару широкой улицы, носящей имя «Аллея молодой Италии».

С почерневшим фасадом из шлакоблоков и лестницами цвета голубиной крови, видимыми снаружи, Государственный архив выглядел как огромная пищеварительная система, самое уродливое здание, которое я когда-либо видела в Италии. Внутри два архивариуса велели мне подняться на лифте наверх. Я нажала на кнопку.

– Будьте настойчивее! – крикнула одна из женщин.

– Хорошо, буду настойчивее. – Я нажимала на кнопку снова и снова, пока створки не открылись.

В читальном зале с высоким потолком архивариусы в белых халатах с серьезным выражением лица ходили между рядами, где сидели ученые. Я вошла в отдельную комнату, где, как мне сообщили, служащий выдаст мне пропуск. Я подошла к мужчине с пышными усами, сидящему перед компьютером образца 1984 года.

Я поприветствовала его по-итальянски и протянула рекомендательное письмо Эндикотта. Он жестом пригласил меня сесть напротив, и, наклонившись, медленно произнес:

– Что вы исследуете?

Я сказала, что моя диссертация посвящена семье Фальконе. Он поднял руки к небу в молитвенном жесте:

– Dottoressa! L’Americana! Lo sapevo. Дотторесса, я знал, что вы вернетесь…

Я решила ему подыграть:

– Конечно, дотторе.

Он посмотрел на мое письмо и медленно набрал текст, тыкая по одной кнопке клавиатуры за раз.

– Хенли? Вы вышли замуж? – Он отвел глаза и, распечатав карточку, протянул ее мне со словами: – Добро пожаловать!

– Grazie, Dottore, – поблагодарила я.

Я дважды чихнула, что иногда случалось, когда сильно волновалась. Очевидно, он принял меня за Розу.

Я села за компьютерный терминал, но не успел он загрузиться, как кто-то тронул мое плечо: молодая женщина вежливо напомнила, что в читальном зале не разрешается находиться с сумочками.

Она направила меня в плохо освещенную камеру хранения. Вернувшись к компьютеру, я создала имя пользователя и пароль: «Фальконе».

Первыми пунктами в моем списке числились пять бухгалтерских книг Крочи.

В день можно было заказать только три архивных дела, поэтому я сделала заявку на первый, второй и третий тома. Они должны были прибыть лишь через два часа, поэтому я пошла в магазин электроники, купила самый дешевый ноутбук и отнесла его в интернет-кафе, чтобы успеть настроить перед возвращением в архив.

За столом выдачи архивариус, дотторесса Бруни, обрабатывала мой запрос. Позади нее на стеллажах лежали не менее тридцати рукописей, каждая разного размера, формы и возраста, большинство из них были упакованы в бумажные коробки и перевязаны оранжевой бечевкой, как особые подарки.

Она передала мне бухгалтерскую книгу размером с фолиант, почти три фута в высоту и два в ширину. Я понесла тяжелую книгу к ближайшему столу и уронила ее, когда ставила на стол. Она упала с грохотом. Я огляделась и почти беззвучно произнесла: «Извините!» всем, кто поднял глаза. Толстые слой пыли, покрывавший книгу, взвился в воздух, оседая на моем лице, руках и груди. Ни один ученый не обращался к этой книге уже довольно давно. Я закашляла и стала отряхиваться.

Книга была слишком большой, чтобы поместиться на подставке, поэтому я разложила ее на столе и пролистала первые десять из сотни страниц. На каждой странице были аккуратные записи, сделанные черными чернилами. Язык был итальянским, но на первый взгляд буквы казались незнакомыми. Мне пришлось внимательно вчитываться в записи.

Я дошла до конца. Последняя страница затрагивала сделки в 1520 году, что было слишком рано для моих целей. Закрыв обложку, я вернула книгу в отдел выдачи.

– Уже закончили? – спросила дотторесса Бруни.

Вторая книга заканчивалась записями 1530 года, а третья охватывала период с 1530 по 1550 год. Мне нужны были последние два тома. Моя квота рукописей на сегодня закончилась, но я убедила дотторессу Бруни позволить заказать дополнительно два тома, сказав, что пробуду во Флоренции совсем недолго.

Пока я ждала в камере хранения, я успела установить на свой компьютер еще несколько программ. Мне не удалось получить доступ к каталогам архива, поэтому я вернулась на верхний этаж и авторизовалась через терминал. Я начала сверять ссылки Государственного архива со списком источников Розы.

Было по крайней мере пятнадцать дел, в которых упоминались Фальконе, но их не было в списке Розы. Видела ли она их? Или она не внесла в список, потому что считала, что они не имели отношения к поискам изумруда? Мне нужно было просмотреть все тома в собрании архива, которые имели отношение к Фальконе, но я начала с тех, которые значились в ее списке.

Я увидела, когда четвертую книгу повезли к столу выдачи, и подошла за ней. Я начала просматривать том, охватывающий начало 1560-х годов, в поисках имени Федерико. Здесь не должна была упоминаться Екатерина Медичи, поскольку Крочи были союзниками кузена Екатерины, Козимо Медичи, герцога Тосканского, с которым Екатерина враждовала. Тосканское герцогство в те годы было вассальным государством Испании, что еще больше осложняло взаимоотношения Екатерины с ее двоюродным братом.

Примерно в середине книги я наткнулась на первое упоминание о Федерико.

На новом ноутбуке я начала набирать текст так, как он был написан:

Выдано

Федерико Фальконе из Генуи 28 июня выдано со счета в размере 300 скуди, уплаченных наличными на _____ в счет 800 скуди.

наш Якопо Филли приказал нам заплатить ему [Фальконе], чтобы он мог пойти и найти ________ в новой земле.

Задолженность на расходы, ф. 82 кредитуется на счет «Денежные средства», ф. 210

И 2 июля 250 скуди, уплаченные наличными на ______ ______.

Вдобавок к вышеупомянутым 300 скуди. Отнесено на расходы, ф. 82.

Возврат

Эта сторона была пустой. Федерико не вернул долг.

Я начала печатать отчет, который планировала отправить по электронной почте.

«Поскольку путешествия Федерико в Америку не были полностью финансированы французской монархией, ему пришлось искать поддержку в другом месте. В долговой записи указаны Крочи как главные финансовые спонсоры Федерико. Благодаря своему первому браку с Джиневрой де Крочи Федерико смог заручиться такой поддержкой. В бухгалтерской книге указано, что Федерико не вернул свои долги Крочи».

Я убрала руки с клавиатуры. Возможно, Федерико отдал изумруд Крочи в счет погашения долга и это было отражено в другом месте? Или вообще не было записано? В шестнадцатом веке тысяча скуди были значительной суммой, достаточной для финансирования экспедиции. Подумав, я набросала письмо Уильяму:

Дорогой Уильям,

надеюсь, что это сообщение застало тебя в добром здравии! Моя исследовательская поездка в Италию была продуктивной. В Генуе я нашла интригующие документы, свидетельствующие о любовной связи между Томмазо Фальконе и французской дворянкой, и, что более актуально для моей диссертации, завещание Томмазо Фальконе.

Сегодня мой первый день во Флоренции. Пока что я нашла записи о флорентийских банкирах, которые финансировали первое и, возможно, второе путешествие Федерико в Америку, – семье Крочи. Первой женой Федерико была Джиневра де Крочи. Не терпится обсудить. Увидимся на конференции!

Я отправила по электронной почте письмо Уильяму, а потом и ежедневный отчет, объяснив, что уехала во Флоренцию пораньше, закончив работу в Генуе.

Над головой одна за другой погасли лампы, и раздался громкий звонок, напугавший меня. Почти пять вечера. Архив закрывался. Я выключила ноутбук, сдала бухгалтерскую книгу и направилась обратно в квартиру, по пути остановившись перекусить мороженым. Выходя из джелатерии, я заметила три пропущенных звонка с итальянского номера, который я не узнала.

Я набрала номер. Роза ответила после первого гудка.

Глава одиннадцатая

Послышались рыдания.

– Я говорила тебе, что они угрожали моему отцу… Почему ты тратишь время на бухгалтерские книги другой семьи?

– Роза! Ты в порядке? Бухгалтерские книги? Подожди, ты знаешь, что я изучаю? Ты здесь, во Флоренции? В архиве?

Я слышала, как она глубоко вздохнула.

– Это не я слежу за тобой! Слушай, ты должна сосредоточиться на моем списке, который я отсылала Уильяму. Ничего лишнего. Список, конференция, потом Париж.

– Все, что связано с Федерико, должно быть в твоем списке. Путешествие Федерико финансировала семья его первой жены. Я следую за деньгами.

– Забудь об этом. Сосредоточься на изумруде. Моя жизнь зависит от него.

– Роза, я делаю все что могу. Я каждый вечер я пишу отчет о проделанной работе. У меня намечаются успехи. Но сейчас ты лишь прибавляешь мне нервотрепки. Почему ты не проводишь часть исследований? Почему ты не можешь мне помочь?

– Они хотят, чтобы все думали, будто я мертва. Я сожгла много мостов, пытаясь найти изумруд, и я не могу вернуться ни в один архив. Я сказала им, что ты его найдешь, и они мне поверили. Но они наблюдают. На кону наши жизни. Изабель, спасибо тебе огромное. Разве я когда-то смогу тебе отплатить?

И не дожидаясь моего ответа, она отключила связь.

Я перезвонила трижды, но вызов сбрасывали каждый раз после первого гудка.

Я огляделась по сторонам. Ветер усилился, но на улице было тихо. Мужчина в черном пальто, сидящий на велосипеде примерно в двадцати футах от меня, смотрел в мою сторону. Я опустила голову и пошла в сторону квартиры, прижимая телефон к уху и делая вид, что продолжаю говорить, когда проходила мимо.

– Да, я скоро буду. Не волнуйся.

Я испытала облегчение от того, что Роза жива, но в то же время меня терзал медленно нарастающий гнев. Она не понимала и ценила того, как усердно я работала ради нее. Роза возложила на меня задачу по сохранению наших жизней, но при этом сама ничего не делала, чтобы помочь. Она утверждала, что не может вернуться в архив, но взваливать на меня всю ответственность было несправедливо. Я даже не могла связаться с ней, чтобы выплеснуть разочарование. Пока я шла, то поняла, что все мое тело напряжено, словно туго сжатая пружина. Даже мои пальцы сами собой сложились в кулак, словно готовились пробить стеклянную витрину. Я остановилась, выпрямилась и разжала кулаки. Мне нужно продолжать идти дальше. Идти дорогой Розы.

На следующее утро я стояла перед входом в архив и ждала, когда он откроется. Почти все столы в читальном зале были заняты.

Накануне перед сном, воспользовавшись онлайн-системой архива, я заказала три тома, содержащие «Разные письма» Фальконе – первые пункты в списке Розы. Первой на стол я положила серую коробку, а не пыльный том в переплете. Я распутала маленький узелок на шнурке и открыла крышку, чтобы достать разрозненные страницы. Их были сотни. Я работала без перерыва на обед или кофе. Просмотр бумаг Фальконе занял все утро и большую часть дня.

Время от времени я поднимала голову, чтобы проверить, не наблюдает ли кто-нибудь за мной. Исследователи приходили и уходили, я не узнавала никого из них. Сотрудники архива выглядели скучающими. Казалось, никто не обращал на меня внимания.

Когда я с головой погружалась в документы, я перемещалась в шестнадцатый век и не думала о том, как спасти жизнь Розе, не думала о том, должна ли я опасаться за свою собственную. И уж конечно я не думала о том, что я подвергаю опасности жизнь отца Розы.

К 16:30 я нашла только три письма Джованбаттисты, написанные для Медичи из Флоренции, в которых он пытался заручиться поддержкой после неудачного заговора против дожа. В четвертом письме говорилось о его разладе с братом Пьерфранческо. Я не понимала, почему этот том вообще оказался в списке Розы и почему она сочла его важнее бухгалтерских книг Крочи. Еще в Шотландии меня беспокоило, что если во время работы в архиве я узнаю, что Роза значительно продвинулась в своей теме, то я не смогу заявить о ней как о своей собственной. Пусть сейчас это не имело значения, потому что я сосредоточилась на изумруде. Но, просмотрев две бухгалтерские книги и этот первый том, я поняла, что, вполне возможно, она не изучила ни один из томов досконально и лишь бегло просмотрела материалы, хранящиеся в архиве. Если так, то неудивительно, почему она думала, что информация об изумруде может быть где угодно.

Я сдала том и забрала свои вещи в камере хранения. По пути домой я шла вдоль реки Арно и размышляла о том, кто наблюдает за мной. Мне не хотелось думать о Розе и ее прекрасных, всегда искрящихся весельем глазах и не хотелось думать о ее отце. Мысли о Никколо, Адриане и, наконец, Уильяме – одинаково незваные – боролись друг с другом за место право первенства в моем сознании. Телефон завибрировал в кармане, номер не значился в списке контактов, и когда я ответила, в трубке было молчание.

Прежде чем отпереть дверь квартиры, я огляделась по сторонам. Ни одного парня в пальто на велосипеде. Никого, кто вызвал бы подозрения. Я открыла дверь в квартиру и вошла.

Содержимое чемодана было разбросано по комнате. Я отступила назад и вышла в коридор, затравленно оглядываясь по сторонам.

Я нащупала баллончик с перцовым аэрозолем в кармане и снова вошла внутрь квартиры. Внутри я обошла каждую комнату, на цыпочках прошла в ванную, на мгновение замерла, прислушиваясь. Единственное, что я слышала, – это неглубокое неровное дыхание и то, как часто колотится мое сердце. Вытянув руку, я медленно толкнула дверь. Ни в душевой, ни за дверью никого не было. Я проверила шкаф и, наклонившись, заглянула под кровать, мое сердце все еще бешено колотилось. Здесь тоже не было следа тех, кто ворвался в мою квартиру.

Что они могли искать? Неужели они думали, что у меня есть информация об изумруде, о которой я умолчала? Я распахнула входную дверь. У дверной ручки виднелись четкие царапины – кто-то вскрыл замок. Я осторожно прошла по коридору. Остальные двери казались запертыми и не было следов взлома.

Вернувшись в свою квартиру, я заперла дверь на два оборота. Тому, кто рылся в моих вещах, было плевать, узнаю ли я. Или, возможно, он торопился. Я хотела позвонить в полицию, но что, если об этом узнают похитители Розы и тогда она умрет. Что, если меня тоже убьют? Я подумала о том, чтобы переехать в отель, но мне не хотелось никаких действий.

Я позвонила Уильяму.

– Изабель! Так приятно тебя слышать! Я только что просмотрел письмо, которое ты мне прислала, – сказал он, прежде чем я успела заговорить. – Ты делаешь настоящие успехи…

– Уильям, случилось нечто ужасное. Кто-то вломился в мою квартиру во Флоренции.

– Что? Ты в порядке? Ничего не украли?

– Нет, но моя одежда была разбросана по квартире, как будто тот, кто тут был, что-то искал, – начала я, а потом без всяких предисловий немного бессвязно рассказала о последних двух месяцах, исчезновении Розы, ее сообщениях, изумруде, угрозах ее отцу и закончила рассказом о взломе.

– Подожди, – велел он. – Ты говоришь, что Роза жива?

– Ну, она была жива, по крайней мере вчера, когда звонила мне.

– Господи, Изабель, почему ты молчала прежде? Что сказали в полиции Сент-Стивенса? Задействован ли Скотланд-Ярд? Знает ли Эндикотт?

– Никто ничего не знает, я рассказала только тебе. Роза говорила, что они убьют ее, если я кому-нибудь проболтаюсь.

– Кто «они»? Почему кто-то хочет убить Розу? Почему они угрожают тебе? Ты знаешь, где Роза сейчас? Почему она сама не ищет этот изумруд? Почему этим занимаешься ты?

– Не совсем понимаю, почему именно я. Знаю только, что Роза должна продолжать притворяться умершей, поэтому ей нельзя появляться в архивах. Ни во Флоренции, ни в Генуе, ни в Париже. Или они и правда убьют ее.

– Серьезно? Это невероятно. Я имею в виду – в это трудно поверить.

Мы оба замолчали, но даже так я ощутила облегчение. Мне не требовалось решение от Уильяма, просто, поделившись с ним, я уже сняла с себя часть ужасного бремени.

– Изабель, – наконец произнес он, – я не хочу преуменьшать твои опасения, но ты уверена, что Роза не… В смысле, ты уверена, что это все не постановка? Может, Роза разыгрывает спектакль – прости, ужасно неприятно это говорить, – за твой счет? Ты же ее знаешь.

– Да, я знаю Розу, и нет, я не верю, что Роза могла заставить меня думать, что мы все, включая ее отца, в опасности, когда на самом деле это не так.

– Может быть, ей просто нужно было отстраниться от поисков?

– Уильям, я не могу поверить, что ты не воспринимаешь мой рассказ всерьез. Как-будто ты не веришь моим словам. Тебе не нужно помогать мне. Я лишь хотела поделиться с кем-нибудь. Мне очень страшно.

– Прости, просто… Кто следит за тобой? Кто ворвался в твою квартиру? Ты уверена, что это связано с Розой и поисками изумруда? Ты проверяла, может, в вашем районе случались кражи последнее время?

– В другие квартиры на моем этаже не вламывались. Только в мою. Но я кое-что вспомнила. Когда я был в Генуе, дочь графа сказала, что в палаццо приезжал профессор, который искал изумруд Фальконе. Когда мы обедали в гостинице с фон Кайзерлингом, именно он завел разговор об изумруде Фальконе. Кроме этого об изумруде упоминал Грегори. Может быть, фон Кайзерлинг угрожает Розе!

– Я сомневаюсь, что фон Кайзерлинг мог бы кому-то угрожать. Он, конечно, эксцентричен, но… Да он обожает Розу. Когда я видел его в последний раз, он был искренне расстроен из-за того, что она пропала.

– Мне без разницы, кто вломился в мою квартиру. Мне нужно найти изумруд. Теперь я знаю, что кто-то действительно следит за мной, веришь ты мне или нет.

– Прости меня, Изабель. Послушай, тебе я верю, но я не верю Розе. И, пожалуйста, будь осторожна. Сделай все возможное, чтобы эти люди остались довольны. Предположим, ты найдешь доказательства того, что изумруда не существует, тогда все вернется на круги своя?

– Понятия не имею, но я уже на пределе. Сейчас самое лучшее, что я могу сделать, – выспаться. Спасибо, что выслушал. Я чувствую себя лучше и собираюсь сосредоточиться на работе. Как ты уже понял, исследования семьи Фальконе были связаны с поиском изумруда, так что я продолжу этим заниматься. Я обязательно опишу все в диссертации, при условии, что выживу.

– Ты справишься, Изабель. Если кто и может справиться с подобным безумием, то только ты. И я хочу помочь! Что я могу сделать?

– Для начала, пожалуйста, никому не говори, что я звонила.

– Конечно, – твердо произнес он. – Даю слово.

Он сбросил звонок, и я достала новый ноутбук, чтобы отправить очередной отчет. Я коротко изложила содержимое трех писем, которые нашла в тот день в архиве.

Я нажала кнопку «отправить», и письмо ушло на два сгенерированных компьютером адреса. В этот момент, я осознала, что мне придется носить с собой и старый, и новый ноутбуки, куда бы я ни пошла, поскольку я не могла рисковать, оставляя любой из них в квартире.

Чувствуя себя еще более подавленной, я забралась в постель, слишком уставшая, чтобы есть. Пока меня не сморил сон, я думала об отце Розы. Жаль, что мне не удалось познакомиться с ним, когда мы учились в колледже. Роза всегда рассказывала о нем замечательные истории.

Глава двенадцатая

Пятницу и субботу я провела в архиве, заказывая документы из списка Розы и просматривая их один за другим. Я не нашла ничего, что было бы связано с изумрудом.

На каждом прочитанном мною письме, отправителем или получателем которого был Фальконе, я отмечала номер ссылки, адресата и получателя, и если письмо было интересным, то кратко излагала его содержание. Переписыванием я себя не утруждала. К этим письмам можно будет вернуться и позже, если я решу, что они имеют отношение к диссертации.

В своем списке Роза поставила звездочку рядом с номером 3789 архива Медичи. Я проверила ссылку в каталоге, где было указано, что том 3789 содержит «различные письма Федерико Фальконе». Я заказала из архива том 3789 и два последующих, 3790 и 3791, потому что в каталоге они были описаны как трехтомный комплект. На следующий день, в воскресенье, я работала дома над докладом для конференции – правда, вскакивала каждые десять минут, чтобы удостовериться, что дверь заперта.

В понедельник архивариус вручила мне том под номером 3789, перевязанный шпагатом и с обложкой из толстого пергамента.

На некоторых участках виднелись черные точки там, где была удалена шерсть животных. Корешок обложки был мягким и гибким, часть страниц выпадала. Он казался живым или как будто когда-то был таковым. Я положила том на подставку; от него не исходило запаха, но казалось, что он должен пахнуть затхлостью.

Поскольку внутри не было ни оглавления, ни указателя, мне придется просмотреть подписи к каждому письму, чтобы найти хоть что-то, написанное Федерико, как я уже делала на предыдущей неделе. На внутренней стороне передней обложки карандашом были выведены даты: 1565–1592. Несмотря на книжный переплет, том представлял собой беспорядочный набор писем.

На одной странице была странная последовательность букв и цифр. Она начиналась с «f i m 3 7 9 b n q 1 3 8». Я пролистала примерно половину тома и сделала паузу. Часы показывали 16:35. Я не делала перерыва и почти просмотрела том. Мне не удалось найти никаких писем, связанных с Федерико. Оставалось двадцать страниц или около того. Как я помогу Розе, если работаю так медленно?!

Я собрала свои вещи, в том числе старый и новый ноутбук, и вышла из архива. Высокий мужчина, одиноко стоявший в пятнадцати футах от главного входа, двинулся ко мне. Я замерла и прищурилась.

– Уильям! – позвала я, выйдя ему навстречу.

Казалось, он не решается обнять меня.

– Чао, Изабель. – Мы обменялись воздушными поцелуями в обе щеки. – Не хочешь присоединиться ко мне и что-нибудь перекусить?

– Присоединиться хочу, – ответила я. – Но есть не буду.

– Ты похудела.

– Приму за комплимент.

– Изабель, когда ты в последний раз что-нибудь ела? А спала?

– Сегодня, – солгала я.

– И что же?

– Панини. И не только. – Мой желудок заурчал.

– У тебя были перерывы?

– Конечно.

– Я говорю о нормальном перерыве на обед, а не на кофе. Шестнадцатый век никуда не денется. Тише едешь – дальше будешь.

– Хорошо, – согласилась я. – Пойдем.

Я отвела Уильяма в бар «Антонио» на Ольтрарно, мимо которого раньше только проходила. После столь долгого нахождения в застоявшейся атмосфере архива я наслаждалась свежим ветерком, ощущая прикосновение холодного воздуха к своему лицу. Я не была уверена, причесала ли волосы.

Бар оказался небольшим и освещался свечами – необычно для Италии. Женщина с похожими на пылинки веснушками нашла нам место у окна, рядом со столиком, за которым сидели другие американцы.

– Многие итальянцы считают аперитив лучшей частью дня, – поведал мне Уильям.

Симпатичная официантка спросила, что мы будем заказывать.

– Formaggi misti для меня, – сказал он. Я думала, что он будет флиртовать с этой девушкой или хотя бы бросит взгляд на ее тоненькую талию, но он этого не сделал.

– Мне то же самое, пожалуйста, – добавила я.

– Что-нибудь выпить? – спросила официантка.

– No, grazie, – в один голос произнесли мы с Уильямом.

Я выложила на несоленый тосканский хлеб три вида сыра пекорино и съела их вместе с маринованными овощами, которые подавались в качестве гарнира. Увидев, как я быстро управилась со своей порцией, Уильям предложил мне остатки своей. Я согласилась без колебаний. Потом он заказал третью порцию, и мы разделили ее пополам.

– Привести тебя сюда было хорошей идеей. Знаешь, ты будешь работать эффективнее, если станешь делать перерывы на еду, – посоветовал Уильям, вытирая подбородок салфеткой.

– Большинство присутствующих могут позволить себе трехчасовые обеды, если захотят.

– Тебе прекрасно известно, что я всеми руками «за» упорный труд. Но тебе нужно заботиться о себе. Я говорю это не как твой научный руководитель или коллега, я говорю это как твой друг.

– Я докторант на первом году обучения. Разве меня можно назвать твоей коллегой? – спросила я. – Или другом?

– Да, – кивнул он. – И тем, и другим.

– Мне не нужна твоя жалость.

Уильям слегка поморщился.

– Мне жаль, если ты это так восприняла. Я просто хочу, чтобы ты продолжала идти вперед и… преуспела. Докторантура – это, мягко говоря, стресс. Питание, сон – все это бесценно. И…

– И?

– Я испытываю к тебе огромное уважение, Изабель. Я уважаю твои лингвистические способности, твой талант исследователя, твою преданность делу. Я бы никогда не стал говорить с тобой снисходительно. Никогда. Я не хотел показаться бессердечным.

Помолчав, Уильям продолжил:

– Прости, если я показался тебе жестким и несправедливым. Но мне доводилось бывать на твоем месте. Ты бы видела, какую бороду я отрастил, когда заканчивал диссертацию! Я был похож на Рипа Ван Винкля. Мой рацион состоял из кукурузных хлопьев, которые я ел прямо из коробки. У меня не было времени ни на что, кроме работы. Я знаю, каково это – проводить бесконечные часы в архиве, общаясь с персонажами прошлого. Так, будто ты их знаешь. Эти исторические собеседники становятся более настоящими, чем живые люди.

– Вот и мне так кажется.

– А еще есть ощущение некой… неуязвимости, верно?

– Да.

Уильям усмехнулся.

– Что смешного? – Я нахмурилась.

– Когда буквы начинают танцевать на странице, например, петли в «S», это означает, что на сегодня с тебя достаточно.

– Вот оно что. – Я попыталась выдавить улыбку.

Официантка вернулась, и я заказала тирамису.

– Принесите две порции, пожалуйста, – попросил Уильям.

После того, как уровень сахара у меня в крови поднялся, я рассказала ему о Генуе, о поисках изумруда и о происшествии с Никколо.

– Что он сделал? – Уильям напрягся, закатывая рукава.

– Я ужасно перепугалась. И чувствовала себя совершенно беспомощной. Беззащитной. Это было просто ужасно. Я думаю… нет, я знаю – было бы куда хуже, если бы сестра его не остановила. Его родители были в отъезде. Он думал, что мы одни. Что ему все сойдет с рук.

– Проклятие! Я очень рад, что ты мне рассказала. Я очень рад, что ты… сбежала. Мне невыносима мысль о том, что кто-то мог так поступить с тобой, напугать тебя, угрожать тебе или хуже того… Будь этот негодяй здесь, я не знаю что бы с ним сделал… Изабель… Мне ужасно жаль. – Уильям накрыл мою руку своей.

– Все в порядке. Но, признаться, я чувствую некую подавленность. Никак не получается не думать об отце Розы. Я хочу быть обычным докторантом, а мне приходится искать изумруд. Этот камень и моя диссертация связаны между собой, но мне еще столько предстоит сделать…

– Хотелось бы мне тебе помочь… Но, похоже, ты все делаешь правильно. Ты не замечала чего-нибудь подозрительного? Или кого-нибудь? Ты все еще думаешь, что за тобой следят?

– Не уверена. Я складываю все эти мысли в коробку и ставлю ее на полку. Раньше этот способ мне помогал.

– Что будет, если ты найдешь изумруд? Как ты расскажешь Розе или тем, кто следит за тобой? А что, если ты не сможешь его найти? Когда это закончится?

– Я почти каждый вечер пишу похитителям имейл, рассказываю о своих успехах. Иногда звонит Роза… – Я замолчала. – На днях я испугалась и позвонила тебе, но мне не хочется говорить об этом сейчас, хорошо? Я давно не чувствовала себя такой… нормальной… как сейчас. И мне хотелось бы сохранить это ощущение. А что насчет тебя? Почему ты во Флоренции и почему не сказал, что приедешь?

– Мне пришлось просмотреть несколько манускриптов в Национальной библиотеке, чтобы подготовиться к конференции Макиавелли, которая состоится в Париже через несколько недель. Плохая новость состоит в том, что организаторы просят меня приехать пораньше и помочь с подготовкой. Мне придется пропустить здешнюю конференцию и твой доклад… На самом деле я здесь потому, что хочу, чтобы ты знала: я всерьез воспринял твои слова о том, что ваши с Розой жизни в опасности. Особенно твоя. Изабель, я верю тебе. И хочу тебе помочь. Если смогу. Я бы предложил пойти с тобой в архив, но, возможно, не стоит привлекать внимание к тому, что мы работаем вместе. На случай, если за тобой следят. Я знаю, что ты и сама можешь со всем справиться, но хочу остаться в качестве моральной поддержки. Мы можем пить кофе вместе. Каждое утро. Если захочешь.

– Звучит чудесно, но мне бы не хотелось тебя обременять. У меня неплохо продвигаются поиски. Я дам тебе знать, если застряну.

– Ты меня не обременяешь, – сказал Уильям, не сводя с меня глаз.

Принесли тирамису, и мы накинулись на десерт, после которого выпили еще по два эспрессо. Через час Уильям расплатился, несмотря на мои протесты, и проводил меня домой. По дороге каждый прикрывался от дождя своим зонтиком. Возле Понте-Веккьо порыв ветра вывернул мой зонтик наизнанку. Мне удалось удержать его в руках. Он выглядел словно раненая птица со сломанными крыльями.

– Ох!

– Иди сюда, – позвал меня Уильям, держа свой большой зонт над нами обоими. Мы не находились так близко со времени нашего последнего поцелуя, и я чувствовала запах его одеколона. Когда мы подошли к моему дому, Уильям протянул мне зонтик: – Пожалуйста, возьми.

– А как же ты?

– Я не растаю.

– Я могу заплатить за него.

– И речи быть не может, – отрезал Уильям. – Но взамен сделай мне одолжение. Работай, но не забывай о своем здоровье. Я остановился у друга в Сеттиньяно. Если что, то я рядом.

– Большое спасибо, – сказала я, – за зонтик, за еду, за компанию. За все.

– Я был очень рад. Правда. А теперь возвращайся домой и немного поспи.

– Звучит заманчиво, – улыбнулась я, начиная подниматься по ступенькам, а потом обернулась. – Не зайдешь?

– А ты хочешь, чтобы зашел? Переживаешь, что кто-нибудь ворвется?

– Нет, дело не в этом. – Я старалась казаться храбрее, чем была на самом деле. – Спасибо за прекрасный вечер.

Я заснула, думая о Уильяме, но была слишком взволнована, чтобы заснуть глубоким сном.

Глава тринадцатая

На следующее утро у меня немного шумело в голове и слегка дрожали пальцы. Встреча с Уильямом придала мне сил. Я пролистывала последние двадцать страниц тома, когда мне бросилась в глаза подпись «Ф. Фальконе».

Крови хлынула мне в голову, и я села прямо.

Я бегло просмотрела восьмистраничное письмо, написанное 7 апреля 1573 года. Федерико сам написал текст, а не продиктовал его, поскольку почерк в письме был таким же, как и в подписи. Буквы наклонены вправо, слова идут друг за другом, что говорит о том, что Федерико едва поднимал перо между словами. В одних местах чернила густые и с кляксами, в других – блеклые, едва заметные. Я представила, как Федерико нажимает на перо и чернила струйками стекают на страницу.

Вернувшись к началу письма, я принялась переписывать его. Позже в Шотландии переведу текст на английский.

В письме речь шла о великом герцоге Козимо Медичи, который приобрел в Испании вороного жеребца. Для того, чтобы перевезти жеребца из Испании во Флоренцию, требовался посредник при дворе испанского короля Филиппа II. Федерико Фальконе лично отправился в Испанию, чтобы проследить за сделкой. Мне это показалось бессмыслицей, потому что не соответствовало ему по рангу. И почему он участвовал в сделке между двумя заклятыми врагами Екатерины Медичи – ее кузеном великим герцогом и испанским королем?

Я вспомнила о письме Томмазо, которое нашла в столе Розы. В памфлетах писалось, что Федерико был верен Испании. Эти предположения считались попытками опорочить его имя… Но вдруг это правда? Вдруг жеребец, о котором шла речь, был своего рода троянским конем? А что, если Федерико воспользовался доставкой как предлогом, чтобы шпионить для Екатерины за Флоренцией и Испанией? А еще жеребец мог быть кодовым словом для обозначения изумруда. «Semental» по-испански означает «жеребец», а «Smeraldo» по-итальянски – изумруд… довольно созвучные слова.

На середине письма меня ожидал сюрприз – часть текста состояла из цифрового шифра. Я просмотрела оставшиеся страницы, чтобы проверить, зашифрованы ли они. После трех страниц цифры сменились текстом о доставке жеребца. Всё письмо было написано одним почерком, с одинаковыми завитками, одними и теми же чернилами. Половину последней страницы, судя по всему, кто-то отрезал.

Пролистав том до конца, я не обнаружила ничего, что было бы связано с Фальконе, однако нашла и другие зашифрованные документы. Я сдала этот том в архив и принесла следующий, под номером 3790. Здесь тоже было несколько писем, написанных шифром. Просмотрев примерно три четверти тома, я дошла до недатированного документа, который был не письмом и начинался словами: «Чтобы облегчить расшифровку настоящего шифра…» На двух следующих страницах находилась инструкция, ссылающаяся на используемый алфавит, по крайней мере в начале: «Шифр состоит из трех видов алфавитных символов или одного из трех видов цифр – одинарных, двойных или тройных. Над одинарными символами находится небольшая отметка; каждая обозначает букву алфавита, под которой он отмечен в таблице. Так, буква S обозначена как ____. Двойные числа до 19 означают простую букву указанного алфавита, которая изображена в таблице, например 10 означает «I», 12 означает «B»…»

В документе использовался следующий пример: «Если требуется написать: «Я слышал, что планы императора относительно Венгрии провалились», то следует зашифровать эту фразу так: 2619. 1477. 108231064786601539 148 116 149».

Дальнейшие страницы состояли из таблиц с переводами различных зашифрованных буквенных и цифровых комбинаций. Например, в одинарной категории буква «a» обозначалась 5, «b» – 12, «c» – 7. В двойной категории буквы «ba» обозначали 20, «be» – 28, «ca» – 21. То же касалось и для тройной категории. Следом шла категория слов, у которых были свои собственные номера, не связанные с одинарными, двойными и тройными числами.

Путешествие – 183

Переговоры – 169

Осада – 177

Королева Англии – 116

Король или королева Франции – 118

Опасность – 155

Деньги – 149

Гугеноты – 163

Помощь – 170

Страны обозначались цифрами. Италия находилась под номером 140. Меня не удивило, что и фамилии были зашифрованы. Я просмотрела список, пока не нашла фамилию «Фальконе» под номером 22. Далее начались символы посложнее. Заглавная О с крестом и двумя точками по обе стороны означала предательство, а заглавная L с точками – Папу Римского. Чтобы указать число, над ним писали черту.

Я взглянула на получившийся шрифт одиночных, двойных и тройных символов. Слово «изумруд» по-итальянски можно было представить по слогам как «sm» + «er» + «al» + «do» или например так «s» + «мe» + «r» + «al» + «do». Я заполнила полстраницы зашифрованными вариантами написания, чтобы легко узнать слово, если столкнусь с ним в тексте.

Мне хотелось рассказать кому-нибудь, кому угодно – пусть даже исследователю за соседним столом, о том, что я обнаружила руководство по расшифровке зашифрованных писем шестнадцатого века. Но больше всего мне хотелось рассказать об этом Розе. Свет в зале начал гаснуть, но я продолжала писать. Еще одна строчка! Я подняла глаза и увидела, что рядом со мной стоит один из архивариусов. Я закрыла книгу и перевернула свои записи, чтобы она ничего не увидела, а затем сложила их в аккуратную стопку.

– Вам пора уходить, – сказала архивариус.

Я отправилась в безлюдное кафе неподалеку от Пьяцца Беккариа и продолжила изучать шифр.

Я читала о моноалфавитном шифре Цезаря и более поздних полиалфавитных шифрах со сдвигом, таких как шифр, изобретенный гуманистом пятнадцатого века Леоном Баттистой Альберти. Он использовал шифровальное колесо, состоящее из двух дисков, внутренний вращался и содержал двадцать четыре возможных символа. Буквы открытого текста на внешнем диске представляли собой двадцать из двадцати шести заглавных букв нашего алфавита, за которыми следовали цифры от единицы до четверки. Шифр Фрэнсиса Бэкона – самый известный из шифров, но тот, который я нашла, существовал до него. Простые дешифраторы, похоже, были своего рода универсальным ключом, использовавшиеся среди аристократов и при дворах в шестнадцатом-восемнадцатом веках.

Такие коды не были неуязвимыми, а слабый шифр представлял собой определенный риск, поскольку давал отправителю ложное чувство безопасности. По-видимому, французы были лучшими шифровальщиками, чем испанцы, и среди них находились искусные криптографы, способные разгадывать даже сложные коды.

В своем ежедневном отчете я упомянула о зашифрованных письмах и дешифраторе и написала, что пока ничего не расшифровала, но надеялась, что новая информация приведет меня к изумруду.

Я решила опробовать дешифратор на одном из писем, которое попалось мне в томе 3789. Если это приведет к изумруду, мои усилия будут стоить того. Мне не терпелось рассказать о своей находке Уильяму. Но вначале стоило разобраться самой. Спала я той ночью беспокойно, то и дело просыпалась.

На следующий день я практически вырвала нужный том у архивариуса из рук. Зашифрованное письмо лежало в середине, на одном краю была небрежно написана дата: 1574 год. Просмотрев письмо и не найдя, как мне показалось, комбинацию символов для слова «изумруд», я принялась расшифровывать письмо: выписывала цифры в блокнот, группируя так, чтобы получились слова. Через полчаса, обработав только половину первой страницы, я попыталась прочитать получившееся. Но у меня получалась бессмыслица, не имеющая ничего общего с французскими, итальянскими или латинскими словами. Я взяла другое зашифрованное письмо и попробовала снова. Дешифратор не работал. Или я что-то делала неправильно.

Я пролистывала документы в поисках новых шифров. Архив закрылся, и я пошла домой. Каждый вечер я совершала один и тот же ритуал: держа в одной руке телефон, а в другой – перцовый баллончик, я медленно входила в здание, а потом в свою квартиру. Я почти убедила себя в том, что взлом со мной не связан. Что это случайное преступление, которое могло произойти где угодно. Воры, вероятно, были разочарованы, обнаружив чемодан, полный дешевой одежды и конспектов на непонятные исторические темы. На всякий случай я решила не спешить сообщать владельцу здания о поцарапанной двери.

Я отправила письмо, в котором суммировала то немногое, что нашла в томе, и объяснила, что еще не разобралась с дешифратором, но уверена, что разберусь. Завтра.

Я делала успехи. Я была уверена, что они это видят. Я ничего не слышала о Розе больше недели – с первого дня пребывания во Флоренции.

На следующий день я решила попробовать расшифровать еще два письма, над которыми еще не работала. Если мне удастся расшифровать первые несколько слов, то я продолжу. Если нет, то двинусь дальше.

Я нашла два зашифрованных письма и проверила, не содержат ли они чего-нибудь похожее на слово «изумруд». Нет, и после того, как я выписала и расшифровала первые десять «слов» каждого из писем, оба не дали ничего вразумительного, только тарабарщину. Я сдала том, вышла и заглянула в бар, где заказала панино. Если Уильям спросит, я скажу, что нормально питалась.

Вернувшись в архив, я передернула плечами и устроилась на стуле, из спинки которого торчал поролон. Чувствуя себя обескураженной, я взяла со стола выдачи том под номером 3791. Пролистав первые несколько страниц, читая имена в приветствиях и подписях, я не увидела никаких упоминаний об изумруде. И ничего, связанного с Фальконе.

Просмотрев примерно три четверти тома. я нашла простой ключ для расшифровки, спрятанный внутри сложенного вчетверо листа бумаги. Я читала о таких простых ключах, этот был с заменой цифр на буквы. Мне хотелось почувствовать какое-то волнение, но после тупика с другим дешифратором я испытывала только разочарование. Если бы на меня не давила необходимость найти изумруд, я была бы взволнована этой находкой, каким бы ни был результат, но сейчас от моих решений зависела вся моя жизнь.

Поскольку фотографировать в архиве нельзя, да и ксерокопировать тоже, то остаток дня я переписывала ключ. Закончив, пролистала еще несколько страниц и нашла зашифрованное письмо. Я попыталась его расшифровать новым простым ключом. Но мне не удалось составить ни одного слова, которое имело бы смысл.

Мое настроение колебалось между унынием и радостью и уже клонилось к унынию, когда у меня появилась идея. К сожалению, свет выключили прежде, чем я успела что-то предпринять.

Выйдя на улицу, я увидела сообщение от Уильяма, который писал, что он все еще в городе, потому что его пострадавшая от наводнения справка из Национальной библиотеки задержалась у реставраторов. Был вечер пятницы, и я пригласила Уильяма встретиться со мной за аперитивом в баре «Антонио».

– Я могу к такому и привыкнуть, – пошутила я, когда мы поприветствовали друг друга.

– Не так уж много нужно, чтобы привыкнуть к итальянским порядкам. – Мы заказали графин домашнего вина и, договорившись не обсуждать Розу или изумруд, поговорили об итальянских музыкальных исполнителях, выступления которых видели. Я рассказала ему о найденных дешифраторах.

– Это необычно, Уильям?

– Не то слово. Ты должна показать их мне.

– Конечно, покажу. Но стоит ли мне продолжать?

– Большинство ученых не стали бы утруждаться. Я восхищен твоим упорством. В следующий раз мы пойдем в Национальную библиотеку вместе.

– Буду с нетерпением ждать. – Я опустила глаза, но он, казалось, ничего не заметил.

Когда мы уходили, было уже поздно, и улица возле бара была пуста.

– Давай я провожу тебя до дома, – предложил Уильям, и я не стала отказываться.

Я чувствовала его близость всем своим телом, пока мы шли вместе.

– Хочешь подняться? – спросила я, когда мы подошли к моему дому.

– Конечно. С удовольствием посмотрю, как ты устроилась.

– Нет, я о другом. Может, ты хочешь выпить? Как насчет домашнего лимончелло?

Уильям выглядел удивленным.

– С удовольствием.

Я взяла его за руку и повела за собой вверх по лестнице. Перед дверью в квартиру он обнял руками мое лицо и поцеловал. Я почувствовала привкус красного вина у него на языке.

Я открыла дверь, втянула Уильям в квартиру, и мы остались стоять в коридоре, страстно целуясь. Через некоторое время я сделала шаг назад. Кончик его бороды задел мой подбородок.

Я достала из кухонного шкафчика две рюмочки и вставила первый попавшийся под руку диск Жобима в старую стереосистему, которая, как ни странно, все еще работала. Мы с Уильямом потягивали сладкое лимончелло, слушая низкие томные каденции, и лишь едва касались друг друга мизинцами.

– Изабель, – позвал Уильям, допив тягучую желтую жидкость.

– Да?

– Хочешь потанцевать?

Я кивнула. Уильям притянул меня к себе, и мы медленно начали танцевать под музыку. Когда песня закончилась, мы просто покачивались. Я думала, что Уильям собирается поцеловать меня, но он отступил и провел рукой по волосам.

– Все это время я пытался сдерживать свои чувства к тебе. Я боялся, что они неуместны, ведь теперь ты моя студентка, но я… Я не могу этого вынести, – признался он. – Ты мне нравишься, Изабель. Нет, «нравишься» – неподходящее слово, чтобы описать мои чувства. – Выражение его лица было безумным, настойчивым. Он отвел взгляд.

Я взяла Уильяма за руку, и он погладил мою ладонь большим пальцем. Я встала на цыпочки и приподняла голову, чтобы поцеловать его. Он наклонился вперед, впиваясь своими губами в мои, и приподнял меня. Я обвила руками его шею.

– Где спальня? – с застенчивой улыбкой спросил Уильям, направляясь именно к ней. Уложив меня на кровать, он сбросил туфли и принялся меня раздевать. Потом расстегнул свою рубашку. Он целовал меня повсюду, начав с лодыжек, и через некоторое время уткнулся головой мне в колени. Я раздвинула ноги и сделала глубокий вдох.

– Я так сильно хочу тебя. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты ведь не против?

– Совсем не против.

Он приподнялся и навис надо мной, запустил руки в мои волосы и поцеловал меня в шею. Когда я посмотрела на него, глаза его были закрыты.

– Я боюсь, что если я посмотрю на тебя, то все закончится слишком быстро, – прошептал он. – А я хочу, чтобы это продолжалось.

В ту ночь я не думала ни об Адриане, ни о Никколо, ни о Розе, ни об изумруде. Внезапно весь мой мир сузился до этой точки соприкосновения наших тел. Мне нравилось быть рядом с Уильямом. Я видела, что он старается сдерживать себя, быть нежным. Мое тело все время дрожало.

Я долго не могла заснуть, отвлекаясь на его тепло и запах одеколона на простынях. Я смотрела, как Уильям спит, и слушала, как он что-то бормочет, иногда вздрагивая. Мне хотелось его утешить, но я не знала, как это сделать.

Потом я заснула, а когда проснулась, то почувствовала запах готовящейся еды. Я машинально пошарила по постели рукой, ощупывая место рядом с собой. Уильяма не было. Я завернулась в простыню, собираясь встать, и в следующее мгновение появился Уильям. Он нес поднос, на котором была яичница с тостами и кружка чая.

– Я не нашел в квартире никакой еды, поэтому отправился за кофе и чаем. В кафе продавали яйца и хлеб, и я подумал, что ты, наверное, проголодалась.

– Умираю с голоду, – призналась я, когда он поставил поднос рядом со мной. – Кофе я теперь тоже пью. Ты был прав, без него не обойтись.

– Тогда возьми мой, – предложил Уильям, передавая мне свою кружку. Он сел рядом, и мы принялись завтракать, не разговаривая, но глядя друг на друга. Потом Уильям протянул руку и погладил меня по лицу. После того, как я доела, он сложил тарелки на поднос и отнес на кухню. Я услышала звук льющейся воды и забралась под одеяло.

Вскоре он вернулся и сел на край кровати.

– Спасибо. За все. Мне нравится узнавать тебя.

– Мне тебя тоже.

– Изабель, ты просто… – Уильям накрыл мою руку своей. – Ты идеальна.

Мы коротко поцеловались на прощание, и Уильям ушел.

Я знала, что сосредоточиться на работе будет непросто – меня переполняло наслаждение. Я чувствовала себя полной энергии, несмотря на то, что почти не спала. Мне было тепло и хорошо. Я не могла перестать улыбаться и пританцовывала по дороге в архив.

В отделе выдачи я взяла первый из трех томов «Медичи» и, вернувшись к своему столу, выбрала одно из найденных ранее зашифрованных писем. Переписала четыре строки в блокнот и попробовала использовать дешифратор, выстраивая буквы поверх цифр. Если бы не пробелы, слова было бы трудно различить. Стоило мне расшифровать первые три слова, как меня бросило в дрожь.

Я переписала другую часть зашифрованного письма и смогла расшифровать еще несколько строк. Слова появлялись одно за другим, однако само по себе письмо не имело смысла, поскольку ссылалось на другое письмо и, казалось, никак не могло мне помочь. Мне не удалось разобрать подпись, но она принадлежала точно не Фальконе. Я не стала утруждать себя переводом и просто двинулась дальше.

В шесть часов вечера Уильям прислал мне сообщение:

«Привет! Я просто хотел поздороваться и узнать, как у тебя дела».

«Отлично! У тебя?»

Тем вечером я не стала отправлять письмо с отчетом, потому что Интернет у меня в квартире не работал. К тому же я отсылала отчет накануне. Я решила заняться этим завтра утром. Пусть даже я пока не нашла изумруд, похитители будут рады узнать о моих успехах с шифром. Паника, сопровождавшая меня каждый день, начала утихать. Уильям написал мне ответ:

«Рад слышать. Вчера я прекрасно провел время».

В воскресенье, когда архив закрыт, я планировала посетить Барджелло, но потом решила выспаться и несколько часов изучала шифр. Мой телефон стоял на беззвучном режиме. Взглянув на экран, я увидела пропущенный звонок от Уильяма. Я перезвонила, но он не брал трубку. Я вздремнула, а потом пошла прогуляться. Некоторое время я бродила вдоль реки Арно, вспоминая о том, как меня ласкали руки Уильяма. Все произошедшее казалось сном.

На улицах было тихо и темно. Я немного поплутала, пытаясь сориентироваться. Ночью все выглядит совершенно иначе, чем днем. Вот проехал мотоциклист в плаще и с капюшоном, он остановился и принялся чего-то ждать, тихо урча двигателем. Я неторопливо свернула на боковую улочку, завернула за угол и замерла. Выждала несколько секунд, шагнула на середину улицы и уперла руки в бока, повернувшись лицом в ту сторону, откуда пришла. Я чувствовала себя неуязвимой – чувства к Уильяме и расшифрованные письма придавали мне уверенности в своих силах. Я была готова противостоять любому преследователю.

Но никто не появился. Оказавшись в лабиринте узких улочек, я направилась в сторону реки – по крайней мере, я так думала. У меня зазвонил лежащий в кармане телефон.

Номер, высветившийся на экране, начинался с международного кода Великобритании.

– Алло?

– Изабель, – прошептал женский голос с английским акцентом.

На линии были помехи.

– Кто это? – спросила я.

– Катрина.

– Катрина! Что-то случилось?

– Роза у них. Ты должна закончить свою работу, Изабель. Роза пыталась, но она больше не может нас защищать.

– Нас? О чем ты? У кого Роза?

– Они следят за тобой. Ты уже два дня не отправляла отчетов, и они решили, что ты не воспринимаешь происходящее всерьез. Если ты в ближайшее время ничего не найдешь, то они убьют Розу. Если обратишься в полицию, то они убьют Розу. Если еще не убили. Они велели передать тебе, что я следующая, а потом ты. Слышишь? Единственная причина, по которой ты еще жива, – они хотят, чтобы ты нашла его. Твоя единственная надежда – это конференция. Они знают, что ты выступаешь с докладом, поэтому так снисходительны. Пожалуйста, Из…

И тишина. Звонок закончился. Следующий час я перезванивала Катрине каждые десять минут, однако она не брала трубку.

Глава четырнадцатая

Вернувшись в квартиру, я первым делом отправила отчет, в котором рассказала о своих находках. Спать я легла поздно и долго не могла уснуть. Мне хотелось рассказать Уильяму о звонке Катрины.

Посреди ночи я написала Шону: «Можешь навестить Катрину? Я получила от нее странный звонок. Ответь поскорее».

Пот стекал по лицу. Я обдумывала возможные варианты действий. Хотелось все бросить и куда-нибудь убежать, но я уже зашла слишком далеко.

Нужно продолжать – расшифровать больше писем, решить головоломку, найти изумруд и спасти Розу, себя, а теперь, похоже, и Катрину.

Следующим утром я вернулась в архив и продолжила поиск писем. Переписать зашифрованный текст я собиралась во второй половине дня, когда смогу лучше сосредоточиться. Через два часа я нашла еще одно зашифрованное письмо. Я попробовала простой дешифратор, и он сработал. Я перешла к концу письма, чтобы расшифровать подпись: Федерико Фальконе.

В первом же предложении письма я увидела слово smeraldo. Чувства нахлынули на меня, еще более сильные, чем те, что я испытала с Уильямом. Остаток вечера и весь следующий день я расшифровывала письмо Федерико:

Ваше превосходительство синьор Дука,

Хочу сообщить о своем последнем путешествии в Новый Свет, названный так потому, что не был известен нашим предкам. Я заключил выгодную сделку с местными жителями, обменяв искусно сделанную миланскую аркебузу и астролябию на драгоценный изумруд редчайшего размера, совершенного цвета и чистоты, полностью лишенный всяких изъянов или примесей. Камень сей добыт в тайном месте в Новом королевстве Гранада, прежде он венчал корону одного из королей. Говорят, камень пролежал в усыпальнице, пока гробницу сего короля не вскрыли испанцы. Народы Америки считают душу бессмертной и верят в воскресение тела. Посему местные жители, увидев, как испанцы вскрывают гробницу, чтобы заполучить богатства, предостерегли их от надругательства над останками. Сии люди не боятся смерти, они уверены, что вернутся к жизни, лишь бы кости их остались нетронутыми. В наказание за осквернение гробниц испанцев настиг ужасный рок, и огромный изумруд оказался в руках бразильских американцев, которые считают драгоценности бессмысленными. Они предпочтут иметь оружие, которое поможет победить врагов, и потому обменяли драгоценный камень на предложенную нами аркебузу.

Ваше превосходительство, должно быть, знает, что нет камня лучшего и приятнее для глаз, чем изумруд. Что касается особых свойств его, я напомню вашему превосходительству «Естественную историю» нашего Плиния, в которой великий Плиний пишет, что изумруды – самые ценные камни, уступающие только алмазам, и что император Нерон, обладавший слабым зрением, использовал изумруд для наблюдения за гладиаторскими боями. Nero princeps gladiatorum pugnas spectabat in smargardo. Целебные и мистические свойства сих камней были хорошо известны в Греции и Риме. В том случае, если Ваше превосходительство пожелает оказать мне подспорье, я буду горд и счастлив снова отплыть в Америку и привезти оттуда столько золота, драгоценных камней и специй, сколько Ваше превосходительство пожелает.

Федерико де Фальконе

Я откинулась на спинку стула и несколько раз перечитала письмо. Наконец-то мне попалось первое задокументированное упоминание об изумруде! Федерико заключил сделку: обменял оружие на драгоценный камень, полагая, что герцог Тосканский заинтересуется и профинансирует будущие экспедиции. Я написала о своих выводах в отчете, который отправила по электронной почте. Мне не удалось выяснить, где находится изумруд, но я нашла его упоминание.

Потом я написала Уильяму, ограничиваясь деловыми вопросами и заканчивая словами: «Не могу дождаться выступления на конференции. Передавай привет Шону, Мейрид и КАТРИНЕ».

Я надеялась, что Уильям заподозрит неладное, увидев имя Катрины, написанное заглавными буквами. Около часа ночи, когда я уже засыпала, вдруг зазвонил телефон. Звонила Катрина.

– Нам нужно встретиться во Флоренции перед конференцией.

– Хорошо.

– В каком-нибудь тихом месте. Напиши, когда и где.

С этими словами она отключилась.

В ответ я послала сообщение: «Послезавтра? Бар «Антонио»? 9 вечера?»

Следующим утром я проснулась от звонка Шона.

– Изабель, – сказал он после формального приветствия. – Я звоню из-за Катрины. Никто не видел ее уже несколько дней. Берти понятия не имеет, где она. Хуже всего то, что… ее бумажник, телефон и все остальное лежат у нее дома.

– Нет…

– Я не сказал полиции о твоем сообщении. Я подумал, что мы должны…

В следующее мгновение у меня сел аккумулятор.

Глава пятнадцатая

Через час я проверила телефон, который успел зарядиться. От Катрины не было сообщений, зато было несколько от Шона, который спрашивал, все ли у меня в порядке. Я написала ответ, в котором объяснила, что у меня села батарея телефона, и предложила созвониться позже. Шон ответил, что завтра поздно вечером он вылетает во Флоренцию и хочет увидеться со мной на конференции. Но в случае чего я могу звонить ему в любое время.

Я открыла ноутбук и отправила еще одно письмо на последний адрес электронной почты.

«Я закончила просматривать все документы из списка Розы. Много писем Федерико находится в Отделе рукописей Национальной библиотеки в Париже. Кроме того, в Национальном архиве Франции хранится единственная существующая инвентаризационная опись домашнего имущества Федерико. Как только конференция закончится, я отправлюсь в Париж, пусть запрос на получение гранта на поездку все еще не рассмотрен. Как вы видите, я неуклонно продвигаюсь вперед».

Я хотела закончить доклад, но прежде договорилась встретиться с Эндикоттом и выпить по чашке кофе. Он и раньше бывал во Флоренции и потому предложил встретиться в баре на площади Санто-Спирито.

Я заказала капучино и, оглядевшись, поняла, что Эндикотт уже ждет за столиком в глубине зала, перед ним на столе покоилась стопка бумаг. Когда я устроилась рядом, Эндикотт положил бумаги на стул и сказал:

– Доброе утро, Изабель. Надеюсь, у тебя все хорошо.

– Спасибо, все хорошо, профессор Эндикотт. Надеюсь, ваш полет прошел без происшествий.

– Должен сообщить тебе, что в Сент-Стивенсе произошло нечто серьезное.

– Катрина?

Он поправил очки, съехавшие к кончику носа.

– Хочешь сказать, что уже знала?

– Шон позвонил мне сегодня утром. Дайте угадаю, вы считаете, что не стоит это обсуждать.

Он подался вперед и прищурился, глядя на меня поверх пустой чашки:

– Нет. Мы еще ничего не знаем.

Мне стало интересно, сможет ли полиция узнать, что она звонила мне.

– Она звонила мне недавно, – сообщила я. – Мы предварительно договорились встретиться здесь, во Флоренции.

– Ну, это не кажется чем-то необычным. Вы коллеги, хотя я полагаю, что мы должны сообщить об этом в полицию, если вдруг она не объявится. – На его лице появилось озабоченное выражение. – Как идут дела? Ты с нетерпением ждешь конференцию?

– Да. И исследования идут хорошо. Я обнаружила серию зашифрованных писем и ключ для расшифровки здесь, во Флоренции.

– Уильям упоминал об этом вчера, – проговорил Эндикотт, разглаживая рукой одну из страниц. Значит, Уильям получил мое сообщение. – Отличная работа, Изабель. Хотя я должен тебя предупредить, чтобы ты не отвлекалась от своей темы. Ты нашла полезный материал в Генуе?

– Бухгалтерских книг больше нет, – вздохнула я. – Но много полезных документов. Брачные контракты, покупка земли, записи крещений и так далее. Я нашла два письма от двух разных пап и других знатных людей. Переписка с другими семьями, с которыми Фальконе пытались заключить союзы в Генуе после разрыва с Дориа.

– Все эти материалы в семейном архиве? Интересно, что было украдено?

– Что-то не сходится в этой истории. Возможно, кражу совершил… кто-то свой.

– Я когда-нибудь говорил тебе о первом правиле Найджела Эндикотта? Это всегда работа своих.

Я улыбнулась.

– Я соединила информацию, собранную ранее, с тем, что удалось найти в Генуе и Флоренции. Хотя Генуя стала вассальным государством Испании, половина семьи Фальконе осталась верна Франции, начиная с Джованбаттисты. Деньги, которые Екатерина Медичи дала для финансирования путешествий Федерико в Америку, были предоставлены в виде займов. Федерико не возместил расходы короне.

– В этом нет ничего необычного. Получила ли монархия что-нибудь в обмен на свою помощь? Достаточно ли ты просмотрела материала, чтобы сделать выводы? Из твоего запроса на поездку я увидел, что у тебя в планах посетить Париж. Возможно, ты найдешь документы, которые дополнят картину. О чем будет твой доклад на конференции?

– Мое выступление посвящено Федерико. Он был в близких, но тем не менее деловых отношениях с Екатериной Медичи. Федерико использовал Екатерину, и она в свою очередь использовала его. Отвечая на ваш вопрос, я не совсем уверена, что Екатерина получила взамен. В письмах Федерико, написанных для нее, постоянно проскальзывают заверения в верности. Мне удалось расшифровать одно из писем здесь, в архиве, свидетельствовавшее о том, что Федерико также пытался получить деньги у ее кузена, герцога Козимо, чтобы финансировать путешествия в Америку.

– Ты хорошо поработала, Изабель. Какие именно отношения связывали Федерико и Екатерину, станет ясно после того, как ты изучишь больше документов. Все, что мы можем сделать как историки, – это выдвигать предположения на основе источников. – Он внимательно посмотрел на меня. – И приправить их щепоткой скепсиса.

– И как же нам оценить характер исторической личности, если мы можем полагаться только на предположения, основанные на написанных им письмах? Или же о том, как писали о нем другие? Как мы вообще можем узнать правду о человеке, который жил так давно? Или надеяться разобраться в спорном событии?

– Ты знакома с библейской цитатой: «Сейчас мы видим как бы сквозь тусклое стекло». Написать «что произошло» весьма проблематично. Ученые обсуждали и будут обсуждать последствия резни в День святого Варфоломея до бесконечности.

– Многие события мы воспринимаем сквозь субъективную призму восприятия.

– Именно. – Он откинулся в кресле. – Ошибочно полагать, что мы хорошо знакомы с прошлым. Прошлое – это попытка ступить на незнакомую землю.

– Прошлое, с которым мы имеем дело, больше похоже на чужую планету, от которой осталось лишь несколько крупиц. Я стараюсь сохранять необходимое чувство отстраненности.

– Хорошо, я с нетерпением жду твоей статьи. Уильям очень впечатлен твоими результатами. И я доверяю его мнению.

Мне хотелось сказать ему, что я могла бы добиться и большего успеха, но вынуждена заниматься поисками изумруда.

– Я собрала много информации, пусть сейчас непонятно, куда она меня приведет. В Париже будет чем заняться. Я сделала множество заметок, но уверена, что мне придется вернуться во Флоренцию.

– Ты ведь неравнодушна к этой теме, не так ли? Я знаю, что у тебя были сомнения, когда мы только предложили ее.

– Я так ценю возможность, которую вы предоставили мне для работы над Фальконе. Вам и Уильяму. Он очень много помогал мне как научный руководитель, и я… знаю, как он вас уважает. – Я слегка смутилась при мысли о том, как мне помогал Уильям.

– Мы хорошая команда.

– Как давно вы работаете вместе?

– Когда-то я нанял его своим помощником, и с тех пор прошло уже четыре года. Я горжусь тем, чего он смог добиться. Он не только потрясающий исследователь, но и прекрасно ладит со студентами.

– Что вы имеете в виду?

– Он когда-нибудь рассказывал тебе о себе?

– Нет.

– Все остальные на факультете знают. Это грустная история, но в конечном счете – история искупления. Когда я впервые встретил Уильяма, у него ничего не было. Он жил в своей машине.

– Правда? Он всегда такой ухоженный и кажется таким… идеальным, – удивилась я.

– Он родился в твоей стране, хоть у него и шотландские корни.

– Уильям – американец?

– Он так долго жил в Великобритании, что, должно быть, утратил американский акцент. Он происходит из благополучной семьи, но его отец умер, когда Уильяму было восемь или девять лет. Мать снова вышла замуж за жестокого, грубого человека. Уильям страдал в основном из-за политики невмешательства, как он сам говорит. Он учился в хороших школах, но подвергался издевательствам на протяжении всей учебы в средней школе.

– А в старшей школе? – спросила я.

– В старшей школе его высмеивали за подержанную одежду и за то, что он «ботаник». Затем он открыл для себя историю и литературу. Эти альтернативные вселенные и… спасли его, если можно так выразиться.

– Звучит знакомо.

– У Уильяма также есть талант к математике. Ему предложили стипендию для обучения в колледже по его выбору. Он выбрал университет в Канаде и каждый семестр попадал в почетный список. Он продолжил учебу в аспирантуре в Штатах и вскоре начал делать успехи в исследовании раннего современного периода. Он практически купался в деньгах и внимании, настоящий вундеркинд. А потом…

– А потом?

– Уильяму отказали в праве на должность в Соединенных Штатах. Несмотря на публикации, преподавательские похвалы и все остальное. Это было… необъяснимо. Но я увидел в нем большие перспективы и сказал ему, что он может рассчитывать на постоянную должность. И не пожалел об этом решении. Его энтузиазм в отношении истории, просто заразителен. Он стал настоящей находкой для кафедры.

– Возможно, ваш будущий преемник.

– Ах, проницательная Изабель. Да, это верно. – Он встал. – Мне пора уходить на следующее заседание комитета. – Он засунул шляпу под локоть. – Если не раньше, то увидимся на конференции, и уж точно на твоем выступлении. – И затем он ушел.

Десять минут спустя, когда я хотела оплатить счет, мне ответили, что об этом уже позаботились.

Хотя я участвовала в конференциях во время работы над магистерской диссертацией, это был мой первый опыт представления собственного исследования. Я немного опасалась делиться последними открытиями о Фальконе, но с нетерпением ждала встречи с легендарными учеными. Меня накрыло облегчение из-за того, что «они» дали мне эту отсрочку. Ежегодная конференция Общества исследований раннего Нового времени была крупнейшей научной конференцией в этой области. Остальные мои коллеги должны были приехать в течение следующих дней. Вернувшись в квартиру, я работала над докладом без перерыва, уверенная, что смогу закончить его за день, а затем попрактиковаться в чтении. В шесть вечера я отправила «им» еще одно электронное письмо:

«Утром встретилась с профессором Эндикоттом. Остаток дня работала над докладом для конференции».

В среду утром я получила письмо, в котором сообщалось, что моя заявка на получение гранта на поездку была утверждена. Она включала солидные суточные, которые позволяли мне снять квартиру в Париже. Также во входящих было еще одно письмо, от Никколо. Первое письмо, которое я получила от него сразу после приезда во Флоренцию, я удалила не читая. Но второе я решила открыть.

Тема: Твой внезапный отъезд

Дорогая Изабель, прошло уже две недели с тех пор, как ты уехала, и я все пытался связаться с тобой. Ты должна извинить меня из-за того, что наши отношения приняли неудачный оборот.

Мне очень стыдно, что я вызвал твой гнев тем небольшим недоразумением. Я хотел бы увидеться с тобой и поговорить лично. Я запросто могу приехать во Флоренцию. Кроме того, в следующем месяце я буду навещать Севи в Лондоне, и я мог бы проехать в Сент-Стивенс.

В знак моего уважения к твоей работе направляю адрес француженки, о которой я тебе говорил, у нее могут быть материалы, связанные с Фальконе. Мари-Кристин – с ней можно связаться по адресу MCC1965@yahoo.fr. Также есть еще кое-что, что я должен тебе объяснить.

С уважением,

Никколо

Я была рада, что до сих пор хранила перцовый баллончик, он пригодится на случай, если Никколо решит устроить мне сюрприз. Или он уже был здесь? Я вздрогнула.

Я сразу же написала Мари-Кристин, рассказав о себе и своем исследовании. И уточнила, можем ли мы договориться о встрече в Париже на следующей неделе.

Конференция проходила недалеко от Флоренции, на вилле во Фьезоле, которая когда-то принадлежала известному искусствоведу, а сейчас там находился американский университет. Я приехала туда на автобусе и поднялась пешком по дорожке, которую обрамляли величественные кипарисы. Отдел регистрации располагался внутри.

Я зарегистрировалась и пролистала толстый буклет о конференции.

Моя секция «Межгосударственная обстановка II, международные отношения Италии и Франции эпохи Возрождения» была назначена на восемь тридцать утра. Имя Розы все еще значилось в списке вместе с двумя американскими кандидатами в доктора философии из Университета Флориды. Роза должна была выступать с этим докладом. Но она не смогла бы представить что-то всеобъемлющее.

Я бродила между стендами издательств, на столах лежали книги стоимостью от сотни до пятисот долларов. Красивые книги, недоступные для аспирантов.

Я подняла взгляд и увидела Грегори Пратта, разговаривающего с одним из издателей. У задней стены располагался стол с термосами и наполовину пустой тарелкой с бутербродами. Я налила себе две чашки травяного чая, надеясь, что это успокоит мой желудок и нервы, но легче не стало.

На автобусе я вернулась в центр города. Неподалеку от своего дома я заметила мужчину на скутере, которого видела раньше. Он болтался у входа и, казалось, был ничем не занят. Развернувшись, я бодро зашагала в противоположную сторону. Перцового баллончика в сумке не оказалось. Оба ноутбука были со мной, и они нещадно оттягивали плечо. Я шла быстрым шагом, пока не выбралась широкую улицу с несколькими группами людей. Казалось, среди людей безопаснее. Я оглянулась через плечо, потом повернулась. Мужчина не последовал за мной. Несколько раз глубоко вдохнув, я попыталась успокоиться.

Мне не мерещилось, за мной действительно следили. Как долго они наблюдали за мной и что им известно? При разговоре по телефону у Катрины был очень расстроенный голос.

Почему они не напали на меня, но лишь следили и влезли в квартиру? Очевидно, они хотели, чтобы я знала: в любой момент моя жизнь может оказаться в опасности. Мне ничего не грозит, пока я продолжаю отправлять электронные письма и ищу изумруд.

Но если им покажется, что я не добьюсь успеха, или расскажу кому-нибудь еще, как сказала Уильяму, то я больше не смогу рассчитывать на безопасность. Наверняка это демонстрация силы – они хотели показать, что наблюдают. Я развернулась и пошла в сторону дома. Мои ладони были влажными, хотя воздух был холодным. Необходимо направить по указанному адресу еще одно письмо.

Мне нельзя больше прохлаждаться, нужно чаще отмечаться и докладывать об успехах. Но они знали, что я еду на конференцию. Так сказала Роза, и Катрина подтвердила. Тогда что я сделала не так?! Я медленно шла домой, постоянно оглядываясь через плечо. На противоположном конце улицы я замерла, сжимая в руке ключи. Несколько студентов стояли возле моего здания и смеялись. Мужчины нигде не было видно.

Глава шестнадцатая

Наконец я смогла сесть за доклад.

«Федерико Фальконе: Брат, советник, исследователь. Шпион?»

Роза не оценила бы недостаток почтения к ее академическому предмету обожания. Увлечение Федерико, казалось, совершенно противоречило ее феминистским чувствам. В моей статье подчеркивалось, что Федерико был фанатиком и расистом, особенно если речь шла о коренных народах Америки. Он презирал всех, кто не исповедовал католицизм. Во времена, не отличавшиеся терпимостью к другим религиям и культурам, Федерико выделялся особой нетерпимостью. По крайней мере согласно информации, которую я почерпнула из его писем.

Спустя всего шесть недель у меня не было полной картины, но мировоззрение Федерико казалось понятным. На первом месте всегда стояли интересы его семьи и его собственные. Я приводила примеры и подчеркивала важность того, что о нем писали другие. Возможно, в украденных документах содержалась важная информация, но я, скорее всего, никогда этого не узнаю.

Федерико одновременно пытался повлиять на Екатерину Медичи и в то же время добивался поддержки своих заморских исследований от других европейских лидеров – врагов Екатерины.

Я не включила в доклад ни материалы о Томмазо и Мадлен, ни то, что я узнала об изумруде, но я добавила информацию о том, что семья Крочи инвестировала в его поездки в Америку, и отметила, что он также обращался к Медичи во Флоренции.

Я закончила статью, еще раз перечитала ее и внесла коррективы. Затем попрактиковалась в чтении вслух перед зеркалом. Доклад занял чуть больше тридцати минут, на пять минут больше отведенного мне времени. Я перечитывала статью до конца дня. После легкого ужина и еще трех прочтений мой телефон зазвонил.

– Они нашли тело Катрины.

– О нет!

– Фермер, выгуливавший свою собаку, нашел ее у подножия одного из утесов на небольшом каменистом пляже. Примерно в пяти милях отсюда. Она оставила записку. Полиция еще не… сообщила, что в ней.

– Черт возьми… Шон, послушай… Давай не будем сейчас это обсуждать.

– Я не понимаю.

– Я… Сейчас я не могу… Увидимся на конференции. Спасибо, что позвонил. – Я завершила разговор, затем принялась расхаживать по комнате. Неужели это я виновата в том, что случилось с Катриной? Эта мысль была ужасной. В голове вереницей пронеслись воспоминания нашего разговора. Катрина тогда сказала, что мне нужно закончить работу. Таким образом те, кто похитили Розу, угрожали мне?

Я продолжала метаться, не в силах остановиться и не в состоянии вернуться к докладу. В конечном счете я рухнула на диван и погрузилась в полудрему. Меня разбудил звонок в квартиру. Я посмотрела на часы.

22:30.

– Sì, – неуверенно молвила я в переговорное устройство.

– Это Уильям.

Я нажала на кнопку, чтобы впустить его, выключила свет, убрала стул перед дверью и подошла к высокому окну, выходящему на улицу.

Когда он постучал, я выглянула в окно, пытаясь скрыть лицо. Улица была пуста. Я задернула шторы, включила настольную лампу и открыла дверь. Уильям вкатил внутрь чемодан и снял рюкзак, которые оставил рядом с дверью. Он долго обнимал меня и не отпускал даже тогда, когда я попыталась отстраниться.

– Извини, что я заявился в таком виде, – сказал он.

– Шон позвонил несколько часов назад и рассказал о Катрине. У меня нет слов.

– Я приехал так быстро, как только мог, потому что хотел сам рассказать тебе. Изабель, мне так жаль, что я сказал по телефону в тот день. Я должен тебе нечто большее, чем просто извинение.

– Катрина позвонила несколько дней назад и сказала, что Роза у «них». Они думают, что я недостаточно усердно работаю над поиском изумруда. Теперь Катрина мертва из-за меня.

Он взял меня за руку.

– Ты ни в чем не виновата.

– Катрина сказала, что они собираются убить и Розу, если я не найду изумруд. Я не могу поверить, что это происходит. Как будто я не могу очнуться от кошмара.

Он положил руку мне на плечо, и я вздрогнула.

– Нам нужно вернуться в Сент-Стивенс, – решительно произнес он, – и поговорить с полицией. Вот почему я взял с собой сумки. Ты можешь быстро собраться? Нам нужно уехать. Сегодня вечером.

– Я не могу уехать, Уильям. Разве ты не понимаешь? Смерть Катрины была предупреждением. Если я откажусь от поисков изумруда, они убьют и Розу. В любом случае, завтра мне выступать с докладом.

– Изабель, находиться здесь опасно. Кто-то преследует тебя, обыскивает твою квартиру. А теперь еще и Катрина…

– А в Шотландии, пока убийца на свободе, безопасно? Откуда нам знать, вдруг тот, кто убил Катрину, причастен также к смерти Мадлен Гранжье. Этот так называемый несчастный случай кажется все более и более подозрительным. Они сказали, что убьют Розу, если я обращусь в полицию. Если есть хоть какой-то шанс, что она еще жива, я не могу рисковать. Мне не стоило говорить о ней даже тебе.

Уильям обхватил лицо ладонями.

– Изабель, я хочу помочь тебе всем, чем смогу. Если ты не хочешь идти в полицию, это твое решение. В ту ночь я говорил серьезно. Я… я люблю тебя, и теперь мы будем бороться вместе.

Я взяла его за руку.

– Я благодарна тебе за помощь, но сейчас я очень встревожена.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет.

Мы говорили до двух ночи, лежа в обнимку на диване. Мы не раздевались. Я хотела его, но мое беспокойство пересилило желание секса. Когда немного отлегло от сердца, я подумала, что секс сейчас поможет успокоиться, и принялась снимать рубашку, но Уильям остановил меня:

– Ты очень соблазнительна, но не хочу, чтобы ты решила, будто я пользуюсь ситуацией. У нас еще будет время. – Он обнял меня.

Около пяти я сказала, что ему лучше уйти до рассвета.

– Я пойду, – прошептал он. – Но только если ты пообещаешь, что с тобой все будет хорошо. Чувствую себя ужасно, оставляя тебя.

Я снова обняла его.

– Все в порядке. Мне бы не хотелось, чтобы тот, кто следит за мной, думал, что мы сообщники. Со мной ничего не случится. Они знают, что я выступаю с докладом на конференции. Скоро увидимся в Париже.

– Ты ведь остановишься у меня? Я думаю, это самый безопасный вариант.

– Да, – согласилась я, – так и сделаю.

Я не планировала жить с ним, но его слова привели меня в восторг. Сердце болезненно сжалось, когда он снова крепко обнял меня и повернулся, чтобы уйти.

В шесть тридцать я приняла душ, оделась и села на автобус до Фьезоле. В баре на главной площади я выпила капучино и двойной эспрессо. Я не была готова к общению с кем-либо и хотела зарядиться хорошим настроением.

К семи тридцати участники конференции, которых можно было опознать по бейджам с логотипом SEMS, начали собираться на вилле. Я заметила Шона – он взял свой бейдж и улыбнулся, когда увидел меня.

– Флоренция прекрасна, – с восхищением произнес он, после того как мы обнялись. – Я впервые в Италии. Может быть, и мне стоит сменить тему диссертации?

– Ах, Шон, как ты догадался, что мне очень нужно посмеяться? Смерть Катрины совершенно выбила меня из колеи. Я едва держусь на ногах, а мне нужно выступать сегодня утром, примерно в то же время, что и тебе.

– Знаю. Я уже хотел было пропустить конференцию, учитывая все, что произошло, а теперь я пропущу твой доклад, который был практически единственной причиной, по которой я решил приехать. Ну, и чтобы повидаться с тобой.

– Ты должен выступить с докладом! И я очень рада видеть тебя. Где Мейрид? – поинтересовалась я.

– Опоздала на рейс.

– Очень жаль.

– Она успела на следующий, надеюсь, что не опоздает к своему выступлению. Берти и Дэнни искали предлог, чтобы пропустить конференцию, поэтому они остались, якобы чтобы помочь с расследованием. – Мы снова обнялись, пожелали друг другу удачи и разошлись в разные стороны.

Я прошла через стеклянную галерею с терракотовым полом и вошла в комнату, где должно было состояться мое выступление. Она была похожа на школьную аудиторию, но с фресками эпохи Возрождения на потолке. Добро пожаловать во Флоренцию.

К половине девятого в комнате набралось всего несколько человек. Я пролистала заметки, проверяя, все ли в порядке. Подняв голову, я увидела Эндикотта, который уже сидел в первом ряду. Мы с другими докладчиками заняли свои места за столом, лицом к аудитории. Мое выступление было последним, это давало немного времени, чтобы успокоиться и замедлить учащенное сердцебиение. Я подумала о Шоне и мысленно пожелала, чтобы он был здесь.

Двое других участника представили свои доклады, но я не услышала ничего, кроме пары слов, поскольку быстро просматривала первую страницу своей работы, обливаясь потом под шарфом.

– Доброе утро. Меня зовут Изабель Хенли, и сегодня я буду выступать вместо Розы Брюстер с докладом, название которого немного отличается от того, которое напечатано в ваших буклетах. – При упоминании имени Розы я услышала шепот и шуршание в аудитории и, подняв голову, увидела, что Эндикотт шикает на кого-то позади себя. Я выпила немного воды и начала читать доклад, напоминая себе говорить медленно.

Мой доклад был встречен щедрыми аплодисментами, и, похоже, никто в аудитории не заснул.

Когда пришло время вопросов и ответов, в последнем ряду поднялась рука. Грегори Пратт. Рядом с ним сидел мужчина со светлыми волосами и в безупречном, сшитом на заказ сером шерстяном костюме. Фон Кайзерлинг.

Грегори встал и откашлялся.

– Спасибо за ваш доклад, Изабель. Вы проделали замечательную работу за короткое время. Верите ли вы в то, что представили сегодня?

Я сделала глоток воды.

– Верю ли я? Не уверена, что правильно поняла ваш вопрос. Но да, в меру своих возможностей я стараюсь излагать историю достоверно.

– Рассмотрим ваше утверждение, что Федерико Фальконе неоднократно поступал неэтично. Несомненно, по меркам того времени он был удивительно проницательным и дальновидным, и он провел французскую корону через неспокойные времена, не так ли?

– Я бы сказала, что Екатерина Медичи, фактическая правительница Франции в течение тридцати лет, была искусна в государственном управлении. Она привлекла Федерико в свой круг случайно, лишь потому, что жила в системе, где шансы скорее были против нее. Потому что она была вдовой. И итальянкой. И женщиной. – Я продолжила: – Федерико не всегда давал ей мудрые советы. Она неоднократно стремилась к примирению, даже собрала протестантских и католических лидеров для диалога в Пуасси. Федерико выступал против мирных договоров и призывал Екатерину всякий раз занимать бескомпромиссную позицию.

Грегори кивнул:

– Ваши исследования основательны, хотя временами ваш доклад приобретает довольно… субъективный тон. Может быть, такая предвзятость против Федерико является результатом ваших собственных взглядов?

– Предвзятость? Я старалась оставаться объективной. Но кто из нас не знает, что история издавна ставила во главу угла жадных колонизаторов, готовых эксплуатировать других, будь то коренные или даже самые близкие им народы, для достижения своих целей – богатства или власти, или и того, и другого? Буквально кровь коренного населения обеих Америк финансировала расцвет капитализма в Европе.

– Возможно, вы выбрали не тот век?

– Это явление вряд ли уникально для шестнадцатого века, – ответила я, с трудом сглотнув. – Я уверена, вы согласитесь, что можно изучать ужасы деспотизма, рабства, Холокоста и тому подобное, не испытывая симпатии к виновникам преступлений. Историю нужно изучать, даже если она причиняет боль. Особенно, когда она причиняет боль.

– Вы смело отстаиваете свои убеждения, – отметил он, присаживаясь, когда другие руки поднялись вверх. Я взглянула на Эндикотта, который приподнял одну бровь.

После нескольких вопросов о нашей методологии, ни один из которых, слава богу, не был адресован мне, и очередных аплодисментов мы встали и начали выходить из зала. Эндикотт подошел ко мне.

– Ты прекрасно справилась, Изабель. Жаль, Уильяма не было здесь, чтобы послушать тебя. Боюсь, его задержали в Париже.

– В самом деле? – с недоумением произнесла я, поправляя шарф.

Еще одна группа собралась у соседней комнаты.

Грегори Пратт стоял рядом с ведущим экспертом по технологиям в Испании шестнадцатого века. Он откинул голову, искренне смеясь над чем-то, что она сказала. Его взгляд скользнул мимо меня, как будто я была настенным светильником, и он снова сфокусировал внимание на профессоре.

Часы показывали начало двенадцатого. Вторая утренняя сессия только началась, и я решила посетить секцию по истории дипломатии. Но когда я толкнула дверь, внутри было так много людей, что я не видела и не слышала выступающих. Я на цыпочках вышла и подошла к другой секции – «Роль женщин-иностранок при королевских дворах раннего Нового времени». Я узнала о других семьях иммигрантов, которые боролись с теми же предрассудками, с которыми столкнулись Фальконе. После дискуссии мы обменялась визитками с одним из докладчиков.

Во время обеденного перерыва я просматривала новые издания на стенде в зале продажи книг, когда мужчина с бейджем, указывающим, что он продавец книг, попросил меня рассказать, над чем я работаю. Я вкратце рассказала, добавив, что нахожусь только на первом году аспирантуры.

– Из этого могла бы получиться отличная книга, – сказал он. – Я рецензент издательства. Вот моя визитка. Пожалуйста, свяжитесь со мной, когда у вас появится рукопись.

– Спасибо. – Я положила карточку в карман кофты, чувствуя, как она согревает мне душу.

Я встретилась с Шоном за чашкой кофе на площади. Через двадцать минут к нам присоединилась Мейрид. На ней был толстый слой косметики, а руки дрожали. Мы с Шоном сделали все возможное, чтобы она успокилась, и проводили ее в комнату, где она выступала. Мы сели в первом ряду, чтобы она могла видеть несколько дружелюбных лиц.

Она выступила более чем достойно – лучше, чем кто-либо другой в ее секции, и большинство вопросов аудитории было адресовано ей. С ответом на первый вопрос она задумалась, но потом взяла себя в руки.

Поздравив Мейрид, я вернулась к книжной выставке и на некоторое время мысленно отстранилась от конференции, наблюдая за ее участниками, как это мог бы сделать посторонний человек.

В неловкой аспирантке, случайно столкнувшейся со мной в толпе, я узнала себя. Она протискивалась между людьми и повторяла вопрос, который собиралась задать известному профессору – его я раньше видела только на развороте пыльной обложки. Я заметила раскрасневшиеся от волнения лица ученых, которые обсуждали свои исследования с другими единомышленниками.

Через некоторое время я вышла в сад. Пока я смотрела на ряды стройных кипарисов – до тех пор, пока солнце не скрылось за горизонтом, головная боль утихла. Я повернулась, чтобы вернуться внутрь, и заметила фон Кайзерлинга, стоявшего в одиночестве в нескольких футах от меня. Мы встретились взглядами, и он подошел ко мне:

– Благодарю за ваше выступление сегодня. Надеюсь, вы не сочли вопрос Пратта призванным развести полемику. Мне интересна ваша тема, и я хотел бы лучше понять глубину вашей заинтересованности.

– Я не считаю вопрос Грегори провокационным, профессор. Напротив. Я думаю, что вопросы, возникающие на конференциях, подобной этой, чрезвычайно полезны, даже придают сил.

Золотое кольцо с синим камнем, украшенное гербом, сверкало на мизинце Кайзерлинга.

– Примите мои комплименты за хорошо проделанную работу. – Он перевел дыхание, прежде чем продолжить. – Я сам работаю над новым исследованием о Марии, королеве Шотландии. Это позволит мне гораздо чаще бывать в вашем университетском городке, как я уже говорил Найджелу ранее. Дорогая, вы слышали о заговоре Бабингтона?

– Да. Это подготовило почву для казни Марии.

– Как говорят во Франции: если вы хотите избавиться от своей собаки, вы обвиняете ее в бешенстве.

– Они так говорят? – удивилась я, но он, не ответив мне, продолжал:

– А вы знали, что сэр Фрэнсис Уолсингем заманил добрую королеву в ловушку с помощью метода, разработанного его лучшими дешифровщиками, чтобы взломать ее личный код. Он читал ее письма и отправлял обратно с оригинальными печатями?

– Этого я не знала. Очаровательно. Я нашла несколько зашифрованных документов здесь, в архиве.

Его взгляд упал на мои руки.

– Прямо здесь?

– Да, я расшифровала письма Федерико Фальконе.

– Неужели вы смогли сделать это самостоятельно?!

– Да, с помощью простого декодера. Мне не составило труда.

– Чудесно, моя дорогая. Немногие ученые обладают необходимыми навыками или терпением. Очень впечатляет.

– Профессор фон Кайзерлинг…

– Макс, пожалуйста. Мы коллеги.

– Я думала о нашей первой встрече в Сент-Стивенсе, на презентации вашей книги.

– Да, моя дорогая.

– Мы говорили о Розе Брюстер. Вы помните?

Он приподнял бровь.

– Блестящая студентка. Ее диссертация была, возможно, лучшей магистерской диссертацией, которую я когда-либо читал. Заместитель Эндикотта, Торсон, кажется… сообщил мне, что она пропала без вести. Предположительно самоубийство, верно?

– Андерсон? Доктор Уильям Андерсон?

– Да. Андерсон. Роза Брюстер не казалась мне человеком, страдающим депрессией, поэтому я счел это весьма странным.

– Мы все были потрясены. Это трагедия. А теперь погибла вторая студентка. Предположительно самоубийство. Ее тело нашли два дня назад.

– В самом деле? Найджел сказал мне, что вы собираетесь закончить диссертацию мисс Брюстер о Фальконе. Пробежать последний километр, так сказать. Вы также доведете до конца диссертацию второй студентки?

– И да, и нет. Я взялась за тему Фальконе, – пояснила я. – Работы хватает. Роза проделала большую работу, указав местонахождение множества архивных источников, но по всей видимости она не смогла проанализировать многие из них. За ужином после презентации вы рассказали мне о кабинете редкостей Федерико Фальконе. А потом я прочитала вашу статью.

– Очень мило с вашей стороны, что вы ее прочитали, хотя я удивлен, что в библиотеке Сент-Стивенса есть экземпляр. Их было издано очень мало.

– Я нашла ее в Интернете.

– Похвально. Продолжайте.

Я огляделась, прежде чем продолжить. Мы были одни, если не считать одного из сотрудников кейтеринга, готовящего вечерний коктейль.

– Вы сказали мне, что одним из предметов в кабинете редкостей был уникальный изумруд.

– Да.

– Грегори Пратт также упоминал об изумруде Фальконе, словно это общеизвестный факт, по крайней мере среди историков. Изумруд существует, но никто не знает, где он находится.

– Ах, дорогой Пратт. Его привлекают вещи, которые блестят и сверкают. Он редко выходит за рамки поверхностного. А вы, молодой ученый, теперь вы тоже мечтаете о мифических драгоценностях? Поэтому вы так охотно взялись за исследование мисс Брюстер?

– Меня больше интересует Федерико Фальконе, как вам известно из моего доклада ранее. Но мне было бы любопытно узнать об изумруде. Похоже, никто не знает, что с ним случилось. Может быть, он не был таким уж ценным. Вы описали его как крупный камень. Может, это была подделка? Иначе разве мы не знали бы, где он находится? Можно подумать, что его подарили музею.

Фон Кайзерлинг покрутил кольцо на пальце.

– Назвать изумруд подделкой – значит поставить под сомнение мою ученую степень, но не беспокойтесь, вы меня не обидели. Что с ним случилось, остается загадкой, которая, надеюсь, будет раскрыта при моей жизни. Но настоящая ценность изумруда не в его стоимости, хотя, конечно, есть те, кто готов заплатить за него десятки миллионов. – Он мечтательно прикрыл глаза. – Есть даже те, кто верит, что изумруд Фальконе может стать ключом к разгадке… оккультных явлений. Раскрыть загадки алхимии. Это очень известный старый камень с удивительным происхождением. Он ценен сверх меры, во многих отношениях. И да, Изабель, он настоящий. В этом я уверен. Никто не видел его на протяжении веков, но его обязательно найдут. Возможно, вы будете той, кому это удастся.

– Тогда мне придется начать поиски. Быть может, у меня найдется время после того, как я закончу свою диссертацию.

– Кое-что не дает мне покоя, любопытство, если вы позволите. Не знаете, где… где нашли тело Розы? Торсон не упоминал.

– Андерсон. Доктор Андерсон. Тела не… – я запнулась, – тела не нашли.

– О, боже. Может быть, она еще жива? – Он покачал головой. – Возможно, я мог бы помочь с расследованием. У меня есть связи и ресурсы.

– Они нашли тело Катрины, она вторая совершила самоубийство на нашей кафедре. Или, может, даже третьья. Не стоит забывать о Мадлен Гранжье, профессоре, которая разбилась насмерть прямо перед моим приездом. Она должна была стать моим научным руководителем по диссертации.

– Мне и правда стоит связаться с Найджелом, – решил фон Кайзерлинг. В этот момент подошел мужчина в костюме гораздо большего размера, чем требовалось, и встал практически вплотную к нам. Фон Кайзерлинг посмотрел на него и кивнул, затем повернулся ко мне: – У вас есть планы на вечер? Не хотите присоединиться ко мне и нескольким друзьям за ужином в моей любимой траттории?

– Спасибо за приглашение, – поблагодарила я, гадая, кто еще там будет. – Я бы с удовольствием, но завтра очень рано утром я улетаю в Париж и должна собрать вещи.

Фон Кайзерлинг моргнул.

– Так скоро?

– К сожалению, да. Очень жаль, что я пропущу ужин.

– Как пожелаете. – Он достал серебряный футляр и протянул мне визитную карточку, тяжелую, кремового цвета, с золотой каймой. На ней был изображен его герб: корона в окружении двух хищных птиц. Орлы. Или соколы. – Могу я получить вашу?

Я держала визитку наготове и протянула ему. Она была отпечатана на лазерном принтере на кафедре, и один из уголков уже загнулся.

– Еще раз спасибо за приглашение на ужин, – улыбнулась я. Он повернулся и помахал моей визиткой, а затем передал ее человеку, который все еще стоял рядом с нами. Фон Кайзерлинг и его спутник пошли в направлении группы из пяти суетливых студентов.

Как раз в этот момент подошел Грегори, и мы обменялись любезностями. Затем он извинился и последовал за фон Кайзерлингом.

Я пошла обратно к книжной выставке, пытаясь сообразить, как мне вернуться в квартиру и при этом избежать преследования. Мой рейс был в семь тридцать утра, поэтому я заранее заказала такси, которое должно было подъехать к четырем утра. На одном из стендов Шон открывал обложки книг и аккуратно клал их обратно. Я помахала ему рукой:

– Есть что-нибудь интересное?

– Просто глазею на книги, которые не могу себе позволить.

– Ты знаком с Максимилианом фон Кайзерлингом? Он посетил мой доклад утром и теперь просто пригласил меня на ужин. Должно быть, ему понравилось выступление. У нас состоялся странный разговор в саду. Честно говоря, я не знаю, как мне реагировать.

– Ха, не знаешь только ты, Изабель. Я бы относился к нему с опаской. Ты же в курсе, что он приобрел свой титул? Барон фон Кайзерлинг, хотя он и не имеет благородного происхождения. Он просто помешан на геральдике.

– Мы словно снова оказались в шестнадцатом веке.

– Он один из организаторов этой конференции, но я ему не доверяю. Мне не понять его мотивы.

– Ты никому не доверяешь. – Шон пожал плечами, и я заверила его: – В любом случае, я не пойду на ужин.

– Хорошо. – Он отложил книгу, которую держал в руках. – Тебе понравилась конференция?

– Очень жаль, рано уезжаю.

– Не можешь задержаться?

– К сожалению, нет. Ты должен рассказать мне, как пройдет оставшаяся часть. А как ты, Шон? Доволен конференцией?

– Ну, я встретил несколько солидных людей. Только подумай, всего на несколько часов во Флоренции – или любом другом месте – специалисты могут пообщаться друг с другом о давно почивших людях. А потом снова вернуться к преподавательской работе в глубинке. Такие события будут поддерживать нас, когда мы станем профессорами, Изабель. Верно?

– Да, но разговор с фон Кайзерлингом прояснил более циничные аспекты академической деятельности. Ученые тоже идут на многое, чтобы добиться желаемого: карьерного роста, денег, славы.

Он бросил на меня скептичный взгляд.

– Денег и славы слишком мало, чтобы хватило на всех.

Глава семнадцатая

В самолете, чтобы успокоить мечущиеся мысли, я вспоминала о первой поездке в Париж с отцом, когда мне было восемь лет. Я проснулась перед самой посадкой и увидела старинные особняки, аллеи, и Эйфелеву башню, устремленную вверх, как перевернутая буква «Y».

– Тебе понравится, – сказал отец и был прав: я полюбила Париж всей душой. Мне понравились причудливые здания, словно облитые серой краской. Мне понравился Люксембургский сад, его волшебные статуи и фонтан, здесь же состоялось мое первое знакомство с Медичи. Пока мой отец занимался исследованиями, я жила у его коллеги мадам Жеро. Лишь в самолете мне пришло в голову, что он и мадам Жеро были не просто коллегами. Конечно же, так оно и было.

Но сейчас, даже в компании Уильяма, мне будет не до развлечений в Париже. Я должна посвятить все свое время поискам изумруда.

Вопросы то и дело всплывали в голове, словно заезженная пластинка. Все ли я нашла во Флоренции? Или, может, следовало работать тщательнее? В архиве я просмотрела все пункты из списка Розы и дополнительные рукописи, но в итоге нашла только ключ Федерико для расшифровки и одно письмо, связанное с изумрудом. Я боялась, что упустила нечто важное.

Я набросала план действий в Париже, в котором значилось несколько обязательных пунктов. Я заранее знала, где находится каждый источник, с которым мне стоит ознакомиться.

Мари-Кристин Клеман – адрес ее электронной почты мне прислал Никколо, – наконец ответила на письмо, и мы назначили встречу у нее дома, чтобы посмотреть документы «Фальконе». Этот вариант вселял в меня надежду так же, как и остальные.

Мой детальный план предусматривал всего шесть часов сна и никакого свободного времени. Если я приложу достаточно усилий, то смогу найти изумруд и спасти Розу. Я молча проклинала ее за то, что она поставила меня в такое затруднительное положение, но с этим я разберусь позже. Когда мы обе будем в безопасности.

После приземления я проверила телефон. Был пропущенный звонок с американского номера – звонила мама. Мы не разговаривали больше месяца, и я не рассказывала ей ни о поездке в Италию, ни о Розе, ни об Уильяме, ни о том, что я пустилась на поиски изумруда, чтобы спасти жизнь себе и своей подруге. Мне не хотелось, чтобы она волновалась. Но я чуть не проболталась, когда она спросила, где я сейчас. Я ответила, что в Париже – провожу исследования, и описала тему новой, полностью финансируемой докторской диссертации. На первый взгляд мои слова звучали как идиллия, это была возможность, о которой любой ученый мечтает всю жизнь. Только я знала всю правду.

Квартира друзей Уильяма располагалась в здании, построенном в стиле Прекрасной эпохи в Пятом округе. В квартире преобладал белый цвет, даже деревянные балки на потолке были выкрашены в белый. Книжные шкафы, забитые от пола до потолка современными книгами, соседствовали с небольшим шкафом, где за стеклянными панелями покоились старинные издания.

– Кто здесь живет? – спросила я Уильяма после того, как он провел для меня экскурсию по квартире.

– Немецкие классицисты. Они преподают в Сорбонне, но в настоящее время находятся в творческом отпуске в Афинах.

– Так вот почему в квартире так мало личных вещей.

– Ты думала, что они шпионы? – усмехнулся он, прошептав слово «шпионы». – Я познакомлю вас в следующий раз. Они замечательные люди – позволяют мне приезжать и уезжать когда заблагорассудится.

– Теперь я понимаю, почему ты так часто бываешь в Париже. Как профессора могут позволить себе такую квартиру?

– Она досталась им от родителей. Тут уютно, правда?

– Более чем.

– Думаю, нам стоит на минутку вернуться в спальню, дорогая. Я должен показать тебе кое-что еще. – Он отступил назад с игривой улыбкой и ослабил галстук.

Конференция Уильяма стартовала на той же неделе.

Моя собственная амбициозная программа начиналась с Национальной Библиотеки на улице Ришелье, расположенной в бывшем частном особняке – частном отеле. Хотя я написала письмо с просьбой разрешить мне ознакомиться с их собраниями несколько месяцев назад, для получения читательского билета нужно было пройти собеседование, что в итоге стоило мне рабочего дня, поскольку собеседования проходили в другом отделении Национальной библиотеки, на противоположном конце Парижа. На следующий день я стояла у входа еще до открытия библиотеки, держа в руках свою карточку.

Читальный зал был самым роскошным из всех, что я когда-либо видела: длинные витражные окна, обрамленные панелями из темного дерева, широкие столы с отдельными лампами из зеленого стекла. Мне дали номер и место у окна. Читателям разрешалось знакомиться с пятью рукописями в день, заявки составлялись от руки карандашом. Поскольку каталоги коллекции, которые меня интересовали, не были доступны в Интернете, я впервые ознакомилась с ними в библиотеке и обнаружила множество писем Федерико, о которых даже не знала.

Здесь, как и во Флоренции, меня постигло глубокое разочарование из-за квоты на заявки, поскольку в рукописи часто оказывалось лишь одно из писем Федерико, и тогда у меня оставалось лишь четыре возможности за день. В течение первой недели я заказывала по пять рукописей каждый день, успокаивая себя обещаниями на шестую в четверг, пятницу и субботу.

Я пролистала переписку Федерико с его привычными подобострастными заверениями в преданности видным деятелям, бравыми военными советами и даже написанный им самим трактат, который он посвятил королю Генриху III, собственному наставлению для принцев, так называемые «Княжеские зерцала». Я знала, что во французских архивах хранится огромное количество материалов, но переоценила свою способность быстро их обработать. Я работала каждый день до самого закрытия. Архивариусы косились на меня, с любопытством разглядывая неуемную молодую американку, которая не уходила на принятый двухчасовой обед. К концу недели я просмотрела двадцать семь рукописей, но не нашла ни одного упоминания об изумруде. Шансы что-нибудь обнаружить уменьшались, но я не пала духом. Непонятно, почему Роза настояла, чтобы я занялась поисками в Париже.

Каждый вечер после закрытия библиотеки я возвращалась на метро в квартиру, где Уильям встречал меня ужином из трех блюд. После шести вечеров застолий, достойных Вателя, мы стояли на кухне, пока он готовил ризотто с шафраном. В большой кастрюле кипела вода, а сбоку стояла маленькая чашка с бульоном, в который он опускал нити шафрана. Я наблюдала, как он мастерски нарезает луковицу.

– Откуда у тебя столько энергии на готовку? – спросила я.

– Она расслабляет меня после долгого дня интеллектуальной работы.

– У тебя это хорошо получается. И мне нравится видеть мужчину в фартуке.

– Копирование рецептов из кулинарных книг в библиотеке было моим первым знакомством с наукой, – пояснил он. – Мне пришлось учиться готовить с раннего возраста, потому что я не любил арахисовое масло.

– В этом мы похожи, – сказала я. – Моя мать попросила соседку давать мне уроки. А потом меня негласно назначили шеф-поваром. При этом мы ели много замороженных продуктов. Я никогда не была вдохновенным поваром. У меня не хватает терпения.

– Терпение важно, но и страсть тоже. – Он положил нож, сполоснул руки, вытер их о полотенце и погладил меня по щеке.

– Как проходит конференция? – спросила я.

Он ложкой выложил сливочное масло на сковороду и, когда пенка спала, положил туда лук.

– Все проходит гладко, спасибо. Мы организовали продолжение ноябрьской встречи в Лионе.

– Давай встанем пораньше и прогуляемся перед завтраком. Мы должны попрощаться перед твоим отъездом.

– Оказывается, завтра будет только один доклад, так как второй докладчик отменил выступление. И поэтому я собираюсь пропустить завтрашний день конференции, потому что уже слышал это выступление. Коллега, который также участвовал в организации, попросил дать ему возможность подвести итоги в последний день, потому что я и так много сделал в первые дни. Если у тебя свободное утро, то я в твоем распоряжении. Мой рейс в два, поэтому мне придется уехать в полдень.

– Чудесная новость!

– И, возможно, вместо ранней прогулки мы займемся чем-то другим, – пообещал он, добавляя рассыпчатое ризотто. – Это арборио, к сожалению, я не смог найти карнароли.

– И вот я внезапно поняла, что никогда прежде не спрашивала, что ты думаешь о Макиавелли. – Я подлила в свой бокал еще немного вина. – Так ли он на самом деле был хитер, или это только его репутация?

– Нет. Макиавелли был человеком своего времени, его характер – результат сложившихся обстоятельств. – Уильям потянулся ко мне, положил руки на мою талию и притянул поближе к себе. Поцеловав меня в лоб, он вернулся к плите. – Он был выдающейся личностью.

– Никколо Макиавелли был скорее не философом, а историком. Он анализировал прошлое, используя ретроспективу, чтобы применить уроки истории в свое время. – Хотя я знала историю, все равно была увлечена тем, как Уильям говорил о Макиавелли, он поглядывал то на меня, то на ризотто, потом налил в кастрюлю один половник мясного бульона и размешал. – Перехватишь у меня? Хочу немного подышать свежим воздухом.

Он протянул мне ложку, поцеловал меня и отошел, чтобы распахнуть окно. После небольшой паузы Уильям продолжил профессорским тоном, которого я прежде от него не слышала.

– Подумай о следующем. – Он взглянул на меня, словно на свою студентку, и продолжил с ноткой драматизма в голосе: – С наступлением ночи я заглядываю в дома давно ушедших людей. Я выясняю причины их поступков, и они отвечают мне. И вот спустя четыре часа я не чувствую раздражения, забываю обо всех бедах, нищета меня не страшит, а смерть теряет свой ужас. Теперь я стал одним из них. – Уильям сделал паузу, и пусть его взгляд был направлен на меня, он был словно устремлен в далекое прошлое. – История позволила Макиавелли забыть о своих проблемах. Жизнь разума предлагала путь вперед.

– С этим согласны все ученые. Но многие также думают, что его труды стали причиной резни в День святого Варфоломея. – Я обошла стол и передала ему ложку. – Твоя очередь.

– Это вопрос интерпретации и веяний времени. В начале шестнадцатого века дворяне хвастались тем, что владеют экземплярами его «Государя», посвященного, как ты знаешь, отцу Екатерины Медичи Лоренцо, герцогу Урбино. Позже французские законоведы обвинили итальянских иммигрантов, включая Фальконе, в том, что они использовали книгу в качестве руководства для подготовки резни. Но Макиавелли – не такое чудовище, каким его выставляют.

– Люди редко бывают монстрами, – согласилась я.

Уильям склонил голову набок, глядя на меня со странным выражением лица.

– Жаль, что мы не встретились много лет назад. – Он взял с полки баночку иранского шафрана. – Ты знаешь, сколько стоили несколько нитей шафрана в шестнадцатом веке? Сегодня мы воспринимаем пряности как должное, впрочем, как и все остальное.

Еще несколько минут мы говорили о ничего не значащих вещах. Уильям выключил плиту, добавил в ризотто пармезан, затем достал из шкафа две глубокие тарелки.

– Зажги свечи, пожалуйста. – Он наполнил каждую тарелку и посыпал сыром бледно-золотистый рис. Мы ели в тишине, не торопясь.

Я предложила помыть посуду, пока он принимает душ, а затем приняла душ сама. Горячая вода струилась по телу, смывая напряжение. Войдя в спальню, я увидела, что она освещена десятками маленьких свечей.

Уильям встал, нащупал уголок полотенца, которое я обернула вокруг себя, и потянул. Полотенце соскользнуло на пол.

– Пойдем ляжем? – Он потянул меня в постель, и в мерцающем свете крошечных язычков пламени, освещающих нашу кожу, я наблюдала, как его красивые руки с большой нежностью двигались вверх и вниз по моему телу.

Уильям разбудил меня посреди ночи, погладив меня по спине, он сказал, что мне, видимо, приснился кошмар. Я смутно помнила, что видела Розу во сне.

– Архивы завтра закрыты, какие у тебя планы на вторую половину дня? У меня билет с открытой датой; я могу остаться до обеда. И даже на ужин, – произнес он.

– Вообще-то, я планировала встретиться с Мари-Кристин Клеман.

– Кто она?

– Та, кто утверждает, что нашла на чердаке письма с именем Фальконе. Никколо прислал мне ее контактную информацию.

– Никколо? Я и не знал, что ты все еще поддерживаешь с ним связь.

– Не поддерживаю. Он написал мне по электронной почте, когда я была во Флоренции. Я не ответила.

– Понятно. Знает ли Эндикотт об этой женщине и ее письмах?

– Никто не знает.

– Я пойду с тобой, если хочешь, – предложил он.

– Было бы здорово.

– Как я уже сказал, у меня билет с открытой датой. И я очень хочу провести с тобой день.

Он крепко обнял меня. Я ощутила огромное, согревающее до кончиков пальцев счастье.

Все было хорошо.

Глава восемнадцатая

После раннего обеда мы поехали на метро в Сен-Клу. Следуя полученным указаниям, пересекли каменный мост и продолжили путь по сельской дороге, пока не добрались до отдельно стоящего дома. Уильям позвонил в звонок, а я пригладила свои взмокшие волосы, пока мы ждали на теплом ветерке. У миниатюрной женщины, которая нас встретила, были шелковистые седые волосы, сияющие на послеполуденном солнце, словно нити паутины. После того как мы представились, она прошептала приветствие, словно не хотела разбудить спящего в соседней комнате, и провела нас по узкому коридору на кухню. Она указала на плетеные стулья у стойки и подала нам чай «дарджилинг», который слишком долго настаивался и был горьким и горячим.

– Расскажите мне о своей работе, – обратилась ко мне Мари-Кристин.

Я поставила свою чашку.

– Моя диссертация посвящена ветви семьи Фальконе, которая эмигрировала из Генуи во Францию в шестнадцатом веке и добилась славы и богатства. Я надеюсь пролить свет на то, как функционировала широкая система патронажа. – Мари-Кристин кивнула с выражением легкого интереса, который, впрочем, не скрыл недоумение. Я напомнила себе, что мы имеем дело с неспециалистом.

– В то же время многие французские семьи осудили Фальконе, – добавил Уильям, – потому что считали удачливых иммигрантов выскочками.

– Это тоже ваша работа, месье? – спросила Мари-Кристин.

– Он работает в смежной области, – пояснила я.

Она в последний раз затянулась истлевшей почти до фильтра сигаретой, после чего затушила ее в переполненной пепельнице.

– Моя мать умерла несколько лет назад, – заговорила Мари-Кристин. – На ее чердаке я нашла старый сундук, в котором были старинные предметы, в том числе много писем. Я увидела слово «Фальконе», написанное на конверте с несколькими письмами, но не смогла прочитать ни одно из них – они как будто написаны иероглифами. Я смогла лишь разобрать одно слово – Фальконе. Должна признаться, что я пыталась прочесть письма всего несколько раз и не потратила на это много времени. Когда я поискала «Фальконе» в Интернете, то выяснила, что это фамилия семьи. Я попробовала связаться с единственными Фальконе, которых смогла найти, в Генуе, но ответа так и не получила. Полагаю, им это неинтересно.

Она закурила еще одну сигарету, затянулась и выдохнула, выпустив еще больше дыма, расходящегося спиралью по комнате.

– Изабель, с вашей стороны было очень мило прислать мне письмо. – Мари-Кристин сложила руки на коленях. – Извините, я на секунду.

Она поднялась по скрипучей лестнице. Я надеялась, что вот-вот увижу оригиналы документов, о которых не знал ни один другой ученый. Но нельзя исключать того, что письма, возможно, написаны каким-нибудь Фальконе, не имеющим никакого отношения к моим исследованиям. И Мари-Кристин не позволит их прочесть, может быть, она хотела продать документы. Мне следовало вести себя бесстрастно. Почему я не обсудила это с Уильямом заранее? Я наклонилась к нему и прошептала:

– Давай не будем показывать, что мы очень заинтересованы, ладно?

Мари-Кристин вернулась на кухню с большой грязной коробкой в руках, сигарета торчала из уголка рта. Она поставила коробку на стол и открыла крышку, затем достала стопку документов разных форм и размеров – их края загибались, словно увядшие лепестки, – и положила на стол.

Бумаги были покрыты спорами плесени и черными пятнами там, где чернила просочились на обратную сторону. Почерк на страницах, лежавших сверху, казался более современным. Вероятно, верхние документы относились к восемнадцатому веку.

По мере того как Мари-Кристин перебирала страницы, они вели нас в семнадцатый и шестнадцатый века, затем снова в восемнадцатый и девятнадцатый.

– Et voilà. Вот и они! Письма, о которых я говорила. Их несколько. – Она удовлетворенно хмыкнула. – Не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне, что написано на этих страницах? – Мари-Кристин протянула один маленький листок размером три на пять дюймов и наклонилась, внимательно следя, как я рассматриваю сначала одну сторону, потом – другую.

– Мне нужно больше света. Можно ли открыть шторы или включить лампу?

Мари-Кристин распахнула одну занавесей, и я пробежала взглядом по странице. – Это… чек на… трех цыплят и одну корову.

– Ого! Вы отлично читаете сложный почерк. Как вы это делаете?

– Она – эксперт, – объяснил Уильям.

– Есть и другие документы, – продолжала Мари-Кристин. – Надеюсь, не все они о цыплятах и коровах.

Мы рассмеялись, она придвинула другой стул и села рядом со мной. Затем достала из коробки еще бумаги, передавая их мне одну за другой, не дожидаясь, пока я дочитаю, прежде чем дать мне следующую. Дальше в стопке документы были в худшем состоянии: пятна плесени покрывали целые страницы, большие чернильные пятна скрывали абзацы, сама бумага часто рвалась или была настолько тонкой, что казалось вот-вот распадется. Я подносила каждый документ к свету. Уильям брал страницу, которую я клала на стол, и просматривал ее, прежде чем вернуть на место.

– Я все еще не очень хорошо вижу, – пожаловалась я. Мари-Кристин поднялась и включила лампу с темно-синим абажуром, освещение от этого особо не улучшилось.

Хуже, чем плесень или чернильные пятна, скрывавшие слова, была влажность. На ощупь страницы казались холодными и сырыми. Я закашлялась.

– Влага, – пробормотала я.

– Крыша уже давно нуждается в ремонте. – Мари-Кристин посмотрела на потолок. – Ее нужно было починить десять лет назад. Но у меня нет таких денег.

– Документы нужно высушить. А затем тщательно обработать и хранить там, где они не будут подвержены воздействию влаги.

– В коробке их много. Почему бы вам не продолжить чтение? – предложила Мари-Кристин. – S’il vous plaît. Пожалуйста.

Стараясь обращаться с документами так, чтобы не повредить, я бегло просмотрела первые несколько строк каждой страницы. Здесь были записи о финансовых операциях, включая покупку недвижимости, уведомления о займах, а также квитанции на оплату скота и продуктов. Лишь немногие из них относились к шестнадцатому веку, и ни один документ не был зашифрован. Примерно через тридцать страниц я взяла толстую пачку бумаг, неплотно упакованных в шелковую ткань, и развернула ее. Влага испортила края конверта, лежавшего сверху. На конверте карандашом было написано имя Фальконе.

– Et voilà. Вот оно, – сказала Мари-Кристин. – Фальконе.

Под конвертом лежало несколько листов бумаги. Я отделила первый от остальных и внимательно присмотрелась. Эта страница была зашифрована. Я быстро, но тщательно просмотрела остальные до самой последней, прежде чем вернуться к первой. Все они были зашифрованы. Я насчитала двенадцать листов. Мне не удалось различить никакой даты, но, похоже, они были написаны в конце шестнадцатого века. К счастью, сырость не успела их повредить, как другие страницы.

– Они написаны определенным кодом, – сообщила я Мари-Кристин. – На моем компьютере хранится несколько ключей для расшифровки, и я могу попробовать расшифровать эти письма в следующий раз, когда буду здесь.

Мари-Кристин посмотрела на часы, тикающие на стене, словно метроном. Воздух на кухне был спертый, подернутый дымкой от сигарет.

В дверь позвонили, и Мари-Кристин вышла из кухни.

– Шифрованные письма, – пробормотал Уильям. Мари-Кристин говорила с мужчиной. Когда она вернулась, то сказала:

– Уже поздно. Не могли бы вы прийти еще раз? Не откладывая надолго новый визит, если это удобно.

Затем зазвонил телефон, и Мари-Кристин вышла в другую комнату, чтобы ответить на звонок.

Уильям нежно сжал мою руку. Я сжала ее в ответ и подошла к окну. Распахнув створку, чтобы впустить свежего воздуха, я заметила кошку, которая кралась через сад, выслеживая крошечную птичку. Внутри повсюду была пыль, еще более заметная в тусклом солнечном свете, пробивающемся сквозь края занавесок. Бумаги в коробке Мари-Кристин хранились в наихудших из возможных условий. Возможно, мне удалось бы убедить ее передать документы в дар Национальной библиотеке с их опытными экспертами.

Как только Уильям уедет, я смогу сосредоточиться только на письмах. Привезу с собой ключи и буду по очереди просматривать каждое зашифрованное письмо. Возможно, мне удастся найти комнату неподалеку, которую можно снять на несколько дней. Если в письмах есть что-то, связанное с изумрудом, я буду первой, кто об этом узнает, ведь их явно не видел никто, кроме тех, кто написал и получил, и, возможно, членов семьи Мари-Кристин, которые не смогли их прочитать. Я услышала, как хлопнула дверь, и закрыла окно как раз перед тем, как Мари-Кристин вошла обратно.

– Когда вы сможете вернуться? – спросила она.

– Как насчет вторника? – Я хотела провести следующий день с Уильямом. – Во вторник в десять утра? Или в девять, если вам подходит это время. Для меня чем раньше, тем лучше.

– Давайте договоримся на десять, во вторник, – кивнула она. – Приходите с вашим компьютером. – Она понизила голос. – Но я настаиваю, чтобы вы не фотографировали документы, когда будете здесь, Изабель. Compris? Договорились?

– Bien sûr, – заверила я. – Обещаю.

Глава девятнадцатая

Пока мы с Уильямом шли к станции, мы не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Начал моросить дождь, и улицы опустели. Когда в вагон метро вошла толпа людей, меня прижало к Уильяму. Я чувствовала его близость, но сейчас не так явно.

Поднявшись по лестнице в квартиру, я села на диван и уставилась в пустоту в центре комнаты, стараясь не заплакать.

Уильям положил руку мне на плечо, но я отвернулась.

– Не стоит заранее радоваться. Это может быть как большой удачей, так и пустой тратой времени. Вполне возможно, я не найду изумруд и не спасу Розу.

Мне не удалось сдержать слезы, и они ручейкам стекали по моим щекам.

– Погоди-погоди. Сегодня был отличный день! Двенадцать шифрованных писем! Я думаю, есть надежда.

Я села.

– Да, но ключа нет. Я попробую свои, когда вернусь в Сен-Клу, и посмотрим, сработает ли хоть один из них.

Уильям придвинулся ближе, обнял меня и прошептал:

– Думаю, тебе нужно отдохнуть. В этой стрессовой обстановке ты живешь с… октября? Ты думаешь, что лишь ты отвечаешь за жизнь Розы. Это чересчур для любого человека.

Я скрестила руки на груди.

– Не только Розы. Вспомни о Катрине, ее смерть – моя вина.

– Ш-ш-ш. – Он погладил меня по волосам. – Изабель, ты не знаешь этого. Если ты действительно хочешь спасти Розу, то нельзя думать о Катрине. Это уже случилось, этого не исправить, и ты не виновата. Давай лучше решим, что будем делать вечером. Я знаю отличное место в пяти минутах ходьбы отсюда. Там очень уютно. Выбрось из головы все мысли о поисках изумруда хотя бы на три часа. У меня есть идея. Мы могли бы притвориться… что мы любовники в Париже!

– Хорошо, но только в этот раз.

Я приняла душ, примерила юбку и белую рубашку, а затем решила надеть единственное платье, которое взяла с собой. Оно было черным, и его юбка была расшита крошечными красными цветочками.

– Застегнешь мне молнию? – попросила я Уильяма после того, как как поправила подкладку.

Он подошел ко мне сзади и пробормотал:

– С удовольствием.

Его пальцы скользнули вверх по позвоночнику, вызывая у меня легкую предвкушающую дрожь, прежде чем он потянул молнию второй рукой.

– Ммм, ты просто мастер… – сказала я, не шевелясь.

Уильям нежно поцеловал мою шею и отступил.

– Выглядишь великолепно. Ты прекрасна.

Выйдя из дома рука об руку, мы отправились бродить по узким улочкам, и шерстяной пиджак Уильяма иногда цеплялся за тонкую вышивку платья. Мы дошли до улицы, где было три кофейни подряд. Они выглядели одинаково. Мужчина, стоявший в дверях первого кафе, помахал рукой и поздоровался: – Здравствуйте, месье Андерсон!

– Bonsoir! – отозвался Уильям. Мы продолжили идти, и я едва заметно взглянула на него.

– Я часто ем в этом месте, когда бываю в Париже, – объяснил Уильям. Он наклонился и прошептал: – Но там, куда мы направляемся, гораздо романтичнее, – и сжал мою руку.

Мы подошли к единственному в квартале ресторану без столиков на открытом воздухе и вошли в уютный зал с белыми скатертями и креслами, обтянутыми красной кожей. Среди посетителей были одна семья с детьми, но все остальные были пары. Мы устроились напротив друг друга. Рядом в углу был маленький камин с засушенными цветами внутри.

– Очень романтично! – восхитилась я. – Ты заказал именно этот столик?

– Ah mais oui! В точку, – улыбнулся он.

Я не могла съесть больше одного блюда, поэтому мы заказали фирменное рагу по-провансальски. Уильям обнял меня и притянул к себе.

– Так-то лучше, – произнес он. – Ты снова улыбаешься.

Перед Уильямом на столе лежала толстая винная карта, ее обложка была сделана из красной кожи. Она напомнила мне книгу Розы, в которой я впервые прочитала имя «Фальконе». Не открывая винную карту, Уильям подал знак ближайшему официанту.

– Мы возьмем бутылку «Шато Тальбо» 1998 года.

Официант сдвинул очки на переносицу.

– Месье и мадам что-то празднуют, возможно, годовщину?

Уильям взял меня за руку и сжал ее.

– Это не годовщина, но мы празднуем.

– Ну что ж, – произнесла я, когда официант отошел. – Мы празднуем нашу последнюю ночь вместе, по крайней мере, какое-то время мы не увидимся.

– Вообще-то я решил остаться в Париже еще на несколько дней. Не хочу покидать тебя сейчас – я буду рядом, когда ты совершишь открытие, которое вознесет твою карьеру на новые высоты.

Мое сердце дрогнуло от волнения, и я сделала глоток воды.

Другой официант, сомелье, подошел с бутылкой вина, откупорил ее у нас на глазах и налил немного в бокал. Уильям покрутил в бокале красно-черную жидкость, принюхался к аромату.

– Très bon, прекрасно. – Сомелье налил вино в мой бокал, наполнив его чуть меньше чем наполовину, а затем долил немного в бокал Уильяма.

Бордо имело насыщенный вкус с ароматом сливы, смородины и разных трав. Мы разговаривали, взявшись за руки, пока не принесли наше тушеное мясо, дымящееся и ароматное. После того, как Уильям съел несколько кусочков, он заговорил:

– Расскажи мне о себе то, чего никто больше не знает. – Он налил еще вина в мой бокал. Я подумала о Розе, о той ночи в ее квартире. «Расскажи мне секрет», – попросила она в тот раз.

– Не уверена, что могу придумать что-то подходящее под это описание. – Я отпила немного вина. – У меня нет настоящих секретов.

– Хорошо, тогда что делает тебя самой счастливой, и наоборот, что беспокоит посреди ночи?

Я откинулась на спинку кресла.

– Мой отец бросил нас с мамой, когда мне было двенадцать. Теперь это не делает меня счастливой или несчастной, но это важный момент моего прошлого, о котором я тебе не рассказывала.

– Спасибо, что поделилась со мной, мне очень жаль. Должно быть, это принесло тебе много боли в юности. – Он коснулся моих пальцев. – А твоя мать?

– С ней все в порядке, она живет в Бостоне. Я единственный ребенок.

– Что еще… повлияло на твою жизнь и сделало такой, какая ты есть?

– В основном школа… Я была прилежной ученицей сколько себя помню.

– Я имею в виду отношения. Какие еще отношения повлияли на твое мировоззрение?

– После колледжа у меня был роман с женатым мужчиной. Мы были вместе, пока однажды ко мне не пришла его жена, и я поняла, насколько глупой была эта история «любви». Так что я покончила с этими отношениями. Было трудно, но сейчас мне кажется, что шрамы зажили.

Он похлопал меня по руке.

– Я польщен твоей откровенностью. Спасибо. – Мы немного помолчали, а затем он спросил: – Так вот почему ты выбрала Сент-Стивенс? Чтобы сбежать? Не волнуйся, я не осуждаю выбор других людей. Макиавелли этого не одобрил бы.

– Я не столько хотела сбежать, сколько получила редкую возможность поработать с Мадлен Гранжье. И учиться вместе с Розой. Мне хотелось быть похожей на нее. Верно говорят: будь осторожнее в своих желаниях. – Когда я откинулась назад, кожа кресла заскрипела. – А как насчет тебя, Уильям? Каким было твое детство?

Он убрал волосы со лба и сделал глоток вина.

– Моя мать была профессором. Раньше все было совсем по-другому. Она не могла найти работу – университеты один за другим отказывали ей, потому что она могла забеременеть и уйти в декрет. В итоге она все же нашла место – у нее был выдающийся талант. Если кто-то из ее коллег-конкурентов спрашивал о семье, она говорила, что не хочет и не собирается иметь детей. Потом появился я, а мой отец умер. Моя мать снова вышла замуж за человека, который был подлецом. И в шотландском, и в американском смысле.

Он покачал бокалом из стороны в сторону, чтобы вино омыло стеклянные стенки, посмотрел на стол, потом – снова на бокал. Его лицо побледнело, а брови почти сошлись на переносице. – И моя… Я никогда никому не говорил об этом раньше, но… моя мать… она… издевалась надо мной.

– О нет, мне очень, очень жаль. – Я взяла его за руку.

Уильям отпил еще вина и посмотрел по сторонам, словно боялся, что нас услышат.

– У нее тяжелая биполярная депрессия с приступами психоза. Она живет в лечебнице. Единственное лечение, которое когда-либо помогало, это терапия электрическим током. Я никому об этом не говорил.

– Мне очень жаль, – повторила я. – Могу представить, насколько тебе тяжело. Единственное, чему я рада, так это тому, что ты можешь мне доверять. Я хочу поддерживать тебя во всем так же, как ты поддерживаешь меня. Я умею слушать.

– Знаю, ты очень хороший человек. Я понял это, когда мы впервые встретились, и как я тебе тогда сказал, я видел твою грусть. Это и привлекло. В любом случае, все это в прошлом. Я ушел из дома в семнадцать лет. Хотя до сих пор оплачиваю ее счета.

– Тебе было лишь семнадцать… Так рано. – Я снова сжала его руку.

– Я всегда обеспечивал себя сам. Подработки, работа на фабрике, даже азартные игры. В последнее время – онлайн-покер.

– Ничего себе, ты даже так можешь зарабатывать?

Уильям оживился.

– Если имеешь способности к математике – да. Впрочем, хватит обо мне. Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, эта передышка пошла тебе на пользу. Не могу поверить, что мы в Париже уже целую неделю, а это наш первый ужин! Как будто я прятал тебя от всех.

– Приятно расслабиться на несколько часов. Как долго ты пробудешь в Париже? Будешь работать над докладом для Глазго?

– Я уже написал большую часть. Отвечая на твой первый вопрос, я не уверен, когда уеду. Насколько ты хотела бы, чтобы я остался?

– Навсегда? Но ты будешь отвлекать меня.

– Не буду, обещаю. Только если ты сама захочешь

Наши пальцы переплелись, взгляды встретились, и я ощутила, как сердце заколотилось чаще.

Уильям постучал по столу, привлекая внимание официанта, и попросил принести чек.

Обратно домой мы шли по набережной, которая тянулась вдоль Сены, в компании легкого ветерка, который довел нас до квартиры. Внутри было жарко, поэтому я распахнула створку окна и попросила Уильяма расстегнуть молнию на платье. Затем сняла его и нижнее белье, бросила их на кровать. Я помогла Уильяму раздеться и потянула его под холодный душ, думая, что вода охладит нас, но этого не случилось. Через пару минут мы рухнули в постель, пьяные от вина и холодной воды. Я оседлала его, прижавшись бедрами к его бедрам. Он обнимал меня все время, еще крепче прижимая к себе.

– Хочешь передохнуть? – спросила я через некоторое время.

– Мы можем продолжать всю ночь, если ты хочешь. – Мы заснули в объятиях друг друга. Около трех часов ночи, когда я уже проснулась, Уильям погладил меня по плечу.

– Ты найдешь изумруд, – произнес он. – У меня хорошее предчувствие.

На следующее утро на кухне он протянул мне чашку свежесваренного кофе.

– Ты совсем не спала, да?

– Немного. Мне не следовало пить столько вина.

– Как ты думаешь, сколько ты будешь работать у Мари-Кристин?

– С утра до вечера, несколько дней подряд. До тех пор, пока она позволит.

– Я могу помочь тебе, даже если мы просто обменяемся мнениями. Мы можем работать по десять или двенадцать часов. Или я могу помолчать – просто возьму с собой книгу.

Зазвонил мой телефон.

– Алло, Изабель? Это Мари-Кристин. Я в Лилле. Моя подруга заболела, и ее госпитализировали. Я не знаю, когда вернусь. К сожалению, нашу встречу во вторник придется перенести.

– О, мне так жаль! Надеюсь, с вашей подругой все в порядке.

– Не уверена.

– Извините, что я говорю об этом сейчас, Мари-Кристин, но я все пытаюсь понять, как письма Фальконе могли оказаться на вашем чердаке. Ваша фамилия Клеман, верно?

– Да, но дом принадлежит… принадлежал… моей матери.

– И как ее звали? Какой была ее девичья фамилия?

– Де ла Фер.

Мы поговорили несколько минут и попрощались после того, как Мари-Кристин заверила меня, что даст знать, когда вернется домой.

Положив трубку, я повернулась к Уильяму.

– Фамилия ее матери была де ла Фер, как у Мадлен! Я определенно на правильном пути. Но что мне теперь делать? Она в Лилле с подругой, которой нужна ее помощь. Кто знает, когда она вернется.

– Мы найдем решение. Я обещаю. Вообще-то, возможно, у меня уже есть одно.

Остаток дня я провела, делая заметки и сверяя список оставшихся документов, которые мне еще предстояло посмотреть. Уильям ушел на несколько часов, чтобы «не маячить перед глазами», и я была благодарна возможности побыть наедине с собой и привести в порядок мысли. Мне хотелось уточнить у Мари-Кристин подробности о семье ее матери и спросить, когда мы сможем встретиться, поэтому я набрала ее номер. Но звонок не прошел, потому что в телефоне почти разрядился аккумулятор. Я огляделась в поисках зарядного устройства. Ни в шкафах, ни в выдвижных ящиках я не нашла ничего похожего. Может быть, у Уильяма есть пауэрбанк? Я открыла его портфель, который, к моему удивлению, он не взял с собой. В большом отделении зарядного устройства не было. Я посмотрела другой карман, поменьше. Мои пальцы нащупали стопку влажных бумаг. Я вытащила зашифрованные письма, принадлежавшие Мари-Кристин, все двенадцать.

Я нашла зарядное устройство и подключила к нему телефон, затем села на диван, пытаясь отыскать подходящее объяснение, пока через полчаса не приехал Уильям. В руках у него был огромный букет красных роз на длинных стеблях, который он положил в кухонную раковину и сел рядом со мной.

– Ты такая молчаливая. Что случилось?

– Уильям, я нашла пачку писем Мари-Кристин в твоем портфеле.

Он резко обернулся. В его глазах промелькнула вспышка гнева.

– Что? Ты… ты рылась в моих вещах, пока меня не было?

– Я пыталась найти зарядное устройство для телефона.

– Не стоит рыться в чужих вещах без спроса. Вчера вечером я поделился с тобой некоторыми подробностями моей личной жизни, и мне обидно думать, что ты мне не доверяешь.

– Я тебе доверяю, а вот ты мне, похоже, нет.

– Конечно, как же. Не могу поверить, что ты рылась в моих вещах. Что еще, ты взломала мой компьютер?

– Сколько раз мне повторить: я лишь искала зарядное устройство. Можешь в любое время посмотреть мои вещи. Мне нечего скрывать. Почему ты обвиняешь меня по пустякам и уклоняешься от ответа на мой вопрос? Я уверена, что у тебя была веская причина забрать письма Мари-Кристин, но я хотела бы знать какая. И почему ты не сказал мне об этом после того, как я завершила разговор с Мари-Кристин?

– По пустякам? Я очень закрытый человек, Изабель. Ты должна это знать. Почему я не сказал тебе сразу? Я хотел сделать сюрприз. Когда я сказал, что, возможно, у меня есть решение, это оно и было. – Он указал в сторону кухни. – Вот почему я принес розы. Я распланировал весь вечер. Я думал, ты будешь в восторге. Тебе нужны эти документы, Изабель, и теперь они у нас… Кто знает, когда вернется Мари-Клер. – Он хрустнул костяшками пальцев. – Все это время я старался помочь тебе, Изабель. Немного благодарности не помешали бы.

– Я знаю, что ты стараешься, Уильям. И я благодарна. – Помолчав, я добавила: – Ее зовут Мари-Кристин.

– Не говоря уже о том, что мы как историки обязаны вмешаться, – продолжал он. – Документы были в опасности. Все сведения, содержащиеся в этих письмах, могли сгореть. Ты лишь подумай, сколько она курила?

– Это не нам решать, – возразила я. – При встрече с Мари-Кристин я собираюсь вернуть ее письма!

– Ирония в том, что ты заботишься о наследии ее семьи больше, чем она, – нахмурился Уильям. – И тебе придется побороться за то, чтобы они сохранились. Для потомков. Ты близка к настоящему прорыву. И к тому, чтобы найти изумруд. И к спасению Розы. Давай сосредоточимся на этом, особенно на последнем пункте. Жизнь Розы в опасности.

– Да, я хочу спасти ее, – кивнула я. – Но не воровством.

Он глубоко вздохнул.

– Я бы предпочел слово «одолжить» или «позаимствовать», если тебе так больше нравится. Мы лишь на время взяли несколько бумаг у той, для которой они ничего не значат, вместо того, чтобы рисковать твоей жизнью и жизнью Розы. Ты хочешь закончить как Катрина? Ты хочешь, чтобы это случилось с Розой? Ты этого хочешь? Время на исходе, а ты бросаешься на меня лишь за то, что я хочу спасти тебя. Ты думаешь, я хотел забрать эти письма? Честно говоря, мне плевать на то, как ее, черт возьми, зовут, и на ее письма. Я сделал это, лишь чтобы помочь тебе. Я не знаю, что еще сказать.

У меня перехватило дыхание.

– Я понимаю, что ты взял письма, чтобы помочь. Но ты должен был просто сказать мне!

– Не просто помочь. Чтобы спасти твою чертову жизнь, Изабель. В чем, собственно, проблема? Да, сейчас у нас сложный период, но, похоже, ты обвиняешь меня лишь потому, что у тебя проблемы с доверием. Это из-за отца, который тебя бросил? Я не могу придумать иной причины для такой бурной реакции. Не стоит жить обидами прошлого, поверь тому, кто это знает. – Он поднялся и направился к входной двери. – Может быть, тебе стоит немного разобраться в себе, а потом предъявлять мне обвинения. Я вернусь через час, к ужину.

В ту ночь мы занимались сексом с особой страстью, как будто оба осознали, как легко потерять друг друга.

Глава двадцатая

На следующий день я отправилась в Национальный архив, расположенный в ультрасовременном здании в Марэ. Запустив поиск по офлайн-каталогу, я нашла номер описи вещей Федерико.

Опись находилась в Центральном бюро нотариусов Парижа, где хранились нотариальные записи. Под записью в каталоге была приписка о том, что документ находятся в плохом состоянии и для ознакомления требуется специальное разрешение. Я подала заявку, обратившись по адресу электронной почты, указанному в нижней части экрана. Остаток дня я потратила на то, чтобы переписать шесть писем Мари-Кристин и написать длинное электронное письмо своей матери. К концу рабочего дня никто не ответил на мой запрос. На следующее утро я повторила попытку – на этот раз лично.

– Чиновника, который может вам помочь, нет на месте, – объяснила секретарь. – Может быть, вы подождете?

– Я вернусь через минуту. – Я вышла на улицу позвонить Мари-Кристин. Она не ответила, но ее голосовая почта сообщила, что ее нет в городе. Значит, она оповестила всех о том, что ее дом пуст и не охраняется. Я беспокоилась за остальные документы в ее доме. Похитители Розы могли украсть их в любой момент. Мне нужно было вернуться к работе, чтобы мой разум перестал метаться от одного к другому.

Когда я вернулась в офис чиновника, мне сказали, что человек, которого я жду, ненадолго заходил, но сейчас ушел на обед. Я хрустнула костяшками пальцев. В ожидании я еще раз просмотрела каталог. Позже Уильям повел меня в свой любимый английский книжный магазин, и мы читали друг другу отрывки из любимых романов. Мне показалось, он пытался отвлечь меня.

Вернувшись в квартиру, Уильям сказал, что у него разболелась голова, и лег спать. Я вынула письма и положила их на кухонный стол, затем переписала оставшиеся шесть. Мне предстояло расшифровать их, используя варианты ключей, которые нашла во Флоренции. Я попробовала прочитать несколько строк первого письма. Ни один из ключей не сработал. Тот же результат был со вторым письмом. После двух часов работы я зашла в тупик. Ни одно письмо не удалось прочитать без работающего ключа.

На третий день Уильям позвонил знакомому сотруднику Национального архива, который достал для нас специальное разрешение. На всякий случай Уильям пошел в архив со мной. Когда мы вместе вошли в здание, в знак благодарности я сжала его ладонь и произнесла: «Спасибо». Мы сели в каррель в стороне от других столов, и спустя несколько минут два архивариуса принесли нам белую коробку. Когда они ушли, Уильям встал, поцеловал меня в лоб и сказал:

– Я вернусь через полчаса.

Я подняла опись и аккуратно положила ее на подставку. Обложка была сделана из пергамента. Корешок был поврежден, и не плотно скрепленные листы бумаги торчали из-под него, как смещенные позвонки. Заголовок внутри гласил: «Опись имущества Федерико Фальконе, барона Нейли и советника короля в его государственном и частном совете». Страницы были пыльными и тонкими, казалось, бумага вот-вот рассыплется от любого прикосновения.

В описи были перечислены все предметы, находившиеся в роскошном доме Федерико рядом с Лувром, который был разрушен во время Французской революции. Хотя большинство описей делались после смерти человека, эта была завершена еще при жизни Федерико.

Описи составлялись комната за комнатой, в них описывалось каждое помещение и его обстановка с указанием приблизительной стоимости. Именно так в шестнадцатом веке определяли, что именно требует ремонта или реконструкции. Работа с такими документами давала достоверное представление о деятельности каждого конкретного человека или целой семьи.

Опись состояла из более чем шестидесяти страниц. Я пролистала страницы с перечнем мебели Федерико, включая сотни дубовых столов и стульев, но делала заметки только о редких и необычных предметах.

В разделе, посвященном salle des tableaux, картинной галерее Федерико, были описаны его картины. Согласно современным источникам у него было около семидесяти полотен, которые демонстрировались на прославленных пышных приемах. Мой взгляд скользил по отдельным картинам, среди которых были как религиозные, так и мифологические произведения, а также портреты французских королей и королев. Возможно, некоторые из них были написаны известными художниками. Я дошла до серии семейных портретов. Первым числился портрет главы семейства Джованбаттисты.

Некоторые картины были возвращены семье в Геную и висели в палаццо. Конечно же, следующим описывался портрет Федерико, который я видела в палаццо: шесть футов в высоту, в позолоченной раме. Хотя, возможно, в Генуе была копия.

На следующей странице, с названием «комната с видом на сад», описывались стулья, обтянутые сафьяном с золотым тиснением, и каменный стол, инкрустированный мрамором, агатом и другими полудрагоценными камнями.

К тому времени вернулся Уильям и сел в кресло рядом с моим. Я продолжала читать, далее шло описание постельного белья, включая льняные простыни и шелковые одеяла, зеленые бархатные подушки, пуховые матрасы и дамасские покрывала с «золотой вышивкой птиц и цветов». Они занимали шесть страниц.

– Поговорим о списке белья для прачечной, – прошептала я Уильяму.

Я бегло просмотрела содержимое нескольких комнат, прежде чем добралась до гардеробной Федерико, где были перечислены его одежда и доспехи.

– В спальне Федерико были два миланских меча и кинжал, – сказала я. – Миланцы славились изготовлением мечей. И écritoire, это…

– Письменный стол, – произнесли мы с Уильямом одновременно, и я продолжила: – С чернильницей и двумя ящиками, которые запирались.

– Ого. Они явно предназначались для секретной переписки.

– Два зеркала, в те времена они были редкостью. Я уверена, что Федерико был весьма тщеславным человеком. Затем horloge, часы, я полагаю. «В германском стиле», с фигуркой святого Георгия, но с двумя драконами из серебра, покрытого золотом. Интересно, почему два?

Уильям ответил:

– Традиционно в Северной Европе маленький дракон часто изображается рядом с большим драконом, которого убивает святой Георгий. Второй дракон означает, что, несмотря на все усилия, зло продолжает существовать.

– Северные европейцы были мудрыми циниками.

Рядом со спальней Федерико была небольшая комната, где он хранил особые предметы, в том числе свою коллекцию предметов из Америки: раковины, целая полка с кораллами, сто сосудов из агата и хрусталя, двадцать пять предметов в стиле «шинуазри», двенадцать астрономических и семь геометрических инструментов; армиллярная сфера из позолоченного металла и стали, показывающая движение Солнца, Луны и планет; реликварии из бразильского дерева, янтаря и серебра; скелеты райской птицы, крокодила и хамелеона. На сорок шестом листе в разделе «Драгоценные камни» был описан стеклянный шкафчик, сделанный для «драгоценного изумруда, очень крупного».

Придвинувшись как можно ближе к Уильяму, я указала на строчку и подняла большой палец вверх. Скопировав остальное содержимое комнаты, я сдала опись.

Снаружи Уильям поднял меня и закружил:

– Дорогая, я так горжусь тобой!

– Я довольна, что нашла доказательства тому, что изумруд и правда существовал. Но это еще не повод для радости. – Я тяжело вздохнула. – Пусть опись и не известна широкому кругу, но ученые до меня, включая фон Кайзерлинга, наверняка видели ее или копию. Фон Кайзерлинг ранее публиковал статью на немецком языке о кабинете редкостей Федерико, и в ней нет указаний на то, где находится изумруд, только то, что он существовал. Конкретно этот редкий изумруд.

На следующий день я направилась в Национальную библиотеку и работала там четыре дня подряд – с пятницы до вторника. В среду я просмотрела три из пяти ежедневных рукописей и нашла несколько писем, написанных Федерико, но в них не было ничего ценного.

Я взяла четвертый том, и почти сразу же мне попалось зашифрованное письмо. Я вывела на экран ноутбука ключи, включая простой декодер Федерико, и медленно принялась составлять слова.

На следующий день я расшифровала письмо целиком. Оно было адресовано Екатерине Медичи.

Глава двадцать первая

Мадам Екатерина де Медичи, светлейшая королева-мать короля Франции и т. д.].

Прошу прощения за позднее прибытие этого письма. Вы должны знать, что служение Вам и Вашему сыну, величайшему Христианскому Королю, всегда было и остается моей главной заботой. Ни на одно мгновение моего пребывания на борту вашего славного корабля, несмотря на жажду, голод и проливной дождь, мои мысли не отвлекались от служения Вашим высочайшим величествам и выполнения миссии, которую Вы так великодушно возложили на меня.

С большой печалью и сожалением я вынужден, из чувства долга перед Вами и непоколебимого уважения, сообщить Вам о гибели восьми наших кораблей у берегов Бразилии. Было захвачено семь десятков артиллерийских орудий, и, полагаю, что погибло более восьмисот душ. В нашем несчастье виноваты подлые испанцы. Как я благодарен, что мне удалось спасти свою жизнь, чтобы передать это письмо верному другу, путешествующему в мою любимую Францию. Я уверен, что он доставит это письмо в руки Ваших величеств со всей возможной скоростью, какая только может быть нам доступна в это время перемен.

Я хотел бы также сообщить Вам о потере моего самого дорогого друга Жака […]. Я знаю, что при нем была карта с самым подробным описанием секретного маршрута в глубь одного из этих огромных лесов, далеко в глубь от побережья. У него были все основания полагать, что эта карта приведет к сокрытому чуду, величайшему возможному открытию в этой стране тысячи новых свершений.

Я считаю, что карта была сожжена или затоплена на дне моря, потому что мой дорогой друг обещал, что скорее уничтожит ее и себя добровольно, чем отдаст в руки наших врагов. Но, к большому счастью, мой ныне покойный друг доверил мне детали упомянутой карты, которые я передам Вашим величествам по возвращении, когда ветры этого коварного моря будут благосклонно дуть в Вашу сторону, а главное, когда на то будет воля нашего Господа.

По возвращении, знайте, я срочно обращусь к бесконечной милости Ваших щедрейших величеств с просьбой о выделении людей и артиллерии для нашего следующего путешествия, чтобы оно было победоносным и чтобы я мог щедро нагрузить Ваши победоносные корабли. Для достижения этой цели я покорнейше прошу Ваших величеств выделить мне небольшую сумму с уверенностью, что она окупится в десять тысяч раз.

Небольшое утешение, которое я могу предложить Вашим высокочтимым величествам, состоит в том, что среди погибших было много душ, зараженных ересью. Могу заверить Вас, что следующее плавание, если мои желания будут исполнены, превзойдет нынешнее. По возвращении я лично отберу безупречных моряков, вдохновленных единой истинной католической верой, чтобы заявить права на эту покрытую зеленью землю во благо Ваших величеств. Когда огромные деньги, вырученные за эти богатства, начнут поступать в казну нашего королевства, безупречное здоровье государства будет наконец восстановлено, поскольку ересь окажется полностью искоренена.

Пусть добрый Господь защитит и сохранит Вас всегда в добром здравии. Я смиренно целую Ваши руки.

Ваш самый покорный и любящий слуга,

Федерико де Фальконе

Хотя в письме не было прямого упоминания об изумруде, в нем говорилось о путешествии Федерико в Бразилию в конце 1579 года. Как испанцы узнали о тайной экспедиции? Кто-то предупредил их? Это была впечатляющая морская катастрофа. И все же Федерико по-прежнему был полон решимости получить деньги. Письмо давало точное представление о его характере. Я написала Уильяму сообщение: «Интригующий материал», а после полностью перепечатала письмо и сохранила на своем ноутбуке. Моя пятая и последняя рукопись за этот день ничего не дала. Я решила уйти пораньше.

По дороге домой я остановилась на местном рынке и купила багет, сыр и ингредиенты, чтобы приготовить домашний майонез. Мне хотелось удивить Уильяма, когда он вернется домой после встречи с профессором в Сорбонне.

Вернувшись в квартиру, я разложила багет и сыры на блюде, а затем занялась приготовлением майонеза по рецепту из единственной в квартире поваренной книги. Я разбила яйцо о край миски и стала переливать содержимое из одной половинки скорлупы в другую, пока не остался только желток, затем повторила процесс. Я взбила желтки с лимоном и оливковым маслом. Смесь выглядела непрезентабельно и неоднородно. Я попробовала ее, посмеялась над собой и своими попытками приготовить еду, и затем вылила результат неудачной попытки в раковину. Через улицу от квартиры приютился магазинчик Monoprix, и я решила купить там банку майонеза. Уже внутри я поняла, что в магазине действовала специальная акция на розовое фирменное вино, и я положила бутылку в тележку вместе с листьями салата и зеленью, которая выглядела очень свежей.

Переходя улицу, я почувствовала головокружение, мысли смешались. Возле дома я остановилась – на ступеньках стоял Никколо.

Я не бросилась бежать, а лишь медленно опустила сумки на тротуар и достала телефон.

– Я звоню в полицию, – произнесла я твердым голосом.

– Не стесняйся, – сказал он. – Здесь не 9–1–1, а 1–7.

– Что?

– Чтобы позвонить в полицию нужно набрать 1–7. Семнадцать.

– Что тебе нужно, Никколо? Почему ты здесь?

– Я думаю, ты что-то знаешь о пропавших документах и имуществе, принадлежащем моей семье. – Он подошел поближе.

Я набрала номер полиции, объяснив по-французски, что моя жизнь в опасности, и назвала свой адрес.

– Уильям будет здесь с минуты на минуту.

– Уильям?

– Профессор Уильям Андерсон. Мой руководитель. Квартира, где мы остановились, принадлежит его друзьям.

– О, он? Уильям? Это его имя? Его настоящее имя? Спроси о нем у Розы. – Никколо коротко фыркнул. – Спроси мою мать!

– Графиню? Зачем мне спрашивать ее об Уильяме?

– То есть тебе не интересно, почему тебе стоит спросить об этом человеке у Розы? Во-первых, это ее квартира. Как, ты думаешь, я тебя нашел? Я позвонил в твой университет и сказал, что я твой брат, ищу тебя, а они ответили, что ты в Париже. Где же еще, как не здесь, ты можешь остановиться в Париже? Что у нас дальше по списку? Ах, да, Уильям, симпатичный профессор. Это и его квартира. Мы с Розой проводили тут время, когда он был в Шотландии. Они – любовники. Или были любовниками, пока Роза не приехала в Геную. А может, были, пока на горизонте не появилась ты. А может, у вас веселый тройничок? Теперь многое становится понятно. Что касается моей матери… – Мы оба повернули голову, когда две машины с включенными проблесковыми маячками, но без сирен, резко остановились по обе стороны улицы, блокируя движение, а затем четверо полицейских бросились к нам с разных сторон, выхватив оружие.

Глава двадцать вторая

Три часа спустя я вернулась в квартиру, пытаясь собраться с мыслями и оценить, насколько рассказ Никколо кажется правдоподобным и о чем мне стоит спросить Уильяма. В голове у меня мысли перескакивали с одного на другое. Приняв душ, я выпила бокал розового вина и принялась готовить некое подобие ужина, когда пришел Уильям.

– О, дорогая. – Он налил себе бокал вина. Я поставила свой бокал и уставилась в окно. – Дорогая, все в порядке? Ты выглядишь взволнованной.

– Серьезно? – Я повернулась лицом к стене, сделала глубокий вдох, а затем снова повернулась к нему. – У нас был гость. Никколо.

– Никколо?

– Да. Он поведал мне много интересного, например, что это квартира Розы. Это правда?

Уильям ответил без колебаний:

– Нет… да.

– Определись, нет или да.

– Это квартира, в которой останавливалась Роза, когда приезжала в Париж. Хотя она принадлежит моим друзьям.

Я скрестила руки на груди.

– Он сказал, что это также твоя квартира, она ваша общая. Твоя и ее. Что вы останавливались здесь. Вместе. Что вы были… что вы были любовниками.

Уильям медленно покачал головой.

– Не забывай: все, что говорит Никколо, продиктовано его собственными интересами.

– Ты ублюдок, – процедила я сквозь стиснутые зубы и прошла к выходу.

– Нет! – воскликнул он, падая на колени. – Изабель, нет! Я люблю тебя.

Я остановилась у входной двери. Он бросил на меня взгляд, полный страдания. Почему меня беспокоило, что я причиняю ему боль?

– Пожалуйста. Пожалуйста, выслушай мою версию.

Вспомнив, что забыла свою сумочку, я пересекла комнату и взяла ее со стула, перекинув длинный ремень через плечо.

– Я ухожу, – сказала я.

– Изабель, дорогая, пожалуйста, выслушай меня. – Эти слова прозвучали так проникновенно, словно это был секретный пароль, который изменил ход моих мыслей. – Пожалуйста.

Его руки мелко задрожали.

Я наклонила голову и подошла к дивану.

– Я готова выслушать тебя, только не пытайся лгать или остановить меня, если я решу уйти.

Он опустился на пол, не сводя с меня глаз.

– Я хотел рассказать тебе. На самом деле я уже рассказал тебе все, но только в своем воображении. Я не думал, что ты мне поверишь. Я думал, ты поверишь ей. Я считал, ты поверишь Розе. Она была моей студенткой на летней программе обучения во Флоренции. Семь лет назад. В последний вечер преподаватели и студенты отправились выпить. Вскоре мы с Розой остались в баре вдвоем. Она молчала, но потом сказала, что не может перестать думать обо мне. Я без памяти влюбился. Каждый день с ней был приключением. Она была так полна энергии, так умна. Когда мне предложили работу в Сент-Стивенсе, я посоветовал ей также подать туда заявление.

От этих слов горло сжалось, словно его обхватил ледяной обруч.

– Продолжай.

– Когда она только приехала, мы держали наши отношения в секрете, а некоторое время спустя расстались. Ее отец дал понять, что терпеть не может меня. Он угрожал лишить Розу наследства. Как только она сказала ему, что мы расстались, отец Розы снова начал давать ей деньги. Какое-то время. После Рождества она сказала мне, что не может жить без меня, но мы должны делать вид, что мы коллеги и ничего больше.

Роза искала тему для диссертации, когда встретила фон Кайзерлинга на презентации книги. Он был очарован ею так же, как и я, как любой, кто оказывался в пределах двадцати футов от нее, как и ты сама. На следующий вечер за ужином фон Кайзерлинг рассказал ей о семье Фальконе. По его словам, они могли стать отличной темой для научной работы, особенно Федерико. Он уже собрал много материалов из Генуи и предлагал Розе воспользоваться ими. Роза оценила его предложение, так он стал ее неофициальным консультантом. Фон Кайзерлинг предложил ей деньги на исследования и большую стипендию.

Роза рассказала ему обо мне, и он дал нам свое благословение. Ему и принадлежит эта квартира. Он баловал нас билетами первого класса на самолет, дорогими ужинами, походами по магазинам. Такое отношение опьяняет. Нам с Розой все время нужно было заниматься «исследованиями», и мы практически жили в Париже.

Примерно через три месяца он рассказал нам об изумруде Фальконе, который хотел добавить в свой, как их называли раньше, кабинет редкостей. Фон Кайзерлинг пообещал заплатить нам большие деньги, если мы найдем его. Десять миллионов долларов. Конечно, сначала мы ему не поверили, но когда он перевел каждому из нас по двести пятьдесят тысяч долларов, поняли, что это не шутка.

Фон Кайзерлинг отправил нас в архив Фальконе в палаццо. Роза поехала в Геную и, встретившись с Никколо «случайно», уговорила его пустить ее в семейный архив. В итоге она осталась у Фальконе на пару недель, которые превратились в месяц. Они с Никколо начали спать вместе, но Роза говорила, что это ради общего дела. К сожалению, Роза не занималась исследованиями, у нее не было никаких предположений о местонахождении изумруда. Еще хуже было то, что она не отвечала на электронные письма фон Кайзерлинга.

Он стал невыносим, и один из его помощников начал угрожать ей. Роза умоляла меня приехать в Геную. Она сказала, что будет красть из архива по несколько страниц каждый день, а я смогу над ними работать. Я поехал в Геную, и фон Кайзерлинг поселил меня в отеле «Сан-Рокко Палас». Роза же сказала, что не может бросить Никколо, и мы с ней не пересекались. Мне пришлось придумать собственный план, как проникнуть в палаццо. Я послал записку в Палаццо Фальконе на фирменном бланке отеля, в которой сообщил, что являюсь торговцем редкими книгами, и пригласил графиню выпить. Она согласилась. Я хотел узнать об изумруде, поэтому флиртовал с Бет. Графиней Фальконе.

Она согласилась продать мне всю их коллекцию документов шестнадцатого века. Фон Кайзерлинг был в восторге и попросил курьера привезти пятьсот тысяч долларов для покупки и еще десять на расходы. Графиня постоянно пересматривала условия сделки, это всегда происходило за ужином в моем гостиничном номере. Она принесла часть документов, чтобы держать меня в напряжении, и через два дня среди них я нашел письмо, написанное зеркальным кодом, в котором упоминался изумруд Фальконе. В письме говорилось, что изумруд спрятан в доспехах в палаццо. Роза попросила о встрече и извинилась за то, что подвела меня. Она и Никколо поссорились, и он последовал за ней, появившись как раз в тот момент, когда я принимал ее извинения и мы по-дружески обнялись. Он устроил настоящую сцену. Никколо угрожал нам обоим, и Роза взяла такси до аэропорта. Куда она поехала, я понятия не имею. Наверное, вернулась к папочке.

На следующий день семейство Фальконе отправилось кататься на лыжах, но в последний момент графиня отказалась, сказавшись больной. Управляющий отвез их, так что я мог свободно разгуливать по палаццо и в конце концов заглянул в доспехи. Там я нашел изумруд.

– Ты нашел изумруд?!

– Ну, это еще не конец истории.

– Я полагаю, ты провел выходные с графиней.

– Да, но послушай. Изумруд выглядел как кусок дешевого стекла. Я отдал его фон Кайзерлингу, и он отполировал его и поместил в специальный шкаф, который был заказан много лет назад.

Фон Кайзерлинг не проявлял к нам интереса после того, как мы нашли камень, но он положил миллион долларов на имя Розы на счет в швейцарском банке, пообещав остальное в начале следующего года.

– Вернувшись в Сент-Стивенс, Роза привела в порядок документы фон Кайзерлинга и документы, добытые в архиве Фальконе, чтобы закончить диссертацию. Но она никогда не занималась настоящей научной работой. Даже тот список, который я дал тебе, Роза получила от фон Кайзерлинга. Она сказала мне, что хочет иметь слово «доктор» перед своим именем. Роза сняла квартиру в Нью-Йорке, в Вест-Виллидж, и принялась устраивать вечеринки для новой компании, с которой хотела сблизиться. Время от времени она возвращалась в Сент-Стивенс, чтобы создать видимость участия в программе. Спустя еще некоторое время Роза принялась писать роман, не знаю уж о чем, она не говорила, лишь отметила, что мне не понравится.

Некоторое время спустя нам позвонил адвокат фон Кайзерлинга. Оказалось, мы нашли подделку. Адвокат объяснил, что это была не современная подделка, а подделка, изготовленная в шестнадцатом веке или позже, и фон Кайзерлинг поверил, что мы с Розой были одурачены, как и он сам. Мы попросили дополнительное время, для большей убедительности сказали, что у нас есть свежие зацепки. Несколько месяцев фон Кайзерлинг был занят исследованиями в Исландии. Очевидно, что никто из нас не мог вернуться в палаццо Фальконе. К тому же Роза снова получала финансовую поддержку от отца и совершенно не хотела ехать в архивы Флоренции или Парижа. Богатые девушки до странности верят в свою неуязвимость. Она просто не стала заморачиваться по поводу опасности.

– А при чем тут я?

– Ты только приехала в Сент-Стивенс, и у тебя были сложности с темой. Это была идея фон Кайзерлинга. Он прилетел в Сент-Стивенс, чтобы встретиться с тобой после того, как Эндикотт восторженно отозвался о тебе. Фон Кайзерлинг хотел вывести Розу из игры, хоть я и пытался его переубедить, но он настаивал, что именно ты должна продолжить поиски изумруда с того места, где остановились мы. Он поклялся мне, что все мы будем в безопасности до тех пор, пока ты не найдешь камень. Даже если ты не найдешь изумруд, он обещал не причинять тебе вреда. Фон Кайзерлинг верил, что ты – его лучший шанс найти изумруд, и если честно, я тоже так считал. Но только он не сдержал данного им слова.

Сначала я думал, что все происходящее – постановка Розы, как я и сказал тебе. Но я был искренне потрясен, когда ты позвонила и сказала, что в твою квартиру вломились. А потом, конечно, Катрина.

Уильям встал и прошелся по комнате, залпом допив остатки вина в бокале, который я налила себе ранее.

– Я бы и сам отправился в архивы, но графиня назначила вознаграждение, и я знал, что она ищет меня, в том числе во Флоренции и Париже. Она даже послала своего громилу Эмилиано разнюхивать в Государственный архив. А в Париже случилась другая проблема.

– О чем ты?

– В последний раз, когда мы с Розой пошли в национальную библиотеку, я сопровождал ее, потому что она была сама не своя. До такой степени, что попыталась стащить письмо, которое, по ее мнению, имело отношение к изумруду. Роза подсунула письмо в мой ноутбук, когда мы уходили, и на выходе его обнаружили. Я взял на себя ответственность, объяснив, что она моя ученица и произошло недоразумение. В итоге нам лишь сделали выговор, но мне категорически запретили посещать библиотеку в обозримом будущем. Думаю, мое имя сейчас в черном списке.

– Подожди. Ушам не верю. Роза пыталась украсть документ из Национальной библиотеки?

– Да, но лишь потому, что была в отчаянии. Фон Кайзерлинг все больше угрожал нам, и в конце концов случилось ужасное. Роза поделилась с Катриной некоторыми деталями происходящего, и та решила разоблачить фон Кайзерлинга, который также угрожал и ей. Я не знаю, как ему удалось заставить Катрину позвонить тебе, чтобы ты оценила серьезность ситуации. Думаю, Катрина попыталась скрыться, полагая, что сможет ускользнуть от фон Кайзерлинга и его людей. Когда она позвонила тебе во второй раз, наверное, она пыталась предупредить. Но они, очевидно, поймали ее и убили. Ее смерть, несомненно, должна была послужить предупреждением для нас троих. Кроме того, фон Кайзерлинг связался со мной и сказал то же самое.

Некоторое время я молчала, пытаясь осмыслить услышанное.

– Я не могу в это поверить. Просто не могу.

– Я понимаю, дорогая, но все же прошу поверить мне и довериться.

Уильям покачал головой, пытаясь скрыть выступившие в уголках глаз слезы. Я подошла к нему и заключила в объятия.

Мы обнимали друг друга некоторое время, пока он не сказал:

– Обещаю, что никогда не перестану просить у тебя прощения. За это и за все остальное.

– Есть еще что-то? – Я отстранилась.

– Да, к сожалению, это еще не конец истории.

– Что еще? Что случилось с Розой?

– Несколько месяцев назад я сказал ей, что она может пожить у меня на острове Льюис, чтобы исчезнуть с радаров на некоторое время. Не просто так. Она была беременна.

– Это твой ребенок?

– Господи! Неужели ты не понимаешь, Изабель? Я люблю тебя! Я люблю с тех пор, как встретил. Я помню, как увидел тебя под дождем в тот самый первый день. Я помню все детали каждой нашей встречи. И могу процитировать все, что ты мне когда-либо говорила. Нет. Я не спал с Розой с тех пор, как ты приехала в Сент-Стивенс.

– Где она сейчас?

– Мы с Розой договорились, что пока она находится в Льюисе, мы не будем общаться ради ее безопасности. Потом Роза принялась звонить мне, писать сообщения. Ей было скучно. Я говорил ей, что звонки могут отследить, что нужно быть осторожной, но ей было плевать. У нее заканчивались деньги – отец лишил ее выплат. Однажды с острова позвонил сосед и оставил сообщение, что мне срочно нужно приехать. Я предполагал, что команда фон Кайзерлинга следит за мной, поэтому пытался замести все следы.

Когда я добрался до дома, Розе ничто не угрожало. Но она нашла написанное, но не отправленное тебе письмо и поняла, что я влюблен в тебя.

Когда я не стал этого отрицать, Роза закатила скандал. Он оскорбляла и тебя, и меня, заявила, что ты психически неуравновешенная. Закончилось все тем, что она схватила нож и попыталась ударить меня им. Когда ей этого не удалось, она схватила сковородку и ударила меня по голове. Я отключился, а когда пришел в себя, то в доме Розы уже не было. Я не знаю, пошла ли она к фон Кайзерлингу или он нашел ее сам, но сейчас Роза у него. Он отправил мне голосовое сообщение, в котором отчетливо слышны ее крики.

– Значит, Роза находилась на Гебридах в доме твоей бабушки, а теперь она в руках фон Кайзерлинга. Боже правый, должна ли я знать что-то еще? Фон Кайзерлинг угрожал тебе в последнее время? Грозит ли тебе сейчас опасность?

– Да, фон Кайзерлинг угрожает мне с тех пор, как выяснилось, что найденный изумруд был подделкой. Я почти полностью возместил ему расходы, но это далось мне нелегко. В любом случае, неважно, возмещу ли я ему ущерб, он все равно охотится за мной. Я долго злился на Розу, но когда услышал ее голос по телефону, мне стало жаль ее.

– И ты молчал все это время? Я не могу поверить, что ты скрывал все от меня.

– Пойми, Изабель, я правда не мог ничего тебе рассказать.

– Почему нет?

Он сжал кулаки, глубоко вздохнул и посмотрел так, словно не мог продолжать.

– Потому что фон Кайзерлинг сказал мне, что… убьет тебя. Его люди следят за нами обоими, да и он сам приглядывает за тобой. Вот почему фон Кайзерлинг поехал на конференцию во Флоренцию.

– И его не волновало, что мы будем вместе жить в Париже, в его квартире, и ты проговоришься мне? Неужели мы тут в ловушке… – Я схватила Уильяма за руку.

– Я не должен был говорить тебе, но ты не оставила мне выбора. Я не могу потерять тебя, Изабель. Не волнуйся, я избавился от жучков, когда мы сюда приехали. Прежде я пользовался подобной аппаратурой, так что знаю, как это делается. Фон Кайзерлинг спрашивал меня о том, что произошло с прослушкой, и я ответил, что управляющая компания обнаружила лишние провода и аппаратуру в подсобном помещении, поэтому убрала их.

– А Мадлен Гранжье, Уильям? Ты знаешь, что случилось с ней?

Он покачал головой.

– Расскажи мне, я хочу знать правду. – У меня начали стучать зубы. – Расскажи, пожалуйста.

– Уверен, что она стала еще одной жертвой фон Кайзерлинга, хотя он отказывается обсуждать ее смерть со мной.

– Я должна знать правду. – Я сжала кулаки так крепко, что кончики пальцев побелели. – Уильям явно что-то скрывал. – Всю правду.

Он посмотрел в сторону окна и отодвинулся от меня.

– Мадлен позвонила мне в тот день, когда она умерла. Я никому не говорил об этом разговоре. Она сказала, что ей нужно принять важное решение и что она… скоро свяжется со мной. – Его голос сорвался.

– Почему она позвонила тебе?

– Мы были друзьями. И она знала, что может мне доверять.

– Значит, фон Кайзерлинг убил Мадлен?

– Нет. Он никогда не станет марать руки. Наверняка это кто-то из его помощников.

– Кто?

– Понятия не имею. Теперь ты знаешь все, что я натворил. Пожалуйста, Изабель, у меня больше нет сил об этом говорить. Никогда прежде я не чувствовал себя так отвратительно.

Я опустилась на колени рядом, и Уильям обнял меня за плечи.

– Ты же веришь мне? – прошептал он. – Мне не под силу выдумать подобное.

Я обняла его лицо руками.

– Я тебе верю.

Он взял мои руки и поцеловал внутреннюю сторону запястий. Его снова трясло, и он смотрел на меня, словно хотел сказать: вот она, правда, в чистом виде. Я посмотрела ему в глаза.

– Что нам теперь делать?

– У нас еще есть время, чтобы выяснить, что случилось с изумрудом. У нас есть зашифрованные письма, и хотя ни один из ключей, которые мы с ними применяли, не работает, я попробую сделать стандартную расшифровку с помощью частотного анализа символов в документе. Это займет много времени, но это наш единственный шанс. Нам лучше вернуться в Шотландию. А пока передай фон Кайзерлингу, что ты нашла зашифрованные письма Фальконе, которые, по твоему мнению, укажут местонахождение изумруда, но тебе нужно несколько дней, чтобы их расшифровать. Напиши ему сегодня вечером.

Позже, когда мы лежали обессиленные, Уильям оперся на локоть и отвел волосы с моего лица.

– Пообещай мне, что мы будем вместе. Навсегда. – Выражение его лица было нежным и любящим. – Я хочу услышать, как ты произносишь эти слова.

– Навсегда.

– Скажи всю фразу целиком, – настаивал он.

– Вместе навсегда.

– Дорогая, пожалуйста. Я хочу услышать эти слова от тебя.

– Мы будем вместе навсегда. – Я провела пальцем по его губам. – Теперь доволен?

Он снова лег на кровать и притянул меня к себе поближе:

– Да. Теперь – доволен.

Часть третья

Глава первая

Обратно в Шотландию мы с Уильямом летели вместе, но в Эдинбурге расстались. Я продолжила путь на восток до Сент-Стивенса на поезде, а Уильям поехал на запад в Глазго с письмами Мари-Кристин. Он сказал, что начнет их расшифровывать, даже не имея ключа. Его математические способности облегчали задачу, но он говорил, что это может сделать любой, если будет достаточно времени.

Отметившись у Эндикотта и поговорив за чаем с Мейрид, я отправилась домой. В ту ночь я долго лежала с открытыми глазами, но как только я закрывала их, мне становилось хуже. Невольно я вспоминала события последних нескольких месяцев. Я люблю Уильяма, но его признание потрясло меня и заставило усомниться во всем, что произошло с момента моего приезда в Шотландию.

Обида превратилась в гнев, и он был направлен на Розу. Именно ради спасения ее жизни я сменила тему диссертации и теперь вынуждена искать изумруд. Теперь моя собственная жизнь в опасности, я рисковала всем ради той, которая обманула меня.

Почему она никогда не говорила, что они с Уильямом встречались? Предательство поразило меня до глубины души, потому что Роза была моей подругой. Мысль о том, что что они с Уильямом любят друг друга, ранила сильнее всего. Я хотела, чтобы мне принадлежало не только настоящее Уильяма, но и его прошлое. И его будущее.

Эта ревность, касающаяся давно минувших дней, была иррациональной, но я ничего не могла с ней поделать.

На самом деле мне стоило злиться на фон Кайзерлинга, и в какой-то степени так оно и было. Несмотря на холодную ярость, которая тлела во мне, словно угли, я все равно беспокоилась о Розе, которую держали где-то взаперти против ее воли.

На второй день моего возвращения в Сент-Стивенс я обнаружила посылку от Мари-Кристин, которую доставили почти неделю назад. В пакете были собраны все документы из архива, а в записке говорилось, что Мари-Кристин хочет, чтобы документы были расшифрованы и сохранены для потомков. Ни слова не говорилось о пропавших письмах Фальконе. Я очень обрадовалась, но в тоже время не хотела особенно обнадеживаться. Эти документы могли вести в очередной тупик.

Дома я аккуратно распаковала документы и разложила их по отдельным лоткам. Дав бумагам просохнуть в течение двадцати четырех часов, я начала их анализировать. Это был архив де ла Фер, и почти на всех страницах были подписи членов семьи.

Большинство документов относилось к восемнадцатому и девятнадцатому векам, хотя было и несколько более ранних – пятнадцатого и шестнадцатого веков. Мало где стояла дата, но я неплохо разбиралась в рукописных стилях разных эпох, чтобы предположить, когда были написаны эти документы. Если бы мне не пришлось сконцентрировать свое внимание на поисках изумруда, то я бы, конечно, с удовольствием исследовала нетронутый архив старинной французской семьи. Но у меня не было времени думать о де ла Фер и о том, какие тайны могут содержать их бумаги.

Я просмотрела страницы.

Несколько писем были написаны шифром. Я решила начать с них и выбрала одно наугад, в котором содержалось всего несколько строк текста.

Ключа в бумагах не было. Я попробовала свои декодеры, но они не работали. Возможно, мне придется попросить Уильяма о помощи. Пролистав другие страницы, я обнаружила ключ и попробовала его на первом зашифрованном письме, которое уже просматривала раньше. Удивительно, но ключ сработал.

Это было обращение Мадлен де ла Фер к Екатерине Медичи. Я не могла поверить своей удаче – я нашла ключ Мадлен! В письме не было даты. Мадлен просила о личной аудиенции с королевой-матерью.

Я взяла в руки второе письмо, гораздо более содержательное.

Оно также было адресовано Екатерине Медичи.

Что это письмо делало в архиве де ла Фер? Возможно, исходное письмо было отправлено, а это лишь копия. Или, возможно, важная депеша, которую отправили дважды, чтобы хотя бы одна из них дошла до адресата. Ну, или, возможно, это письмо никогда не было отправлено.

За три часа я расшифровала читабельные отрывки. Несколько слов были залиты потекшими чернилась, а в других местах бумага истончилась и порвалась, буквы невозможно было разобрать. Когда я закончила читать и перепечатывать содержимое письма, было уже поздно. Солнце висело над горизонтом, словно тускло-желтый зрачок. Я совсем забыла об ужине, об Уильяме – я не могла оторвать взгляд от страниц.

Госпоже королеве-матери его величества христианского короля, Прошу прощения за то, что пишу это послание от вашей покорнейшей подданной. Передо мной встал вопрос чрезвычайной важности, и я не могу молчать. Даже если это последнее, что я совершу перед смертью, я должна поведать вам эту информацию.

У меня есть доказательства того, что Федерико Фальконе поступил на службу к католическому королю [Филиппу II Испанскому], вашему врагу. Он ведет дела в Индиях, чтобы помочь королю Испании. Месье Фальконе – опасный человек, он предан лишь самому себе. Я должна поведать вам об опасности, ибо он [неясно]….. и… поддерживает узурпацию… герцога Гиза и… помощь католическому королю, и сейчас замышляет отравить вашего сына короля Франции.

Чтобы рассчитаться с долгами и предъявить права на новые земли за морями, Федерико пытается заполучить для короля Испании драгоценный изумруд, подаренный мне его братом, камень, привезенный из Америки.

Если меня найдут [… неясные слова…] странными способами, пожалуйста [… неясные слова…] Я прилагаю письмо, в котором говорится о смертельном яде из Америки, изготовленном из кожи ядовитых жаб. Такой яд невозможно обнаружить. Я боюсь, что он [… непонятные слова…] хочет причинить вред христианскому королю [Генриху III.] Пожалуйста, будьте осторожны. Его первая жена Джиневра де Крочи умерла от сильных судорог, которые, как я полагаю, могли быть вызваны этим ядом, хотя причина смерти этой несчастной женщины остается неизвестной.

Благодарю вас, мадам. Для меня было большой честью служить вам…..любовь, которую я питаю к…служила вам так, как могла бы служить королю… Я знаю, вы всегда стремились поступать справедливо… ради своих детей и нашей страны.

Ваша покорнейшая и преданная слуга, Мадлен де ла Ф.

Переписав письмо, я еще раз просмотрела его, исправляя возможные неточности, затем направилась в офис. Мейрид не было на месте. Я составила хронологию последних лет жизни Мадлен, Томмазо и Федерико, отмечая даты важных жизненных событий. Вернувшись домой, я позвонила Уильяму. В течение недели, пока он был в Глазго, мы решили не созваниваться, на случай если кто-то прослушивает звонки. Но я знала, что Уильям, также как и я, будет взволнован моей находкой.

– Слушаю. – Он ответил после первого гудка.

– Это я.

– О, дорогая. – По его тону я поняла, что он улыбается.

– Я знаю, мы договорились не обсуждать подробности по телефону, но Мари-Кристин прислала мне пакет с письмами. Все, что хранилось в ее архиве!

– Чудесные новости! Что внутри?

– Много документов, никак не связанных с Фальконе. Но я нашла зашифрованные письма, включая одно, которое Мадлен де ла Фер отправила Екатерине Медичи.

– Как ты смогла его расшифровать, если оно было закодировано?

– Среди документов был дешифратор. Ключ Мадлен! Письмо было доносом на Федерико. Текст местами неясен, но, похоже, это предупреждение Мадлен о том, Федерико мог быть виновен в ее смерти. Из Южной Америки он получил яд, который не оставляет следов, и замышлял отравить Генриха III!

– Генрих III был заколот кинжалом в 1589 году, а не отравлен.

– Верно, но также нам известно, что Мадлен умерла немногим позже, в том же году. После смерти Мадлен Федерико не вернулся во Францию, он встретил свою смерть в Генуе. Судя по письмам, которые я видела в архивах, обвинения Мадлен обоснованы. Федерико был двойным агентом и шпионил для испанского короля, который финансировал его. В то же время Екатерина Медичи считала его одним из своих самых доверенных лиц.

Я ненадолго замолчала, перевела дух и продолжила:

– Помнишь, я рассказывала, что флот Екатерины был перехвачен испанскими войсками? Наверняка Федерико известил испанцев о деталях секретной миссии. Таким образом он получил выгоду от короля Филиппа, одновременно с этим пытаясь добиться финансирования от французской короны для будущих путешествий. Кто знает, может, он обещал изумруд Екатерине, чтобы хоть как-то возместить расходы. О планах Федерико Мадлен могла узнать от Томмазо. Раньше я считала, что Федерико убил Мадлен только из-за изумруда, который был подарен ей Томмазо. Теперь я уверена, что он боялся – Мадлен могла разоблачить его.

– Но она ведь и так разоблачила. Ты же говорила про письмо, которое Мадлен написала Екатерине Медичи.

– Вероятно, это письмо так и не отправили. Поэтому оно сохранилось в архиве де ла Фер. Федерико убил Мадлен прежде, чем она успела отправить письмо. Если бы оно было отправлено, Федерико бы казнили. Скорее всего, его бы четвертовали – именно так Екатерина казнила тех, кто замышлял убийство короля.

Уильям хмыкнул, и я, не дождавшись реакции, продолжила:

– В своем письме Мадлен предполагала, что Федерико мог отравить свою первую жену Джиневру де Крочи, которая официально умерла от судорог. Семья Крочи ссудила Федерико деньги на первую поездку в Америку, та же семья выступала банкирами Филиппа II.

– Но это же противоречит письму Томмазо, которое ты нашла в столе Розы.

– Так и есть. Это то, чего я не понимаю.

– Это историческое открытие достойно восхищения, но сейчас мы должны сосредоточиться на поисках изумруда. От этого проклятого камня зависят наши жизни, как и жизнь Розы. Давай отправимся на Льюис. Там мы будем в безопасности, никто не найдет нас. И еще… Я ужасно соскучился, Изабель. Прошло всего несколько дней, но я не могу перестать думать о тебе, о ямочке на твоей спине, которая сводит меня с ума. К тому же нас бы… не беспокоили.

– Я тоже скучаю по тебе, – призналась я. – О, мне написал Шон. Он на улице. Мы договорились пропустить по стаканчику сегодня вечером. Я пыталась отказаться, но не хотела вызвать подозрения.

– Я отправлю тебе письмо с инструкциями. Используй простой декодер. Напиши мне электронное письмо, что ждешь меня в Сент-Стивенсе и всю неделю собираешься плотно работать в своей квартире. У тебя есть лампа с таймером? Можно настроить интервал, когда свет будет загораться сам.

– Да, поняла. Я уже выхожу из квартиры.

– Я люблю тебя, моя Изабель, – прошептал он.

Когда я вернулась домой после встречи с Шоном, в электронном ящике уже дожидалось зашифрованное письмо от Уильяма.

«Соберись сегодня вечером: нужна теплая одежда, защищающая от непогоды. Запрограммируй включение света по таймеру. Погаси свет в квартире. Вызови такси к автобусной остановке к 3:30 утра. До остановки иди пешком. Такси до станции Гленросс. Поезд в 5:48. Отправь сообщение с текстом «XOX», когда поезд тронется. В Глазго никаких разговоров до тех пор, пока мы не убедимся, что за нами никто не следит, и не окажемся на пароме».

Глава вторая

На следующее утро я сошла с поезда и прошла по платформе на станцию. Уильям появился из-за колонны, и мы направились к выходу порознь.

– Я без ума от тебя, Изабель, – пробормотал он чуть слышно, когда выезжал с парковки на арендованной машине. На третьем светофоре он взял меня за руку. – Мне невыносима даже одна-единственная ночь без тебя. Хочется съехать на обочину и наброситься на тебя прямо в машине.

Я скрестила руки на груди и облизнула губы.

– Не думаю, что за нами кто-то следил. Они должны быть уверены, что сегодня ты вернешься в Сент-Стивенс, так что следить за тобой нет надобности.

– Жизнь… окрашивается в новые цвета, когда ты рядом. – Машина тронулась, и выражение лица Уильяма стало мечтательным. – Не могу дождаться, чтобы показать тебе дом моей бабушки.

– Как тебе это удается?

– Что именно?

– Делать вид, что все нормально! Ты хоть понимаешь, в какой заднице мы оказались?

– Да, Изабель, понимаю. Именно поэтому я везу тебя в безопасное место.

– Но я обещала, что через несколько дней переведу письма и скажу, где находится изумруд.

– Напишешь им электронное письмо с отчетом сегодня вечером, в котором сообщишь последние новости. Сейчас они думают, что ты и носа из своей квартиры не покажешь.

Мое зрение затуманилось на несколько секунд, на глаза навернулись слезы, но я часто заморгала и наконец произнесла:

– Извини, я не сомкнула глаз прошлой ночью и так взвинчена, что срываюсь на тебе. Мне нужно поспать.

Когда я проснулась, мы подъехали к паромному терминалу. Некоторое время мы стояли в очереди, поэтому я достала расшифрованное письмо Мадлен и зачитала его Уильяму вслух, закончив как раз перед тем, как нам разрешили заехать на борт. Мы припарковались и поднялись по лестнице на верхнюю палубу. Паром был почти пуст, вокруг было лишь несколько пассажиров.

Паром мягко покачивался на волнах, убаюкивая, но вскоре поднялся ветер, судно кренилось и скрипело, и почти все пассажиры поспешили внутрь – укрыться от пронизывающего холода. Уильям обнял меня, стараясь устроить поудобнее, но я чувствовала себя несчастной и подавленной. Весна казалась такой далекой.

Глава третья

Ветер утих, когда мы приблизились к острову, и на горизонте показалось скалистое побережье, каскадом спускающееся к морю. Узкая береговая линия переходила в мутное, серо-сизое мелководье. Когда мы пришвартовались к пристани, я вышла на главную палубу и с трудом сошла на берег. Меня покачивало, словно я была пьяна, к горлу подкатывала тошнота, голова кружилась. Завидев неподалеку скамейку, я побрела к ней. Там Уильям и нашел меня после того, как отогнал машину с парома. Он укутал меня в плед и снова ушел – только чтобы вернуться с термосом горячего сладкого чая.

– Выпей, – предложил он. – Посиди, пока тебе не станет лучше. – Он придвинулся ко мне вплотную, снова крепко обнимая. Постепенно голова перестала кружиться, а крепкий чай помог справиться с тошнотой. Уильям помог мне подняться со скамейки. – Дом находится на другой стороне острова. Дорога туда займет полтора часа.

– Хочу прилечь на заднем сиденье, – заговорила я. – Меня все еще слегка мутит.

В машине я задремала, но постоянно просыпалась от гула двигателя во время подъема и спуска с холмов. Уильям набирал скорость, а не притормаживал на вершинах. Я села прямо и вглядывалась в горизонт, время от времени посматривая на телефон.

– Все еще нет связи. Мы на Внешних Гебридах или в космосе? – спросила я.

Наш путь продолжался вдоль побережья по узким дорогам, петляющим среди высоких скал, изредка я видела встречные машины.

Должно быть, я снова задремала, потому что проснулась, когда колеса захрустели по гравию. В тридцати футах перед нами возвышался серый каменный дом с башенкой, придававшей зданию средневековый вид. Дом, построенный на возвышенности, казался более величественным, чем мог бы. Вдалеке на востоке тянулась гряда зеленых холмов с округлыми вершинами. Я огляделась по сторонам, но не увидела ни одного дома поблизости. Стоило мне выйти из машины, как ветер сорвал шарф с моей шеи, и я бросилась его догонять. Трава под ногами была влажной и редкой. Ветер бесновался вокруг, шумя и воя так, что я едва слышала остальные звуки. Примерно в ста футах справа я заметила небольшую постройку.

– Что это? – спросила я Уильяма, когда он открыл багажник. – Я о той маленькой постройке.

– Коптильня. Разве я не говорил тебе, что мы здесь коптим лосося? Если захочешь, то завтра покажу тебе. – Он распахнул незапертую темно-синюю дверь. – Заходи.

Внутри в прихожей с обеих сторон на стенах висели чучела крупных животных, некоторые были увенчаны рогами.

– Дом построили в конце девятнадцатого века – это был охотничий домик, – произнес Уильям. – Впереди находится кухня. Слева от тебя – столовая. Справа – гостиная, откуда открывается вид на побережье. Наверху, первая дверь справа – спальная комната. Наша спальня.

Он перекинул мой рюкзак через плечо, взял дорожную сумку и вместе со своим чемоданом направился вверх по лестнице. Дверь в спальню была широко распахнута, открывая вид на кессонный потолок и огромную латунную кровать у задней стены. Туалетный столик стоял перед эркерными окнами, за которыми открывался великолепный вид на раскинувшийся в ста футах ниже морской берег с розовеющим на закате песком.

– Удивительно, что здесь не холодно, – заметила я. – Чтобы обогреть такой дом, потребуется целое состояние.

– Я попросил соседа включить отопление заранее. Как видишь, я все предусмотрел. А теперь, может, нам снять с тебя эту влажную одежду?

Он прошел в смежную комнату, и через несколько мгновений раздался звук льющейся воды. Я последовала за ним в ванную комнату – старомодная ванна с бронзовыми ножками занимала большую часть помещения.

От горячей воды поднимался пар, Уильям уже скинул свою одежду и приблизился ко мне. Медленно и неторопливо он начал расстегивать одну пуговицу рубашки за другой, потом бросил ее на пол и встал на колени, целуя мой живот, стягивая с меня брюки и нижнее белье. Он помог мне войти в воду, затем сел так в ванну, чтобы мы оказались лицом друг к другу. Уильям взял кусок мыла и намылил мои ноги, а затем наклонился вперед и намылил все остальное тело.

Когда мы вымылись, он вылез из ванны и помог выйти мне. Мы вытерли друг друга полотенцем, хотя моя кожа все еще была скользкой от влаги. Уильям взял меня на руки и положил на кровать, а затем оказался надо мной, опираясь на предплечья. Мы начали страстно целоваться. Он смотрел мне в глаза так пристально, что я невольно зажмурилась.

Северное солнце сияло слишком ярко, его лучи подсвечивали пространство комнаты, заставляя пылинки золотить воздух. Я забралась на Уильяма сверху, целуя в шею. Он обнял мое лицо ладонями, глядя внимательно и нежно, но при этом удерживая на месте. Я и забыла, как он был силен.

Затем Уильям перевернул меня на живот и уткнул лицом в подушку, оказываясь сверху. Он поцеловал мою шею, а потом взял меня немного более жестко, чем обычно. Когда он закончил, то наклонился надо мной, отвел волосы со спины, поцеловал в шею и отстранился. Я повернулась на бок.

– Извини, – пробормотал он. – Я просто так сильно хотел тебя.

– Все в порядке, но я все еще чувствую себя не в своей тарелке после переправы.

– Извини.

Уильям соскочил с кровати и вышел из комнаты, вернувшись с чайником и двумя чашками на черном лакированном подносе.

– Свежая ромашка, – сказал он.

Мы лежали там, обнявшись, и я заснула. Когда я проснулась, дверь была закрыта, а Уильям уже встал из постели. Я посмотрела на часы. Я спала всего полчаса и чувствовала голод. Это хороший знак.

Завернувшись в махровый халат, который висел в шкафу, я побрела в зал, звук моих шагов заглушал клетчатый шотландский ковер. В комнате из-за прикрытой двери доносилось щелканье клавиш клавиатуры. Я тихонько постучала, прежде чем заглянуть в комнату.

Внутри не было окон, все четыре стены от пола до потолка занимали книжные шкафы. Стол стоял примерно посредине; Уильям, одетый в брюки цвета хаки и черный шерстяной свитер с высоким воротником, сидел перед компьютером. Увидев меня, он вздрогнул и вытащил из ушей наушники.

– Смотрите, кто пришел! – шутливо и немного восторженно воскликнул он. – Дай мне минутку, я почти закончил. – Он осторожно взял старый документ, над которым работал, и уложил его в папку. – Я немного продвинулся в создании ключа для писем из Сен-Клу, но предстоит еще много работы. – Уильям поднялся и взял меня за руку, затем запечатлел на кисти короткий поцелуй. – У меня также есть четвертый дешифратор, тот, который мы с Розой использовали для расшифровки письма о заговоре Федерико и Томмазо. Пока что он не пригодился. Может быть, подойдет для другого письма, учитывая, что в нем речь идет о женщине, Мадлен де ла Фер. Но больше никаких разговоров о работе, только не сегодняшним вечером!

У меня в животе заурчало, и Уильям улыбнулся.

– Ужин должны были доставить минут двадцать назад, но курьер только что позвонил и сообщил, что застрял в луже на другом конце острова. Мне придется буквально добывать нам еду. Поездка в оба конца займет около часа. Ты не умрешь с голоду до этого времени?

– Я накину одежду и пойду с тобой.

– Ни в коем случае. Ты не спала прошлой ночью. У нас впереди много работы. Отдыхай. И давай сегодня ляжем спать пораньше, чтобы завтра начать с самого утра, – предложил он. – Мы должны встать с восходом солнца.

– Договорились, тогда я пока отправлю фон Кайзерлингу ежедневный отчет.

– Хорошая идея. И я сожалею о том, что произошло раньше, Изабель, надеюсь, ты простишь меня.

– Все в порядке.

У Уильяма зазвонил будильник на телефоне, и он провел пальцем по экрану…

– Ужин скоро будет, – пообещал он, когда мы выходили из его кабинета. Он осторожно подтолкнул меня в сторону спальни и поцеловал на прощание. – Один час!

Я выглянула из окна спальни, чтобы посмотреть на берег. На улице было еще светло. Я открыла сумку, достала косметичку и нанесла легкий слой серебристых теней для век, тушь для ресниц и помаду нюдового оттенка. Расческа для волос осталась дома, поэтому я заглянула в ящики туалетного столика и ближайшей тумбочки, но нашла лишь несколько книжных закладок и старую губную помаду, которая, должно быть, принадлежала бабушке Уильяма. Из прикроватной тумбочки я вытащила нечто ярко-малиновое, похожее на резинку для волос. При ближайшем рассмотрении это оказались кружевные стринги. Очевидно, к бабушке Уильяма они не имели никакого отношения.

Я коротко вздохнула и сунула стринги обратно в ящик. Наверное, Роза останавливалась в этой комнате, пока жила на острове. Нашарив пульт управления, я включила телевизор. Все три доступных канала вещали на гэльском языке, так что телевизор пришлось выключить.

Глава четвертая

Я достала из сумки документы Мари-Кристин. Прежде чем внимательно изучить их, мне хотелось упорядочить свои записи и первое письмо Мадлен, которое я расшифровала. Должно быть, я оставила оригинал в машине, потому что среди моих бумаг был только перевод. К моему разочарованию, на переводе мне сосредоточиться не удалось – мысли то и дело возвращались к Розе. Значит, она жила в этой комнате. Действительно ли между ней и Уильямом все кончено? Где Роза сейчас? Несмотря на негодование, я все равно беспокоилась о Розе, и это по-настоящему утомляло. Я снова легла на кровать и положила руки под голову. Незаметно для себя я задремала. Разбудил меня вкусный аромат еды, который смешался с острым хвойным запахом, как будто кто-то развел огонь в камине.

– Изабель, – позвал Уильям. – Ужин подан.

– Иду!

В столовой на дубовом столе, за которым легко могли разместиться десять человек, лежали льняные салфетки, на которых стояли две фарфоровые тарелки, столовое серебро с монограммой и бокалы с окантовкой из серебра. В центре высился канделябр с зажженными свечами, в камине пылал огонь.

– Выглядит очень торжественно, – похвалила я его, когда Уильям выдвинул для меня стул с бархатными подлокотниками.

– Я рад, – улыбнулся он, поднимая бокал с красным вином, – что сегодня ты моя гостья. – Уильям указал на наши тарелки. – Коптили прямо здесь, неподалеку.

– Выглядит очень аппетитно. – Я съела несколько маленьких кусочков.

Следующим блюдом, поданном на стол, была рыба с картофелем под соусом, приправленным зеленью.

– Палтус выловлен вчера, – сообщил Уильям, улыбаясь. – С соусом берблан.

– Ммм. – Я причмокнула губами. Я ела картофель, пока Уильям описывал поездку на другую сторону острова.

– Снаружи разыгралась настоящая буря. Нелегко вести машину при бушующем ветре. – Он уставился на мою тарелку. – Тебе не нравится?

– Меня все еще немного мутит после переправы на пароме. И… остается горькое послевкусие.

– Горько? Хм… я должно быть, добавил слишком много петрушки.

Он убрал нашу посуду и принес маленькие чашки с клубникой, посыпанной сахарной пудрой. Я съела две ягоды, закашлявшись от сахара. После того как Уильям доел последнюю клубнику, он достал коробку шоколадных конфет, бутылку виски и два стакана.

– Выдержанный «Талискер». Старше тебя. – Он повернул бутылку, чтобы показать мне этикетку.

– Не намного, – заметила я. Жидкость была темной, как кленовый сироп, а запах алкоголя, разлившийся по комнате, едва не сбивал с ног.

– Он бочковой крепости. – Уильям легонько прикоснулся стаканом к моему. Стекло издало мелодичный звон. – За твои открытия. – Он погладил мое колено. Ветер усилился, и стекла в окнах начали дребезжать. Над морем стелился туман. – Дорогая, отправляйся в постель. Я помою посуду.

В спальне я разделась и даже не заметила, как заснула. Проснувшись рано утром, я начала работать за туалетным столиком. Первые два документа оказались бесполезными. Следом я взяла три письма, и хотя они не были закодированы, их прочесть их было нелегко. Чтобы просмотреть их в хронологическом порядке, я сверила даты.

Дорогая мадам,

По правде говоря, мой брат не может жениться на вас не только потому, что вы выбрали ересь, которую называете религией. Мой брат не может жениться на вас, потому что он, по сути, уже женат. Во время нашего последнего совместного плавания в Америку он женился на молодой женщине, которая жаждала связать себя узами брака с одним из наших мужчин. Стоит сказать, что она не была некрасивой и без труда соблазнила моего младшего брата. И как поступают легкомысленные молодые люди, не заботясь о репутации своих семей, он действовал по наитию и тут же женился на упомянутой особе. Она родила ему ребенка, и если вы желаете доказательств, я прилагаю копию разрешения епископа, который одобрил их союз, для чего моему брату пришлось обратиться к французской короне. Поэтому я прошу вас, будьте любезны вернуть подарки, которыми он одарил вас, ибо они принадлежат мне, главе нашей семьи. Мадам, с глубоким почтением остаюсь Вашим и т. д. и т. п.

Федерико

Прежде чем мне удалось приступить к следующему письму, в комнату вошел Уильям, он принес поднос с завтраком. Я собиралась рассказать ему о письме, когда он сказал, что ему позвонил сосед и ему нужно помочь отогнать лодку в сухой док перед сильной бурей. Уильям пообещал вернуться домой через несколько часов.

Снова сев за стол, я продолжила работу над новым письмом.

Мой дорогой друг,

Ты молчишь так долго, что мне стоило бы догадаться: мой брат открыл тебе то, что я, к моему великому сожалению, скрывал. В этом письме я объясню подоплеку случившегося. Суди обо мне по этому рассказу, который, обещаю, будет правдивым. Надеюсь, ты знаешь, что я человек слова.

В нашем последнем путешествии в Америку в 1565 году я сопровождал своего брата Федерико.

Наши собратья слишком часто сеяли рознь между коренными племенами, чтобы править на завоеванных ими землях. Французское поселение было почти полностью уничтожено, а вражда между лютеранами и католиками означала, что жители постоянно воюют.

Глубоко в лесу, за пределами лагеря, где причалил наш корабль, мой брат встретил молодую индианку. Увидев ее скромное жилище, он решил, что она низкого происхождения. Он соблазнил ее. Через несколько недель она разыскала его и в отчаянии объяснила, что он оставил ее беременной.

Желая сохранить ее репутацию и при условии, что она согласится принять христианство и будет моей женой только номинально, я женился на ней в ходе небольшой католической церемонии. Мы жили отдельно, она – со своей семьей. Продолжая общаться с ее отцом, я начал понемногу изучать местный язык и осознал, что эта девушка была не дочерью моего друга, а внучкой короля и королевы из страны, расположенной далеко в горах. Она бежала из своего дома из-за междоусобной войны и хотела заключить с нами союз в надежде, что мы поможем восстановить ее земли и королевство по праву наследования. Конечно, это было невозможно, пусть я и хотел помочь, но меня тронула ее участь. Хотя я больше не видел эту девушку, мой друг сообщил мне, что она хочет подарить мне изумруд. Я протестовал и отказывался брать его, но на борту корабля, когда мы возвращались домой, я нашел его спрятанным в маленьком сундучке в моих вещах. Это был камень, который я преподнес тебе в подарок. Почему я не отдал его раньше? Это тоже долгая история.

Мой брат, возможно, опасаясь, что она может поведать всему миру, кто отец ее дочери, добился разрешения на освящение брака между нами, поскольку я опрометчиво обвенчался с ней в католической церкви.

По молодости и глупости я считал, что женитьба является праведным поступком, призванным защитить и девушку, и семью моего друга от бесчестья.

После нашего возвращения во Францию, хотя это была моя собственность, мой брат отобрал у меня изумруд, и с тех пор камень находился в его владении, несмотря на то, что он обещал подарить его королеве Екатерине.

По правде говоря, я не видел, чтобы Федерико когда-либо расставался с чем-то ценным. Он считает, что имеет право на все, что есть на этой прекрасной земле. Кроме того, он верит в силу изумруда, что тот дарует ему власть, мудрость, здоровье и вернет предвидение. Возможно, он надеется, что никогда не умрет.

Поэтому я умоляю тебя, пожалуйста, пойми мои действия и причины такого поведения.

Я признаю, что скрыл от тебя правду, и мне стыдно за это. Но моя любовь к тебе в течение этих лет была неизменной, и я всегда был верен лишь тебе одной. Тем не менее я ожидаю и готов принять твое презрение, поскольку ситуация не подразумевает ничего иного.

Если ты хочешь услышать эту историю из моих собственных уст, скажи только слово, и я встречусь с тобой в то время и в том месте, которое будет угодно.

Остаюсь твоим на всю жизнь,

Твой Томмазо

Уильям еще не вернулся, поэтому я спустилась вниз, приготовила обед и вернулась к работе.

Было еще одно письмо, адресованное Мадлен, содержание которого было зашифровано, причем не тем шифром, который использовался в письме Мадлен к Екатерине Медичи. Уильям упоминал ключ Томмазо, которым он расшифровал письмо о заговоре, поэтому я пошла за ним в кабинет. Если он работал с ним, то, возможно, на столе лежит печатная копия. В противном случае мне придется подождать, пока Уильям вернется. Дверь была заперта. Я спустилась вниз и огляделась в поисках ключа. Ничего. Тут внезапно я вспомнила трюк, которому меня в колледже научила Роза. Я нашла шпильку для волос, вернулась в кабинет и после недолгих манипуляций с замком заставила старую дверь открыться.

Ключ для расшифровки лежал на столе, и он подошел для расшифровки письма. Первое слово, которое мне удалось распознать, – «изумруд».

Испытывая сильное нервное возбуждение, я просмотрела расшифровку и перевела ее с французского на английский.

Мой дорогой друг,

Я пишу шифром, чтобы мой брат не прочитал эти слова. Когда я не получил ответа на последние письма, я посетил твой дом в Париже, пытаясь лично объяснить случившееся.

Благодарю за то, что ты послала мадам де… в мою гостиницу, доставить шелковое платье, которое я подарил тебе, то самое, в котором ты изображена на портрете. Мадам де… передала, что ты хотела сказать мне, что возвращаешь все мои письма, все мои подарки, и что я пойму из платья твое тайное послание мне. Если у меня все еще оставался твой портрет, мне было велено уничтожить его вместе с перепиской. Любимая, я не мог уничтожить твои письма и портрет так же, как не могу уничтожить святую реликвию.

Я понял, что ты хочешь стереть все воспоминания о нас, но как я могу стереть свою любовь, о моя жизнь? Как ты можешь просить меня быть таким жестоким? Я не буду. Я не смогу. Как убедить тебя, что я никогда не полюблю другую, пока дышу?

Уединившись в своей спальне, я развернул платье. Ты так умна, любовь моя, хотя твое послание разбило мое сердце. Когда я увидел, что мои письма, изумрудное ожерелье и два кольца, которые я подарил тебе, были зашиты внутри платья, тогда и только тогда я понял, что ты больше не желаешь меня видеть. Я пишу сейчас, чтобы сказать тебе, что везу твое платье в Геную. Возможно, когда-нибудь после моей смерти они превратят его в священную ткань или другое одеяние. Или, возможно, они похоронят меня в нем. Твое платье должно остаться нетронутым. Я не хочу, чтобы к нему прикасался кто-либо другой, кроме тебя. Я надеюсь, вопреки всему, что ты ответишь на это послание. Мне жаль, что вместо того, чтобы отвезти в Геную тебя, я везу лишь платье, мое сердце разрывается от мысли, что оно будет с единственной вещью, которая связывает меня с тобой. Возможно, мы больше никогда не увидимся, хотя не мне предрекать грядущее. В эти смутные времена кажется, что возможно даже невозможное.

Твой навсегда,

T.

Мадлен зашила изумруд в свое платье и вернула его Томмазо после решения расстаться с ним, узнав, что он женат. Я вспомнила миниатюрный портрет Мадлен и то, как Северина рассказала мне, что шкатулка с письмами была найдена в гробнице вместе с портретом и женским платьем. Платье все еще было у Северины. Возможно, изумруд до сих пор был в нем!

Я достала свой телефон, чтобы позвонить Уильяму, но аккумулятор был разряжен. В этот момент по домашней линии раздался звонок, три короткие трели.

– Я в полутора часах езды, – как мне показалось, сказал он, хотя связь прерывалась и отчетливо был слышен лишь вой ветра. – Прямо рядом… с замком в Сторнавее.

– Уильям, я знаю, где находится изумруд!

– Что? – Связь прервалась.

– В одном из писем объясняется, где был спрятан изумруд.

– Где… – услышала я, и звонок прервался.

Я вернулась к письму и начала просматривать его снова, так как пропустила несколько слов. Я услышала шаги и посмотрела на часы. С момента звонка Уильяма прошло всего пять минут. Наверное, это ставни скрипели от ветра. Я нашла изумруд! Информация все это время хранилась на чердаке у Мари-Кристин.

Дверь распахнулась. В дверном проеме стояла фигура.

Это была Роза.

Глава пятая

– Роза! – вскричала я. – Роза!

Она улыбнулась и протянула руки. Не раздумывая, я подошла и обняла ее. Затем сразу отстранилась.

– Ты здесь! Ты жива, и невредима!

– Кто-то тебе сказал, что я умерла?

– Уильям сказал, что вы поссорились и ты ушла, после чего фон Кайзерлинг тебя схватил.

– Неудивительно. Уильям все время пытался стравить нас между собой, дорогая. Я все объясню, но нам нужно уехать до его возвращения. Возьми документы, ноутбук, теплую одежду и плащ. Удобную прочную обувь. У меня есть план, но мы должны идти. Прямо сейчас.

Я уставилась на нее. Сцена в Париже, когда Никколо рассказал мне о Розе, всплыла в моей памяти.

– Ты установила прослушку на мой телефон, – поняла я. – Тебе нужен изумруд. И деньги.

Она рассмеялась.

– Дело не в деньгах, дорогая. Мой отец присылает мне чеки, когда я прошу. Но я боюсь фон Кайзерлинга и поэтому здесь. Сейчас, однако, меня больше пугает Уильям, и тебе следует его бояться тоже.

– Почему Уильям сказал мне, что ты у фон Кайзерлинга?

– Я не… Может, он опасался, что кто-то скажет тебе, что мы пара? И ты поймешь, что он тебе лгал? Я не знаю. Нам действительно нужно идти. Если мы не сбежим, нас действительно убьют.

– Подожди. Вы с Уильямом все еще вместе?

– Изабель, очнись. Уильям – психопат. Он убил твоего руководителя, Мадлен. Я поругалась с ним из-за нее! Я нашла любовное письмо, которое она ему послала, и потребовала объяснений. Я слышала, как ты сказала ему, что нашла изумруд. Разве ты не понимаешь? Как только ты покажешь ему это письмо, он тебя убьет. Он сказал, что вернется через полтора часа, а пятнадцать минут уже прошло. Нам нужно бежать.

– Значит, вы больше не вместе.

– У тебя пластинку заело? Уильям заманил меня сюда в ловушку! Единственная причина, по которой он оставил меня в живых, – это деньги моего отца, он пытается вымогать их. Уильям использует тебя, чтобы найти изумруд. Кстати, он не собирается отдавать его фон Кайзерлингу, он поддерживает связь с кем-то в Швеции, кто готов заплатить за камень двадцать миллионов долларов. Я же просто хочу отдать его фон Кайзерлингу и жить спокойно.

– Это… безумие!

– Я понятия не имею, какой лапши он тебе навешал, но как только он увидел твое заявление и узнал, что мы подруги, у него уже был готов план. Впрочем, меня он в него не посвятил. По крайней мере до того, как я узнала о беременности и попыталась выйти из игры. Я хотела попросить твоей помощи в поисках изумруда. Уильям сказал, что все организует, а мне нужно позаботиться о ребенке. Именно он решил, что мы должны притвориться, что я в опасности, иначе ты не согласишься помочь. Мне жаль, Изабель. Из-за беременности в моей голове все перепуталось. Чертовы гормоны, я все время рыдала и делала так, как говорил Уильям. Кроме того, он талдычил, что так будет лучше для тебя. Для всех нас. Но теперь все кончено. У меня случился выкидыш, и… как бы ужасно и трагично это ни было, сейчас я хочу спасти нас обеих. Собирай вещи, и побыстрее.

– Почему я должна тебе верить? – спросила я. – Уильям говорил совсем иное. И он любит меня.

– Да не любит он никого! Ладно, погоди… Ты не веришь мне, серьёзно? Ты же моя подруга. Мы знаем друг друга с колледжа. Как давно ты знакома с Уильямом? Шесть месяцев? Посмотри на его послужной список. Вся эта модная одежда, дорогие рестораны и прочее. На зарплату лектора? Он заработал все свои деньги на краже редких книг и рукописей, включая книгу стихов Терезы Дю Монтур. Уильям солгал о том, кто он, похитил фальшивый изумруд из палаццо Фальконе и забрал мои записи. Он украл кучу документов из Национальной библиотеки, о пропаже которых они даже не подозревают, и документы у женщины во Франции. Он нагло врал тебе не моргнув глазом. Он вломился в твою квартиру во Флоренции! Я всего лишь хочу отдать изумруд фон Кайзерлингу. Уильям же не против обмануть и его. Если он сказал тебе, что я у фон Кайзерлинга, то он либо планирует убить меня, либо позаботится о том, чтобы это сделал фон Кайзерлинг.

– О господи! – воскликнула я.

Роза огляделась по сторонам.

– Где твои вещи? Возьми документы.

Я начала запихивать вещи в дорожную сумку, судорожно пытаясь вспомнить, где я разулась.

– Роза, зачем ты согласилась на эту авантюру? Зачем вынудила меня заняться Фальконе?

– Изабель, это была не моя идея. Я собиралась рассказать тебе правду и попросить о помощи, помнишь? Уильям обещал, что все объяснит.

– Катрину убил фон Кайзерлинг?

– Что? Катрина мертва? Что произошло, черт возьми?!

– Я думала, Уильям расшифровал бумаги, которые дала ему графиня. Тогда-то он и обнаружил, что изумруд спрятан в доспехах.

– Это Уильям тебе сказал? Все было совсем иначе. Нико рассказал мне о доспехах однажды ночью, когда я его напоила. В те выходные я поехала с ним и его отцом кататься на лыжах, чтобы Уильям смог попасть внутрь палаццо и забрать изумруд. Послушай. Ты моя лучшая подруга. Я хочу, чтобы ты мне доверяла.

Перекинув сумку через плечо, я последовала за Розой по ступенькам.

– Изабель, я также хотела поблагодарить тебя за все то, что ты сделала ради меня.

– А я должна поблагодарить тебя за то, что познакомилась с Фальконе.

– Правда? Мы привязываемся к людям, которых изучаем. Их мир затягивает. Иногда предмет наших исследований становится для нас более реальным, чем повседневная рутина. Только подумай. Теперь ты сможешь взглянуть на «Летучий эскадрон» Медичи свежим взглядом.

Я замерла и схватила Розу за руку.

– Подожди секунду. Ты предлагаешь мне отказаться от диссертации? Хочешь, чтобы я передала тебе информацию, которую нашла?

– Твоя диссертация? Мне так жаль, Изабель! Уильям должен был объяснить, что это временно. И что ты получишь денежную компенсацию за потраченное время. Он тебе не сказал?

– Я сменила тему и искала изумруд, потому что пыталась спасти твою жизнь! – Она промолчала. – Ты ничего не делала, а я работала пять месяцев не поднимая головы. Действительно надо признать, я сосредоточилась на изумруде, но и помимо того провела огромную исследовательскую работу. Ты даже не составила список источников! И тот был от фон Кайзерлинга.

– Я проделала уйму работы. Чем, по-твоему, я занималась в течение тех трех лет в Сент-Стивенсе? Я не откажусь от Фальконе, даже не надейся.

Поодаль раздался бой часов, напомнив нам, что время неумолимо текло вперед.

– Изабель, – позвала Роза, – хорошо. Ладно, это твоя диссертация. Мне плевать и на изумруд, и на диссертацию. Ты идешь? Или предпочитаешь дождаться, пока Уильям разделается с тобой?

У входа я влезла в ботинки, а Роза натянула большую куртку с капюшоном на меховой подкладке.

– Не вижу пальто.

– Возьми мое. – Роза стянула шерстяное пальто с вешалки. Оно плотно облегало плечи, когда я натянула его. Когда я вытащила шарф из сумки, то на пол вывалилось несколько документов. – Пойдем! – крикнула Роза. – Я могу взять их, если хочешь.

– Сейчас. – Я стала засовывать столько документов, сколько поместилось в маленькую сумочку на вешалке. Пока Роза изо всех сил пыталась застегнуть мою дорожную сумку, я вдвое сложила оригинал и расшифрованную версию письма об изумруде и засунула их под рубашку, а затем застегнула молнию на пальто.

Дождь сыпал с неба крупными каплями. Когда мы вышли из дома, Роза взяла меня за руку, и мы быстро зашагали.

– Держись, дорогая. – Она сжала мою руку. Дойдя до коптильни, мы остановились. – Давай ненадолго зайдем, и я поищу ключи от машины. Их нет кармане. Надеюсь, дождь прекратится.

Я повернула ручку двери. Она была не заперта.

– Уильям сказал, что надвигается буря. Может быть, она уже началась.

– Не включай свет. – Роза начала рыться в маленьких карманах своего рюкзака. – Черт возьми.

– Где машина?

– В сотне футов вверх по дороге. Это старая развалюха его бабушки, Уильям считает, что машина сдохла, но я починила ее, пока его не было. – Она выпрямилась. – Мне нужно сбегать обратно в дом. Помоги сложить вещи обратно в рюкзак. Мне не стоило брать с собой столько хлама. Отодвинь это барахло подальше, чтобы я могла закрыть дверь.

– Ладно, – согласилась я. Мы оттащили вещи в глубь коптильни, и я начала складывать одежду Розы обратно в рюкзак.

Мой взгляд скользнул по Розе. Она выглядела такой маленькой, такой уязвимой.

– Я понимаю тебя, Изабель. Тебе понравилось работать с моей темой. Тебе понравилось быть мной. Интересной, смелой, непредсказуемой. Такой непохожей на тебя.

Не дав мне возможности ответить, она выбежала, захлопнув за собой дверь. Дождь теперь лил еще сильнее. Я защелкнула ее рюкзак и прошла через тамбур, освещенный несколькими лампочками.

В соседней комнате на стене на металлических крючках висели белые халаты. Интерьер казался аскетичным, словно в больнице. Коптильня была похожа на большой духовой шкаф. В соседней комнате стояли ведра с солью и холодильник. В другой комнате рядом с раковиной виднелся длинный стальной стол. Домик был гораздо больше, чем выглядел снаружи. Рядом было еще одно помещение, в котором рядом стояли два письменных стола, полки с книгами и еще один стол, на котором лежала наполовину собранная головоломка. Это был чей-то кабинет. Я открыла ящик и нашла несколько безделушек, в том числе золотое кольцо с красным камнем. Где я могла видеть его раньше? И тут до меня дошло. Это было кольцо Катрины!

Выглянув в окно, я увидела морской берег и вдали крошечные белые облака, пробивающиеся сквозь бушевавшую непогоду. Дождь почти стих, превратившись в мелкую морось. Я поискала окно с видом на главный дом. Свет горел. Неужели мы забыли выключить? Я услышала, как вдалеке завелась машина. Или, может быть, это был шум волн.

Глава шестая

Прошло примерно пятнадцать минут, когда послышались шаги. Я вышла из кабинета. Дождь и ветер стихли, словно давая мне опомниться.

Раздался стук в дверь. Почему Роза просто не вошла? Она заперла дверь, когда выходила? Мои глаза привыкли к темноте, но я не знала, где находится входная дверь. Я блуждала в сумраке, пока не увидела вещи, брошенные в коридоре.

Затем прозвучал голос Уильяма:

– Я получил твое сообщение, дорогая.

Я потянулась к дверной ручке, но остановилась. Где Роза? Неужели Уильям убил ее? Я сделала шаг назад и наткнулась на рюкзак. Когда мы убегали из дома, я взяла сумку с бумагами Мари-Кристин и сумочку с выпавшими страницами. Я посмотрела вниз. Этих сумок здесь не было. Неужели Роза забрала их? Я повернулась, чтобы наконец открыть Уильяму дверь, и в этот момент он заговорил снова. На этот раз голос Уильяма звучал громче и требовательнее:

– Роза! Впусти меня! Она нашла изумруд, а Макс мертв.

Комната качнулась и закружилась перед глазами, и я потянулась к стене, чтобы опереться.

– Роза, ты в порядке? – Пауза. – Ты ведь больше не злишься? Мы сможем все уладить и делать что захотим! Перепишем нашу историю. – Я с трудом сделала шаг прочь от двери. Сейчас мне нужно было убедиться, что черный вход тоже заперт, но я не могла пошевелиться. Уильям подергал дверную ручку, еще несколько раз постучал.

– Роза, что за игру ты затеяла? Ты в порядке? – На некоторое время воцарилось молчание, раздавался лишь вой ветра и шелест волн. – Неужели ты специально заперла дверь?! – Послышался грохот, словно Уильям пнул ее. – Черт возьми, я знаю, что ты расстроена, но ты должна помочь мне с Изабель. Мы должны убить ее сегодня ночью, во время бури.

В комнате вспыхнул свет, и я коротко вскрикнула. Пятясь, я задела выключатель, и лампочка вспыхнула, ослепляя меня. Я почти сразу щелкнула выключателем снова, затем прокралась обратно к двери и задвинула засов.

– Роза! Это какой-то сигнал? Ты в порядке, дорогая? – Стоило мне услышать «дорогая», как сознание прояснилось. Если прежде я ощущала смятение и ужас, то сейчас меня затопила обжигающая ярость. – Надеюсь, с тобой все в порядке. Я поднимусь в дом за ключом.

Снаружи послышался шелест гравия. Я расстегнула молнию на пальто и похлопала себя по нагрудному карману. Письмо об изумруде и моя расшифрованная версия были при мне. Я снова застегнула пальто и пошарила в поисках запасного ключа по стенам и ящикам письменного стола. Второго ключа не было – выход был лишь один.

Еще через несколько минут я услышала, что Уильям возвращается.

– Я знаю, что ты там, – заговорил он. – Открой дверь, Изабель. – Я затаила дыхание. – Роза взяла машину, но далеко она не уедет, не в такую погоду.

Дышал он шумно и прерывисто, словно едва сдерживался. Стало быть, раньше я слышала, как завелась машина. Неужели Роза солгала мне и бросила меня, забрав с собой документы?

– Под ковриком у двери есть запасной ключ. Посмотри.

Я засунула руку под коврик и нащупала ключ, затем встала и отперла нижний замок, но дверь все еще была заперта на задвижку. Очевидно, Уильям не мог открыть дверь снаружи.

– Ты заманил Розу в ловушку? Я не открою дверь, – тихо произнесла я.

– Я не готовил никакой ловушки для Розы, поверь мне, Изабель. Разве ты не понимаешь? Это был ее план. Полностью. Она жила здесь, прячась от графини и Никколо. Пыталась скрыть свою беременность от отца. И она имитировала работу над диссертацией, дожидаясь, пока ты закончишь исследования. Вот почему она заперла тебя в коптильне.

– Я нашла кольцо Катрины в ящике стола. Откуда оно здесь?

– Роза убила Катрину. Сначала она убедила Катрину подыграть, но та вскоре захотела денег. Когда Роза перестала платить, Катрина начала ее шантажировать. Кроме этого, она подслушала, как Катрина пыталась предупредить тебя. Роза что-то подлила ей в выпивку. В то время я был во Флоренции.

– Ты лгал обо всем. Почему я должна тебе верить?

– Потому что ты все еще любишь меня.

– Но я тебе не доверяю.

– Конечно, сейчас ситуация выглядит не лучшим образом, но Роза была монстром… Все, что я говорил раньше, я пытался обмануть ее… Чтобы защитить тебя.

– Защитить меня?..

– Да, я могу все объяснить.

– Уверена, что сможешь, но лучше не надо.

– Разве тебе не интересно послушать о ее диссертации? Она была моей лучшей студенткой, все ее работы были безупречными. Знаешь, почему? Потому что она была мошенницей. Фон Кайзерлинг узнал, что ее магистерская диссертация – сплошной плагиат. Он угрожал разоблачить ее и разрушить карьеру. Теперь-то ты понимаешь? Роза лишь казалась идеалом, но и только. Ты единственная, кому грозила опасность, Изабель. Если хочешь, оставайся в коптильне столько, сколько ты хочешь. Только там будет очень холодно, особенно в бурю. Стоит мне только подумать, и уже мороз по коже.

– Если я не верю Розе, то это еще не значит, что я верю тебе.

– Впусти меня, и я все тебе расскажу. Я очень любил тебя, ты и сама знаешь. Я верил в тебя. А твоя тяга к исследованиям… Ты напоминала мне Розу, когда мы с ней только познакомились. Ты – тот идеал, который я мечтал видеть в Розе.

– Ты только что сказал, что собираешься убить меня!

– Лишь потому, что именно это хотела услышать Роза.

– Я знаю, что ты убил Мадлен, Уильям.

Его голос сразу стал приобрел жесткие нотки.

– Ты планировала сбежать с Розой, пока она не заперла тебя здесь. Вообще-то Роза сказала мне, что у тебя проблемы с головой и ты принимаешь кучу лекарств. Роза планировала отравить тебя и сказать всем, что у тебя передозировка, а потом выдать твою работу за свою. Тогда она наконец-то смогла бы жить жизнью своей мечты благодаря своей лучшей подруге, конец которой будет трагичен. Оставайся, Изабель. Или уходи. Ты сама все погубила.

– Письмо, в котором говорится об изумруде, у меня с собой. Я его спрятала в кармане. Пусть Роза и забрала остальные документы, но самого важного там нет.

Последовала долгая пауза, прежде чем раздался голос Уильяма:

– Хитрый ход, но сумка с документами у меня.

– Среди них нет нужного тебе письма. Я хотела сделать тебе сюрприз, но в итоге ваш с Розой сюрприз превзошел все мои ожидания. Сейчас я смотрю на письмо, оно в моей руке. Даже не знаю, что мне с ним сделать: сжечь или разорвать в клочья, пока ты ищешь ключ. И ты ничего не узнаешь.

– Выходи. Если бы я собирался покончить с тобой, то давно бы уже это сделал.

– У меня наготове зажигалка.

Уильям не ответил. Я слышала, как он переступил с ноги на ногу, потом его шаги как будто удалились. Он все-таки ушел за дополнительным ключом или, может, оружием? Или просто притворился, что уходит, и ждет меня снаружи.

Я решилась и медленно отодвинула засов. Уильяма нигде не было видно. Осторожно прикрыв за собой дверь, я направилась в сторону дороги. Снова начался сильный дождь. Я шла, едва различая, что впереди, спотыкаясь о камни и стараясь не упасть. Неожиданно споткнувшись о камень, я полетела вперед, больно ударившись о землю. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы перевести дух и снова подняться. Позади послышались глухие шаги и голос Уильяма:

– Изабель! Подожди!

Земля была неровной, усеянной мелкими камнями, кое-где я оскальзывалась на глине или кроссовки едва не уходили под воду на месте глубоких луж. Двигаться быстрее не получалось, и Уильям нагнал меня и сбил с ног. Я снова упала на землю, ладони коснулись мягкой влажной почвы, во рту стало горько от привкуса травы и грязи. Через мгновение Уильям оказался сверху. Я попыталась вывернуться и вцепиться ногтями ему в лицо, но силы были неравны. Он обхватил меня, пытаясь прижать мои руки к земле, и одновременно тянул их вперед, чтобы обездвижить меня. Я выдернула влажную от дождя руку из его хватки и изо всех сил ударила локтем. Никакого результата, Уильям даже не охнул от боли. Я попыталась снова, и на этот раз раздался отчетливый хруст, Уильям вскрикнул. Я вырвалась из его хватки и вскочила на ноги. Уильям держался за лицо, из его носа текла кровь. Я побежала прочь.

– Хватит убегать! – крикнул он.

Я побежала прочь от дороги, в сторону побережья, но уже через пару минут мне пришлось замедлить шаг. Я едва могла дышать. Остановившись, я обернулась. Уильям бежал ко мне со всех ног, кровь заливала его лицо, капая на землю.

Я снова бросилась прочь, но смогла лишь медленно идти, а затем остановилась, согнувшись и опершись руками о колени. Письмо все еще лежало в моем кармане. Сквозь эхо прибоя слышался голос Уильяма, нежный и зовущий. Голос, который я помнила по Парижу.

Видел ли он меня? Я не знала точно.

– Не пугайся, дорогая. Я рад, что Роза ушла. Она была эгоисткой и не хотела делиться. – Теперь он тоже запыхался. – Мы найдем изумруд вместе. Представь, как это романтично. У нас будет все… только ты и я. Навсегда вместе.

Я снова пошла вперед, прочь от тумана, прочь от скал – или к ним, я не была уверена. Уильям шел за мной по пятам. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я мечтала, чтобы узкий серп луны скрылся за облаками.

Решив, что немного оторвалась, я замедлила шаг, потом и вовсе остановилась, с трудом переводя дух. Туман клубился густой пеленой, и рассмотреть, куда я ступаю, было невозможно.

– Сейчас, сейчас, – сказал Уильям, его голос стал еще нежнее, в нем появились убаюкивающие нотки. И он раздался совсем близко.

Я повернулась и увидела Уильяма. С лицом, залитым кровью, он пугал меня до дрожи. Я засунула руку под пальто и вытащила письмо. В тот же момент налетевший порыв ветра вырвал страницы из моих рук и унес прочь.

Уильям, который шел ко мне, замер, глядя на кружащие в воздухе документы. Он замахал руками и пытался поймать бумагу, подпрыгнул на месте. Я стояла, согнувшись, судорожно хватала ртом воздух, не в силах пошевелиться. Мне нужно было решить, в какую сторону бежать.

Уильям бросился за письмом, но упустил его. Шум прибоя, бьющий по прибрежным скалам, стал невыносимо громким. Я развернулась в другую сторону и, пошатываясь, сделала два шага, но тут мой ботинок заскользил по мягкой мокрой почве. Я свалилась наземь в третий раз, царапая ладони и лицо.

Я повернулась на бок, пытаясь подняться, но Уильям набросился на меня сверху, опрокинул на спину и ударил затылком об острый гравий. Его пальцы сжались на моей шее. Я пыталась извернуться, приподняла бедра, пытаясь сбросить его с себя, словно я была лошадью. И мне это удалось. Я кое-как поднялась на четвереньки и поползла прочь. Послышался грохот падающих камней, за которыми стон боли был едва слышен.

Наконец в темноте раздался голос Уильяма, полный страха и отчаяния.

– Изабель! – Я повернулась. – Помоги мне!

Это ловушка? Я огляделась по сторонам, но Уильяма не было видно.

– Сюда! Я сейчас упаду!!! Я не могу удержаться… Я… Помоги мне сейчас же! Ты, тварь!!!

Не в силах подняться, я поползла на звук его голоса. Внезапно туман рассеялся, и я поняла, что оказалась на краю обрыва. Я осторожно приблизилась к краю. Уильям пытался удержаться на крошечном уступе и в то же время карабкался вверх. Я отпрянула, чтобы снова броситься бежать, и Уильям потянулся ко мне в надежде, что я помогу ему спастись.

Я не заметила, когда он оступился, но его протянутая рука взметнулась вверх, и Уильям сорвался с утеса.

– Роза! – крикнул он, падая в черное бурливое море, и его крик эхом разнесся по ночи. Впрочем, спустя несколько секунд он стих, а сам Уильям исчез.

Я сделала шаг назад, потом еще. Что-то зашуршало под моей ногой. Это было письмо, одна из его страниц! Я наклонилась, чтобы подобрать его, но все, что осталось от бумаги, превратилось во влажный ком грязи. Оригинал, страница, которую я скопировала, и расшифрованная страница с деталями об изумруде пропали, либо унесенные ветром, либо вымокнув под дождем.

Возвращаясь по склону к дому, я следовала вдоль изгиба утеса, который теперь заливал лунный свет. Все, что я слышала, – это грохот волн, набрасывающихся, как и сотни лет назад, на береговую линию, растянувшуюся внизу в нескольких десятках футов. Вечный гул наступающей армии.

Эпилог

Когда я вернулась в Сент-Стивенс, новости об Уильяме, Розе и фон Кайзерлинге быстро распространились по всему университету. А затем ситуацию осветили в международных новостях. Роза, скрывшаяся на машине бабушки Уильяма, не справилась с управлением на обледеневшем повороте и влетела в озеро. В машине нашли сумку с документами, но в нее попала вода, и все документы были безнадежно испорчены. Роза находилась в больнице под круглосуточным наблюдением полиции. Уильям скончался от полученных травм. Для того, чтобы вытащить его тело, потребовались вертолет и команда водолазов. Он разбил голову при падении, почти все его кости были сломаны.

Первые несколько дней после возвращения в Сент-Стивенс Уильям виделся мне в каждом высоком темноволосом мужчине, который проходил рядом с факультетом истории. Словно это он шел впереди меня по улице или стоял в очереди супермаркета.

На второй день я связалась с Мари-Кристин.

– Пожалуйста, скажите, что я могу сделать, чтобы компенсировать вам потерю. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Нет-нет-нет, – потянула она со слезами в голосе. – Слишком поздно. Их больше нет.

На следующий день я встретилась с Эндикоттом.

– Я только что подала заявку на выступление с докладом на конференции Общества изучения раннего Нового времени в Чикаго в следующем году, – сообщила я. – Название доклада – «Межконфессиональные эпистолярные отношения Томмазо Фальконе и Мадлен де ла Фер». Я собираю дискуссионную группу, поэтому, пожалуйста, дайте мне знать, если кто-то будет заинтересован в участии.

– Обязательно. – Эндикотт смотрел на меня через стол, как и в тот самый первый день, когда мы с ним познакомились. Он слегка нахмурился. – Возможно, при нашей первой встрече я оказал тебе слишком холодный прием. Я боялся, что ты окажешься похожа на твою американскую соотечественницу Розу, у меня были большие сомнения относительно ее рабочей этики. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я подверг тебя опасности из-за моего неуместного доверия к Уильяму. Доказательства того, что он убил Мадлен Гранжье, уже найдены. А отчет патологоанатома, который проводил вскрытие Катрины, гласит, что она была отравлена. Сейчас полиция не уверена, что к смерти Катрины причастна Роза. – Он покачал головой. – Потребуется некоторое время, чтобы досконально расследовать это дело. – Я откинулась на спинку стула, и Эндикотт, помолчав, продолжил: – Детективы обнаружили, что Уильям торговал рукописями на черном рынке. У него была определенная репутация по всей Европе, поэтому ему был заказан вход как в Государственный архив Флоренции, так и в Национальную библиотеку Парижа. Он помогал фон Кайзерлингу собрать свой собственный кабинет редкостей. И Роза тоже.

– Кто-то из них взял книгу Ньютона из библиотеки или пока это неизвестно?

– О, ты и об этом слышала? Вор был пойман, а Уильям был не настолько глуп, чтобы красть что-то в Сент-Стивенсе. Возможно, тебя удивляет, что никто из нас не был способен увидеть настоящего Уильяма под его очаровательной маской. Полагаю, что в его душе всегда был… ледяной холод, на который никто не обращал внимания. Эта одержимость Макиавелли… Не просто исторической фигурой, а Макиавелли как учителем, всегда удивляла меня. Уильям называл это «практическим применением гения Макиавелли в современном мире».

Эндикотт вздохнул, поправил очки на переносице и закинул ногу на ногу.

– Может быть, нам как историкам стоит сдаться, – сказала я. – В хрониках слишком много пробелов. И поскольку историю, как известно, пишут победители, мы можем оказать медвежью услугу как настоящему, так и будущему, делая неправильные выводы из того, что произошло на самом деле.

Он улыбнулся с понимающим выражением лица.

– Возможно, но заполнять пробелы в истории слишком захватывающе. Должен признаться, что я впечатлен тем, как ты справилась с собой, и тем, что тебе удалось справиться с Уильямом. Ты очень изменилась, Изабель. Выглядишь более уверенной в себе, и это хорошо. Что не очень хорошо, так это то, что ты выглядишь также немного уставшей. Жизнь в последние месяцы была слишком насыщенной? Тебе нужно отдохнуть, это понятно.

– Если я от чего и устала, так это от разговоров о произошедшем. Сейчас я пытаюсь сосредоточиться на будущем.

– Почему бы тебе не взять отпуск? Поехать в Лондон. У тебя там есть друзья? Или в Севилью? Может, Рим? Не хочешь уехать в какое-нибудь теплое и солнечное место?

– Я переехала в Шотландию за теплом и солнцем, – сказала я, и мы оба рассмеялись. – Спасибо за предложение, но мне нужно продолжать работать. Если сейчас сделаю паузу, то, боюсь, могу и не вернуться к работе.

Эндикотт кивнул и больше не пытался уговорить меня отдохнуть.

Я вышла из его кабинета и спустилась на широкую улицу. Спустя несколько минут я подошла к собору и некоторое время бродила между могилами. Рядом с одним из надгробий стояла женщина со светлыми волосами. Со спины ее можно было принять за Розу, но когда я подошла ближе, то поняла, что женщина гораздо моложе. Заметив мой злобный взгляд, который я не успела скрыть, она сразу ретировалась.

Совсем скоро Розу должны выписать из больницы. Она звонила дважды, но я сбрасывала звонок, а потом и вовсе заблокировала ее номер. Я ни капли не сомневалась, что если я соглашусь на разговор, то Роза продолжит врать. Она не считала себя виноватой и ни в чем не раскаивалась. Мне также звонил отец Розы, который оставлял длинные голосовые сообщения. В них он убежденно твердил о том, что Роза была лишь невинной жертвой Уильяма. Вишенкой на торте в честь святой Розы был звонок от адвоката. Я решила, что говорить с Розой буду только в присутствии полиции.

В ближайшие несколько месяцев я дам показания против нее. Это не месть, на сегодняшний день мне больше не хотелось заставить ее ощутить себя виноватой или ответственной за сотворенное. Просто люди, которые пострадали от их с Уильямом действий, заслуживали правосудия.

Хуже всего было осознание того, что я никогда не освобожусь от Розы. С другой стороны, разве кто-то может утверждать, что сумел освободиться от другого?

Еще несколько дней спустя я позвонила Северине Фальконе.

– Северина, это Изабель.

– О, женщина из новостей. Что тебе нужно?

– Северина, я бы связалась с тобой раньше, но я и правда не могла. Я расскажу тебе правду, если ты дашь мне шанс.

– Ты так и не попрощалась, не выходила на связь, сбежала. И меня смущает то, как ты отнеслась к Никколо, у которого, кстати, появилась новая девушка. Она нравится даже Бет. Но ты! Ты разочаровала меня. Ты использовала нас так же, как и Роза. Вы трое заодно, ты, Роза и тот профессор.

– Нет, Северина. Роза обманула меня. Она использовала тебя, меня, Никколо, твоего отца и Бет, всех нас. И профессор тоже. Эта история слишком длинная, чтобы рассказывать по телефону. Но если вкратце, то Роза попросила меня о помощи. Я никому не говорила, потому что она заставила меня поверить, что наши жизни в опасности. Мне жаль, что я причинила тебе столько боли. Если ты не захочешь больше иметь со мной дела, я пойму. Но я звоню по важному делу. Ты в Лондоне или Генуе?

– В Генуе. Приехала на Пасху. Мой отец нездоров, у него проблемы с сердцем. Ему нужна операция. Конечно, он все время твердит о проклятии, наложенном на изумруд.

– Мне жаль это слышать. Но Севи… Северина. Платье в твоем шкафу, то самое, которое нашли при раскопках часовни Фальконе, вместе с портретом женщины с изумрудным ожерельем. Это платье то же самое, что и на портрете?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я нашла документ, в котором говорится… что изумруд Фальконе спрятан внутри платья!

– Того, что на портрете? Проклятый изумруд? Внутри платья? В моем шкафу… подожди, я посмотрю. Хорошо, хорошо, я возьму телефон с собой. Мне нужно несколько секунд.

Она положила трубку, и я ждала, пока не услышала ее слова:

– Ничего себе! Платье и правда то же, что изображено на портрете. Но в байку с изумрудом мне не верится. Платье же было здесь все это время. Неужели в нем спрятан изумруд?

– Начни с лифа, возможно, камень зашит между пластинами из китового уса. Прощупай, думаю, ты почувствуешь.

– Я ничего не чувствую, хотя пластины издают какие-то странные звуки. Похоже на хруст или шелест. Некоторые деформированы. Подожди, я должна нормально осмотреть платье, я тебе перезвоню.

Я села у окна и уставилась в одну точку. Через тридцать минут раздался звонок.

– Бабушка убила бы меня, если бы узнала, что я уничтожила нашу семейную реликвию. Но Изабель…

– Ты нашла его?

– Я не нашла изумруд, но между пластинами были вшиты очень старые бумаги, кажется, это письма. Они написаны на итальянском. Старом итальянском.

– Ты можешь что-то разобрать?

– Нет. Так же, как я не могла прочитать те письма, которые давала тебе.

– Может, получится разобрать подпись?

– Кажется, там написано «Томмазо Фальконе», – сказала она.

– Невероятно!

– Я могу отсканировать и отправить тебе письмо по электронной почте. Или сканер повредит бумагу?

– Спасибо, Северина. Сканирование не должно повредить письмо.

– Мне нужно пару-тройку часов. Когда отцу станет легче, я вернусь в Лондон и приеду в Шотландию. Тогда и поговорим.

– Было бы здорово, – обрадовалась я. – Отправь сканы когда будет удобно.

Через несколько часов на мою электронную почту пришли сканы письма от Северины. Я заварила чашку чая и начала читать.

Мой дорогой кузен Филиппо,

Я доверил это дело близкому другу и верю, что ты получишь это письмо.

Пожалуйста, позволь мне извиниться. Ты ожидал найти не бумаги, а изумруд, спрятанный между слоями этого тонкого шелкового платья. Однако история, которую сейчас прочтешь, даст тебе нечто более ценное: правду о твоей семье.

Начну с соболезнований. Я сожалею о смерти твоего отца, Пьерфранческо. Я надеюсь, что ты извлечешь уроки из его благородных поступков и моих ошибок. Ты еще молод, кузен, а у молодых есть время.

Хотя наши отцы были братьями, наши семьи жили в разных странах, и поскольку мы не знали друг друга до недавнего времени, я делюсь подробностями своей жизни.

После того как мой отец был изгнан из Генуи, у меня было счастливое детство вместе с моими братьями и сестрами во Франции. В 1565 году мы с моим братом Федерико отправились в путешествие в Бразилию по поручению королевы Екатерины. Именно там мне открылся истинный характер моего брата. Я не буду перечислять все те грехи, которые совершил Федерико во время этого путешествия, но он стал отцом ребенка от женщины, честь которой я пытался сохранить, поспешно на ней женившись. Эта женщина, происходившая из королевского рода и жившая в изгнании, подарила мне один большой изумруд, возможно, в надежде, что мы поможем собрать армию, чтобы вернуть утраченное королевство. Мы ей не помогли.

По возвращении во Францию мы с Федерико были избалованы королевской благосклонностью. Благодаря ей я снискал внимание среди женщин. Я был самовлюбленным юнцом, часть своей жизни в те годы не могу сейчас вспомнить, потому что слишком часто бывал пьян. Мне были интересны женщины, не отвечавшие мне взаимностью. Что же касается тех, кто любил меня, то вскоре я от них устал.

Будучи младшим сыном в семье, я всегда последним узнавал о планах, в которых я был замешан.

Однажды я был приглашен на званый обед, где я впервые встретил любовь всей моей жизни, Мадлен де ла Фер. В тот же вечер я написал ей письмо, в котором признался в своих чувствах, но Мадлен, будучи замужней женщиной, отказалась встретиться со мной.

Вскоре после этого ее муж скончался, и все же она отказывалась отвечать на мои письма. Так прошло три года. Я продолжал писать ей, продолжал любить.

Во время роковой Варфоломеевской ночи она пришла ко мне поздно ночью, так как мой адрес был указан в каждом письме. Ей требовалось убежище для детей и ее самой, и у нее не было друзей, готовых прийти ей на помощь. Без колебаний я спрятал их в своем доме, пока опасность не миновала. Она была мне признательна, и спустя некоторое время мы стали друзьями.

Оставался вопрос ее религии, которую мой брат называл ересью. Но чужая вера никогда не волновала меня, скорее я был заинтригован новыми знаниями. Мадлен с легкостью цитировала наизусть Библию и декламировала длинные отрывки на латыни и греческом.

Она знала итальянский язык лучше меня и познакомила меня с Петраркой и Данте. Читая книги, которые она одалживала мне из своей библиотеки, я проникся любовью к поэзии, живописи и философии. Искусство, красота и мудрость наполняли письма, которыми мы обменивались. Она была самым образованным человеком из всех, кого я когда-либо встречал, и я постоянно стремился завоевать ее уважение…

Однажды она призналась, что знает о моих чувствах, и сказала, что теперь чувства взаимны. Как естественное проявление моей давней любви я сделал предложение руки и сердца и преподнес ей множество подарков, среди которых была самая ценная из имевшихся у меня вещей – изумруд. По моему указанию лучший ювелир Франции вставил камень в ожерелье.

Я заказал портрет Мадлен с этим ожерельем, на который не мог налюбоваться.

Когда Федерико узнал о том, что я подарил своей возлюбленной изумруд, на который он претендовал без всяких на то оснований, я познал степень его гнева. Он поспешил сказать Мадлен, что я не могу жениться на ней, так как уже женат на женщине, которая преподнесла мне изумруд, и она же родила мне ребенка. Его лживая история была настолько убедительной, что Мадлен отказалась со мной встречаться.

В письме я пытался объяснил, что союз был заключен с женщиной, которая никогда не была моей женой ни телом, ни душой, и что отцом ребенка является Федерико. Но Мадлен вернула платье, которое я ей подарил.

В платье были зашиты письма, которые я посылал ей, и ожерелье. Кроме этого, Мадлен просила уничтожить ее портрет и нашу переписку. От нашей любви не должно было остаться и следа.

Всего лишь день спустя мое сердце возрадовалось – доверенное лицо доставило письмо от Мадлен. К сожалению, в нем она просила вернуть изумруд той, кому он принадлежал.

С большой решимостью я отправился исполнять желание Мадлен. Опасаясь, что ты или другие кузены могут сообщить моему брату о моем местонахождении, я не мог покинуть Геную. Тогда я еще не знал, что Федерико украл у тебя палаццо, заявив о своем праве первородства. В спешке я отправился в Лиссабон, пробрался в доки и познакомился с капитаном корабля, адмиралом, все еще симпатизировавшим Франции. Представившись рыцарем, который грезил приключениями, я вызвался сопровождать его корабль, направляющийся в Бразилию. Они должны были отплыть немедленно в поисках красного дерева. Я сказал капитану, что происхожу из скромного сословия, и убедил его, что знаю толк в галеонах.

– Я тебя знаю, – сразу сказал он, увидев мое бритое лицо под черным балахоном. – Разве ты не помнишь меня?

Мы были почти одного возраста, но он выглядел стариком, под его глазами набрякли мешки, а кожа была морщинистой и задубелой. Капитан сказал, что Бразилию больше не узнать. То, что раньше было зеленым краем, превратилось в свалку грязи, словно пышное поле обглодала туча саранчи. Природа была поражена гнилью, прекрасную страну заполонили крысы, свиньи и москиты.

Он казался настолько удрученным тем, как обращались с местными жителями, что я почувствовал мгновенную симпатию к этому человеку. И рассказал ему, что много лет назад женился на женщине в Бразилии и теперь хотел бы вернуться к ней и, возможно, увезти ее с собой во Францию.

На мгновение он замолчал, нахмурившись.

– Да. Теперь я вспомнил. – Покачав головой, он сообщил мне, что в прошлом году мою жену унесла лихорадка.

– А дитя? Ее ребенок?

Он засмеялся.

– Она уже не ребенок.

– Ты случайно не знаешь, что случилось с дочерью моей жены?

– С твоей дочерью, – сказал он, указывая на меня и толкая в грудь.

Он рассказал мне историю о дочери Федерико, которую считал моей. Она жила здесь, в Лиссабоне, и была помолвлена с португальцем. Мою племянницу звали Мариана.

Я не знал имени собственной племянницы! Какая ужасная правда. Но она была здесь, в этом самом городе. Капитан любезно назвал мне имя ее будущего мужа.

Я умолял его не говорить ни единой душе, что он видел меня, и в обмен на молчание дал ему копию ценной карты Кантино.

Мои поиски человека, за которого должна была выйти замуж Мариана, не сразу увенчались успехом. Проводя дни и ночи в тавернах, я слушал истории, рассказанные горожанами и путешественниками, знатью и простыми людьми. В одном маленьком трактире поздно вечером я подслушал разговор двух французов, которые не знали, что я понимаю их язык. Они говорили о злодеяниях герцога Альбы, у которого были какие-то дела с итальянцем, неким Фальконе. Фальконе был описан как злой человек, сообщник испанского короля. Говорили о заговоре, согласно которому должны были убить короля Франции, и яде, который должен был преподнести Фальконе.

Когда я думал, что французы уже не поведают ничего хуже, они принялись обсуждать то, что благодаря доносу моего брата восемь французских кораблей были захвачены. Я знал, что должен поспешить и сообщить моим священным сеньорам, но дал себе одну неделю, чтобы выполнить обещание и найти племянницу. Однако прежде я написал Мадлен, попросив ее предупредить королеву-мать на тот случай, если не вернусь до того, как мой брат приведет свой план в действие. По воле судьбы на следующий день во время поиска человека, с которым была помолвлена Мариана, мне удалось узнать, что он умер, а его невесту отправили в монастырь. Я выяснил название монастыря, спросил дорогу и пошел туда пешком. Какую радость я испытал! Я боялся, что найти Мариану не получится или, что еще хуже, она тоже умерла.

По прибытии в монастырь я договорился о разговоре с настоятельницей, представившись дядей Марианы. Настоятельница сказала, что ценит мою племянницу, хотя Мариана приехала совсем недавно, но она набожна и обладает сильной волей.

Я попросил разрешения поговорить с Марианой, и настоятельница велела мне подождать, а затем меня повели в монастырский парлаторий – Мариана должна была закончить послеобеденную молитву.

Одна девушка подошла к зарешеченному окну рядом, а другие сестры стояли поодаль. Мариана не улыбалась, лишь взглянула на меня как на незнакомца, которым я и был на самом деле.

Я представился и на ломаном португальском объяснил, что являюсь ее дядей. Мариана не подошла ближе. Тогда я заплакал, это были слезы облегчения, но они не произвели на нее впечатления. Она смотрела на меня с жалостью, как будто я был странным существом, которое она не могла понять. Присмотревшись, я понял, что несмотря на молодость, на ее лице есть явственный отпечаток тяжелой жизни. Мне было больно думать о том, скольких она потеряла и как жестоко с ними обошлись.

Я сказал, что наша семья богата и что она ни в чем не будет нуждаться.

– Я знаю твоего отца, – наконец сказал я, и она застыла. – Я хочу вернуть тебе нечто особенное, то, что принадлежит только тебе.

Когда Мариана заговорила, ее голос звучал отстраненно, но без упрека:

– Ereiout, ты пришел. Ты тот самый человек, который бросил мою мать. Она сказала мне, что однажды ты можешь вернуться.

Я достал из кармана изумруд и передал ей камень. Она подняла его, чтобы рассмотреть на свету. Когда она повертела его в пальцах, зеленые отблески ярко засверкали на белых стенах.

Мариана протянула руку и вернула мне камень:

– Вы можете идти, господин. Спасибо за ваш визит.

– Это твое наследие, – возразил я. – Он родом из твоей родной страны, земли, где ты родилась. Он принадлежал твоей матери. Теперь он принадлежит тебе. Это… настоящее сокровище.

– Обладание этой безделушкой заставит меня вспомнить о большом несчастье. Я не забочусь о земных благах, о той жизни, которой жила раньше. Теперь я живу ради служения нашему Святому Отцу.

– То был мой долг – доставить его тебе, – произнес я. – Ты можешь поступать с ним по своему усмотрению.

Я еще раз передал ей изумруд и отошел. Я попрощался с ней, но понял, что она больше не хотела меня видеть. Она выглядела словно королева, изгонявшая недостойного подданного.

Не говоря больше ни слова, она подняла изумруд и бросила его на каменный пол рядом с моими ногами с такой силой, что камень раскололся на части. Затем она отвернулась от меня и более не оглядывалась. Я подобрал несколько крупных осколков и сунул их в карман.

Простившись с ней, я был охвачен печалью и в спешке покинул монастырь. По дороге от монастыря ко мне тянулись руки нищих, как молодых матерей, так и стариков. Я раздал им все, что осталось от изумруда, не слушая их благодарностей.

Мне было невыносимо видеть эти осколки. Даже прекрасный цвет, его яркость, мерцающая передо мной, как злой дух, не таила в себе соблазна. Драгоценный камень, ради которого многие бы рискнули жизнью, для меня означал лишь страдания. Как изумруд напоминал о плохом Мариане, так и во мне будил воспоминания обо всем, чем я когда-то обладал и потерял. Изумруд оказался невезучим, проклятым, как нас когда-то предупреждали.

Таким образом, камень, путешествовавший по морям, был уничтожен руками его истинной владелицы. Я не виню ее, зная, сколько горя она познала в короткой жизни, полной большего ужаса, чем я когда-либо узнаю.

Я вернулся в монастырь в последний раз и попросил разрешения поговорить с настоятельницей. Я пообещал прислать деньги для Марианы, но настоял на том, чтобы мои пожертвования оставались безымянными.

Теперь я выполнил обещание, данное Мадлен, и поспешил вернуться во Францию. Я не знал, сможет ли она снова полюбить меня, но молился, чтобы время притупило ее гнев. Даже мой брат не мог помешать мне жениться на ней, если бы она того захотела.

Но этому не суждено было сбыться. Не успел я вернуться в Париж, как узнал ужасную новость. Мадлен была мертва. Боль обрушилась на меня, как удар огромного камня, а затем впилась в кожу с силой тысячи кинжалов.

Но когда я поговорил с мадам де… и она рассказала, как умерла моя Мадлен, мой гнев стал таким, что я не могу описать. Мадам де… поведала мне, что Мадлен написала королеве-матери о замыслах моего брата против короля. Мадам де… утверждала, что судороги, приведшие к смерти Мадлен, были вызваны ядом в конфетах, замаскированных под подарок от Федерико!

Я пошел на встречу с братом и рассказал ему о своем путешествии. Оставив в стороне то, что, по моему мнению, произошло с моей возлюбленной, я спросил, правдивы ли слухи, которые я слышал в таверне.

Все, что он сказал, было:

– У тебя нет доказательств. Где изумруд? Разве не за этим ты здесь? Я требую то, что принадлежит мне по праву.

– Ты получишь все, что тебе принадлежит, брат, – сказал я.

Я попросил аудиенции у королевы-матери и, когда она отпустила своих охранников, рассказал ей о том, что подслушал в Лиссабоне. С мрачным видом она сообщила, что когда-то очень уважала моего брата. Но теперь признала слухи о Федерико правдивыми и заверила меня, что я не должен беспокоиться о безопасности ее сына-короля. Королева-мать поблагодарила меня за честность и выразила намерение выполнить любую мою разумную просьбу.

И благочестивая королева одобрила мое желание наказать Федерико соразмерно тем злодеяниям, которые он совершил на земле.

Я объяснил свое желание сохранить репутацию фамилии Фальконе, чтобы дети наших детей помнили нас без пятна предательства, которое наложил на нас один из членов семьи. И спросил ее, нужно ли сжигать весь фруктовый сад из-за одного гнилого яблока? Я поблагодарил ее за благословения, которыми она нас одарила, и заверил, что жизнь в качестве ее верноподданного была для меня самым большим источником гордости.

А потом, хотя я должен был уйти, она велела мне задержаться и начала говорить о Мадлен. Королева сказала мне, что ум и доброта Мадлен выделяли ее среди прочих дам. Все это мне было известно.

Затем королева-мать вручила мне величайшее сокровище, которым я когда-либо обладал, стоимостью в несметное количество изумрудов. Она рассказала мне, что за годы, прошедшие после смерти ее мужа, Мадлен отвергла многих поклонников и призналась ей, что любит только одного мужчину.

– Я без сомнения знаю, – сказала королева-мать, – что она имела в виду вас.

Я увидел на ее лице страдание, потому что, полагаю, ей было грустно наблюдать за моим уходом, и еще больше – из-за того ужасного предательства, о котором она узнала. Королева покачала головой:

– Сын мой, как ты вырос.

Наша встреча придала мне еще больше решимости осуществить задуманный план. Когда я прибыл в Геную, в палаццо, захваченное у твоего отца, я написал письмо, чтобы заманить Федерико, заявив, что ищу его помощи для убийства короля Франции, и попросил надеть определенную одежду, чтобы показать свое согласие участвовать в ужасном деянии.

Я сказал ему, что мы должны обсудить этот вопрос в башне палаццо, где я поместил изумруд и пузырек с ядом в доспехи нашего деда. До прихода моего брата я осторожно положил внутрь доспехов стеклянный камень, настолько тщательно изготовленный искусным фальшивомонетчиком, что его легко можно было принять за изумруд.

Я сказал твоему брату, что если он поможет мне устроить правосудие над Федерико или хотя бы не будет препятствовать в этом, палаццо вернется в твои руки. Оно принадлежало твоему отцу и поэтому должно принадлежать тебе. Я ждал Федерико в старой комнате твоего отца в башне. Когда он вошел, я бросился на него и задушил, потому что был моложе и сильнее, и моя ненависть к нему была больше, чем его собственная, ибо его ненависть распространялась на всех и на все, чем он не мог владеть или покорить.

Причина смерти не была установлена, несмотря на то, что на теле Федерико оставались следы. Я заплатил за сохранение тайны, распределив деньги между моими кузенами и твоими соратниками, чтобы они сообщили, что Федерико умер от чумы. Это был год чумы, и никто не стал бы задаваться вопросом, что с ним случилось. Кроме того, его бы не хватились. На мне, как на Каине, теперь была печать за Авеля.

Я пытался поступить достойно, защитить родину, которая была добра к своему приемному сыну. Этим поступком я отомстил за тех, кто пострадал от руки Федерико, и за Мадлен.

И теперь ты, двоюродный брат, знаешь историю моей жизни, все хорошее и плохое, что я совершил. Ты знаешь мое сердце и можешь судить меня. Наверное, стоит. Надеюсь, эти строки не разочаруют. И они объясняют, как теперь мне следует поступить.

Я надеюсь, что к тому времени, когда ты будешь читать эти строки, мы с моей Мадлен снова будем вместе.

Как писал Мишель де Монтень, которого Мадлен принимала в своем салоне: «Как я не нарушаю закон против воров, когда присваиваю свои собственные деньги и срезаю свой собственный кошелек; как я не нарушаю закон против поджигателей, когда сжигаю свои собственный лес; так и не нахожусь под ударами плети, вынесенной против убийц, за то, что лишил себя собственной жизни».

Теперь я с радостью выпью яд, чтобы ускорить свой конец, и присоединиться к ней там, где, я знаю, она живет со всеми добрыми душами, которые прошли этот путь раньше.

Смиренно твой, Томмазо.

Закончив в конце дня чтение письма, я отложила страницы и надела зимнее пальто. Крупные снежинки кружили в воздухе, покрывая улицы, заполненные студентами.

Я прошлась мимо собора, вниз к пляжу и наконец подошла к утесу, с которого столкнули Мадлен Гранжье. Меня пробрала дрожь, когда я представила ее последние мгновения в этом тихом месте. У меня было так много вопросов, которые хотелось ей задать, и я решила сделать все возможное, чтобы почтить память той, кого никогда не знала. Я организую мемориал в память о Мадлен и посвящу ей свою будущую книгу. Мысль о том, что о ней все забудут, была невыносима.

Я продолжала идти дальше, за старые городские стены, и поднялась на вершину средневековой смотровой башни, откуда открывался панорамный вид на Сент-Стивенс и темное море внизу. На несколько мгновений я подставила лицо под лучи угасающего солнца и порывы морского ветра.

Затем, вместо того чтобы вернуться в квартиру, я пошла в офис. Мейрид все работала. Увидев меня, она подошла ко мне и обняла крепко-крепко, прижав к себе. Ее нежность моментально разрушила мою решимость стоически переносить выпавшие мне испытания, и я разрыдалась впервые с той ночи на острове Льюис.

– Я чувствую себя такой дурой, – кое-как выдавила я.

– «Женщина видит в мире то, что носит у себя на сердце», – сказала Мейрид. Я не спросила, кому принадлежит эта цитата.

Мы сели, и я утерла слезы.

– Я только что обнаружила нечто необычное, Мейрид. Ранее неизвестный исторический источник.

Она подняла брови:

– В самом деле? Расскажи.

– У меня все еще нет полной картины, но для начала, помнишь, письмо, которое я нашла в столе Розы? В котором говорилось, что Томмазо Фальконе был замешан в заговоре с целью убийства французского короля?

Она моргнула.

– Да.

– Оказалось, что это письмо должно было заманить Федерико в западню. Томмазо никогда не хотел убивать короля. Но он знал, что его брат готовил покушение. Томмазо написал письмо, чтобы вынудить Федерико приехать в Геную, где его и задушил.

– И все ради защиты французской монархии? Это прямо необычайное верноподданство.

– По большей части Томмазо гневался потому, что Федерико отравил его возлюбленную. И это еще не все. Помнишь про изумруд Фальконе? Нет? Я должна многое рассказать тебе. В любом случае…

В этот момент дверь приоткрылась, и Шон просунул голову внутрь.

– Шон! – воскликнула я с неподдельной радостью.

– Я тебя искал, – улыбнулся он, войдя в кабинет. – Дай я тебя обниму! – Он пртянул руки, и я снова расплакалась.

– Похоже, кому-то не помешала бы пинта пива. На этот раз за мой счет.

Мы обнялись, а затем втроем направились в «Куэйк», где пили и разговаривали до закрытия, пока нас не выгнали.

После, Мейрид отправилась домой, и мы с Шоном стояли и смотрели ей вслед. В этот час улицы освещались лишь фонарями и скудным лунным светом, но Сент-Стивенс выглядел как никогда живописно. Именно таким я представляла его до приезда сюда.

Шон сделал шаг ко мне:

– Можно пригласить тебя на чашечку чая на следующей неделе? Я сказал «на чашечку чая», но имею в виду ужин. Если у тебя найдется время, конечно. Есть один ресторанчик, куда я всегда хотел сходить, и… Я подумал, может, мы могли бы попробовать. Вместе.

– Конечно. С удовольствием.

– Что, правда? То есть… Ну круто. Отлично.

Шон опять обнял меня, крепче, чем тогда, в кабинете. Мы стояли на холоде, обнявшись, и события последних нескольких дней, недель и месяцев, казалось, таяли в густой ночной тьме.

Я снова ощутила надежду. Надежду на лучшее.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить всех, кто помог этой книге стать реальностью.

Прежде всего спасибо Джойс Кэрол Оутс за веру в меня и мое творчество. Джойс – не только выдающаяся писательница, но и величайший учитель и наставник, о котором можно только мечтать.

Большое спасибо Деборе Ландау и всей программе NYU Creative Writing, моим профессорам Натану Энглендеру, Дэрин Штраус, Зейди Смит, Рику Муди, Энн Энрайт и Чаку Вахтелю, а также всем проницательным писателям, присутствовавших на моих семинарах, которые оставили полезные отзывы о ранних черновиках.

От всего сердца благодарю своего замечательного агента Джоди Кан из Brandt and Hochman. Наставления Джоди имели решающее значение во время работы над книгой, она – лучший на свете агент.

Миллион благодарностей моему блестящему редактору Луизе Смит, которая увидела в этом романе потенциал и помогла мне воплотить его в жизнь.

Я также хотела бы выразить глубочайшую благодарность Отто Пенцлеру. Для меня большая честь, что мою книгу опубликовала настоящая легенда. Большое спасибо также Чарльзу Перри и необыкновенной команде Mysterious Press/Scarlet.

Спасибо моей семье и моим друзьям с разных континентов, которые на протяжении последних семи лет оказывали мне большую поддержку. Без них я не смогла бы написать этот роман. Например, моя мама поддерживала меня и этот проект с самого первого дня. Спасибо, что с детства мне читала истории и научила меня всему, что я знаю.

Спасибо моему замечательному мужу Бьорну, который как никто другой понимает творческих людей и сумасшедший ритм, в котором нам приходится работать. Спасибо за то, сопровождал и поддерживал меня на этом пути.

Примечания

1

Комната чудес, или коллекция диковинок.

2

Шотландское блюдо из бараньих потрохов.

Content

Джоанна Маргарет
Завещание

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог

Благодарности

Примечания