Амели Нотомб

Жажда. Книга сестер

Amélie Nothomb

Soif

Le Livre des sœurs

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французского

Ирины Стаф,

Ирины Кузнецовой

© Soif © Éditions Albin Michel, 2019

© Le Livre des sœurs © Éditions Albin Michel, 2022

© Jean-Baptiste Mondino, фото на обложке

© И. Стаф, “Жажда”, перевод на русский язык, 2024

© И. Кузнецова, “Книга сестер”, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство Аст”, 2024

Издательство CORPUS ®

Жажда

Я всегда знал, что меня приговорят к смерти. В этой уверенности есть свои преимущества: я могу уделять внимание тому, что его заслуживает, – подробностям.

Я думал, суд надо мной станет пародией на правосудие. Он ею и стал, но не так, как мне казалось. Я представлял себе формальность, с которой быстро покончат, а мне дали право на судебное разбирательство. Прокурор предусмотрел все.

Один за другим проходили передо мной свидетели обвинения. Я не поверил своим глазам, когда явились новобрачные из Каны – те, для кого я сотворил первое чудо.

– Этот человек властен превращать воду в вино, – важно заявил супруг. – Однако он дожидался конца свадебного пира и лишь тогда использовал свой дар. Он упивался нашей тревогой и унижением, хотя с легкостью мог избавить нас от того и другого. Из-за него лучшее вино было подано после обычного. Он выставил нас на посмешище.

Я спокойно посмотрел в глаза своему обвинителю. Он выдержал мой взгляд, считал себя в полном праве.

Явился царедворец и рассказал, как неохотно я исцелил его сына.

– Как ваш сын чувствует себя сейчас? – не преминул спросить мой адвокат по назначению, самый бестолковый, какого только можно представить.

– Прекрасно. Велика заслуга! Такому магу довольно лишь слово сказать.

Тридцать семь человек, для которых я творил чудеса, вываливали перед всеми свое грязное белье. Больше всех меня повеселил бывший бесноватый из Капернаума:

– После изгнания беса моя жизнь стала совсем пресной!

Былой слепец пожаловался на уродство мира, былой прокаженный заявил, что ему больше не подают милостыню, синдикат рыбаков Тивериады обвинил меня в поощрении одной артели за счет остальных, Лазарь поведал, сколь отвратительно жить с трупным запахом, въевшимся в кожу.

Их явно не пришлось подкупать, даже уговаривать не пришлось. Все явились свидетельствовать против меня по доброй воле. Некоторые говорили, как им отрадно наконец выложить все, что накипело, в лицо преступнику.

В лицо преступнику.

С виду я спокоен. Мне стоило немалых усилий сдерживаться, слушая их излияния. Каждый раз я смотрел свидетелям в глаза – ласково и удивленно. Каждый раз они выдерживали мой взгляд – надменно, презрительно, с вызовом.

Мать исцеленного мною младенца даже обвинила меня в том, что я ей испортил жизнь.

– Пока малыш болел, он лежал тихо. А теперь брыкается, орет, ревет, ни минуты покоя, я перестала спать по ночам.

– Разве не вы просили моего подзащитного вылечить сына? – спросил адвокат.

– Вылечить – да, но чтобы он был не таким несносным, как до болезни.

– Возможно, вам следовало оговорить этот момент.

– Но он же всеведущ, нет?

Хороший вопрос. Я всегда знаю Τι[1], но никогда не знаю Πώς[2]. Мне ведомо дополнение прямое и косвенное, но не обстоятельства. А значит, нет, я не всеведущ: наречия я выясняю по ходу дела, и они меня поражают. Верно говорят, что дьявол в деталях.

На самом деле их не только не пришлось уговаривать быть свидетелями обвинения, но они сами страстно этого желали. Меня потрясло, с какой охотой каждый из них обличал меня. Причем без всякой необходимости. Все они знали, что меня приговорят к смерти.

Ничего таинственного в этом предвидении не было. Они знали мои способности и могли убедиться, что я не прибегнул к ним ради своего спасения. А значит, у них не было сомнений в исходе дела.

Зачем же им понадобилось непременно покрыть меня столь бессмысленным позором? Загадка зла – сущий пустяк в сравнении с загадкой посредственности. Они свидетельствовали, и я ощущал их удовольствие. Они вели себя со мной как ничтожества и наслаждались этим. Единственное, чем они остались недовольны, – это что мое страдание было не слишком явным. Не то чтобы я хотел лишить их этой радости, просто удивление во мне было намного сильнее негодования.

Я человек, ничто человеческое мне не чуждо. И все же я не понимаю природы того, что владело ими, когда они извергали все эти мерзости. И считаю это непонимание своим упущением, провалом.

Пилат получил на мой счет указания, и я видел его досаду – не потому, что я был ему хоть сколько‑нибудь симпатичен, просто свидетели раздражали в нем человека разумного. Мое изумление обмануло его, он захотел дать мне возможность возразить на этот поток глупостей.

– Подсудимый, тебе есть что сказать? – обратился он ко мне рассудительно, как к равному.

– Нет, – ответил я.

Он покачал головой, явно решив, что бесполезно протягивать руку помощи человеку, настолько безразличному к собственной участи.

На самом деле я промолчал, потому что хотел сказать слишком много. И если бы заговорил, не сумел бы скрыть презрение. А испытывать презрение для меня мука. Я достаточно долго был человеком и знал: некоторые чувства нельзя подавить. Важно дать им пройти, не пытаясь с ними бороться, тогда от них не остается и следа.

Презрение – спящий демон. В бездействии демон быстро зачахнет. Когда ты в суде, слова равноценны поступкам. Молчать о своем презрении значило не позволять ему действовать.

Пилат обратился к советникам:

– Свидетельства эти лживы, и доказательство тому – обвиняемый не прибегает ни к какому волшебству, чтобы себя освободить.

– Как раз по этой причине мы и требуем осудить его.

– Знаю. Лично я ничего иного не прошу. Только лучше бы у меня не создавалось впечатление, что я выношу приговор на основе какой‑то околесицы!

– В Риме народ требует хлеба и зрелищ. Здесь ему нужен хлеб и чудеса.

– Хорошо. Если это политика, я не возражаю.

Пилат поднялся и объявил:

– Подсудимый, ты будешь распят.

Мне понравилась его экономия языковых средств. Дух латыни не терпит плеоназма. Скажи он: “Приговариваю тебя к смерти через распятие”, мне было бы противно. Распятие не имеет иного исхода.

И все же его слова, произнесенные вслух, произвели впечатление. Я взглянул на свидетелей и почувствовал их запоздалое смущение. Но ведь все они знали, что меня осудят, и в своем рвении активно способствовали такому приговору. А теперь делали вид, что находят его чрезмерным и потрясены варварской казнью. Кое-кто пытался перехватить мой взгляд, выразить свое несогласие с тем, что должно произойти. Я отвернулся.

Я не знал, что умру так. Нешуточная новость. Первым делом мне пришла мысль о боли. Разум уклонился от нее: нельзя постичь подобную муку.

Казнью через распятие карают лишь за самые постыдные преступления. Такого унижения я не ожидал. Значит, вот чего потребовали от Пилата. Нет смысла теряться в догадках: Пилат не воспротивился. Он должен был приговорить меня к смерти, но мог, например, выбрать обезглавливание. В какой момент я разозлил его? Наверное, когда не отрекся от чудес.

Я не мог солгать – эти чудеса в самом деле сотворил я. И, вопреки утверждениям свидетелей, они стоили мне неслыханных усилий. Меня никто никогда не учил искусству чудотворства.

Тут мне пришла в голову забавная мысль: по крайней мере, пытка, что меня ждет, не потребует никаких чудес. Достаточно просто не сопротивляться.

– Его распнут сегодня? – спросил кто‑то.

Пилат задумался, взглянул на меня. И наверное, увидел, что чего‑то не хватает, потому что ответил:

– Нет. Завтра.

Когда меня снова отвели в камеру и оставили одного, я понял, чтó он хотел заставить меня испытать: страх.

* * *

Он был прав. До этой ночи я толком не знал, что это такое. В Гефсиманском саду, накануне ареста, слезы мои были вызваны печалью, оставленностью.

Теперь я познавал страх. Не страх смерти, самую расхожую абстракцию, но страх распятия – очень конкретный страх.

Я убежден, убежден неподдельно, что воплощен сильнее любого человека. Когда я вытягиваюсь, ложась спать, эта простая расслабленность тела доставляет мне столько удовольствия, что я еле сдерживаю стон. Я бы вздыхал от наслаждения над самой скромной похлебкой, над чашей воды, даже тепловатой, если б не призывал себя к порядку. Случалось, я плакал от удовольствия, вдыхая утренний воздух.

Обратное тоже проверено: самая легкая зубная боль мучит меня непомерно. Помню, я проклинал судьбу из‑за какой‑то занозы. Эту свою вторую, изнеженную природу я скрываю, как и первую: она не вяжется с тем, что я призван собой представлять. Очередное недоразумение.

За тридцать три года жизни я убедился, что воплощение есть величайший успех моего отца. Чтобы бестелесной силе пришла мысль изобрести тело – это гениально до невероятия. Как мог творец не поразиться своему творению, последствий которого он не понимал?

Хочется сказать, что потому‑то он меня и породил, но это неправда.

А был бы хороший повод.

Люди жалуются на телесное несовершенство, и они правы. Все объясняется источником: чего бы стоил дом, начерченный бездомным архитектором? Отлично выходит лишь то, чем каждый день пользуешься. У отца никогда не было тела. И по‑моему, в своем неведении он справился просто потрясающе.

Страх мой был в эту ночь физическим головокружением при мысли, что мне предстоит вытерпеть. От истязаемых ждут, что они будут на высоте. Если они не орут от боли, все говорят об их мужестве. Подозреваю, речь о чем‑то другом; о чем именно, увижу.

Я страшился гвоздей, которыми мне пробьют руки и ноги. Глупо: наверняка будут муки намного сильней. Но это я, по крайней мере, мог себе вообразить.

Тюремщик сказал:

– Постарайся уснуть. Завтра тебе понадобятся все силы. – И добавил, заметив мой ироничный взгляд:

– Не смейся. Чтобы умереть, надо быть здоровым. Я тебя предупредил.

Это точно. К тому же это моя последняя возможность поспать, а я так это люблю. Я попытался, растянулся на полу, отдал тело отдыху – но он отверг меня. Стоило закрыть глаза, как вместо сна мне являлись ужасающие картины.

Тогда я поступил как все: чтобы одолеть невыносимые мысли, стал думать о другом.

Я заново пережил свое первое, самое любимое чудо. И с облегчением убедился, что убийственное свидетельство новобрачных не замутнило моих воспоминаний.

А начиналось все, однако, довольно скверно. Побывать на свадьбе вместе с собственной матерью – нелегкий опыт. Мать, конечно, чистая душа, но все равно нормальная женщина. Поглядывала на меня, как бы говоря: а ты, сынок, чего ждешь, почему не найдешь себе жену? Я делал вид, что ничего не замечаю.

Признаться, мне не нравятся бракосочетания. Это какое‑то безотчетное чувство. Таинство подобного рода нагоняет на меня тоску, тем более необъяснимую, что меня это все не касается. Я не женюсь, и нисколько об этом не жалею.

Свадьба была самая обычная: на таких пирах люди больше изображают радость, чем радуются на самом деле. Я знал, что от меня ждут чего‑то еще. Чего именно? Непонятно.

Еда первоклассная: хлеб и жареная рыба, вино. Вино так себе, но горячий хлеб прямо из печи похрустывал на зубах, а идеально посоленная рыба приносила безмерное удовольствие. Я сосредоточенно ел, старался не упустить ничего из всех этих вкусов и текстур. Мать явно смущало, что я не беседую с гостями. В этом я как раз похож на нее: она неразговорчива. Я не способен говорить ни о чем, и она тоже.

К новобрачным я испытывал то вежливое безразличие, с каким мы все относимся к друзьям родителей. Видел я их, кажется, третий раз в жизни, а они, как принято, преувеличивали: “Иисуса мы знали еще совсем малышом”, “С бородой ты совсем на себя не похож”. От излишней фамильярности мне всегда немного неловко. Лучше бы я этих молодоженов вовсе никогда не видел. Наши отношения были бы искреннее.

Мне не хватало Иосифа. Этот славный человек, такой же молчаливый, как мы с матерью, обладал даром вводить людей в заблуждение: он так напряженно слушал, что казалось, будто он отвечает. Я не унаследовал этого его достоинства. Когда люди говорят ни о чем, я даже не притворяюсь, что слушаю.

– О чем думаешь? – шепнула мать.

– Об Иосифе.

– Почему ты его так называешь?

– Ты сама прекрасно знаешь.

Я никогда не был уверен, что она прекрасно знает, но если бы пришлось объяснять такие вещи собственной матери, мы бы вовек не разобрались.

Поднялся какой‑то возмущенный шум.

– Вина нет у них, – сказала мать.

Я не понял, в чем проблема. Ну кончилось это пойло, какая важность! Прохладная вода лучше утоляет жажду. Я продолжал сосредоточенно есть и не сразу понял, что нехватка вина для этого семейства – неизбывный позор.

– У них больше нет вина, – с нажимом повторила мать.

У меня под ногами разверзлась пропасть. Все‑таки мать – странная женщина. Хочет, чтобы я был нормальным и в то же время творил чудеса!

Как одиноко мне было в эту минуту! Увиливать дальше было невозможно. И тут меня, как молнией, пронзило озарение. Я сказал:

– Принесите сосуды с водой.

Распорядитель велел исполнить мою просьбу, воцарилась мертвая тишина. Стоило мне задуматься, все бы пропало. Нужно было не раздумье, а нечто противоположное. Я исчез. Я знал, что сила таится прямо под кожей и что выпустить ее можно, устранив мысль. Я передал слово тому, что отныне буду звать оболочкой, а что случилось дальше, не знаю. На какое‑то необозримое время я перестал существовать.

Когда я пришел в себя, пирующие ликовали:

– Это лучшее вино во всей округе!

Каждый подносил к губам новое вино с таким видом, какой подобает разве что на богослужении. Я подавил безудержный хохот. Значит, отец счел нужным, чтобы я открыл в себе эту силу по случаю нехватки вина. Вот так шутник! И не поспоришь. Разве может быть что‑то важнее вина? Я достаточно долго был человеком и знал, что радость не дана изначально и отличное вино – часто единственный способ ее обрести.

Веселье разлилось по свадьбе. У новобрачных наконец‑то были счастливые лица, ими завладел танец. Дух вина не обошел никого.

– Нельзя подавать лучшее вино после обычного! – говорили хозяевам.

Подтверждаю: говорили не в упрек. К тому же это вопрос очень спорный. По-моему, наоборот. Лучше начинать с простого вина, чтобы в сердце сперва поселилась радость. Вот когда человек радостен, как должно, тогда он способен воспринять отборное вино, оказать ему заслуженное, наивысшее внимание.

Это мое любимое чудо. Выбор невелик – это единственное чудо, какое мне понравилось. Я обнаружил оболочку и пришел в восхищение. Когда впервые делаешь что‑то настолько превыше самого себя, тут же забываешь безмерное усилие, помнится только потрясающий результат.

К тому же речь шла о вине, это был праздник, пир. Потом все испортилось, речь пошла о страдании, болезни, смерти или ловле бедных рыбешек, которых я бы охотно оставил в живых и на воле. А главное, пользоваться силой оболочки, зная, что к чему, оказалось в тысячу раз тяжелее, чем открыть ее по наитию.

Хуже всего – ожидания людей. В Кане никто, кроме матери, ничего от меня не требовал. А после, куда бы я ни направился, все уже было готово, на пути меня уже поджидал лежачий больной или прокаженный. Теперь совершить чудо значило не оказать милость, а исполнить долг.

Сколько раз я читал в глазах тех, что протягивали мне культю или умирающего, не мольбу, а угрозу! Решись они выразить свою мысль, она бы звучала так: “Ты всеми этими глупостями прославился, так изволь подтверждать, не то хуже будет!” Бывало, я не мог совершить требуемое чудо, мне не хватало сил исчезнуть, чтобы высвободить мощь оболочки, – какая обрушивалась на меня ненависть!

Позже я все обдумал и не одобрил это чудотворство. Оно извратило то, ради чего я пришел, любовь перестала быть бескорыстной, превратилась в услугу. Не говоря уж о том, что открылось мне утром на суде: никто из тех, для кого я творил чудеса, не испытывает ко мне ни малейшей благодарности, они горько попрекают меня чудесами – все, даже новобрачные из Каны.

Не хочу вспоминать об этом. Хочу помнить только веселье в Кане, наше невинное счастье, когда мы пили вино, взявшееся ниоткуда, этот чистый первый хмель. Он чего‑то стоит только в компании. В тот вечер в Кане мы захмелели все, лучше некуда. Да, мать была навеселе, и ей это шло. После смерти Иосифа я редко видел ее счастливой. Мать плясала, я плясал с ней, с моей матушкой, я ее так люблю. Мой хмель говорил ей, что я ее люблю, и я чувствовал ее невысказанный ответ – сынок, я знаю, что с тобой связано что‑то особенное, подозреваю, что однажды это станет проблемой, но сейчас я просто горжусь тобой и счастлива, что пью доброе вино, которое ты нам сотворил своим волшебством.

В тот вечер я был пьян, и это был святой хмель. До воплощения я ничего не весил. Парадокс, но чтобы познать легкость, надо иметь вес. Винные пары освобождают от тяжести – кажется, что сейчас взлетишь. Дух не летает, он беспрепятственно перемещается, это совсем другое. У птиц есть тело, их взлет сродни победе. Не устану повторять: лучшее, что может быть, – это иметь тело.

Боюсь, завтра, когда тело мое будут истязать, я стану думать иначе. Но стоит ли из‑за этого отвергать открытия, которые оно мне принесло? Через тело я познал величайшие радости жизни. Надо ли уточнять, что ни душа моя, ни ум не остались в стороне?

Чудеса мои тоже получались через тело. То, что я называю оболочкой, физической природы. Чтобы до нее добраться, нужно на какое‑то время устранить дух. Я никогда не был другим человеком, только самим собой, но твердо убежден, что этой силой наделен каждый. Прибегают к ней крайне редко по единственной причине: ею страшно трудно пользоваться. Требуется мужество и сила, чтобы отключиться от духа, и это не метафора. Кому‑то это удавалось до меня, кому‑то удастся после меня.

О времени мне известно то же, что о собственной судьбе: я знаю Τι, но не знаю Πώς. Имена относятся к Πώς, а потому мне неведомо имя будущего писателя, который скажет: “Самое глубокое в человеке – это кожа”[3]. Он будет в шаге от откровения, но в любом случае даже те, кто станет его славить, не поймут, насколько конкретны эти слова.

Это не собственно кожа, это прямо под ней. Там обитает всесилие.

* * *

Сегодня ночью чуда не будет. Уклониться от того, что ждет меня завтра, – об этом не может быть и речи. Но как же хочется.

Один только раз я использовал силу оболочки во вред. Я был голоден, а плоды смоковницы не созрели. Я так жаждал впиться зубами в нагретую солнцем смокву, сочную, сладкую, что проклял дерево, обрек его на бесплодие. Сослался на притчу, не самую убедительную.

Как я мог совершить такую несправедливость? Сезон смоквы еще не настал. Это мое единственное губительное чудо. Воистину в тот день я был заурядным. Не удовлетворив чревоугодия, позволил желанию превратиться в гнев. Но ведь чревоугодие – такая прекрасная вещь. Стоило лишь подождать, сказать себе, что через месяц-другой я смогу его утолить.

У меня есть недостатки. Во мне живет гнев, только и ждет случая вырваться наружу. Был же эпизод с торговцами в Храме – но там хоть дело мое было верное. От такого до слов “не мир пришел Я принести, но меч” отнюдь не один шаг.

Оказывается, накануне смерти я не стыжусь ничего, кроме смоковницы. Тут я и правда взъелся на невинного. Нет, я не стану киснуть в бесплодных сожалениях, просто меня злит, что нельзя сходить к этому дереву, собраться с мыслями, обнять его, попросить прощения. Пусть бы оно меня простило, проклятию тут же пришел бы конец, оно бы снова могло плодоносить, гордиться сладостной тяжестью плодов на ветвях.

Мне вспоминается сад, по которому мы шли с учениками. Яблони сгибались под грузом плодов, мы объелись этими яблоками, лучших мы в жизни не ели, хрусткими, душистыми, сочными. Остановились, только когда в нас уже не влезало, когда живот готов был лопнуть, и мы повалились на землю, смеясь над своим обжорством.

– Сколько яблок, которые мы не сможем съесть, которые никто не съест! – сказал Иоанн. – Как жалко!

– Кому жалко? – спросил я.

– Деревьям.

– Думаешь? Яблони счастливы нести плоды свои, даже если никто их не съест.

– Откуда ты знаешь?

– Стань яблоней.

Иоанн помолчал немного, потом сказал:

– Ты прав.

– Жалко – это нам, при мысли, что не можем съесть все.

Общий хохот.

С яблоней я был куда лучшим человеком, чем со смоковницей. Почему? Потому что утолил свое чревоугодие. Получив удовольствие, мы становимся лучше, все очень просто.

Сейчас, когда я один в камере, я чувствую себя той проклятой мною смоковницей. Это печально, и я поступаю как все – пытаюсь думать о другом. У этого способа одна проблема: он не слишком хорошо работает. Яблоня, смоковница; я задался вопросом, на каком дереве повесился Иуда. Мне сказали, что ветка сломалась. Наверное, дерево непрочное, ведь Иуда весил немного.

Я всегда знал, что Иуда предаст меня. Не знал, в соответствии с природой моего предвидения, как он возьмется за дело.

Наша с ним встреча особенно запала мне в душу. Я был в каком‑то глухом захолустье и никого там не понимал. Я говорил и чувствовал, как растет их враждебность – такая, что сам видел себя со стороны и разделял их оторопь перед этим клоуном, явившимся проповедовать любовь.

В толпе был тощий, мрачный мальчик, из него так и сочилась досада. Он обратился ко мне с такими словами:

– Вот ты говоришь, что надо возлюбить ближнего своего, а разве ты меня любишь?

– Конечно.

– Какая нелепость! Меня никто не любит. С чего бы тебе любить меня?

– Чтобы любить тебя, не нужны причины.

– Ну-ну. Полная ерунда.

Люди захохотали, соглашаясь. Его это, похоже, тронуло: он явно впервые заслужил одобрение в своей деревушке.

Тогда‑то мне и открылось, что будет: человек этот предаст меня. Сердце мое сжалось.

Собравшиеся разбрелись. Передо мной стоял только он.

– Хочешь пойти с нами? – спросил я.

– А мы – это кто?

Я указал на учеников, сидящих поодаль на камнях:

– Это мои друзья.

– А я кто?

– Ты мой друг.

– Откуда ты знаешь?

Я понял, что отвечать бесполезно. С ним было что‑то не так.

Думаю, у всех есть друг такого рода: друг, про которого другие не понимают, почему он наш друг. Все ученики присоединились сразу. С Иудой все было неочевидно.

Он делал для этого все. Всякий раз, чувствуя одобрение, он говорил так, чтобы его отвергли:

– Отстаньте, у меня с вами нет ничего общего!

Дальше начинались бесконечные разговоры, в которых прорывалась его неприязнь:

– Чем же ты так от нас отличаешься, Иуда?

– Я в сорочке не родился.

– Как и большинство из нас.

– Это же видно, я не такой, как вы, разве нет?

– Что значит быть таким, как мы? К примеру, Симон и Иоанн совсем не похожи.

– Похожи: стоят перед Иисусом, разиня рот.

– Они не стоят перед Иисусом, разиня рот, они любят его и восхищаются им, как все мы.

– А я нет. Я его, конечно, люблю, но вовсе им не восхищаюсь.

– Тогда почему ты идешь с ним?

– Потому что он попросил.

– Тебя никто не принуждал.

– Мне попадалась куча других пророков, ничем не хуже.

– Он не пророк.

– Пророк, мессия – велика разница.

– Это совсем не одно и то же. Он несет любовь.

– И что такое его любовь?

С Иудой постоянно приходилось все начинать с нуля. Он бы разочаровал кого угодно, он не раз разочаровывал меня. Любить его было сродни вызову, и оттого я любил его еще больше. Не потому, что мне нравится трудная любовь, наоборот, но потому, что с ним этот излишек был необходим.

Если бы я общался только с остальными учениками, я бы, наверное, забыл, что пришел в мир ради таких, как Иуда, – ходячих проблем, тех, кто всем мешает, тех, про кого Симон говорит “как кость в горле”.

“Что такое его любовь?” Хороший вопрос. Эту любовь нужно искать в себе каждый день, каждую ночь. А когда найдешь, ее сила так очевидна, что непонятно, почему так трудно было ее достичь. К тому же надо все время оставаться в ее русле. Любовь – это энергия, а значит, движение, в ней ничто не застаивается, надо лишь кинуться в ее поток, не спрашивая себя, как выплывешь, ведь она превыше всякого правдоподобия.

Когда пребываешь в ней, видишь ее. Это не метафора: сколько раз мне было дано уловить луч света, что связует двоих, любящих друг друга? Когда этот свет направлен на вас, он не так ясно виден, но сильнее ощутим: чувствуешь, как лучи проникают в кожу – нет более приятного ощущения. Будь мы способны прислушаться в такой момент, то услышали бы, как потрескивают искры.

Фома верит только тому, что видит. Иуда не верил даже своим глазам. Говорил: “Не желаю, чтобы чувства меня обманывали”. Когда прописную истину изрекают впервые, она впечатляет.

Иуда – из тех персонажей, что вызовут больше всего толкований в Истории. Неудивительно, если сыграл подобную роль. Станут утверждать, что он – эталон предателя. Гипотезе этой придется нелегко. Ясно, что вихрь, поднятый этим обвинением, приведет к обратному выводу. На основании тех же скудных сведений Иуду объявят самым любящим, самым чистым, самым невинным из учеников. Суждения людей так предсказуемы, что меня восхищает, насколько всерьез они к себе относятся.

Иуда был странный. Что‑то в нем не поддавалось никакому анализу. Он был очень слабо воплощен. Точнее, он воспринимал только негативные ощущения. Говорил: “У меня спина болит” с таким видом, будто вывел целую теорему.

Если я говорил ему:

– Как приятно, такой весенний ветерок.

Он возражал:

– Такое кто угодно сказать может.

– Верно, и потому это еще упоительнее, – настаивал я.

Он пожимал плечами: к чему терять время, отвечая простаку.

Поначалу все ученики натерпелись от него. Они были вежливы, пытались его утешать. От этого Иуда становился очень агрессивным. Мало-помалу они поняли, что лучше с ним лишний раз не заговаривать. Но и не замечать его тоже не стоило: его уязвимость пугалась молчания еще больше, чем слов.

Иуда был вечной проблемой, прежде всего для себя самого. Сердился, когда не было ни малейшей причины сердиться. Если возникали поводы просто возразить, выходил из себя. Значит, лучше всего было находиться с ним рядом в невзгодах, тогда он держался ровнее. До знакомства с ним я не ведал, что существует порода вечно обиженных людей. Не знаю, был ли он такой первый, но знаю, что не последний.

Мы любили его. Он понимал это и старался открыть нам глаза:

– Я не ангел, характер у меня отвратительный.

– Мы заметили, – с улыбкой отвечал кто‑нибудь из нас.

– Что? Ишь какой, скажи на милость!

Он либо вел свою воображаемую тяжбу, либо старательно распускал ткань нашей привязанности.

Он ненавидел ложь. Заговорив с ним об этом, я заметил, что он ее не опознает. Например, не умеет различать ложь и секрет.

– Не раскрывать какие‑то правдивые сведения – не значит лгать, – сказал я.

– Если не говоришь всей правды, значит, лжешь, – ответил он.

Он не сдавался. Теорией его убедить не удавалось, я пробовал прибегнуть к казуистике.

– По новому закону всех горбунов казнят, твой сосед горбат, власти спрашивают, знаешь ли ты какого‑нибудь горбуна. Конечно же, ты говоришь “нет”. Это не ложь.

– Нет, это ложь.

– Нет, это секрет.

Поживи Иуда в своем теле подольше, он, быть может, приобрел бы то, чего ему не хватало, – гибкость. То, чего не сознает ум, понимает тело.

До воплощения я мало что помню. Вещи в буквальном смысле ускользали от меня: разве можно сохранить в памяти то, чего не почувствовал? Нет более великого искусства, чем искусство жить. Лучшие художники – те, чьи чувства самые чуткие. Бесполезно оставлять след на чем‑то, кроме собственной кожи.

К телу стоит прислушиваться, оно всегда умнее. В будущем, не знаю когда, у людей будут измерять интеллектуальный коэффициент. Бесполезная вещь. Самую большую ценность человека, меру его воплощенности, по счастью, можно оценить только интуитивно.

Смущать в этом деле будет одно – люди, способные покидать свое тело. Знал бы кто, насколько это легко, никто бы так не восхищался этим подвигом, в лучшем случае бесполезным, в худшем – опасным.

Если благородный дух выходит из тела, он не принесет вреда. Увлекательно, наверно, совершить путешествие только потому, что до сих пор его не совершал. Так же забавно, как пройти по своей улице в сторону, обратную той, в какую ходишь каждый день. И все, точка. Проблема в том, что этот опыт станут перенимать люди с духом посредственным. Отцу надо было покрепче запереть воплощение. Само собой, я понимаю: он думал о свободе человека. Но результаты разрыва между слабыми духом и их телами станут катастрофическими и для них самих, и для других.

Воплощенный никогда не совершит ничего ужасного. Если он убьет, то защищаясь. Он не выйдет из себя без справедливой причины. Зло всегда коренится в духе. Без смирительной рубашки тела дух может начать вредить.

И в то же время я понимаю. Я тоже боюсь страданий. Люди стремятся развоплотиться, чтобы иметь надежный запасной выход. У меня его завтра не будет.

* * *

Ночи, из которой я пишу, не существует. Евангелия говорят об этом прямо. Свою последнюю ночь на свободе я провожу в Гефсиманском саду. Назавтра мне выносят приговор и немедленно приводят его в исполнение. Впрочем, тут я вижу своего рода гуманизм: заставлять человека ждать значит множить его муки.

И все‑таки это неизведанное измерение есть, мне не кажется, что я его выдумал – время иного порядка, я его вставил между собой и смертью. Я такой же, как все, я боюсь умирать. Не думаю, что мне дадут поблажку.

Мой ли это выбор? Похоже, что так. Как я мог выбрать быть собой? По той же причине, по какой делают выбор в огромном большинстве случаев, – по недомыслию. Если б мы все осмысляли, то выбрали бы не жить.

И все равно мой выбор был наихудшим. Значит, мое недомыслие было самым большим. Хорошо еще, что в любви все иначе. Потому и знаешь, что влюбился, – по тому, что не выбираешь. Люди с чересчур раздутым “я” не влюбляются: отсутствие выбора для них невыносимо. Они сходятся с человеком, которого выбрали. Это не любовь.

В тот немыслимый момент, когда я выбрал свою судьбу, я не знал, что ею мне предназначено полюбить Марию Магдалину. Кстати, я буду звать ее Магдалиной: я не в восторге от двойных имен, а называть ее Марией из Магдалы, по‑моему, скучно. Просто Мария – это имя для меня исключено. Негоже путать возлюбленную с матерью.

У любви нет причин, потому что не выбираешь. Все “потому что” придумывают задним числом, ради удовольствия. Я полюбил Магдалину, как только ее увидел. Мне возразят: если эту роль сыграло зрение, причиной можно считать невероятную красоту Магдалины. Но дело в том, что она молчала, а значит, увидел я ее прежде, чем услышал. Голос у Магдалины еще красивее, чем внешность: если бы я сначала услышал его, результат был бы тот же. Продолжай я эти рассуждения о трех остальных чувствах, пришлось бы вести бесстыдные речи.

В том, что я полюбил Магдалину, нет ничего удивительного. То, что она влюбилась в меня, совершенно невероятно. Тем не менее это случилось в тот же миг, как она меня увидела.

Мы рассказывали друг другу эту историю тысячу раз, зная, что она – вымысел, мы ведь все пропустили. И правильно делали, что рассказывали: нам это доставляло бесконечное удовольствие.

– Увидев твое лицо, я не мог опомниться. Я не знал, что бывает такая красота. А потом ты посмотрела на меня, и стало еще хуже: я не знал, что можно так смотреть. Когда ты на меня смотришь, мне трудно дышать. Ты на всех так смотришь?

– Не думаю. Я не тем славлюсь. Ты на себя оборотись. Твой взгляд знаменит, Иисус. Люди специально приходят, чтобы ты на них посмотрел.

– Я ни на кого не смотрю так, как на тебя.

– Надеюсь.

Любовь – средоточие уверенности и сомнения: мы так же уверены, что любимы, как и сомневаемся в этом, не поочередно, а с ошеломительной одновременностью. Пытаться избавиться от этого сомневающегося начала, задавать возлюбленной тысячи вопросов значит отрицать коренную двойственность любви.

Магдалина знала многих мужчин, а я не познал ни одной женщины. И все же отсутствие опыта делало нас равными. О том, что с нами происходило, мы ведали не больше младенцев. Вся наука в том, чтобы с восторгом принять это судорожное состояние. Осмелюсь сказать, что у меня выходит отлично, и у Магдалины тоже. С ней все еще удивительнее: мужчины приучили ее к худшему, но она не стала недоверчивой. Это ее заслуга.

Как мне ее не хватает! Я призываю ее в мыслях, но это никакая не замена. Быть может, было бы достойнее не позволить ей видеть меня таким. Но все равно я отдал бы все на свете, чтобы снова увидеть ее и прижать к себе.

Говорят, любовь ослепляет. Я убедился в обратном. Любовь вселенская есть акт щедрости, он предполагает мучительную прозорливость. Что же до влюбленности, то она открывает взгляду сокровища, невидимые невооруженным глазом.

Красота Магдалины – факт, известный всем. Но никто лучше меня не понял, до какой степени она красива. Чтобы выдерживать такую красоту, нужно мужество.

Часто я задавал ей вопрос, отнюдь не риторический:

– Каково это, быть настолько красивой?

Она отвечала уклончиво:

– Смотря с кем.

Или:

– Недурно.

Или:

– Ты такой милый.

В последний раз я был настойчив:

– Я тебя не из любезности спрашиваю. Мне правда интересно.

Она вздохнула:

– Пока я не узнала тебя, в тех редких случаях, когда я сознавала это, меня это просто убивало. С тех пор как ты смотришь на меня, я способна этому радоваться.

Среди вещей, которые я ей не говорил, потому что она могла их неверно понять, есть и такая: из всех радостей, какие я с ней пережил, ничто не могло сравниться с созерцанием ее красоты.

– Перестань на меня так смотреть, – иногда говорила она.

– Ты моя кружка воды.

Ни одно наслаждение даже близко не сравнится с тем, что приносит кружка воды, когда подыхаешь от жажды.

Единственный евангелист, в котором проявился талант настоящего писателя, – Иоанн. Именно поэтому его слову меньше всего можно верить. “Кто будет пить эту воду, тот не будет жаждать вовек” – такого я никогда не говорил, это была бы бессмыслица.

Я не случайно выбрал этот край на земле. Мне было мало, чтобы его раздирали политические распри, мне нужна была земля, где царит сильная жажда. Ни одно ощущение так не сходно с тем, что я хочу внушить, как жажда. Быть может, именно поэтому никто не испытывал ее сильнее, чем я.

Воистину говорю вам: лелейте в себе то, что чувствуете, когда умираете от жажды. Вот что такое мистический порыв. Это не метафора. Когда мы перестаем хотеть есть, это называется сытостью. Когда мы перестаем быть усталыми, это называется отдыхом. Когда мы перестаем страдать, это называется утешением. Когда мы перестаем хотеть пить, это не называется никак.

Язык в мудрости своей понял, что не нужно создавать антоним к слову “жажда”. Можно утолить жажду, но слова “утоленность” не существует.

Некоторые люди думают, что они не мистики. Они ошибаются. Чтобы достичь этого состояния, довольно какое‑то время умирать от жажды. А тот невыразимый момент, когда жаждущий подносит к губам кружку с водой, есть Бог.

Это миг абсолютной любви и безграничного восхищения. Пока он длится, переживающий его непременно чист и благороден. Я пришел учить этому порыву, вот и все. Мое слово настолько просто, что сбивает с толку.

Это так просто, что обречено на провал. Избыток простоты перекрывает понимание. Надо познать мистический транс, чтобы достичь той роскоши, какую человеческий дух в обычное время считает острой нуждой. Благая весть: предельная жажда и есть идеальный мистический экстаз.

Я советую длить его. Пусть жаждущий оттягивает момент питья. Не до бесконечности, конечно. Вовсе не нужно подвергать опасности свое здоровье. Я не прошу медитировать над жаждой, я прошу ощутить ее до самого дна, телом и душой, и лишь потом утолить.

Попробуйте проделать такой опыт: после того как вы долго умирали от жажды, не пейте всю кружку залпом. Отхлебните, подержите воду во рту несколько секунд, прежде чем проглотить. Измерьте это изумленное восхищение. Оно и есть Бог.

Повторяю, это не метафора Бога. Любовь, какую вы в этот миг питаете к глотку воды, есть Бог. Я тот, кому дано испытывать эту любовь ко всему сущему. Это и значит быть Христом.

До сих пор это было нелегко. Завтра будет чудовищно трудно. И чтобы у меня получилось, я принимаю решение, оно мне поможет: не пить воду из кувшина, который оставил мне в камере тюремщик.

Меня это печалит. Как бы мне хотелось испытать в последний раз лучшее из ощущений, мое любимое. Я сознательно отказываюсь. Это неосторожно: обезвоживание мне навредит, когда придется нести крест. Но я себя знаю и понимаю: жажда меня защитит. Она может принять такие масштабы, что притупятся все прочие муки.

* * *

Надо попытаться уснуть. Я растягиваюсь на полу темницы, грязном, хуже земли. Я научился не замечать зловония. Надо просто думать, что ничто не пахнет плохо нарочно; не знаю, правда ли это, зато от этой мысли любой смрад становится приемлемым.

Меня всегда поражало, как в лежачем положении исчезает вес. Вешу я мало, но какое избавление! Воплощение означает, что весь этот груз плоти таскаешь с собой. В мое время ценятся люди дородные. Я отверг этот канон, я худой – нельзя быть упитанным и говорить, что пришел ради бедняков. Магдалина считает меня красивым, но только она одна. Собственная мать стонет при виде меня: “Ешь, на тебя без слез не взглянешь!”

Ем я совсем чуть‑чуть. Носи я на себе больше своих пятидесяти пяти кило, у меня была бы одышка. Я заметил, что из‑за худобы многие отказываются меня слушать. В их глазах я читаю: “Откуда взяться хоть капле мудрости в этакой хворостине?”

Еще и потому главным над учениками я выбрал Петра: он не такой вдохновенный, как Иоанн, верен мне меньше первого встречного, но зато обладает одним достоинством – он великан. Когда говорит именно он, людей это впечатляет. Самое смешное, что ко мне это тоже относится. Я знаю, что он отречется от меня, но какое доверие он мне внушает! И не только потому, что он высок и хорошо сложен. Я обожаю смотреть, как он ест. Не привередничает, не ломается – хватает еду и пожирает ее с грубым наслаждением удальца. Пьет прямо из бадьи, залпом опорожняет ее, рыгает и вытирает рот тыльной стороной могучей ладони. Он нисколько не рисуется, просто не обратил внимания, что остальные едят иначе. Его нельзя не любить.

А Иоанн ест, как я. Может, он в своей воздержанности подражает мне, не знаю. Факт тот, что из‑за этого в симпатии возникает отстраненность. Все‑таки люди – странные существа! Ничто человеческое мне не чуждо. За столом мне так и хочется сказать Иоанну: “Давай лопай, как ты надоел со своими ужимками!” Какой абсурд, ведь я веду себя точно так же.

Чтобы любить Иоанна, мне надо выйти из‑за стола. Когда он шагает рядом и слушает меня, я его люблю. Все говорят, что я умею слушать. Не знаю, что чувствует человек, когда я его слушаю. Знаю только, что когда слушает Иоанн, это любовь, и она меня потрясает.

Когда я говорю с Петром, он таращит на меня глаза и слушает примерно минуту. Потом я вижу, как слабеет его внимание. Он не виноват, он этого не сознает, его взгляд блуждает, ищет, за что бы зацепиться. Стоит мне обратиться к Иоанну, он чуть прикрывает веки, словно зная, что мои признания растрогают его и приведут в смятение. Когда я умолкаю, он, помолчав немного, поднимает на меня сияющие глаза.

Магдалина слушает меня с таким же напряжением. Меня это меньше восхищает по одной несправедливой причине: сейчас у нас женщин учат слушать именно так. Тем не менее женщины редко умеют настолько хорошо слушать. Как бы мне хотелось провести эту последнюю ночь с ней! Она говорила: “Давай спать сном безумной любви”. Потом обнимала меня всем телом и тут же засыпала. Я всегда спал довольно плохо, так что она как будто спала за нас обоих.

Благодаря ей я узнал, что спать – это акт любви. Когда мы так спали, наши души сплетались еще теснее, чем когда мы занимались любовью. Нас надолго уносило вместе в ничто. Когда я наконец погружался в сон, у меня возникало восхитительное чувство, будто мы идем ко дну.

При пробуждении иллюзия подтверждалась. Я настолько терял ориентацию, что наше ложе всякий раз было берегом, куда нас выбросило и где мы, потрясенные, обнаруживали, что живы. Какая благодать просыпаться на побережье рядом с возлюбленной!

Впечатление, что мы уцелели, было таким сильным, что рассвет не мог не принести толику радости. Первое объятие, первое слово любви, первый глоток воды.

Если поблизости была река, Магдалина звала меня окунуться. Говорила: “Нет ничего лучше, чтобы начать утро”. Действительно, ничего нет лучше, чтобы смыть скверну слишком хорошей ночи.

– И попей заодно, – добавляла она, – ведь больше мне нечем угостить тебя.

У нас никогда не было чем перекусить на завтрак. От мысли о еде, едва успел встать с постели, меня всегда подташнивало, трудно поверить, что это входит в обычай. Но несколько глотков воды бывали очень кстати, чтобы освежить дыхание.

От этих упоительных мыслей никакого снотворного эффекта. Если я в самом деле хочу уснуть, надо постараться ощутить скуку. Чтобы скучать по своей воле, воля нужна железная. Увы, может, из‑за неотвратимой смерти мне ничто не кажется скучным: даже речи фарисеев, которые я пропускал мимо ушей, теперь видятся мне комичными. Я пытаюсь припомнить, как силился Иосиф научить меня плотничать. Каким скверным учеником я был! И какой растерянный вид был у Иосифа, неспособного сердиться!

“Христос” означает “добрый”. Ирония в том, что мои родители-люди были в тысячу раз добрее меня. Два человека сходной доброты нашли друг друга – это озадачивает. Я читаю в сердцах, я знаю, когда кто‑то силится быть добрым; впрочем, я сам нередко веду себя так же. Иосиф был добр от природы. Я стоял рядом с ним, когда он умер, он даже не проклинал нелепый несчастный случай, стоивший ему жизни, только улыбнулся мне и сказал:

– Смотри, чтобы с тобой такого не случилось.

И угас.

Нет, Иосиф, я умру не потому, что упаду с крыши.

Мама пришла слишком поздно.

– Он не мучился, – сказал я.

Она нежно погладила его по лицу. Мои родители не были влюблены друг в друга, но очень друг друга любили.

Мать тоже гораздо лучше меня. Зло ей настолько чуждо, что она не узнает его, когда встречает. Завидую ее неведению. Мне зло не чуждо. Чтобы распознать его в другом, мне обязательно нужно было носить его в себе.

Я не жалею об этом. Не будь во мне этого темного следа, я бы никогда не смог влюбиться. Влюбленность не ищет тех, кто чужд злу. В самом этом состоянии нет никакого зла, но чтобы познать его, надо таить в себе бездны, они и позволят явиться столь могучему головокружению.

Это не значит, что я дурной мужчина, а Магдалина – дурная женщина. Темный след в нас дремал. Конечно, больше в Магдалине, чем во мне. Не она ведь вспыхнула гневом при виде торговцев в Храме. Какое жуткое воспоминание этот гнев, пусть даже дело было правое! Ощущение, что в крови разливается яд и велит мне с криком вышвырнуть этих людей вон, мне страшно не понравилось.

К счастью, сейчас я ничего подобного не испытываю. Мой гнев не проснулся даже в суде, когда я выслушивал все эти мерзкие показания. Возмущение – совсем иной огонь, оно не причиняет такой ужасающей муки. Мне удалось не высказать своего презрения, но это потому, что оно, в отличие от гнева, не имеет взрывной природы.

Иисус, ты так никогда не уснешь. Тряпка безвольная!

Я просыпаюсь.

Значит, мне было дано поспать. Это милость. Я благодарю Бога, хоть и думаю при этом, что говорить ему спасибо в такой день – это уж слишком. Но факт остается фактом: я спал.

Я чувствую, как в жилах струится сладость отдыха. Чтобы испытать эту негу, довольно нескольких минут сна. Я смакую ее – уверенный, что в последний раз.

Больше я не проснусь.

Один поэт, чьего имени я не знаю, в будущем скажет: “Вся радость дня таится в утренней заре”[4]. Я того же мнения. Люблю утро. В этом часе дня есть какая‑то несокрушимая сила. Даже если накануне случилось самое худшее, утро приносит чистоту.

Я чувствую себя чистым. Но я не чист. Этим утром чиста моя душа. От испытанного вчера презрения не осталось и следа. Не хочется радоваться раньше времени, но во мне внезапно возникла уверенность, что умру я без ненависти. Надеюсь, не ошибусь.

Последний раз пописать в уголке темницы. Я снова ложусь, и вдруг чудо: пошел дождь.

В это время года дождей не бывает. Я начинаю надеяться, что он будет затяжным. Тогда зрелище придется отменять: под дождем распинать бессмысленно, зрители разбегутся. Римляне хотят, чтобы на казни собиралась толпа, иначе им кажется, что их не одобряют. Они считают, что народ жаждет развлечений, а на забавы для узкого круга ему наплевать. Непогоде обстоятельства безразличны, но у Рима везде уши: если распять трех человек без стечения плебса, это будет воспринято как афронт.

Я всегда любил сидеть под крышей, когда шел проливной дождь. Восхитительное ощущение. Его довольно глупо соотносят с безмятежностью. На самом деле это удовольствие. Шум дождя требует крыши как резонатора: сидя под этой крышей, как нельзя лучше слышишь весь концерт. Чудесная партитура с тонкими переходами, рапсодическая, но без нажима; любой дождь сродни благословению.

Дождь переходит в настоящий потоп. Я представляю себе иную судьбу. Власти бегут от наводнения. Меня освобождают. Я возвращаюсь в свое захолустье, женюсь на Магдалине, мы живем простой жизнью обычных людей. Раз плотник из меня никакой, я становлюсь пастухом. Мы делаем сыр из овечьего молока. Каждый вечер наши дети с наслаждением уписывают его и растут как на дрожжах. Нас ждет счастливая старость.

Искушение? Да. Когда я был моложе, я радовался своему избранничеству. Теперь во мне больше нет этого голода, я утолил его. Мне больше нравится тихая безликость, то, что напрасно именуют заурядностью. Нет ничего более невероятного, чем обычная жизнь. Люблю повседневные заботы. Их повторение делает глубже дневные и ночные восторги: есть хлеб прямо из печи, ходить босиком по еще росистой земле, дышать полной грудью, ложиться рядом с любимой женщиной – можно ли желать чего‑то иного?

Такая жизнь тоже кончается смертью. Но думается мне, что умирать в преклонном возрасте – совсем другое дело: угасаешь среди своих, это, наверное, почти как засыпать. Будь в моей власти избежать объявленного истязания, ничего лучшего я бы и не просил.

Дождь кончается. А с ним и распрекрасные допущения.

Все свершится.

“Прими”, – шепчет в моей голове благожелательный голос.

Один азиатский мудрец учит, что надежда и страх – лицо и изнанка одного и того же чувства, а потому нужно отказаться от них обоих. В этом есть смысл: я пережил напрасную надежду, и теперь мой ужас усилился. Однако слово, ради которого я умру, не осудит надежды. Быть может, это химера, но в любви, что из меня изливается, надежда присутствует без своей противоположности – страха.

Так или иначе, придется претерпеть эту безмерную муку. “Прими”. Разве у меня есть выбор? Принимаю, чтобы было не так больно.

* * *

За мной наконец приходят.

Я вздыхаю с облегчением. Худшее позади. Больше не нужно ждать казни.

Разочарование наступает очень быстро. Тут же начинаются кривляния. Мне надевают на голову терновый венец, насаживают поглубже, чтобы потекла кровь. Смешное не убивает, а жаль.

Меня публично бичуют. Не знаю, зачем нужна эта сцена. На закуску, честное слово. Дабы разжечь аппетит перед основным блюдом, распятием, ничего нет лучше сеанса бичевания. Каждый удар бича заставляет меня коченеть от боли. Милый голос у меня в голове опять твердит “прими”. На его фоне звучит другой, скрипучий голос: “Не наигрались еще”. Я подавляю нервный смех, его сочтут дерзостью. Жаль, что нельзя вести себя нагло, я бы поразвлекся.

Я запрещаю себе думать о биче, раздирающем меня мукой: дальше будет куда больнее. Подумать только, можно мучиться еще сильнее!

Зрители есть, но не так много. Это для избранных – тщательно отобранных ценителей. Они, похоже, находят, что кастинг удался: палач бичует отлично, жертва не лишена стыдливости, выступление высшей пробы. Спасибо, Пилат, твои приемы по‑прежнему оправдывают свою славу. На продолжении увеселений мы, с твоего позволения, присутствовать не будем, они скорее во вкусе черни.

Снаружи меня ждет свинцовое солнце. Неужели меня бичевали так долго? Утро уже прошло. Мои глаза лишь через несколько минут привыкают к слепящему свету. Внезапно я вижу толпу. На сей раз прямо столпотворение. Людей так много, что они почти сливаются воедино. У них одинаковый взгляд – так смотрит жадность. Они не хотят упустить ни крошки из этого зрелища.

Дождь не оставил в воздухе ни малейшей свежести. Зато земля хранит о нем воспоминание, развезло на славу. Я замечаю крест, прислоненный к стене, мысленно прикидываю его вес. Смогу ли я нести его? Неужели у меня получится?

Дурацкие вопросы, у меня нет выбора. Смогу или не смогу, все равно придется.

Крест взваливают на меня. Такая тяжесть, что я едва не рушусь на землю. Дыхание перехватывает. Избавления нет. Как я выдержу?

Выход один – идти как можно быстрее. Легко сказать, у меня подкашиваются ноги. Каждый шаг дается немыслимым усилием. Я прикидываю расстояние до Голгофы. Нет, невозможно. Я умру гораздо раньше. Не так уж плохо, меня не распнут.

Однако я знаю, что распнут. Мне и вправду придется выдержать. Ну так не думай, это бесполезно, шагай вперед. Если б только не вязнуть в этой грязи, от нее крест становится вдвое тяжелее!

Вдобавок на моем пути толпятся люди. До меня доносятся потрясающие реплики:

– Что, теперь не умничаешь?

– Коли ты волшебник, так почему не выкрутишься?

Одно хорошо: не нужно стараться не презирать их. У меня и мысли такой нет. Вся моя энергия целиком уходит на ношу.

Не падать. Ни в коем случае. К тому же, если упадешь, придется подниматься. Это еще хуже. Заклинаю тебя, не падай.

Я чувствую, что сейчас упаду. Это вопрос пары секунд. Ничего не могу поделать, есть предел, я вот-вот его достигну. Так и есть, падаю. Крест расплющивает меня, я лежу носом в грязи. По крайней мере, есть несколько мгновений передышки. Я наслаждаюсь этой странной свободой, с удовольствием вкушаю собственную слабость. Конечно, на меня летит град ударов, но я их почти не чувствую, мне и так больно везде.

Ну вот, я снова поднимаю это чудовищное бремя. Я опять на ногах – шатающийся, знающий теперь, чего это стоит. Евангелие от Матфея, 11.30: “Ибо иго Мое благо, и бремя мое легко”. Не для меня, друзья мои. Благое слово обращено не ко мне. Конечно, я это знал. Но пережить это – совсем другое дело. Все мое естество бунтует. Шагать дальше мне позволяет только голос, тот, что я опознаю как голос оболочки, он без устали шепчет: “Прими”.

Я думал, что достиг дна, но передо мной мама. Нет. Не смотри на меня. Пожалуйста. Увы, я вижу, что ты видишь и понимаешь. Глаза у тебя расширились от ужаса. Это не жалость, это за пределами жалости, ты переживаешь то же, что я, даже хуже, потому что всегда хуже, когда это твое дитя. Умирать на глазах матери противоестественно. Если она к тому же будет присутствовать при казни, это предел жестокости.

Это не последний прекрасный миг, это худший миг. У меня нет сил сказать ей, чтобы она ушла, да если бы и были, она бы не стала слушать. Мама, я люблю тебя, не смотри, как твой сын мучается, словно пес, не бери в голову мои страдания. Если б я только мог наслать на тебя обморок, мама!

У отца, никогда не внимавшего моим мольбам, есть странная манера являть мне, как бы это сказать, не свое участие и уж тем более не сострадание – мне сейчас приходит в голову только одно слово: свое существование. До римлян начинает доходить, что живым мне до Голгофы не добраться. Для них это будет плачевный провал: какой смысл распинать мертвеца? И они идут искать раба по возвращении его с поля[5], этакого геркулеса; им оказывается какой‑то прохожий.

– Ты мобилизован. Помоги этому осужденному нести груз.

Этот человек – чудо, пусть даже он получил приказ. Ни одного вопроса: видит незнакомца, который шатается под слишком тяжелой для него ношей, и не раздумывая помогает мне.

Помогает!

Такого со мной не случалось ни разу в жизни. Я не знал, каково это. Кто‑то мне помогает. Неважно, что им движет.

Я готов расплакаться. Среди всего этого грязного отродья, что смеется надо мной и ради которого я приношу себя в жертву, есть человек – он пришел не упиваться зрелищем, и он мне помогает, помогает от всего сердца, это чувствуется.

Думаю, если бы он случайно выскочил на улицу и увидел, как я шатаюсь под крестом, он бы среагировал так же – без колебаний бросился бы на помощь. Бывают такие люди. Они сами не знают, насколько их мало. Спроси Симона Киринеянина, почему он так себя ведет, он не поймет вопроса: не знает, что можно поступать иначе.

Отец сотворил странное племя: либо негодяи, у которых обо всем есть мнение, либо щедрые души, которые не раздумывают. Мне в моем положении тем более не до раздумий. Выясняется, что в лице Симона у меня есть друг. Мне всегда нравились силачи. Не они вечно создают проблемы. Мне кажется, что крест стал невесомым.

– Позволь мне нести свою часть, – прошу я.

– По правде говоря, мне легче нести одному, – отвечает он.

Мне только того и нужно. Но римлян это не устраивает. Честный Симон пытается с ними объясниться:

– Крест‑то не тяжелый вовсе. Мне куда больше осужденный мешает.

– Осужденный должен сам нести груз! – орет кто‑то из солдат.

– Не понимаю. Вы хотите, чтобы я ему помогал, или нет?

– Надоел, убирайся к черту!

Симон смотрит на меня смущенно, словно оплошал. Я улыбаюсь ему. Это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

– Спасибо, – говорю я.

– Тебе спасибо, – загадочно отвечает он.

Вид у него был удрученный.

Мне некогда с ним прощаться. Я должен идти дальше, тащить этот мертвый груз. И обнаруживаю нечто неожиданное: крест уже не такой тяжелый. Все равно ужасный, но эпизод с Симоном изменил расклад. Как будто друг унес с собой самую бесчеловечную часть моей ноши.

К этому чуду – а это именно чудо – я непричастен. Попробуйте найдите мне в Писании более невероятное волшебство. Зря будете стараться.

Жара чудовищная. Брови не справляются, пот со лба стекает в глаза, теперь я не вижу, куда иду. Римляне подгоняют меня ударами кнута, это и жестоко, и бесполезно. Не знал, что можно так потеть. Откуда во мне столько воды и столько соли?

Избавление приносит платок: кусок материи, она кажется мне упоительно мягкой, она касается моего лица шелковистой лаской. Кто способен на такой жест? Кто‑то столь же добрый, как Симон из Кирены, но этот верзила не сумел бы с такой нежностью промокнуть мне лицо.

Я не хотел, чтобы это кончалось, и в то же время хотел увидеть своего благодетеля. Платок убирают – передо мной самая красивая женщина на свете. Похоже, она растрогана не меньше меня.

Мгновение останавливается, время исчезает, я больше не знаю, кто я и что тут делаю, мне все равно, на меня смотрят огромные чистые глаза, у меня больше нет ни прошлого, ни будущего, мир совершенен, пусть все так и остается, мы оба в неизреченном и неотвратимом. Вот что такое любовь с первого взгляда, сейчас случится что‑то громадное, нашему желанию недостает виртуозной музыки, но на сей раз она наконец зазвучит.

– Меня зовут Вероника, – произносит она.

Каким красивым может быть голос незнакомки, с ума сойти.

Удары кнута возвращают меня к реальности. Крест давит на меня снова, я тащусь вперед, ад начинается сначала.

Неважно – с тех пор как меня ведут на казнь, судьба ополчилась на меня, мне на голову валится все сразу, и лучшее, и худшее, я встретил дружбу, я встретил любовь. Вероника. Кто она такая? В моих ушах еще звучит музыка ее голоса, оказывается, мелодия может сделать мир легче, а полное свежести лицо – дать силы нести орудие собственной пытки.

На этой планете есть Симон Киринеянин и Вероника. Две беспримерно высоких доблести.

Я возвращаюсь в свое время. Я борюсь. Какие силы не дадут мне рухнуть снова? Какая‑то часть мозга вычисляет момент падения. Глаза видят место, где это случится. Я торгуюсь сам с собой: “Еще только один шаг… Еще только полшага…”

Падение – иллюзия отдыха. Но я все равно наслаждаюсь, падая во второй раз. Как приятно все бросить и подчиниться закону тяготения! На меня тут же градом сыплются удары кнута, сладостное ощущение длится лишь секунду, но в моем положении каждая секунда важна.

Мне кажется, что я несу, волоку этот крест много часов. Это наверняка не так. Прежняя жизнь вспоминается с трудом. За время крестного пути меня восхитил мужчина, потом женщина. Еще я снова увидел мать. Про меня часто говорили, что я больше люблю женщин. В моих глазах любить один пол больше другого – признак презрения.

Девы Иерусалимские, плача, толпятся вокруг меня. Я пытаюсь убедить их осушить слезы:

– Ну-ну, все плохое пройдет, все будет хорошо.

Не верю ни единому своему слову. Хорошо не будет, будет только хуже. Просто их рыдания не дают мне дышать. Как помочь человеку? Уж точно не плачем. Симон помог мне, Вероника помогла мне. Ни тот ни другая не плакали. Они отнюдь не расплывались в улыбке, они совершали конкретные действия.

Нет, я не предпочитаю женщин. По-моему, они меня опекают. Думаю, объясняется это лишь тем, что держусь я с ними ласково, а это не в обычае у здешних мужчин.

Нужно ли уточнять, что и мужчин я не предпочитаю? От некоторых глаголов, вроде “предпочесть” и “заменить”, я бегу без оглядки – нельзя даже представить, насколько эти глаголы друг друга стоят. Я видел, как люди бьются за то, чтобы их предпочли, не понимая, что это делает их заменимыми.

Когда‑то в будущем станут утверждать, что незаменимых нет. Это прямая противоположность моему слову. Любовь, снедающая меня, гласит, что незаменим каждый. Ужасно знать заранее, что моя казнь ничего не изменит.

Это не совсем правда. Несколько человек найдется, они поймут. Не исключаю, что для этого им не нужна моя жертва. Этого я не узнаю никогда. Лучше не травить себя, не то мой удел станет еще страшнее.

Странные приходят мысли, когда волочешь крест. Называть это мыслями – преувеличение, это какие‑то обрывки, вспышки. Моя ноша чересчур тяжела для меня. Никогда я не чувствовал себя таким ничтожным.

Жаль, я раньше не знал: не таскать слишком больших тяжестей – вполне достаточный идеал жизни. Блестящий урок, только теперь мне от него никакой пользы. Помню, я целыми днями ходил по дорогам и радовался, что счастлив просто так. Я не был счастлив просто так, я упивался легкостью.

Падаю в третий раз. Слова “глотать пыль” обретают буквальный смысл. Грязи больше нет, солнце иссушило землю. Уже видна вершина Голгофы. Почему я спешу туда попасть? Плохо верится, что на кресте я буду мучиться больше, чем сейчас, под крестом.

Все по опыту знают: когда взбираешься на гору и сперва смотришь на нее снизу, она не кажется высокой. Чтобы оценить ее высоту, нужно подняться на вершину. Голгофа – всего лишь пригорок, но мне кажется, что карабкаться на нее я буду вечно.

Не знаю, как я встал на ноги. Теперь для меня всё – усилие, все тело болит. Наверное, я крепкий, раз не теряю сознание. Последние шаги даются труднее всего, мне не дано радоваться тому, что я выдержал испытание, я знаю – то, что начинается здесь, иной природы.

Мне это сразу дают понять, самым простым способом: с меня срывают одежду. Это всего лишь льняной хитон и пояс, но теперь я наконец понимаю ценность этих тряпок.

Пока ты одет, ты что‑то собой представляешь. Теперь я никто. Теперь я ничто. Голосок у меня в голове шелестит: “Тебе оставили набедренную повязку, могло быть и хуже”. Вот он, весь удел человеческий: могло быть и хуже.

Я не решаюсь смотреть на двух распятых – тех, что уже на месте. Не хочу причинять им боль, которую только что долго испытывал сам, – боль оттого, что тебя разглядывают.

Один из них насмешливо произносит:

– Ты же сын Божий, так попроси, чтобы отец тебя вытащил.

Я искренне восхищен: в своем положении он не утратил склонности к сарказму.

Слышу, как второй отвечает:

– Помолчи, он заслужил это меньше, чем мы.

Так страдать и все же защищать меня. Я тронут. Я благодарен этому человеку.

Нет, я не говорю ему, что он спасен. Говорить подобные вещи, когда человека так пытают, значит насмехаться над людьми. А сказать одному распятому “ты спасен”, а другому – нет, это предельный цинизм и мелочность.

Я оговариваю эти моменты, потому что в Евангелия они не попадут. Почему? Понятия не имею. Евангелистов не было подле меня, когда все свершилось. И что бы там ни говорили, меня они не знали. Я на них не сержусь, но как же раздражают люди, считающие, что раз они вас любят, то и знают как свои пять пальцев.

На самом деле я питал к обоим распятым братское чувство по той простой причине, что скоро и мне предстоит пережить такую же казнь. Однажды, пытаясь описать мое отношение к тому, кого станут называть добрым разбойником, придумают выражение “позитивная дискриминация”. У меня нет своего мнения на сей счет, я знаю только, что эти двое растрогали меня, каждый по‑своему. Ибо мне понравились слова доброго разбойника, но не меньше понравилась мне и гордость разбойника дурного, к тому же он вовсе не был дурным, не вижу ничего ужасного в том, чтобы украсть хлеб, и понимаю, что в такой ситуации ни у кого не будет угрызений совести.

* * *

Время пришло: я ложусь на крест. Теперь моя ноша будет нести меня. Вижу, как подносят гвозди и молотки. Я так боюсь, что трудно дышать. Мне прибивают ноги и руки. Это быстро, я едва успел опомниться. А потом мой крест поднимают и ставят между крестами моих собратьев.

Тогда‑то и приходит ко мне эта невероятная мука. Пробитые гвоздями ладони – пустяк по сравнению с тем, чтобы на них висеть, а с ногами все еще в тысячу раз хуже. Главное правило – только не шевелиться. Малейшее движение удесятеряет и без того нестерпимую боль.

Я говорю себе, что скоро привыкну, что не могут нервы долго испытывать подобный ужас. Выясняется, что очень даже могут и что приборы эти фиксируют любые изменения, от самых ничтожных до самых громадных.

Кому сказать: волоча этот крест, я думал, будто цель жизни в том, чтобы не носить тяжестей! Смысл жизни в том, чтобы не страдать. Вот так.

Вырваться отсюда нельзя. Я весь во власти боли. От нее не спасет ни одна мысль, ни одно воспоминание.

Я смотрю на тех, кто смотрит на меня. “Ну и каково оно, то, что с тобой происходит?” Я читаю этот вопрос в бесчисленных глазах, сочувствующих и злорадных. Если бы пришлось им отвечать, я не нашел бы слов.

На злорадных я не сержусь. Во-первых, потому, что все мои способности поглощены страданием, а во‑вторых, если моя боль может доставить кому‑то удовольствие, то пусть лучше так.

Магдалина здесь. Видеть мать мне было неприятно, вид возлюбленной меня трогает. Она настолько красива, что сострадание не портит ее черты. Мне так больно, что душа моя криком кричит, хоть уста и замкнуты: невозможно представить себе подобающий крик.

Вопль моей души пронзает Магдалину. Это не метафора. Что это – чрезмерная боль или приближение смерти? Я вижу любовь Магдалины в форме лучей. Слово “луч” тут не совсем подходит, это что‑то более тонкое и округлое, концентрическое, какая‑то световая волна, что исходит от нее и попадает в меня, в ней столько же нежности, сколько муки в том, что я посылаю ей.

Я вижу вопль своей души или, вернее, свою душу в виде возмущенного потока, что вливается в любящую душу Магдалины и смешивается с ее душой. И испытываю от этого если не облегчение, то какую‑то очень загадочную радость.

Жажда, которую я хранил как секретное оружие, напоминает о себе. Это была отличная мысль. Предельная мука горла позволяет отвлечься от ужаса растерзанного тела, в этом невыносимом желании пить скрыто вполне конкретное спасение.

Волна, связующая меня с Магдалиной, идет по наклонной; наклон этот вызван не столько тем, что я нахожусь выше, сколько природой ее голубого света. Мы с возлюбленной втайне ликуем от того, что знаем лишь мы двое.

И когда я говорю “лишь мы двое”, это значит, что отец не знает. У него нет тела, а абсолютная любовь, какую переживаем в этот миг мы с Магдалиной, поднимается от тела – как музыка истекает из инструмента. Истины столь глубокие узнаешь, только испытывая жажду, любя и умирая: все три этих действия требуют тела. Душа для них, конечно, тоже необходима, но одной ее ни в коем случае недостаточно.

Есть над чем посмеяться. Я не решаюсь, меня бы скрутило в судороге боли. Если мне в самом деле суждено умереть, то уж точно не так. Я ужасно боюсь испортить свою смерть. Мне так больно, что я вполне могу упустить этот великий миг.

Это распятие – промах. По замыслу отца, оно призвано показать, до чего можно дойти во имя любви. Ладно бы еще эта мысль была просто глупой: тогда она бы могла остаться ненужной. Увы, она вредна до ужаса. Из-за моего дурацкого примера люди станут строить теории и делать выбор в пользу мученичества. Да если бы только это! Она посеет заразу даже в тех, кому достанет мудрости выбрать обычную жизнь. Ибо то, что отец заставляет меня претерпеть, говорит о таком глубоком презрении к телу, что до конца оно никогда не исчезнет.

Отец, просто твое изобретение превзошло тебя самого. Ты мог бы гордиться, этот факт – доказательство твоего творческого гения. Вместо этого ты, считая, что даешь поучительный урок любви, устраиваешь самое отвратительное наказание с невообразимо тяжкими последствиями.

А как хорошо все начиналось. Славная была история – породить сына из настоящей плоти и крови, она многому могла бы тебя научить, пожелай ты понять то, чего не знаешь. Ты Бог, какой для тебя смысл в этой гордыне? Да и гордость ли это? В гордости нет ничего дурного. Нет, мне видится в этом смешная черта – обидчивость.

Да, ты обидчив. Еще один признак: тебе ненавистны будут иные откровения. Ты возмутишься, что люди на другом конце или с других боков земли по‑разному переживают свою двуногость. Иногда с человеческими жертвоприношениями, которые ты не постесняешься назвать варварством!

Отец, почему ты так мелочен? Я кощунствую? Это правда. Ну так покарай меня. Можешь покарать меня еще сильнее?

Что и требовалось доказать: теперь я мучаюсь еще в тысячу раз больше. Зачем ты это делаешь? Да, я критикую тебя. Разве я сказал, что тебя не люблю? Я на тебя сержусь, пеняю тебе. В любви эти чувства позволены. Что ты знаешь о любви?

В том‑то и вопрос. Ты не знаешь любви. Любовь – это целая история, чтобы ее рассказать, нужно тело. Мои слова не имеют для тебя никакого смысла. Если бы только ты сознавал свое неведение!

Боль достигает такой силы, что я надеюсь как можно скорее умереть. Увы, я знаю, что меня хватит еще надолго. Пламя жизни не колеблется. Только не шевелиться, расплата за малейшее движение такая, что и помыслить нельзя. Вот еще чем ужасно негодование: от него дергаешься. Возмущенные люди не могут быть неподвижны.

Прими, друг мой. Да, я обращаюсь к себе. Дружить с самим собой – правильно, так и надо. Любить себя было бы неприятно: любовь влечет разные излишества, испытывать их с самим собой вещь нездоровая. То же и с ненавистью, вдобавок это несправедливо. Я себе друг, я привязан к человеку, который есмь.

Прими – не потому, что это приемлемо, а чтобы меньше страдать. Не принимать хорошо, когда это полезно; сейчас это тебе ни к чему.

Разве у тебя не что‑то вроде скачек за три первых места? Ты сам задал три предельные ситуации: жажда, любовь, смерть. Ты сейчас на пересечении всех трех. Так пользуйся, друг мой. Какой отвратительный глагол. И все же я не могу сказать “радуйся”, это как насмешка над самим собой.

Факт остается фактом, пора это сказать: я переживаю критический опыт. Не в силах отрешиться от этой боли, ныряю в жажду – не избавиться, так хотя бы слукавить.

Какая грандиозная жажда! Просто шедевр жажды. Язык превратился в пемзу, если провести им по нёбу, скребет, как наждак. Изучай свою жажду, друг мой. Она – путешествие, она ведет тебя к источнику, это так прекрасно, слышишь, да, красивая песнь, надо прислушаться, есть мелодии, которые того стоят, этот ласковый шепот радует меня безмерно, во рту у меня вкус камня. Найдись на свете страна столь бедная, что на ее наречии “пить” и “есть” будет одним глаголом, его станут использовать крайне скупо, пить – это отчасти есть жидкие хлебы, нет, так оно работает, только если вода чуть сочится, а в моем путешествии она не сочится, она брызжет, я ложусь, чтобы приникнуть к ней губами, она любит меня, как любит она избранный источник. Пей меня сколько хочешь, возлюбленный мой, пусть жажда твоя переполняет тебя и никогда не утолится, ибо для этого нет слова ни в одном языке.

Неудивительно, что жажда ведет к любви. Любовь всегда начинается с того, что с кем‑то пьешь. Быть может, потому, что лишь это ощущение не может разочаровать. Для пересохшего горла вода есть экстаз, а оазис никогда не обманет ожиданий. Тот, кто пьет, побывав в пустыне, никогда не скажет: “Могло быть и получше”. Предложить питье той, кого готов любить, значит иметь в виду, что наслаждение во всяком случае оправдает надежды.

Я воплотился в засушливой стране. Мне недаром выпало родиться там, где не только царит жажда, но и свирепствует жара.

Насколько я знаю холод, он бы исказил расклад. Не только потому, что он усыпляет жажду: он отменяет все сопутствующие ощущения. Когда человеку холодно, ему только холодно. Когда человек умирает от жары, он вполне способен одновременно страдать от тысячи прочих вещей.

* * *

Я до сих пор жив, более чем. Я потею – откуда только берется столько жидкости? Кровь струится в венах, течет из ран, боль в самом разгаре, мне так больно, что меняется вся география кожи, такое впечатление, что самые чувствительные зоны у меня теперь в плечах и в руках, такое положение тела недопустимо, кто бы мог подумать, что человеку однажды придет в голову распинать, надо было это предусмотреть, вот он, отцовский провал – его творение изобрело подобные казни.

Возлюби ближнего твоего, как самого себя. Возвышенное наставление, только я сейчас исповедую нечто обратное. Принимаю это чудовищное умерщвление, унизительное, непристойное, нескончаемое: тот, кто принимает такое, себя не любит.

Можно прикрыться отцовской ошибкой. Воистину он в своем замысле просто-напросто промахнулся. Но сам‑то я, как я мог так обмануться? Почему не сознавал этого, покуда не оказался на кресте? Конечно, я нечто подобное подозревал, но не до такой степени, чтобы отказаться.

В голову приходит одно оправдание: я вел себя как все, жил одним днем, не особо задумываясь о последствиях. Мне нравится эта версия, я в ней всего лишь человек – а мне так нравилось быть человеком!

Увы, не стоит закрывать глаза, была не только покорность отцу, было и нечто худшее, самое худшее. Дружба, которой я себя только что удостоил, запоздала. Невыразимое я принял не только из простительного недомыслия, но и потому, что во мне есть самый обычный яд – ненависть к себе.

Откуда я мог ее набраться? Пытаюсь порыться в памяти. Я возненавидел себя, как только узнал, что мне уготовано. Но во мне живы воспоминания до настоящих воспоминаний, какие‑то обрывки, где я не говорил “я”, где меня еще не затронуло сознание и где я себя не ненавидел.

Я родился невинным, что‑то пошло не так, почему – не знаю. Никого в этом не виню, только себя. Странно совершить ошибку в трехлетнем возрасте. И что еще абсурднее: когда винишь себя за нее, ненависть к себе возрастает. В творении есть какой‑то формальный изъян.

И вот теперь я, как все, виню в своей неудаче отца. Меня это бесит. Будь проклято страдание! Без него никто бы и не стал искать виноватых.

И сейчас, в последний момент, я наконец пытаюсь стать себе другом. Пора простить себе, что я так просчитался. Труднее всего убедить себя в собственном неведении. Неужто я в самом деле не знал?

Внутренний голос твердит, что знал. Тогда как я мог? Ненавидеть себя ужасно, но если я проповедовал “Возлюби ближнего твоего, как самого себя”, приходится следовать логике: как я мог ненавидеть других? И настолько их ненавидеть?

Значит, вся эта жестокая комедия – дело рук дьявола?

О, дьяволом я сыт по горло. Стоит облажаться, и всяк его поминает. Это самое легкое. В моем положении позволительно любое кощунство: я не верю в дьявола. Верить в него бессмысленно. На земле и так много зла, незачем добавлять лишний слой.

Люди, что пришли на мою казнь, по большей части из тех, кого принято называть добрыми людьми. Говорю это без всякой иронии. Я смотрю в их глаза и вижу в них зло, какого с лихвой хватит не только на мою беду, но и на все, какие были и будут. Даже во взгляде Магдалины оно есть. Даже в моем. Я не вижу своих глаз, но знаю то, что есть во мне: я принял свой удел, других признаков не требуется.

Не довольствоваться этим объяснением и называть Дьяволом всего лишь затаенную низость значит рядить мелочность в пышное слово, а следовательно, наделять ее властью в сто раз большей. Одна гениальная женщина скажет однажды: “Я боюсь более людей, боящихся дьявола, чем его самого”[6]. Этим все сказано.

Кто‑нибудь возразит, что если добро окрестили именем Бога, то и зло окрестят неизбежно. С чего вы взяли, что Бог – это добро? Разве я похож на добро? Разве отец, придумавший то, что я принял, годится на эту роль? Да он на нее и не претендует. Он хочет быть любовью. Любовь – не добро. В чем‑то они пересекаются, и то не всегда.

Да и любовь ли он, как он сам утверждает? Силу любви иногда так трудно отличить от соседних течений. Отец заклал меня из любви к своему творению. Такого извращенного проявления любви еще поискать.

Я не снимаю с себя вины. За тридцать три года было полно времени подумать над этой злодейской историей. Ее нельзя оправдать ничем. Легенда гласит, что я искупаю все предыдущие грехи человечества. Пусть даже это правда: а что будет с дальнейшими грехами человечества? Я не могу отговориться неведением, ведь я знаю, что будет происходить. А если б и не знал, надо быть последним дураком, чтобы в этом усомниться.

С другой стороны, можно ли поверить, что моя казнь искупает что бы то ни было? Моя беспредельная мука вовсе не отменяет муку тех несчастных, что претерпели ее до меня. Сама идея искупления отвратительна в своем абсурдном садизме.

Будь я мазохистом, я бы себя простил. Но я не мазохист: в ужасе, который я терплю, нет ни капли сладострастия. И все же мне нужно себя простить. Среди груды нелепых слов, которые я пришел извергать, есть одно, оно может спасти: прощение. Я же являю собой вопиющий пример обратного. Прощение не требует ничего взамен, нужно просто ощутить сердечный порыв. Как это объяснить, если я жертвую собой? Представьте человека, который, желая убедить людей стать вегетарианцами, забивает агнца, – его поднимут на смех.

А я ровно в такой ситуации. Возлюби ближнего твоего, как самого себя, не желай ему того, чего не пожелал бы себе, если он чем обидел тебя, не требуй для него кары, благородно переверни страницу. И иллюстрация: я настолько себя ненавижу, что караю себя этим зверством, мое наказание есть плата за все ошибки, какие вы совершили.

Как я мог до такого докатиться? Во мне постепенно рождается мысль, что это нагромождение вопросов без ответа – предельный аргумент a fortiori[7]: если при той мере вины, какая лежит на мне, я сумею себя простить, тогда все свершится.

Но способен ли я?

Есть тысячи способов истолковать мой поступок, все они одинаково отвратительны. Возьмем тот, что станет официальным: я жертвую собой во имя общего блага. Какая мерзость! К примеру, умирающий отец подзывает к изголовью детей и говорит:

– Милые мои, жизнь у меня была собачья, я не позволял себе никаких удовольствий, занимался презренным ремеслом, не тратил ни копейки, и все это ради вас, чтобы оставить вам хорошее наследство.

Те, кто именует подобную идею любовью, – чудовища. Я изрекал ее. Значит, я узаконил подобное поведение.

Возьмем мою мать. Повторяю, эта женщина лучше, чем я. Она так добра, что не пришла сюда: она знает, что ее присутствие доставит мне лишнюю боль. Однако ей ведомо, что со мной происходит. Она терпит бесконечно бóльшую муку, чем я, с той лишь гигантской разницей, что она ее не выбирала и не принимала. Я – тот, кто причиняет матери эту боль.

Магдалина: с ней мы связаны воедино. Я люблю ее так же, как она любит меня. Перевернем происходящее: я на ее месте, я пришел смотреть, как распинают Магдалину, зная, что она этого хотела.

– Я пережила с тобой безумную любовь, а теперь предпочла публичную казнь. Отличная новость, любовь моя: ты вправе на меня поглядеть.

Так можно продолжать еще долго. В толпе, что у меня перед глазами, есть дети. До пубертата мы другие – не невинные, нет, мы способны причинить вред, но у нас отсутствует фильтр, мы полностью открыты миру. И в этот миг столь податливые существа впитывают в себя подобную мерзость.

Способен ли я простить себе это?

Я нарочно говорю “это”. Называть распятие как‑то иначе я отказываюсь – любое другое слово будет куда изящнее и красивее. То, что переживаю я, – грубо и уродливо. Если бы у меня хотя бы была надежда, что народы меня скоро забудут! Больше всего меня подавляет то, что я знаю: об этом будут говорить из века в век, и отнюдь не затем, чтобы хулить мой удел. Ни одно человеческое страдание не будут славить с такой неимоверной силой. Меня будут благодарить за это. За это мною будут восхищаться. За это в меня будут верить.

Именно за то, чего я сам не могу себе простить. Я повинен в величайшей в истории нелепости, к тому же в нелепости пагубной.

Я не могу оправдаться покорностью отцу. Я раз за разом нарушал его волю. Взять хотя бы Магдалину: я не имел права ни на секс, ни на влюбленность. С Магдалиной я не раздумывая преступил запрет. И никто меня не покарал.

Ну ладно, нет. Смешно и глупо думать, что отец оставил безнаказанной мою запретную любовь с Магдалиной. На самом деле меня покарали заранее.

Или же ошибка моя в том, что я в это верил. Я был настолько уверен в приговоре, что не представлял себе иной возможности.

Давайте помечтаем, хотя сейчас уже поздно.

Магдалина приходит ко мне в Гефсиманский сад. Несколько поцелуев – и она убеждает меня выбрать жизнь. Мы бежим вместе, селимся в далеком краю, где мое имя никому не известно, ведем там чудесное существование обычных людей. Каждую ночь я засыпаю, прижимая к себе жену, каждое утро просыпаюсь рядом с ней. Никакое счастье не сравнится с этой гипотезой.

В этой версии только один изъян: я ставлю свой выбор в зависимость от Магдалины. Что мне мешало додуматься самому? Мне стоило лишь найти ее, протянуть ей руку. Она бы без колебаний последовала за мной.

Но мне это даже в голову не пришло.

Да, я творил чудеса. Теперь бы не смог. Мне слишком больно, чтобы добраться до оболочки. Силой оболочки я владел, лишь абсолютно выключив сознание. Теперь мне преграждает путь чрезмерная мука. Если бы я мог совершить последнее чудо, клянусь, я бы избавился от этого креста.

Ты, пустой мечтатель, может, хватит себя терзать? Да, это я к себе обращаюсь.

Мне надо простить себя. Почему у меня не выходит?

Потому что я об этом думаю. Чем больше думаю, тем меньше себя прощаю.

Это рефлексия мешает мне себя простить.

Я должен простить себя, не раздумывая. Все зависит только от моего решения, а не от моего ужасного поступка. Я должен решить, что это сделано.

Мне было десять лет, я играл с деревенскими детьми, мы ныряли в озеро с нависающего выступа, у меня не получалось. Один мальчишка сказал:

– Надо не думая прыгать.

Я прогнал все мысли из головы и прыгнул. Прошла целая вечность, покуда я не оказался в воде. Мне страшно понравился этот восторг.

Надо прогнать все мысли, создать в голове пустоту. Создать ничто там, где стоит грохот. То, что напыщенно именуется мыслью, – не более чем шум в ушах, всегда.

Получилось.

Я прощаю себя.

* * *

Сделано. Это перформативный глагол. Достаточно его сказать – сказать, как надо, в абсолютном смысла слова, – и готово.

Я только что спас себя, а значит, спас все сущее. Знает ли об этом отец? Наверняка нет. Он ничего не понимает в импровизациях. Это не его вина: чтобы импровизировать, нужно иметь тело.

У меня оно пока есть. Я никогда еще не был настолько воплощен: страдание приковывает меня к телу. Мысль, что я его покину, внушает мне противоречивые чувства. Несмотря на необъятную боль, я помню, чем обязан этой инкарнации.

По крайней мере, я прекратил терзать себя в мыслях. С немалым облегчением погружаюсь в глаза Магдалины: она чувствует, что у меня получилось. Она одобряет.

Сколько времени я вишу на этом кресте?

Губы Магдалины складываются в слова, я их не слышу. Но обращается она ко мне, и я вижу, как ко мне летит золотая полоска ее слов. Искры потрескивают дольше, чем длится фраза, их удар приходится прямо мне в грудь.

Я заворожен. Я поступаю так же: произношу для нее неслышные слова, вижу, как они вылетают из меня золотым снопом, и знаю, что они входят в ее тело.

У остальных все тот же скорбный вид. Они не поняли. Надо признать, что суть моей победы почти неуловима.

Я до сих пор не умер. Как продержаться до конца? Как ни странно это покажется, я чувствую, что могу сломаться, а значит, еще не сломался.

Чтобы этого не случилось, я прибегаю к старому доброму способу – гордости. Гордыня греховна? Как вам будет угодно. В моем положении этот грех кажется столь ничтожным, что я заранее его себе прощаю.

Да, гордость: место, где я сейчас нахожусь, тысячелетиями будет неотступно манить к себе человечество. Пусть и по недоразумению, это ничего не меняет.

Лишь одному человеку будет дарован такой наблюдательный пункт, не потому, что я последний распятый рода людского – это было бы слишком прекрасно, – а потому, что ни одно распятие не получит подобного отклика. Отец избрал на эту роль меня. Это ошибка, это чудовищно, но это станет одной из самых потрясающих историй во все времена. Ее назовут Страстями Христовыми.

Имя уместное: слово “страсть” обозначает то, что претерпевают, а следовательно, с точки зрения семантики, некий избыток чувства, в котором нет места разуму.

Отец не зря назначил меня на эту роль. Я для нее подхожу. Во мне было довольно слепоты, чтобы настолько обмануться, во мне было довольно любви, чтобы простить себя, и довольно гордости, чтобы не склонить головы.

Я совершил величайшую ошибку. Она будет иметь неисчислимые последствия. Ну что ж, ошибки имеют последствия, такова их природа. Если я могу себя простить, значит, все, кто серьезно ошибется, смогут себя простить.

– Свершилось.

Я произнес это вслух. Сказал и только потом заметил. Все это слышали.

Слово мое вызывает бурю смятения. Небо внезапно темнеет. Не могу опомниться – какую власть имеют мои слова! Я бы с радостью говорил еще, вызывал еще какие‑нибудь явления природы, но у меня нет сил.

Лука напишет, что я сказал: “Отец, прости им, ибо они не ведают, что творят”. Бессмыслица. Мне надо было простить самого себя: я наделал больше ошибок, чем люди, и не у отца я просил прощения.

Хорошо, что я такого не говорил: это была бы снисходительность по отношению к людям. Снисходительность – самая для меня ненавистная форма презрения. И, откровенно говоря, не в том я положении, чтобы презирать человечество.

И я не говорил Иоанну (его здесь тоже не было, как и других учеников): “Се Матерь твоя”, а матери (отсутствовавшей по доброте своей) – “Жено, се Сын твой”[8]. Иоанн, я очень тебя люблю. Но это не дает тебе права писать невесть что. Впрочем, это не имеет значения.

Мне нельзя себя растрачивать: я достиг той стадии, когда слово производит наконец нужное действие. Какого перформативного эффекта я хочу добиться?

Ответ врывается прямо в сердце. Из самых моих глубин рвется желание, больше всего мне присущее, моя драгоценная потребность, мое секретное оружие, мое истинное “я”, то, из‑за чего я любил жизнь и люблю ее до сих пор:

– Жажду.

Поразительная просьба. Такого никто не ожидал. Как человек, терпящий долгие часы такие страдания, может иметь столь заурядную потребность? Моя мольба выглядит такой же странной, как если бы я попросил опахало.

Вот доказательство, что я спасен: да, при той мере боли, какой я достиг, я еще могу обрести счастье в глотке воды. Настолько вера моя невредима.

Из всех слов, что я произнес на кресте, это – самое важное; больше того, только оно и важно. Взрослея, мы учимся не утолять голод сразу, едва он даст о себе знать. Но никто не учится оттягивать миг утоления жажды. Когда она возникает, о ней говорят как о чем‑то бесспорном и срочном. Отрываются от любых дел и ищут, что бы попить.

Я не осуждаю, пить – это упоительно. Мне только жаль, что никто не исследует бесконечность жажды, чистоту этого порыва, наше суровое благородство в ту минуту, когда мы испытываем ее.

Иоанн, 4:14: “Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек”. Почему мой любимый ученик изрекает такую чушь? Любовь Бога – вода, что никогда не утоляет: чем больше пьешь, тем сильнее жаждешь. Вот наконец наслаждение, не умаляющее желания!

Попробуйте сами. Каким бы делом вы ни занимались, физическим или умственным, добавьте к нему настоящую жажду. Ваши искания станут острее, точнее, величественнее. Я не прошу вообще не пить, я предлагаю немного подождать. В жажде таится столько открытий!

Начиная с радости, когда пьешь, – ее никогда не славят, как должно. Насмехаются над словами Эпикура: “Стакан воды, и я умру от удовольствия”. Какое заблуждение!

Воистину говорю вам, хоть я и прибит гвоздями, от стакана воды я бы умер от удовольствия. Сомневаюсь, что я его получу. Горжусь уже тем, что желаю его, и счастлив при мысли, что не только я познаю это наслаждение.

Естественно, такой ситуации никто не ожидал. На Голгофе нет воды. А если б и была, никто не сумел бы добраться до моей головы и поднести чашу к губам.

Слышу, у подножия креста какой‑то солдат говорит командиру:

– У меня есть вода, смешанная с уксусом. Можно, я протяну ему намоченную губку?

Командир разрешает – наверное, не понимая, как важна моя просьба. При мысли, что я в последний раз испытаю подобное ощущение, меня бросает в дрожь. Я слушаю шорох губки, впитывающей жидкость: этот сладостный звук заставляет меня замирать от счастья. Солдат насаживает губку на острие копья и поднимает к моему рту.

Я вконец обессилел, но впиваюсь зубами в губку и высасываю ее сок. Я ликую. Как хорошо! Какое чудо – этот привкус уксуса! Я сосу несравненную жидкость, губка обильна ею, я пью, я целиком отдаюсь усладе. Не оставляю в губке ни капли.

– У меня еще осталось, – говорит солдат. – Можно я дам ему губку еще раз?

Командир запрещает:

– Хватит.

Хватит. Какой ужасный глагол! Воистину говорю вам: никогда не хватит.

У командира не больше причин запрещать, чем разрешать. Командовать – непонятное занятие. Я считаю себя счастливым, я смог попить в последний раз, пусть моя жажда нисколько не утолена. У меня получилось.

Собирается гроза. Люди хотят, чтобы я умер. Эта бесконечная агония начинает надоедать. Мне бы тоже хотелось умереть побыстрее. Не в моей власти ускорить кончину.

Небо рвется пополам – молния, гром, ливень. Недовольная толпа рассеивается, хорошо еще, что зрелище дармовое, он даже не умер, вообще ничего не произошло.

У меня нет сил вытянуть язык и ловить на него дождь, но он смачивает мои губы, и я испытываю несказанную радость, вдыхая еще раз лучший в мире запах, который однажды назовут красивым именем “петрикор”.

Магдалина по‑прежнему здесь, передо мной, смерть будет идеальной, идет дождь, а глаза мои погружены в глаза любимой женщины.

Великий миг настал. Мука моя отступает, сердце разжимается, как челюсть, и в него входит бремя любви, превосходящей все, это за гранью удовольствия, все отверзается в вечность, чувству избавления нет предела, цветок смерти бесконечно раскрывает свои лепестки.

Сюжет начинается. Я не говорю: “Отец, для чего ты меня оставил?” Так я думал гораздо раньше, сейчас я так не думаю, я вообще не думаю, у меня есть дело получше. Моим последним словом станет: “Жажду”.

Мне дано вступить в мир иной, ничего не покинув. Уход без разлуки. Меня не оторвали от Магдалины. Я уношу ее любовь туда, где все начинается.

Моя вездесущность наконец обретает значение: я пребываю и в собственном теле, и вне его. Я слишком к нему привязан, чтобы в нем не осталось частицы моего присутствия: чрезмерная боль, какую я испытывал в последние часы, была не лучшим способом в нем жить. Я не чувствую себя отдельным от него, наоборот, мне кажется, что я вновь обретаю какие‑то его силы, например, доступ к оболочке.

Солдат, давший мне пить, констатирует мою смерть. Человек этот не лишен проницательности: разница не так уж велика. Он оповещает командира, тот глядит на меня с сомнением. Эта сценка забавляет меня: а если я не совсем умер, что это меняет? Небось этот центурион верит в мое волшебство, опасается обмана! Откровенно говоря, если б я захотел воскреснуть, у меня бы не получилось по одной простой причине: я обессилел. Умирать – дело утомительное.

Командир велит солдату пронзить мне копьем сердце. Приказ потрясает несчастного, он уже успел ко мне привязаться: ему неприятно использовать копье, с которого он поил меня из губки, чтобы нанести мне рану.

Командир раздражен, требует повиноваться немедленно. Нужно проверить, умер ли я, это же казнь! Солдат направляет копье мне в сердце, нарочно промахивается, словно хочет пощадить этот орган, пронзает меня чуть ниже, я не настолько силен в анатомии, чтобы сказать точно, куда он попал, я чувствую в себе лезвие копья, но мне не больно. Течет какая‑то жидкость, это не кровь.

Центурион, убедившись, возглашает:

– Он умер!

Редкие зрители, еще стоявшие передо мной, расходятся понурив головы, с сожалением и облегчением одновременно. Большинство ждали чуда: оно случилось, но его никто не заметил. Все оказалось совсем не зрелищным, самое обычное распятие, если бы не гроза под конец, было бы в самом деле такое чувство, что Всевышнему наплевать.

Магдалина бежит известить мать:

– Твой сын больше не страдает.

Они падают друг другу в объятия. Та часть меня, что отныне парит над телом, растроганно смотрит на них.

Магдалина берет мать за руку и ведет ее на Голгофу. Центурион приказал тому солдату и еще двоим снять меня с креста – теперь он лежит на земле. Им достало чуткости вынуть гвозди из рук и ног, прежде чем меня стащить, иначе бы их разорвало. Признаюсь, меня трогает такое внимание: я люблю свое тело, мне не хочется, чтобы над ним лишний раз издевались.

Мать просит, чтобы ей отдали мой труп, и никто не оспаривает ее права. С тех пор как римляне больше не сомневаются в моей смерти, они вежливы до невероятия. Кто бы поверил, что это те самые римляне, что терзали меня с самого утра? Похоже, их искренне умиляет эта женщина, явившаяся истребовать останки сына.

Мне нравится эта минута. Материнские объятия так нежны, это наша последняя встреча, я чувствую ее ласку и любовь, все матери, у которых умирает дитя, нуждаются в теле ушедшего – именно затем, чтобы он не ушел.

Насколько мучительно мне было встретить мать после того, как я первый раз упал под тяжестью креста, настолько же мне нравится побыть последний раз у нее на ее руках. Она не плачет, можно подумать, она чувствует мое блаженство, она говорит мне чудесные слова, мой малыш, мой птенчик, мой молочный ягненок, она покрывает поцелуями мой лоб и щеки, я вздрагиваю от волнения и, как ни странно, не сомневаюсь, что она это заметила. Вид у нее больше не грустный, наоборот. То, что именуют моей смертью, делает ее моложе на тридцать три года, как она красива, моя девочка-мать!

Мама, какое редкое счастье быть твоим сыном! Мать, которая обладает даром дать ребенку почувствовать, как она его любит, – это абсолютная благодать. Мне передается это опьянение, оно доступно совсем не каждому. Я обмякаю от удовольствия.

Занятный у моего тела статус – оно мертво для страдания, но не для радости! Даже не знаю, прибегаю ли я к силе оболочки, чудо рвется из нее словно само собой, моя кожа жива, она трепещет от счастья, и мать принимает в объятия этот трепет.

Сцену снятия с креста будут изображать многие живописцы, и в большинстве картин отражается эта двойственность. У Марии почти везде такой вид, будто она сознает какую‑то аномалию, но молчит. Забытье же мое заметно всегда.

Это хорошо: даже художники, нисколько не склонные к мистицизму, догадываются, что моя смерть – вознаграждение. Отдых воина. Жива душа после смерти или нет, как не вздохнуть с облегчением, что пытка этого несчастного кончилась?

Мне открыты произведения искусства всего мира и всех веков, и я люблю рассматривать снятия с креста. Сцены, где я изображен распятым, я обхожу стороной: никаких напоминаний о казни! Но меня очень трогают статуи и картины, где мое тело лежит на руках у матери. Поражаюсь точному взгляду художников.

Некоторые, и далеко не из худших, почувствовали, что мать помолодела. Об этом не упоминается ни в одном тексте – видимо, решили, что это неважно. Не спорю, у mater dolorosa есть другие заботы, кроме своих морщин.

Обычно помолодевшим выглядит покойный на смертном ложе. Мой случай не таков. Воистину, после того как тебя распяли, выглядишь стариком. Такое впечатление, что как раз матери достался пресловутый глоток молодости post mortem. Мне нравится, что наши тела связаны так.

На ватиканской композиции “Пьета” при входе в собор Святого Петра Мария выглядит лет на шестнадцать. Я гожусь ей в отцы. Мы настолько поменялись ролями, что кажется, будто это я оставляю мать сиротой.

Как бы то ни было, изображения mater dolorosa – это всегда гимн любви. Мать обретает тело сына с тем большим упоением, что это случается в последний раз.

Потом она может каждый день задумчиво сидеть на его могиле, но все равно она знает – нет ничего ценнее объятий; да, даже если тело мертво, всю любовь мира нельзя выразить лучше, чем обнимая его.

* * *

Я здесь. Я не перестал быть здесь. Не так, как раньше, конечно, но я здесь.

Чтобы постигнуть таинство моего присутствия, не нужно ни во что верить. Такое случается со всеми. Сколько раз мы бываем здесь, хотя и отсутствуем? С чем это связано, точно не известно.

Люди говорят себе: “Соберись”. Это значит “собери воедино свое присутствие”. Когда речь идет о рассеянном ученике, имеется в виду, что его присутствие рассеивается. Для этого достаточно быть невнимательным.

Невнимательностью я никогда не отличался. Наверное, это и значит быть Иисусом – кем‑то воистину присутствующим.

Мне трудно сравнивать. Я такой же, как все, в том смысле, что могу опираться лишь на собственный опыт. В том, что именуют моим всеведением, огромная доля незнания.

Факт остается фактом: не часто встретишь человека, который воистину присутствует. Моя тройка лидеров – любовь, жажда, смерть – учит и трем способам грандиозно присутствовать.

Когда влюбляешься, начинаешь присутствовать в невероятной степени. В дальнейшем рассеивается не любовь, рассеивается присутствие. Если хотите любить, как в первый день, нужно взращивать в себе присутствие.

Жаждущий присутствует настолько, что это даже тягостно. Тут и толковать не о чем.

Умирать – это совершать высший акт присутствия. Поражаюсь, какое неисчислимое множество людей надеются умереть во сне. Заблуждение их тем глубже, что смерть во сне отнюдь не всегда спасает от какого‑нибудь промаха. Зачем им промах в самый интересный момент своего существования? По счастью, никто не умирает, не осознав этого, по той причине, что это невозможно. Даже самый рассеянный человек внезапно возвращается к настоящему, когда наступает конец.

А после? Никто не знает.

Я просто чувствую, что я здесь. Кто‑то станет говорить, что это иллюзия сознания. Однако каждый замечал: мертвые присутствуют чрезвычайно ощутимо. Вера тут ни при чем. Когда кто‑то умирает, о нем удивительно много думают. Для немалого числа людей это вообще единственный момент, когда о них думают.

А потом все понемногу сходит на нет. Или не сходит. Бывает, люди возникают вновь с невероятной силой. Люди, о которых начинают думать через десять, сто, тысячу лет после их кончины. Разве можно отрицать, что это тоже присутствие?

Что хотелось бы знать, это сознательно они присутствуют или нет. Ведает ли умерший, что он здесь? Я полагаю, что да, но я ведь умер, и скажут, что я сужу по себе. Согласен, я не самый обычный мертвец.

Но опять же – не знаю. Я никогда не был другим мертвецом, только собой. Возможно, все мертвые так же ощущают свое присутствие, как я.

Вот что исчезает, когда умираешь, – это время. Как ни странно, это замечаешь только со временем. Единственной вещью, которая дает смутное представление о времени, становится музыка: не будь ее течения, мертвый совсем перестал бы понимать все быстротечное.

После нескольких песнопений меня положили в гробницу. Для многих погребение ужаснее самой смерти, и в этом страхе нет ничего нелепого. Умереть – почему бы и нет? Но какой кошмар, когда тебя запирают в склепе, да еще иногда с другими трупами! Кремация кого‑то утешает, а кого‑то пугает. Вполне объяснимая боязнь. Те, что вопят во все горло: “Делайте с моим телом, что хотите, мне плевать! Я буду мертв, какая мне разница”, видимо, не слишком хорошо подумали, прежде чем говорить. Неужели у них так мало уважения к частице материи, столько лет позволявшей им познавать жизнь?

У меня нет никаких предложений по этому вопросу; нужен какой‑то ритуал, вот и все. По счастью, ритуал есть всегда. В моем случае его совершили быстро – естественно, ведь речь о казненном. Где это видано, чтобы после казни устраивали похороны национального масштаба.

Меня очень осторожно и нежно завернули в плащаницу и положили в нишу в склепе, почти как на лежанку. Люди удалились и закрыли за собой дверь гробницы.

И тогда я пережил по‑настоящему головокружительный миг: меня оставили наедине с собственной смертью. Все могло обернуться очень плохо. Может, это оказалось так чудесно, потому что я – Иисус? Надеюсь, нет. Мне хочется, чтобы как можно больше мертвых пережили то же самое. Как только все кончилось, тут и начался мой праздник. Сердце взорвалось ликованием. Во мне зазвучала симфония веселья. Я лежал, открывая в себе эту радость, до тех пор, пока мог. Потом встал и начал танцевать.

В грудь мне хлынули самые величавые мелодии настоящего, прошлого и будущего, и я познал бесконечное. Обычно, чтобы понять красоту музыкального фрагмента и прийти в восторг, нужно время. Здесь мне было дано уловить возвышенное с первых же звуков. Мелодии были по большей части человеческие, но не все: они исходили от светил, стихий, животных, лились из других истоков, которые не всегда можно определить.

А еще в этой радости была своя механика: в наших переменах настроения взлеты, как правило, приходят на смену упадку. Но меня растрогало, что этот принцип компенсации работает и после смерти.

Когда склеп перестал вмещать мое ликование, я вышел наружу. Многие задавались вопросом, какое волшебство мне в этом помогло. Я не могу дать ответ: для меня это было совершенно естественно. Снаружи мне понравилось. Слушать после музыки тишину было упоительно, я отдал ей должное.

Было ветрено, я дышал полной грудью. Не спрашивайте, как мертвец может дышать. Думаю, объяснение в том, что люди с ампутированными конечностями продолжают их чувствовать. Я ни на миг не терял тех ощущений, которые того стоили.

Началась моя вечная жизнь. Для меня это общепринятое выражение тоже ничего значит: слово “вечность” имеет смысл лишь для смертных.

По поводу дальнейшего существует несколько версий. Моя такая: я гулял там, где мне хотелось, и потому встречал людей, которых любил. Опять‑таки, что может быть более естественным? У меня не было ни малейшего желания идти туда, где мне не нравится, или навещать тех, кто мне неприятен.

Чем объяснить, что меня видели и слышали? Не знаю. Случай не вполне обычный, но и не уникальный. Были в истории и другие, когда мертвых видели и слышали, да и дальше дело заходило. Были случаи известные и никому не ведомые. Задумай кто‑нибудь описать каждый опыт загадочных контактов с покойными, пришлось бы составлять целые адресные книги.

Взываю ко всем, подтвердите: любому, кто потерял дорогого ему человека, случалось переживать нечто необъяснимое. Кому‑то даже являлись совсем незнакомые люди. Воистину нет пределов тому, что называется жизнью.

Это не мешает и не помешает значительной части людей утверждать, что после смерти ничего нет. Меня от этого убеждения не коробит, разве что от его категоричности, и еще оттого, что его приверженцы кичатся своим умственным превосходством. Ничего удивительного. Чувствовать себя умнее другого – всегда признак ущербности.

Воистину говорю вам: я не умнее других. И даже не вижу, в чем смысл таких притязаний. У меня нет ни иллюзии равенства, ни иллюзии превосходства, обе эти вещи кажутся мне ненужными, достоинство человека нельзя измерить. Равным образом в том, что считается моим последним чудом, мне неизвестен залог – активный или пассивный: я воскрес или был воскрешен? Если бы я задумывался над тем, что пронизало тогда меня, то сказал бы, что был воскрешен. Я просто не противился. На третий день? Ничего такого я не почувствовал. Когда я перешел из живого состояния в мертвое, у меня значительно изменилось восприятие, особенно в том, что касается времени. Отличался ли мой посмертный удел от общего жребия? Мне неоткуда это узнать, но интуиция подсказывает, что я не единственный, кто пережил такой опыт.

Один из величайших писателей[9] скажет, что со смертью исчезает любовное чувство, оно превращается во вселенскую любовь. Мне захотелось проверить, и я пошел к Магдалине. Она еще не успела заметить мое присутствие, а я уже был потрясен нашей встречей. Память о моем теле обняла ее, она исступленно прижала меня к себе, ничто не мешало нашему пылу.

Тот же писатель затрагивает эту тему в новелле под названием “Конец ревности”. Рассказчик болезненно ревнив, в момент смерти он излечивается от своего недуга – и одновременно перестает любить. У этого писателя весьма специфическое представление о ревности: он полагает, что из нее состоит почти вся любовь.

Я тоже был обычным мужчиной, и, помню, пока я был жив, при мысли, что Магдалина с кем‑то другим, мне становилось неприятно. Теперь, надо признать, эта перспектива мне безразлична. Значит, писатель прав: после смерти от ревности не остается и следа. Но он заблуждается, по крайней мере относительно меня: ревность и влюбленность пересекаются только отчасти.

Я так сильно явил себя тем, кого люблю, не столько из глубинной потребности, сколько из почтения к отцовской вести. Должно быть, в этом еще одно явное отличие от живого человека: любовь больше не порождает такой необходимости в общении. Особенно если мы расстались не по недоразумению или не в процессе разрыва. Я не сомневаюсь в любви Магдалины, я знаю, что она не сомневается в моей любви: тогда к чему частые встречи? То, что истинно для нее, a fortiori истинно для всех остальных.

Речь не о холодности. Речь о доверии. Конечно, я был растроган, повидав некоторых учеников и друзей. Они были счастливы видеть меня в прекрасной форме, и их радость перекинулась на меня. Что может быть естественнее? И все же в эти праздничные минуты мне хотелось, чтобы они поскорее кончились. Такое чрезмерное напряжение было для меня тяжеловато. Мне хотелось покоя. Я чувствовал, что друзьям это очень нужно, и старался ответить на их запрос. Я сделал это для них, а не для себя.

Упрекая дорогого вам усопшего, что он не являет себя, не забывайте, что это вы нуждаетесь в нем, а не наоборот. Если мы кого‑то по‑настоящему любим, разве мы требуем от него жертвовать собой ради нас? Разве позволить любимому предаваться эгоистическому покою – не самое прекрасное свидетельство любви, какое возможно ему даровать? Для этого нужно куда меньше усилий, чем кажется: нужно только доверие.

Воистину радуйтесь, если ваш покойный возлюбленный молчит. Значит, он умер наилучшим образом. Значит, ему хорошо в смерти. Не делайте из этого вывод, что он вас не любит. Он любит вас самым чудесным образом – не заставляя себя судорожно, неприятно напрягаться ради вас.

Быть мертвым очень уютно. Возвращаться к вам утомительно. Только представьте: зима, вы лежите под одеялом, наслаждаетесь отдыхом и теплом. Даже если вы нежно любите друзей, хочется ли вам выходить на мороз, чтобы им это сказать? А если вы тот самый друг, неужто вам и вправду хочется выгонять человека, которого вам не хватает, в ледяной туман только затем, чтобы вас утешить?

Если вы любите своих мертвых, доверяйте им настолько, чтобы любить их молчание.

* * *

По моему поводу много говорили о самоотречении. Мне это не нравится, инстинктивно. Моя жертва сама по себе была огромной ошибкой, так зачем приписывать мне добродетель, которая к этой жертве приводит?

Я не вижу в себе ничего похожего. Люди, склонные к самоотречению, говорят с гордостью, на мой взгляд, неуместной: “О, я не имею значения, я не в счет”.

Либо они лгут, тогда зачем так нелепо лгать? Либо говорят правду, и это недостойно. Желание быть не в счет – смирение неуместное, это трусость.

Все люди идут в счет, причем в такой громадной степени, что ее и исчислить нельзя. Ничто так не важно, как то, что считается бесконечно малым.

Самоотречение предполагает безучастность. Я не безучастен, ведь я – рычаг, движущая сила. Я стремлюсь передавать эту силу. Каждый, жив он или мертв, способен стать рычагом. Нет силы более мощной.

Ада не существует. Проклятые есть, но только потому, что некоторые люди всегда встают не с той ноги. Мы все хотя бы раз встречали такого человека – постоянно обиженного, вечно неудовлетворенного, того, кто, попав на роскошный пир, увидит только, что какого‑то блюда не хватает. С чего бы им в минуту смерти утратить свою страсть жаловаться? Провалить собственную смерть – их полное право.

Усопшие тоже могут встречаться друг с другом. По моим наблюдениям, они почти всегда от этого уклоняются. Какой бы сильной ни была при жизни их дружба или любовь, после смерти им почти нечего друг другу сказать. Не знаю, почему я говорю об этом в третьем лице: в конце концов, ко мне это тоже относится.

Это не безразличие, это иной способ любить. Это как если бы умершие превращались в читателей: они поддерживают с миром связь, которая сродни чтению. Это спокойное, терпеливое внимание, вдумчивая расшифровка. Это то, что требует одиночества – одиночества, в котором зреет зарница понимания. Как правило, мертвые не такие глупцы, как живые.

Какому же чтению мы предаемся, когда мы уходим из жизни? Книга складывается по нашему желанию, именно оно порождает текст. Мы находимся в роскошном положении, мы одновременно и авторы, и читатели – как если бы писатель сочинял для того, чтобы самому этим наслаждаться. Когда плетешь ткань своей услады, для письма не нужна ни ручка, ни клавиатура.

Мы не ищем встреч по той причине, что они напоминают нам о нашем живом “я”, а мы за него вовсе не держимся. Иуда нашел меня и позвал меня по имени – меня это удивило.

– Ты забыл, что тебя звали Иисус?

– Забыть – неправильное слово. Оно меня не преследует, вот и все.

– Ты сам не ведаешь своего счастья. А я только о том и думаю: я тебя предал. В твоей истории я злодей.

– Если тебе это не нравится, думай о чем‑нибудь другом.

– О чем еще я могу думать?

– Разве нет в твоих помыслах ни одного приятного места?

– Не понимаю, о чем ты спрашиваешь. Я тот, кто предал Христа. И ты хочешь, чтобы я от этого отрешился?

– Если таково твое желание, можешь пережевывать это веками.

– Вот видишь! Ты заставляешь меня мучиться угрызениями совести!

Я вовсе не это сказал. Я испытал странное чувство: оказывается, недоразумения живы и после смерти.

Что остается мне от живого, носившего когда‑то имя Иисус?

Умирающие на смертном одре часто говорят: “Если бы начать все сначала…” – и перечисляют, что бы они переделали или изменили. Это доказывает, что они еще живы. После смерти уже не испытываешь ни сожаления, ни одобрения по поводу своих действий или бездействия. Видишь свою жизнь как произведение искусства.

Никто не станет думать в музее, стоя у полотна великого мастера: “Я бы на месте Тинторетто сделал скорее не так, а этак”. Мы созерцаем, принимаем к сведению. Если предположить, что мы и были когда‑то этим знаменитым Тинторетто, то мы не станем себя судить, мы согласимся: “Узнаю себя в этом мазке”. Мы не будем задаваться вопросом, хорошо это или плохо, нам и в голову не придет, что можно было сделать иначе.

Даже Иуде. Особенно Иуде.

Я никогда не думаю о распятии. Это был не я.

Я созерцаю то, что мне нравилось, то, что мне нравится сейчас. Моя тройка лидеров по‑прежнему работает. Умирать теперь уже не так интересно, но оно того стоило. Умирать – это лучше, чем смерть, так же как любить гораздо лучше самой любви.

Огромная разница между мной и отцом в том, что он есть любовь, а я люблю. Бог говорит, что любовь – это для всех. А я, любящий, прекрасно вижу, что невозможно любить всех одинаково. Это вопрос дыхания.

По-французски это слишком простое слово. По-древнегречески дыхание звучит как pneuma[10]. Изумительно точная находка, это слово передает, что дышать – дело вовсе не очевидное. Французский, язык юмора, сохранит от него в обиходе лишь слово pneu, шина.

Если мы имеем дело с человеком, которого не так‑то просто полюбить, говорят, что мы его на дух не переносим. Такая ольфакторная реакция мешает дышать в присутствии неприятного нам персонажа.

Любовь с первого взгляда – нечто прямо противоположное: дыхание сперва перехватывает, а потом дышишь слишком бурно. У нас появляется исступленная потребность надышаться человеком, чей запах поразил нас.

Пусть я и мертв, у меня все еще кружится голова от дыхания. Иллюзия играет свою роль на отлично.

Единственное мое горькое сожаление – это жажда. Мне не хватает не столько питья, сколько порыва, который оно вызывает. У моряков есть такое проклятие: “Чтоб тебе пить без жажды!” Не хотел бы я его заслужить.

Чтобы испытывать жажду, нужно быть живым. Я жил с такой силой, что жаждал, когда умер.

Может, это и есть жизнь вечная.

* * *

Отец послал меня на землю, чтобы я распространял веру. Веру во что? В него. Пусть даже он соизволил включить в свою теорию меня, через идею Троицы, все равно, по‑моему, это бред.

Мысль эта пришла мне очень быстро. C другой стороны, сколько раз я говорил тому или иному удрученному: “Вера твоя спасла тебя”? Неужели я позволял себе лгать этим несчастным? На самом деле я пытался перехитрить отца. Я обнаружил, что слово “вера” имеет странное свойство: только без дополнения оно становится возвышенным. Тому же правилу подчиняется и глагол “верить”.

Верить в Бога, верить, что Бог воплотился в человека, веровать в воскресение – все это звучит сомнительно. Если вещи неприятны на слух, значит, они неприятны разуму. Они звучат глупо, потому что они и есть глупость. Мы остаемся в плену пустых банальностей, как в пари Паскаля: верить в Бога значит делать на него ставку. Философ даже объясняет, что, чем бы ни завершилась лотерея, мы все равно остаемся в выигрыше.

А я что во всем этом делаю? Я верю? Вначале я принял этот несусветный замысел, потому что верил в возможность изменить человека. К чему это привело, все видели. Хорошо, если троих изменил, тоже мне достижение. Да и что за дурацкий предрассудок! Нужно вообще ничего не понимать, чтобы считать, будто кого‑то можно изменить. Люди меняются, только если сами хотят, а хотят они этого на самом деле крайне редко. В девяноста процентах случаев их желание перемен относится к другим. Избитая до тошноты фраза “Это должно измениться” всегда означает, что измениться должны все вокруг.

Изменился ли я? Да, безусловно. Не настолько, как мне бы хотелось. Мне можно поставить в заслугу одно – я действительно пытался. Честно говоря, меня раздражают люди, которые без конца твердят, будто изменились, не зная об этом ровно ничего, кроме желания измениться.

У меня есть вера. Эта вера беспредметна. Это не значит, что я ни во что не верю. Верить – прекрасно лишь в абсолютном смысле этого глагола. Вера – позиция, а не договор. Тут нельзя проставить галочки в нужных клетках. Знай мы природу риска, которым является вера, этот порыв остался бы на уровне подсчета вероятностей.

Откуда знаешь, что у тебя есть вера? Это как любовь – знаешь, и все. Чтобы это выяснить, нет нужды в размышлениях. В одной песне в жанре госпел есть строки: And then I saw her face, yes I’m a believer[11]. Так и есть, и отсюда ясно, насколько похожи вера и влюбленность: видишь чье‑то лицо, и сразу все меняется. В лицо это даже не всмотрелся, увидел его мельком. Этого озарения вполне достаточно.

Я знаю, что для многих этим лицом будет мое лицо. Стараюсь себя убедить, что это не имеет ни малейшего значения. И все же, если честно, меня это изумляет.

Надо принять эту загадку: вы не способны себе представить, что другие видят в вашем лице.

Есть и обратная вещь, не менее загадочная: я смотрю на себя в зеркало. Никто не может знать, что я вижу в своем лице. Это называется одиночеством.

Книга сестер

Любовь Флорана стала первым событием в жизни Норы. Она знала, что не будет ни другой любви, ни других событий. С ней никогда ничего не происходило.

В свои двадцать пять Нора работала бухгалтером на станции техобслуживания в небольшом городке на севере Франции. Она считала, что это нормально – так скучать. Тридцатилетний Флоран был шофером при армейской части. Пока ему проверяли шины, он увидел Нору, которая курила снаружи. Он был покорён и с тех пор приезжал каждый день.

– Кто б мне сказал, что я понравлюсь военному!

– Я не военный.

– Ты же служишь при армии.

– А ты служишь в автомастерской. Разве ты механик?

Это была безумная любовь. Они мало о ней говорили, потому что сказать тут было особо нечего.

– Что ты во мне нашел?

– А ты во мне?

Стоило им встретиться, и чудо всякий раз повторялось. От прикосновений летели искры. От поцелуев кружилась голова.

– Есть же отели, – говорили им.

Они знали. Но знали они и то, как необходим каждый этап каждый день. Мимолетное расставание предполагало прощание, мимолетная встреча – бесконечные излияния. Они ничего не могли с этим поделать. Любовь не синекура.

Знакомые успокаивали их: “Это у вас пройдет. Страсть – штука временная”. Расходились только в сроках: им пророчили от двух месяцев до трех лет такой лихорадки. “Все потихоньку уляжется”, – утверждали доброжелатели.

Странным образом Флоран с Норой, полные профаны во всем остальном, сразу поняли, что доброжелатели заблуждаются. Спорить не хотелось. Когда они оставались вдвоем, Флоран говорил Норе:

– Им не понять.

Обреченные или избранные? Им было все равно. Они полностью принимали свою судьбу.

– Будем жениться? – спросил он.

Ничего общего с традиционным “Выходи за меня замуж”.

– Да, – ответила она так же просто, как будто он обсуждал с ней расцветку штор у них в спальне.

Объявили о бракосочетании: свадьба состоится 26 февраля.

– Подождите до весны, – советовали им.

– Зачем?

Дата была назначена.

* * *

Они поселились в маленьком домике. Жизнь вдвоем приводила их в восторг. Утром Флоран отвозил Нору в автомастерскую, а сам отправлялся на службу. Оба трудились со всей добросовестностью, каковой и были известны. Эпоха мобильных телефонов еще не наступила. Когда у мужа заканчивался рабочий день, он звонил жене в контору. Она ждала его звонка с замиранием сердца.

Вечер превращался в череду сказочных удовольствий. Они гуляли в полях. Открывали самое лучшее вино. Вместе готовили ужин. С наслаждением ложились в кровать. На работу приезжали заспанные.

Прошло три года. Они по‑прежнему парили в небесах. Доброжелатели изнемогали.

– А что, если вам завести ребенка?

– Зачем?

– Разве не для этого существует любовь?

Им такое в голову не приходило.

Вскоре Нора забеременела. Люди вздохнули с облегчением. Втайне от супругов они обменивались кое‑какими трезвыми соображениями:

– Наконец‑то уймутся.

– Сосунок – верное средство положить конец медовому месяцу.

Беременность удвоила их пыл. Восхищенные новизной, влюбленные пустились в эксперименты.

В комментариях недостатка не было:

– Да пусть потешатся! Еще пара месяцев – и свободе конец!

– Мы с Жильбером постоянно ссоримся с тех пор, как родился ребенок.

– Вот узнают, каково это – усталость, бессонные ночи.

Тринадцатого ноября 1973 года Нора родила девочку и назвала ее Тристана.

– Похожа на тебя, – сказала она новоявленному отцу. – Бледная, светленькая, копия ты.

Потрясенные родители вернулись домой, как только это стало возможно. Комната для ребенка была готова – рядом с их спальней.

Тристана оказалась плаксой. Флоран и Нора по очереди бегали к ее кроватке. Совали бутылочку, носили на руках, не знали, что делать.

Они посоветовались с педиатром, и тот изложил им тогдашнюю непреложную заповедь:

– Не подходите к ней. Если бежать на каждый писк, она будет плакать еще больше. Вы ее избалуете.

Неудобство заключалось в том, что через перегородку было слышно, как девочка надрывается от крика – не обращать внимания не получалось. Однажды ночью Флоран схватил малышку двух недель от роду и твердо сказал:

– Тристана, ты вроде бы пошла в меня, и я говорю тебе: прекрати. Мама тебя любит, я тебя люблю, все в порядке. И хватит вопить.

Он вернулся в постель.

– Круто ты с ней обошелся, – прошептала Нора.

– Думаю, она меня поняла.

Девочка не плакала больше никогда.

* * *

Молодые родители стали еще счастливее. О младенце они заботились, когда это требовалось, а в остальном все шло как прежде.

Нора скучала в декрете. Она любила ребенка, но не понимала, как с ним общаться. Когда Флоран приходил с работы, снова начиналась настоящая жизнь.

Отец целовал девочку в кроватке, ворковал с ней минутку, а потом говорил:

– Пора спать, миленькая.

Он закрывал дверь ее комнаты и возвращался к своей возлюбленной.

– Она такая послушная, наша Тристана!

– Я нашла ей место в яслях. Когда мой декретный отпуск закончится, я буду относить ее туда каждое утро.

– А не рано ли в полгода в ясли?

– Да нет, все так делают.

Нора стеснялась признаться, как ей не терпится наладить эту новую жизнь. Когда ей казалось, что она недостаточно пылко относится к дочери, молодая мать успокаивала себя тем, что муж тоже не проявляет чрезмерных эмоций. Такой потрясающий мужчина не мог ошибаться. При этом она искренне любила дочь – просто не знала, “что с ней делать”.

“Все будет хорошо, когда девочка подрастет”, – говорила она себе.

Прошли оставшиеся месяцы декрета. Нора с радостью вернулась на работу.

Тристана обожала ясли. Здесь она никогда не оставалась одна. И ей не приходилось молчать за закрытой дверью. За ней ухаживали очень добрые женщины, они с ней разговаривали. Вокруг были и другие дети, но они не мешали. Конечно, до идеала далеко, отсутствовали папа и мама. Но и дома они не то чтобы ощутимо присутствовали.

В яслях Тристана чувствовала, что существует. Спать было необязательно. В результате она спала лучше.

Как‑то раз одна из этих женщин сказала ей:

– Ты никогда не плачешь. Таких просто не бывает!

Тристана, которая еще не освоила речь и не могла ответить, удивилась ее словам.

Если бы она умела говорить, то сказала бы:

– Папа запретил мне плакать, потому что это плохо.

Загадка так и не разрешилась. Другие дети плакали, и никто не приказывал им замолчать. Тристана испытывала острую потребность заплакать, но не могла.

Вечером за ней приходила мама и вроде бы радовалась, что снова видит дочь. Тристана улыбалась, мама улыбалась. Все было к лучшему в лучшем из миров. Папа ждал в машине.

– Моя миленькая! – восклицал он.

Обратная дорога была одним из прекраснейших моментов дня. Тристана чувствовала себя членом семьи. К сожалению, дорога занимала всего пятнадцать минут.

Дома ее опять ожидали бесконечные расставания.

Мама или папа купали ее. Потом кормили. Затем наступал страшный момент. Ее укладывали спать и, главное, закрывали дверь к ней в комнату. Это было тем более ужасно, что Тристана слышала родителей, которые были так очевидно вместе. Она не ревновала, не завидовала и вовсе не была собственницей. Ее желание не фокусировалось конкретно на отце или на матери: ей просто тоже хотелось участвовать в празднике.

Тристана любила родителей и пыталась играть роль, которую они ей отводили. Это не решало проблему: казалось, у них просто нет места для нее. В кастинге этих странных съемок была одна лишняя актриса. В фильме действовали только два персонажа – исполнители главных ролей.

Поэтому Тристане пришлось самой придумывать себе роль, что в годовалом возрасте очень трудно. Когда‑нибудь она найдет ее. Но время для этого еще не настало, и она ограничивалась тем, что вела себя хорошо.

Что значит вести себя хорошо? Это значит не издавать никаких звуков, не проявлять никаких желаний, никаких потребностей, не двигаться. Хаксли пишет, что половина всей морали является запретительной. Этика хорошего поведения состояла из отрицаний на сто процентов.

Единственным способом соответствовать ей в положительном смысле был сон. Тристана, легко засыпавшая в первые месяцы, начала в полтора года страдать от бессонницы. Сон был настолько обязательным, что она не могла заснуть. Малейшая мысль, малейший шум, малейшая лазейка становились поводом уклониться от высочайшего повеления спать. Однако спать она любила. Когда ей это все‑таки удавалось, она достигала высшей гармонии – одновременно угодить родителям и самой себе: она не только уносилась в приятнейшую бездну, но и переживала необыкновенные приключения в форме бурной активности сновидений.

Когда она просыпалась, к восторгу от самого факта, что она спала, добавлялось восхищение от пережитых чудес. Вскоре она поняла: чтобы сновидение не ускользнуло от нее, она должна пересказать его себе в мельчайших подробностях. Это стало ее сладчайшей навязчивой идеей.

Для этого нужен был подходящий язык. Тристана решила овладеть словами. Она чувствовала, что какое‑то препятствие пока мешает ей выговаривать слова громко, как родители или женщины в яслях, но какая разница: они были нужны ей только в голове.

Это было захватывающее время. Каждый раз, когда ей встречалось новое слово, она накидывала на него лассо и присоединяла к табуну, который потом сортировала. Какие‑то слова она понимала, какие‑то не понимала, какие‑то чувствовала. Она использовала их все, отдавая отчетливое предпочтение загадочным – они служили ей в тех многочисленных случаях, когда сюжет сна был ей недоступен.

Каково же было ее разочарование, когда она узнала, что “продвигаться на ощупь” не значит оказаться в потрясающем месте, скрытом во тьме! К счастью, такого рода печальные открытия пришли много позже. Сейчас она переживала лихорадку овладения языком, мало чем отличавшуюся от лихорадки коллекционеров современного искусства. Если она слышала от кого‑нибудь фантастические слова типа “табурет” или “качели”, ее охватывало возбуждение: “Я должна это заполучить!” Приобретение заключалось в том, чтобы осмелиться беззвучно произнести ртом незнакомое слово.

Это требовало сумасшедшей отваги, потому что некоторые слова вызывали непредсказуемые магические эффекты. Когда Тристана впервые произнесла про себя название “стрекоза”, она задрожала от удовольствия, а когда продвинулась так далеко, что сумела завладеть словом “лейка”, то лишилась сил от наслаждения.

Ей было, наверно, года два, когда мать при ней сказала отцу:

– Странно, что малышка до сих пор не говорит.

– Это нормально, разве нет?

– Нет. Она уже должна говорить “мама” или “папа”.

Радость Тристаны могла сравниться лишь с ее удивлением.

От нее ожидали чего‑то волшебного – такого мощнейшего действия, как речь! Она хотела удовлетворить их ожидания сразу и поняла, что произносить звуки голосом куда труднее, чем упиваться ими молча. Ценой неимоверных усилий ей наконец удалось выговорить:

– Мама-папа!

Флоран и Нора вытаращили глаза. Трех минут не прошло между их разговором и свершившимся чудом. Значит, девочка поняла. Более того, она сказала названные ими слова. Они даже забыли похвалить ее.

Вместо того чтобы воскликнуть: “Она говорит!” – или еще лучше: “Ты говоришь!” – они воскликнули:

– Она понимает!

И то, что Тристана прочла в их глазах, выдавало беспокойство. Как будто теперь им придется следить за своими излияниями в ее присутствии.

Флоран в конце концов сообразил, что раз такое дело, то больше не следует говорить о дочери в третьем лице.

– Как давно ты умеешь разговаривать, миленькая?

Тристана ничего не знала о мерах времени и не смогла ответить.

Норе пришел в голову другой вопрос:

– Что еще ты умеешь делать потихоньку от нас?

Девочка уловила в тоне матери такую тревогу, что, желая успокоить ее, придумала нечто простенькое:

– В моей комнате по ночам бывают люди.

Родители недоуменно посмотрели друг на друга.

Отец рассмеялся:

– Нет там никаких людей. Это тебе снятся сны. То, что происходит во сне, на самом деле не существует. Не бойся.

Мать улыбнулась. Порядок в мире был восстановлен. Взрослые владеют истиной и умеют успокаивать детей. Тут они рассыпались в похвалах:

– Ты очень хорошо говоришь! Молодец, Тристана!

Оба постарались забыть, что дочь ждала приглашения, чтобы обратиться к ним. За такой патологической вежливостью они должны были бы распознать ее комплекс – страх потревожить.

У Норы имелась сестра, совершенно на нее непохожая. Ее звали Бобетт. Никто уже не помнил, от какого имени это уменьшительное. У Бобетт в ее двадцать два года было четверо детей. Если вы спрашивали, от кого, она называла вас фашистом.

Бобетт обитала в социальном жилье. Все четверо детей спали в одной комнате, а она в гостиной. Уложив их, она усаживалась на диван у телевизора. Утром дети находили мать спящей перед включенным телевизором, а рядом несколько пустых пивных бутылок и полную пепельницу окурков.

На Рождество они всей семьей ездили к бабушке. Тристана обожала этот праздник: она любила бабушку и питала настоящую страсть к своей тетке. Бобетт, особенно к концу ужина, говорила невероятные вещи:

– Я куплю лошадь!

Или:

– Приглашаю вас всех в Марокко.

Ей не отвечали. Девочка читала в глазах родителей снисходительную неловкость, напоминавшую ту, что иногда вызывали ее собственные слова.

Тристана была ровесницей предпоследнему отпрыску Бобетт. В это было трудно поверить. Весь лексикон Джеки исчерпывался словом “угу”, которым он злоупотреблял. Старшие, Никки и Ален, задавали ему какой‑нибудь вопрос и дико хохотали, слыша в ответ неизменное “угу”.

Когда Бобетт решила назвать Козеттой своего четвертого ребенка, Нора пыталась ее отговорить.

– Я люблю Гюго, – запротестовала сестра.

– Какую судьбу ты готовишь для девочки с таким именем?

– Должен же кто‑то подметать у меня в доме[12].

Старшая сестра больше не настаивала. Бесполезно.

При этом тетя Бобетт до небес превозносила племянницу. Она не упускала случая воскликнуть:

– Тристана, ты просто умница! Ты станешь президентом Франции.

Бобетт выбрала ее в крестные матери для Козетты.

– Но она же всего на два года старше своей будущей крестницы, – возразила Нора.

– Неважно. Хочу, чтобы у моей дочери в крестных был президент Франции.

Тристана была очарована своей крестницей. Они являли собой любопытное зрелище: кроха, с важным видом держащая на руках новорожденного младенца.

Бабушка тоже восхищалась Тристаной, но выражала это более сдержанно:

– Ты будешь учиться.

– Учиться! Чепуха!

– Бобетт, как же иначе, если ты хочешь, чтобы она стала президентом.

– Она возьмет власть в свои руки, вот и все.

– Государственный переворот? – вмешался Флоран. – Да ты сама у нас фашистка!

Тристана считала, что тетя Бобетт необыкновенная и рядом с ней живешь настоящей жизнью.

По дороге домой в машине родители говорили о тете Бобетт не самые лестные вещи:

– Твоя сестрица неисправима.

– Маргиналка, сидит на пособии! И не стыдно! Иначе она постеснялась бы нести такой бред.

– Ей не просто не стыдно, она еще и гордится этим. Мать воспитывала вас по‑разному?

– Бобетт на шесть лет младше меня, она вечно была малюткой, которой можно все. А потом в четырнадцать выглядела на восемнадцать.

– Лучше ранняя весна, чем никакой.

Тристана недоумевала: что не так c поведением тети? Сама она втайне мечтала быть ее дочерью.

Нора рассказывала:

– Представляешь, тетя Бобетт не готовит. Когда дети просят есть, она говорит им, что в холодильнике всего полно. Она кормит их из бутылочки до двух лет, а потом они выживают как умеют.

Всякий раз, когда мама что‑то подобное говорила, Тристане еще больше хотелось быть дочерью этого удивительного существа. Она всей душой любила родителей. Однако чувствовала, что с ними что‑то не так, и винила в этом себя. “Если бы тетя Бобетт знала меня лучше, она бы меньше меня хвалила”, – думала она.

* * *

В два с половиной года Тристана пошла в детский сад. Оказалось, что там неплохо. Все занятия ей нравились, особенно те, что связаны с буквами. Она радовалась общению с воспитательницей и с другими детьми.

– Ваша дочь такая послушная, – сказала воспитательница маме. – Ее не слышно.

– Дома тоже, – ответила Нора.

Тристана уловила двусмысленность этой похвалы. “Моя проблема в том, что я молчу”. Девочки в ее группе беспрестанно щебетали. А она не способна была лепетать по‑детски. Она играла со словами, но исключительно мысленно.

Тристана уже не помнила отцовский нагоняй, сделавший ее такой. Флоран тоже. Впрочем, эта ситуация устраивала всех – кроме нее. Она не страдала, только чувствовала смутный дискомфорт. Что‑то оборвалось в ней незаметно для нее самой, едва она только родилась.

В три года она обнаружила, что читает. Ей не нужно было для этого произносить звуки вслух, как остальным детям в группе. Достаточно было взять книжку, открыть ее, взглянуть на слова, и они сами лились ей в голову.

Инстинктивно она понимала, что хвастаться этим не следует. Ее теперь не раз заставали глядящей в раскрытую книгу. Родители смеялись:

– Какая забавная! Делает вид, будто читает.

Она не стала их разубеждать. Впервые ей сделали полноценный комплимент. “Забавная”. Вот, значит, какой надо быть.

Как позабавить папу с мамой? Они смеялись легко – намного легче, чем она сама, и по другим поводам. Например, Тристана находила очень забавной тетю Бобетт. А родители хохотали над какими‑то телепрограммами, где марионетки изображали политических деятелей. Подобным же образом они сочли дочь забавной, потому что она, как им показалось, делала вид, будто читает. Тристана пришла к выводу, что взрослых веселит подражание.

Что еще она могла бы изобразить, чтобы снова вызвать смех, который так ей понравился?

Она встала на четвереньки, свесила язык набок и залаяла.

– О, собачка! – со смехом воскликнули родители.

Она выпучила глаза и заухала.

– О, наша маленькая совушка! – захлопали в ладоши развеселившиеся родители.

Она улеглась на диван с воображаемой сигаретой и воображаемой банкой пива.

– О, тетушка Бобетт! – воскликнули они, покатываясь со смеху.

Тристане стало стыдно. Стыдно, что ее родители так неприхотливы. И что она смешит их за счет человека, которого любит. У нее пропало желание забавлять родителей. Это было токсичное желание.

Как‑то раз она взяла листок бумаги и карандаш. “Я читаю. А могу ли я писать?” Был только один способ узнать – попробовать. Тристана побежала к себе в комнату и улеглась на пол перед чистым листком. Ее волновал вопрос, как перейти от знания к действию. Внутренне она не сомневалась, что способна на это, нужно только расчистить своей способности путь. Понятие веры в себя было ей неизвестно, но интуиция нашептывала, что качество, необходимое для такого подвига, называется “отвага” и она у нее есть.

Отвага была сродни одновременно и огню, и голоду и гнездилась где‑то в груди. Если набрать побольше воздуху, ее можно раздуть. Девочка задумалась, какое слово влечет ее сильнее всего. Тут ее озарило. Ни секунды не медля, одним махом, в состоянии гипервентиляции и максимальной сосредоточенности она написала исходное слово: “яблоко”.

Она ни на секунду не отрывала руку. Потом посмотрела и опознала написанное: она сумела воспроизвести письменные буквы из букваря. Слово казалось круглым, как настоящее яблоко, она готова была в это поверить. Про запретный плод она не знала, но чувствовала, что преодолела некое табу.

Не стоило искать одобрения родителей: они не перенесли бы даже того, что она читает, а уж что пишет!.. Тристане пришла в голову хорошая мысль – она похвалила себя сама. Это было очень разумно – обратиться к себе и сказать: “Молодец!”

Но нельзя почивать на лаврах. Еще одно слово, скорей! Она вспомнила, что на прогулке ей встретилось некое интересное существо. Это слово ни разу не попадалось ей в книгах для чтения. То есть слово еще более трудное. Нужно было его выстроить, исходя из тех, которые она уже видела написанными. Она начертала: “кошичка”.

Какая находка! Глядя на свое произведение, она вспомнила Мистигри[13]. “О”, как ей показалось, заключало в себе золотистый кошачий глаз, а буква “ш” мурлыкала, словно кот. Она завороженно уставилась на буквы и не заметила, что в комнату вошла мама и наблюдает за ней.

– На что ты смотришь? – спросила она наконец.

Тристана вздрогнула. К счастью, написанное слово помогло ей вывернуться по‑кошачьи.

– Это воспитательница написала.

– У твоей воспитательницы странный почерк и хромает орфография.

– Что такое орфография?

– В слове “кошечка” в середине должно быть не “и”, а “е”.

Как реагировать на такую непонятную претензию? Тристана высунула язык.

– Ну да, конечно, – сказала мама. – Ты еще мала.

Она ушла и занялась своими делами.

Тристану бросило в жар. Она хотела исправить “и” на “е”, но потом подумала, что это будет ошибкой. Если маме случайно попадется исправленный листок, это ее выдаст.

Отныне ей придется уйти в подполье. Тристана решила, что ничего дурного в этом нет. Родители тоже не всё ей говорят. Вот и она имеет право. Ради их же блага. Правда им не понравится, так что лучше ее утаить.

Разве не устроили они недавно жуткий шум у себя в спальне? Назавтра она спросила их, что это было. Мама в ответ засмеялась. Девочка поняла, что расспрашивать не надо.

Вот и у нее будут свои секреты.

* * *

Воспитательница заметила, что Тристана умеет читать и писать.

– Мама или папа научили тебя?

– Нет, я сама.

– Они знают?

– Да.

– Я могу предложить им перевести тебя в группу постарше.

– Не надо.

– Почему?

– Мне хочется остаться с вами.

– Тебе не скучно?

– Нет. Мне нравится играть с детьми из группы.

Мадам Вернье задумалась. То, что Тристана называла “играть с детьми”, означало скорее смотреть, как другие дети вместе играют. Ну, в конце концов, ребенок вправе получать от этого удовольствие. Однако она решила бросить пробный шар:

– Не хочешь порисовать вместе с Мари-Лор и Тьерри?

– Зачем?

Понимая, с кем она имеет дело, мадам Вернье дала классический ответ мудрецов:

– Ну так, попробовать.

Девочка сделала глубокий вдох и подошла к рисующим, которые приняли ее, не выразив недовольства. В этом возрасте не быть отвергнутой сообществом уже серьезная победа. У Тристаны началась социальная жизнь. Она обнаружила, что к ней хорошо относятся, и была столь же обрадована, сколь и удивлена. Хотя ничего удивительного: она была милой, сообразительной, внимательной и необидчивой. Когда на нее нападали, она смеялась.

Вскоре она стала сама проявлять инициативу. Вместо того чтобы присоединяться к самым доступным группам, она сосредоточилась на тех, кто держался в стороне. Выработала тактику сближения: сесть на пол неподалеку от выбранного персонажа и заняться каким‑нибудь делом. В какой‑то момент она прерывалась и просила помочь:

– Дмитри, облака какого цвета бывают?

Или:

– Сандра, у меня не получается крыша из лего.

Она довольно быстро полюбила играть с непростыми детьми. Не формулируя этого внятно, Тристана очень долго считала себя проблемной девочкой. И вдруг, благодаря своей неожиданной популярности, обнаружила, что ничего подобного. Если сама она так легко избавилась от скованности, значит, вряд ли других сложных индивидов будет трудно склонить к общению.

С той поры, за исключением своей семьи, она больше нигде и никогда не чувствовала себя отверженной.

Знакомые Норы и Флорана не унимались:

– Глядя на эту парочку, можно подумать, будто они только вчера поженились.

– Рождение ребенка ничего не изменило.

– Вытащили счастливый билет: ребенок шелковый, никаких заморочек. И дома и в саду тише воды ниже травы.

– Ей уже четыре, могли бы заделать ей братика или сестричку.

– Вот именно. Но дважды в лотерею не выигрывают.

Им стали рассказывать, как тяжело приходится единственным детям. Доказано, что отсутствие братьев и сестер способствует развитию депрессии. К тому же лучше не откладывать: фертильность Норы скоро начнет снижаться.

Эти разговоры встревожили родителей. Нора не горела желанием опять ходить беременной и сидеть потом в декрете. Да и хочет ли Тристана братика или сестричку?

Нора решила поинтересоваться у дочери.

Девочка распахнула огромные глаза и сказала:

– О да!

Ей очень нравилось быть крестной Козетты, а мысль стать кое‑кем поважнее – сестрой – тем более привела ее в неописуемый восторг.

Тут вмешался Флоран:

– Если мы заведем еще одного ребенка, ты будешь нам помогать? Будешь давать ему ночью бутылочку?

– Да!

– Будешь менять подгузники?

– Да!

Чувствуя, что мама с папой все‑таки сомневаются в ее готовности, Тристана заявила:

– Я хочу, чтобы он спал в моей комнате.

На сей раз она их убедила, и родители принялись за дело.

Рождество, как и каждый год, праздновали у бабушки. Перед десертом Флоран встал, попросил тишины, поднял бокал и обратился к дочери:

– Тристана, в этом году Дед Мороз запоздает. Ты получишь свой подарок в конце лета: это будет маленький братик или сестричка.

Девочка завизжала от счастья. Бабушка захлопала в ладоши.

– С ума сошли! – возмутилась тетя Бобетт. – Заводить еще одного ребенка, имея такое чудо, как Тристана, большой риск.

– Чья бы корова мычала, – отозвалась Нора.

– Ничего общего! Мои паршивцы ни в какое сравнение не идут с вашей дочерью.

Дети слушали этот разговор, ничего не понимая.

Бабушка сменила тему:

– Хватит, давайте лучше выпьем за такую прекрасную новость!

В машине на обратном пути Тристана задумалась:

– Почему тетя Бобетт не рада новому малышу?

– Боится, что ты будешь меньше заниматься своей крестницей.

Ах, так вот в чем дело!

– Вы можете отправить меня жить к ней до рождения ребенка. Я займусь Козеттой.

Родители переглянулись. Тристана почувствовала, что идея показалась им заманчивой.

– Миленькая, ты уверена? У тети Боббетт все не так‑то просто.

– Она живет рядом с моим садом. Если что, я позвоню воспитательнице.

Этот довод при всей своей странности, похоже, подействовал. Приехав домой, они позвонили Бобетт. Та издала крик ликования, узнав, что у нее поживет племянница. Тристана догадалась, что тетя сказала нечто вроде: “Вы ведь не будете слишком скучать по ней?” – потому что папа ответил:

– Знаешь, Нора очень утомлена беременностью. Ей будет полегче, если не придется ухаживать за малышкой.

Вышеупомянутая малышка поймала себя на мысли, что мама и так не особенно за ней ухаживает и ее отсутствие не принесет ей отдыха. “Им без меня лучше”, – с грустью заключила она. Но у нее хватило мудрости сказать себе, что зато тетя Бобетт будет рада ее обществу.

Когда родители везли ее к тетке, они смотрели на нее так, словно провожали на войну. У Норы, видимо, совесть была не совсем чиста, потому что она сказала:

– Если будет очень тяжело, позвони. Мы тебя заберем.

Однако Тристана с большим удовольствием прожила эти восемь месяцев у тетки. Работы, конечно, хватало, зато Бобетт была великолепна. Она научила племянницу пользоваться консервным ножом. Потом объявила:

– Ну вот ты у нас и повариха теперь.

Она давала ей по утрам кошелек и просила на обратном пути из сада купить еды на ужин. Тристана сочла эту миссию потрясающей и очень серьезно подошла к своим новым обязанностям. Она покупала в супермаркете консервированные равиоли, горошек и другие загадочные блюда. В кухне у тети Бобетт она открывала банки и разогревала содержимое. Потом подавала на стол и приглашала всех. Ее кузены в полном изумлении садились ужинать.

– С тех пор как ты живешь с нами, мы едим горячее, – хвалила ее Бобетт. – Ты так вкусно готовишь!

Когда Тристана была свободна, она играла со своей крестницей. Она любила Козетту, которая платила ей тем же. Мальчики играли в свои дикие игры, бегали с топотом по квартире и лупили друг друга.

Тристана приносила из сада бумагу и цветные карандаши. Она научила Козетту рисовать. Глядя на девочек, часами сидевших над своими рисунками, мальчики заподозрили, что это занятие может представлять какой‑то интерес, и тоже попробовали.

Тетя Бобетт регулярно звонила сестре:

– У тебя гениальная дочь. С тех пор как она здесь, мальчики почти не дерутся. Козетта никогда не была так счастлива, и кухня в идеальном порядке. Как ты, наверно, по ней скучаешь!

Тристана угадывала уклончивый ответ матери.

– Хочешь с ней поговорить? Ладно. Я передам. Целуем тебя.

Тетя вешала трубку.

– Мама слишком утомлена и не в состоянии сейчас с тобой говорить. Она очень по тебе скучает и крепко тебя целует.

Тристана недоумевала, как разговор по телефону может утомить.

Зато тетя Бобетт разговаривала с племянницей. У них были настоящие беседы.

– Тристана, а мальчики должны учиться?

– Да. И они учатся.

– Посмотри их табель, и ты поменяешь свое мнение.

Тристана посмотрела и нахмурилась. Отметки были чудовищные.

– Я думаю, учеба – это не для мальчиков, – сказала тетя.

Тристана задумалась. Они с Джеки были в одной группе. Он не только сам ничего не делал на занятиях, но еще и всем мешал.

– Хочешь, я научу их читать? – спросила она.

– Научишь? О да!

Бобетт даже не выразила удивления, что Тристана умеет читать. Она не сомневалась, что племянница может все.

И вот в свои четыре с половиной года Тристана научила читать семилетнего Никки, шестилетнего Алена, своего ровесника Джеки и заодно немножко свою крестницу двух с половиной лет, которая присутствовала при их уроках и внимательно слушала.

Каким методом пользовалась Тристана? Трудно определить точно. Она написала крупными буквами на листе бумаги слово “равиоли” и показала им, объяснив, что означает каждая буква, а потом попросила повторить. Потом взяла в руки банку консервов: ее получит тот, кто первым прочтет слово целиком.

Вторым словом было “пиво”, третьим – “телевизор”. Мальчики пребывали в полной оторопи. Их раздражало, что мать так расхваливает Тристану, и они решили не отставать. Девочка догадалась, как это работает, и воспользовалась своей догадкой, чтобы научить их писать.

– Это как рисование, – объяснила она. – Если я нарисовала домик, что вам мешает тоже нарисовать домик?

К концу учебного года старшие братья догнали своих товарищей по группе, а Джеки перестал быть кошмаром детсадовских воспитательниц.

Тетя Бобетт сообщила сестре по телефону о подвигах Тристаны. Нора слушала рассеянно. Повесив трубку, она сказала Флорану:

– Моя сестра всегда была мифоманкой, и это не лечится. Она говорит, что наша дочь научила читать и писать ее детей.

Они посмеялись и продолжали наслаждаться нескончаемым медовым месяцем, который себе устроили. Упиваясь своим счастьем, они не замечали, что забросили дочь. Да и могла ли подобная мысль их коснуться? В любом случае у них было весомое оправдание – живот Норы. Разве они плохие родители, если рожают второго ребенка исключительно ради первого?

– Если у нас будет мальчик, давай назовем его Ролланд, – сказала она.

– Давай. Мне нравится.

– А если девочка, то Элоиза.

– Ты уверена? Звучит красиво, но это что‑то средневековое.

– А тебе какое имя нравится?

– Летиция.

Девятого августа 1978 года родилась Летиция.

– Она красивая и темноволосая, как ты, – улыбнулся Флоран.

Он отправился к Бобетт за дочерью. Девочка ждала его с нетерпением.

– Поедем знакомиться с сестричкой.

Когда Тристана вошла в палату, она вдруг почувствовала, что это ключевой момент ее жизни, священный миг. От благоговения у нее захватило дух.

У мамы на руках лежал крохотный младенец.

– Здравствуй, Тристана! Это Летиция.

– Летиция, – повторила девочка. Ей никогда не доводилось слышать ничего прекраснее.

– Хочешь подержать?

– А можно?

– Да. Это твоя сестра. Я родила ее для тебя.

С колотящимся сердцем Тристана приняла три кило веса, самые драгоценные во всей вселенной.

Две души встретились и эхом отозвались друг в друге. Две планеты сошлись так точно, что возникла слышимая лишь двум маленьким существам музыка, которой не суждено было затихнуть никогда. Некий полузвук-полусвет отражался от одной к другой шестьдесят раз в минуту, и это не имело конца.

Тристана прижала младенца к груди и вгляделась в прелестное личико. Новорожденная приоткрыла глаза и улыбнулась.

– Она еще не видит тебя, ее улыбка ничего не означает, – сказал Флоран.

Но Тристана слышала лишь звучавшую в ней симфонию. Она знала, что Летиция чувствует то же самое. Два сердца посылали друг другу непрерывный сигнал под названием “любовь”.

Тристана любила родителей, тетю и кузенов. Но то, что открывалось ей сейчас, было иной природы. Нет ничего удивительнее, чем мгновенно распознать то, что встречаешь впервые. Это проявлялось в скользящем сиянии, которое она явственно различала, если прищуриться.

Любовь сестер не была вариацией любви между Флораном и Норой. Последняя принадлежала к известной категории под названием “влюбленность”, и силу этой любви не следует недооценивать. Любовь, возникшая между Тристаной и Летицией, была абсолютной, вне каких‑либо категорий – феномен тем более грандиозный, что он не значился ни в каких каталогах. Безграничная любовь в сочетании с безграничной свободой – она не укладывалась ни в какие классификации со свойственными им искажениями.

Итак, благодаря встрече с четырехлетней Тристаной Летиция вступила в жизнь умиротворенной. Она не знала, что сердце может изнемогать от голода. А Тристана не в силах была это забыть. Одновременно с любовью возникло и различие между ними: Летицию никогда не настигнет тревога, что ее не будут любить, а Тристана никогда не сможет от нее избавиться.

* * *

Установился новый уклад жизни. Нора считала, что исполнила свой долг и по производству потомства – двое детей, она не сидела сложа руки, – и по отношению к Тристане. Теперь не нужно уделять ей столько внимания. Ни ей, ни Летиции. Да и зачем напрягаться? Старшая не спускала с младшей глаз. Шли летние каникулы. Тристана кормила сестру из бутылочки, укачивала, успокаивала, меняла ей подгузники.

Флоран позвонил воспитательнице старшей группы:

– Можно ли Тристане пропустить полгода?

– Мадам Вернье рассказывала мне про вашу дочь. По ее словам, Тристана уже сейчас выше уровня подготовительного класса школы.

Родители не стали допытываться, что это значит, и успокоились.

– Тристана, ты не пойдешь в сад до весны. Будешь ухаживать за сестричкой.

Услышав эту великолепную новость, девочка заплясала от радости.

Нора вышла на работу уже в сентябре. Утром папа с мамой садились в машину и уезжали, оставляя дочерей дома. Мысль, что присутствие взрослых может понадобиться, ни разу не промелькнула у них в голове. Тристана такая умница, такая ответственная. Никогда никаких глупостей, никакого ребячества.

– Если что, звони мне, – каждый день говорила мама, прощаясь.

Старшая дочь не звонила никогда. Если она не знала, как поступить, то звонила тете Бобетт. Она догадывалась, что тетя ей не поможет, но, по крайней мере, обращалась к человеку, которому не была безразлична.

Тетю не возмутило решение сестры и ее мужа.

– Правильно, нечего тебе делать в саду.

– Летицию надо класть на спинку или на животик?

– Понятия не имею. Кладешь ребенка в кровать, он сам повернется так или сяк. По опыту знаю.

Благодаря этому оригинальному совету Летиция избежала странного предписания тогдашних педиатров, требовавших класть младенцев на живот – эту скверную привычку многие дети сохраняли потом на всю жизнь.

Если не считать такого рода сомнений, Тристана обожала сидеть с сестрой. Было невероятно интересно с ней возиться или просто наблюдать за ней. Оттого что на Летицию был постоянно устремлен любящий взгляд, она исключительно быстро развивалась.

Вечером, когда возвращались родители, папа шутил:

– Ну что, миленькие мои, а ужин вы нам приготовили?

Тристана по привычке смеялась из вежливости, давая понять, что оценила абсурдность его вопроса. Мама считала себя хорошей матерью: буфет и холодильник ломились от продуктов.

Нора готовила ужин, Флоран накрывал на стол. Тем временем Тристана кормила сестру из бутылочки, целовала ее и укладывала спать.

– Не волнуйся, Летиция, я скоро к тебе приду.

За столом ее для проформы спрашивали:

– День прошел нормально? Малышка вела себя хорошо?

Поскольку Тристана всегда твердо и убедительно отвечала “да”, родители быстро переставали ее слушать. Пока она была единственным ребенком, Тристане приходилось соблюдать правила и дожидаться конца трапезы, чтобы выйти из‑за стола. Теперь у нее имелся прекрасный повод попросить разрешения уйти, доев свою порцию.

– Можно я пойду к сестричке?

Родители охотно разрешали, тем более что им не терпелось вернуться к своей нескончаемой идиллии. Не то чтобы они очень стеснялись при дочери смотреть друг другу в глаза, но присутствие третьего лица пяти лет от роду препятствует некоторым признаниям.

Нет ничего приятнее, чем смотреть, как спит тот, кого любишь. А если спящий еще к тому же младенец, счастье удваивается благодаря тайне: что видит во сне трехмесячное существо?

Тристана могла любоваться спящей Летицией бесконечно. Она боялась дышать, чтобы не разбудить ее. Благодаря абсолютной тишине она различала малейший вздох: этот едва уловимый звук переполнял ее душу радостью.

Она приподняла изголовье своей кровати, чтобы ни на миг не терять сестру из виду. Ложилась спать набок, лицом к ней. Свет ночника позволял ничего не упустить из этого чарующего зрелища.

Чаще всего их будили шаги родителей на лестнице и их появление у себя в спальне. Они, мягко выражаясь, были не столь деликатны, как их старшая дочь. Иногда Тристана слышала, как они говорят:

– Ты не думаешь, что мы слишком шумим и можем разбудить девочек?

– Да что ты! В этом возрасте дети спят как сурки.

Когда Летиция просыпалась, она не начинала кричать сразу. Тристана видела, что сестра как бы раздумывает, спрашивает себя, какой тон лучше взять. Тогда старшая брала ее на руки и прикладывала ей палец к губам:

– Шшш! Если будешь плакать, сюда придут папа с мамой. Ты же хочешь побыть со мной без них, правда?

Казалось, ребенок понимал ее и не плакал. И тогда Тристана напевала ей вполголоса песенки собственного сочинения на какой‑нибудь нескладный мотив:

– “Папа с мамой добрые, но больше любят играть друг с другом, они не любят детские игры, у них свои странные взрослые игры, они никогда не были детьми, мы никогда не будем взрослыми…”

Кроха слушала как завороженная, млея от этих дерзких песнопений, и иногда лукаво ухмылялась. Если она была голодна, то указывала на бутылочку рукой. Тристана благоговейно ее кормила. Летиция сосала, глядя сестре прямо в глаза. Та помогала ей отрыгнуть воздух и снова укладывала в кроватку.

Иногда причина недовольства бывала иного свойства. Летиция заявляла об этом пронзительными воплями. Тогда Тристана меняла ей подгузник, не забыв предварительно вымыть попу.

Потом сестры одновременно засыпали. Ничто так не украшает любовь, как совместный сон. В комнате родителей тоже происходило что‑то похожее на чудо: Флоран обнимал сзади Нору для погружения в супружеский сон. Однако, как ни велико было их удовольствие, с удовольствием спящих детей оно сравниться не могло. В него вторгались банальности, мысли о завтрашнем дне: “Милая, напомни мне утром выставить на улицу мусорные баки, а то в прошлый четверг мы забыли”.

Девочки, со своей стороны, жили только в настоящем. В Книге Бытия был вечер, и было утро. В детском времени нет ничего, кроме сейчас.

Ночью Тристана просыпалась при малейшем писке. Родители ничего не слышали, о чем свидетельствовал папин храп. Старшая вставала, подходила к младшей – их кровати разделяло расстояние не больше метра, – брала ее на руки и клала к себе на грудь. Чаще всего биение сердца Тристаны успокаивало Летицию. Тристана, как влюбленная сомнамбула, нашептывала ей на ухо слова, предшествующие членораздельной речи: та-та-та, ми-ми-ми. Они несли сообщение: все хорошо, я тут, я оберегаю тебя.

Тристана была капитаном. Никакое крушение не угрожало их кораблю. Она снова укладывала маленького юнгу и ложилась на свою кровать. Курс на зарю. Прибудем в порт без опоздания.

Когда впереди начинали маячить рассветные берега, старшая готовилась пришвартоваться. Ей нравилось спускаться вниз первой, раньше родителей, дабы показать, что она ответственный член семьи. Она опасалась, что они усомнятся в ней. Как же она заблуждалась в своих опасениях!

Тристана знала, что эта прекрасная жизнь продлится год. В пять лет год – это бесконечность. Она ни на миг не задумывалась о том, что будет дальше.

Случалось, за столом папа или мама с бессознательным садизмом, свойственным их возрасту, говорили:

– На будущий год, когда Летиция пойдет в ясли…

Или:

– Когда Тристана пойдет в подготовительный класс…

Девочка стискивала зубы и ждала, когда ужас отступит. Если не давать ему воли, страх проходил быстро.

Им с Летицией не нужно было знать, что такое вечное возвращение[14], чтобы им наслаждаться. В раннем детстве еще не сетуешь на обыденность. Сестры упивались каждой мелочью своей повседневной жизни.

Тристана быстро заметила, как безотказно действует на младенца комизм повтора: одна и та же шутка, многократно повторенная, с каждым разом смешила Летицию все больше. Казалось, механизм смеха у ее сестры может работать без остановки. Она прекращала ее смешить, только когда чувствовала, что Летиция вот-вот задохнется от хохота.

Уходя утром на работу, Нора оставляла телевизор включенным, “чтобы девочкам не было одиноко”. Она думала, что Тристана его смотрит, пока сестра спит. На самом деле, когда родители уходили, она его выключала. И включала незадолго до их возвращения, чтобы они не волновались: оставляя дочерей под надзором телевизора, папа с мамой создавали себе приятную иллюзию контроля.

Лежа на ковре в гостиной, Тристана с Летицией исследовали мир посредством какой‑нибудь игрушки. Тайна волчка буквально завораживала их, равно как и загадка лошадки-качалки. Еще имелись обольстительные создания вроде плюшевого кролика или тряпичной куклы. Старшая понимала, почему младшая их кусает: укус был естественным ответом на соблазн.

С высоты своего опыта она открывала сестре некоторые секреты: например, как приятно жевать только что выстиранную салфетку. Мама часто сушила белье на веревках во дворе. Тристана выносила Летицию в это волшебное место, где так удивительно пахло. Если простыни были еще мокрыми, привкус порошка чувствовался сильнее. Чудо! Любопытство требовало продолжить дегустацию: попробовать носки, рубашки, кухонные полотенца, рукавички для ванны. Кстати, лучше было предаваться этому занятию по утрам, чтобы следы слюны успели высохнуть до прихода родителей.

Больше всего Тристана любила дневной сон. Она укладывала ребенка, хорошенько укрывала, ложилась на свою кровать и пела колыбельные, придумывая их на ходу. Зрелище погружающейся в сон Летиции гипнотизировало ее. Сознание того, что она помогает сестре ускользнуть в другой мир, было бесконечно волнующим.

Она лежала, не сводя глаз с лица спящей, и пыталась вообразить, что скрывается за так красиво опущенными веками, разделить экстаз восхитительно приоткрытого ротика. Порой кроха взмахивала сжатыми кулачками. Тристана повторяла ее движения в надежде соединиться с ней во сне. Иногда она тоже засыпала.

Потом наступал один из прекраснейших моментов – совместное пробуждение. Вместе вынырнуть из‑под власти чар, ощущать себя наполненной и обогащенной, отяжелевшей от нежности, обнимать пребывающую в таком же состоянии сестру и наслаждаться этим единением. Такой момент смакуется очень долго.

Спуститься по лестнице со священной ношей на руках. “Мы у себя дома”. Если некая территория принадлежит тому, кто ее занимает дольше и чаще других, кто ее любит и знает все ее самые потаенные возможности, то девочки, бесспорно, находились у себя. Они владели домом в двойном смысле слова. Их жилище, самое что ни на есть заурядное, было пронизано магией, которую в него привносили дети.

Что значит жить где‑то? Это значит вдохнуть в некое пространство душу. Ребенок может привязаться к самому нелепому жилью благодаря своей способности одухотворять что угодно. Если вы хотите, чтобы ваша кухня стала необыкновенным местом, любите ее, убедите себя в том, что именно ей вы обязаны счастливыми мгновениями, которые там пережили. И кстати, так оно и есть.

В гостиной стоял шахматный столик. Родители часто играли. Правил Тристана не знала, однако регулярно придвигала высокий стульчик сестры к столику, а сама садилась напротив. Она показывала Летиции фигуры, позволяла попробовать их на вкус, не слишком усердствуя, потом как попало расставляла на доске. Младшая захлебывалась от хохота, и старшая вместе с ней. Изображать шахматную партию было до того смешно, что когда родители играли в шахматы на самом деле, девочки едва удерживались, чтобы не прыснуть.

Как‑то раз Тристана забыла убрать фигуры. Флоран спросил ее, что они делают с шахматами.

– Мы понарошку играем, – ответила она.

– Хочешь, научу?

Она кивнула. Для начала он рассказал ей историю столика:

– Шахматный столик – вещь редкая. Мой отец купил его когда‑то на барахолке. Это большая ценность. Папа очень увлекался шахматами. И великолепно играл. Он приглашал сразиться с ним асов. Можно сказать, из‑за шахмат он и погиб. В доме начался пожар, а он даже не заметил. Он играл с моей матерью, она была так же сосредоточена, как и он. Никто не знает, кто из них выигрывал. Сгорело все, кроме шахматного столика и фигур, они оказались огнестойкие.

– Огнестойкие?

– Которые не горят.

– Дедушка тебя научил?

– Немножко.

Он объяснил дочке правила. Она была невероятно возбуждена и схватывала на лету.

Потом он увидел ее с младенцем на руках. Она показывала сестре, как ходят фигуры.

Флорана это разозлило, и он на нее прикрикнул:

– Хватит! Тоже мне вундеркинд!

Тристана запнулась на полуслове и замерла. Отец так никогда и не узнал, как тяжело отозвались в ней его слова.

Назавтра она обнаружила, что плохо видит. Она сказала матери, та повела ее к окулисту. Врач диагностировал сильную близорукость. С того дня девочка стала носить очки. В глубине души она связывала эту свою беду со стыдом, который тогда испытала из‑за язвительного замечания отца.

Осенью 1979 года Тристана пошла в подготовительный класс, а Летиция в ясли.

С яслями все оказалось непросто. Летиции трудно было принять свою новую жизнь. Она чуть ли не каждый день плакала и звала сестру.

Вечером, когда девочки наконец встречались, Летиция слегка успокаивалась. Тристана объясняла ей, что эти расставания неизбежны, но они временные.

– Главное, что мы вместе по вечерам, по утрам и в выходные.

Старшая страдала, хотя и скрывала это, чтобы поберечь сестру. Тристане, прилежной ученице, на уроках мешала сосредоточиться тревога: как там Летиция, как она переносит их мучительную разлуку.

Она помнила, что ей самой в яслях нравилось. Но то было совсем другое. Для нее общение было прогрессом по сравнению с тягостным сидением дома наедине с матерью.

К счастью, у сестер все‑таки оставалось немало времени друг для друга. Старшая освоила искусство быстро справляться с домашними заданиями. Так что они могли проводить вечера в своем райском коконе.

Летиция боготворила сестру, та была ею очарована, и наоборот.

– Все сестры такие? – спросил Флоран у Норы.

– Нет. Мы с Бобетт жили как кошка с собакой.

Когда тетя Бобетт впервые увидела Тристану в очках, она захлопала в ладоши:

– Так ты выглядишь еще умнее!

Племянница вздохнула с облегчением:

– Один мальчишка в школе обозвал меня очкастой жабой.

– Он просто завидует! – твердо заявила тетя.

Когда Бобетт видела сестер вместе, она буквально разевала рот от удивления.

– А мои собачатся с утра до вечера. Как тебе это удается? – спросила она Нору.

– Сама не знаю.

– Боюсь, Тристане теперь не до крестницы.

Она ошибалась. Во время семейных праздников юная крестная старалась вовлечь Козетту в их компанию. Она придумала ловкий ход. Когда Козетты рядом не было, она превозносила ее перед Летицией. Она ничего не преувеличивала, просто подавала все в мифологическом ключе:

– Ты представляешь, каково это – быть единственной девочкой при трех этих кошмарных старших братьях? А Козетта вертит ими как хочет. Она хитрее их, плетет им несусветные небылицы, и они верят. Однажды ночью, когда они не давали ей спать, она припугнула их чудовищем, которое прячется у нее под кроватью: “Его зовут Броль, он мой раб. Вот велю ему сожрать вас, будете знать”.

Летиция, хоть и была совсем крохой, все понимала. Она преклонялась перед девочкой по имени Гозетта, что на севере Франции, как и в Бельгии, означает яблочный пирожок.

Козетта млела перед своей крестной.

Девочки пили втроем чай из кукольного сервиза.

– Мадам Тристана, у вас очень послушная дочка. В полтора года она уже пьет из чашки.

– Благодарю, мадам Козетта.

– Гозетта.

– Но требовать сладости все‑таки неприлично.

Словарный запас Летиции был весьма своеобразным. Никаких “папа” или “мама”. Родители могли бы обидеться, если бы заметили. Она говорила фразы типа: “Тристана, мне без тебя плохо” или “Скорей бы вечер!”. Завидев человека в очках, она возмущенно указывала на него пальчиком и кричала: “Очки Тристаны!” – считая, что их украли у сестры.

Дипломатичная Тристана научила ее правильно именовать взрослых, живущих с ними под одной крышей. Так, в два года Летиция приветствовала их громогласным “Мама и папа!”. Они не слишком растрогались.

– Нормально. В ее возрасте уже пора.

Они сникли, когда поняли, что она их не разделяет. Если она видела Нору, то называла ее “мама и папа”. То же самое с Флораном. Тристана задумалась, не слились ли они для сестры в одно целое. Желая их успокоить, она придумала объяснение:

– Это потому, что вы неразлучны.

– Если так рассуждать, то тебя можно называть Тристана и Летиция.

– Я была бы только рада.

Стычка на этом закончилась.

Тристана была не только первой ученицей в классе – она была первой в школе. В семь лет она писала и считала лучше, чем пятиклассники. И упрямо отказывалась перепрыгнуть через класс, потому что не желала увеличивать разрыв между ней и сестрой.

К тому же для нее весь смысл школы был в человеческих контактах. Ее интересовал каждый. Она не только следила за общим согласием в классе, но и с большим вниманием относилась к тем, кто не похож на других.

В ее классе был толстый мальчик. Привыкнув к тому, что его все дразнят, Сёрен сразу набросился на нее с угрозами:

– Вот возьму и разобью тебе очки.

– Будет очень жаль. Без них я тебя не увижу.

– Тем лучше!

– Мне нравится на тебя смотреть!

– Ты любишь жирных?

– Ты не жирный. Ты похож на дирижабль.

– Это еще что?

– Воздушный шар, летающий по небу с рекламой марки шин.

Толстяк растерялся, но продолжал упрямиться:

– Я не шина.

– Нет, ты не шина, ты дирижабль. Когда‑нибудь ты сможешь летать. Возьмешь меня с собой?

Она всегда сама шла навстречу другим, никогда наоборот. И отчасти страдала от этого. Ей хотелось узнать, как стать популярной. Если подумать, единственный человек, которого ей не пришлось специально соблазнять, – тетя Бобетт. Она позвонила ей:

– Тетя, ты всегда меня любила?

– С той минуты, как впервые увидела.

– За что?

– Как это – за что?

– Я никому не нравлюсь просто так, сразу.

– Дело в очках.

– Нет, так и раньше было. Я нравлюсь людям, если сама этого добиваюсь.

– Вот и хорошо.

– Да. Но почему меня никто не добивается?

Тетя в итоге нашла объяснение:

– Потому что ты такая умная. Это отпугивает.

Тристана попыталась удовлетвориться ее ответом. Как назло, она услышала через стенку разговор родителей:

– Жалко, что Тристана не такая хорошенькая, – сказала мама.

– Почему? Она очень хорошенькая. Очень изящная, у нее красивое личико, роскошные волосы, и очки ей идут.

– Да, конечно, ты прав. Я неверно выразилась.

– А в чем дело?

Нора помолчала, прежде чем ответить:

– Она тусклая маленькая девочка.

– Вовсе нет. Она блестящая, обаятельная…

– Да, конечно. Если узнать ее поближе, она просто замечательная. Но со стороны это незаметно. Она выглядит тусклой.

Тристана затаила дыхание в надежде, что отец возразит. Но как ни напрягала слух, не услышала ничего, кроме звуков поцелуев и ласк, на которые родители не скупились перед сном.

Было два возможных варианта: либо папа согласен со страшной маминой оценкой, либо считает, что уже исчерпал эту тему, куда менее важную, чем торжество их любви. А может, и то и другое.

Летиция крепко спала. Тристана на цыпочках пошла в ванную, надела очки и посмотрелась в зеркало. Ей самой никогда бы такое не пришло в голову, но мама сказала серьезно и взвешенно: “тусклая”.

“Тусклая”. Какое ужасное прилагательное! Его никак нельзя трактовать в положительном смысле. И как это верно! В ней действительно нет ни малейшего блеска. Точность маминого определения парализовала ее.

Тусклая девочка. Это безнадежно. Толстая девочка может похудеть. Уродливая может похорошеть. Что может произойти с тусклой девочкой? Как восполнить отсутствие яркости? Она знала, что поведением тут ничего не исправишь, потому что, как говорили родители, она всегда вела себя прекрасно, но блеска это ей не добавляло.

Она попыталась найти источник проблемы. Что на лице блестит? Глаза. Ее глаза обычно светились, и очки усиливали этот свет. Тогда в чем дело?

Чтобы понять, Тристана прибегла к сравнению. С кем себя сравнить, как не с сестрой? Ей тут же вспомнился искрящийся взгляд Летиции. Она сопоставила его с собственном взглядом в зеркале и вынуждена была признать, что он не искрится.

Можно ли что‑то с этим поделать? Она попыталась зажечь у себя в глазах огоньки и блестки. Тщетно. Ее глазам мешала блестеть глубокая грусть.

“Почему я такая грустная?” – спросила она себя. Ответ вспыхнул в сердце. Ей всегда было грустно, потому что родители держали ее на расстоянии. Ничто в их поведении не говорило ей, что она им нужна, что она для них – главное в жизни.

Тусклая: ординарное прилагательное, под стать ее беде. Не то чтобы мама с папой ее не любили или били ее, не то чтоб они были злые или относились к ней как к чужой. Все гораздо хуже. Что мы можем против равнодушия? Ничего. Оно не вопиет к небесам. Вот и страдание ее вполне заурядное.

“Они так же относятся и к Летиции. Однако Летиция не тусклая, у нее глаза блестят. Почему?” Ответ и тут лежал на поверхности. Младшая сестра не провела пять первых лет своего существования в эмоциональном вакууме, потому что с ней рядом была Тристана, которая любила и опекала ее с самого рождения. Летиция пробудилась к жизни в лучших условиях благодаря постоянному вниманию пылкой старшей сестры.

При мысли о том, что она избавила Летицию от такого тяжкого испытания, Тристане стало чуточку веселей. Но через мгновение грусть вернулась: она поняла, что случившееся с ней необратимо. Ничто не может исправить то, что сделали с ее душой пять лет равнодушия. В ее глазах не зажгли огонь любви с самых первых дней. Теперь слишком поздно, и это навсегда.

“Мне восемь лет, я знаю, что я тусклая маленькая девочка и этого не изменить”, – подумала она. Что‑то в ней взбунтовалось: “Мама сказала, что я выгляжу тусклой. Что ж, всего лишь выгляжу. Значит, подразумевается, что это видимость, что я могу выглядеть по‑разному, вот мой козырь”.

Это ее подбодрило. Но внешность работала против нее, и значит, ей придется всю жизнь бороться с этим роковым изъяном. Она поняла также, что люди не устремляются к ней спонтанно именно из‑за отсутствия блеска. Вероятно, лучше сразу это принять, чтобы не усугублять подспудную печаль безысходным отчаянием.

Она вернулась в кровать. Слова “тусклая маленькая девочка” преследовали ее как мучительный навязчивый припев. Она знала, что это станет ее слабостью, что даже через тридцать или сорок лет этих слов будет достаточно, чтобы пригвоздить ее к месту. “У каждой души есть своя рана, это будет моя”, – решила она. В восемь лет человек редко достигает такой тяжкой мудрости.

С той поры, встречаясь с людьми, она всматривалась в их лица, пытаясь уловить искорку интереса к себе. Когда искорки не было, она страдала от их молчаливого свидетельства в пользу материнского приговора. Ее взгляд проигрывал в блеске, но выигрывал в глубине.

* * *

Летиция подросла и стала с любопытством наблюдать за окружающим миром. Если ей что‑то было непонятно, она спрашивала сестру. Ее детский сад находился рядом со школой Тристаны. На перемене старшая забегала к младшей, и та бросалась ее обнимать.

– А я терпеть не могу свою старшую сестру, она только и делает, что со мной ругается, – сказала Магали, изумленная зрелищем этих объятий.

Поскольку Летиция удивилась, Магали продолжала:

– Если бы не мама, она бы еще и била меня.

– А у меня с младшей сестрой то же самое, – подхватила Бландина.

Итак, Летиция сделала открытие: сестра – это не обязательно ангел-хранитель. Еще она узнала, что иногда требуется вмешательство родителей, чтобы сестер помирить.

Девочки вместе возвращались домой пешком. Благоприятный момент для долгих разговоров.

– Знаешь, – начала Летиция, – оказывается, не все сестры такие, как мы. У Магали противная старшая сестра, а у Бландины – младшая.

– Нам повезло, правда?

– Магали говорит, что мама их разлучает. Представляешь?

– Ужас!

– Как ты думаешь, мама не захочет нас разлучить?

– Нет. Никогда.

– Почему ты так уверена?

– Маме такое в голову не придет.

– Почему?

Летиция была в потрясающем возрасте бесконечных почему.

– Потому что у мамы другие заботы.

– А у папы?

– Тоже.

Младшая задумалась:

– А наши родители хорошие?

– Очень хорошие.

Тристана поняла, куда она клонит. К ее великому облегчению, расспросы на этом закончились.

Дома она готовила две миски шоколадного молока. Полдник был лучшим моментом дня. Снова начиналась их безмятежная жизнь.

– Дети из моей группы, когда приходят домой, смотрят телевизор.

– Мои одноклассники тоже. Хочешь посмотреть? – спросила Тристана.

– Нет. Давай лучше поиграем.

Они часами могли вместе рисовать. Иногда ставили перед собой конкретную цель: нарисовать лошадку, поезд, машину. Каждая изображала свою версию. Потом сравнивали, что получилось. Это вызывало оглушительные взрывы хохота.

– Почему у тебя желтое пятно на дверце машины?

– Потому что ребенка вырвало в окно.

А иногда они вдвоем принимались за масштабное полотно: школа, Рождество. Совещались по поводу деталей:

– Тетю Бобетт кладем на диван?

– Смотря когда происходит дело – в начале или в конце ужина.

Тристана следила за временем. Когда приближался момент возвращения родителей, она включала телевизор, но убирала звук, чтобы не мешал.

Однажды Летиция спросила, зачем она так делает. Тристана ответила:

– Чтобы папе с мамой было спокойнее.

– Почему?

– Они думают, что телевизор нас охраняет.

– Даже без звука?

– Да.

– Они считают, что он волшебный?

– Да.

Младшая подняла на нее удрученный взгляд, словно оценивая скудоумие родителей. Тристана рассмеялась и сказала:

– Оставь им их иллюзии.

– Что такое иллюзии?

– Когда люди верят во что‑то хорошее, но это неправда.

– Зачем?

– Потому что приятно.

– Мне не нравится.

– Ты права. Но некоторым это необходимо.

Вернувшись домой, Нора снова включала громкость. Хотя никогда не усаживалась перед телевизором до ужина. Однажды Летиция спросила, зачем ей нужен звук телевизора.

– Это как бы живое присутствие.

– Что такое присутствие?

– Ну, как будто рядом с тобой кто‑то есть.

– Рядом с тобой кто‑то есть.

– Да, верно. Не могу объяснить. Бабушка то же самое говорит.

Тристана считала, что тетя Бобетт ведет себя более осмысленно. У нее телевизор включен постоянно, потому что она его все время смотрит. Она знает все программы и всех ведущих. Со своим самым любимым ведущим она переписывается.

Тристана предложила Норе подарить тете Бобетт на Рождество икону святой Клары.

– Ты что, в религию ударилась?

– Я узнала, что святая Клара – покровительница телевидения, – ответила Тристана.

– А ее мученичество состояло в том, чтобы смотреть дебильные передачи, пока не окочурится?

Никто не понимал, с чего эта святая выбрала столь странный объект для покровительства. Но как бы то ни было, Бобетт получила в подарок икону святой Клары, которая с тех пор красовалась у нее около телевизора среди фотографий любимого ведущего с его автографами.

Когда Летиция пошла в подготовительный класс, она обнаружила, что молва бежит впереди нее.

– Ты же сестра Тристаны! – говорили ей, словно она принадлежала к королевской династии.

Это была палка о двух концах. Но у нее хватило ума отнестись к своему положению правильно. Она не огорчалась, что никого не удивляют ее многочисленные достижения. Да, она умела читать и писать с двух лет и не считала, что тут есть какая‑то особая ее заслуга. Для гордости ей требовались более высокие свершения.

Когда она видела детей, которые никак не могли научиться читать, она не испытывала чувства превосходства. Она понимала, что эти бедолаги просто не имеют счастья быть братьями или сестрами Тристаны.

Кроме того, у Летиции имелись таланты, отсутствовавшие у ее сестры: она блистала в гимнастике и в музыке. В один прекрасный день она попросила записать ее на курсы гитары. Тристана изумилась:

– Почему гитары? Почему не фортепиано?

– Хочу стать рок-певицей.

Старшую восхитили эти речи в устах шестилетней девочки.

Летиция искрилась жизнью. Она могла быть озорной, могла быть непочтительной. В таких случаях учительница произносила сакраментальную фразу, но уже с другой интонацией:

– Ты же сестра Тристаны! – как бы говоря, что ей надлежало перенять хорошее поведение старшей сестры.

Старшая в свои одиннадцать посмеивалась. И еще ей было слегка неловко: она досадовала на себя за хорошее поведение. Она не считала это своим выбором. Она мечтала быть способной на дерзость и восхищалась сестрой за ее подвиги.

Подсознательно это всякий раз напоминало ей убийственный материнский вердикт: “тусклая маленькая девочка”. То, что другие именовали хорошим поведением, на самом деле было ее ахиллесовой пятой. Увы, как перестать быть тусклой, если такова твоя натура? “Нет, по натуре я вовсе не такая, – думала она. – Просто я росла в одиночестве”.

– Мама и папа меньше заботятся о нас, чем другие родители, – сказала как‑то Летиция.

– Они работают.

– Многие родители работают. Это не мешает им заботиться о своих детях.

– Ты бы хотела, чтобы наши родители больше нами занимались?

– Не знаю. Мне бы хотелось, чтобы наши мама и папа были нормальными.

Это рассмешило Тристану.

– Если бы они больше занимались нами, мы бы с тобой реже бывали вдвоем.

Летиция задумалась:

– Как ты думаешь, они нас любят?

– Конечно, – ответила Тристана.

– Ты думаешь, они нас достаточно сильно любят?

– Что значит “любить достаточно сильно”?

Младшая посмотрела на нее сердито. Она поняла, что, отрицая проблему, сестра лицемерит. Тристана глубоко вздохнула, прежде чем ответить:

– Понимаешь, Летиция, наши родители не совсем такие, как все. Они любят друг друга.

– Любят кого?

– Самих себя. Они влюблены друг в друга.

– Ну да, они муж и жена.

– Нет, все сложнее. Посмотри на других женатых людей. Очень скоро они перестают быть такими уж влюбленными. Они вместе живут, вот и все. А наши родители влюблены, как молодожены.

Летиция обдумала эту информацию, потом сказала:

– А родители моей подруги Полин разводятся.

– Да. Так бывает. Полин тяжело. Она бы предпочла иметь таких родителей, как наши.

Это умозаключение показалось Летиции приемлемым, и она подвела итог:

– Другие сестры не любят друг друга так, как мы. Другие родители не любят друг друга так, как наши.

– Очень правильный взгляд на ситуацию.

– Я хочу жениться на тебе.

– Хорошо. Давай тайком поженимся.

– Почему тайком?

– Это запрещено. Нельзя вступать в брак с сестрой или братом. От таких браков рождаются чудовища.

– Мы не будем заводить детей.

– Конечно.

Тристана организовала тайную брачную церемонию. Сделала из картона цилиндр для Летиции, раздобыла два пластмассовых кольца и нацепила себе на голову белую тюлевую занавеску. Раздвоившись в роли чревовещательницы, она изображала одновременно и священника, и невесту.

Летиции венчание понравилось. Она не задумывалась о распределении ролей – само собой разумеющемся. Тристану эту заинтересовало. Летиция была прелестной маленькой девочкой, с мальчиком не спутаешь. Почему ей досталась роль жениха? Летиция ярче самоутверждалась, не страдала от комплексов, шла напрямик.

Однажды, когда они играли в шахматы, произошла ужасная вещь.

Тристана, как всегда, выигрывала. И вдруг Летиция издала злобный крик. Она смахнула фигуры на пол и убежала к себе в комнату. Тристана бросилась за ней, спрашивая, что случилось.

– Не хочу играть с тобой!

– Это же просто игра.

– Я с тобой развожусь.

Тристана заставила себя рассмеяться, но ее это задело. Она слишком уважала сестру, чтобы поддаваться ей в шахматах: она знала, что со временем та станет действительно сильнее ее. Играть в полную силу казалось ей правильным способом развить интеллект Летиции. Ей и в голову не приходило, что это может ранить самолюбие сестры.

Они редко ссорились. Недовольство обычно проявляла младшая, потом смягчалась. Тристана страдала от этих недолгих конфликтов. Она знала, что инициатива примирения должна исходить от Летиции, и терпеливо ждала. Но все равно каждый раз на сердце у нее оставался шрам.

В случае с шахматами Летиция дулась до следующего утра. Это был рекорд. Впервые она вынудила сестру спать с таким грузом на душе, иначе говоря, не спать вовсе.

Тристана провела жуткую ночь, тем более что она слышала, как Летиция сладко спит. Она на чем свет стоит ругала себя: “Пять лет – огромная разница. Я не отдавала себе отчета. Летиция почувствовала себя униженной. А если она разлюбит меня навсегда? Лучше смерть”.

Ночные страдания в тысячу раз тяжелее дневных. Одиннадцатилетней Тристане казалось, что она пересекла целый океан страдания. Наутро она была настолько измучена, что у нее ломило все тело.

Летиция проснулась свежая как роза.

– Ты все еще разводишься?

– Нет, ты что, какая глупая!

Она прыгнула к Тристане в кровать и обняла ее. Та хотела попросить сестру никогда больше не вести себя настолько жестоко, поделиться своими ночными переживаниями, но радость нахлынула так бурно, что она передумала. Однако она осознала, что у нее есть слабое место, которое делает ее уязвимой в подобных ситуациях. Но разве Летиция может понять? Куда там! Ей же всего шесть лет. И Тристана предалась душой и телом несказанному счастью прижимать к себе сестру.

* * *

Второго сентября 1985 года тетя Бобетт решила, что ее жизнь не удалась.

В 23 часа 31 минуту на диване перед телевизором, около заваленного пустыми пивными банками столика с переполненной пепельницей, ее посетили черные мысли: “Мне тридцать два года, четверо детей, никакого будущего. Сама не знаю, что я хотела и что хочу. Не могу больше. Со мной ничего хорошего никогда не произойдет. А попросту говоря, со мной вообще ничего никогда не произойдет”.

У Бобетт был насморк, и это ее нервировало. Она решила со всем покончить. Собралась с силами, дотащилась до плиты, открыла духовку и включила газ. Потом рухнула на кушетку и моментально уснула.

Проснувшись, она ничего не помнила. Насморк лишил ее обоняния, и она не почувствовала запах газа, заполнившего кухню. Первое, что она сделала, как всегда по утрам, – зажгла сигарету.

Раздался взрыв.

К счастью, Бобетт жила на последнем этаже. Пострадала только ее квартира. Ни раненых, ни погибших. Чудо!

Однако Бобетт теперь негде было жить. И если б только это! Социальные службы затеяли расследование, пытаясь выяснить, можно ли оставлять на ее попечении детей. Разобраться было непросто. Бобетт то и дело меняла показания:

– Откуда я могла знать, что происходит утечка газа?

Или:

– Это Козетта играла и включила газ.

Или:

– Когда у меня насморк, я ничего не соображаю.

Все это время дети жили у бабушки. В конце концов бабушка не выдержала и призвала на помощь старшую дочь:

– Боюсь, я сойду с ума.

– Я заберу Козетту, – сказала Нора.

– Горячо надеюсь. На мальчишках можно ставить крест, а ее еще можно спасти.

Тристана и Летиция обрадовались, что любимая кузина поживет у них. Флоран поставил раскладушку между их кроватями. Получилось огромное пространство для лежания и ни сантиметра для прохода. Вот уж они втроем посмеются!

Козетта: десять лет, хвостики, феноменальный апломб. Острый язык, озорная, пройдошливая. Она была уморительна.

Сестры ее обожали. Двенадцатилетняя Тристана и семилетняя Летиция считали, что Козетта владеет рецептом полноценного детства. Жизнь с этой заводилой была сплошной авантюрой. Козетта творила чудеса: таскала тайком конфеты, знала грубые слова и что они значат, умела глотать воздух и выпускать его любым из двух возможных путей. Девочки единодушно презирали ее братьев: мальчишки делали столько ужасных вещей, что рассказывать о них кузина могла часами.

– Ну вот, приехали! Джеки уже дрочит.

– Что это такое?

Следует объяснение кузины.

– Фу! – восклицает младшая.

– Ну, ты тоже это делаешь.

– Нет! У меня нет такой пипки.

Следует объяснение кузины.

– Я этого не делаю, – говорит Летиция.

– Хочешь, научу?

– Оставь мою сестру в покое, – вмешивается Тристана.

В итоге они всегда приходили к заключению, что мальчишки испорчены до мозга костей и лучше с ними не водиться.

– Хочу стать лесбиянкой, как вы, – сообщила Козетта.

– Что такое лесбиянка? – спросила Летиция.

– Мы не такие, – сказала Тристана.

– Это женщины, которые женятся между собой, – ответила Козетта.

Летиция бросила ошеломленный взгляд на сестру. Та невозмутимо покачала головой и с облегчением перевела дух: младшая, хоть и совсем кроха, не выболтала их секрет. Они очень любили Козетту, но не открывать же ей все свои тайны.

Домашний уклад был нарушен. За столом родителям приходилось прерывать свое воркование и слушать несуразности, изрекаемые кузиной.

– Нет, Козетта, безработные не лодыри.

– Так мама говорит.

– А как она сама зарабатывает на жизнь?

– Она получает социальное пособие.

– И в чем разница?

– Это совсем другое. У мамы на иждивении четверо детей, а мужа нет.

Родители предпочитали не спорить.

Когда девочки приходили из школы, Тристане стоило немалых трудов заставить Козетту делать домашние задания.

– Дай нам хотя бы спокойно сделать свои.

– При одном условии: если ты сделаешь и мои тоже.

– Ладно. Но выучить урок за тебя я не могу.

– Завтра по дороге в школу ты мне его расскажешь.

Козетта ставила на проигрывателе Флорана свою любимую пластинку Tainted Love в исполнении Soft Cell и под нее танцевала и пела. Как сосредоточиться в таких условиях и устоять перед искушением пуститься в пляс вместе с ней?

На следующее утро по пути в школу Тристана пыталась вдолбить кузине хоть какие‑то сведения по географии и биологии. Тщетно. Летицию восхищало, что можно быть такой скверной ученицей.

Однако на второй год Козетта не оставалась ни разу. Письменные работы ловко списывала у соседей. На устных ответах умела уболтать преподавателей, взывая к состраданию:

– Понимаете, я не в состоянии учить наизусть “Я завтра на заре…”[15]. Дело в том, что мама назвала меня Козеттой в память о Викторе Гюго, потому что у нее самой утонула сестра.

Иногда она выдвигала совсем уж жалостливые объяснения:

– Я не могла вчера вечером делать уроки, потому что навещала мать в психиатрической клинике.

Школьное начальство было более или менее в курсе того, что случилось в ее семье. Козетта получала 10 баллов из 20, что гарантировало ей полную безнаказанность за ее несчастья.

Тетя Бобетт недолго пробыла в клинике по одной простой причине: она чувствовала себя там слишком хорошо. Лекарства не оказывали на нее действия. Она быстро заприметила телевизор и уселась перед ним. Другие пациенты души в ней не чаяли. Когда она выходила в парк покурить, за ней вечно тянулась целая свита обожателей, которым она говорила примерно следующее:

– Вас, дурачков, я люблю. Вы тихие.

Одна из медсестер возмутилась и спросила, на каком основании она противопоставляет себя остальным. Бобетт ответила:

– Я не делаю никакого различия между ними, вами и мной, если хотите знать.

Бабушке задавали кучу вопросов с целью понять, может ли она взять дочь к себе вдобавок к троим сорванцам. Она обреченно согласилась, но просила социальные службы как можно скорее найти для них жилье.

– Уверены ли вы, что ваша дочь в состоянии нести ответственность за своих детей? Она чуть не отправила их на тот свет вместе с собой, равно как и остальных жильцов дома.

– У Бобетт были проблемы с алкоголем. В больнице ее избавили от зависимости.

В ответ на аналогичный вопрос Бобетт заявила, что никогда больше ни капли пива в рот не возьмет. Ее отправили к матери на испытательный срок.

Бабушка объявила ей, что уже стара и не в силах воспитывать таких неуправляемых подростков, как Никки, Ален и Джеки.

– Ничего, теперь я здесь, – отвечала Бобетт.

– Постарайся сама не стать проблемой, а то будет перебор.

Бобетт позвонила сестре поделиться “очередным хамством матери”.

– Извини, – сказала Нора, – но я ее понимаю.

– Черт, не нашла ничего лучше, чтобы меня поддержать?

– Я забочусь о твоей дочери. Это, по‑твоему, не поддержка? Пора взять себя в руки, Бобетт.

– Прекрати! Когда ты так говоришь, мне немедленно хочется пива.

Нора повысила голос. Козетта разрыдалась. Тристана догадалась вмешаться и схватила трубку:

– Тетя Бобетт, когда ты придешь? Я так соскучилась!

Между племянницей и теткой была магическая связь. Благодаря взаимному восхищению, они творили друг с другом чудеса. Бобетт замирала от восторга перед этой девочкой, горячо ее любившей. Тристана втайне любила тетку больше, чем мать: Нору она считала холодной конформисткой, и ей нравился пылкий энтузиазм маргиналки.

– Я тоже соскучилась, дорогая моя! Вот увидишь, я вырулю, – ответила Бобетт, которой была невыносима мысль, что она может разочаровать племянницу.

В конце лета освободилась муниципальная квартира поблизости. Перед отъездом Козетты к матери и братьям у них с Тристаной состоялся долгий разговор.

– Знаешь, мне с мамой трудно. Хотела бы я быть на твоем месте. Тебя она уважает, преклоняется перед тобой. А про меня говорит, что я – это она в детстве, что не умиляет ее нисколько.

– Бедная, она себя не любит.

– Бедная тут я! Мне хочется, чтобы моя мать меня любила.

– Мне тоже хочется.

– Да, тетя Нора действительно не слишком добра к тебе.

– Она не злая. Но ее хватает только на отца.

– У тебя хоть отец есть.

– Ну, не то чтобы прямо есть.

– Мне кажется, маме этого недостает. Если б в доме был мужчина, она бы не позволяла себе так распускаться. Иногда ночью я смотрю, как она спит на диване перед включенным телевизором, и думаю, что лучше умереть, чем стать такой, как она.

– Ты не станешь такой.

– Хорошо, а кем я стану?

– Летиция создаст рок-группу. Она будет петь и играть на гитаре. Тебя я представляю себе на ударных.

Козетта в изумлении вытаращила глаза:

– Правда? Ты так думаешь?

– Я уверена.

Произошла любопытная вещь. Радость крестницы длилась не дольше мгновения. Тристана увидела, как ее загоревшийся было взгляд почти сразу подернулся дымкой. Стоило, наверно, спросить почему. Но Тристана сочла, что это будет бестактно.

– Знаешь, Тристана, лучшие минуты моей жизни – те, что я провожу с тобой. Я выпендриваюсь, что‑то из себя строю, стараюсь произвести впечатление на вас с Летицией. А когда я одна, мне плохо.

– Это нормально – нуждаться в других. Я тоже люблю с тобой общаться.

– Когда я сейчас говорила о маме, ты, может быть, решила, что я тебе завидую. Нет, я скорее завидую Летиции, хотя и обожаю ее. На самом деле мне бы хотелось быть твоей сестрой.

– Подумай о том, что есть у тебя.

– Ну скажи тогда, что у меня есть хорошего?

– Открою тебе мой самый большой секрет, который я никогда никому не говорила. Я выгляжу тусклой, это меня просто убивает.

– Что ты плетешь?

– Не смейся. Если б ты знала, как это угнетает меня.

– Что у тебя с головой? Ты самый умный и самый интересный человек из всех, кого я встречала.

– Когда я разговариваю, все в порядке. Когда я молчу, меня никто от стенки не отличает. Я маленькая тусклая девочка.

– Поверить не могу, что ты так себя воспринимаешь.

Тристана рассказала Козетте о случайно подслушанном разговоре родителей.

– Тетя Нора и дядя Флоран просто слепые курицы! – выпалила крестница.

– Вот я тебе говорила о рок-группе Летиции, где ты будешь играть на ударных. Ты не спросила, на чем буду играть я. А все потому, что у меня тусклая внешность и меня невозможно представить себе в рок-группе.

– Глупости! Не спросила, потому что ты будешь президентом Франции.

– Слушай, ладно, сколько можно жевать эту тему! Теперь ты знаешь мою проблему. Я только хотела тебе сказать: каждый думает, что его ситуация тупиковая.

Козетта с серьезным видом кивнула. Эти девочки десяти и двенадцати лет даже не подозревали, что выражение лица у обеих было в тот момент далеко не детским.

Когда кузина отбыла в свою семью, Флоран и Нора вздохнули с облегчением.

– Я очень люблю Козетту, но она такая шумная! – сказала Нора. – Без нее намного спокойнее. И вы, девочки, теперь снова будете вдвоем. Уверена, что вы тоже рады.

Тристана ответила уклончиво, хотя на языке у нее вертелся другой, вполне уместный ответ: “Это вы с папой счастливы, что никто не будет вас отвлекать от вашей идиллии!”

Чуть позже она призналась сестре:

– Мне очень нравится, когда мы вдвоем. Но Козетта – единственный человек, который что‑то привносит в наш дуэт, ты не находишь?

– Я по ней скучаю.

– Я тоже.

* * *

В тринадцать лет Тристана за год выросла на тринадцать сантиметров. Это выбило ее из колеи. Иногда, глядя в зеркало в ванной, она пугалась.

– Если так пойдет, я скоро перерасту зеркало и не увижу своего лица, – сказала она.

– Тогда я буду твоим зеркалом и буду говорить тебе, что ты красивая и пора подстричься, – ответила Летиция.

В восьмом классе у девочек в школе стали появляться ухажеры, которыми они хвастались, чтобы набить себе цену. У Тристаны с мальчиками были чисто дружеские отношения, без малейшей двусмысленности. Она ничуть не завидовала тем, кто рассказывал подружкам о своих отношениях, более или менее выдуманных.

Однажды, входя в класс, она случайно услышала разговор нескольких своих соучениц и остановилась на пороге.

– Тристана вполне ничего, но какая‑то бесцветная.

– Да, когда она говорит, лицо у нее оживляется и она становится хорошенькой. А так у нее вид довольно пресный.

Тристана на цыпочках бросилась прочь. Ни за что на свете нельзя было допустить, чтобы эти фифы догадались, что она подслушивала. Спрятавшись в туалете, она расплакалась. Потом успокоилась, сказала себе, что это обычные девчачьи пересуды, и поклялась не переживать из‑за таких пустяков. Но увы, зло свершилось. Она сделала вывод, что переходный возраст оказался бессилен против ее проклятия.

Как‑то одиноким вечером, когда Летиция была на своих гитарных курсах, Тристана взяла на полке у родителей книгу – “Ранние всходы” Колетт. И мгновенно влюбилась. Она уже и раньше читала разные романы, читала с удовольствием, не скучая. У Колетт ей открылось нечто иное: она не просто увлеклась – она наслаждалась. Это было связано скорее с манерой письма, чем с сюжетом.

Внезапно она заметила, что вернулась сестра и наблюдает за ней.

– Я никогда не видела, чтобы ты так читала, – сказала Летиция.

– Теперь я понимаю, что значит хорошо написано.

Младшая села рядом:

– Дашь посмотреть?

Тристана протянула ей открытую книгу. Летиция вдумчиво посмотрела.

– Я прочту это позже, – в конце концов объявила она. – А я сегодня поняла, что значит хорошо играть на гитаре.

– У тебя получается?

– Нет. Учительница поставила диск Led Zeppelin. Вот такую музыку я хочу делать.

– У родителей, кажется, есть диск этой группы.

Они пошли посмотреть. В самом деле, около проигрывателя, которым они почти не пользовались, лежало штук сорок пластинок на 33 оборота, и одна из них Led Zeppelin.

Тристана поставила ее. Девочки благоговейно слушали.

– Потрясающе! – воскликнула старшая.

Вернувшийся отец похвалил ее за то, что она знакомит младшую сестру с музыкой Led Zeppelin. Она ответила, что как раз наоборот, эту группу открыла ей Летиция. Отец не отреагировал на столь необычный расклад.

– Почему ты больше не слушаешь музыку? – спросила Летиция.

Он не знал, что ответить. С ним и с Норой произошло то, что часто происходит с людьми, когда они уже устроились в жизни: они потеряли интерес к тому, что увлекало их раньше. Это общее правило, но особенно красноречиво оно проявляется в отношении к музыке.

Говорят, начиная с определенного возраста люди перестают воспринимать в музыке новое. Мало этого. С определенного возраста, необязательно преклонного, люди перестают слушать даже то, что им нравилось в молодости. Для среднестатистического человека музыка – это юношеская страсть. Они продолжают читать, путешествовать, интересоваться экзотическими кухнями, общаться с людьми. Но предложите им послушать что‑то новое, и вы получите в ответ сакраментальную фразу: “Знаешь, я, в общем‑то, остановился на «Битлз»”, – которых они тоже больше не слушают.

Музыкальный талант, как и математический, проявляется в ранней юности. Никогда не поздно стать писателем, философом или художником. Но почти всегда оказывается слишком поздно для того, чтобы стать математиком или пристойным композитором. И то, что верно в отношении таланта, верно и для восприятия: очень быстро становится слишком поздно для того, чтобы по‑настоящему воспринимать музыку и математику. Эти вещи требуют абсолютной самоотдачи.

И фоновая музыка не противоречит сказанному, она есть самое удручающее подтверждение этого. Музыкальная глухота породила то, что совершенно незаслуженно называют лифтовой музыкой. Однако, как правило, это высококлассный джаз. Заурядным это великолепие делает безразличие, с которым его слушают. Возьмите Расина и начните транслировать его в супермаркетах – результат будет тот же. Показательно, что поступить так с Расином никому в голову не приходит, зато так сплошь и рядом поступают с Дюком Эллингтоном.

Летиция в свои восемь лет интуитивно это почувствовала, хотя и не сформулировала для себя. Внезапно она спросила отца в упор:

– Кто гитарист Led Zeppelin?

– Погоди… Не знаю.

– Джимми Пейдж. Ты забыл!

– Забыл только имя.

– Ну, напой мне какое‑нибудь его соло.

Флоран кое‑как напел, безбожно фальшивя, Stairway to Heaven. Надо было обладать редким великодушием, чтобы опознать в этом убогом исполнении знаменитую композицию. Чувствуя разочарование дочери, он сказал:

– Я только что с работы, я устал.

Девочки ушли к себе. Летиция объявила Тристане, что хочет стать Джимми Пейджем.

– А петь заодно ты не собираешься?

– И стать Джими Хендриксом?

– А кто это?

Летиция удрученно посмотрела на сестру:

– Ты что, с луны свалилась?

Тристана расхохоталась.

– Если б мне было тринадцать, как тебе, я бы ездила на рок-концерты, – сказала Летиция.

– Куда?

– Ну ты и темнота! Торхаут-Верхтер отсюда в сорока километрах.

– Это в Бельгии. Как я туда поеду?

– На велосипеде.

– Слушай, это же ты, а не я, хочешь стать рокершей.

– А ты чем собираешься заниматься?

– Понятия не имею.

– Ты любишь книги, вот и сочиняла бы мне тексты.

– Мне кажется, я тебе для этого ни к чему.

– А я уже придумала название для группы – “Шины”.

– Почему “Шины”?

– Звучит хорошо.

– Да, но это бессмысленно.

– Наплевать. В роке главное звучание.

Тристана была потрясена этой сентенцией.

– Объясни. Я ничего не понимаю в роке.

Младшая обрушила на нее в немыслимых дозах Rolling Stones, The Who, Queen, Кэта Стивенса, Дэвида Боуи и Лу Рида.

– Это все‑таки не Топ-50, – сказала Тристана. – Хотя Дэвид Боуи и Queen в Топ-50 входят, – заметила она.

– Случайность.

– “Шины” тоже, возможно, войдут в Топ-50.

– Они быстро минуют этот этап.

Могла ли Тристана не восторгаться этой восьмилетней крохой, полной такого апломба! Она радовалась, что поспособствовала этому своей любовью и трепетным вниманием.

Козетта, со своей стороны, сообщила матери, что будет ударницей в рок-группе Летиции.

– Я бы предпочла, чтоб ты была секретаршей у Тристаны, когда она станет президентом Франции.

– Мам, ну разве я похожа на секретаршу?

– Нет, к сожалению.

– Купи мне ударную установку.

– Чтобы соседи нажаловались на нас в полицию?

Козетта отправилась в Дом молодежи. Там ударная установка имелась, но ее захватил длинный придурок, который извлекал из нее зубодробительно унылые звуки.

– Пусти‑ка меня, – не выдержала она.

– Еще чего! Не хватало только, чтоб девчонка тут командовала.

– Сейчас увидишь, что девчонка умеет, – ответила Козетта, схватив палочки.

Она уселась за установку и дала волю своему бешенству. Услышав, что происходит нечто необычное, прибежал куратор. Девочка продиктовала ему номер телефона своих кузин, и они не замедлили явиться.

– То, что надо! – воскликнула Летиция.

В одиннадцать лет Козетта выглядела на тринадцать, а Летиция – на свои восемь, и куратор поверить не мог, что такая малявка – лидер группы.

– Все из‑за того, что у меня голос еще не сформировался, но ждать уже не долго, – ответила Летиция. – Я начну курить, чтобы ускорить дело.

– Так ты будешь петь? – спросила Тристана.

– Да, как Джими Хендрикс, петь и играть на гитаре. Для этого, когда я занимаюсь гитарой, я повторяю таблицу умножения. Чтобы приучить руки и голову действовать независимо.

– У нас есть ударные, вокал и гитара, – сказала Козетта. – А ты, Тристана, что будешь делать?

– Играть на бас-гитаре, – отозвалась Летиция.

– Я не участвую. Это не мое.

– Конечно участвуешь. Освоишь бас-гитару.

– Не знаю, какая ты там гитаристка, но у тебя определенно талант лидера, – заметил Летиции куратор.

– Надо так надо!

Тристана начала учиться играть на бас-гитаре. И вскоре обнаружила, что полюбила этот инструмент: он был созвучен какой‑то части ее существа, о которой она до сих пор даже не подозревала. Вдобавок, верная себе, она досконально изучила сольфеджио.

– Это ж такая скука, а? – удивилась Летиция.

– Вовсе нет. Мне интересно.

– Странная ты какая‑то. Сольфеджио все терпеть не могут.

Тристана смутилась, это напомнило ей о других ее странностях. Грамматику и математику тоже никто, кроме нее, не любил. Могла бы гордиться, но она усмотрела в этом очередное подтверждение маминых слов: “Тусклая маленькая девочка”.

Ее смущение усугублялось еще одним обстоятельством. Раньше быть маленькой девочкой казалось ей нормальным. Сейчас, в четырнадцать лет, Тристана вдруг осознала, что она плоская, как доска. Первые месячные начались у нее одновременно с двенадцатилетней Козеттой. У той тело уже оформилось, и она выглядела старше крестной.

– Это потому что я толстая, – уверяла ее крестница.

– Чушь, – отвечала Тристана.

– Разве для рокерши иметь толстую задницу не проблема?

– Совсем наоборот, – вмешалась Летиция и затянула песню Queen:

Fat bottomed girls,

you make the rockin’ world go round![16]

– А как же я? – спросила Тристана.

– А ты новая Патти Смит, такая же худая и такая же гениальная.

По правде говоря, Тристане очень нравилось быть басисткой. Летиция угадала правильно, инструмент подходил ей как нельзя лучше. Звучание бас-гитары необходимо, но почти неразличимо: его скорее чувствуешь. Это метроном группы. И почти всегда басист – самый незаметный член группы.

В лицее Тристана была отличницей по латыни и древнегреческому. Она написала для “Шин” песню ионийскими элегическими двустишиями.

– Черт, Тристана, я не могу петь текст, который не в состоянии прочесть.

– Я тебя научу, это несложно.

– Я и так против рока на французском и уж тем более не буду возиться с латынью.

– Это греческий, и не абы какой.

– Нет! А ты не можешь сочинять по‑английски?

– Поверь мне! Греческий – очень ритмичный язык.

Тристана прочла, четко выделяя ритм, начало своего текста.

– Для рока не подходит, – отрезала Летиция.

Козетта спросила Тристану, как она выносит этого маленького диктатора.

– Я ей доверяю, – ответила та.

“Шины” целиком захватили девочек. С 1987 по 1989 год все свободное время отдавалось группе. Они двигались вперед семимильными шагами.

В одиннадцать лет Летиция заявила, что ей надоело играть в актовом зале на праздник Четырнадцатого июля.

– Нам нужен фестиваль. Я хочу, чтобы мы отправились на Торхаут-Верхтер.

– Ты как‑то сказала, помнишь, что это в сорока километрах. На самом деле в девяносто пяти.

– Тебе шестнадцать, а ты еще не водишь машину!

– Это запрещено законом.

Козетта была самой одержимой из них. Помимо увлечения игрой на ударных – у нее был настоящий талант, – она еще считала “Шины” своим спасательным кругом.

– Без “Шин” я пойду по дурной дорожке, как мама.

– Тетя Бобетт вовсе не пошла по дурной дорожке, она родила тебя.

– Вот именно.

Сестры кисло усмехнулись. С тех пор как Козетте исполнилось четырнадцать, она сильно беспокоила их. Она практически перестала есть. Ее прекрасные формы растаяли как снег.

– Раньше ты выглядела лучше.

– Я похудела и стала похожа на тебя.

– Ты более худая, чем я, и, к счастью, на меня не похожа.

– По крайней мере, теперь я не похожа на маму.

В те времена анорексия была еще внове. Ее считали романтической болезнью молодых девушек, как некогда чахотку. Бобетт долго не понимала, что у ее дочери серьезная проблема. А когда поняла, то запаниковала.

– Козетта, моя милая, хорошая, что с тобой?

– Ты всегда больше любила Тристану, вот я и стала худой, как она.

– Я никогда не любила Тристану больше, чем тебя. И при чем тут худоба?

– Ты своего добилась.

Есть вещи похуже анорексии: положение родителей анорексички. Вы беспомощно наблюдаете, как ваш отпрыск предается саморазрушению, и знаете, что в глазах людей в этой напасти виноваты вы. Возможно, вы совершили ошибку, но не знаете какую. Вы непрерывно перебираете в уме все, что могли такого сказать своему ребенку за последние десять лет.

У анорексии много общего с демонической одержимостью. Одержимая склонна нападать на мать.

– Ты запрещала мне взять лишний кусочек торта! Довольна теперь?

– Нет! Я в ужасе. И я вовсе не запрещала, я просто отговаривала. Это разные вещи.

– Ты считала меня толстой?

– Да нет же! Мне казалось, что проще помешать тебе стать обжорой, чем потом сообщать тебе об этом.

Разговоры столь же пустые, сколь и неизбежные. Анорексичка сердита на мать. У Козетты хватало для этого серьезных причин – взрыв в квартире, алкоголизм, – но она придумывала ничтожные предлоги для своих выпадов.

– Если хочешь убить свою собаку, объяви ее бешеной, – заключила Бобетт.

– Ну вот, скажи еще, что ты не виновата.

– Я этого не говорю. Наверняка я совершала ошибки. Прости меня!

– Как все просто!

Все было непросто.

Несчастная мать, в слезах, обратилась за помощью к Тристане:

– Милая, на тебя вся надежда. Моя дочь меня ненавидит.

– Нет, тетя, она тебя любит, она просто злится.

– Поговори с ней, умоляю.

Поговорить с анорексичкой! Миссия невыполнима. Но Тристана попробовала:

– Ты хочешь умереть?

– Нет.

– Ты понимаешь, что если будешь продолжать так и дальше, то умрешь?

– Нет.

– Что нет? Не понимаешь?

– Я не умру.

– Да? Ты начнешь есть?

– Нет.

– Нет, нет, нет… Думаешь, достаточно сказать “нет”, чтобы ничего не случилось?

– Нет.

– Я тебя люблю и вижу, что ты себя убиваешь.

– Поверь мне.

– Тебе – да. Но не болезни.

Тристана явственно чувствовала присутствие некоей третьей силы, которую за неимением адекватного обозначения именовала болезнью. От анорексии очень трудно исцелиться – изгнание демонов вообще дается мучительно.

Летиция предложила, чтобы Козетта больше занималась группой. Что было вполне разумно. Клин клином вышибают: если она будет с головой поглощена роком, болезнь ослабит свою хватку. К несчастью, Козетта была так истощена, что это сказывалось на ее игре.

– Дай волю своей ярости! Нападай!

– Я это и делаю.

– У тебя нет прежнего драйва. Или музыка, или анорексия – выбирай!

– Летиция, хватит! – вмешалась Тристана.

– А что, надо деликатничать?

– Она права, Тристана. У меня вместо крови водичка, я играю как размазня. Проблема в том, что я просто не могу есть.

– Тогда пей! – Летиция протянула ей баночку “Колы”.

Ценой неимоверных усилий девочка сделала несколько глотков. Смесь сахара и кофеина произвела эффект атомной бомбы. Козетта выдала такое крутое соло, что Летиция поверила в чудо.

– О, узнаю тебя!

Тристана была поражена.

Как ни странно, никому не пришло в голову госпитализировать Козетту. В те годы столь очевидное решение не напрашивалось само собой. И наверняка где‑то в темном уголке подсознания Бобетт понимала, что если социальные службы узнают о болезни дочери, то у нее попросту отберут детей: ее личное дело было далеко от идеала.

Однажды утром в шесть часов зазвонил телефон. Тристана почувствовала, что надо срочно встать и ответить.

– Это Козетта. Приезжай.

Тристана вскочила на велосипед и на суперскорости помчалась к кузине. Та ждала ее внизу возле своего дома.

– Я умираю.

– Что ты такое говоришь?

– Я знаю, что говорю. Это началось вчера вечером. Было двадцать пять градусов, а я вдруг заметила, что дрожу от холода. Я приняла горяченную ванну и легла. Меня знобило всю ночь.

– У тебя температура?

– Тридцать шесть и пять. Но мне так холодно, что я даже перестала дрожать. Дрожь – нормальная реакция организма. Мое нутро на это уже не способно.

– Давай вызовем скорую.

– Поздно.

Словно в опровержение своих слов, Козетта бросилась бежать к расположенной рядом свалке, над которой возвышался огромный старый холодильник. Она упала рядом с ним на колени и взмолилась:

– Опрокинь его на меня!

– Ты что, спятила?

– Холодильник шатается и в любой момент может случайно на меня упасть, я проверяла. Если я умру от анорексии, то виновата будет мать, и у нее отнимут моих братьев. А если я умру от несчастного случая – никаких проблем.

– Я не хочу тебя убивать!

– Так я же все равно умру! Сейчас полседьмого утра, никого нет.

– Есть я.

– Я думала, ты любишь мою маму.

Не сомневаясь, что эти слова возымеют действие, Козетта швырнула кузине пару перчаток и легла на землю. В полубессознательном состоянии Тристана поцеловала свою крестницу, натянула перчатки и толкнула холодильник, который упал и раздавил Козетту. Тристана ушла не оглядываясь.

* * *

Скандальное происшествие на свалке в районе жилья для малоимущих в Мобёже наделало много шума. Под выброшенным холодильником был обнаружен труп девочки. На свалках громоздятся невывезенные крупногабаритные отходы и падают на проходящих мимо детей. Такое никогда не могло бы произойти в Нёйи-сюр-Сен[17].

Бобетт была убита.

– Судьба ополчилась на мою дочку. Сначала она перестала есть, а теперь вот на нее рухнул холодильник.

Летиция долго плакала. Тристана не пролила ни слезинки. Мало сказать, что она утратила всякий интерес к жизни. Она превратилась в зомби.

Нора пыталась ее встряхнуть:

– То, что случилось с твоей кузиной, ужасно. Не надо идти по ее стопам. У Козетты не было будущего. У тебя есть.

Шестнадцатилетняя Тристана хмуро посмотрела на мать.

Летиция начала искать замену Козетте на ударных. Тристана сказала, чтобы она искала еще и басиста.

– Ты бросаешь меня?

– Как я буду играть в твоей группе без Козетты?

– Не в моей, а в нашей.

– Не уговаривай меня.

Тристана сама не знала, хочет ли открыть кому‑нибудь свою чудовищную тайну. Пытаясь представить себе, кому могла бы довериться, она видела только Козетту.

Однажды ночью, отчаявшись, она мысленно обратилась к своей мертвой крестнице:

– Козетта, милая, посмотри, я вся извелась. Я уже не в силах убедить себя, что исполняла твою волю. Тебе смерть, а мне муки совести.

И услышала в душе голос Козетты:

– Спасибо, милая Тристана. Я действительно этого хотела. Ты меня спасла.

Тристана вдруг почувствовала, как в ней разливается удивительное умиротворение, а голос продолжал:

– Я оказалась сильнее, чем демон, который мной владел. Он пытался через меня уничтожить мою мать. Благодаря твоей помощи этого демона теперь не существует.

– Но ты умерла!

– Подумаешь, беда какая! На свете есть не только жизнь, как сама видишь.

– Не оставляй меня! Ты мне нужна.

– Я всегда буду рядом.

С этой минуты Тристана почувствовала себя лучше. Близкие вздохнули с облегчением. “Худшее позади, – говорили они. – Она справилась”.

Летиция снова пошла в атаку:

– Ударника я нашла. Некий Бенуа. Дело только за тобой.

Тристана спросила у своей внутренней собеседницы, и та ответила:

– Вперед! “Шины” – это супер!

Шестнадцатилетний Бенуа решил произвести в группе революцию:

– Или надо петь по‑французски, или перевести название группы на английский.

Одиннадцатилетняя Летиция немедленно взяла на себя труд показать ему, кто здесь главный.

– “Шины” звучит гораздо лучше, чем The Tires. А поем по‑английски. Нравится тебе это или нет.

Когда Тристана играла, она чувствовала, что Козетта незримо присутствует на репетициях и вдыхает в нее радостное желание продолжать.

– А он ничего, этот Бенуа. Ты заметила, что он к тебе клеится?

– Ерунда.

Тристана присмотрелась и поняла, что покойница сказала правду. Это ее скорее смутило, чем обрадовало. И поскольку она не знала, как вести себя в подобной ситуации, то не отреагировала никак.

Через некоторое время Бенуа передал ей записочку:

Тристана,

ты прячешься за очками, но я тебя все‑таки разглядел.

Ты красивая. Дай мне шанс.

Начало их отношений было бурным. Ничто так не способствует зарождению любви, как совместная игра на бас-гитаре и ударных. Потрясенная тем, что она нравится, Тристана окунулась в водоворот подростковой любви.

В лицее новость разнеслась с быстротой молнии. Тристана никому ничего не рассказывала, но в этом возрасте чутье у девочек, зорко следящих друг за другом, острее, чем зрение и слух. Те, что считались ее подружками, позволяли себе псевдодоброжелательные комментарии:

– Ты изменилась. Наконец‑то стала похожа на живого человека.

– Ты же была Спящей красавицей!

Врагини говорили мерзости:

– Маленькая проблядушка отправилась на тот свет и перевоплотилась в свою кузину.

– У очкастой течка.

Сколько Тристана ни затыкала уши, до нее доносились отзвуки этих сплетен и отравляли всю радость. Ее личико, оживившееся было от любви, погасло.

Бенуа не понимал, в чем дело. Он ждал, когда тучи рассеются, но убедился, что мрак воцарился прочно.

– Что с тобой? – спросил он спустя неделю.

– Ничего.

– Неправда. Ты все время дуешься.

Тристана в ответ нахмурилась.

И тут Бенуа, не рассчитав силу своих слов, ляпнул:

– Я тебя не узнаю. Прямо какая‑то тусклая девочка.

Тристану словно обожгло. Она взвилась:

– Убирайся вон! Не желаю тебя больше видеть!

Парень испарился.

Летиция призвала сестру к ответу:

– Из-за тебя “Шины” потеряли отличного ударника.

– Другого найдем.

– Что это за непрофессиональный подход?

Тристана хмыкнула.

– Я не шучу, – продолжала та. – В рок-группах любовь случается на каждом шагу. И когда все кончено, так себя не ведут.

Козетта в их тайных беседах встала на сторону Летиции.

– Он был хороший парень.

– Он сказал мне то, что для меня нож по самую рукоятку, ты‑то ведь знаешь.

– “Тусклая девочка”. Когда ты наконец поймешь, что слова имеют над нами лишь ту власть, какой мы сами их наделяем.

– Ты не представляешь, как я из‑за этих слов настрадалась и до сих пор страдаю.

– Ты не тусклая, совсем наоборот. Я смотрю на тебя и вижу огонь.

– Других он так слепит, что они его не замечают.

– Сейчас умру со смеху.

– Ты умерла.

– Это твой демон говорит, Тристана. А уж я‑то в демонах разбираюсь. Не позволяй ему портить тебе жизнь.

Летиция нашла для “Шин” ударницу. Если она выбирала девушку из предосторожности, то предосторожность оказалась тщетной.

– Ты нравишься Индире, – шепнула Козетта.

– Ну и что? Она же девушка.

Через неделю Тристана очутилась в объятиях Индиры.

– Мы всегда подозревали, что ты лесбиянка.

– С кузиной вы наверняка этим занимались.

– Когда твоя сестра подрастет, ей стоит поостеречься.

Отношения быстро закончились. Индира ушла из “Шин”. Она обвинила Тристану в том, что она наложила на нее проклятие.

Летиция резко поговорила с сестрой:

– Ты не могла бы крутить любовь не в группе?

– Я не выгоняла Индиру.

– Нет, конечно, ты просто порвала с ней.

– Она не обязана была из‑за этого уходить.

– Слушай, давай теперь ты нам найдешь нового ударника. Девушку или парня, неважно, выбери такого, который не рискует тебе понравиться.

Так Тристана нашла Марена, ему было одиннадцать. Назавтра она обнаружила в его объятиях сестру.

– Твоя очередь, – рассмеялась она.

– Да, только у меня это навсегда.

– Отлично, посмотрим.

Глядя на лицо Марена, Тристана подумала, что Летиция не далека от истины. Мальчик был так ослеплен, как будто перед ним неопалимая купина. Это было больше, чем первая любовь, что‑то близкое к откровению. “Сестричка моя”, – с грустью повторяла она про себя. Ее Бенуа и Индира немногого стоили по сравнению с такой любовью. Тристана гнала от себя мысль, что Марен может занять ее место в сердце Летиции.

Она поговорила об этом с Козеттой.

– Никогда не ревнуй, – посоветовала та.

– Тебе легко говорить, ты умерла.

– Не жди смерти, чтобы усвоить эту простую мудрость. Всякая любовь нова. Новая любовь не помеха прежним.

– Когда ты была жива, ты ревновала?

– Конечно. При всей моей любви к твоей сестре, я ревновала тебя к ней, завидовала, что ты так ее любишь.

– Это было совершенно незаметно.

– Одно дело ревновать, другое – придавать этому значение. Если ты позволишь ревности остыть, не зацикливаясь на ней, она пройдет.

– При жизни ты уже была такой мудрой?

– Не помню, – ответила Козетта скромно.

В “Шинах”, однако, надо было расставить точки над i.

Летиция объявила, что в истории рока нет примеров, когда любовь между ведущими членами группы не создавала бы проблем.

– Либо пострадает любовь, либо группа. Предупреждаю тебя, Марен: у меня “Шины” всегда будут на первом месте.

– Разумеется.

– Но не думай, что тебя я люблю меньше.

Тристана наблюдала этот маневр с восхищением. Марен вовсе не был тряпкой. Он испытывал к Летиции безграничную любовь и безграничное уважение. Что до сестры, то она угадала в нем по‑настоящему благородную душу и вела себя соответственно.

“Они великолепны, – думала старшая. – А вдруг идеальная любовь между детьми возможна? Будем надеяться, что пубертат не разрушит это совершенство”.

– В переходном возрасте у меня изменится голос, – сообщила Летиция. – Не худо бы ускорить процесс: репетировать с моим нынешним голосом – только время зря терять.

– Нельзя бежать впереди паровоза.

– Почему же нельзя, – вмешался Марен. – Ты можешь начать курить.

– Заткнись! – возмутилась Тристана.

– Верно, Марен! Ломку голоса у девочек можно ускорить курением. У мальчиков, к сожалению, нет.

– Ничего, я же ударник.

Летиция побежала и купила пачку “Голуаз”: “Курить так курить, возьмем самые крепкие!”

Первую сигарету она выкурила в присутствии двух своих сподвижников. Это был торжественный момент.

– Вы счастья своего не понимаете, что вам не нужно вдыхать эту гадость, – объявила она.

Сила воли Летиции не знала границ. Вскоре она дошла до полпачки в день. За месяц ее голос стал звучать взрослее лет на двадцать. Странно было слышать, как эта девчонка говорит голосом тридцатилетней женщины.

Добившись своего, она курить бросила. Голос остался взрослым, и больше не требовалось прибегать к помощи сигарет.

– В жизни реально не стоит терять времени, – прокомментировала она.

Когда они не репетировали, Марен с Летицией говорили о роке, слушали рок, жили роком, были роком. Рок стал их этикой, их стилем, их настоящим и будущим, рок служил мерилом всему. Тристана заметила, что эта страсть способствовала их любви, явно обещавшей быть долговечной.

“Подумать только, ведь это я нашла Марена”, – размышляла она. Странным образом, хотя у нее не было такой мысли, когда она его выбирала, она уже не сомневалась, что сознательно руководила судьбой. Тристана радовалась и в то же время кусала локти: “Еще рановато терять младшую сестру”.

Девочки по‑прежнему спали в одной комнате. Если бы тогда существовали мобильные телефоны, их уединению пришел бы конец. В 1990‑м два человека еще могли побыть наедине.

“Мне семнадцать. Я первая должна была бы воспротивиться такому тесному соседству, но признаки недовольства проявляет моя двенадцатилетняя сестра”. Она сгущала краски, эта картина отражала скорее опасения Тристаны, чем реальность. Летиция охотно делилась с ней своими секретами:

– Я страшно влюблена в Марена, но целоваться мне быстро надоедает. А тебе нравилось целоваться?

– Смотря с кем, – ответила Тристана, растерявшись от глагола в прошедшем времени, словно сестра спрашивала о чем‑то, что для нее, Тристаны, осталось навсегда в прошлом.

– Ты хочешь сказать, что есть люди, которые целуются лучше, чем другие?

– Да.

– Марен очень хорошо целуется, как мне кажется. Просто после двух долгих поцелуев я уже сыта по горло.

– Он обижается?

– Он не обидчивый.

– Твои одноклассники в курсе?

– Конечно. В отличие от тебя, я плюю на сплетни. Волноваться из‑за того, что кто‑то что‑то сказал, – это не по‑рокерски.

– Ты больше рокерша, чем я.

– Это каждый для себя решает. Что бы ни происходило, я спрашиваю себя, как Дженис Джоплин отреагировала бы на моем месте.

– Она умерла в двадцать семь лет.

– У меня времени выше крыши.

– Ты все‑таки не умрешь в двадцать семь лет, еще чего не хватало.

– Не умру. Я же не буду принимать наркотики.

Минуты взаимной любви, особенно дорогие для Летиции, были связаны с “Шинами”. Играть и петь вместе с Мареном было высшим счастьем. Тристана радовалась, поскольку разделяла с ними эти чудесные моменты.

– Нет ничего прекраснее, чем создавать вместе музыку, – сказала она.

Тристана ругала себя за то, что оказалась более чувствительна к злословию, чем оно того стоило. Теперь она слышала: “Надо же, в семнадцать лет тусуется с двенадцатилетними детишками! Прошли времена, когда мы думали, что она наконец взрослеет!”

Единственная страсть, которой она все чаще предавалась в одиночестве, была литература. Перед ней распахивались целые миры, волновавшие ее сильнее, чем музыка.

Пробелы в литературном образовании не порождали комплексы, а, напротив, воодушевляли и подстегивали ее. Все эти сокровища находились в пределах досягаемости: достаточно открыть книгу и отдаться во власть эмоций.

Она прочла “Беренику” Расина и была потрясена. Некоторые строки повергали ее в транс, другие поражали как удар молнии.

Она сообщила своим, что после выпускных экзаменов на степень бакалавра[18] собирается изучать литературу на филологическом факультете в Сорбонне. Родители сочли это заявление бредом от первого до последнего слова.

– Ты еще поди их сдай, экзамены эти, – сказал Флоран. – У нас в семье бакалавров не бывало.

– Литература никому не нужна, – подхватила Нора.

– Да еще в Сорбонне! Лилль для тебя недостаточно хорош? – спросил отец.

Только тетя Бобетт горячо одобрила:

– Конечно, она получит свой “бак” и поедет в Париж! Чтобы стать президентом Франции, литература – путь не хуже других.

На что последовал комментарий сестры:

– Эта с тех пор, как потеряла дочь, совсем с ума спятила.

Козетта, со своей стороны, выразила энтузиазм:

– Что такое литература, я толком не знаю. Но неважно, я знаю, что это твое. А уж в Сорбонне – вообще супер!

Единственной, кто не сказал ничего, была Летиция.

Тристана догадывалась, что это дурной знак.

Все свободное от репетиций время она посвящала учебе. Без стипендии ей не обойтись, поэтому необходимо было сдать все на “отлично”. Она сама тайком занялась бумажными хлопотами.

В день Д она объявила, что получила “бак” с отличием. Домашние реагировали по‑разному.

– Ничего себе! – воскликнул Флоран.

– Ты не такая, как мы, – мрачно изрекла Нора.

Тристана позвонила Бобетт поделиться новостью.

– Ты гений! – возликовала тетка.

– Наконец‑то кто‑то меня поздравил, – сказала Тристана громко, перед тем как повесить трубку.

– Поздравляю тебя, милая, – спохватился отец. – Я просто сражен.

– Ты не такая, как мы, – обреченно повторила мать.

– Припечатала!

– Я восхищаюсь тобой, не беспокойся. Но мне грустно, что ты не такая, как мы.

– Почему?

– Ты отвернешься от нас.

Ошеломленная Тристана ушла к себе. “Ты отвернешься от нас” в устах матери, которая никогда ею не интересовалась, – это была жесть. Она мысленно адресовала ей гневный ответ: “Зато ты от меня не отвернешься, потому что никогда ко мне и не поворачивалась!”

Однако минуту спустя она себя отругала: “А чего ты ждала? Ты же не для родителей так старалась. Отец тобой гордится – это уже предел мечтаний”.

Вошла Летиция, до сих пор упорно молчавшая.

– Ты не поздравляешь меня? – спросила старшая.

– Нет. Что ты умная, я и так знала. Ты не могла провалиться. Удивляться этому было бы оскорбительно. Я понимаю одно – ты уедешь.

– Я никогда тебя не оставлю. Буду приезжать каждый уикенд.

– Этого недостаточно для “Шин”.

– Вполне достаточно.

– Не хитри. Ты не связываешь свое будущее с “Шинами”. Для тебя “Шины” – хобби. А для нас с Мареном – вся жизнь.

Тристана растерялась: эта девочка двенадцати с половиной лет ни секунды не сомневалась не только в собственном жизненном выборе, но и в жизненном выборе своего спутника. Тристана предпочла ответить осторожно:

– Сократ, как тебе известно, говорил: “Я знаю, что ничего не знаю”.

– Не пудри мне мозги. Успех рок-группы – штука очень сложная. Если хоть один не горит, пиши пропало.

– Что ты предлагаешь? Чтобы я ушла из “Шин”?

– Так я и думала, – сказала Летиция замогильным голосом.

– Но я совершенно этого не хочу. Ты сама меня вынуждаешь.

– Так это я виновата?

– Не хочу с тобой ссориться.

– Это не ссора, все куда серьезнее. Ты разводишься.

– С сестрой не разводятся.

– Разводятся. Именно это ты сейчас и делаешь.

– Летиция, я люблю тебя больше всех на свете.

– И что? Ты поселишься в Париже. “Шины” будут последней твоей заботой.

– Что ты хочешь?

– Ты можешь учиться в Лилле.

– Это все равно что вместо Торхаут-Верхтера я бы тебе предложила выступить в Рубэ.

– Не могу с тобой спорить. Ты слишком умная.

– Не умней тебя.

– “Шины” для тебя дело десятое. Так не пойдет.

– Замени меня.

– Ты незаменима.

– Станьте дуэтом – ты и Марен.

– Сонни и Шер?

– А что, было бы неплохо!

– У нас не поп, у нас рок.

Этим было все сказано.

– Я слишком стара для вас, – заключила Тристана.

– Дело не в возрасте.

– А в чем?

– В том, что ты недостаточно меня любишь.

– Неправда. Наша любовь для меня перевешивает все. Между тобой и остальным миром нет конкуренции.

– Тогда почему ты уделяешь мне так мало времени?

– Я не считаю, что мало. Но надо жить, Летиция. Любить не значит приносить себя в жертву. Если я откажусь ради тебя от Парижа, от Сорбонны, от учебы, это будет плохая любовь. Да, мои планы для меня важнее, чем “Шины”.

Девочка долго молчала, сраженная наповал.

– Может быть, ты разочаруешься. Может быть, вернешься.

– Может быть. Но если ты по‑настоящему меня любишь, то не слишком горячо на это надейся.

– Не буду врать: я надеюсь.

Тристана обняла ее:

– Что бы ни случилось, ничто нас не разлучит.

– Как тебе удается быть такой оптимисткой?

– Просто я тебя люблю.

В комнату, как всегда, без стука вошла Нора. Игнорируя прелестное зрелище обнявшихся сестер, она заявила:

– Твоя затея будет дорого стоить. Ты же не спросила нас, готовы ли мы платить.

– Это ничего не будет вам стоить, – ответила Тристана. – Я получила стипендию, я занималась этим с прошлого года.

– У нас за спиной?

Эта жалкая реакция поразила Тристану и возмутила ее сестру.

– Мам, ты что, совсем не врубаешься? Почему ты не поздравляешь Тристану?

– А почему она не говорила нам о своих планах?

– Потому что не была уверена, что все получится. Неужели ты ничего поумнее не можешь сказать!

– Нельзя так разговаривать с матерью!

– Нельзя так разговаривать с дочерью, особенно если она совершает такие подвиги.

Оскорбившись, Нора вышла, хлопнув дверью.

– Спасибо, Летиция, – сказала растроганная Тристана.

– Она меня просто взбесила. По-моему, она тебе завидует.

Дверь открылась снова, вошел рассерженный Флоран:

– Вы нагрубили матери?

– Папа, да будет тебе известно, что Тристана получила стипендию, покрывающую все расходы на ее учебу.

– Ай да молодчина! – воскликнул отец, тут же забыв про свой гнев. – Тристана, милая, у меня нет слов!

В этот момент опять пришла Нора, рассчитывая послушать, как муж отчитывает дочерей. На похвалу Флорана она возразить не посмела.

– Ты только подумай, дорогая, – обратился он к жене, не подозревая, что задевает ее за живое, – как деликатно поступила Тристана! Проделала все сама, ни о чем нас не попросила! Не причинила никому ни малейшего беспокойства! Она у нас совсем взрослая!

Он не заметил уязвленного молчания матери. Превознося дочь, он ее идеализировал. Когда они остались наедине, Нора не удержалась:

– Разве Тристана не должна была спросить у тебя разрешения, прежде чем оформлять документы?

– Разве надо спрашивать разрешения, чтобы сделать родителям прекрасный сюрприз?

Нора поняла наконец свою ошибку. Но вместо того, чтобы винить себя, она затаила глубокую обиду на дочь. “Единственная цель Тристаны – унизить меня”, – искренне думала она. Как же наивен Флоран, если не понимает этого!

Эта невысказанная досада сделала атмосферу в доме невыносимой. Под предлогом обустройства жилья в Париже Тристана уехала из Мобёжа первым же поездом.

– Мне очень жаль, прости, – сказала она сестре.

– Я тебя понимаю, – ответила Летиция, от которой не укрылось ожесточение матери.

Как только Тристана уехала, Нора начала подрывную работу. В отсутствие Флорана, но в присутствии Летиции она звонила знакомым, как бы желая поделиться успехами старшей дочери:

– “Бак” с отличием, да-да. Государственная стипендия покроет все расходы на учебу в Сорбонне. Литература – вещь бесполезная, но, видимо, какой‑то спрос есть. Боюсь, ей скучно с нами, даже с сестрой. Ей нравится думать, что она ничем нам не обязана.

Однажды она дошла до того, что сказала Летиции:

– Тристана нас презирает. Она все время подчеркивает свою независимость и превосходство над тобой.

– Мне тринадцать лет, мама. А Тристане будет осенью восемнадцать.

Летиции ничего не оставалось, как еще больше времени проводить на репетициях. Увы, без бас-гитары их музыка оставляла желать лучшего. Марен предложил найти замену. Это была их первая ссора.

Когда Тристана приехала на уикенд перед началом учебного года, сестра обрисовала ей ситуацию.

– Марен прав, – ответила она. – Меня надо заменить.

– Мы же с тобой вместе основали “Шины”! – запротестовала младшая.

– Посмотри на вещи реально. Мама бесится. Тебе придется с головой уйти в дела группы, иначе слетишь с катушек.

Марен познакомил их с неким Селестеном, игравшим на бас-гитаре уже три года. Сестры устроили прослушивание.

– Никакой, – сказала Летиция.

– Мне так не кажется. В нем что‑то есть. Дай ему освоиться.

– Для меня твой уход из “Шин” – конец света.

– Просто смена обстоятельств. Прими это.

– А у меня есть выбор?

Тристана втихомолку радовалась. И хотя она скучала по младшей сестре, ее захватила новая жизнь. Почувствовав себя независимой, она в полной мере осознала, как угнетает ее домашняя обстановка. Когда отец отлучался, Нора становилась желчной, а то и агрессивной.

И еще был Париж. Переезд в этот незнакомый город вскружил ей голову. Изучать там литературу казалось чуть ли не плеоназмом. Литература и есть Париж. Нет ни одного парижского квартала, ни одной улицы, которая не была бы связана с каким‑нибудь корифеем литературы.

Тристана поглощала классику том за томом, чтобы приобрести хотя бы зачатки культуры. Что объединяло Вийона, Шенье, Дидро, Бальзака, Стендаля, Гюго, Золя, Пруста, Кокто, Арагона и т. д.? Париж. Славили они его или хулили, но Париж был Иерусалимом французской литературы. Даже если сюжет разворачивался в другом месте, его нервным центром все равно обязательно был Париж.

Она поселилась в крохотной каморке на улице Жан-Жака Руссо. Такой адрес лишний раз говорил в пользу учебы в Париже. Ее жилище не было ни красивым, ни удобным. Но какое это имело значение? Здесь она у себя! Возможность жить в своем ритме означала возможность читать в своем ритме: она открыла наслаждение читать с утра до вечера и с вечера до утра.

Дома, если ее днем заставали за чтением, следовало замечание, что для развлечений рановато, для этого есть вечер. Если ее заставали за чтением вечером, мать говорила:

– Ты отрываешься от компании!

Отрываться от компании означало получать удовольствие в одиночестве, не разделяя его со всеми. Это подразумевало высокомерие, это было плохо. Тристану озадачивало такое обвинение, потому что компания смотрела телевизор. Она не понимала, чем ее неучастие им досаждает.

В довершение всего, если она воспринимала намек матери буквально и присоединялась к ним, то чувствовала, что ее присутствие тяготит родителей. Летиция подтвердила:

– Им без нас лучше.

В результате младшая тоже стала потихоньку увиливать, оправдываясь тем, что ей нравятся только передачи о роке, родителей не интересовавшие.

В 1991 году девочки, остро нуждаясь друг в друге, могли поговорить только по стационарному телефону. Междугородняя связь между Мобёжем и Парижем стоила дорого. Летиция чувствовала, что за ней следят, и не решалась высказать все, что было у нее на сердце. Тристана предложила переписываться.

– Давай. Ты первая напиши, – сказала младшая.

Тристане оставалось только открыть шлюзы. Без малого восемнадцать лет в ней подспудно копились слова любви, рвавшиеся наружу. Конечно, она говорила их сестре. Но писать – это совсем другое. Другая функция языка. Это все равно что петь после того, как очень долго говорил. В пении задействован другой голос, в который вовлечена душа.

Она спросила мнение Козетты, крестница ответила:

– Ты самой природой создана, чтобы писать любовные письма. Те, кто считают, что это глупо, просто никогда не читали настоящих любовных писем. Не все способны на такое чудо.

Потом на манер пифии изрекла главный закон такой переписки:

– Любовное послание является священным текстом и в этом качестве ни в коем случае не место для того, чтобы вываливать свои секреты. Люди сплошь и рядом путают признание в любви с исповедью.

Поэтому Тристана не стала ничего писать сестре ни о смерти Козетты, ни о своих тайных беседах с ней.

Ее послание нельзя пересказать или процитировать дословно. Тот, кто дает другим читать любовное письмо, им написанное или полученное, недостоин этой благодати.

Летиция знала, что сестра ее любит. Но, прочитав первое письмо, была потрясена. Она уже получала записочки от Марена – он был влюблен и сообщал ей об этом со всей определенностью. Текст Тристаны лежал в другом регистре. Представьте себе скульптуру, которую мастер создал пятнадцатью движениями резца, не заботясь о парадном великолепии, решив создать шедевр для одного-единственного человека.

Девочка ответила сразу же, не пытаясь сравниться в красоте с тем, что прочла. И не потому, что была слишком мала. Она инстинктивно понимала, что любовный гений Тристаны развился в первые пять лет ее жизни, в безвоздушном пространстве, где она пребывала до нее. Чтобы пережить такой любовный голод и не окаменеть душой, нужно было обладать необычайной внутренней силой.

Родители заметили, что дочери переписываются. Они не опустились до того, чтобы перехватывать письма, не столько из соображений порядочности, сколько от безразличия.

– Они же видятся каждые выходные! – сказал Флоран. – Что они там пишут?

– Наверняка всякие детские глупости. Тристана хоть и умнее многих, но все равно еще девчонка.

Оставаясь одна, без сестры, на целую неделю, Летиция начала догадываться, какова была бы ее жизнь, окажись она единственным ребенком. И содрогнулась. Мелочность матери и слепоту отца она теперь видела куда лучше.

В пятницу вечером приезжала Тристана, Летиция встречала ее на вокзале. Она бросалась сестре на шею, и они счастливые шли домой пешком. Младшая рассказывала о том, что произошло в отсутствие старшей. Старшая рассказывала о Париже, о Сорбонне, о встречах с новыми людьми. Младшая – о последних достижениях “Шин”. Запретных тем не было, кроме, как ни странно, их переписки. Не сговариваясь, обе они знали, что разговоры об этом не имеют смысла и, более того, могут даже нарушить столь необыкновенный процесс. Речь устная и письменная существуют отдельно и никогда не пересекаются.

Тристана радовалась встрече с родителями. Она их любила. Знала достоинства каждого и чем каждому из них обязана. Она не думала об их недостатках, известных ей с детства. Летиция не была столь снисходительна и высказывала свое недовольство сестре в откровенных разговорах.

– Почему ты не злишься на них?

– Что это даст?

– Мне стало бы легче.

– Нет. Это только подогревало бы твое раздражение. Мы же с тобой избранные. Какое нам до них дело?

– Родители тоже избранные – они нашли друг друга.

– Жалкая находка по сравнению с нашей.

С тех пор как Тристана начала учиться в Париже, тетя Бобетт приходила к ним обедать каждое воскресенье, чтобы повидать обожаемую племянницу. Рассказы юной студентки Сорбонны вызывали у нее возгласы восторга. С Бобетт часто приходил Никки, единственный из троих ее детей, который еще появлялся иногда у родственников. Что делали двое других, семья предпочитала не знать. Никки не делал ровным счетом ничего, что было, вероятно, лучше.

В ноябре праздновали восемнадцатилетие Тристаны. Она объявила, что ей не терпится пойти голосовать.

– Зачем? – спросил изумленный Никки.

Тристана объяснила ему, как это важно:

– Наверняка какая‑нибудь партия или какой‑нибудь кандидат покажутся тебе более убедительными, чем остальные. Поинтересуйся.

На Рождество ни один из мальчиков не явился на праздничный ужин. Тетя Бобетт уединилась с Тристаной и сказала ей:

– Никки внял твоим словам. Он не только сам вступил в “Национальный фронт”[19], но и затащил туда братьев.

– Ужас какой! Я никогда не советовала ему ничего подобного!

– Ты посоветовала ему поинтересоваться и позволить себя убедить.

– Я должна поговорить с ним.

– Не получится. Я понятия не имею, где носит моих сыновей. Они там теперь активисты, и дома я их не вижу. Даже не знаю, кто им белье стирает.

– Тетя, прости меня.

– Не волнуйся, это у них пройдет.

Тристана сомневалась. Ночью во время бессонницы она попросила прощения у Козетты.

– Прекрати! Как ты могла предвидеть такой бред!

– А следовало бы. Воображения не хватило.

– С кем ты разговариваешь? – спросила Летиция.

– Ни с кем, – ответила Тристана, которая отвыкла спать в одной комнате с сестрой. – Думаю вслух.

– У тебя есть кто‑нибудь в Париже?

– Я бы так не сказала. Это для меня сейчас не главное. Я открываю потрясающих писателей – Расина, Мишо, Дюрас…

– Я не западаю на книги.

– Это может случиться с тобой в любой момент.

– А на концерты ты иногда ходишь?

– Нет. Жду, когда “Шины” будут выступать в Берси[20].

– Не смейся. Будут.

Тристана восхищалась целеустремленностью сестры. Сама она при всей своей страсти к литературе не связывала с ней никаких практических целей. Ей хотелось освоить литературу, как альпинисту хочется освоить Эверест. Облазить со всех сторон, измерить бездны и вершины.

Стипендии хватало только на самое необходимое. Она перебивалась разными мелкими подработками, хотя мелкими они были лишь условно. Ухаживала за немощной старой дамой, работала няней, репетитором, барменшей. В баре она не задержалась: хозяин заявил, что у нее не тот взгляд.

– А что, нужен какой‑то особенный взгляд?

– Нужен хоть какой‑нибудь взгляд. У тебя он потухший.

Тристана вспыхнула от сдержанного гнева.

– О, это уже лучше! Если ты мне изобразишь такой же взгляд, но подобрее, я тебя не уволю.

– Я ухожу, – ответила она.

Тристана поверить не могла, что тусклая маленькая девочка будет преследовать ее и теперь. Ее проклятие таилось в глазах: близорукость, поразившая ее в детстве, плюс взгляд, в котором почти никто не замечал блеска. Она задумалась, не усвоила ли она невольно родительский запрет блистать.

Это было тем более странно, что какие‑то люди блеск в ее глазах видели. Избранные – в чем их особенность, она не понимала – улавливали исходящий от нее свет. Загадочный огонь, сам выбиравший тех, кто достоин его заметить. И если бы еще это были любовники или близкие друзья! Увы, с избранными у нее складывались не лучшие отношения. Как будто, уловив ее сияние, они злились на нее за это.

Она никогда не нравилась сразу. В дружбе, как и в любви, для этого требовалась как минимум неделя: тот, кто не терял к ней интерес за семь дней, вдруг обнаруживал, что она потрясающая.

Мы вечно хотим того, чего у нас нет: Тристана мечтала внушать любовь с первого взгляда. В ожидании таковой она нашла студенческую вакансию в компании по разработке баз данных, это ее воодушевило. В 1993 году базы данных были еще в зачаточном состоянии. Как ни удивительно, Тристане работа понравилась, и она в ней преуспела.

Когда она сообщила об этом дома, родители пожали плечами:

– Ты же долбишь свою литературу не для того, чтобы сидеть в компьютере, – сказал отец.

– Где имение, а где вода, – ответила она.

– Что это значит?

– Да то, что одно к другому не имеет отношения. Литература – моя страсть. Не факт, что она станет моей профессией.

– Стоило огород городить!

Тристана замолчала, вспомнив родительскую черту, особенно ее раздражавшую: все должно приносить выгоду. Они часто спрашивали у Летиции, разбогатеет ли она когда‑нибудь благодаря своей группе. Летиция с вызовом отвечала, что пригласит их на открытие собственного бассейна с шампанским.

– Пятнадцать лет, а все как дитя малое, – говорили они. – Впрочем, почему бы и нет, когда тебя содержат папа с мамой.

– Успокойся, мама, если у меня ничего не получится, я вступлю в “Национальный фронт”, как мои братцы.

– “Шины” ультраправые? – спросила Нора, которой юмор был недоступен.

Параллельно с учебой у Тристаны была и другая жизнь. Она полюбила женатого человека, он хотел оставить жену ради нее. Она отказалась. Когда он ее бросил, она задумалась над тем, почему отказалась. Потом встретила на улице в Париже Индиру, и их любовь вспыхнула снова.

– Как я могла расстаться с тобой? – спрашивала она в пылу страсти.

Через четыре месяца она не выдержала. Индира без конца переходила от нежных отношений к долгим бессмысленным размолвкам. Потом придумывала для этих ссор оправдания, все менее и менее вразумительные. Тристана поняла, что тут работает принцип перманентной революции применительно к любовной сфере, и предложила остаться друзьями. В дружбе Индира оказалась такой же, как и в любви.

– Ты и нашим и вашим? – спросил ее один из приятелей.

– Заниматься любовью – вот что мне важно. Когда я влюбляюсь, мне все равно, парень это или девушка.

– Статистически тебя чаще привлекают женщины или мужчины?

– Такой статистики нет. Меня привлекает человек, а не его пол.

– Секс тебя не интересует?

– Странно ты истолковываешь мои слова.

Синдром тусклой девочки, однако, не проходил: она боялась, что ее именно так и воспринимают – как тусклую, – не видят, не замечают. Она страдала от этого еще больше, чем в детстве.

Как‑то вечером в кафе к ней подошел мужчина и сказал:

– Мадемуазель, вы так прекрасны, что я боюсь заговорить с вами.

– Чего же вы боитесь?

– Что вас не существует.

Она улыбнулась.

– Когда вы улыбаетесь, ваша красота почти нестерпима.

Почувствовав в незнакомце искреннюю доброжелательность, она призналась, что никто не считает ее красавицей.

– Вы носите очки, – ответил он. – Не ищите других объяснений. Очки вам идут. Но это так. Они отпугивают. Это щит взгляда.

– Глаза – мое слабое место.

– Это слабое место всего рода человеческого. Мы гордимся тем, что видим цвета, но различаем только одну цветовую гамму. Наш слух, хоть и слабенький, воспринимает восемь октав. Не удивляйтесь, что вас не сразу замечают. Ваша красота не броская, но, однажды увидев ее, уже никогда не забудешь.

С этими словами незнакомец ушел. Тристана осталась навек ему благодарна. В двадцать два года доброе слово не избавляет от застарелого комплекса, но дезинфицирует незажившие раны.

* * *

После окончания учебы ее взяли на постоянную работу в компанию по разработке баз данных, где она до этого два года подрабатывала на почасовой оплате. Она не захотела уходить оттуда, несмотря на сетования родителей.

– И ради этого стоило изучать литературу в Сорбонне? – сказал отец.

– Я очень довольна своей работой. Она интересная, но не захватывает меня целиком. Отработала свои тридцать девять часов в неделю – и свободна. Я просто зарабатываю на жизнь.

– У тебя нет амбиций.

– Я хочу иметь возможность три часа в день читать.

– Ты так обожаешь литературу, а самой писать не хочется?

– А еще я люблю вино, но у меня нет желания выращивать виноград.

– С тобой бесполезно говорить.

– Нет, ты не понимаешь, это разные вещи.

Ее фирма располагалась в одной из башен Дефанс. Тристана жила теперь в Нуазьеле и каждый день утром и вечером ездила через весь Париж по линии А пригородного метро.

– Ладно бы еще, если б твоя контора была в Мобёже или в Лилле!

Тристана не ответила. Она подумала, что ни за что на свете не вернулась бы жить к родителям. Она скучала по Летиции, но их переписка стала драгоценным подарком: они каждую неделю писали друг другу письма сильнее, чем сама любовь.

В семнадцать лет Летиция верила в “Шины” еще больше, чем прежде. Она готовилась к сдаче выпускных экзаменов в лицее, чтобы от нее отстали. А потом собиралась целиком посвятить себя группе. Марен тоже. Из-за этого они страшно поругались с Селестеном, который сообщил, что намерен поступать в университет.

– Там нет факультета рока, – сказала Летиция.

– Я хочу получить диплом инженера.

– Инженера по звуку?

– Нет, просто инженера. Чтобы иметь кусок хлеба.

– Запасной аэродром, на случай если “Шины” провалятся? Уходи, ты в нас не веришь. Найдем другого басиста.

Марен вступился за друга. Летиция была непреклонна:

– Если не верить на все сто, это пустое дело.

– Конечно! Представь себе, что мы раскрутимся к двадцати пяти годам. Что же, нам до той поры так и жить у родителей? Нам всем нужна независимость, и поскорее.

В их распоряжении было три родительских гаража. Гараж родителей Марена стал их репетиционной студией, гараж родителей Селестена – местом для хранения инструментов, а родителей Летиции – берлогой. Они ночевали там все втроем.

– Ты спишь с обоими? – спросила, не удержавшись, Тристана.

– Нет. Мы с Мареном такая прочная пара, что Селестен нам не мешает.

Старшая сестра предпочла не вдаваться в детали. Ее восхищала любовная жизнь Летиции. У нее самой в этой сфере царил хаос. После того незабываемого вечера, когда с ней заговорил в кафе незнакомец, у Тристаны чуть‑чуть прибавилось уверенности в себе. Но в ней оставался какой‑то трагический надлом, непонятный ей самой.

Когда она ждала поезда в метро, к ней подошел красивый молодой человек:

– Тристана!

Она не сразу узнала Бенуа.

– Ты так потрясающе изменился!

– А ты стала еще красивее. Семь лет без тебя! Это было ужасно.

Их прерванные отношения тут же возобновились. Бенуа поведал, что все эти годы доставал своих немногочисленных подружек рассказами о ней.

– А мне ты о ком будешь рассказывать?

– О тебе, – ответил он.

И сдержал слово. Влюбленный до безумия, он ни на миг не переставал восторгаться ею, оказывал тысячи знаков внимания, делал пламенные признания. Через полгода она его бросила.

– Почему? – спросил он.

Тристана отказалась от объяснений и объявила, что не желает больше никогда его видеть.

Он ушел сломленный.

– Что с тобой не так? – спросила Козетта.

– Я ужасно страдала. Я не чувствовала, что он меня любит, зато все время чувствовала, что он от меня уйдет.

– А ты его любила?

– Мне было слишком плохо, чтобы понять.

– Ты нездорова, Тристана. Одна ты с этим не справишься.

– Я не одна, ты со мной.

– Я не врач.

Это стало началом долгого поиска. Она посетила множество самых разных психиатров. Чаще всего безрезультатно. Некоторые только навредили ей при самых лучших намерениях. Наконец она попала к молчаливому пожилому психотерапевту. Химия между ними неожиданно сработала. Открылось очевидное: то, что бросается в глаза, всегда ускользает.

Тристана с самого рождения была второй. На втором месте и на вторых ролях. Второй она была для отца и матери, пока они упивались своей аномальной идиллией, никого в нее не допуская. Второй она была и в отношениях с Летицией. Получив от рождения заряд любви, которой Тристана сама была лишена, младшая сестра стала доминировать.

– В один прекрасный день вы убедитесь: старшая из вас двоих – Летиция, – сказал месье Тюртель. – Это вы подарили ей первенство.

Второй она была и в любви. Тристана вспомнила свою связь с женатым мужчиной и как он хотел развестись ради нее, а она отказалась. Когда ей предлагали первую роль, она подсознательно считала, что не справится, и отступалась.

Еще она поняла, что сравнивала всякую любовь с любовью своих родителей, перед которой меркло все.

– Однако это любовь неполноценная.

– Неполноценная? В чем?

– Вы увидите.

Будущее время она услышала и приняла. И решила отложить выяснение на потом. Странным образом ее успокоило, что любовь родителей не была идеальной.

Сеансы продолжались несколько лет. Однажды Тристане позвонила какая‑то женщина и предупредила, что месье Тюртель не сможет ее принять.

– Он заболел?

– Он умер.

Тристана была глубоко опечалена. Она понадеялась, что у нее получится беседовать с ним, как с Козеттой: это было бы в духе профессии покойника. Увы, сколько она ни призывала его, сколько ни пыталась что‑то спросить, он не отвечал. Но у нее сохранилась привычка говорить с ним: слушал он все так же хорошо. Каждая смерть работает по‑своему.

– Ты ни разу ничего не сказала ему обо мне, – заметила Козетта.

– Наверно, потому, что ты для меня не проблема.

– Будешь искать другого доктора?

– Нет. Мне уже лучше. И потом, это нечестно по отношению к его преемникам: сравнение наверняка окажется не в их пользу.

* * *

В двадцать четыре года Летицию с ее группой пригласили выступить в первой части концерта Metallica в Берси.

Сбывалась их мечта. Metallica – это слава, это класс. То, что им удалось убедить такую гениальную группу позволить им послужить аперитивом к ее парижскому концерту, их сразило. В буквальном смысле, увы. Выступили они плохо. Нетерпеливая публика в ожидании своих кумиров освистала их. Подобное случается нередко, но их это выбило из колеи, и “Шины” сильно налажали. Такой срыв не прибавил им популярности.

Это выступление должно было бы их раскрутить, но оно застопорило их карьеру. Их больше не приглашали ни на разогрев, ни в престижные залы. “Шины” стали одной из тех групп, которые можно услышать лишь на каких‑то малоизвестных фестивалях.

В этой ситуации они повели себя потрясающе, обернули неудачу в свою пользу. Вместо того чтобы понапрасну добиваться известности, они стали группой для happy few. У них было всего сотни три фанатов, зато эти жизнь бы отдали за то, чтобы присутствовать на их двадцать пятом концерте в Монсо-ле-Мин[21].

Главное, “Шины” не теряли веры в себя. Когда финансы угрожающе подходили к концу, когда дела шли скверно, когда случайная публика плохо их принимала, они неизменно провозглашали:

– Мы им покажем!

Не будь это плеоназмом, можно было бы назвать “Шины” самыми бескомпромиссными сторонниками amor fati[22].

Тристана входила в число happy few. Она считала, что “Шины” постоянно растут. И не ошибалась. Их тексты становились сильнее, игра тоньше.

Летиция сообщила ей, что “Шины” будут давать концерт в “Тетаре”, самом захудалом зале Парижа, в районе метро “Рим”.

– Мы не играли в Париже после “Металлики”. Хотим доказать, что мы не суеверны.

– Молодцы!

– У тебя можно остановиться? Нам нечем платить за отель.

– Конечно. Вы с Мареном на раскладном диване…

– А вы с Селестеном в твоей кровати.

– Нет проблем, – ответила Тристана, недоумевая, почему у сестры какой‑то странный голос.

Выступление “Шин” превзошло их собственные ожидания. Четыреста человек, набившиеся в “Тетар”, пребывали в самом чистом экстазе, какой только знала история рока.

Тристана вспомнила слова месье Тюртеля. Летиция в тридцать лет стала для нее старшей сестрой. Она играла и пела харизматичнее, чем прежде, она сама становилась музыкой, жила в своем тексте, невозможно было сказать, красива она или безобразна, отделить в ней изящество от необузданности. Тристана не просто гордилась ею: она ликовала.

Последовавшее за концертом празднование длилось долго, но в конце концов, однако, они очутились в маленькой квартирке в Нуазьеле. Тристана порадовалась, что заранее разложила диван: Марен и Летиция рухнули на него и тут же уснули.

Она не дрогнула, когда Селестен разделся и забрался к ней в постель. Но когда он схватил ее в объятия, позволила себе запротестовать:

– Не порти такой триумф.

– Тристана, я без ума от тебя с тринадцати лет.

– Ты еще ребенок.

– Мне тридцать лет, а тебе тридцать пять.

– Два басиста вместе – это бред.

– Наоборот. Басист – это аутист. Два аутиста вместе – прекраснейший вариант риска.

Селестен оказался безупречен в их отношениях. Он был настолько непредсказуем, что ей даже не с кем было его сравнить. Он умел отражать ее наскоки, переключая минус на плюс.

– Ты и я – это нереально.

– Правильно! Это слишком прекрасно.

– Я больше не могу выносить ощущение, что между нами через минуту все будет кончено.

– Давай считать, что все будет кончено через секунду, так еще лучше.

– С тобой я не живу, а выживаю.

– Супер! Это же любовный дарвинизм.

Поскольку они не жили вместе, она имела возможность в его отсутствие все осмыслить и поняла, что скучает по нему. По сути, эти отношения подходили ей идеально.

Ее мучила одна деталь. Она позвонила Летиции:

– Ты знала, что Селестен будет со мной?

– Нет, но надеялась.

– И давно?

– Нет.

Летиция лгала: пятнадцать лет назад она искала басиста с мыслью о сестре. Тристана не могла бы сама выбрать для себя лучшую пару. Зато младшая сестра, которая знала ее и так любила, могла. Она втихомолку сделала ставку на будущее и любовалась теперь результатом.

Она чуть ли не радовалась относительной безвестности “Шин”. Если бы они стали знаменитой группой и разъезжали по мировым столицам, то, возможно, ничего бы не получилось. Но когда перекочевываешь с фестиваля в Ла-Гулафриер (сто шестьдесят пять жителей) в Ле-Пюи-ан-Веле, иметь спутницу жизни в парижском пригороде более чем нормально.

Через год Флоран погиб в автомобильной аварии.

Тристана и Летиция искренне горевали.

Овдовев в шестьдесят пять лет, Нора сломалась. Она продала дом, где счастливо прожила сорок лет, и купила в ста километрах оттуда какую‑то хибару в захолустье, где даже не было железной дороги. Так она знала наверняка, что ни сестра, ни дочери к ней не нагрянут. Что не мешало ей названивать им каждую неделю и сетовать на их равнодушие:

– Вы никогда меня не навещаете!

Терзаемые угрызениями совести и полные сочувствия, они взяли напрокат автомобиль и отправились втроем навестить покинутую всеми страдалицу. Она приняла их хуже некуда:

– А, явились с инспекцией?

– Как ты поживаешь, сестра моя дорогая?

– Да уж получше, чем ты. Я, по крайней мере, не обуза для общества. И у меня нет сыночков-фашистов.

– Мам, нам уйти?

– Я вам уже надоела?

Халупа оказалась еще кошмарнее, чем они ожидали.

– Почему ты выбрала этот дом, мама?

– Этот или другой, какая разница?

В том‑то и дело, что нет, все чувствовали, что она специально постаралась найти такое ужасное жилище, нелепое и труднодоступное.

– Тут нет ни одной фотографии Флорана, – заметила Бобетт.

– Давай-давай, сыпь мне соль на раны. Я стараюсь не думать о нем, это слишком больно.

– Но в твоей жизни была такая любовь, о какой все только мечтают!

– Была, и что? Мой муж умер.

– Но вы прожили вместе сорок лет, ты о них не вспоминаешь?

– Я живу дальше.

Они переглянулись.

– Смотреть целыми днями телевизор – это ты называешь жить дальше?

– Твоя обожаемая тетушка Бобетт всю жизнь только так и проводит время, а мне нельзя?

– Если тебе это в радость… – вмешалась Бобетт.

– В радость! Скажешь тоже! Ты радуешься, пялясь в свой телик?

– Да. Телевизор – мой друг.

– Бедняжка!

– Мама, хватит говорить гадости! – сказала Летиция.

– Ну-ну, продолжай оскорблять старуху мать!

– Ты все время изображаешь жертву, тебя совершенно не интересует наша жизнь!

– Твоя карьера певички has been? Твоя скучная работа, очкастенькая? Бобетт, ты опять запила? Как видите, я вами очень даже интересуюсь!

Ошеломленные гостьи поднялись и уехали. По дороге они почти не разговаривали.

Тристана вспомнила рассуждение месье Тюртеля о неполноценной любви родителей. Не это ли он имел в виду?

Впервые она попыталась представить, какова была бы жизнь матери, не встреть она отца. И вдруг поняла, что Нора выстроила себя как личность вокруг своей изначальной ущербности. Чудесный случай свел ее с человеком, который нашел в ней нечто прекрасное. Его любовь в течение сорока лет закрывала этот вакуум. Заменяла ей содержание. И Нора забыла о зияющей внутри пустоте, а теперь оказалась с ней один на один и не понимала, как с этим справиться.

Тристана знала: если умрет Селестен, она будет жестоко страдать, но не станет гнать прочь мысли о нем. Наоборот, она будет непрерывно с ним разговаривать. Смерть не конец любви.

Несколько дней спустя Тристана собралась с духом и позвонила матери. Она призналась, что после смерти Козетты постоянно разговаривает с ней.

– Попытайся поговорить с папой.

– Слишком больно.

– Ты же все равно страдаешь.

– Позволь мне страдать, как я хочу.

Назавтра Тристане позвонила Бобетт:

– Нора покончила с собой. Включила газ, соседи забеспокоились из‑за запаха, скорая нашла ее мертвой сегодня утром. Ей удалось самоубийство, которое сорвалось у меня.

Тристана была так потрясена, что не могла плакать. Ей казалось, будто ее колотят дубиной по голове.

Когда она оправилась от первого шока, почтальон принес ей письмо от матери:

Дорогая Тристана,

когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых.

Это ты предложила мне выход: поскольку ты охотнее общаешься с мертвыми, чем с живыми, я знаю, что мне остается делать.

До скорого,

Мама

Нежная подпись была еще одной гнусностью.

“Это ты предложила мне выход”… Как мать дошла до того, чтобы так неистово желать ей зла?

Она расплакалась, но это были слезы гнева. Она позвонила Летиции сообщить, что случилось, но не упомянула о полученном письме.

– Черт, как была, так и осталась занозой в заднице, – ответила Летиция.

– Похороны я возьму на себя, – сказала Тристана, поскольку ни у сестры, ни у тетки не было на это средств.

Она же связалась с нотариусом.

Наследство оказалось в долгах. Но тут, по крайней мере, не было злого умысла со стороны матери.

Чтобы вступить в права наследства, пришлось продать дом, где случилась трагедия. Тристана опасалась, что никто покупать не захочет: развалюха в глуши, ветхая, неуютная, к тому же окруженная мрачной аурой самоубийства.

Позвонила старая дама и сообщила, что дом ей нравится. Тристана затаила дыхание. Заключили сделку.

Старуха объяснила свои мотивы:

– Моя семья меня ненавидит. Дети никогда не станут ездить сюда меня навещать и оставят меня в покое.

Тристана подумала, что, вероятно, ее мать сказала то же самое бывшему владельцу этого проклятого места.

* * *

Прошел год. Жизнь Тристаны постепенно превратилась в ад. То, что она поначалу считала горем, проявилось в полной мере как всепожирающее чувство вины. Она никому не говорила о письме матери. Однажды, когда Летиция была у нее в Париже проездом, она не выдержала и показала ей материнское послание.

– Это что еще такое? – спросила Летиция.

Тристана поведала ей о своих беседах с Козеттой и о последнем разговоре с матерью.

– Могла ли я вообразить, что она так отреагирует?

– Естественно, нет. Какая гадина!

– Не говори плохо о мертвых.

– Буду я еще церемониться! Это низость – то, что она тебе устроила.

– Я хотела протянуть ей руку. Не понимаю, почему она так поступила.

– Нечего тут понимать! Она хотела отравить тебе жизнь, вот и все.

– Почему мне?

– Ты похожа на папу. Ты как бы воплощение нашего отца, которое ей не принадлежит. Вот она и решила завладеть тобой другим способом.

Тристана содрогнулась: это было похоже на правду.

– Как же получилось, что такая большая любовь, как у наших родителей, обернулась подобным крахом?

– Она не обернулась крахом. Она дала рождение нам с тобой. Наша любовь лучше, чем их.

Сама того не сознавая, Летиция освободила сестру от ее проклятия. Тристана вдруг почувствовала себя настолько свободной, что сняла очки. Зрение было не очень четким, зато внутри себя она теперь все видела превосходно.

Тристана сожгла письмо матери под аплодисменты Летиции.

Примечания

1

Что (греч.).

2

Как, каким образом (греч.).

3

Поль Валери. Навязчивая идея, или Двое у моря (1931). (Здесь и далее – прим. перев.)

4

Франсуа де Малерб, стансы “На бракосочетание короля и королевы”.

5

Евангелие от Луки, 17, 7.

6

Св. Тереза Авильская. “Книга жизни ее” (“Моя душа”).

7

Тем более, с тем большим основанием (лат.).

8

Иоанн, 19:26–27.

9

Марсель Пруст.

10

Пневма (πνεῦμα, греч.) обозначает “дыхание” или “дух” и метафорически описывает нематериальное существо или влияние.

11

“А потом я увидел ее лицо, да, теперь я верю” (англ.). Песня Нила Даймонда, исполненная группой The Monkees (1966).

12

Козетту, героиню романа В. Гюго “Отверженные”, часто изображают как маленькую девочку с метлой. (Здесь и далее – прим. перев.)

13

Кот Мистигри — герой французских книг для детей, комиксов, песенок и мультфильмов.

14

Теория вечного возвращения Ницше означает возможность повторения любого явления, придавая ему непреходящий характер.

15

Стихотворение “Я завтра на заре…” (1847) написано Виктором Гюго в память о своей дочери Леопольдине, которая утонула, катаясь на лодке.

16

“Толстозадые девчонки, мир рока вертится благодаря вам!” (англ.). Песня написана Брайаном Мэем (1978).

17

Нёйи-сюр-Сен – предместье Парижа, где живут состоятельные люди.

18

Во Франции диплом бакалавра (сокращенно “бак”) соответствует российскому аттестату о полном среднем образовании.

19

“Национальный фронт” (с 1 июня 2018 г. “Национальное объединение”) – ультраправая националистическая партия, основанная в 1972 г. Жаном-Мари Ле Пеном.

20

Имеется в виду Дворец спорта в парижском районе Берси, рассчитанный на 18 тысяч зрителей, здесь в разные годы выступали такие звезды, как Тина Тернер, Элтон Джон, Мадонна, Scorpions, Depeche Mode и др.

21

Монсо-ле-Мин – шахтерский городок на северо-востоке Франции.

22

Любовь к судьбе (лат.), выражение, подразумевающее приятие и одобрение всех событий, которые происходят в жизни.

Content

Амели Нотомб
Жажда. Книга сестер

Жажда

Книга сестер

Примечания