Роберт К. Ресслер, Том Шахтман

Кто сражается с чудовищами. Как я двадцать лет выслеживал серийных убийц для ФБР

Посвящается моему близкому другу и шурину, которому за тридцать три года в полиции пришлось сражаться со многими чудовищами на улицах Чикаго.

Патрульному ФРЭНКУ П. ГРЕЙЗЕРУ

НОМЕР ЖЕТОНА Департамента полиции Чикаго 4614

СРОК СЛУЖБЫ: 13 июля 1953 г. – 11 мая 1986 г.

РОДИЛСЯ: 3 октября 1928 г. Скончался: 24 декабря 1990 г.

РОБЕРТ К. РЕССЛЕР

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Фридрих Ницше. «По ту сторону добра и зла»

Robert K. Ressler and Tom Shachtman WHOEVER FIGHTS MONSTERS

Text Copyright © 1992 by Robert K. Ressler and Tom Shachtman Published by arrangement with St. Martin’s Publishing Group. All rights reserved.

© Перфильев О., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Благодарности

Хочу поблагодарить многих людей, оказавших мне неоценимую помощь в написании этой книги. Прежде всего Мэри Хиггинс Кларк, которая первой попросила меня выступить на ежегодной конференции авторов детективов Америки в Нью-Йорке в 1987 году. Именно там я познакомился с исполнительным секретарем организации Присциллой Риджуэй, предложившей вступить к ним, а позже представила меня Рут Кэйвин, старшему редактору издательства «Сент-Мартинс Пресс» – она-то и настояла на том, чтобы я написал «Кто сражается с чудовищами». Мэри, Присцилла и Рут продолжали понукать меня, пока я наконец-то не взялся за книгу, оставив ФБР в августе 1990 года.

В ФБР некоторые люди разделяли мое представление о необходимости создания совершенно новой службы внутри Бюро. Больше всего мне помогли и оказали поддержку Ларри Монро, бывшие заместители директора доктор Кен Джозеф и Джеймс МакКензи, а также Джеймс О’Коннор, бывший заместитель помощника директора Академии ФБР. Все они неоднократно приходили на помощь, когда мне случалось сражаться с «чудовищами» бюрократической структуры.

Первую команду психологического профилирования составляли Говард Тетен и Пэт Муллани, и оба они были моими менторами в Академии ФБР, оба на практике познакомили меня с футуристической концепцией расследования уголовных дел. Особые благодарности моим друзьям и коллегам по Отделу поведенческого анализа ФБР, по Исследовательской группе и по Программе борьбы с насильственными преступлениями (VICAP), с которыми я так тесно работал последние годы, в частности главе отдела Джону Генри Кэмпбеллу, Дику Олту, Элу Брэнтли, Кейти Брайан, Бернадетт Клониджер, Джо Конли, Конни Додд, Терри Грину, Джо Харполду, Рою Хэзелвуду, Джиму Хорну, Дейву Айкову, Кену Лэннингу, Синди Лент, Эллен Мэйнард, Джойс МакКлауд, Уинну Норману, Ролану Ребуссену, Джиму Ризу, Эду Сульцбаху и Арту Уэствиру. Также благодарю полевых агентов Джона Конвея, Джона У. Майндермана, Джона Данна, Дика Ренна, Джима Харрингтона, Нила Пертелла, Чарли Бойла, Байрона Макдональда, Лэроя Корнетта, Ральфа Гарднера, Карла Шефера, Мэри Эллен Бикман, Дона Кайта, Дика Артина, Рича Матерса, Боба Сигальски, Дэна Кентала, Кэндис Делонг, Дона Зембиека, Джо Харди, Хэнка Хэнбергера, Ларри Сильвестра, Пита Уэлша, Тома Денудена, Тома Барретта, Тома Дискина, Джейн Тёрнер, Макса Тила, Мела Дегро, Билла Чика, Чака Льюиса, Джима Макдермотта, Мики Мотта, Стэна Джейкобсона и Билла Хаггерти. Большинство из них до сих пор работают в Бюро, некоторые вышли в отставку, но все, как и многие неназванные, оказали мне огромную помощь в исследовании образа мыслей и преступлений чудовищ.

Я был бы виноват, если бы не выразил признательность Бобу Хеку из Министерства юстиции США, Джону Рэйбану из Национального центра пропавших и эксплуатируемых детей, а также Роджеру Эйделману, адвокату частной практики из Вашингтона, округ Колумбия, с которым мы вместе работали над делом Джона Хинкли, совершившего покушение на президента. Особые благодарности Рэю Пирсу из полицейского департамента Нью-Йорка, Эдди Гранту из полиции штата Нью-Йорк и начальнику уголовного розыска Джозефу Козенчаку из полицейского департамента Чикаго.

Среди тех специалистов по психическому здоровью и представителей академических кругов, кто внес значительный вклад в мою карьеру за последние семнадцать лет, доктор Энн У. Бёрджесс, доктор Аллен Бёрджесс, доктор Джеймс Кавано, доктор Парк Э. Дитц, доктор Ричард Голдберг, доктор Деррик Паундер, доктор Ричард Рэтнер, доктор Роберт Саймон, доктор Роберт Троянович и Ричард Уолтер. Особая благодарность покойным доктору Полу Эмберту и доктору Марвину Хоумзи.

Следует также упомянуть моих коллег по военной полиции и Управлению расследования уголовных преступлений, поскольку моя тридцатипятилетняя военная служба по длительности намного превосходит службу в ФБР. Это генерал-майоры (в отставке) Пол Тиммерберг и Юджин Кромарти, бывшие руководители Командования уголовных расследований генерал-майор Пит Берри, текущий руководитель Командования уголовных расследований бригадный генерал Том Джонс, полковник Харлан Линиус, полковник Томас Макхью, подполковник (в отставке) Джон Ф. Джексон, старший уорент-офицер Рэй Кангас и другие, слишком многочисленные, чтобы их здесь перечислять.

Наконец, хочу выразить особую благодарность своей жене Хелен и моим детям Эллисон, Бетси и Аарону, которые поддерживали меня многие годы, когда я часто отсутствовал дома, занимаясь своими исследованиями и обязанностями в армии США и в ФБР.

1. Убийца-вампир

Расс Ворпагель был легендой Бюро – высокий (за метр девяносто) и грузный (118 кг) бывший следователь отдела убийств в Милуоки, с высшим юридическим образованием, эксперт по преступлениям на сексуальной почве и по обезвреживанию взрывных устройств. Занимая пост координатора Отдела поведенческого анализа ФБР, он разъезжал по всему Западному побережью, обучая местных сотрудников полиции расследованию преступлений на сексуальной почве, не без оснований внушая уверенность в своем авторитете. Полицейские и шерифы ценили глубину его познаний.

Благодаря такому авторитету среди местных сотрудников правопорядка поздно вечером в понедельник 23 января 1978 года ему позвонили из небольшого полицейского отделения, расположенного к северу от Сакраменто. Произошло чудовищное убийство, далеко превосходящее обычные по жестокости обращения с жертвой. Дэвид Уоллин, двадцатичетырехлетний водитель грузовика из прачечной, примерно в шесть вечера вернулся после смены домой в пригородный дом, который они снимали с женой, двадцатидвухлетней Терри, находящейся на третьем месяце беременности. В спальне он обнаружил ее со вспоротым животом. Закричав, Уоллин забежал в дом соседа, тот вызвал полицию. Мужчина был настолько потрясен, что даже не мог говорить с полицейскими. Помощник шерифа, первый вошедший в дом, также был шокирован. Позже он признался, что после той ужасной сцены ему несколько месяцев снились кошмары. Полицейские немедленно вызвали Расса, а он позвонил мне в Академию ФБР в Куантико. Я, конечно, с сожалением выслушал известие о чудовищном событии, но вместе с тем весьма заинтересовался его обстоятельствами, потому что мне представилась возможность воспользоваться разработанным мною методом составления психологического профиля преступника, только что совершившего свое преступление. Обычно такие дела доходили до Отдела поведенческого анализа, когда злоумышленника уже и след простыл. А в Сакраменто следы были что ни на есть самые горячие.

На следующий день в газетах сообщили, что на Терри Уоллин напали, вероятно, когда она находилась в гостиной и собиралась вынести мусор. Между входной дверью и спальней обнаружились следы борьбы; были найдены две гильзы. Убитая была облачена в похожую на свитер кофту и штаны; кофта, бюстгальтер и штаны стянуты, живот перерезан. Обследовавшие место преступления полицейские сообщили журналистам, что не могут ничего сказать о мотиве убийства. Кража была тут же исключена, потому что ничего не пропало.

В действительности подробности были еще более ужасны, но, как сказал мне Расс, их не сообщали публике, чтобы не вызвать паники. Многие считают полицейских довольно суровыми и бессердечными людьми, которым нравится тыкать публику носом во всякие грязные дела, чтобы налогоплательщики осознавали, с чем им приходится сталкиваться ежедневно. Но на этот раз некоторые детали было решено держать под замком, чтобы пощадить чувства общественности и не вызывать лишнюю панику.

Были и другие причины скрывать кое-какую информацию: определенные подробности, известные только преступнику, впоследствии могут оказаться ценными при допросе подозреваемого. В итоге публике не сообщили следующее: основной ножевой порез шел от груди до пупка; из него частично торчали внутренние органы, некоторые другие органы были отрезаны и вынуты из брюшной полости. Ножевые ранения были и на левой груди жертвы; по всей видимости, наносили их медленно, задерживая нож. Во рту жертвы были обнаружены экскременты животных. Были свидетельства того, что кровь женщины была слита в баночку из-под йогурта и выпита.

Местные полицейские одновременно и ужасались, и удивлялись; Расс тоже был встревожен, потому что понимал – как сразу же стало очевидно и мне, – что нам нужно действовать быстро и что существует вероятность того, что убийца Терри Уоллин снова на кого-то нападет. В этом почти не оставлял сомнений высокий уровень насилия совершенного преступления. Такие убийцы обычно не удовлетворяются одной жертвой – за ней может последовать целая цепочка. Мне в следующий понедельник нужно было присутствовать на одной из наших выездных школ Западного побережья, и мы договорились, что в пятницу я приеду (по той же графе расходов) и помогу Рассу разобраться с этим случаем. Тогда мне впервые предстояло составлять профиль непосредственно на месте преступления, и мне не терпелось приступить к этой задаче. Но мы с Рассом были настолько уверены в том, что преступник вскоре снова заявит о себе, что постоянно обменивались сообщениями, так что я составил предварительный профиль предполагаемого убийцы.

Криминальное профилирование – подробное описание неизвестного преступника исходя из малейших деталей места преступления, жертвы и других факторов – тогда еще было относительно молодой наукой (или искусством).

Вот мои оригинальные (и не всегда грамматически корректные) наброски того времени. Так я тогда описывал вероятного виновника, совершившего это ужасное убийство:

Белый мужчина 25–27 лет, худой, истощенной наружности. Жилье должно быть очень неряшливым и запущенным, там могут быть обнаружены улики. Возможны психические заболевания и употребление наркотиков. Одиночка, который не общается ни с мужчинами, ни с женщинами и, вероятнее всего, проводит бóльшую часть времени в доме, где живет один. Безработный. Возможно, получает пособие по нетрудоспособности. Если и проживает с кем-то, то с родителями, однако это маловероятно. В армии не служил, из школы или колледжа был отчислен. Может быть, страдает от одной или нескольких разновидностей параноидного психоза.

У меня было много причин составить именно такое конкретное описание предполагаемого преступника. Хотя профилирование тогда еще только зарождалось, мы исследовали достаточное количество убийств и знали, что убийство на сексуальной почве – а именно под эту категорию попадало это убийство, пусть и не было прямых улик о сексуальном насилии, – обычно совершают мужчины, представители одной расы с потерпевшими – белые против белых и чернокожие против чернокожих. Очень большое количество убийц на сексуальной почве были белыми мужчинами в возрасте от двадцати до сорока лет; этот простой факт позволил нам с самого начала отсеять целые сегменты популяции. Поскольку это был район проживания белых, я еще больше уверился в том, что убийцей окажется белый мужчина.

Затем я ограничил подозреваемых с помощью приема, который мы уже тогда начинали формулировать в Отделе поведенческого анализа, – отсечения убийц, которые демонстрировали определенную логику в содеянном, от тех, умственные процессы которых не были логичны, согласно стандартам, то есть противопоставления «организованных» и «неорганизованных» преступников. Фотографии с места преступления и полицейские отчеты ясно давали понять, что это преступление не было совершено «организованным» убийцей, который методично преследовал жертв и старался не оставлять никаких следов, указавших бы на его личность. Нет, все улики с самого начала говорили, что мы имеем дело с «неорганизованным» убийцей, имевшим серьезные психологические проблемы. Безумцем, способным так распотрошить Терри Уоллин, становятся не за одну ночь. Как правило, до той стадии, когда человек способен на такое бессмысленное убийство, психоз развивается от восьми до десяти лет. Обычно параноидная шизофрения проявляется в подростковом возрасте. Добавим десять лет примерно к пятнадцати годам и получим возрастную группу приблизительно двадцати пяти лет. Я не считал, что он намного старше, по двум причинам. Во-первых, большинству убийц на сексуальной почве было меньше тридцати пяти лет. Во-вторых, будь он старше тридцати, болезнь была бы уже настолько сильной, что он уже мог совершить несколько странных и нерасследованных убийств. Но в этом районе ничего такого не происходило, отсутствовали сведения о схожих случаях, следовательно, для мужчины это было первое убийство. Другие подробности описания предполагаемого преступника логически истекали из моей догадки о параноидной шизофрении и из моих познаний в психологии.

Так, например, я предположил, что преступник должен быть худым. Такое предположение сделано на основе работ доктора Эрнста Кретчмера из Германии и доктора Уильяма Шелдона из Колумбийского университета, которые исследовали типы телосложения. Оба считали, что существует высокая степень взаимосвязи между телосложением и темпераментом. Кретчмер обнаружил, что мужчины с худощавым (астеническим) телосложением тяготеют к интровертным формам шизофрении. Шелдон писал примерно о том же, и я подумал, что, согласно его классификации, убийца будет «эктоморфом»[1]. Эти идеи не в почете у современных психологов – им уже более пятидесяти лет, – но, на мой взгляд, они часто оказываются верными или по крайней мере полезными для определения типа телосложения серийного убийцы-психопата.

Поэтому я подумал, что это будет худой и «костлявый» парень. Все было логично. Шизофреники-интроверты плохо питаются, недоедают, забывают о еде. Они также не следят за своей внешностью, совершенно не заботятся о чистоте и аккуратности. Никто не захочет жить с таким человеком, так что он будет одинок. Такая логика позволила мне сделать предположение о том, что в его жилище царит беспорядок, а также о том, что он не служил в армии, потому что вряд ли военные приняли бы в свои ряды такого неорганизованного рекрута. Не мог он и надолго задержаться в колледже, хотя, возможно, успел окончить старшую школу до ухудшения состояния. Его проблемы как интроверта начались еще в довольно раннем возрасте. Если он где-то и работает, то это неквалифицированная работа – например, уборщик или человек, который собирает бумажки в парке; он слишком глубокий интроверт даже для работы курьером. Скорее всего он живет отшельником на каком-то пособии.

Я не включил это в профиль, но предположил, что если у него есть машина, то она тоже в ужасном состоянии, примерно в таком же, как и жилище: с мусором на сиденьях и проржавевшая. Вероятнее всего, проживает недалеко от жертвы, ведь он слишком рассеянный, чтобы куда-то поехать, совершить ужасное преступление и вернуться обратно домой. Похоже, он дошел до места преступления и покинул его пешком. Я допускал мысль, что его недавно – не более года назад – могли выпустить из какого-то психиатрического заведения, после чего уровень насилия в его поведении постепенно увеличился.

Расс разослал этот профиль в несколько отделений полиции района, и они начали патрулировать улицы в поисках подозреваемого. Несколько десятков полицейских звонили в двери, разговаривали с людьми по телефону и т. д. Этот случай привлек большое внимание средств массовой информации, журналисты задавали два основных вопроса: «Кто убил эту молодую женщину?» и, что самое загадочное: «Почему?»

В течение двух суток продолжали поступать новые подробности. Сакраменто – столица Калифорнии; Терри Уоллин работала государственным служащим, и в понедельник у нее был выходной. Утром, судя по чеку, она сделала покупки в местном торговом центре недалеко от дома, в связи с чем выдвинули предположение о том, что убийца мог заметить ее там и проследовать до дома. Днем, примерно в полвторого, Терри позвонила ее мать, но никто не ответил, а медицинский эксперт сообщил, что убийство произошло до этого времени. Он же предположил, что некоторые ножевые ранения были нанесены Терри до смерти, но публике об этом не сообщили. В средствах массовой информации рассказали об одежде убийцы, на которой должны были остаться пятна крови, и попросили тех, кто видел мужчину с пятнами крови, позвонить в полицию.

В четверг северную часть Сакраменто потрясла новость об еще более зловещем убийстве. Примерно в 12:30 мужчина из пригородного жилого района в миле от дома Уоллинов обнаружил в соседнем доме тела трех убитых: Ивлин Майрот тридцати шести лет, ее шестилетнего сына Джейсона и Дэниела Дж. Мередита, друга семьи пятидесяти двух лет. Кроме того, пропал двадцатидвухмесячный племянник Майрот, Майкл Феррейра – вероятно, убийца его похитил. Все жертвы были убиты из огнестрельного оружия, а тело Ивлин Майрот рассечено примерно так же, как и тело миссис Уоллин. Убийца, по всей видимости, скрылся в красном универсале Мередита, который нашли брошенным неподалеку. И опять же не было никаких очевидных мотивов убийства. Дом, по сообщению полиции, не ограбили. Ивлин Майрот была разведенной матерью троих детей; один ребенок жил с отцом, а другой во время убийства находился в школе.

В газетах напечатали слова шерифа Дуэйна Лоу: «Это самые странные, нелепые и бессмысленные убийства из тех, с которыми мне приходилось сталкиваться за двадцать восемь лет». Он добавил, что эти преступления «весьма обеспокоили» его. Ивлин Майрот часто присматривала за детьми соседей, выполняя роль няньки: в этом районе ее хорошо знали многие матери и дети; другие дети знали ее шестилетнего сына, с которым вместе ходили в школу. Одна соседка в беседе с журналистом расплакалась: «Я тоже боюсь. Это ужасно близко». Жители внимательно смотрели местные новости по телевизору, потом выходили из домов и обсуждали подробности происшедшего. Вечер выдался туманным, а фары и проблесковые маячки патрульных машин и «Скорой помощи» делали сцену еще более жуткой. Хоть и сообщалось, что жертв пристрелили, никто не слышал никаких выстрелов.

Люди были напуганы. Хотя полицейские и старались не допустить массовой истерии, ограничивая информацию об убийствах, какие-то сведения все же просочились. Двери запирались на двойные замки, шторы плотно задергивались; некоторые жители даже грузили вещи в машины и фургоны и уезжали из города.

Расс позвонил мне сразу, как только услышал о происшествии. Нас оно, конечно, тоже взволновало, но нам, как профессионалам, пришлось позабыть о страхе и немедленно приступить к решению очередной загадки. С точки зрения криминального анализа вторая серия убийств предоставила новую информацию и подтвердила кое-какие наши выводы об убийце. На новой сцене преступления – подробности о котором опять-таки разглашены были публике не сразу – мужчину и мальчика застрелили, но над их трупами не надругались. У Мередита преступник только забрал бумажник с ключами. Но по сравнению с ним тело Ивлин Майрот было изуродовано даже сильнее тела первой жертвы. Она лежала обнаженная на краю кровати с простреленной головой; живот был рассечен крест-накрест, и из него частично торчали кишки. Некоторые внутренние органы были отрезаны, все тело покрывали порезы, в том числе лицо и анальную область. Ректальный мазок показал значительное содержание спермы. В манеже, где обычно сидели дети, за которыми присматривала Ивлин, обнаружены окровавленная подушка и использованная пуля. В ванне была налита вода красного цвета и лежали остатки мозга вперемешку с фекалиями. По всей видимости, преступник и здесь пил кровь жертвы. Угнанный автомобиль нашли неподалеку, с открытой дверью и с ключами в замке зажигания. Младенца не нашли, но, исходя из количества крови в манеже, полиция была уверена, что он не выжил.

В соответствии с новыми подробностями я, подталкиваемый чувством, что преступника нужно найти как можно быстрее, пока он не совершил очередных убийств, откорректировал составленный до этого профиль. Сексуальная подоплека преступлений проявилась отчетливее. Количество жертв выросло. Увеличилась и степень жестокости. Я был более чем уверен, что преступник – молодой человек с серьезным психическим заболеванием, пришел на место преступления пешком, а после, покинув автомобиль, также ушел пешком. Я перечислил свои догадки в уточненном профиле, добавив, что преступник, скорее всего, «живет один в месте, расположенном в радиусе полумили от покинутого автомобиля». На мой взгляд этот человек был настолько неустойчивым, что даже не пытался скрываться и бросил машину рядом с домом. Можно еще больше увериться в его неаккуратности и в неопрятном внешнем виде, и в том, что в его доме должен царить бардак.

Я сказал Рассу, что до убийств этот человек, вероятно, совершил несколько фетиш-краж, и если его ловили, то мы сможем проследить его преступления и трудности до самого детства. Мы называем «фетиш-кражами» проникновение в жилище ради похищения или использования женского белья, а не драгоценностей и других вещей, имеющих рыночную ценность; часто взломщик похищает эти предметы в аутоэротических[2] целях.

С новым профилем в руках на улицы вышли более шестидесяти полицейских, сосредоточившись в радиусе полумили от брошенного автомобиля. Это была потрясающая облава. Полицейские спрашивали людей в домах, квартирах и на улицах, не видели ли они молодого человека неопрятной внешности. Когда поступили сведения о том, что в загородном клубе неподалеку была застрелена и выпотрошена собака, полиция сузила площадь поисков.

Два свидетеля сообщили, что видели, как едет красный универсал, но даже под гипнозом смогли вспомнить только то, что за рулем сидел белый мужчина. Самую многообещающую наводку дала женщина лет двадцати пяти, которая за час или два до нападения на Терри Уоллин повстречала в торговом центре мужчину, учившегося с ней в старшей школе. Ее потряс вид бывшего знакомого – со взъерошенными волосами, худой как труп, с пятнами крови на рубашке, желтоватой корочкой на губах, со впавшими глазами, – и когда он попытался заговорить с ней, взявшись за ручку ее автомобиля, она поспешила уехать. Услышав сообщение полиции о поисках мужчины с пятнами крови на одежде, она связалась с представителями власти и сообщила, что этот мужчина – Ричард Трентон Чейз, окончивший школу в 1968 году.

Это произошло в субботу. Полицейские выяснили, что Ричард Трентон Чейз проживает менее чем в квартале от брошенного автомобиля, в миле к северу от загородного клуба и в миле к востоку от торгового центра. Они установили наблюдение за домом и стали ждать. На этой стадии Чейз считался лишь одним из полудюжины подозреваемых. Он не отвечал на телефонные звонки в квартиру, и ближе к вечеру наблюдатели решили каким-нибудь образом выманить его наружу. Они знали, что у подозреваемого может быть револьвер 22-го калибра и что он не остановится перед убийством, поэтому действовать нужно осторожно. Один направился к управляющему жилым блоком под предлогом воспользоваться телефоном, пока другой открыто отошел от квартиры Чейза. Через мгновение Чейз появился на пороге с коробкой под мышкой и побежал к своему пикапу.

В этот момент полицейские поняли, что нашли нужного человека, и побежали за ним. Он хотел вытащить из наплечной кобуры револьвер, но полицейские опередили его. В их руках он попытался избавиться от того, что лежало в заднем кармане – от бумажника Дэниела Мередита. Коробка оказалась забитой окровавленными тряпками. Старый и облезлый пикап был завален давними газетами, банками из-под пива, пакетами из-под молока и тряпками. Там же обнаружили запертый ящик для инструментов, двенадцатидюймовый (30,5 см) нож мясника и резиновые сапоги с пятнами крови. В его квартире, в которой, как и ожидалось, царил полный беспорядок, обнаружили ошейники для животных, три блендера с кровью и газетные вырезки о первом убийстве. По всему дому были разбросаны грязная одежда, вещи с пятнами крови. В холодильнике стояли тарелки с частями тела и контейнер с человеческим мозгом. В кухонном шкафу лежало несколько ножей, которые, как выяснилось впоследствии, преступник забрал из дома Уоллин. На стене висел календарь с надписью «Сегодня» напротив дат убийств Уоллин и Майрот и Мередита в конце января; та же надпись была выведена напротив еще сорока четырех дней 1978 года. Означало ли это, что он собирался совершить еще сорок четыре убийства? К счастью, мы этого уже не узнаем.

Полицейские испытали огромное облегчение от того, что убийца пойман, ибо сомнений в его виновности не было никаких – он соответствовал описанию, и улики говорили о том же. Все были благодарны ФБР за составленный профиль, и некоторые позже утверждали, что именно он «поймал убийцу». Что, конечно же, неверно. Убийц ловит не профиль, а выполняющие свой долг полицейские, часто при помощи обычных граждан и небольшой доли удачи. Мой профиль был лишь инструментом расследования, который в данном случае помог сузить поиски опасного убийцы. Помогла ли моя работа поймать Чейза? Определенно, и я горжусь этим. Поймал ли я его лично? Нет.

Лично мне тот факт, что Чейз настолько совпал с профилем, который я составил вместе с Рассом Ворпагелем, был приятен по двум причинам. Во-первых, потому что он помог определить жестокого преступника, который, несомненно, продолжил бы совершать убийства, если бы его не задержали. Во-вторых, это предоставило Отделу поведенческого анализа дополнительную информацию, как в будущем оценивать улики, оставленные другими убийцами на месте преступления; говоря вкратце, это помогло нам отточить искусство профилирования (и я действительно имею в виду искусство, потому что оно еще не достигло статуса науки).

В последующие дни и месяцы после задержания Чейза я старался ознакомиться со всей информацией, которая пролила бы больше света на поведение этого странного молодого человека. Почти сразу же после ареста его удалось связать с нераскрытым убийством, произошедшим в декабре неподалеку от мест других убийств. Оказалось, что я ошибся, назвав Терри Уоллин первой жертвой: на самом деле она была второй. 28 декабря 1977 года некий Эмброуз Гриффин и его жена возвращались домой из супермаркета и переносили покупки в дом из автомобиля, когда мимо них проехал Чейз на своем пикапе и сделал два выстрела; одна пуля попала в грудь Гриффина с летальным исходом. Баллистическое исследование пистолета 22-го калибра, изъятого у Чейза, показало, что именно из него была выпущена пуля, убившая Гриффина.

Чейз также подходил под описание неизвестного преступника, ранее совершавшего фетиш-кражи в этом районе, и его же заподозрили в многочисленных похищениях собак и кошек. Несколько ошейников и поводков, обнаруженных в его квартире, принадлежали пропавшим собакам и щенкам. Скорее всего, он убил их в своих безумных целях, возможно, даже выпил их кровь, хотя нельзя утверждать это с уверенностью.

Компьютерный поиск позволил обнаружить данные об инциденте в середине 1977 года, случившемся у озера Тахо, когда индийский агент задержал мужчину в пропитанной кровью одежде с оружием и ведром крови в автомобиле – это был Чейз. В тот раз ему удалось отделаться, потому что кровь была животного происхождения. Он оплатил штраф и рассказал, что охотился на кроликов, которые испачкали ему рубашку.

По мере того как журналисты и представители суда опрашивали людей, знавших Чейза, и добывали дополнительные сведения о нем, постепенно открылась вся печальная история его жизни. Чейз родился в 1950 году в семье скромного достатка. В раннем детстве он был довольно прилежным и общительным ребенком. В возрасте восьми лет страдал от энуреза[3], который, впрочем, скоро прекратился. Настоящие проблемы, похоже, начались у него лет в двенадцать, когда родители начали ссориться и драться между собой. Мать обвиняла отца в изменах, в том, что он хочет ее отравить, и в использовании наркотиков. В интервью отец Чейза предположил, что ребенок, должно быть, слышал и другие громкие обвинения.

Позже группа специалистов, опрашивавших родных Чейза, классифицировала миссис Чейз как классическую мать шизофреника: «В высшей степени агрессивная… враждебно настроенная… провоцирующая».

Ссоры между отцом и матерью длились почти десять лет, после чего пара развелась и отец женился повторно.

Умственное развитие Чейза было вполне нормальным (с коэффициентом интеллекта (IQ) 95), и в середине 1960-х годов он считался обычным учеником старших классов. У него были подружки, но отношения с ними прекращались из-за его неспособности поддерживать эрекцию. Близких друзей не было, как не было и тех, с кем бы он поддерживал тесные отношения помимо членов семьи. Исследовавшие Чейза позже психиатры и психологи предположили, что его психическое состояние начало ухудшаться на втором году обучения в старшей школе, когда он начал демонстрировать «бунтарское и дерзкое поведение, ни к чему не стремился, не убирался в своей комнате. Он курил марихуану и сильно злоупотреблял алкоголем». Одна из его бывших подружек рассказала, что он начал общаться с «кислотниками». В 1965 году его задержали за хранение марихуаны и приговорили к общественным работам.

Когда эти сведения просочились в прессу, журналисты и представители общественности нашли в них подтверждение, что на поведение Чейза повлияли наркотики. Я с этим не согласился. Да, наркотики могли серьезно повлиять на психическое состояние Чейза, но они не были причиной убийств – как мы впоследствии обнаружили, наркотики редко служат решающим фактором в серийных убийствах; настоящие причины лежат глубже, и они гораздо сложнее.

Несмотря на ухудшение состояния, в 1969 году Чейзу удалось закончить старшую школу и на несколько месяцев устроиться на работу – тогда он единственный раз проработал более одного-двух дней. Он посещал младший колледж[4], но, как вспоминали его знакомые, ему не удалось там справиться с социальным давлением. В 1972 году его арестовали в Юте за вождение в нетрезвом виде. Похоже, этот эпизод серьезно повлиял на него, потому что, как он сам вспоминал, он после этого бросил пить. Но его жизнь уже шла по наклонной. В 1973 году его арестовали за владение оружием без лицензии и за сопротивление при задержании. Он был на молодежной вечеринке в полном разгаре и схватил одну из девушек за грудь; его вытолкали, а когда он вернулся, мужчины набросились на него и удерживали до прибытия полиции. При этом с его пояса выпал пистолет 22-го калибра. Проступок сочли административным нарушением и выставили штраф в пятьдесят долларов. Ни на одной работе он долго не задерживался, ночевал по очереди в домах отца и матери, которые поддерживали его материально.

В 1976 году он попытался ввести себе внутривенно кроличью кровь, и его направили в психиатрическую клинику. Суд назначил ему попечителей, освободив тем самым от ответственности родителей; уже тогда заботиться о нем было делом непростым, невозможным для обычного человека. Институт попечительства – это также государственный способ навесить на человека ярлык психически нездорового; оплата его содержания разорила бы любого, кроме самых богатых. По признанию медсестер клиники, Чейз был «пугающим» пациентом. Он отрывал головы пойманным птицам, и несколько раз на его лице и одежде находили кровь. В дневнике он описывал убийства небольших животных и вкус крови. Две помощницы медсестер уволились из клиники, потому что не хотели видеть его среди пациентов. Персонал прозвал его «Дракулой».

Все эти странные поступки имели свой смысл, по крайней мере в голове у самого Чейза. Он был уверен в том, что его хотят отравить, а его кровь превращается в порошок, поэтому ему нужно пить чужую, чтобы восстановить собственную. Однажды врачи поручили одному медбрату поместить на ночь Чейза в палату с другим пациентом, и медбрат отказался, испугавшись, что в случае чего – а вероятность печального исхода, по его словам, была высока, – он потеряет свою лицензию. Лекарства, похоже, помогали держать Чейза на стабильном уровне, и психиатры решили отпустить его под наблюдение, чтобы освободить место для более серьезных пациентов. Позже медбрат вспоминал: «Когда мы узнали, что его освобождают, подняли шум, но ни к чему хорошему это не привело». Позже специалист из другого медицинского заведения на вопрос о том, почему Чейза выпустили, предположил, что доктора решили, что «медицинские препараты его контролировали». (Родственники жертв Чейза впоследствии подали иск против врачей, которые выпустили Чейза из клиники, потребовав значительную компенсацию за причиненный ущерб.)

Чейза выпустили в 1977 году, в основном под контроль матери, которая оплатила ему квартиру – ту самую, в которой его потом задержали. Иногда он ночевал у матери, но по большей части жил один. Ему назначили пособие по инвалидности, поэтому он хвастался, что ему не приходится работать. Некоторые счета по квартире оплачивал отец, который также пытался проводить время со своим сыном: ездил с ним на прогулки по выходным и покупал подарки. Старые знакомые Чейза, сталкивавшиеся с ним в этот период, утверждали, что он жил исключительно прошлым и говорил о событиях, случившихся в старших классах, как если бы они происходили сейчас, и ничего не рассказывал о прошедших восьми-десяти годах. Он также рассуждал о летающих тарелках, НЛО и преступном синдикате нацистов, которые якобы действовали в школе и за которыми он охотится. Когда мать отругала его за беспорядок в квартире, он перестал пускать ее. Когда отец приехал забрать его после инцидента у озера Тахо, Чейз сказал, что это всего лишь недопонимание со стороны местного сотрудника полиции по поводу происшествия на охоте.

Инцидент у озера Тахо произошел в августе 1977 года. Действия Чейза с того момента и до первого обнаруженного убийства демонстрируют настолько четкую картину ухудшения психического состояния и усиления криминального поведения, что нужно описать их более подробно. В сентябре, поссорившись с матерью, Чейз убил ее кота. Дважды в октябре он покупал собак в Обществе против жестокого обращения с животными долларов за пятнадцать каждую. 20 октября украл бензин на два доллара для своего пикапа; когда его задержал полицейский и допросил, Чейз уверенно отверг все обвинения, и ему разрешили уехать. В середине ноября он ответил на объявление в местной газете о продаже щенков лабрадора, явился домой к хозяину, успешно поторговался и вернулся домой с двумя щенками по цене одного. Позже, в ноябре, позвонил давшим объявление в газете владельцам пропавшей собаки, которую он нашел на улице, и поиздевался над ними. Полиция получала сообщения и о других пропажах животных в этом районе.

7 декабря Чейз зашел в оружейный магазин и купил револьвер 22-го калибра. Ему пришлось заполнить формуляр, в котором был вопрос, не был ли он пациентом в психиатрической клинике, и он поклялся, что не был. Согласно правилам, после заявки следует период ожидания, и получить оружие он мог только 18 декабря. За это время он перерегистрировал свой пикап и выполнил ряд действий, требующих здравого рассудка. При этом он сохранял газетные статьи о душителе из Лос-Анджелеса и обводил объявления о бесплатных собаках. Отец отвез его в магазин для выбора подарка на Рождество, и Чейз выбрал оранжевую парку, которую неизменно носил с тех пор.

Получив 18 декабря оружие, он купил несколько коробок патронов и начал стрелять. Сначала он выстрелил в глухую стену дома семьи Фарс. День или около того спустя он один раз выстрелил в окно кухни дома семейства Поленске: пуля задела волосы миссис Поленске, которая стояла, согнувшись, над кухонной раковиной. Вскоре после этого Чейз дважды выстрелил в Эмброуза Гриффина, и одна из пуль стала смертельной для мужчины. Дом Гриффинов располагался через дорогу от дома Фарсов. Выстрелы в миссис Поленске и в Гриффина вряд ли были случайными; произведенный позже анализ показал, что из движущегося автомобиля нужно было очень тщательно целиться, чтобы не задеть многочисленные деревья, произраставшие в этом квартале, и попасть Гриффину прямо в грудь. Миссис Поленске необычайно повезло, что она осталась в живых.

5 января 1978 года Чейз купил газету Sacramento Bee с передовицей об убийстве Гриффина; он сохранил эту страницу с общественным порицанием бессмысленного убийства. 10 января купил еще три коробки с патронами. 16 января он устроил пожар в гараже по соседству, в котором слушали раздражавшую его громкую музыку.

Полиции удалось подробно установить ход событий 23 января, в день убийства Терри Уоллин. Утром Чейз попытался проникнуть в дом по соседству, но выбежал, столкнувшись с женщиной на кухне. Затем он некоторое время неподвижно сидел во дворе. Женщина вызвала полицию, но он ушел до ее появления. Немного позже его застал в своем доме мужчина, проживавший в этом районе. Чейз выбежал, и мужчина погнался за ним по улице, но потерял из виду и вернулся, чтобы проверить, не пропало ли что-нибудь. Чейз забрал несколько ценных вещей, испражнился на кровать ребенка и помочился на одежду в ящике шкафа; два последних действия – это признаки классической фетиш-кражи. Час спустя Чейз находился на парковке торгового центра, где встретился с женщиной, которую знал в старшей школе и которая отнеслась к нему подозрительно.

На нем была испачканная в крови рубашка, губы покрыты желтой коркой, и в целом он сильно отличался от того парня, которого она помнила. Она признала его, только когда он спросил, была ли она на мотоцикле, когда разбился ее бывший парень, знакомый Чейза. Она ответила, что нет, и спросила, кто он такой. Чейз назвал ее по имени. Она решила отделаться от него и сказала, что ей нужно в банк. Он проследовал за ней и попытался сесть на пассажирское сиденье; она захлопнула дверь и уехала. Через несколько минут он прошел через ворота дома рядом с торговым центром, и когда его окликнул владелец дома, сказал, что просто срезает путь. После этого он проник в соседний дом Терри Уоллин.

В середине 1978 года неподалеку от последнего жилища Чейза был найден труп пропавшего ребенка. В тюрьме он по большей части молчал. Суд перенесли из Сакраменто в Пало-Альто, были и другие задержки. В следующем году одному психиатру получилось заручиться доверием Чейза настолько, что тот разговорился с ним. Благодаря этому удалось получить признания в ответ на вопрос, собирался ли Чейз убивать в дальнейшем.

Первого человека я убил как бы случайно. У меня сломалась машина. Я хотел уехать, но трансмиссия[5] не работала. Мне нужно было найти квартиру. Мать не пустила меня к себе на Рождество. Раньше она всегда приглашала меня на Рождество: мы ужинали, разговаривали с ней, с бабушкой и сестрой. А в этом году не разрешила мне приходить, я разозлился, выстрелил из машины и кого-то убил. Во второй раз люди получили много денег, и я им завидовал. За мной наблюдали, и я убил эту женщину – забрал у нее кровь. Я пошел к другому дому, зашел, там была целая семья. Я застрелил всю семью. Кто-то увидел меня там. Я заметил эту девушку. Она вызвала полицию, но полицейские не смогли поймать меня. Это была подружка Курта Сильвы – он разбился на мотоцикле, как и пара других моих друзей, – и я подумал, что его убил синдикат, что он работал на мафию, торговал наркотиками. Подружка Курта вспомнила про него, и я попытался получить какие-то сведения. Она сказала, что вышла замуж за кого-то другого и не хочет говорить со мной. Весь синдикат зарабатывал деньги, заставляя мою мать травить меня. Я знаю, кто они, и, надеюсь, смогу довести дело до суда, если сложить все детали вместе.

Судебное разбирательство шло в начале 1979 года, и 6 мая 1979 года репортер Sacramento Bee Айрис Янг следующим образом описывала сидящего в зале суда Чейза: «Обвиняемый – невзрачный, лишенный всякого интереса человек. Хмурый, со всклокоченными каштановыми волосами, со впавшими тусклыми глазами, худой, можно сказать, что от него остались одни кости. Все четыре с половиной месяца Ричард Трентон Чейз, которому через пару недель должно исполниться 29 лет, просидел на стуле, играя лежащими перед ним бумагами или отсутствующим взглядом рассматривая люминесцентные лампы в зале суда».

Судебное разбирательство проходило только потому, что сторона обвинения упорно настаивала на смертной казни, согласно недавно принятому закону штата Калифорния[6]. Защита утверждала, что Чейз психически нездоров и недееспособен, чтобы предстать перед судом, но обвинение заявляло, что Чейз демонстрировал «значительную проницательность» в момент совершения преступлений и, следовательно, должен нести ответственность за свои поступки. Его обвинили в шести убийствах первой степени – Терри Уоллин, трех человек в доме Майрот, младенца и Эмброуза Гриффина. Присяжные совещались лишь пару часов, прежде чем признали его виновным по всем обвинениям. Судья отправил Чейза в отделение для смертников в тюрьме Сан-Квентин, где тот должен был дожидаться казни на электрическом стуле.

Я не согласился с таким вердиктом и с такой формулировкой. Решение было объявлено примерно в то же время, когда и решение по делу бывшего служащего городского совета Дэна Уайта[7], застрелившего мэра Москоне[8] и Харви Милка[9]. Уайт утверждал, что его психическое здоровье было нарушено в результате употребления нездорового продукта «Twinkies»[10]; его признали частично недееспособным и отправили в психиатрическую клинику вместо вынесения смертного приговора. Ричарда Чейза же, который был определенно психически больным и который должен был провести остаток жизни в психиатрическом заведении, приговорили к казни на электрическом стуле.

В 1979 году, пока Чейз находился в отделении для смертников Сан-Квентина, мы с Джоном Конвеем посетили его. Конвей был представителем ФБР в Калифорнии по связям с тюрьмами – чрезвычайно обаятельным, симпатичным и компанейским человеком, умевшим легко располагать к себе заключенных. Встречу с Чейзом я считаю одним из самых необычных событий в моей жизни. С того мгновения, как мы переступили порог тюрьмы, и до комнаты, в которой мы должны были провести интервью, за нами постоянно хлопали дверями – очень подавляющее и пугающее впечатление. До этого мне пришлось побывать в разных тюрьмах, но эта показалась мне самой мрачной; у меня было такое чувство, будто обратного пути отсюда нет. Впрочем, Конвей пребывал в более невозмутимом настроении.

Мы воспользовались несколькими лифтами, и последний довез нас до отделения смертников. Из камер доносились странные шумы, стоны и другие почти нечеловеческие звуки. Мы уселись в комнате, ожидая Чейза, и услышали, как он идет по коридору. На ногах у него были позвякивающие кандалы, и мне на ум тут же пришел образ духа Марли из «Рождественской песни» Диккенса. Помимо кандалов на руках были наручники с пропущенным через них так называемым поясом безопасности. Ему оставалось лишь едва передвигать ногами.

Внешность его стала для меня очередным потрясением. Это был тощий, неопрятного вида молодой человек с длинными темными волосами, но глаза его впечатляли. Я никогда не забуду их. Они походили на глаза акулы из фильма «Челюсти». Никаких зрачков, просто черные пятна. Эти злобные глаза преследовали меня еще долго после интервью. У меня возникло такое ощущение, что он смотрит сквозь меня, не обращая внимания, лишь по случайности упираясь взглядом. Он не демонстрировал никаких признаков агрессивности, просто спокойно сидел. В руках у него был пластиковый стаканчик, о котором он сначала ничего не говорил.

Поскольку его уже осудили и он ожидал казни, мне не пришлось проходить через романтическое вступление, типичное для моего первого интервью с убийцей. Обычно я стараюсь показать опрашиваемому, что мне стоит доверять, что со мной можно разговаривать свободно. Беседа с Чейзом далась нам относительно легко, учитывая его психологическое состояние. Он признался в убийствах, но сказал, что совершал их ради спасения своей жизни. Сообщил о намерении подать апелляцию на том основании, что ему грозила смерть и что он лишал людей жизни для получения столь необходимой ему крови. Угрозу для его жизни представляло отравление через мыльницу.

Когда я сказал, что ничего не знаю про мыльницу, он просветил меня. У каждого же есть мыльница, пояснил он.

Если поднять мыло и его нижняя поверхность сухая, то с вами все в порядке, а если она липкая, то вас отравили.

Я спросил, в чем выражается действие яда, и он ответил, что яд превращает кровь в порошок и этот порошок разъедает тело изнутри, лишая его энергии и сил.

Читателям объяснения Чейза могут показаться смехотворными и нелепыми. Но в тот момент, когда он мне объяснял все это, я должен был реагировать соответствующим образом. Мне нельзя было показывать своего возмущения или изумления, мне нужно было принимать все эти объяснения как данность, как иллюстрацию рассуждения убийцы. Согласно правилам, в таких случаях нельзя комментировать фантазии и своими комментариями разубеждать или убеждать заключенного в своей правоте. Поэтому я не мог сказать: «Так не бывает», потому что это ничем бы не помогло. Не мог и сказать: «О да, я знаю людей, которых тоже отравили через мыло». Я просто выслушал его объяснения и не стал их оспаривать.

Того же принципа я придерживался, когда он начал рассказывать мне о том, что родился в еврейской семье – что, как известно, было неправдой – и что всю его жизнь преследовали нацисты за то, что у него на лбу звезда Давида, которую он поспешил мне продемонстрировать. На это я мог возразить: «Чепуха!» или, напротив, ответить: «Ого, какая красивая, вот бы мне такую». Но ни один из таких ответов не помог бы мне в общении. Я не видел никакой звезды Давида, но подумал, что упоминание о ней может быть ловушкой со стороны Чейза – проверкой, насколько я готов ему подыгрывать. Возможно, он специально обманывал меня, будучи уверенным в том, что звезда у него на руке или на груди, и хотел понять, что мне известно о нем. В данном случае я просто сказал Чейзу, что забыл взять с собой очки, что освещение тут не очень хорошее, поэтому я не вижу родимого пятна, но верю ему. Он сказал, что нацисты связаны с НЛО, которые постоянно зависают над Землей, и они телепатически приказывали ему убивать, чтобы восполнить запас крови. В конце своих рассуждений он подвел итог: «Итак, теперь вы ясно понимаете, мистер Ресслер, что эти убийства были ради самообороны».

Пожалуй, самую важную информацию из этой беседы я почерпнул из ответа на вопрос, как Чейз выбирал своих жертв. Все другие, кто проводил допросы и беседы с ним до меня, не смогли это выяснить, но я внушил ему такую уверенность, поэтому он согласился ответить. Он слышал голоса, которые приказывали ему забрать жизнь, он просто бродил по улице и пробовал зайти в первую попавшуюся дверь. Если дверь была запертой, он не заходил. Если же была открытой, то заходил. Я спросил, почему он не взламывал дверь, если хотел зайти. Он ответил: «О, если дверь закрыта, это значит, что вас не ждут». Какая же незначительная мелочь одним позволила избежать печальной участи стать жертвой чудовищного преступления, а других обрекла на ужасную смерть от рук Чейза!

Под конец я спросил про стаканчик в его руках. Он сказал, что это доказательство того, что его хотят отравить в тюрьме. Он протянул стаканчик, и я увидел внутри какую-то липкую желтую смесь, в которой позже распознал остатки макарон с сыром. Он хотел, чтобы их забрали для анализа в лаборатории ФБР в Куантико. Я не посмел отказаться от такого подарка с его стороны.

Полученная из этой беседы информация помогла нам проверить портрет «неорганизованного» убийцы, ранее составленный в Отделе поведенческого анализа, который противопоставлялся портрету «организованного» убийцы. Чейз не только подходил под это описание, он был лучшим примером среди всех преступников, с которыми мне или кому-либо другому приходилось иметь дело. В этом отношении он послужил классическим образцом.

Другие заключенные в Сан-Квентине издевались над Чейзом. Они грозились убить его, если он подойдет поближе, подговаривали покончить с собой. Тюремные психологи и психиатры, объяснявшие поведение Чейза, подождали, пока утихнет шумиха по поводу смертного приговора, и заявили, что поскольку Чейз «недееспособный психический больной с хроническим психозом», то его следует перевести в тюрьму в Вакавилле, штат Калифорния, известную как Калифорнийское медицинское учреждение тюремной системы, где содержатся преступники, признанные недееспособными. Я лично поддержал это предложение. К этому времени, предполагая, что ФБР проанализирует еду, которую ему дают в тюрьме, Чейз писал мне и Конвею письма, в которых утверждал, что ему нужно отправиться в Вашингтон для уточнения своей апелляции. Он был уверен в том, что ФБР захочет узнать, как НЛО связаны с крушениями самолетов и с зенитным оружием, которое используют иранцы против Соединенных Штатов. «ФБР могло бы с легкостью обнаружить НЛО с помощью радара и увидеть, что они преследуют меня и загораются по ночам на небе в виде звезд посредством неких машин с управляемым термоядерным синтезом», – писал он мне.

И это было последнее известие от него. На следующий день после Рождества 1980 года Чейза обнаружили мертвым в камере в Вакавилле. Он скопил большое количество антидепрессантов, которые выдавались для снижения галлюцинаций, чтобы сделать из него более покорного заключенного, и выпил их все разом. Некоторые называли эту смерть суицидом, другие считали случайностью, и предполагали, что Ричард Трентон Чейз принял сразу все таблетки в попытках заглушить голоса, склонявшие к убийствам и мучившие его до самой смерти.

2. Кто сражается с чудовищами

В 1946 году, когда мне было полных девять лет, в Чикаго объявился монстр, необычайно заинтересовавший меня. Мой отец работал в службе безопасности газеты Chicago Tribune, поэтому в доме всегда были свежие выпуски. За год до этого, летом, я прочитал об убийстве замужней женщины средних лет в многоквартирном доме. Этот случай казался единичным происшествием, пока в декабре в апарт-отеле не была убита разведенная женщина. Убийца написал на зеркале помадой: «Ради всего святого, поймайте меня, пока я не убил больше. Я не могу контролировать себя». Судя по подробностям, которые были сочтены слишком ужасающими для печати в газетах (о которых я тогда даже не мог догадываться), полицейские решили, что убийства обеих женщин связаны между собой.

Chicago Tribune развернула целую охоту на преступника, рассылая повсюду журналистов в поисках улик. Вскоре после Нового года произошло еще одно преступление, которое на первых порах не связывали с другими двумя. Из своей спальни была похищена и убита шестилетняя девочка Сьюзанн Дегнан; ее частичные останки были найдены в канализации в районе Чикаго-Эванстон. Зверское убийство потрясло весь Чикаго, родители боялись за своих детей. Я тоже задавался вопросом: какое существо могло бы убить и расчленить ребенка? Чудовище? Человек? В девять лет я еще не понимал, до какой глубины может пасть человек, совершивший такое мерзкое преступление, но в своих мечтах ловил убийцу Сьюзанн. Наверное, я тоже боялся, а мои фантазии в какой-то степени были психологическим механизмом, помогавшим бороться со страхом – но, скорее всего, эта история меня больше вдохновляла, чем пугала.

В кинотеатрах я видел образец для подражания. В показываемых по субботам детских короткометражках «Наша банда» или «Маленькие сорванцы» – уже не помню, где именно, – изображалось детективное агентство; летом 1946 года я создал такое же с тремя своими друзьями. Офис «Агентства РКПК» располагался в гараже, и у него было свое «военное транспортное средство» – деревянная телега на колесах, которую мы окрестили «РКПК-Экспресс». Когда мы не проводили расследования, мы пользовались «Экспрессом» для доставки бакалейных товаров, по четверть доллара за доставку. Такой у нас был побочный бизнес для покрытия расходов. Как и у многих вымышленных детективных агентств из фильмов, нам не хватало заказов для оплаты ренты. Нашей главной деятельностью летом 1946 года было наблюдение за автобусными остановками в поисках подозреваемых. В одежде мы пытались подражать представителям ФБР, героям страны, или, возможно, Сэму Спейду[11] – нахлобучивали на себя шляпы и натягивали длинные плащи. Когда кто-нибудь из наших отцов или старших братьев выходил из автобуса с сумкой для обеда или с портфелем в руках, мы предполагали, что это подозреваемый в убийстве Сьюзанн Дегнан, и следили за ним до дома, а затем расставляли наблюдательные посты, сменяя друг друга по очереди и делая заметки. Взрослые, наверное, недоумевали, чем занимаются эти странные дети в длинных плащах; они так и не узнали истинный смысл наших развлечений.

Тем же летом полиция поймала Уильяма Хайренса, и мне показалось удивительным, что именно он убил не только тех двух женщин, но и маленькую девочку; задержали его в связи с ограблением, которое описывали как «сексуальное» по своему характеру. Согласно обычаям того времени, никаких подробностей не сообщалось, а поскольку в возрасте девяти лет я мало что знал о сексе, то оставил эту часть описания без внимания. В то время самым любопытным в Хайренсе мне казалось то, что он оказался ненамного старше меня – это был семнадцатилетний студент Чикагского университета. Позже выяснилось, что он рассуждал достаточно разумно, чтобы после каждого убийства возвращаться в общежитие и вести себя спокойно, не вызывая подозрений. Его арестовали почти случайно, когда снятого с дежурства полицейского попросили задержать Хайренса, пытавшегося скрыться после неудавшейся кражи. Полицейскому невероятно повезло, что в последующей потасовке пистолет Хайренса дважды дал осечку, после чего подбежал другой полицейский и ударил Хайренса по голове удачно подвернувшимся под руку цветочным горшком. В его комнате были обнаружены улики предыдущих фетиш-краж и убийств. В газете Times дело Хайренса назвали «криминальной историей столетия» и удивлялись огромной куче журналистов, стекавшихся в Чикаго со всей страны, чтобы проследить за событиями и судом. После поимки Хайренса мы, девятилетки, выслеживали на автобусной остановке этого опасного убийцу и играли, будто преследуем до его логова.

Тем же летом наше детективное агентство постепенно заглохло, как и наша фантастическая игра, но в какой-то мере меня продолжили интересовать как сам Хайренс, так и похожие на него преступники; и вполне естественно, что мой интерес в значительной степени отразился на моей профессии и способствовал тому, чтобы я начал ловить и понимать ход мыслей преступников.

В старших классах я был учеником средних способностей и не особенно интересовался каким-то конкретным предметом; два года в местном колледже Чикаго тоже прошли довольно вяло. Затем я вступил в армию, женился, и меня перевели на Окинаву. За океаном продолжал выписывать Chicago Tribune и в одном воскресном приложении прочитал про школу криминологии и полицейского управления в штате Мичиган. Мне это показалось привлекательным. Я подал заявку, меня приняли, и после окончания двухгодичной службы начал посещать занятия. Я очень заинтересовался деятельностью правоохранительных органов, и, как следствие, мои оценки улучшились. Завершив общий курс, поступил в аспирантуру, но окончил лишь один семестр, после чего вернулся в армию – на этот раз офицером, поскольку посещал занятия службы подготовки офицеров резерва в Мичиганском государственном университете.

Я попытался устроиться на работу в полицию Чикаго, но мне заявили, что не заинтересованы в новичках со слишком широким образованием, ведь «от них бывает много неприятностей». Заведующий нашей школы обладал кое-какими связями, но, как в личной беседе поведал мне мой шурин Фрэнк Грейзер, патрульный из Чикаго: лучшее, что мне могли предложить, – это должность патрульного, на которую я мог бы устроиться и с одним лишь школьным образованием. Фрэнк продолжил разогревать мой интерес к органам правопорядка. Но армия предложила стать лейтенантом военной полиции и должность в Германии. Это показалось любопытным, ведь моя семья и семья моей жены происходили из Германии, и мы воспользовались шансом посетить землю наших предков.

Мне повезло, и меня назначили начальником военной полиции в Ашаффенбурге – в городе с населением 45 000 человек и с нашим гарнизоном 8000 человек, поэтому я, по сути, стал начальником полиции всего небольшого города; там столкнулся со всем спектром проблем, с которыми сталкивается каждый начальник полиции, – убийства, кражи, поджоги. Через четыре года, когда я вновь собирался оставить армию, мне предложили еще одну привлекательную должность – должность командира управления уголовных расследований военной полиции в Форте Шеридан, совсем рядом с Чикаго. Это был отдел сотрудников в штатском, заведующий расследованиями преступлений военнослужащих в пяти прилегающих штатах. Таким образом, я стал своего рода начальством в Чикаго, Детройте, Милуоки, Миннеаполисе, Сент-Поле и т. д. Вопреки распространенному мнению о том, что в армии таланты гибнут, вооруженные силы разработали свои способы заинтересовать и удержать способных людей, наблюдая за ними и предлагая хорошие должности – я дважды становился объектом такого интереса.

Как выяснилось, работа в Форте Шеридан в чем-то была похожа на работу полевых сотрудников ФБР. Все мои агенты были в штатской одежде и имели при себе специальные документы, жетон и оружие 38-го калибра. Мы часто работали в тесном сотрудничестве с местной полицией и ФБР. В Ашаффенбурге я, как лейтенант, выполнял обязанности старшего капитана; в Форте Шеридан, будучи старшим лейтенантом (а это довольно низкое офицерское звание), я замещал майора.

Одно из крупнейших дел, которым мне пришлось заведовать, касалось торговцев наркотиками, и для внедрения в их ряды были призваны агенты Федерального бюро наркотиков (позже оно стало Управлением по борьбе с наркотиками). Эти агенты разыгрывали роли провинившихся военных, которых отправили в Форт Шеридан в ожидании увольнения с военной службы за недостойное поведение. Им удалось проникнуть в среду наркоторговцев, но при этом угрожала опасность разоблачения, в результате чего их могли убить. Финал дела походил на концовку какого-нибудь фильма. Все подразделения Форта были вызваны на построение для проверки перед трехдневным увольнением. Мои подопечные и люди федерального бюро окружили зону на автомобилях и грузовиках с пулеметами; агенты под прикрытием вышли из шеренг, показали свои жетоны и прошлись вместе с командирами по рядам, указывая на дилеров, которых тут же увели на гауптвахту[12].

Вся эта деятельность заставляла меня задуматься, что было бы неплохо продолжать работать на правительство и в дальнейшем, только уже на штатной должности в ФБР. Будучи начальником военной полиции, я часто бывал на совместных совещаниях различных ведомств, с которыми приходилось часто взаимодействовать – в том числе и с ФБР.

В то время, в середине 1960-х, у ФБР было немало работы. В студенческих кампусах начинались бунты, активизировалось движение против существующего порядка, и иногда настроения студентов передавались молодым людям примерно того же возраста на расположенных поблизости военных базах. Мои агенты военной полиции проникали в группы, планирующие подрывную деятельность, и докладывали о происходящем не только мне, но и ФБР. Если читателю покажется, что мы преувеличивали, что в такой активности не было ничего угрожающего, я отмечу, как несколько групп похитили из Форта Шеридан взрывчатые вещества и всерьез собирались подорвать военные цели. Некоторое время спустя, когда я уже вступил в ФБР, мне представился случай исследовать старые дела, и я узнал, что полевые представители Бюро в Чикаго приписали всю работу военной полиции себе. Для меня это стало первым и довольно грубым откровением о том, как сотрудники ФБР порой ведут дела. Внутри ФБР такой род деятельности назывался «односторонним движением» при осуществлении операции: сотрудники ФБР пользовались результатами расследований других правоохранительных органов, но взамен не предоставляли ничего.

Я уже собирался увольняться из армии и подыскивал себе дальнейшую работу в правоохранительных органах, когда мой статус заморозили из-за войны во Вьетнаме. Никому из тех, кто занимал должности, подобные моим, в нашей части вооруженных сил не разрешали увольняться. Армия сделала мне интересное предложение: кто-то из вышестоящего начальства просмотрел мой послужной список и отметил, что я окончил семестр аспирантуры; тогда мне предложили оплатить получение степени магистра по управлению полицией и выплачивать зарплату во время обучения в обмен на дополнительные два года службы после окончания аспирантуры.

Так я снова оказался в Мичиганском государственном университете, на этот раз с женой и двумя детьми, и, кроме обучения, я выполнял секретное поручение от армии: работал под прикрытием в группах, активно сопротивляющихся войне во Вьетнаме. Отрастил волосы, ходил на митинги «Студентов за демократическое общество» и прочих «новых левых», на марши и т. д. Изображая из себя недовольного ветерана, посещал организационные собрания и другие встречи. В газете какого-то кампуса была даже опубликована фотография меня с длинными волосами и с маленькой дочерью на плечах для дополнительного прикрытия. Мы тогда протестовали против набора в ЦРУ на территории кампуса; любопытно, попала ли эта фотография в какое-нибудь досье ЦРУ.

Мне казалось, что эти «радикальные» протестующие не знают, о чем говорят: они не служили в армии, не знали, как она устроена, но были уверены, что армия – их враг.

Очень часто казалось, что им хочется устроить беспорядок просто ради самого беспорядка, чтобы развлечься. Эти собрания посещал один доцент психологии, мотивируя студентов на протесты против войны, и даже советовал им массово записываться на подготовку офицеров запаса, чтобы сломать систему изнутри. Он говорил, что во время занятий они должны затруднять работу инструкторов, задавая «тупые» вопросы, а по окончании курса отказаться от службы в вооруженных силах. Вскоре этому доценту было рекомендовано поискать себе работу в другом месте.

Что касается собственно моего обучения, то оно шло быстро и хорошо. На моем курсе программы аспирантуры был Кен Джозеф, тогда старший агент местного отделения ФБР в Лэнсинге, штат Мичиган. Кен остался оканчивать докторантуру, когда я вернулся в армию, чтобы отслужить необходимый срок.

Получив степень, я прослужил год начальником военной полиции в Таиланде и еще год заместителем начальника военной полиции в Форте Шеридан. К этому времени я был уже майором и серьезно рассматривал продолжение военной карьеры, но знакомые из ФБР убедили повторно подать заявление, которое я подавал до того как был вынужден остаться в армии. В 1970 году мне, тридцатидвухлетнему, эта альтернатива казалась уже не такой привлекательной, как в 1967 году, но мне всегда нравились расследования, которыми занималось ФБР, поэтому я подал заявление, и его приняли. Некоторые из моих армейских начальников попытались отговорить меня, обещая дальнейшее повышение в военной полиции, но меня уже вдохновила перспектива стать спецагентом ФБР, так что я уже не поддавался доводам разума.

Неприятности в ФБР поджидали меня уже в первые полчаса службы. Я получил письмо с приказом явиться для доклада в кабинет в Старом почтовом отделении в восемь утра в понедельник февраля 1970 года, и явился туда в 7:50, свеженький как огурчик, но увидел объявление о том, что встреча переносится в здание Министерства юстиции, располагающееся в нескольких кварталах оттуда. Я спешил, а встречавшиеся в коридоре агенты-советники, узнав мое имя, говорили, что ситуация раскалена до предела, поэтому лучше готовиться к худшему. В кабинете инструктор уже разглагольствовал про предоставляемую Бюро страховку и про выход на пенсию, но, увидев меня, остановился и сказал, что я опоздал. Мои утверждения, что я прибыл на десять минут раньше и не получил никаких сообщений о переносе места, были бесполезны. Он отказался выслушивать и направил меня к высокопоставленному сотруднику Бюро.

Тогда ФБР заведовал Джон Эдгар Гувер, еще уверенно сидевший в своем кресле, а Джо Каспер, заместитель помощника начальника Отдела подготовки, был старым доверенным Гувера. Несмотря на то, что его прозвали «Призраком» (в честь мультипликационного персонажа Каспера, дружелюбного призрака), дружелюбностью он не отличался. Мне пришлось повторить свои аргументы: я пришел вовремя, но место проведения собрания изменили. «Призрак» попытался убедить меня в том, что письма об изменении места были отправлены всем, а я отвечал, что все, что я получил, – письмо о проведении собрания в старом здании почтового отделения. Он хотел признания о виновности и неисполнении приказа, но я не собирался сдаваться. Я сообщил ему, что довольно долго прослужил в армии и разбираюсь в приказах, в том, как их отдают и как исполняют. Мне казалось, что из ушей «Призрака» вот-вот пойдет пар, пока он угрожает, что меня вышвырнут из ФБР в эту же минуту. Я ответил, что, пожалуй, так будет лучше для всех, если их организация настолько мелочная и настолько некомпетентная, что даже не умеет обращаться с новыми агентами, которых столь активно привлекала. Армия всегда примет обратно меня в свои ряды, даже не раздумывая.

«Подними свою чертову руку», – рявкнул Каспер и продолжил осыпать меня бранью, советуя заткнуть рот. Он предупредил, что с того момента «мы будем приглядывать за тобой». Это была типичная попытка запугать агента-новичка, но я был немного старше, мудрее и опытнее в делах военной или околовоенной бюрократии по сравнению со среднестатистическим новичком, поэтому относительно неплохо ее выдержал. Однако этот эпизод оставил неприятный осадок, продемонстрировав косность Бюро и распространенное в нем «стремление действовать строго по правилам», с чем я постоянно боролся с того самого дня вплоть до увольнения двадцатью годами позже.

Консультантами класса подготовки «70-2» были два опытных агента лет сорока с лишним, надеявшиеся получить более высокие посты в Бюро. Наши занятия длились шестнадцать недель, и для этих агентов они стали поводом продемонстрировать свою компетентность. Как выяснилось позднее, задание было сопряжено с определенным риском, так как, если бы новички не показали хороших результатов, советников ждал бы перевод не в главное отделение, а на какие-то второстепенные, ничего не значащие должности. Джо О’Коннелл по прозвищу «О. К. Джо» прославился своей борьбой с криминальными авторитетами. Против него был возбужден иск на миллионы долларов за нарушение покоев каких-то мафиозных шишек. (В конечном итоге дело закрыто.) Это, казалось, нисколько его не беспокоило, но у него имелся пунктик насчет «белых рубашек», как он называл начальство из главного управления. Представители управления приезжали, чтобы читать лекции про различные нарушения законности со стороны агентов ФБР, и после одного такого посещения О. К. Джо сказал нам выбросить все только что сделанные заметки, потому что он поможет подготовиться к тесту по этому конкретному закону. Он также посоветовал любому, кто испытывает трудности, подходить к нему в коридоре и обращаться за помощью. Сейчас, вспоминая о том, какие агенты регулярно обращались за помощью к О. К. Джо – потому что им действительно требовалась помощь, – я понимаю, что именно они быстрее всего и поднимались по карьерной лестнице, тогда как многие другие, даже более сообразительные, годами оставались на полевой работе.

Другим консультантом был Бад Эббот по прозвищу «Трясун», потому что постоянно нервничал – в частности, из-за бунтарских настроений О. К. Джо. Так как их назначили ответственными за один и тот же класс, то участь каждого зависела от другого, и «Трясун», довольно стандартный бюрократ, беспокоился, что из-за выходок О. К. Джо он лишится столь желанной должности в главном управлении. В конечном итоге оба получили повышение, так что, насколько могу судить, начальство решило, что наш класс показал себя неплохо.

После обучения я несколько лет проработал спецагентом в отделениях ФБР в Чикаго, Новом Орлеане и Кливленде. В то время, в начале 1970-х, Бюро открыло новую академию в Куантико, штат Вирджиния – последний положительный элемент из наследия Джона Эдгара Гувера, который активно содействовал строительству того, что впоследствии стало одним из лучших центров подготовки сотрудников правоохранительных органов в мире. К подготовке программ для Куантико привлекли Кена Джозефа, и в 1974 года он вызвал меня туда из Кливленда. В Национальной академии ФБР (FBINA) я стал наставником приезжающих для прохождения курсов полицейских; каждому инструктору поручали примерно пятьдесят учеников, проходивших программу несколько месяцев. В июне 1974 года я решил, что работа в Куантико станет неплохим пунктом моего послужного списка: меня привлекали как академическая среда, так и прекрасная природа Вирджинии, к тому же служба в Куантико, насколько я представлял, должна была помочь подняться по карьерной лестнице ФБР. Другим притягательным фактором был недавно образованный Отдел поведенческого анализа, состоявший на тот момент из двух старших сотрудников: Говарда Тетена и Пэта Муллани, похожих на персонажей комикса «Матт и Джефф». Они всегда преподавали вместе и были той еще парочкой – худой и высоченный Тетен и невысокий, полноватый и слегка комичный Муллани. Тихий, сдержанный и методичный Тетен и живой и энергичный Муллани посвятили бÓльшую часть своей карьеры преподавательской деятельности, но им часто приходилось также анализировать жестокие преступления и составлять «профили» преступников – описание и особенности поведения предполагаемых подозреваемых. Они были моими учителями в профилировании, и через несколько лет после их отставки звание «старшего по профилям» перешло ко мне.

Обучение профилированию было непрерывным процессом, частью моих попыток понять психологию преступников – тем, чем я так или иначе занимался в процессе своей другой деятельности, когда читал в Куантико лекции по психопатологии и криминальной психологии. Люди, совершающие преступления против других людей, преступления, ничего не имеющие общего с деньгами, довольно сильно отличаются от обычных преступников, мотивы которых связаны с выгодой. Убийцы, насильники, педофилы не ищут материальной выгоды от своих преступлений; каким-то извращенным, хотя иногда и понятным образом они стремятся к эмоциональному удовлетворению. Это делает их особенными и, на мой взгляд, более интересными.

В Куантико я преподавал различные предметы: от психопатологии до методики проведения интервью; выяснилось, что я довольно неплохой учитель. Также выяснилось, что мне нравится быть инструктором. Нам приходилось устраивать выездные сессии, ездить по всей стране, иногда даже за границу, и, несмотря на то что такие поездки бывали утомительными, мы посещали интересные места и знакомились со множеством великолепных сотрудников правоохранительных органов.

Как раз на одной из международных конференций я и изобрел ныне широко распространенный термин «серийный убийца». В то время убийства вроде тех, что совершал Дэвид Берковиц[13] из Нью-Йорка по прозвищу «Сын Сэма», неизменно квалифицировались как «убийства незнакомцев». Мне такое обозначение казалось неподходящим, потому что иногда убийцы были знакомы со своими жертвами. Использовались и другие термины, но ни один из них не выражал сути этого явления. Меня пригласили на неделю почитать лекции в британской полицейской академии в Брамсхилле, и там я воспользовался возможностью посетить другие семинары и лекции. На одной из них лектор рассуждал о том, что англичане называли «сериями преступлений – серии изнасилований, краж, поджогов, убийств». Мне это показалось очень подходящим способом охарактеризовать тех, кто совершает одно убийство за другим, словно следуя какой-то навязчивой мысли, и поэтому на моих занятиях в Куантико и в других местах я стал называть таких людей «серийными убийцами». Но тогда вопрос наименования не казался самым главным – это была лишь часть общих попыток осознать такие чудовищные преступления, научиться быстро находить и вычислять следующего серийного убийцу.

Сейчас мне кажется, что на такое название в какой-то степени повлияли и мои воспоминания о приключенческих сериалах, которые мы смотрели в кинотеатрах (моими любимыми были про «Фантома»). Каждая серия заканчивалась драматическим моментом, поэтому приходилось дожидаться очередного эпизода через неделю. С точки зрения драматургии это весьма эффектный прием, повышающий напряжение. Примерно такое же ощущение неудовлетворенности возникает и в мозгу серийного убийцы. Сам факт убийства заставляет его желать следующего, потому что оно происходит не таким идеальным способом, как в его воображении. Когда в последних кадрах Фантом застревает в зыбучем песке, зритель вынужден прийти через неделю, чтобы посмотреть, как герой выпутается из опасного положения. После преступления серийный убийца размышляет о том, как можно было бы его улучшить. «Уж как-то слишком быстро я ее убил. У меня не было достаточно времени позабавиться, помучить как следует. Надо бы сделать немного по-другому, придумать новый способ сексуального надругательства». Следуя таким рассуждениям, преступник придумывает способ совершения более идеального убийства, и для него всегда остается возможность совершенствования своих методов.

Но публика воспринимает серийных убийц совсем иначе. Большинство людей воспринимает их как своего рода доктора Джекила и мистера Хайда[14]: допустим, живет вполне нормальный человек, а потом под воздействием какого-то психологического импульса он резко меняется – покрывается волосами, у него вырастают клыки, как у оборотня в полнолуние, – и он вынужден преследовать очередную жертву. Серийные убийцы не такие. Они увлечены фантазией, поглощены тем, что следует назвать «неисполнимыми ожиданиями», которые становятся частью желания и побуждают их совершать следующее убийство. Таково реальное значение термина «серийный убийца».

С 1975 по 1977 год я был вовлечен в преподавание техники переговоров по освобождению заложников. В этом отношении Бюро немного отставало от Департамента полиции Нью-Йорка – лидера в сфере, касающейся заложников. Но ему удалось получить много полезной информации о таких случаях от нью-йоркских экспертов: капитана Фрэнка Болца и детектива Харви Шлоссберга. Мы расширили их методы и обучали им сотрудников правоохранительных органов по всей стране. Я, как армейский офицер резерва, тоже преподавал эту методику представителям военной полиции и подразделениям уголовных расследований. По моим оценкам, за последние пятнадцать лет я подготовил около 90 процентов сотрудников армии США, занимающихся переговорами об освобождении заложников по всему миру.

Для органов правопорядка это была весьма интересная эпоха. В конце 1960-х и начале 1970-х в полицию пришло много бывших военных – «зеленых беретов» и представителей прочих подразделений, прошедших боевую подготовку в джунглях Вьетнама. Их мастерство, умение обращаться с оружием и опыт проведения штурмов легли в основу подготовки отрядов особого реагирования (SWAT) – на тот момент совершенно новой концепции для правоохранительных органов США. Отряд SWAT – это, по сути, военизированное формирование, а таких формирований у нас раньше не было. Даже ФБР, несмотря на то что обучало своих агентов обращаться не только с пистолетами, но и с винтовками и автоматами, до той поры уделяло мало внимания военизированным аспектам облав и рейдов. Но в отрядах SWAT был свой шик, и они быстро привлекли внимание средств массовой информации. В их составе были снайперы, убивавшие преступников, а также специалисты по тяжелому вооружению, такому как штурмовые винтовки и гранатометы, с помощью которых выбивали из укрытия окопавшихся террористов или спасали заложников. Но проблема заключалась в том, что такие методы приводили к слишком большому кровопролитию. В основном погибали преступники, но и полицейские несли рекордные потери, а помимо них страдали и заложники. В попытке сократить количество погибших и пострадавших Департамент полиции Нью-Йорка основал свой отдел по переговорам об освобождении заложников, а вскоре идею поиска более мягких решений подхватило и ФБР.

Мне нравился такой подход, поскольку он подчеркивал необходимость понимания рассуждений преступников, что было моим коньком, и конечно же, служил основой для профилирования. В то время представители правоохранительных органов не были готовы понимать преступников. Большинство полицейских никогда не изучали психологию и скорее были готовы воспользоваться силой, чем убеждением. Но когда и в ФБР стали преподавать технику переговоров об освобождении заложников, это повлияло на общую ситуацию, в том числе и с отрядами SWAT, и с количеством погибших на операциях. Общепринятой тактикой стало сначала начинать переговоры и по возможности избегать применения оружия. Вместе с тем этот подход породил практику возбуждения исков против полицейских различных юрисдикций в связи с неправомерным использованием силы, что стоило городским бюджетам миллионы долларов. Вскоре даже возникло требование воспользоваться сначала всеми доступными ненасильственными методами, прежде чем посылать на штурм отряды специального назначения.

За десятилетие поведенческий подход к преступлениям расширился далеко за пределы переговоров об освобождении заложников и профилирования; ФБР основало Национальный центр анализа насильственных преступлений и Программу борьбы с насильственными преступлениями (VICAP). Мне повезло внести свой вклад в основание как центра, так и программы – но я пока обгоняю историю и подробнее расскажу об этом ниже.

Еще работая в Кливленде инструктором выездной школы – мы называли ее мероприятия «гастролями», – я принял участие в разрешении критической ситуации с заложниками. Некий вооруженный чернокожий, ворвавшийся в отделение полиции в Уорренсвилл-Хайтс, взял в заложники капитана полиции и семнадцатилетнюю девушку, и мы вели переговоры с ним о том, чтобы отпустить всех и избежать кровопролития. Требованием мужчины было немедленно истребить всех белых на планете, и он хотел поговорить об этом лично с президентом Джимми Картером. Поскольку требования, разумеется, были совершенно нерациональными, я и не делал попыток удовлетворить их. Мне принесли телефон и сообщили, что со мной хочет поговорить некое высокопоставленное лицо. Это оказался Джоди Пауэлл, пресс-секретарь президента, сообщивший, что Белому дому стало известно о ситуации и что президент Картер готов поговорить с «террористом». Ошарашенный, я ответил Пауэллу, что у нас в Кливленде нет террористов. Стараясь проявлять вежливость, но не веря до конца, что Белый дом мог вообще вмешаться в такую деликатную ситуацию, я солгал Пауэллу, что мы не можем прямо сейчас связаться по телефону с вооруженным мужчиной, и добавил, что перезвоним, если понадобится президент. Ситуация разрешилась без кровопролития и без вмешательства президента.

Всего два года в ФБР я отвечал за ситуации с заложниками, но меня продолжали привлекать как эксперта в этой области и после 1977 года – в основном в роли главного местного «террориста». На протяжении десятилетия ведущие правоохранительные структуры нашей и других стран устраивали полномасштабные (длительностью до недели) учения по переговорам с террористами и по освобождению заложников на удаленной атомной электростанции в 1978 году, в Лейк-Плэсиде в 1980 году и в других местах. Во время некоторых из таких учений я изображал главного террориста. Обычно мы угоняли полный автобус добровольцев, изображавших из себя важных персон – например, ученых или высокопоставленных почетных гостей, – и увозили их на удаленную ферму или лыжную базу, где держали в заложниках. При этом использовались настоящее оружие, настоящие гранаты, динамит и другие виды вооружения, а когда я требовал предоставить самолет, чтобы вылететь из страны, его доставляли в ближайший аэропорт. На протяжении всех учений мы были настроены очень серьезно, оставаясь в ролях. В Лейк-Плэсиде моим кодовым обозначением было «10», экспертов ФБР по пулеметам и автоматам обозначали «20», а под обозначениями «30», «40», «50» и «60» проходили представители из ЦРУ, Секретной службы, отряда «Дельта» и британского аналога отряда «Дельта», специальной авиадесантной службы SAS.

Эти ситуации были настолько реалистичны, что у заложников даже возникал «стокгольмский синдром», при котором они начинают отождествлять себя с агрессорами и стараются действовать с ними заодно, чтобы выжить.

Переговорщиками с другой стороны телефонной связи, действовавшими на стороне ФБР, были мои бывшие ученики, и они порой жаловались на то, что я очень суровый противник, потому что знаю и отражаю все их уловки. Но при каждой тренировке «хорошим парням» все же удавалось освободить заложников и нейтрализовать террористов, хотя и не всегда без кровопролития (симулированного).

То, что я в середине 1970-х стал преподавать технику переговоров по освобождению заложников, было признаком моей неудовлетворенности текущей работой. Мне наскучило повторять одно и то же на занятиях, я жаждал новых вызовов. Многие мои коллеги в Куантико ни к чему новому не стремились; в большинстве бюрократических систем инновации не поощряются, и ФБР в этом отношении не было исключением, хотя руководство всегда утверждало, что они всячески советуют инструкторам улучшать методику преподавания. Многие сотрудники предпочитали объяснять теорию на примере «законсервированных» случаев, большинство из которых досталось им в наследство от предыдущего поколения инструкторов. Мой коллега Джон Майндерман называл таких инструкторов «нефтяными пятнами», потому что они охватывали большую территорию, но только на глубину в миллиметр. Раньше Майндерман работал полицейским на мотоцикле и многому меня обучил относительно того, как общаться с полицейскими, из которых состояли многие классы.

Большинство случаев, которые я разбирал на своих лекциях по криминологии, не были «законсервированными», но были широко известными, и информацию о них можно было найти в доступных для широкой публики источниках. Основу нашего арсенала составляли книги и статьи про Чарльза Мэнсона, Серхан Серхана, Дэвида Берковица, Чарльза Уитмена и других. Изучая тщательно эти случаи, я начал постепенно осознавать, что на наших занятиях мы не излагаем какую-то уникальную информацию об этих убийствах, и прежде всего потому, что такой информации нет. Книги о Мэйсоне были написаны с точки зрения прокурора или журналиста, освещавшего нашумевшее убийство и бравшего интервью у второстепенных последователей Мэнсона. Но где уникальное понимание хода рассуждений самого Мэнсона, о котором полицейский должен получить представление, посетив курс криминальной психологии в ведущем учебном учреждении мира для правоохранительных органов? Большинство из тех, кто описывал дело Мэнсона со стороны, давно пришли к мнению, что он был «психом» и что на основе изучения его поступков ничего нового уже не получить. Но что если он был не просто «психом»? Значит ли это, что мы можем узнать что-то новое на основе спровоцированных им убийств? К сожалению, на этот вопрос не было ответа, потому что в нашем распоряжении имелось только то, что и в распоряжении всех остальных. Что касается Ричарда Спека, убийцы восьмерых медсестер в Чикаго, то материал о нем в чем-то был лучше – книга, написанная взявшим у него обширные интервью психиатром. Но даже такие интервью казались недостаточными, потому что проводивший их человек или не прошел подготовку для общения с преступниками, или не рассматривал ситуацию с точки зрения представителей правоохранительных органов, что было необходимо для наших учеников. Мне хотелось лучше понять образ мыслей жестоких злодеев, прежде всего для удовлетворения собственного любопытства, но также и для повышения преподавательского мастерства, чтобы посещавшие наши занятия полицейские выше их ценили.

В то время, когда я пришел к такому умозаключению, ФБР практически не интересовалось убийцами, насильниками, педофилами и другими преступниками, нападавшими на граждан нашей страны. Большинство этих жестоких преступлений полностью попадало под юрисдикцию местных правоохранительных органов и не считалось нарушениями федерального законодательства, которые и призвано было расследовать ФБР. Но мы в Академии преподавали криминологию, так что лично для меня изучение образа мыслей преступников имело значение – в отличие от большинства моих коллег и начальников. Они не хотели иметь по этому вопросу никакого дела. Я же, напротив, только глубже им заинтересовывался.

Продолжать исследования меня поощряли люди, с которыми я встречался на конференциях и съездах профессионалов из области психического здоровья и смежных дисциплин. Любопытство заставило меня, помимо прочих организаций, вступить в Американскую психиатрическую ассоциацию, Американскую академию судебных наук и Американскую академию психиатрии и права. Никто из моих коллег в ФБР не видел пользы в таких ассоциациях, да и само Бюро довольно долго не воспринимало их как особенно полезные. На протяжении многих лет я сам оплачивал членские взносы в этих и других организациях, хотя Бюро время от времени компенсировало мне расходы на посещение профессиональных конференций. Такое пренебрежение советами психологов было частью распространенных в Бюро убеждений в том, что если что-то и нужно знать о преступниках, то Бюро уже об этом знает.

Я же придерживался иной точки зрения и считал, что нам есть чему поучиться, что многие эксперты вне правоохранительных органов могут нас поучить кое-чему неизвестному. Мои горизонты, несомненно, расширились, когда я начал посещать конференции, позже выступать на них в качестве приглашенного гостя и делиться результатами своей работы с кем-то, помимо представителей полиции. Встречи с психиатрами, психологами, специалистами по уходу за жертвами насильственных преступлений и другими профессионалами в области психического здоровья побудили меня к дальнейшим исследованиям, которыми я мог заниматься, обладая преимуществом своего уникального положения.

Разъезжая по стране «по гастролям» (в рамках выездной школы), начал посещать местные отделения полиции и просить их сотрудников предоставить копии дел особенно примечательных преступников – насильников, педофилов, убийц. Благодаря многолетнему опыту я неплохо общался с различными представителями власти, и мне не составляло особого труда получать необходимую информацию. Если мое внимание привлекал какой-то конкретный случай и полицейский, принимавший участие в его расследовании, приезжал на подготовку в Куантико, я поручал ему составить мини-доклад, собрав все материалы по этому делу в департаменте, и с благодарностью принимал копии материалов для собственного постоянно растущего архива данных. Люди настолько охотно помогали мне и настолько были заинтересованы в систематизации имеющихся у нас знаний о насильственных преступлениях, что мне присылали целые кучи материалов. В каком-то смысле их энтузиазм служил признанием огромной потребности в информации и в осмыслении этой области.

Примерно в то же время мне попалась на глаза поразившая меня цитата из Ницше, прекрасно выражающая как увлечение, какое я испытывал, занимаясь этими исследованиями, так и подстерегающую на этом пути опасность. Поэтому я вывел ее на слайд, который всегда демонстрировал во время своих лекций и презентаций. Вот эта цитата:

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Было важно повторять себе такие мысли при все большем погружении в глубины человеческой преступности. В результате моих расспросов и просьб предоставить информацию вскоре скопилось больше документальных свидетельств о насильственных преступлениях, чем было доступно средствам массовой информации или какому бы то ни было отдельному департаменту полиции – наверное, потому что ими почти никто и не интересовался. Как предполагает цитата, иметь дело с чудовищами проблематично. Кроме того, на пути других людей вставали процедурные препятствия: академические исследователи не могли получать полицейские документы так легко, как представитель ФБР, и часто это сбивало их интерес. Так что я находился в привилегированном положении и мог продолжать свои занятия.

Я подолгу изучал эти материалы как на работе, так и дома, время от времени испытывая кое-какие озарения, систематически анализируя их, и постепенно в моем сознании сформировалась идея более глубокого исследования, которое помогло бы нам лучше понять преступников, совершающих насилие над людьми. Наконец дошел до той степени, когда начал страстно желать поговорить с теми людьми, о которых читал лекции, то есть с самими убийцами. Я обсудил эту идею с Джоном Майндерманом, и мы решили попробовать. Нам хотелось узнать побольше о факторах в окружении убийц, о том, что в их детстве и происхождении могло заставить их захотеть совершить такие преступления. И нам хотелось узнать побольше о самих преступлениях – что происходило во время нападения, что последовало непосредственно за тем, когда убийца понял, что жертва мертва, как он выбрал место для избавления от трупа. Получив информацию из многих интервью, мы смогли бы составить полезные списки: столько-то человек забирали вещи в качестве сувениров, столько-то читали или просматривали порнографические материалы. К тому же можно было бы проверить, насколько верны расхожие представления об убийцах: например, действительно ли они возвращались на места своих преступлений.

Как-то раз с лекцией в Куантико приехала Грейс Хоппер, морской адмирал и эксперт по компьютерным технологиям, и в красках описала свои стратегии по борьбе с бюрократией Военно-морского флота, когда ей хотелось достичь чего-нибудь поистине инновационного. Она сказала, что при нейтрализации бюрократических препон важно следовать аксиоме: «Лучше просить прощения, чем просить разрешения». По словам Хоппер, если какая-то просьба облекалась в письменную форму официального запроса, то можно было смело считать затею похороненной. Но если идея не была выражена на бумаге… ну, вы поняли. Я подумал, что если не хочу быть остановленным до того, как успею приступить к опросу убийц, то мне лучше не сообщать об этом кому-то, обладающему административными полномочиями.

В начале 1978 года я отправился в Северную Калифорнию на выездную школу и решил, что мне наконец-то представился шанс. В Сан-Рафаэле работал агент и офицер по связям Бюро с тюремной системой Калифорнии Джон Конвей, посещавший один из моих классов в Куантико. Я попросил Конвея собрать сведения о некоторых заключенных в калифорнийских тюрьмах, и, когда я приехал на неделю, он предоставил мне всю необходимую информацию. Как агенты Бюро мы могли войти в любую тюрьму страны, просто показав свои жетоны тюремной администрации, а внутри нам не нужно было объяснять, зачем нам нужно встретиться с тем или иным заключенным. Так что в пятницу, после четырех дней занятий, мы с Конвеем отправились в турне по тюрьмам, продлившееся все выходные и часть следующей недели. За один заход мы опросили семерых из самых опасных и печально известных убийц, задержанных в Соединенных Штатах: Серхана Серхана, Чарльза Мэнсона, Текса Уотсона (помощника Мэнсона), Хуана Корону (убийцу многочисленных рабочих-мигрантов), Герберта Маллина (убившего 13 человек), Джона Фрейзера (убившего пятерых) и Эдмунда Кемпера. Такого интервьюирования осужденных убийц ранее никогда не производилось, и это было прорывом невиданного масштаба.

Первым было интервью с Серханом Серханом в Соледаде. Тюремное начальство отвело нас с Конвеем в довольно просторное помещение, походившее на комнату для проведения собраний персонала, но мы не стали возражать. Серхан вошел в помещение с безумным взором, напуганный и настороженный. Он встал у стены, сжав кулаки, и отказался пожать нам руки. Он потребовал объяснить, что нам нужно от него; предположил, что если мы настоящие агенты ФБР, то действуем сообща с Секретной службой, представители которой регулярно проводили интервью с убийцами. Но их опросы не имели никакого отношения к нашему. Ко времени вынесения Серхану Серхану приговора за убийство сенатора Роберта Ф. Кеннеди у него были выявлены признаки параноидной шизофрении. Теперь мы поняли почему. Он не хотел, чтобы мы пользовались магнитофоном, и пытался вызвать адвоката. Я сообщил, что это неформальная и предварительная встреча, мы пришли просто поговорить.

Для отвлечения и снятия напряжения я расспросил Серхана про тюремную систему и про то, как ему живется. Он сердился на своего бывшего соседа по камере, который «предал» его, дав интервью журналу Playboy. Понемногу он стал разжимать кулаки и приближаться к столу, за которым сидели мы с Конвеем, а под конец сел и, похоже, расслабился.

В частности, он рассказал, что слышал голоса, приказывавшие ему убить сенатора, и что когда он смотрел в зеркало, то видел, как его лицо трескается и опадает кусками на пол – это были признаки шизофрении. Воодушевляясь, Серхан начинал говорить о себе в третьем лице: «Серхан сделал это», «Серхан почувствовал то-то». По его словам, его содержат под усиленной охраной не потому, что тюремное начальство опасается за его жизнь – что было правдой, – а потому, что власти выказывают ему свое уважение перед лицом обычных воров и педофилов.

Серхан был арабом, выросшим в зоне военного конфликта, и его мотивация во многом отражала эти факты. Так, например, он совершенно неожиданно спросил меня, не еврей ли Марк Фелт – заместитель директора ФБР. Вопрос Серхана отражал его представления о мире. Серхан рассказал, что узнал о том, что сенатор Кеннеди поддерживает продажу дополнительных реактивных истребителей Израилю и что, убив Кеннеди, он не дал стать президентом человеку, который продолжил бы политику дружбы с Израилем – и, следовательно, он, Серхан, изменил ход истории и помог арабским странам. Он был уверен, что комиссия по досрочному освобождению боится выпускать его из-за его личного магнетизма. Но если его отпустят, то он предпочтет вернуться в Иорданию, где народ точно будет носить его на руках по улицам как героя. Он считал, что его поступок в свое время неправильно поняли, но история расставит все на свои места.

В колледже Серхан изучал политологию и хотел стать дипломатом, работать в Государственном департаменте США и в конечном итоге стать послом. Он восхищался кланом Кеннеди, но убил одного его представителя. Психотическое стремление посредством убийства отождествить себя с известной фигурой – распространенная черта таких людей, как Серхан, Джон Хинкли[15], Марк Чепмен[16] и Артур Бремер[17]. Серхан знал, что в среднем за такое преступление в США проводят за решеткой десять лет, и считал, что в 1978 году его должны выпустить; он был уверен, что ему удастся реабилитироваться, если он не просидит в тюрьме слишком долго.

В конце интервью он встал у двери, втянул живот и согнул руки, показывая мне мышцы и свое величие. Он поднимал тяжести и действительно выглядел великолепно. «Мистер Ресслер, что вы теперь думаете о Серхане?» – спросил он.

Я не ответил на его вопрос, а потом Серхана отвели. Очевидно, он полагал, что стоит кому-то его увидеть, как невозможно будет не полюбить; тюрьма немного притупила шизоидные черты его поведения, но параноидальные остались прежними. Впоследствии Серхан отказывался от дальнейших интервью в рамках нашей программы.

Фрейзер, Маллин и Корона попадали в категорию «неорганизованных» убийц, их поведение было настолько странным, что мне почти не удалось чего-то добиться. Корона не был расположен общаться, а Фрейзер был погружен в свои иллюзии. Маллин вел себя покладисто и вежливо, но не рассказал ничего полезного.

Больше мне повезло с Чарльзом Мэнсоном, Тексом Уотсоном и другими преступниками, которых определенно можно отнести в категорию «организованных», хотя Мэнсон с его приспешниками усердно старались делать вид, что их преступления были совершены неорганизованными личностями.

Прежде чем встречаться с ними, я, разумеется, провел предварительные исследования и разузнал больше о каждом; особенно мне это пригодилось на встрече с Мэнсоном. Войдя в зону интервью, он сразу же спросил, что ФБР хочет от него и почему он должен разговаривать с нами. Убедив его, что меня интересует он сам как человек, я получил очень хорошую реакцию, потому что Мэнсон – отличный рассказчик, а его любимая тема – это он сам.

Он оказался на удивление сложной, манипулятивной личностью, и я многое узнал о том, как он воспринимал свое место в мире, как манипулировал теми, кто убивал вместо него.

Он вовсе не был безумен, прекрасно осознавал свои преступления и отлично представлял образ мыслей тех, кого привлекала его харизматичная личность. Из этого предварительного интервью с Мэнсоном я получил больше информации, чем смел надеяться, и разговор с ним подтвердил убеждение в том, что мое расследование действительно поможет гораздо лучше понять поведение таких убийц. В литературе не было отражено ничего из того, что я получил от самого убийцы. Раньше я и все остальные смотрели на произошедшее снаружи, извне разума убийцы; теперь же мне представилась возможность посмотреть на все эти преступления с уникальной перспективы, изнутри сознания преступника.

Более подробно я собираюсь изложить интервью с Мэнсоном и другие интервью с убийцами в последующих главах, но сейчас мне хотелось бы рассказать о том, как удалось найти формальное место этим встречам с убийцами в довольно жесткой структуре ФБР.

Примерно в середине недели проведения интервью и, возможно, в результате тесного общения с этими своеобразными и по-своему яркими людьми меня самого охватила своего рода паранойя. Я стал все больше беспокоиться, что у меня нет официального одобрения со стороны Бюро и, следовательно, мне нужно каким-то образом сообщить начальству об этом. Мне следовало получить разрешение, прежде чем встречаться с такими известными заключенными, как Мэнсон или Серхан, но я его не получил. Я уверял себя, что занимаюсь лишь предварительной работой и даже не делаю заметки, а просто прошу разрешения у этих людей прийти позже с магнитофоном, но считал, что мне все равно нужно было иметь нечто на бумаге. Я нарушил основополагающий принцип Бюро и действовал без официального одобрения. В целом сотрудников Бюро можно разделить на две категории по тому, как они ведут свои дела. Большинство спрашивают разрешение на все, потому что не хотят навлекать на себя неприятности с иерархией. На мой взгляд, такие агенты в глубине души не уверены в себе. Вторая группа, несравнимо малочисленная, состоит из тех, кто никогда не спрашивает разрешения ни на что, потому что хочет добиться исполнения задуманного. Я точно принадлежал ко второму лагерю и был готов отвечать за свои рискованные поступки. Следуя правилу адмирала Хоппер, надеялся, что если меня вызовут на ковер (если до этого вообще дойдет дело), то обязательно разработаю какую-то стратегию.

Но вернувшись в Куантико, я был настолько возбужден тем, что мне удалось получить новые сведения, что решил провести еще один заход, прежде чем изложить выводы в письменном виде – иначе мой «проект» угрожала навсегда затянуть в себя бюрократическая пучина. Это было весной 1978 года. Неподалеку от Куантико, в Элдерсоне, штат Западная Вирджиния, располагалось женское исправительное заведение. В нем содержались две «девочки» Мэнсона – Линетт Фромм («Сквики Фромм») и Сандра Гуд, а также Сара Джейн Мур, покушавшаяся на президента Джеральда Форда. Я мог бы за один день провести интервью со всеми. Майндерман тогда переживал развод и решил вернуться домой, в Сан-Франциско, в должности начальника отделения ФБР. Мне нужен был какой-нибудь помощник, и я выбрал Джона Дугласа, молодого и энергичного агента, которого прежде привлек к работе в Отделе поведенческого анализа после того, как он завершил курс подготовки в Куантико в качестве стороннего консультанта.

О своих предстоящих действиях я решил рассказать своему непосредственному начальнику, Ларри Монро. Ларри пришел в бешенство. «Ты говорил в Калифорнии с кем?». «Ты собираешься взять интервью в Западной Вирджинии у кого?». Я сказал, чтобы он не беспокоился, что через какое-то время оформлю все официально, но Ларри повел себя как типичный руководитель среднего звена. Он согласился отпустить нас в Западную Вирджинию на том условии, что если случится что-то плохое в бюрократическом отношении, то он будет утверждать, что ничего не знал и вина целиком на мне. Поскольку вина и так была целиком на мне, я согласился без возражений.

Мы поговорили со всеми тремя женщинами и собрали неплохую информацию. В целом Фромм и Гуд подтвердили мои идеи о Мэнсоне и о его влиянии, основанные на предварительных интервью с Мэнсоном и Тексом Уотсоном.

Мои собственные действия по возвращении в Куантико можно было назвать «серийными» – я теперь надеялся усовершенствовать свое «преступление», проведя еще несколько интервью, прежде чем предстать перед бумажным судом. Но этой стратегии положила конец случайная утечка. Один из моих друзей, перед которым я немного похвастался своими достижениями, проболтался о них кому-то еще за обедом, не зная, что их слушает Кен Джозеф. К тому времени Кен стал директором Академии ФБР, и несмотря на то что был моим наставником, он одновременно был и главным администратором, и большим почитателем покойного директора Гувера, а следовательно, твердо верил в иерархию и полагал, что начальство должно знать обо всем, что происходит внизу. В такой ситуации он, согласно установленной системе, поступил, как должен был поступить высокопоставленный руководитель, прознавший о несанкционированном поведении своего бывшего товарища по Мичиганскому университету Роберта Ресслера.

Нас с Ларри Монро вызвали на ковер в кабинет Кена, и он спросил, почему его не уведомили об этой инициативе Ресслера. К счастью для меня, за месяц-другой до этого Джозеф опубликовал меморандум, впервые поощряющий исследования со стороны сотрудников, и я сказал, что мой проект – предварительный, как я подчеркивал, – был ответом на этот меморандум. Конечно, это была не совсем правда, и, как мне кажется, все мы трое знали об этом, но предпочли не признавать факт. Кен заметил, что мои интервью с такими «значимыми» персонами, как Серхан и Мэйсон, определенно привлекут внимание Бюро и породят проблемы. Я сказал, что изложил свои намерения в докладной записке, которую оставил до поездки в Калифорнию. Кен ответил, что не видел этой записки, а я беззаботно бросил, что поищу ее в документах и покажу ему. На протяжении всего разговора Ларри Монро стоял с каменным лицом, Кен Джозеф тоже сохранял невозмутимый вид, а я надеялся, что на моем лице не промелькнул даже призрак улыбки. Мы исполняли традиционный бюрократический танец, столь хорошо известный сотрудникам государственных учреждений. Когда мы вышли из кабинета Джозефа, я понял, что мне нужно как можно быстрее написать и оформить задним числом эту пресловутую записку. Я составил документ, в котором сообщал, что намерен выполнить «пилотное исследование» в рамках подготовки к обширной программе опроса серийных убийц. Таким образом, моя поездка в Калифорнию была просто пробным камнем, попыткой проверить, согласятся ли эти осужденные принять участие в исследовании.

Затем я смял листок, потоптался на нем немного, ксерокопировал его, потом ксерокопировал копию, засунул ее в папку с другими документами, потом вынул и принес Кену Джозефу, сказав, что записка была, вероятно, по ошибке, размещена в другой папке, но, к счастью, ее нашли. Поверить в это было нетрудно, потому что подобное случалось сплошь и рядом. Кроме того, поскольку Джозеф в целом соглашался с моей идеей проведения интервью с заключенными, он охотно включился в игру.

Теперь, когда наш пилотный проект был «санкционирован», Кен хотел, чтобы я составил подробный план с динамикой и масштабом всего проекта по опросу заключенных, с правилами проведения интервью, упоминанием привлекаемых внешних профессионалов, академических институтов и тому подобным. Я был только рад, и мы с Ларри Монро и Кеном Джозефом постоянно обменивались между собой набросками, пока не составили отличную заявку с указанием долговременных целей, субъектов опроса, способов защиты как представителей Бюро, так и заключенных и прочих подробностей. Перед проведением интервью предполагалось пройти процесс одобрения из семи шагов: например, следовало удостовериться, что никто из тех, с кем мы собираемся общаться, не ожидал в настоящее время ответа на свою апелляцию. Кроме того, мы были обязаны задавать вопросы только о тех преступлениях, в совершении которых заключенные были признаны виновными. Мы утверждали, что не требуем дополнительного финансирования, потому что это исследование будет осуществляться параллельно с выездной школой, занятия которой проводились регулярно. Наша заявка с подписью Кена в конце 1978 года отправилась к Джону Макдермотту из вашингтонской штаб-квартиры ФБР – высокопоставленному руководителю, который подчинялся непосредственно директору Кларенсу Келли.

Макдермотт по всему Бюро был известен под прозвищем «Редис», потому что над белой рубашкой с белым воротничком у него было красное лицо – вероятно, из-за высокого давления, результата постоянного психологического напряжения во время слишком длительного общения с Гувером. Редис просмотрел заявку о том, что мы окрестили «Проектом по исследованию личности преступника» (вместе с информацией о том, что «пилот» уже проводился в предыдущие полтора года), и немедленно отклонил ее.

Прежде всего, как писал он, сама идея такого исследования смехотворна. Задача ФБР – ловить преступников, привлекать их к суду и заключать под стражу. Мы не должны заниматься тем, чем может и должен заниматься социальный работник; мы не социологи и никогда ими не будем; если кто-то и должен сочувственно беседовать с преступниками, так только представители академических кругов. Не в традициях Бюро заниматься такими возмутительными делами, как брать интервью у убийц, да и сами преступники, как в этом был твердо уверен Редис, вряд ли станут откровенничать со своими непосредственными врагами.

Реакция Редиса была совершенно типичной и предсказуемой для Бюро 1940-х годов, когда оно перешло под руководство Гувера. Тот факт, что мне уже удалось взять интервью у десятка осужденных убийц, что они свободно разговаривали со мной и что Бюро уже получило ценные сведения об образе мыслей преступников, был полностью проигнорирован. В традиции не было подобных прецедентов, а если не было прецедентов, то такие действия не сулили ничего хорошего. Одной из целей моей заявки было привлечь к проекту внешних экспертов по криминальному поведению и психопатологии, но Редису это тоже не понравилось, ведь такое предложение шло вразрез со старым укоренившимся убеждением Бюро в том, что никто из посторонних не может научить нас чему-то ценному. Это убеждение казалось абсурдным, как и реакция Редиса – но как только он сказал свое «нет», проект был похоронен. «Правило Грейс Хоппер» привело к печальным последствиям. Я уже не мог больше проводить интервью с заключенными.

В результате просто ждал, пока Кларенс Келли не отправился в отставку и на его место не пришел Уильям Уэбстер с более прогрессивными взглядами. К тому времени и сам Кен Джозеф ушел в отставку, а наш новый административный глава, Джеймс МакКензи, отнесся к проекту с энтузиазмом. МакКензи был самым молодым заместителем директора и своим продвижением по карьерной лестнице был обязан своим способностям и знанием устройства бюрократической машины. Внеся в заявку небольшие изменения, МакКензи направил ее Уэбстеру. Уэбстер же получил полномочия развернуть ФБР в новом направлении, он рассуждал о сотрудничестве с внешними экспертами и об освоении ранее неисследованных территорий. Первой его реакцией на заявку стало желание выслушать подробности, и он пригласил меня, МакКензи и Монро на «рабочий обед» в своем офисе.

Этот обед проходил в конференц-зале средних размеров, примыкавшем к кабинету директора – в одном из тех пустых помещений, которые так любят конструкторы правительственных зданий. К проекту со стороны руководства были привлечены несколько высокопоставленных бюрократов из Куантико, так что нас была довольно внушительная толпа, но сам проект был моим детищем, поэтому презентацию делал я. Другие жевали свой обед и почти ничего не говорили. Передо мной положили сэндвич, но я даже не притронулся к нему, потому что постоянно говорил. Директор Уэбстер был спокойным, сдержанным человеком, умевшим скрывать свои эмоции, и во время моей речи я не заметил ни одного знака, говорившего о том, нравится ему или нет мое предложение. Наконец я отметил, что ранее этот проект отклонил Редис, и это привлекло внимание Уэбстера, потому что он возглавил Бюро именно благодаря обещаниям обновить его политику.

Так из пассивного наблюдателя директор стал активным сторонником, и, что довольно поразительно в свете обычных бюрократических процедур, мы получили добро на том же самом «рабочем обеде». Уэбстер поддержал проект, но только при условии надлежащего его исполнения. Он не хотел, чтобы исполняли как попало – согласно его выражению, как «исследование с карточками в коробке из-под обуви». Он настаивал, чтобы мы сотрудничали с ведущими университетами и клиниками, ему понравилось, что среди предложенных мною экспертов были представители Бостонского университета и Бостонской городской больницы, а также то, что в проекте предполагалось участие академических специалистов по психиатрии, психологии и преступному поведению. Со всеми этими людьми я познакомился на конференциях и поддерживал с ними общение на протяжении нескольких лет. Вскоре проект получил одобрение по всей иерархической вертикали ФБР.

Позже я с удивлением узнал, что то самое совещание с Уэбстером действительно было «рабочим обедом», потому что получил уведомление с просьбой оплатить сэндвич стоимостью семь долларов, который так и не съел, потому что все время говорил. В последующие месяцы мы также получили финансирование со стороны Министерства юстиции. Теперь мы наконец-то могли проводить опросы заключенных на протяжении всей недели, не увязывая их с расписанием выездной школы.

До того как Проект по исследованию личности преступника получил финансирование, но уже после того как стало понятно, что все к этому идет, я решил посетить Уильяма Хайренса – того самого убийцу, которым так заинтересовался в девятилетнем возрасте. Мы с помощником, как обычно, поехали вести занятия выездной школы, на этот раз в Сент-Луис, а потом заехали в расположенное на юге Иллинойса исправительное учреждение повидать Хайренса. Хайренс содержался в тюрьме более тридцати лет, ему уже было под пятьдесят. Я рассказал, что в детстве его преступления весьма заинтриговали меня, что в каком-то смысле мы росли вместе в Чикаго. Ему было семнадцать лет, а мне девять, но сейчас разница в восемь лет кажется еще меньше, чем тогда.

За прошедшие годы я многое узнал о Хайренсе, о сексуальной подоплеке его убийств, о серии предшествовавших им фетиш-краж, о многочисленных неудачных попытках убийства и нанесении увечий, с которыми его предположительно отождествляли, и о его умении скрывать преступления от родных и знакомых. Его первоначальная защитная тактика казалась такой же невероятной, как и деяния: он утверждал, что преступления совершил другой человек, проживавший вместе с ним, – Джордж Мерман. При этом следователи отвезли Хайренса на места трех преступлений, где он смог воспроизвести свои предполагаемые действия (заставившие следователей заподозрить в том, что обвинения Мермана не имеют под собой оснований), и только во время подробного допроса признался, что выдумал Джорджа Мермана.

В действительности Хайренс вовсе не был никакой «множественной личностью», его проблемы начались и проявились еще в юном возрасте с первыми сексуальными фантазиями. Подростком он в своей спальне разглядывал изображения нацистских лидеров, примеряя женское белье. Когда у тринадцатилетнего подростка вдобавок к порнографическим фотографиям нашли целый склад оружия и огнеопасных материалов, а сам он признался в нескольких кражах и поджогах, его в качестве альтернативы тюремному заключению отправили в католический интернат. Через несколько лет он окончил исправительную школу, и его поведение было признано соответствующим для возвращения в общество, тем более что он настолько хорошо учился, что ему разрешили пропустить большинство предметов на первом году обучения в Чикагском университете. Убивать он начал вскоре после выпуска из интерната, и это можно рассматривать как продолжение краж и других преступлений, которые он совершал подростком. Позже выяснилось, что в промежутках между убийствами Хайренс совершил гораздо больше краж.

Получилось так, что до судебного процесса его дело так и не дошло. На предварительных слушаниях психиатры сказали советнику Хайренса, что хотя тот и может утверждать, что действовал под личностью Джорджа Мермана (Murderman? – «убийцы?»)[18], и не несет ответственность за некоторые свои поступки, никакие присяжные не купятся на эти заявления, и что ему однозначно вынесут смертный приговор. Уж слишком много улик было против него – отпечатки пальцев, почерк, найденные в его комнате «сувениры» и его собственное признание. Альтернативой суду было полное признание вины – в этом случае психиатры рекомендовали бы заключение под стражу и лечение. Хайренс согласился, признал себя виновным и был приговорен к пожизненному заключению. После признания его родители развелись, сменили имена и стали обвинять друг друга в ответственности за преступления своего сына. Что касается самого Хайренса, то он с самого начала был образцовым заключенным, первым в штате получившим степень бакалавра за решеткой и даже приступившим к работе над диссертацией в аспирантуре.

Я и в самом деле постарался подготовиться к интервью с человеком, за жизнью которого следил с самого детства, но оно прошло не совсем так, как я надеялся. Хайренс оценил, что я так много знаю о нем, но он больше не желал признаваться в преступлениях, в которых когда-то признал себя виновным. Он утверждал, что его подставили, и говорил, – как это поначалу делал в 1940-х годах, сразу после ареста, – что не убивал двух взрослых женщин, которые застали его за мастурбацией в их домах, что не душил и не расчленял шестилетнюю девочку. В частности, я помнил, что он схватил Сьюзанн Дегнан в ее постели, а когда мать позвала ее, чтобы проверить, что с девочкой все в порядке, приказал Сюзанне ответить, что все хорошо, затем подождал, пока мать не решила, что девочка спит. Только после этого он убил ее, закатал тело в одеяло, отнес в подвал для сексуальных утех и расчленил, после чего хладнокровно избавился от тела и вернулся к себе в общежитие. Это было чудовище, ныне отрицающее свою вину.

Хайренс признался в том, что у него имелись сексуальные проблемы и что он совершил несколько проникновений в дома, о которых теперь сожалеет как о недопустимых подростковых выходках; но утверждал, что никогда не представлял опасности для общества, что благодаря своему образцовому поведению заслужил провести остаток жизни вне стен тюрьмы.

В общем, встреча обернулась разочарованием. С другой стороны, все шло к тому, что программа по исследованию поведения преступников на основе интервью с серийными убийцами и получению ценной информации для органов правопорядка уже будет проводиться при полном содействии Бюро и Министерства юстиции. Впоследствии мне довелось пообщаться более чем с сотней самых опасных насильников, содержащихся в тюрьмах Соединенных Штатов, и обучать этому мастерству других. Благодаря полученной информации мы теперь гораздо лучше понимаем людей, в сознании которых зарождались планы столь ужасных преступлений.

В юности Уильям Хайренс написал помадой на зеркале: «Поймайте меня, пока я не убил больше».

Я опрашивал серийных убийц, именно стремясь понять, как это сделать.

3. Интервью с убийцами

Я заканчивал свое третье интервью с Эдмундом Кемпером, огромным мужчиной шести футов девяти дюймов ростом (2,05 м) и весом почти в триста фунтов (136 кг), человеком весьма острого ума, который в юности убил своих бабушку и дедушку, провел четыре года в исправительных учреждениях для малолетних, а после выхода на свободу убил еще семерых человек, включая свою мать. Кемперу присудили несколько последовательных пожизненных сроков. До этого я дважды заезжал в тюрьму Вакавилля в Калифорнии, во второй раз в сопровождении Конвея и моего помощника по Куантико Джона Дугласа, которого вводил в курс дела. Во время этих встреч с Кемпером мы довольно глубоко погружались в его прошлое, в мотивы убийств и в фантазии, связанные с преступлениями. Это был человек огромной интеллектуальной сложности, а убийства его включали в себя обезглавливание и расчленение жертв. Никому еще не удавалось разговорить его в той степени, насколько это удалось нам. Я был чрезвычайно доволен тем, что между нами установилась, как я полагал, тесная связь, так что смело решил провести третью сессию с ним наедине. Беседа проходила в камере рядом с отделением для смертников, похожем на то место, где заключенный получает последнее благословение, прежде чем его отправят умирать в газовую камеру. Хотя Кемпер и содержался в общей камере, тюремное руководство почему-то выбрало для нашей встречи именно это помещение, настоящий кошмар клаустрофоба. Поговорив с Кемпером несколько часов о поведении крайней степени безнравственности и порочности, я пришел к мнению, что обсуждать нам больше нечего, и нажал кнопку звонка, чтобы вызвать охранника, который вывел бы меня из камеры.

Но охранник мгновенно не появился, так что я продолжил беседу. Большинство серийных убийц по характеру более или менее нелюдимы; но даже им нравится разбавлять скуку однообразного заключения любым способом, в том числе и с помощью таких визитов, как мой. Они о многом размышляют и при соответствующем подходе становятся довольно общительными. Бывает, что беседы с ними длятся довольно долго. Но мы с Кемпером уже обсудили все, что было можно. Через несколько минут я опять нажал кнопку звонка, но по-прежнему без ответа. Через пятнадцать минут после первого звонка снова попытал удачи, и снова безуспешно.

Должно быть, несмотря на все попытки сохранять спокойствие, на моем лице отразилось замешательство, и Кемпер, чрезвычайно чувствительный к настроению других (как и большинство убийц), ухватился за это.

– Расслабьтесь. Сейчас пересменка, они кормят парней в безопасных зонах.

Он улыбнулся и встал со стула, продемонстрировав свой огромный рост.

– Может случиться и так, что они подойдут только минут через пятнадцать-двадцать.

Я пытался, насколько мог, показывать внешнюю невозмутимость, но уверен, что на эти его слова отреагировал с явными признаками паники, не скрывшимися от внимания Кемпера.

– Если бы я сейчас разбушевался, вам бы не поздоровилось, верно? Я мог бы запросто оторвать вам голову и положить на стол – пусть она так приветствует охранников.

В голове у меня забегали беспокойные мысли. Я представил, как он хватает меня своими ручищами и выкручивает голову, пока не оторвет ее от шеи. Много времени это бы не заняло, и из-за разницы в телосложении я бы не смог долго сопротивляться. Он был прав: он мог без труда убить меня, и никто бы ему не помешал. Поэтому я заявил, что если он вздумает выкинуть какой-нибудь фокус в этом духе, то попадет в неприятности.

– И что они мне сделают? Запретят смотреть телевизор? – фыркнул он.

Я ответил, что его определенно надолго посадят в «карцер», то есть в камеру-одиночку. Оба мы знали, что многие заключенные в таких условиях теряют разум, по крайней мере на время.

Кемпер отмахнулся, сказав, что давно привык находиться в тюрьме и что сможет вынести одиночество, тем более навсегда его туда не посадят. Рано или поздно его вернут к более нормальному режиму заключения, так что эти «проблемы» погаснут на фоне престижа, какой он получит среди заключенных за то, что «прикончил» агента ФБР.

Сердце у меня заколотилось, как у бегуна на стометровку, и я попытался придумать, что можно сказать или сделать, чтобы помешать Кемперу убить меня. Я был почти уверен, что он этого не сделает, но точно утверждать не мог, ведь он был чрезвычайно жестоким и опасным человеком, которому, как верно подмечено, терять было нечего. И почему я оказался настолько тупым, чтобы приходить сюда одному?

Вдруг понял, что сам себе подстроил ловушку и довел дело до такой ситуации. А ведь я лучше всех остальных должен был представлять, как это работает. Поддался тому явлению, которое, как узнают ученики на занятиях по спасению заложников, называется «стокгольмским синдромом» – отождествил себя со своим захватчиком и доверился ему. И я забыл об этом элементарном факте, несмотря на то что был главным инструктором ФБР по технике переговоров о спасении заложников! В следующий раз уже не буду настолько самонадеян, чтобы уверять самого себя в установлении прекрасной психологической связи с заключенным. Если он будет, этот следующий раз.

– Эд, ты же не думаешь, что я пришел сюда без всяких средств защиты? – спросил я.

– Только не надо пудрить мне мозги, Ресслер. Они бы не пустили вас сюда с оружием.

Кемпер, разумеется, был прав, потому что посетителям тюрьмы не разрешали носить при себе оружие, иначе его могли схватить заключенные и начать угрожать охранникам или как-нибудь сбежать с его помощью. Но я сказал, что сотрудники ФБР обладают особыми привилегиями по сравнению с обычными охранниками, полицейскими и остальными посетителями тюрьмы.

– Ну и что у вас есть?

– Я не собираюсь раскрывать карты и говорить, что и где у меня находится.

– Да ладно вам. Ручка с ядом?

– Вероятно. Но это не единственное возможное оружие.

– Боевые искусства? – задумался Кемпер. – Карате? У вас черный пояс? Думаете, одолеете меня?

Мне показалось, что ситуация слегка изменилась в мою пользу. В его голосе ощущались признаки шутки – во всяком случае, я на это надеялся. Но я не был уверен, и он понимал это, поэтому продолжал насмехаться надо мной. К тому времени я немного пришел в себя и постарался вспомнить о приемах ведения переговоров, один из самых основных приемов – продолжать говорить и говорить, поскольку чем больше затягивается ситуация, тем больше шансов на ее благоприятное разрешение. Мы обсудили боевые искусства, которые многие заключенные изучали, чтобы как-то защитить себя в таком суровом месте, пока, наконец, не появился охранник и не открыл дверь.

Согласно тюремному распорядку, пока заключенного уводят, берущий интервью должен находиться в камере. Когда Кемпер собирался уже выйти в коридор с охранником, он положил мне руку на плечо и сказал:

– Вы же понимаете, что я просто шутил, правда?

– Конечно, – сказал я, глубоко вздыхая.

Я поклялся себе никогда не допускать подобной ситуации ни со мной, ни с любым другим сотрудником ФБР. С тех пор мы поставили себе правилом никогда не отправляться на беседу с осужденным убийцей или насильником в одиночку, только парами.

Проект по исследованию личности преступника был моим детищем, и в конце 1970-х, по мере того как он набирал силу, я полностью погрузился в него, пользуясь любой возможностью пообщаться с преступниками во время занятий выездной школы в различных городах страны. Прежде чем я перестал брать интервью сам и возложил эту обязанность на помощников, я опросил более сотни осужденных за насильственные преступления – пожалуй, больше, чем любой другой человек в истории. (В конце концов мои заслуги признали ФБР и соответствующие институты, когда дважды удостоили премии Джефферсона, ежегодно присуждаемой Университетом Вирджинии, частью которого формально считается кампус ФБР в Куантико.) Полученная в ходе этих интервью информация систематизировалась и анализировалась, понемногу мы с помощниками начали находить определенные шаблоны в истории жизни и поведении этих убийц. Схожие события в детстве, влияние на психику различных факторов, образцы поведения во время совершения преступления – все это составляет материал нескольких последующих глав книги. Но прежде чем переходить к каким-то умозаключениям, хочу сосредоточиться на самом искусстве взятия интервью у осужденных убийц и на некоторых выводах, к которым я пришел во время бесед в тесных камерах, общаясь с этими одиозными персонами, совершившими самые серьезные, по мнению общества, преступления.

Интервью с насильственными преступниками представляет ценность только в той мере, в какой способно пролить свет на их действия и личность и помочь правоохранительным органам понять мотивы. Чтобы получить такую информацию, заключенный должен воспринимать берущего интервью серьезно, между ними должна установиться некоторая степень доверия, чтобы заключенный мог высказываться свободно. А для этого нужно завоевать уважение заключенного.

Со стороны берущего интервью это означает маскировку своего собственного отношения к совершенным этими людьми чудовищным действиям. Если в то время как заключенный описывает способ расчленения тела, я показал бы свое отвращение какими-либо жестами или высказываниями, то беседа на этом тут же закончилась бы. С другой стороны, если сказать в ответ нечто вроде: «О, значит, ты отрезал ей голову. Подумаешь, ничего особенного, я знаю многих, кто тоже так сделал», то убийца тоже вряд ли стал бы сообщать дальнейшие подробности. Насмехаться над заключенными недопустимо. Возможно, эти люди безумны, но вовсе не глупы – во всяком случае, они умеют различать нюансы в поведении собеседника.

Многие из берущих интервью слишком быстро переходят к серьезным вопросам. Планка ментального барьера при этом поднимается, и интервью практически завершается. Заключенным некуда торопиться, в их распоряжении практически все доступное в мире время, а если им некомфортно, то есть риск уйти ни с чем; следовательно, крайне важно потратить время на то, чтобы они расслабились и захотели поведать вам интимные подробности своей жизни. Я предпочитаю продвигаться медленно, пробуя разные подходы, и постепенно приближаться к нужным фактам, пока не почувствую, что настало время задавать тяжелые вопросы; иногда для этого требуется несколько часов или несколько визитов.

Некоторые сотрудники Отдела поведенческого анализа по той или иной причине не справлялись с этой трудной задачей. Однажды одному из моих коллег нужно было взять интервью у мужчины, изнасиловавшего и убившего нескольких детей. У сотрудника были свои дети, и он относился к заключенному с крайним осуждением, что напрочь испортило всю сессию. Когда заключенный возразил против курения в камере и захотел открыть окно, агент ответил, что тому следует сидеть и отвечать на вопросы без всяких возражений. Когда был задан один из стандартных вопросов – чем бы он занимался, не будь преступником, – заключенный ответил, что хотел бы стать астронавтом.

– Ага, особенно с маленьким мальчиком на борту, – фыркнул агент ФБР, обращаясь к своему коллеге.

Со стороны агента это было необоснованно враждебное поведение, противоречившее самим целям интервью. Агент стал жертвой вызванного такой ситуацией стресса. Вскоре после этого он подошел ко мне – ибо это я распорядился отправить его на интервью с педофилом – и признался, что не создан для опросов. «Не могу работать с этими животными», – сказал он. Я похвалил его за честность и за то, что он сам признал свои недостатки. Он занялся другим видом деятельности: вскоре стал одним из ведущих специалистов по стрессу у полицейских и по психологической консультации сотрудников правоохранительных органов. У него были все способности и потенциал к отличной работе, просто он не был приспособлен к трудной задаче взятия интервью у педофилов и сбору информации, полезной для работы с такими преступниками.

Принять участие в Проекте по исследованию личности преступника желали многие, но не все хотели заниматься тяжелой работой. Они с удовольствием посмотрели бы своими глазами на скандально известных убийц, таких как Мэнсон и Берковиц, но им не хотелось тратить время и усилия на работу с менее известными преступниками, преступления которых были не менее кошмарны. Прежде чем отправиться в тюрьму, требовались долгие часы подготовки, изучения тюремных документов и завершения пунктов нашего обширного «протокола». Интервью с заключенными обычно длились от трех до четырех часов, а сразу после нужно было составить отчет для завершения протокола и других административных задач.

Почти все сотрудники нашего отдела стали жертвами ситуационного стресса. Одна женщина отказалась от этой работы через несколько лет из-за преследующих ее кошмаров. Она утверждала, что не способна рационально анализировать случаи, когда кто-то врывался в дом и насиловал женщину; ей тоже пришлось заняться другой работой в ФБР. У некоторых сотрудников открывались кровоточащие язвы, у троих наблюдались настолько тяжелые приступы паники, что поначалу их приняли за сердечные приступы. Четверо из нас, включая меня, несколько раз резко и необъяснимо теряли вес, иногда от двадцати до сорока фунтов (9–18 кг) за полгода. Мы проходили множество тестов, в том числе и стандартное обследование желудочно-кишечного тракта, но никаких физиологических причин похудения обнаружено не было; похудение было вызвано исключительно стрессом. Еще один мужчина настолько попал под психологическое влияние одного массового убийцы, что воспринял предвзятое отношение ко мне со стороны этого преступника как знак того, что только он должен заниматься этим преступником. Этот агент передал заключенному ряд полученных Бюро сведений, благодаря которым тот надеялся подать успешную апелляцию на отмену смертного приговора. Все произошло из-за того, что заключенный оказался умелым манипулятором, а сотрудник был новичком, неподготовленным к тому, что им могут воспользоваться в личных целях. Этот сотрудник даже привлек на свою сторону специалиста по хранению служебных документов. Вскоре с этим агентом пожелал присутствовать на интервью наш инспектор, которому также хотелось похвастаться своей близостью к скандально известному злодею. Когда убийцу в конце концов казнили, агент был подавлен настолько, что казалось, будто он потерял близкого друга или родственника – поразительный пример опасности, которая грозит тем, кто слишком долго и внимательно всматривается в «бездну».

Стабильность в собственной жизни помогает держать необходимую дистанцию от работы и от общения с насильниками, но порой стресс становится почти непреодолимым даже для уравновешенных сотрудников вроде меня. Конечно, в 1978 году, начиная работу над программой, я не имел никакого представления о степени возможного стресса.

Хочу сказать пару слов о процессе интервью. Большинству посетителей тюрьмы разрешается лишь ограниченно общаться с заключенными, даже родственникам и адвокатам. Разговаривать приходится через отверстие в стекле, по телефону и в некоторых случаях на расстоянии от заключенного. Обычно мне разрешали проводить интервью в комнате адвоката или в кабинете начальника охраны, так что мы с заключенным наслаждались некой долей комфорта. Иногда заключенных приводили в помещение в наручниках; я неизменно просил снять наручники – это была часть процесса установления доверительных отношений. В начале интервью заключенный, естественно, интересовался, что ФБР нужно от него, и я начинал разговор о нем, демонстрируя свои познания и утверждая, что пришел не для выспрашивания подробностей какого-то конкретного преступления, а для лучшего понимания некоторых категорий преступников. Я не утверждал, что меня интересуют преступления на сексуальной почве; это было бы ошибкой.

Я говорил заключенному, что мне хотелось бы узнать побольше о его детстве, о всей его жизни и что все сказанное не будет передано тюремной администрации.

Последнее «правило» было довольно важным, потому что одним из величайших страхов заключенных был страх, что некоторые из поведанных подробностей станут достоянием тюремного аппарата, а администрация каким-либо способом воспользуется ими против них. По какой-то причине (возможно, в силу моей искренности) они верили мне, а я хранил свои обещания. Я также предупреждал заключенных, чтобы они не говорили о преступлениях, за которые не были осуждены – например, чтобы не признавались, что на самом деле убили два десятка, а не один десяток человек, – потому что в противном случае я был бы вынужден зачитать им их права, а эта информация послужила бы поводом для расследования и т. д.

Почти все хотели побеседовать с Чарльзом Мэнсоном, в первую очередь для того чтобы похвастаться, а не потому, что им было необходимо услышать что-то конкретное от Мэнсона. Заключенных вроде Мэнсона постоянно осаждали журналисты и искатели сенсаций, так что они устали от подобного отношения к себе. Я вспоминаю одно интервью, которое несколько лет назад взял у Мэйсона теле- и радиоведущий Том Снайдер, где Снайдер спросил Мэнсона, каковы ощущения от отрезания кому-то уха. Лучшего вопроса для того, чтобы Мэнсон ограничился пустой болтовней, презрительно поглядывая на собеседника, и придумать было невозможно. По его лицу было видно, что уровень уважения к Снайдеру упал до нуля. «Этот человек идиот, – читались его мысли. – Он разыгрывает здесь клоунаду, так что и я буду дурачиться». Если кто-то и собирался узнать что-то серьезное о Мэнсоне, то на этих надеждах можно было поставить жирную точку. Снайдер мог бы спросить Мэнсона, что заставило его отрезать ухо, и, вероятно, получил бы интересный ответ, объясняющий, откуда у Мэнсона взялась такая фантазия. Но ведущий выбрал другую стратегию и в результате не получил ничего полезного, разве что позабавил аудиторию.

Как я выяснил, для разговора с этой категорией преступников очень важно хорошо подготовиться, чтобы они понимали, на что тратят время. Нужно произвести впечатление и показать, что со мной стоит разговаривать. Помимо прочего, доверие ко мне складывалось и из того, что я хорошо знал подробности их жизни. Например, всегда бывало полезно посреди беседы сообщить, что мне известны имена их сообщников и другие детали. «Потом Бобби взял меня, чтобы познакомиться с кое-какими наркодилерами», – начинал Мэнсон, и, прежде чем он успевал продолжить, я вставлял: «Бобби Босолей?» «Да», – отвечал Мэнсон и продолжал, зная, что я прилежно выполнил домашнее задание и ознакомился с некоторыми фактами его биографии, чтобы понимать, о чем идет речь. Кроме того, так он мог понять важность его рассказа для меня. Так постепенно повышался уровень доверия. В интервью с Томом Снайдером Мэнсону приходилось говорить медленно, объясняя все, и, как следствие, он не рассказал ничего, достойного внимания. Но собеседнику вроде меня Мэнсон мог поведать многое, чего никогда не сообщал ни одному из сотрудников правоохранительных органов, будучи уверенным, что я достаточно осведомлен и в состоянии следовать за ходом его повествования.

Другим полезным фактором было мое постоянное стремление подчеркнуть нечто положительное в жизни убийцы. Текс Уотсон, например, обратился к вере, и можно было от этого отталкиваться. Хайренс был образцовым заключенным. Конечно, в таких людях, как Мэнсон, находить что-то положительное было труднее, но я хотя бы старался сосредоточиться на том, что он считал позитивным в своем мире, пусть даже остальное человечество с этим не соглашалось. В случае с Мэнсоном это было отношение к окружающим его людям.

После того что я позже окрестил как «фаза ухаживания» в беседе, Мэнсон сообщил мне, что не знает, почему вообще оказался в тюрьме на этот раз, потому что он не присутствовал во время убийств; в более глубоком смысле он пытался уверить меня в своей невиновности. По его словам, на негативе фотографии мир выглядит как своя противоположность, точно так же и он – негатив общества, отражение всех плохих его свойств.

Ключом к загадке Чарльза Мэнсона служит тот факт, что у него были незавидные детство и юность. К тридцати двум годам он провел в тюрьме и в исправительных учреждениях для несовершеннолетних в общем двадцать лет, с подросткового возраста вплоть до того дня, как он вышел из ворот тюрьмы на острове Терминал в Калифорнии с намерением никогда больше не попадать за решетку. (Многие из осужденных в относительно раннем возрасте, после тридцати, решают покончить с криминалом после выхода из тюрьмы, и это им удается.) Невысокий мужчина, не особенно примечательный физически, пяти футов шести дюймов (168 см) ростом и весом 130 фунтов (59 кг), Мэнсон обладал даром эмоционального восприятия. В тюрьме он научился играть на гитаре и даже писал кое-какую музыку. На свободу он вышел в середине 1960-х и сразу же погрузился в мир молодежной контркультуры, которая тогда расцветала на Западном побережье. Причем не только погрузился, но и постарался возглавить ее.

«Я видел, какого рода люди привлекали ребят, потому и стал одним из них», – сказал мне Мэнсон. Он, пожалуй, лучше самой молодежи понимал, кого и за что они уважают: загадочных личностей с длинными волосами и в сандалиях, пускающихся в запутанные рассуждения с метафизическими терминами, играющих на гитаре и поющих песни, смысл которых мало кто мог понять. Разгуливая по району Хейт-Эшбери в Сан-Франциско – сосредоточению «кислотной культуры» (ориентированной на потребление ЛСД) – и будучи старше типичных хиппи на дюжину лет, он легко привлекал к себе толпы последователей. «Я понимал, кого они хотят видеть, и стал этим человеком».

Вскоре у него были «бесплатная еда, бесплатное жилье, бесплатный секс, бесплатная наркота», и он стал своего рода «гуру». «Я стал негативом, отражением этих ребят», – говорил он мне, поясняя при этом, что если взять зеркало и посмотреть в него, то самого зеркала не видно, видно лишь отражение его блестящей поверхности. «Они искали себя самих, – заявлял Мэнсон. – Ну, я не такая уж великая личность, звезд с неба не хватаю. Мне пришлось воспользоваться своими мозгами». Его блестящие, гипнотизирующие глаза сослужили неплохую службу: оказалось, он мог контролировать молодых людей лучше других и заставлять их делать то, что им скажут. В пустыне неподалеку от Долины Смерти[19] он основал нечто вроде летнего лагеря для нестандартных молодых бунтовщиков. Сам он был старше их и за двадцать лет заключения освоил методы манипуляции. Он без труда ломал их психологическую защиту и требовал все больше, пока они не перешли к нарушениям закона и не совершили ряд серьезных преступлений.

Мэнсон утверждал, что не делал ничего особенного, а служил лишь отражением того, чем мечтали стать его последователи; что он не несет ответственности за их поступки и на самом деле «не знает, почему» оказался в тюрьме. Такое объяснение, конечно же, никуда не годилось, потому что Мэнсон отказывался принимать во внимание собственные психопатические наклонности и стремление к власти, но все же во время нашей беседы он превосходно описал некоторые приемы, с помощью которых оказывал влияние на окружавшую его молодежь. Понимание его способностей к манипулированию – ключ к пониманию того, чем руководствовались он и его ученики при совершении убийств. Он не прямо приказывал убивать – в чем обвинял его Буглиози[20], – но, скорее, создал атмосферу, в которой его ученики понимали, что нужно делать, чтобы угодить ему, и охотно ему угождали. В доме Ла-Бьянка перед совершением убийств Мэнсон сказал своим последователям, что уходит, потому что ему, как бывшему осужденному, не следует находиться на месте преступления, чтобы не нарушать условия досрочного освобождения. Его ученики поверили в такое объяснение.

В какой-то момент нашего интервью Мэнсон возбудился, прыгнул на стол, чтобы показать, как охранники контролируют заключенных в исправительных учреждениях. Я бы позволил ему немного побушевать, но Джон Конвей спокойно произнес: «Чарли, слезай со стола, сядь и веди себя прилично». В данном случае нежелание Конвея подыгрывать театральным выходкам Чарли было адекватным ответом, поскольку, спрыгнув со стола, Мэнсон уселся и стал еще более откровенно рассказывать о своей технике психологического контроля.

Ближе к концу интервью Мэнсон попросил меня дать ему что-нибудь, что он мог бы пронести в камеру; ему хотелось получить своего рода сувенир, который он «вырвал» у агента ФБР. Иначе, по его словам, никто бы не поверил ему, что он разговаривал с нами: ему пришлось бы многое объяснять, и это понизило бы его статус среди заключенных. Он схватил у меня значок ФБР, прижал к своей робе и стал изображать, как отдает приказы охранникам и другим заключенным. Я сказал, что он не может оставить его себе. Тогда Мэнсон восхитился старыми солнцезащитными очками «авиаторами», которые были у меня с собой, и я подумал, что на такую жертву могу пойти. Мэнсон взял их и положил в нагрудный карман, но предупредил, что охранники, возможно, обвинят его в краже – именно так и произошло. Охранники привели его обратно, причем по дороге он громко жаловался на порочность помыслов тех, кто способен обвинить его в мелком воровстве. Я с серьезным лицом подтвердил, что подарил эти очки. Охранники посмотрели на меня как на сумасшедшего. В их сопровождении Мэнсон удалился по коридору самой горделивой походкой и с нелепо сидящими на носу очками, скрывавшими зловещий взгляд. Не сомневаюсь, что в камере он хвастался перед другими заключенными, насколько ловко облапошил сотрудников ФБР. Это был прекрасный пример манипуляционных трюков Мэнсона. Для меня потеря очков и кратковременная потеря достоинства стали небольшой ценой для уникальной возможности проникнуть в разум убийцы.

В своей первоначальной поездке по тюрьмам я проследовал от тюрьмы Мэнсона по побережью Калифорнии до тюрьмы в Сан-Луис-Обиспо, чтобы взять интервью у Чарльза («Текса») Уотсона. Уотсон утверждал, что обрел в тюрьме Иисуса, что был спасен, но возродился и стал довольно известным проповедником: на его проповеди по воскресеньям, помимо заключенных, приходили и жители окрестных поселений. Честно говоря, складывалось впечатление, что ему удалось одурачить тюремную администрацию, и он расхаживал с таким видом, будто владел этим местом. Администрация считала его образцовым заключенным, делающим хорошее дело и твердо вставшим на путь перевоспитания. Я считал, что сомневаться в его хороших делах и помощи людям не приходится, хотя не был уверен, чем именно объясняется такое поведение – искренним обращением в веру или убеждением в том, что ему наконец-то предоставят досрочное освобождение.

Внешне Уотсон казался вполне нормальным человеком – по крайней мере мне, только что посетившему Серхана Серхана, Чарльза Мэнсона и Эда Кемпера. Он охотно признался, что на момент убийств Тейт[21] и Ла-Бьянка[22] был не в себе под воздействием наркотиков и психологическим влиянием Мэнсона; по его словам, если бы справедливость восторжествовала тогда, то его казнили бы сразу после суда. Но его пощадили, Сатана покинул его, а он был препровожден в руки Господа, и теперь он совершенно не тот человек, который совершал преступления.

В книге «Умрешь ли ты за меня?», написанной вместе с тюремным священником Рэем Хекстра, Уотсон возлагает всю вину на Мэнсона, утверждая, что Мэнсон приказывал ученикам убивать. Незадолго до убийства Тейт Мэнсон помог Уотсону выпутаться из трудной ситуации, убив обманутого ими чернокожего дилера, после чего сказал Уотсону в ответ убить нескольких «свиней» ради него. В беседе со мной Уотсон признался, что Мэнсон не давал ему прямых и однозначных приказов совершить убийство, но при этом не было сомнений в том, что Мэнсон понимал, что собираются сделать Уотсон и другие. Мэнсон не остановил их, а словно упивался, что все содеянное было ради него.

Уотсон вырос в маленьком техасском городке и был типичным американским ребенком: «прилежным учеником, звездой легкой атлетики (мой рекорд в беге с препятствиями до сих пор не побит), членом команды поддержки, с короткой стрижкой и призами за достижения» – как описывал он себя в своей книге. Окончив колледж в конце 1960-х, переехал в Калифорнию, желая, как сказал он мне, приобщиться к пляжам, солнцу, девочкам, изменяющим сознание наркотикам и легкой жизни. С Мэнсоном познакомился случайно, но постепенно стал проводить с ним больше времени, а после был готов отдать все, чтобы оставаться с ним. Уотсон сказал, что теперь понимает Мэнсона: Чарли, по его словам, действовал как старый заключенный, обводя новичков вокруг пальца. Как выразился Уотсон, Мэнсон не превратил его в гомосексуала, как других, но сделал из него раба.

«Когда я начал принимать кислоту, Чарли не был важной фигурой в моей жизни, – писал Уотсон. – Но один из его друзей стал проповедовать «Евангелие от Чарли», и о его философии постоянно твердили «девочки Семьи».

Они говорили, что у каждого есть «эго», желание утвердиться, сделать нечто, отличающее нас от окружающего мира. Мы цепляемся за это «эго», думая, что наша независимость, наша «самость» – это единственное, что позволяет выживать, что без нее мы бы погибли. Но… Истинная свобода означает самоотдачу, она подразумевает, что наше старое «эго» должно умереть, чтобы мы освободились от «самости», которая отдаляет друг от друга, отдаляет от самой жизни. «Прекратите существовать», – пел Чарли в одной из своих песен. «Прекратите существовать, придите и скажите, что любите меня». Девочки повторяли эти слова снова и снова – «прекратите существовать, убейте свое эго, умрите», – чтобы, перестав существовать, можно было полностью отдаться любви, полностью воссоединиться.

Мэнсон ломал личности окружающих людей с помощью искажающих восприятие наркотиков, словесными нападками, унижением, вовлечением в оргии. Каждый вечер после ужина Мэнсон поднимался на холм позади их ранчо и пускался в философские рассуждения под восторженные вопли одурманенных слушателей. Он призывал отбросить прошлое, осмеять его и оставить позади, особенно родственников и семьи из среднего класса. Главное теперь, как утверждал он, – это «Семья». Мэнсону тогда было тридцать с небольшим, и члены «Семьи» воспринимали его как нового Христа, которого так же распяли в тридцать с небольшим лет. Как и Христос, Чарли собирался изменить мир. Он тоже рассуждал про апокалипсис, отрицал учение отцов и проповедовал любовь. Чтобы символически подчеркнуть духовное перерождение своих последователей, он давал им новые имена. Уотсон стал «Тексом» не только потому, что гнусавость в голосе выдавала его техасское происхождение, но и потому, что в «Семье» Мэнсона мог быть только один Чарли. Насколько мне удалось узнать от них обоих, соперничество между этими двумя мужчинами, Мэнсоном и Уотсоном, сыграло определяющую роль в последующих убийствах.

Но главным фактором послужили как раз упомянутые проповеди с холма. Мэнсон повторял, что старому миру наступает конец, что он поведет своих последователей в секретное убежище в пустыне, где они переждут апокалипсис, а затем выйдут, чтобы вновь заселить землю. Конец света, по словам Мэнсона, можно было ускорить кровавыми убийствами. Обличая старый мир, Чарли постоянно твердил, что его обманывали с детства, никогда не устраивали праздника на день рождения, его жизнь была «испорчена» с самого рождения.

Для компенсации его страданий нужно убить кое-каких «свиней». «Свиньями» он называл представителей среднего класса, обладающих всеми преимуществами обывателей, которых нужно лишить комфортной и сытой жизни посредством пыток и убийств.

«Человек со стороны мог воспринять эти рассуждения как бред, но нам они казались убедительными, – писал Уотсон. – Чем больше мы принимали кислоты, тем охотнее слушали его и тем более очевидным представало перед нами неизбежное». Мэнсон обращался к своим последователям, когда те находились под воздействием ЛСД, в ярких красках описывая пытки и убийства. «Мы все живо представляли себе всю эту резню, и, хоть все это было лишь игрой, образы запечатлевались в нашем сознании и после окончания игры».

Однажды вечером, во время такой ролевой игры, Уотсон привел к Мэнсону нескольких девушек и заявил, что они готовы выполнить работу дьявола. Он, Уотсон, будет лидером этого отряда и возьмет на себя ответственность за настоящие убийства; девушки, под воздействием Мэнсона вбившие себе в голову мысль о том, что должны посвятить свою жизнь служению мужчине, будут его помощницами. По утверждению Уотсона, он сказал Мэнсону: «Мы делаем это ради тебя, Чарли», на что Мэнсон ответил: «Да, Текс, сделай это, и сделай как следует». Мне же Мэнсон поведал, что он просто сказал Уотсону: «Делай то, что должен».

На мой взгляд, эти две истории во многом соответствуют и не противоречат друг другу: если Мэнсон и не приказывал убивать напрямую, он давал ученикам понять, что не против, если они перейдут к настоящим убийствам. Хотя до тех пор все убийства происходили в его фантазиях (пусть и очень ярких, с жестокими подробностями), это они (а не он) должны были воплотить его фантазии в мрачную реальность, тем самым остановить «плохие вибрации» и уничтожить старый мир, прежде чем мир и любовь Чарли приступят к созданию нового. По указанию Мэнсона все его последователи уже принимали участие в кражах, похищали деньги и угоняли автомобили; женщины спали с мужчинами по его приказам и обычно выполняли все его прихоти, поэтому, когда Мэнсон не стал открыто возражать против предложения Уотсона, он тем самым благословил последователей на более жестокие поступки.

Но это не вся история. В беседе со мной Мэнсон признался, что самой глупой ошибкой было позволить этому «сукину сыну» Уотсону обрести слишком большое влияние в «Семье». А Уотсон, как о само собой разумеющемся, упомянул, что хотел обрести больше власти в «Семье», чтобы девушки воспринимали его как лидера. Посредством убийств Уотсон собирался если и не занять первое положение в группе, то как минимум стать правой рукой Чарли – человеком, которого все будут уважать за невероятность его действий и за то, что он с такой легкостью прибегает к насилию. Поэтому убийства Тейт и Ла-Бьянка были скорее не тщательно продуманными, спланированными преступлениями, а хаотичными поступками сбежавших из дома юных «бунтарей», вовлеченных в «семейные» дрязги и борьбу за власть, в результате чего более полудюжины совершенно невиновных людей лишились своих жизней.

Мне хотелось поговорить с другими членами «Семьи» Мэнсона, содержавшимися в калифорнийских тюрьмах, особенно со Сьюзан Аткинс, которая помогала в убийствах, но во время первой поездки мне не удалось это сделать.

Но в женском исправительном учреждении Олдерсон в Западной Вирджинии мне удалось встретиться с Линетт Фромм по прозвищу «Сквики» и Сандрой Гуд. Обе они не присутствовали во время тех злополучных убийств, но тесно и долго общались с другими членами «Семьи». Когда эти две «девочки» вошли в помещение для беседы, мне показалось, что я попал в какой-то фильм. На голове Сквики красовалась красная бандана в тон ее красной одежде, а Сандра была облачена в зеленое и с зеленой лентой на голове. Они передвигались походкой монахинь в такт друг другу. Во время беседы они называли себя «Красная» и «Зеленая» и утверждали, что они сестры церкви Чарльза Мэнсона.

Сквики Фромм была родом из обычной семьи образованных участников космической программы. У Сандры Гуд была степень магистра. Обе весьма умны, но, тем не менее, посвятили свои жизни Мэнсону. Сквики осудили за попытку убить президента Форда, когда она направила на него пистолет 45-го калибра и нажала курок – оружие не выстрелило, потому что агент Секретной службы успел просунуть палец между курком и ударником (и получил травму в процессе). Сандру осудили за шантаж и за рассылку писем с угрозами: она писала директорам крупных корпораций, что если они не прекратят загрязнять Землю, то члены «Семьи» Мэнсона (которые прячутся повсюду) начнут убивать директоров и членов их семей. В тюрьме «девочки», которым тогда было уже тридцать с лишним лет, продолжали хранить верность своему лидеру. Они верили, что однажды Чарли освободится и возродит свое движение – единственную надежду на будущее Земли, а они присоединятся к нему. Заявили, что, даже если бы я привез им президентский указ о смягчении приговора, они ни за что бы не вышли из тюрьмы, пока не выпустят Мэнсона. Помимо этого, мне почти ничего не удалось добиться от них, разве что в очередной раз убедиться, что неадекватные личности готовы пожертвовать жизнями и судьбами ради психопата, заставившего их свернуть с правильной дороги. Сандру Гуд освободили в конце 1991 года: она переехала в городок в двадцати пяти милях от тюрьмы Мэнсона.

Ричард Спек на самом деле был не серийным, а скорее так называемым запойным[23] убийцей. Однажды вечером в конце 1960-х он проник в общежитие с целью ограбления и застал там студенток-медсестер, к которым позже присоединились другие. Спек связал их всех, причем медсестры-американки уговаривали остальных подчиниться ему, думая, что так он их пощадит, но медсестра-филиппинка отказалась и спряталась. Спек уводил их по одной в соседнюю комнату, насиловал и убивал, в основном чтобы они позже не опознали его. Всего он убил восемь медсестер. Девятая, филиппинка, оставалась под кроватью и слышала, как он насилует и убивает ее подруг. Должно быть, убийца сбился со счета, потому что после восьмой он покинул общежитие. Оставшаяся в живых медсестра выбралась, а после описала полицейским преступника в подробностях, упомянув даже татуировку «Рожден, чтобы проиграть». Описание было разослано в местные больницы в надежде, что преступник мог получить травму и обратиться за медицинской помощью. Это обычный полицейский метод, который в данном случае оправдался. Несколько дней спустя, когда Спека доставили в клинику с порезом руки в области локтевого сгиба, его опознали по татуировке и арестовали. (Один из моих заданных ему вопросов касался как раз этой раны, которую он нанес себе сам.) Выжившая медсестра опознала Спека, на его личность также указывали оставленные на месте преступления отпечатки пальцев. В итоге его приговорили к пожизненному заключению.

Я хотел взять интервью у Спека, потому что это был известный убийца, но он не выделялся особым умом и не сообщил ничего интересного о своих преступлениях. Согласно тюремным советникам, он отличался агрессивностью и жестоким поведением как в тюрьме, так и в жизни. В Чикаго он переехал из Техаса, где его разыскивали за предполагаемое убийство тестя. В течение нескольких месяцев до убийств любимым времяпровождением Спека было напиться, принять таблетки, после чего отправиться в бар и приставать к посетителям, нарываясь на драку. Удачным вечер считался, если ему удавалось как следует поколотить противника; если же нет, он снимал проститутку, избивал ее и засыпал. Один охранник сообщил, что в тюрьме Спек поймал воробья, привязал к его ноге веревку и носил на плече. Один из охранников приказал избавиться от птицы, потому что в тюрьме не разрешалось держать животных. Спек отказался. После нескольких таких случаев охранник сообщил Спеку, что придется перевести его в одиночку. Тогда Спек подошел к работающему вентилятору и кинул в него птицу, которая тут же погибла. Охранник в удивлении спросил: «Зачем ты это сделал?», на что Спек, как утверждалось, ответил: «Если она не моя, то ничья».

Спек не хотел общаться с нами, о чем говорили его нахмуренное лицо и надменная поза, когда его привели. Тогда с ним начал перебрасываться словами один из охранников, который сказал, что в момент совершения убийств он жил в Чикаго один и страдал от недостатка женского внимания. Охранник высказал сожаление о том, что Спек уменьшил количество достойных женщин в этом городе, сослужив плохую службу местным холостякам. Спек усмехнулся и немного расслабился.

Мне такой поворот не понравился, потому что я всегда старался не пререкаться с заключенными и, что столь же важно, не превращать серьезное преступление в повод для шутки. На мой взгляд, ничто не может оправдать пренебрежительного отношения к жертвам. Тем не менее мы воспользовались подвернувшейся возможностью и поговорили со Спеком.

Как вскоре выяснилось, сказать ему особо было нечего, и мы не узнали почти ничего нового о его психологическом состоянии. Он отличался черствостью и пренебрежением к человеческой жизни, признав, что убивал своих жертв, чтобы они его не опознали. В раздражении от его недалекого ума и плохого поведения я попытался выяснить кое-какие подробности и спросил, как он оказался в больнице, где узнали его татуировку. Несмотря на уверенность некоторых врачей, что он сам порезал артерии в ночлежке в попытке покончить с жизнью, Спек отрицал это предположение и указал, что подрался в баре и порезался разбитой бутылкой виски. Десять лет спустя после преступления он все еще пытался изображать из себя «мачо».

Полной противоположностью Ричарда Спека был Тед Банди – самый знаменитый убийца своего времени, – пожалуй, благодаря своим фотогеничности и красноречию, отчего многие считали его неспособным совершить приписываемые убийства. Умный, красивый и, по мнению некоторых, обладающий сексуальной притягательностью молодой человек изображался в прессе как прилежный бывший студент-юрист, аккуратный, вежливый, почти «благородный» убийца и как хороший любовник, быстро убивавший своих жертв.

Но в действительности Тед Банди не был Рудольфом Валентино[24] мира серийных убийц – напротив, это был жестокий садист с извращенным умом. Его последней жертвой стала двенадцатилетняя девочка, которую он задушил, уткнув лицом в грязь во время изнасилования. Пользуясь своим даром красноречия, Банди обычно заманивал девушек и женщин в уединенное место, где оглушал монтировкой, которую прятал под гипсом на руке или под сиденьем автомобиля. Затем он насиловал находившихся в бессознательном или полубессознательном состоянии женщин, предпочитая анальное сношение. После этого он душил их и отвозил тела иногда за несколько сотен миль. Перед тем как избавиться от трупов, расчленял их и иногда занимался некрофилией. Через несколько дней он часто возвращался к останкам последней жертвы и совершал действия сексуального характера – например, эякулировал в рот или на отрезанную голову. Это было настоящее животное, и меня удивляло, что журналисты этого, казалось, не понимают. После казни Банди в Академии ФБР в Куантико был проведен семинар, который посетили полицейские со всей страны, принимавшие участие в его допросах. Там было признано примерное количество его жертв – от тридцати пяти до шестидесяти молодых женщин в дюжине штатов.

Свой преступный путь Банди начал в Сиэтле, а после того как одиннадцать убийств привлекли внимание полиции, отправился на юго-запад, оставляя за собой кровавый след, пока не остановился на некоторое время на одном горнолыжном курорте в штате Колорадо. Там его дважды задерживали, он дважды сбегал, после чего отправился на юго-восток, во Флориду, продолжая убивать по пути.

После побега Банди из Колорадо я и сам был причастен к расследованию его преступлений. Мы с тогдашним главным специалистом по профилированию Говардом Тетеном составляли текст для плаката, предупреждавший население об убийце, который посещает места скопления молодых людей – пляжи, лыжные курорты, дискотеки, колледжи – и похищает привлекательных девушек с длинными волосами и пробором посередине.

После вынесения приговора и отклонения большинства апелляций я захотел взять у Банди интервью для нашего проекта, потому что он отличался умом, умел хорошо говорить и мог бы предоставить ценную информацию для нашей базы данных. В свой первый визит в тюрьму в Старке во Флориде я впустую потратил несколько дней, ожидая завершения подачи апелляций, и в конечном итоге мне пришлось уехать, поручив провести интервью помощникам, потому что мне необходимо было преподавать в выездной школе. Несколько лет спустя мы в Отделе поведенческого анализа с удивлением получили письмо от Банди, в котором он просил нас предоставить ему наши записи и фотографии тридцати шести содержащихся под стражей убийц, которых мы исследовали в рамках проекта. Банди писал, что хочет помочь нам, став консультантом Отдела поведенческого анализа. В результате я посетил тюрьму Флориды во второй раз.

Банди первым протянул мне руку. Я начал было представляться, как он прервал меня: «О, мистер Ресслер, я знаю, кто вы; я несколько лет читал ваши работы». В камере у него было много напечатанных докладов нашего отдела, он поинтересовался, почему я не приезжал к нему раньше. Я напомнил, что однажды приезжал, но не дождался результата апелляции. Банди выразил сожаление и сказал, что хотел поговорить со мной, потому что ему «нравится разговаривать с кем-то, с кем есть нечто общее, кто понимает, о чем я говорю». Это была явная попытка контролировать меня, и я рад, что понял это, прежде чем мы сели за стол.

Банди продолжил мне льстить, утверждая, что все бравшие у него интервью различные профессоры колледжей, журналисты и местные полицейские были любителями, а теперь он говорит с профессионалом. Он написал письмо в попытке получить результаты наших исследований для подачи своей апелляции об отмене смертного приговора. Поверите или нет, но один из моих бывших начальников в ФБР действительно хотел предоставить эти данные осужденному убийце; я же отказался. Я сказал, что единственные преступления, которые мы собираемся обсуждать в данный момент, – его собственные. Впрочем, Банди это нисколько не обескуражило. Он сказал, что все равно выиграет апелляцию и что его никогда не казнят.

Поиграв еще немного словами, он согласился обсудить некоторые убийства с гипотетической точки зрения. Среди преступлений, предъявленных ему в Колорадо, было похищение женщины из бара отеля во время ее встречи с ухажером. Я спросил, как ему удалось провернуть это похищение. Банди рассуждал абстрактно, в третьем лице. Убийца мог подойти к этой женщине, когда за ней не наблюдали – возможно, в коридоре, представившись охранником или служащим отеля, то есть лицом, обладавшим некоторой властью, – и хитростью или обманом заманить ее в отдельный номер, где быстро обездвижить.

Скорее всего Банди рассказал мне в подробностях, как он сам совершил это конкретное преступление, но напрямую об этом не говорил. Через три-четыре часа таких танцев вокруг да около я осознал, что он так ничего не расскажет и продолжит свои попытки манипуляций (что ему и удалось) вплоть до самой казни, так что я отправился домой.

Несколько месяцев спустя, за три-четыре дня до казни, Банди сказал, что готов рассказать все, и со всей страны для интервью с ним приехали дюжина полицейских, каждому выделили по несколько часов. Первым с ним беседовал Роберт Кеппел из Сиэтла, тщательно расследовавший его первые преступления. Несколько часов Банди занимался словесной перепалкой по поводу первого убийства и так и не перешел к остальным. Намекая на то, что для описания всех понадобится гораздо больше времени, он предложил полицейскому подать прошение еще на шесть-восемь месяцев отсрочки казни. Это не сработало. У него в запасе было целых десять лет, прошедших за решеткой, и было понятно, что ничего толкового он не расскажет. Несколько дней спустя Банди казнили.

Когда все эти полицейские приехали из Флориды в Куантико на наш семинар, я узнал об одном неприятном факте. Банди удалось-таки провернуть свою последнюю махинацию. Ранее он убедил кого-то из Бюро раздобыть для него копию моей книги о серийных убийствах с автографом – она лежала в его камере на момент казни. Он даже приводил из нее цитаты в своей последней видеозаписи в интервью с доктором Джеймсом Добсоном.

Дэвид Берковиц, убийца по прозвищу «Сын Сэма», в середине 1970-х сидел напротив меня и моих помощников трижды. За один год он убил в Нью-Йорке полдюжины человек, в основном в автомобилях, во время свиданий, и серьезно покалечил еще полдюжины. На месте своих преступлений он оставлял записки полиции и поддерживал общение с авторами газетных статей, пока почти весь Нью-Йорк в страхе оставался дома по ночам. Во время наших интервью Берковиц находился в тюрьме Аттика, в изоляции от остальных заключенных.

Выглядел он так же, как и во время суда – пухлый, коренастый, очень стеснительный, сдержанный, вежливый. Он охотно пожал мне руку – как я выяснил, это всегда было хорошим знаком для интервью; затем он сел и говорил только в ответ на мои вопросы. Я делал записи от руки, потому что он не дал согласия на магнитофонную запись.

Поскольку свои убийства Берковиц совершал в Нью-Йорке, то к нему было привлечено особое внимание прессы, вследствие чего имелось множество материалов, с которыми я мог ознакомиться до его посещения. Как я вскоре понял, эта ситуация послужила основой для сложного общения между Берковицем и журналистами. Помимо прочего узнал, что у Берковица был альбом, в который он вклеивал статьи о своих преступлениях; такие «памятные книги» составляют многие преступники до ареста, но ему позволили хранить эти заметки и в камере. Он сказал, что они помогают ему оживлять фантазии.

Главное, о чем мне хотелось поговорить, – это о сексуальной составляющей его преступлений. Поначалу он не хотел затрагивать этот вопрос, утверждая, что у него были нормальные сексуальные отношения с подругами и во время убийств он лишь стрелял. Поэтому я расспросил о его ранней жизни. Его усыновили в весьма юном возрасте, и у него были проблемы с приемной семьей. Он всегда хотел найти свою родную мать, особенно после смерти приемной матери, когда ему было четырнадцать лет. Окончив школу, записался в армию. Ему хотелось отправиться во Вьетнам и стать героем с медалями, хотелось получить известность и уважение. Вместо этого его отправили в Корею, где он нес ничем не примечательную службу. Однажды он встретился с проституткой ради интимного опыта и подхватил венерическое заболевание. Позже он говорил журналистам, что это был его единственный доведенный до конца секс с женщиной.

По возвращении домой ему удалось разыскать родную мать и жившую с ней свою единокровную сестру, но встреча его немного разочаровала. Ему хотелось, чтобы мать забрала его к себе, чтобы он стал частью ее семьи, но этого не получилось.

Перед убийствами Берковиц совершил как минимум 1488 поджогов в Нью-Йорке – поразительное количество, и нам известно об этом только потому, что он вел дневник; также он вызвал несколько сотен ложных тревог. Он хотел стать пожарным, но не прошел квалификацию; работая охранником частной грузовой фирмы в Куинсе, он принял участие в нескольких спасательных операциях, связанных с возгоранием.

Когда мы в беседе дошли до убийств, Берковиц поведал, как он это объяснял обследовавшим его перед судом психиатрам, что приказы убивать ему отдавала собака его соседа Сэма Карра, в которую вселился трехтысячелетний демон.

Я сказал, что его слова – совершенная чушь и что я на них не куплюсь. Берковица это поразило, но он продолжал рассказывать свою историю про собаку. мне пришлось повторить, что если, по его мнению, быть честным с нами означает приписывать свои преступления собаке, то интервью закончено. Закрыв блокнот, я направился к выходу.

Берковиц остановил меня, утверждая, что психиатры поверили в такую причину преступлений, и раз она хороша для них, то должна быть хороша и для ФБР.

«Мы ожидаем услышать от тебя не такую историю, Дэвид, – сказал я. – Мы хотим, чтобы ты дал фактические обоснования преступлений, и если ты не хочешь говорить, то мы уйдем».

Берковиц вздохнул, устроился поудобнее и заговорил о настоящих мотивах. Все эти россказни про «Сына Сэма» и говорящую собаку, по его словам, были способом убедить официальных представителей в его невменяемости. Другими словами, это была уловка, призванная избежать наказания за преступления. На самом деле он был достаточно вменяем, чтобы понимать, что делает. До нашего интервью он уже побеседовал с порядочным количеством психиатров и других советников, чтобы чувствовать себя комфортно при обсуждении истинных причин своих действий. Он признался, что настоящей причиной стрельбы в женщин были обида на мать и неспособность поддерживать нормальные отношения с противополжным полом.

Первое убийство он попытался выполнить с помощью ножа – воткнул его в женщину на улице и убежал. Потом просматривал газеты, но не нашел заметки об убийстве, поэтому счел, что она выжила. Затем он решил изменить образ действий. Нож не годился, потому что так на нем и на его одежде могло остаться много пятен крови, а ему это не нравилось. Поэтому именно с целью раздобыть себе подходящее оружие он отправился в Техас и купил пистолет Charter Arms 44-го калибра с некоторым запасом пуль. Он боялся покупать пули в Нью-Йорке, думая, что если их обнаружат на месте преступления, то полицейские смогут проследить за ним и найти место его проживания. Совершив несколько убийств, Берковиц снова съездил в Техас за пополнением запасов.

Берковиц специально искал одиноких женщин или парочки в автомобилях и, подойдя к автомобилю, стрелял в них. От этого, по его словам, он сексуально возбуждался и после стрельбы мастурбировал.

Так мы подобрались к сути дела. Благодаря моим деликатным попыткам направить беседу в нужное русло Берковиц поведал мне нечто не очень широко известное – то, что он охотился на жертв по ночам. Поведение не зависело от стадий луны, дня недели или от чего-то еще, вопреки различным теориям, которые строили желающие разгадать его тайну. Он выходил на охоту каждую ночь, но нападал только при идеальных, по его мнению, обстоятельствах. Такое осознанное поведение уже не давало отнести Берковица к категории «безумных» убийц.

Когда ему не удавалось найти подходящих жертв, он ехал к местам предыдущих преступлений и с наслаждением переживал в памяти мгновения убийства. Пятна крови, а иногда следы от мела полицейских, доставляли ему сексуальное удовольствие; сидя в машине он разглядывал эти напоминания о мрачных эпизодах и мастурбировал. (Неудивительно, что он так бережно относился к хранимому в камере альбому с вырезками.)

В один из таких моментов откровения Берковиц сообщил нам нечто очень полезное для органов правопорядка и в то же время помог по-новому понять целый пласт детективных историй. Да, убийцы иногда возвращались на место преступлений, исходя из этого мы могли попытаться предотвратить новые убийства. Столь же важным был тот факт, что такое возвращение объясняется не чувством вины – согласно обычному представлению психиатров и специалистов в области психического здоровья, – но сексуальным характером преступления. Так, стремление посетить место убийства объяснялось мотивами, которые вряд ли пришли бы в голову Шерлоку Холмсу, Эркюлю Пуаро или даже Сэму Спейду.

Для меня это признание имело дополнительное значение. Я давно утверждал, что девиантное поведение убийц в каком-то смысле является продолжением нормального поведения. Любой родитель девочки-подростка наблюдал, как мальчики-подростки постоянно проезжают мимо ее дома на велосипедах и машинах либо стараются находиться как можно ближе к ней. Таким образом, стремление находиться на месте преступления – пример задержки в развитии или неадекватного развития личности, перерастание нормального поведения в ненормальное.

Берковиц – как и многие убийцы – испытывал огромное желание посетить похороны своих жертв, но боялся, что за церемонией будут наблюдать полицейские (как на самом деле и было). Из телепередач и детективных журналов он узнал, что на подобных мероприятиях всегда бывают полицейские. В такие дни он обычно брал отгул и крутился возле полицейских участков, стараясь услышать разговоры сотрудников о его преступлениях. Впрочем, он так ни разу ничего и не услышал. Также пытался разузнать, где находятся могилы его жертв, но из этой затеи тоже ничего не вышло. Во всем, за исключением убийств и поджогов, он оказался на удивление неумелым.

Но ему нравилось воспринимать себя как скандальную знаменитость, поэтому он постарался вступить в письменное общение с полицейскими, а позже и с журналистами. Его возбуждало влияние на город и прессу. Прочитав книгу про Джека Потрошителя, он оставил в автомобиле первой жертвы заметку с выведенными корявыми большими буквами словами: «Бам-бам… я вернусь» и подписью «Мистер Чудовище». Тогда Берковиц еще не был «Сыном Сэма». Это словосочетание он упомянул почти случайно, в одном из посланных в газету писем. И только после того как пресса подхватила его, он принял это прозвище и даже постарался придумать свой логотип. Внимание публики раскрывало его творческие способности.

Я считаю, что в том, что Берковиц продолжил убийства, в определенной степени виноваты такие безответственные журналисты, как Джимми Бреслин. Бреслин писал статьи про «Сына Сэма», напрямую получая письма от убийцы. После первых убийств, когда город охватил страх, Берковицем, можно сказать, стали управлять средства массовой информации. Например, газеты печатали карты с местами его преступлений, журналисты размышляли, не собирается ли он по очереди посетить все районы города. До этого такая мысль в голову Берковицу не приходила, но, прочитав о ней, он решил попробовать. Даже в отсутствие новостей репортеры продолжали нагнетать панику, потому что благодаря ей хорошо продавались газеты. Всем, даже самым недалеким газетчикам, было ясно, что Берковиц хочет прославиться (пусть даже таким мрачным образом) и он убивает, чтобы произвести впечатление на общество, добиваясь внимания и признания. Постоянная подпитка его эго в виде печатных и телевизионных репортажей означала, что будут новые преступления. Наверное, в Нью-Йорке и не получилось бы контролировать средства массовой информации настолько, чтобы они не мешали полиции и не возбуждали убийцу, но для меня всегда было очевидно, что Дэвид Берковиц продолжал убивать, чтобы оставаться в центре внимания таких публицистов, как Джимми Бреслин.

Как признался мне Берковиц, в юные годы у него появились фантазии про секс, сопряженный с актами насилия; и обычные эротические образы в его воображении смешивались с разрушительными сценами убийства. Еще в детстве, в шесть-семь лет, он подливал аммиак в аквариум приемной матери, чтобы убить ее рыбок, и протыкал их булавкой. Он также отравил ее домашнюю птицу крысиным ядом, потому что ему нравилось смотреть, как животное медленно умирает, а взволнованная мать ничего не может поделать. Он мучил небольших животных, таких как крысы, и бабочек. Все это были фантазии о контроле, о власти над другими живыми существами. Поведал мне Берковиц и свои фантазии об авиакатастрофах с большими пожарами. В реальности он никогда не пытался вызвать авиакатастрофу, но логическим продолжением его фантазий стали мечты о поджоге. Большинству пироманов нравится испытывать чувство причастности к поджогу, к тому, что именно благодаря им возник пожар и они могут контролировать такое эффектное событие; ведь именно из-за них приезжают большие автомобили с сиреной, бросаются в огонь пожарные, получают повреждения, иногда гибнут люди. Берковицу нравилось смотреть, как из охваченных пожаром зданий выносят пострадавших. Эти поджоги были прелюдией к наивысшей стадии контроля – убийствам людей. Наибольшее возбуждение он получал, когда сидел дома и смотрел по телевизору новости, в которых рассказывали о его преступлениях и об охватившем город страхе.

Что же насчет его странных высказываний в суде? Насчет предположения о том, что им овладел демон? Как сказал сам Берковиц, все это были выдумки в надежде, что его признают сумасшедшим. Он полагал, что его поймали как раз вовремя, чтобы не дать развернуться как следует, показать себя в крайнем величии. Он уже фантазировал о посещении дискотеки и расстреле танцующих вокруг пар, пока не приедет полиция и не начнется ожесточенная перестрелка в голливудском духе, во время которой пострадает еще больше народу.

Последняя фантазия Берковица отражала его зависть к обычным людям, вовлеченным в нормальные гетеросексуальные отношения. Он признавал эту зависть и честно сказал, что если бы до всех этих нелепых убийств он завел отношения с хорошей женщиной, принимающей и удовлетворяющей его фантазии, которая вышла бы за него замуж, то, возможно, он никого и не убивал.

Это было довольно пафосное высказывание, как нельзя лучше подходящее для окончания интервью, но тогда я не поверил Берковицу, как не верю и сейчас. Хорошая женщина не решила бы его проблемы и не предотвратила бы содеянное. Реальность в том, что он вел себя и мыслил гораздо более неадекватно: его проблемы были гораздо глубже и коренились в желаниях, которые начали проявляться в возрасте, когда большинство мужчин начинают строить свои первые важные отношения с представительницами противоположного пола. Именно эти фантазии и связанное с ними поведение мешали ему заводить взрослые отношения с женщинами. Как и многие убийцы, с которыми мне довелось беседовать, он буквально вырос убийцей.

4. Детство жестоких преступников

«Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?» – эти три великих вопроса, заданные Гогеном в его знаменитом полотне, были настоящими темами моих интервью с заключенными в тюрьмах с убийцами, к которым я по собственному решению приступил в конце 1970-х. Мне хотелось узнать, что заставляет человека пойти на жестокое преступление, как при этом работает его мозг. Вскоре любопытство было оформлено систематическим образом в рамках Бюро, а мои первоначальные размышления и исследования легли в основу Проекта по исследованию личности преступника, частично финансируемого Министерством юстиции. В этом Проекте, главой которого считался я, принимали участие доктор Энн Берджесс из Бостонского университета и другие специалисты из научного сообщества. Был составлен протокол на пятьдесят две страницы, следуя которому мы опросили тридцать шесть осужденных, сосредотачиваясь на истории их жизней, их мотивах и фантазиях, на конкретных действиях и поступках. В итоге нам удалось распознать некоторые общие образцы их поведения и узнать кое-что новое о том, как развивается мотивация к убийству.

Согласно мнению ряда экспертов, наше исследование было самым обширным, тщательным и полным исследованием из всех, что когда-либо предпринимались в связи с «массовыми» убийцами, в котором фигурировало, пожалуй, самое большое количество живых, находящихся за решеткой убийц. В статье 1986 года судебные психологи Кэйти Буш и Джеймс Л. Кавано-младший из Чикагского центра имени Исаака Рэя назвали это исследование «образцовым» благодаря его охвату и детализации, позволяющим сделать важные выводы.

Но прежде чем описывать в подробностях конкретных убийц и рассуждать о том, как они ими стали, позвольте мне безоговорочно заявить, что не существует такого человека, который бы ни с того ни с сего в возрасте тридцати пяти лет вдруг перестал быть совершенно нормальным и перешел к ненормальному, порочному и в высшей степени разрушительному поведению. Предпосылки к такому образу жизни должны были развиваться в нем постепенно на протяжении весьма долгого времени – с самого детства.

Согласно распространенному мифу, убийцы происходят из бедных семей, в которых присутствуют проблемы. Наша выборка показывает, что это не совсем так. Многие убийцы выходили из относительно благополучных семей со стабильным доходом. Более половины изначально проживали в семьях с обоими родителями. В целом это были дети с достаточно высоким интеллектом. Хотя у троих из тридцати шести коэффициент интеллекта (IQ) был ниже 90, большинство демонстрировали среднестатистические показатели, а одиннадцать даже показали выше среднего, в районе 120.

Тем не менее, несмотря на внешнюю «нормальность», во многих семьях наблюдались определенные отклонения. У половины испытуемых имелись близкие родственники с психологическими болезнями. У половины были родители, вовлеченные в криминальную деятельность. Почти у 70 процентов родственники злоупотребляли алкоголем или наркотиками. Все убийцы – все до единого – подвергались в детстве значительному эмоциональному насилию или пренебрежению. И все они стали, как выражаются психологи, сексуально дисфункциональными взрослыми, не способными поддерживать зрелые отношения по взаимному согласию с другими взрослыми.

Как показали исследования, с рождения и до возраста шести-семи лет самая важная фигура для ребенка – это его мать, именно в этот период ребенок узнает, что такое любовь. Отношения между нашими исследуемыми и их матерями были однозначно прохладными, отстраненными, неэмоциональными, с недостатком внимания со стороны матерей. В них было мало теплоты и проявлений чувств, которые обычные люди проявляют по отношению к тем, кого любят и о ком заботятся. Эти дети были лишены или почти лишены того, что гораздо важнее достатка и денег – любви. В итоге они страдали от такого эмоционального голода всю свою жизнь, как пострадало и общество в целом, потому что преступления этих людей унесли многочисленные жизни и оставили незаживающие психологические раны у выживших.

Эти дети страдали как от физического, так и психологического насилия и пренебрежения. Общество более или менее уже осознало, что пережитое в детстве физическое насилие порождает склонность к физическому насилию во взрослом возрасте, но не менее важна и эмоциональная составляющая. Так, например, одна женщина оставляла своего новорожденного сына в картонной коробке перед телевизором и уходила на работу; позже она клала ему в коробку кое-какую еду и снова уходила из дома. Другой мужчина рассказал, что по вечерам его закрывали в спальне, а когда он выходил в гостиную, родители всячески его прогоняли, утверждая, что вечер – это время, когда мать и отец должны отдохнуть наедине друг с другом; он рос, ощущая себя нежелательным, посторонним квартирантом в своем доме.

Эти дети росли в окружении, где их поступки игнорировались, где никто не сдерживал их выходки. Помимо прочих обязанностей, задача родителей состоит в том, чтобы научить детей отличать хорошее от плохого; этим же детям никто не говорил, что тыкать палкой в глаза щенка плохо или что нельзя брать без разрешения и портить чужие вещи. Одна из главных задач в первые пять-шесть лет – это социализация, то есть обучение общению и нахождению общего языка с другими людьми. Дети, которые впоследствии вырастают в убийц, воспринимают мир исключительно с эгоистической точки зрения, потому что их учителя – в первую очередь матери – не обучили их смотреть на мир глазами других.

Ричард Чейз – тот «убийца-вампир», о котором я рассуждал в первой главе книги, – прежде чем его задержали, убил полдюжины человек. Согласно отчету психиатров, опрашивавших Чейза до суда, его мать была эмоционально нестабильной шизофреничкой, не способной обучить сына социализации и с любовью заботиться о нем. У матерей других девяти исследуемых также наблюдались серьезные психиатрические проблемы. Но даже если другие матери и не привлекали внимания психиатров, их все равно можно было назвать по-своему дисфункциональными: например, многие страдали от алкоголизма. Психологическое и эмоциональное пренебрежение может принимать различные формы. Тед Банди в интервью выразился, что его семья не походила на идеальные семьи из мыльных опер. Его воспитывала женщина, которую он считал своей сестрой, но она на самом деле приходилась ему матерью, и хотя в этих отношениях не наблюдалось жестокости или пренебрежения, имелись все причины предполагать, что в детстве Банди подвергался физическому и сексуальному насилию со стороны других членов его семьи.

Иногда бывает так, что мать, даже проявляя любовь и заботу, не может противостоять деструктивному поведению отца. Один убийца происходил из семьи, где отец служил в военно-морском флоте и часто уезжал по службе, объявляясь лишь эпизодически; во время этих визитов он избивал жену и детей, подвергал сексуальному насилию сына, вследствие чего тот стал убийцей. Более 40 процентов исследуемых сообщили, что в детстве их избивали и оскорбляли. Более 70 процентов сообщили, что были свидетелями стрессовых событий с сексуальной подоплекой или были вовлечены в них – и это гораздо больше обычного процента в общей популяции.

«В детстве я спал вместе с матерью», – вспоминал один. «С четырнадцати лет ко мне приставал отец», – говорил другой. «Моя мачеха пыталась изнасиловать меня», – сообщал третий. «Однажды вечером, когда мне было семь или восемь, меня отвел в другую часть города какой-то незнакомец», – говорил четвертый.

Привязанность к членам семьи и ее характер считаются решающими факторами в последующих отношениях детей к другим членам общества, с которыми они не связаны родственными отношениями. В семьях будущих убийц компенсировать недостаток любящих отношений с родителями не могли, как это обычно бывает, даже доверительные и тесные отношения с братьями и сестрами. В самый ранний период жизни у этих детей не было надежного человека, к которому они могли бы обратиться за помощью, не сформировались доверительные отношения с близкими, они росли в недостатке любви и заботы.

Да, далеко не все дети, растущие в таких «дисфункциональных» условиях, становятся убийцами или преступниками, совершающими другие жестокие антисоциальные поступки. Насколько можно судить, причиной этого служит тот факт, что в следующую фазу детства, в предподростковый период, их спасают более сильные личности, оказывающие влияние на воспитание, – но в случае с нашими исследуемыми такого не произошло, никто их не спас, напротив, они лишь глубже погружались в пучину. В возрасте от восьми до двенадцати лет все негативные тенденции, наметившиеся в раннем детстве, лишь закрепились и усилились. В этот период у мальчиков возрастает потребность в отце, и именно в это время отцы половины исследуемых тем или иным образом пропали. Некоторые умерли, других посадили, большинство же просто покинули семью в результате развода или разногласий с матерями; другие отцы пусть и продолжали находиться в семье, но оставались эмоционально чужими. Джон Гейси убил тридцать три молодых человека и похоронил их у себя в подвале. Когда Гейси был ребенком, его отец, возвращаясь домой, спускался в подвал, садился в кресло и выпивал; всех, посмевших нарушить его покой, он прогонял, а позже, пьяный, приходил на ужин и избивал жену с детьми.

Джон Джуберт убил трех мальчиков, прежде чем его задержали. Родители Джона развелись, когда он был в предподростковом возрасте, и когда Джон захотел встретиться с отцом, его мать отказалась довезти его до места жительства отца или дать денег на дорогу. Такие отношения некоторые психологи называют пассивно-агрессивными. В настоящее время разводы в США – распространенное явление; сотни тысяч детей растут с родителями-одиночками, и лишь очень малое их количество становятся убийцами. Я вовсе не утверждаю, что отсутствие одного из родителей обязательно приводит к психическим отклонениям в развитии ребенка, я просто признаю тот факт, что в нашем исследовании большинство убийц воспитывались в «дисфункциональном» окружении, и часто это происходило из-за развода.

Монти Ральф Рисселл до девятнадцати лет изнасиловал дюжину женщин и убил пять из них. Его родители развелись, когда ему было семь, после чего мать с тремя детьми переехала из Вирджинии в Калифорнию. Монти, самый младший, всю дорогу в автомобиле проплакал. Годы спустя, во время интервью Монти сказал, что если бы ему позволили остаться с отцом, то он сейчас оканчивал бы школу адвокатов, а не находился в тюрьме. Заявление, конечно, спорное, хотя произнесено было искренне. В любом случае, детство у него было незавидное.

Монти родился с резус-конфликтом, и ему потребовалось полное переливание крови, но впоследствии рос здоровым, хотя и невысоким для своего возраста. По его словам, брат с сестрой приучили его к марихуане и алкоголю, когда ему было семь лет. Свой первый антисоциальный поступок он совершил в девять лет – его с другими школьниками поймал директор, когда они писали неприличные слова на тротуаре. Дома у него тоже наблюдались проблемы. Мать и отчим много времени проводили наедине друг с другом, оставляя детей самих по себе, лишь эпизодически наказывали их, когда те что-нибудь вытворяли. Монти постоянно утверждал, что его отчим не умел воспитывать детей, потому что слишком долго прослужил в армии. Он покупал своим приемным детям подарки, надеясь заслужить любовь, но не знал, как по-другому устанавливать с ними эмоциональные связи. Монти было всего лишь девять, когда он, разозлившись на своего двоюродного брата, выстрелил в него из духового ружья, подаренного отчимом. После этого отчим сломал ружье и поколотил Монти прикладом. Монти считал, что они с сестрой были виноваты в том, что у матери не сложился и второй ее брак – она развелась, когда ему было двенадцать лет. В том же году, в Вирджинии, он проник в чужой дом и совершил кражу; в тринадцать лет его остановила полиция за незаконное вождение, а в четырнадцать ему уже предъявили обвинения в грабеже, воровстве, угоне автомобиля и двух изнасилованиях. Так что уже в подростковом возрасте Монти демонстрировал ярко выраженное деструктивное поведение, но его пример с постепенным нарастанием уровня насилия служит образцом психологического развития многих убийц.

В качестве еще одного примера можно привести другого убийцу женщин, антисоциальные склонности которого также проявились в раннем возрасте. Он родился недоношенным, последним из четырех детей в неблагополучной семье в городе Мобил, штат Алабама. История о том, как он провел девять дней в инкубаторе, стала семейной легендой, как и история о припадке через несколько месяцев, из-за которого, как считал сам мужчина, он «отправился на тот свет, но был воскрешен». Первые шесть лет он спал в одной кровати с матерью, после этого еще двенадцать в одной комнате, но в другой кровати. Как утверждала мать, так она предохраняла его от приставаний алкоголика-отца. К сыну она относилась как к особенному ребенку, но бывала с ним очень строгой, как со всеми четырьмя детьми. Иногда даже лупила их электрическим проводом, а иногда оставляла на весь день на попечение бабушки, избивавшей их за неповиновение. Два старших брата, окончив школу, быстро покинули семью, после этого мать, бабушка и сестра подговаривали его, оставшегося сына, нападать на пьяного отца, чтобы он держался подальше от матери.

В школе его успеваемость была переменной, и директор как-то в отчете написал, что мальчик часто «витает в облаках», что подтверждала и его сестра. В период полового созревания он набрал и потерял тридцать фунтов (13,6 кг), начал спорить с матерью. Так, по ее сообщениям, он мог разбушеваться, получив один хот-дог вместо двух, или когда ему не поливали сиропом мороженое. Он похищал женское белье и подсматривал за сестрой в ванной. Позже в автобиографии он писал: «В глазах посторонних я был чудиком… Я предпочитал проглотить оскорбления… Я был собачкой, которую хвалили, когда она сходила в туалет». В тринадцать лет он начал красть кошельки и участвовать в уличных драках. Но родные продолжали его защищать. В шестнадцать его обвинили в краже сумочки пожилой слепой женщины, и в том же возрасте он попытался изнасиловать свою четырнадцатилетнюю племянницу. Пока эти дела расследовали, еще одну пожилую женщину, жаловавшуюся на «плохое поведение» парня, нашли убитой, с простреленной головой. Улики указывали на него, но отец солгал о том, где тот находился на момент совершения преступления, мать наняла адвоката, и обвинения были сняты. (Много лет спустя, уже будучи осужденным по другим преступлениям, он признался, что это он убил ту женщину.)

Через два года после этих происшествий убийца окончил старшую школу и записался в армию. Родители больше не могли заступаться за него. Уже спустя месяц его обвинили в убийстве молодой женщины, осудили и приговорили к двадцати годам в военной тюрьме. Но к нему на помощь вновь пришла мать, подававшая апелляции конгрессменам и пытавшаяся добиться отмены приговора по техническим причинам. Через семь лет, вопреки возражениям нескольких профессионалов психического здоровья, которые безуспешно пытались излечить его, он был выпущен под опеку матери.

Вскоре он женился на разведенной женщине с несколькими детьми, которая впоследствии сообщила, что поначалу отношения между ними были нормальными, хотя и омрачаемые странными инцидентами. Так, например, когда она пожаловалась на депрессию по поводу бывшего мужа и сказала, что неплохо было бы покончить с жизнью, он охотно согласился и даже то ли в шутку, то ли нет начал душить ее подушкой. В другие моменты, будучи пьяным, он угрожал проломить ей череп, если она не оставит его в покое. Также, к ее ужасу, он однажды убил ручного кролика, ударив его о столб и испачкавшись в крови. Поворотным пунктом в их отношениях послужило рождение дочери, после чего поведение стало непредсказуемым, и он отдалился от жены с ребенком. Через два года после условного освобождения он начал серию убийств и нанесения увечий женщинам, выбирая продавщиц в небольших магазинчиках. Когда его задержали за убийство третьей, он признался в остальных преступлениях.

Свой первый период одиночества и отчуждения потенциальные убийцы переживают в период от восьми до двенадцати лет: такая изоляция считается самой важной составляющей их психологического развития. На такое отчуждение влияют различные факторы, среди которых немалую роль играет отсутствие отца. Когда в жизни восьмилетнего, десятилетнего или двенадцатилетнего мальчика отсутствует фигура отца или человека, исполняющего его роль, то ребенок чувствует себя некомфортно в общении со сверстниками. Он начинает сторониться других, избегает ситуаций, которые дети обычно переживают со своими отцами, не участвует в спортивных мероприятиях, не посещает собрания бойскаутов. Подростковая сексуальная активность вместо того, чтобы проявляться с другими людьми, носит аутоэротический характер. Более ¾ исследованных нами убийц в этом возрасте начали практиковать аутоэротические акты: половина сообщила о фантазиях об изнасиловании, которые появились у них в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет; более 80 процентов признались, что пользовались порнографией и имели склонности к фетишизму и вуайеризму[25]. И опять-таки, следует признать, что множество мальчиков растут в семьях без отцов, не становясь при этом социопатами; но для тех, кто стал социопатом, период от восьми до двенадцати лет был критическим. В процессе исследований многие факторы возводятся именно к этим годам и к отсутствию отца, именно тогда начинает проявляться аномальное поведение.

Когда Эду Кемперу было десять лет, он, после развода родителей, однажды вернулся домой и обнаружил, что мать со старшей сестрой перенесли его вещи со второго этажа в подвал. Его мать, Кларнелл Стрэндберг, пользовалась большим уважением в университете, где работала администратором – ее уважали за внимание к студентам; дома же она была строгой и постоянно унижала Кемпера, обвиняя во всех своих жизненных невзгодах. Она объяснила, что переселяет его в подвал, потому что он стал таким большим, что смущает его растущую сестру. Вскоре после этого Кемпер, расхаживая в одиночестве по помещению без окон, стал фантазировать об убийствах.

Ближе к взрослому возрасту мальчики с эмоциональными нарушениями развития обнаруживают, что не способны освоить социальные навыки, приводящие к интимной близости и являющиеся основой эмоциональных отношений. Одиночество и изоляция не всегда означают, что потенциальные убийцы – стеснительные интроверты. Некоторые бывают довольно общительными с другими мужчинами и отличаются красноречием. Ориентация на внешнее в данном случае маскирует их внутреннюю изоляцию. К тому времени, когда обычный молодой человек ходит на танцы, посещает вечеринки, впервые целуется, одиночка погружен сам в себя и в свои девиантные фантазии. Фантазии служат заменой более позитивных встреч с реальными людьми, и взрослеющий человек становится все более зависим от них, теряя связь с реальностью и представление о приемлемых социальных ценностях.

Ричард Трентон Чейз, «убийца-вампир» из Сакраменто, на момент ареста по обвинению в совершении семи убийств.

Один из блендеров, в которых Чейз смешивал человеческие кровь и органы, чтобы приготовить себе снадобье, «не дающее его крови превратиться в порошок».

Вверху: Надпись на стене квартиры жертвы Уильяма Хайренса, говорящая о том, что он испытывал чувство вины за свое неконтролируемое поведение.

Справа: Взволнованный Уильям Хайренс на момент ареста за убийство Сьюзанн Дегнан.

Сделанная в 1971 году тюремная фотография Уильяма Хайренса, заключенного в тюрьме штата Иллинойс в Джолиет.

Роберт Ресслер, на то время старший специальный агент, исполняющий роль террориста на тренировочной инсценировке похищения заложников в северной части штата Нью-Йорк. Целью тренировки было проверить готовность ФБР и военных на ситуацию со взятием заложников террористами. К «заложнику» в центре прикреплено взрывное устройство. Фотография сделана во время инсценировки интервью с прессой.

Слева: Серхан Б. Серхан, убийца Роберта Кеннеди.

Четырнадцатилетний Чарльз Мэнсон.

Чарльз Мэддокс Мэнсон, лидер культа хиппи, на момент своего ареста.

Член «Семьи» Мэнсона Линетт Фромм («Сквики») после ареста за попытку покушения на президента Джеральда Форда в Сакраменто, штат Калифорния.

Член «Семьи» Мэнсона Чарльз Уотсон («Текс»)

Жертва «неистового убийцы» из Чикаго Ричарда Спека.

Татуировки на руке Ричарда Спека, убийцы восьми женщин в Чикаго в 1966 году, по которым он был арстован.

Найденные при аресте под матрасом Ричарда Спека вырезки из чикагской газеты Tribune, в статьях которой освещались убийства студенток-медсестер.

Приговоренный серийный убийца Тед Банди за несколько часов до казни.

Фото важной улики – укуса, благодаря которой был осужден Банди.

Труп жертвы Банди близ денверского лыжного курорта, где она была похищена.

Несколько девушек, жертв серийного убийцы Теда Банди, иллюстрирующих его предпочтения в возрасте и внешности.

Фотография ноги жертвы Брудоса, иллюстрирующая самый яркий образ его странных фетишистских фантазий – женские ноги в туфлях на высоком каблуке.

Сделанная серийным убийцей Джеромом Брудосом фотография, с помощью которой он подпитывал свои фантазии об убийстве между реальными убийствами.

Серийный убийца Джером Брудос из Салема, штат Орегон; фотография сделана в его камере в тюрьме штата Орегон.

Ноготь, найденный у подъезда к трейлеру Маркетта, по которому была опознана его последняя жертва.

Ричард Лоуренс Маркетт во время ареста за убийство на сексуальной почве.

Труп жертвы, выброшенный у знака «Мусор не выбрасывать», демонстрирующий высокомерие и враждебность к обществу типичного серийного убийцы.

Серийный убийца детей Джон Джуберт во время ареста за убийство двух мальчиков возле Омахи, штат Небраска.

Джером Брудос в возрасте двенадцати-тринадцати лет начал угрожать ножом девушкам, ровесницам и постарше, и отводил их в сарай. Там он заставлял их раздеваться и фотографировал их, но больше ничего не делал, поскольку еще не был искушен в вопросах секса и не совсем представлял, что делать дальше. Заперев их в амбаре, он возвращался домой, а несколько минут спустя являлся переодетым и причесанным иначе, отпирал амбар и говорил, что он Эд, брат-близнец Джерри. Изображая ужас, он восклицал: «Он не обидел тебя?» Девочка рассказывала, что Джерри делал снимки, а «Эд» находил камеру и уничтожал пленку, сообщая, что Джерри проходит психиатрическое лечение и за ним наблюдают специалисты. Он просил пострадавшую не сообщать никому о случившемся, чтобы «не расстраивать Джерри», состояние которого якобы будет осложнено из-за огласки. Девочка соглашалась. Впоследствии Брудос размещал объявления в газетах кампуса, предлагая женщинам поработать моделью туфель и чулок. Когда они являлись по указанному адресу в мотель, он похищал и убивал некоторых, а затем подвешивал в своем гараже и фотографировал либо голыми, либо в различных нарядах (особенно ему нравились туфли), в которые он облачал трупы.

Ключ к пониманию таких убийств, если их вообще можно понять, лежит в явно сексуальной подоплеке, точнее, в проявлении дисфункциональной сексуальности мужчин. Они не были способны или не умели вступать в зрелые интимные отношения по взаимному согласию с другими взрослыми людьми и транслировали эту неспособность в убийства на сексуальной почве. Конечно, не всякий, кто не способен участвовать в игре на поцелуи, становится сексуально дисфункциональным взрослым. Также важно признать, что полноценные сексуальные отношения необязательно подразумевают гетеросексуальность. Существуют успешные и нормальные гомосексуальные отношения, если рассматривать их с точки зрения двух человек, заботящихся друг о друге. Убийцы из нашего исследования, которые были гомосексуальны, в этом смысле тоже демонстрировали дисфункциональность и не могли поддерживать долгосрочные отношения, отдавая явное предпочтение связыванию, пыткам и проявлениям садомазохизма. Почти половина убийц сообщили, что у них никогда не было сексуальной связи по согласию с другим взрослым человеком. Также важно, что все убийцы понимали, что им недостает нормальных отношений, и они испытывали раздражение по этому поводу; именно это их раздражение и подпитывало агрессивное поведение. Ричард Лоуренс Маркетт встретился в баре с одной женщиной, с которой был немного знаком с детства, и пригласил ее к себе. У него дома, согласно сделанному им впоследствии признанию, он не смог осуществить половой акт, за что женщина высмеяла его, поэтому он убил ее и расчленил на небольшие куски. Проведя тринадцать лет за решеткой за это убийство и выйдя на свободу, Маркетт снова в схожих обстоятельствах попытал удачи с двумя женщинами, но каждый раз тоже терпел крах и убивал их, прежде чем его снова арестовали и вернули в тюрьму.

Период полового созревания у таких молодых людей с психологическими проблемами сопровождался усилением изоляции и агрессивного поведения, фантазий, навязчивой мастурбации, склонностью ко лжи, ночным недержанием мочи и кошмарами, как сопровождающих изоляцию явлений. Подростки начинают больше времени проводить вне дома – в школе или на улице. Они проявляют жестокость к животным или сверстникам, убегают из дома, прогуливают занятия, спорят с учителями, совершают поджоги, портят свои и чужие вещи. В подростковом возрасте такие действия усиливаются: они являются следствием психологического состояния, которое наблюдалось и ранее, но ранее ребенка сильнее контролировали дома.

Многие убийцы обладали неплохими интеллектуальными способностями, но в школе учились плохо. «Я завалил второй класс, потому что был необучаем», – сказал нам один из убийц. Его родители хотели забрать его из школы, чтобы он работал на их ферме. Он продолжил рассказ: «Я пропустил третий класс, потому что добился успеха в некоторых предметах, но по другим сильно отставал. Математику я знал на «отлично», но писал с чудовищными ошибками». Такое неравномерное развитие наблюдалось у них и в последующие годы. Многие не могли выполнять регулярную работу или зарабатывать на жизнь своим интеллектуальным потенциалом. Они были недисциплинированными сотрудниками, их часто увольняли; они вступали в конфликты с коллегами и начальством. Они обладали способностями для более квалифицированной работы, но большинство были чернорабочими. Около сорока процентов поступили на военную службу, но большинство были уволены без положительных характеристик.

Из-за того, что в семье им не уделяли внимания и поддержки, у них было мало стимулов достичь чего-то хорошего как в семье, так и в школе. Они направляли свою энергию на деструктивные действия. В школе становились либо хулиганами, либо замыкались в себе и старались не привлекать лишнего внимания.

«Я испытывал чувство вины за такие мысли о семье, – рассказывал мне Рисселл, с которым на протяжении многих лет общались психологи, поэтому он усвоил их жаргон. – Я подавлял эти мысли и переводил их в сферу агрессии, которая проявлялась в моих фантазиях… Это заметили учителя в школе и постоянно писали в ведомостях, что я погружен в свои мысли… Я фантазировал о том, как бы уничтожить всю школу».

Школьной системе, как и родителям, часто не удается справиться с такими детьми. Дети с «плохим поведением», как правило, не получают никакой психологической помощи, а если и получают, то она никак не связана с их конкретными жизненными проблемами, особенно имеющими отношение к дисфункциональной среде в семье.

Если учитель, допустим, говорит психологу: «Советую вам обратить внимание на Джо, у него какие-то проблемы», то школьные психологи почти никогда не пытаются проследить их источник, проанализировать ситуацию в семье и почти никогда не подключают социальную службу, которая могла бы как-то способствовать развитию ребенка в благоприятном направлении.

Кроме того, поскольку ребенку наносится в первую очередь эмоциональный, а не физический урон, то его очень трудно заметить и оценить. Дети с уровнем интеллектуального развития выше среднего умеют скрывать и подавлять свои эмоциональные раны, пока они не покроются толстыми шрамами.

Психологические травмы и проблемы в детстве испытывают многие, но далеко не все такие дети вырастают убийцами. Однако если эмоциональные нарушения усугубляются из-за пренебрежения со стороны школы, социальных служб и окружения, то они постепенно усиливаются. Отстраненная мать, отсутствующий или агрессивный отец, оскорбляющие ребенка братья и сестры, не обращающая на него внимания школьная система, неэффективные социальные службы и неспособность самого подростка поддерживать нормальные отношения, в том числе и сексуального характера, – это почти готовая формула развития девиантной личности.

Меня часто спрашивают, почему я не рассуждаю о серийных убийцах-женщинах. Прежде всего потому, что среди задержанных и осужденных убийц была только одна женщина – Эйлин Уорнос во Флориде. Хотя, помимо нее, могут существовать и другие, мы, в рамках нашего исследования, с такими не столкнулись. Разумеется, женщины тоже осуществляют массовые убийства, но обычно такие преступления бывают однократными и не выполняются последовательно, согласно описываемой мною схеме. Насколько обоснованно предположить, что нарушения эмоционального развития, характерные для серийных убийц-мужчин, описывают также и личность женщин? Честно говоря, я не знаю; исследования в этой сфере еще только предстоит провести. Серийные убийцы – это преимущественно мужчины, белые, в возрасте от двадцати до тридцати с лишним лет на момент совершения преступлений.

Способность вступать в нормальные межличностные отношения, поддерживать и развивать их зарождается в детстве и усиливается в предподростковый период. Но если она не зародилась вовремя и не получила положительного подкрепления в эти годы, то ко времени полового созревания почти всегда бывает уже слишком поздно. «Дисфункциональное поведение» не всегда выражается в убийствах и изнасилованиях, но бывают и другие формы его проявления. Вырастая, дети с заметно нарушенным эмоциональным развитием становятся матерями-алкоголичками и деспотичными отцами, создающими условия для продолжения порочного круга эмоциональных злоупотреблений, их дети с большой долей вероятности также станут демонстрировать аномальное поведение. Дисфункциональные взрослые создают среду, благоприятную для появления криминальных фантазий, в ущерб как своим детям, так и всему обществу.

При этом всегда остаются возможности и для вмешательства, замедляющего развитие нежелательного поведения потенциально опасного ребенка, растущего в негативной среде. В возрасте лет двенадцати у него может появиться новый любящий отчим, учитель или друг-наставник, который окажет на него благотворное влияние. Разобраться в сути проблемы может психологическая консультация, которая поможет ребенку свернуть с неверного пути.

При этом важно отметить следующее: даже если на этой стадии и произойдет какое-либо благотворное вмешательство, ребенок все равно может продолжить разочаровывать своих близких: прогуливать уроки, не реагировать на попытки изменить его жизнь к лучшему; но во взрослом возрасте он не станет совершать преступлений – по крайней мере не будет похищать, насиловать и убивать людей. Повернуть вспять неблагоприятное развитие можно только до определенной степени, с очень большой вероятностью из него все-таки получится дисфункциональный взрослый. Шансов коренным образом измениться и вернуться к полностью нормальному поведению практически нет.

Это означает, что если таких убийц задерживают и приговаривают к тюремному заключению, то прогноз на их перевоспитание и исправление крайне неутешительный – потому что в конце концов их проблемы накапливались с самого детства. Такие люди никогда не умели воспринимать другого человека как равного себе, никогда не знали здоровых отношений, и вряд ли они смогут научиться этому в тюрьме. Их приходится с самого начала обучать воспринимать другого человека как личность. Превратить непокорного, озлобленного и агрессивного мужчину в чуткого и отзывчивого, прекрасно вписывающегося в общество, – практически невыполнимая задача.

Недавно мне об этом в довольно ярких красках поведал один мужчина, заключенный за решетку за неоднократные развратные действия в отношении детей. Он признался, что не может изменить свое поведение. На протяжении многих лет его преследовали фантазии о сексе с несовершеннолетними мальчиками; несмотря на все попытки тюремных психологов направить его психологическое влечение на взрослых людей, пусть даже мужчин в рамках гомосексуальных связей, – его фантазии и аутоэротические действия оставались направленными на мальчиков, и он понимал, что так будет всегда, останется ли он в тюрьме или окажется за ее пределами.

Большинство предыдущих исследователей личности убийц считали, что жестокое поведение уходит корнями в конкретную детскую травму – например, мужчина, переживший сексуальное насилие в детстве, во взрослом возрасте начинает насиловать женщин. Но такую травму переживали далеко не все из опрошенных нами насильников и убийц. Мое исследование убедило меня в том, что ключевым фактором здесь служит не нанесенная в раннем возрасте травма, а развитие извращенных мысленных моделей. Мотивом к убийству для этих мужчин служили их фантазии.

«Я задолго до убийств знал, что буду убивать, что все этим и закончится, – сказал один преступник. – Фантазии были очень сильными. Они продолжались слишком долго и были слишком яркими». Фантазии сохранялись и после того, как он на самом деле перешел к убийствам. «Они развивались, – пояснял он. – Мне надоедали какие-то определенные фантазии, и я переходил к другим, еще более причудливым, двигался все дальше и дальше… в такую бездну, что я до сих пор еще не добрался до самых худших фантазий, на какие способен».

Навязчивое влечение преследовало всех из опрошенных нами убийц: они убивали, осуществляя в реальности то, что многократно прокручивали в своем воображении, начиная с детства и подросткового периода. В том возрасте, вместо того чтобы интересоваться и заниматься тем, чем интересуются и занимаются их сверстники, привыкать к тому, что не все их желания сбываются и не все можно контролировать, будущие убийцы погружались в фантазии о сексуальном насилии, где они обладали полным контролем. Это была сверхкомпенсация за агрессию по отношению к ним в ранний период – в своих фантазиях они воспроизводили агрессию и пренебрежение к другому человеку, но на этот раз агрессорами были они сами. Как выразился один убийца: «Никто не потрудился выяснить, в чем заключалась моя проблема, и никто не знал про мир моих воображений».

Именно потому что такие убийцы погружены в фантазии, мы характеризуем серийные убийства как убийства на сексуальной почве, даже если жертвы и не подвергались собственно сексуальному насилию с проникновением или с другими элементами полового акта. В основе всех этих фантазий лежит сексуальная неприспособленность, и эти фантазии эмоционально побуждают убийц к действию.

Согласно определению, фантазия – это нечто, недостижимое в нормальной жизни. Нормальной фантазией мужчины может быть мысль о том, чтобы заняться сексом с идеально прекрасной кинозвездой. Это не извращенная мысль, а просто проявление такого желания, которое для большинства людей так и остается недостижимым. Ненормальная фантазия – это воображать, как ты связываешь и хлещешь кнутом ту же кинозвезду во время секса. Нормальный мужчина признает тот факт, что ему, скорее всего, никогда не удастся пообщаться поближе с Мадонной, Шер, Джейн Фондой или с той женщиной, которую он считает идеалом сексуальности, – он находит замену. Нормальные люди учатся принимать социальный контроль и ограничивать свое поведение. Девиантные же личности, поведение которых с детства мало что ограничивало, полагают, что могут воплощать в жизнь какие угодно свои фантазии и никто им не посмеет помешать. Многим молодым людям нравилась Джоди Фостер, но только Джон Хинкли считал, что он вправе преследовать ее в Нью-Хейвене, посылать ей записки и записывать их телефонные разговоры, при этом строя планы убийства президента Рейгана.

Точно так же все мы знаем, что многим детям нравится играть с животными, но обычно они стараются не вредить им. Но девиантные дети ведут себя по-другому. Так, например, один убийца считал, что нет ничего необычного в том, чтобы вспороть живот собаке и посмотреть, далеко ли она убежит, прежде чем упадет и забьется в конвульсиях. Другой привязывал бомбочки к ногам кошек, в результате чего большинство кошек в его районе были трехногими. Третий мог без всяких угрызений совести задушить кошку, но пришел в ярость и был глубоко оскорблен, когда кто-то накормил его собственную собаку толченым стеклом.

Пристрастие к фантазиям только усугубляется со временем, когда такие подростки становятся более одинокими, подверженными резким сменам настроения в связи с половым созреванием. Агрессивные и считающие, что общество их как-то обмануло, они направляют свою враждебность в сферу фантазий. Несколько убийц признались, что с раннего возраста испытывали нездоровое пристрастие к женским туфлям, женскому белью, веревкам для удушения и сексуальной стимуляции (причем по отношению не только к другим людям, но и к самим себе). Двенадцатилетний Эд Кемпер играл со своей сестрой в «газовую камеру»: сестра должна была привязывать его к стулу и дергать за воображаемый рубильник, впускавший воображаемый газ, а он падал вместе со стулом, делая вид, что «умирает». Такова была безрадостная, навязчивая игра, в которой смешивались мотивы сексуальности и смерти. Другой мужчина в подростковом возрасте открыто мастурбировал в нижнее белье своих сестер – часто в присутствии самих сестер – и удивлялся при этом, почему все так бурно высказывают свое возмущение. Третий в пятнадцать лет силой завлекал других мальчиков-подростков в туалет исправительного учреждения, в котором находился, принуждая их к анальному и оральному сексу с ним, повторяя, таким образом, то, что совершили с ним в десятилетнем возрасте. Четвертого мальчика в три года застали за тем, что он привязал свой пенис к ящику комода и стимулировал его; в тринадцать лет родители увидели, как он, сидя в ванной, пытается привязать свой пенис и шею веревкой к трубе над кранами с водой; к семнадцати годам он перенес свои агрессивные инстинкты на девушек, которых похищал и держал у себя всю ночь, направив на них пистолет.

Фантазии имеют яркие визуальные составляющие с вариациями на темы доминирования, мести, истязания и контроля. Если обычные люди в своих фантазиях представляют какие-то сексуальные похождения, то в фантазиях девиантных личностей сексуальные мотивы переплетаются с мотивами разрушения. Нормальные сексуальные желания смешиваются в них с желанием подчинять и унижать других. В большинстве нормальных фантазий предполагается, что партнер получит такое же удовольствие, как и сам фантазер. Но в случае с девиантными личностями чем сильнее и ярче их фантазии, тем большей опасности подвергается партнер.

В этом ключ к их осмыслению: в таких желаниях другой человек деперсонализируется, превращается в объект. «Извините, что я говорю об этом так спокойно, но мне нужно испытывать особые ощущения от людей, хочется обладать ими так, как я захочу, хочется изгонять их из человеческих тел», – сказал Эд Кемпер. Но если изгнать человека из его тела, то обратно его уже не вернуть. Иными словами, Кемпер заявлял о том, что для исполнения его сексуальных фантазий ему нужно было убить партнера.

Сексуальные фантазии не обсуждаются в семьях, даже в полноценных и благополучных. Мальчикам в период полового созревания обычно никто не объясняет, что нормально думать о девочках, представлять себе их раздетыми и воображать их в кровати. Но ребенок в нормальной семье наблюдает адекватное отношение родителей друг к другу. Он видит, как мать с отцом обнимают друг друга, целуют, держат друг друга за руки; он понимает, что его родители любят друг друга, и ожидает, что со временем у него с кем-нибудь тоже будут такие же отношения. Исследуемые же нами убийцы росли, не наблюдая такой близости родителей друг к другу, не ощущая привязанности, направленной на них самих. Нормальные люди воспринимают сексуальную активность как часть любви. Девиантные лица испытывают сексуальные желания, не узнав о том, что они имеют какое-то отношение к эмоциональной близости. Из них вырастают молодые люди, которые постоянно говорят о том, как бы «завалить» или «затащить в постель» кого-нибудь, не воспринимая партнера как личность или даже как человека. Большинство девиантных лиц не знают, что им делать с женщиной после того, как они «завалят ее».

К этому времени тот процесс, который психологи называют «когнитивным картированием», бывает завершен. Когнитивное картирование – это формирование моделей мышления, влияющих на то, как человек воспринимает себя и свое окружение; от него зависит, какой смысл вкладывает человек в происходящие в его мире события. Он занимает все более и более антисоциальную позицию, рассматривая мир как враждебное место. Он становится почти неспособным адекватно взаимодействовать с внешним миром, потому что его модели мышления ориентированы внутрь и призваны стимулировать только его самого в попытках снизить напряжение; но тем самым они усиливают его изоляцию. Образуется замкнутый круг. У одинокого подростка возникают отклоняющиеся фантазии, он частично пробует их реализовать, прибегая к антисоциальному поведению – лжет, жестоко обращается с животными, совершает поджоги, запугивает других детей и подростков. Какое-то время эти поступки сходят ему с рук, он их скрывает, или на них не обращают внимания. В результате он еще глубже погружается в фантазии, подталкивающие его к еще более жестоким действиям. Он еще больше удаляется от общества и, как следствие, все больше экспериментирует, пытаясь воплотить фантазии.

Из интервью с преступниками я узнал, что труднее всего убийцам обсуждать ранние проявления таких фантазий. Фантазии Эда Кемпера начались в довольно юном возрасте, и все же в нашей беседе он не связывал их со своим первым серьезным преступлением – убийством своих бабушки и дедушки в пятнадцать лет. Посредством наводящих вопросов я узнал, что он связывает это убийство с тем, что они отругали его за убийство птиц и других мелких животных на их ферме, после чего отобрали ружье. Многие дети в сельских районах умеют пользоваться ружьем и охотятся на животных, но Кемпер убивал не таких животных, на которых обычно охотятся. Кемпер рассердился на такое, как ему казалось, грубое отношение к нему. Тогда его дедушка и бабушка не подозревали, что происходит в голове у подростка. К сожалению, они ограничились лишь тем, что отобрали ружье, полагая, что тем самым пресекут плохое поведение Кемпера. Они не спрашивали его о том, что его беспокоит и какие посещают фантазии, почему ему хочется убивать меленьких животных просто так, ради забавы. Мне не удалось разговорить его непосредственно на эту тему, но, насколько я понял, Кемпер убил их, чтобы они не мешали воплощать в жизнь его фантазии об убийствах.

То, что начинается как фантазия, заканчивается ритуалом убийства. Мужчина, который в детстве отрывал головы куклам сестры, во взрослом возрасте обезглавливает своих жертв. Другой мужчина в детстве бегал по двору за другими детьми с тесаком – во взрослом возрасте он убивал людей топором.

Джон Джуберт в тринадцать лет, катаясь на велосипеде, воткнул карандаш в спину девочки. Ему это показалось возбуждающим. Далее, когда никто его не поймал и не наказал, насилие пошло по нарастающей: в следующий раз, также катаясь на велосипеде, он порезал прохожего бритвой. Проанализировав более ранний период его жизни, мы узнали, что однажды он потерял близкого друга. У него был друг, с которым возникли тесные и, возможно, латентно гомосексуальные отношения; затем Джон уехал на лето, а когда вернулся, оказалось, что семья его друга переехала. Мать Джона сказала, что не знает куда и что ему нужно просто смириться с этим. Другая мать постаралась бы помочь сыну справиться с чувством утраты, попробовала бы выяснить адрес, написать письмо, сказать, что мальчики могли бы встретиться на следующие каникулы и тому подобное; миссис Джуберт же просто не удостоила вниманием чувства сына, и вскоре после этого Джон воткнул в спину девочки карандаш. Этим он переступил черту, отделявшую его от активного криминального поведения. Как только фантазии Джона Джуберта склонили его к тому, чтобы нападать на людей, уже мало что могло отвратить его от последующих убийств. Возможно, если бы его поймали, наказали и отправили на консультацию с психологом, то он смог бы справиться со стрессовой обстановкой в домашнем окружении и удержался бы от антисоциальной жестокости, но – что самое печальное – все это вряд ли погасило бы воображение, подкреплявшее такое поведение.

Несмотря на негативную обстановку в семье и на развивающиеся фантазии о насилии, многие потенциальные насильники и убийцы все же не переступают черту, отделяющую их от реальных преступлений. Эти молодые люди представляют собой бомбу замедленного действия, но, как показывают их жизненные истории, начинают прибегать к большему антисоциальному насилию только под воздействием каких-то стрессов, наблюдаемых до преступления. В случае с Джубертом это была неожиданная утрата друга, повлекшая за собой его первое нападение. Позже, когда он служил в Военно-воздушных войсках, мощными стимулами стали отселение соседа по комнате и неожиданная дорогостоящая поломка машины – эти обстоятельства обусловили психологическое состояние, в котором он решил воплотить в жизнь мрачные фантазии – похитить и убить мальчика.

Эскалация преступлений Монти Рисселла от изнасилований до убийства произошла, когда он вернулся в старшую школу после исправительного учреждения, причем на тот момент он даже консультировался с психиатрами – это было частью условия его выписки. До этого он совершил изнасилование, но на большее не пошел. Его подружка, учившаяся классом старше, окончила школу, поступила в колледж и написала письмо, в котором сообщала, что бросает его. Джон поехал в колледж и понаблюдал за тем, как она встречается с другим молодым человеком, но тогда никаких активных действий не предпринял. Вернувшись домой, неподалеку от Вашингтона, он долго сидел на парковке, пил пиво, курил травку и размышлял о жизни. Примерно в два часа ночи на парковку подъехала машина, в которой сидела одна женщина – проститутка. Никого больше поблизости не было, и Рисселл решил получить от нее – угрозой оружия – то, в чем отказала его бывшая подружка. Вынув пистолет 45-го калибра, он подошел к автомобилю проститутки, заставил выйти ее, изнасиловал и убил. Впоследствии он убил еще четырех женщин.

Толчком к первому убийству Ричарда Маркетта послужила неспособность вступить в сексуальную связь с женщиной, с которой он познакомился в баре. Тед Банди убил свою первую жертву, после того как лишился финансовой поддержки для обучения на юриста. Некоторые утверждают, что, если бы Банди не испытывал стресса, завершил обучение и встретил женщину, которая удовлетворила бы все его потребности, он, пожалуй, не стал бы убийцей. Из него мог бы выйти агрессивный юрист, он мог бы посещать проституток, иметь склонность к садомазохизму или как-то иначе выплескивать свой гнев более социально приемлемым образом, но не перешел бы черту. Конечно, мы этого никогда не узнаем, но, судя по последующему поведению Банди, скорее всего он в какой-то момент, рано или поздно, все равно вышел бы за границу, как бы долго он ни оставался в юридической школе и независимо от того, нашел бы он женщину, удовлетворявшую некоторые из его сексуальных фантазий, или нет. В своем сознании он уже давно отождествил сексуальное желание с нанесением увечий и убийством. Проблемы Дэвида Берковица достигли точки кипения, когда ему не удалось убедить свою родную мать взять его в ее семью; разумеется, попытки стать членом семьи в любом случае были обречены на провал. Эд Кемпер, выйдя из тюрьмы после убийства бабушки и дедушки, по настоянию матери переехал жить к ней. Несмотря на то что раньше она всячески добивалась его освобождения, теперь постоянно осыпала его упреками и обвиняла его в неудачах своей личной жизни. Однажды после особенно жаркого спора с матерью Кемпер хлопнул дверью, сел в машину и поехал куда глаза глядят, поклявшись себе: «Я убью первую же симпатичную девушку, которая встретится мне сегодня вечером».

Потом он принялся подыскивать подходящую жертву и вскоре нашел студентку колледжа, которой предложил подвезти ее домой.

Многие из таких стрессов, послуживших толчком к убийствам, совершенно такие же, какие множество людей испытывают ежедневно – потеря работы, разрыв отношений, финансовые проблемы. Тем не менее нормальные люди справляются с ними, и в этом им помогают усвоенные с детства благодаря нормальному развитию образцы поведения и рассуждений. Но у потенциальных убийц развитие пошло по искаженному пути, у них не выработались психологические механизмы, помогающие справляться со стрессовыми ситуациями. Столкнувшись с неблагоприятными обстоятельствами, такими как потеря работы, они еще больше замкнулись и сосредоточились на своих проблемах, исключив из размышлений всех остальных людей, еще больше погрузились в свои фантазии, воспринимая их как способ решения проблем. Разрыв с подругой заставляет мужчину часто отвлекаться от работы, в результате чего его увольняют; без источника дохода и без утешения он сталкивается с другими проблемами, с которыми в иных обстоятельствах он, возможно, и справился бы, но теперь они кажутся ему непреодолимыми. Стресс становится той самой пресловутой каплей, которая переполняет его чашу терпения.

Переступить черту по сути подразумевает поведение, разрушительное для самого человека и для окружающих. Потенциальный преступник понимает, что он совершает нечто плохое – то, от чего ему самому станет хуже в случае поимки. Но все же он ощущает, что вынужден перейти границу под давлением всего произошедшего в его жизни. И лишь позже, после нескольких подобных действий, он приходит к убеждению в своей неуязвимости, к уверенности, что его никогда не поймают. Но в тот момент, когда молодой человек только подходит к черте, он в этом еще не уверен.

До этого времени все происходящее повышало напряжение до той точки, когда потенциальный убийца готов совершить акт насилия – и тут появляется потенциальная жертва, находящаяся в уязвимом положении, – и потенциальный убийца превращается в убийцу реального.

Дело сделано. Черта пересечена, и назад пути нет. Убийца напуган и возбужден. Во время преступления он пережил огромный эмоциональный подъем, и ему это понравилось. Несколько дней он ожидает, что его арестуют и накажут, но этого не происходит. Возможно, поступок заставил его испытать чувство вины, и он пытается контролировать свои импульсы. Билл Хайренс рассказал, что, когда ему захотелось снова выйти и совершить преступление, он запер себя в ванной, надеясь побороть в себе такое подавляющее волю чувство. Но он выбрался из окна ванной в халате и все равно занялся своим чудовищным делом. Но чаще всего после первого, «пробного» убийства мужчина становится еще более эгоистичным и уверяет себя, что теперь он может делать что угодно и ничего ему за это не будет. Подробности убийства он включает в фантазии и начинает продумывать новые преступления. Что, если бы я поиграл с ней подольше, прежде чем задушить? Что, если бы я расчленил тело, чтобы полиция не смогла опознать жертву? Что, если бы я заставил мальчика что-нибудь говорить и делать, прежде чем овладеть им физически? Что, если бы я забрал у женщины кольцо, чтобы потом использовать его, вспоминая и воссоздавая детали преступления? Что, если бы я нашел жертву в другом городе, а не в пяти кварталах от своего дома? Что, если бы я взял веревки и ремни с собой, чтобы мне не пришлось импровизировать на месте? Приставить к голове жертвы пистолет, а не нож?

Теперь, когда произошло первое убийство, для последующих необязательно требуется определенный уровень стресса. Перейдя черту, убийца обычно более подробно планирует будущие преступления. В первом убийстве могут присутствовать элементы спонтанности. В следующий же раз он, вероятнее всего, будет тщательнее выбирать жертву, продуманнее убивать и демонстрировать больше жестокости, чем в первый раз. И так бывший одинокий мальчик из эмоционально неблагополучной семьи становится серийным убийцей.

5. Смерть разносчика газет

Осенью 1983 года я возвращался в свою альма-матер, Мичиганский государственный университет, чтобы провести ежегодный семинар по убийствам. Был теплый осенний день, листья на деревьях желтели, и кампус выглядел великолепно. В отеле мне передали записку с просьбой немедленно позвонить в офис. Всякий раз, когда получаю подобные записки, по спине у меня пробегают мурашки, потому что я понимаю, что случилось что-то весьма неприятное; плохие новости распространяются быстро, особенно если ты сотрудник органов правопорядка. Я позвонил своему непосредственному начальнику, и тот сообщил, что в городе Белвью в штате Небраска, неподалеку от Омахи, был похищен и убит юный разносчик газет по имени Дэнни Джо Эберли. Я должен был немедленно поехать в Омаху, чтобы помочь расследовать это убийство, и с готовностью воспользовался этим случаем.

На ум мне сразу же пришли два похожих случая. Почти за год до этого в Де-Мойне при схожих обстоятельствах – в воскресное утро, во время доставки газет – пропал юный разносчик Джонни Гош, которого так и не нашли. ФБР не спешило расследовать случай Гоша, и его родители в частной беседе со мной пожаловались на это. Конечно, похищение их сына произошло в границах штата и формально не входило в юрисдикцию ФБР, но родители вполне логично предположили, что крупнейший правоохранительный орган страны мог бы приложить и побольше усилий. Чуть ранее, когда во Флориде пропал молодой Адам Уолш, местная полиция попросила ФБР расследовать его исчезновение, но Бюро ответило отказом, заявив, что это дело местного значения и что, пока не появятся доказательства пересечения границы штатов, оно находится вне нашей юрисдикции. Позже, когда голову Адама нашли в канале и появился подозреваемый, который мог пересечь границу штатов на автомобиле, ФБР проявило интерес к этому делу. Но тогда Джон Уолш, отец Адама, отказался от помощи ФБР. Позже он рассказал, чем было вызвано его решение: Бюро не захотело помогать ему, когда он потерял ребенка, и согласилось только после обнаружения головы, когда жизнь сына уже было не спасти. Родители просто не понимали, какую «помощь» им могут оказать. (Позже Джон Уолш прославился как ведущий телепередачи «Самые разыскиваемые преступники Америки».) Я согласился с Гошами и Джоном Уолшем в том, что Бюро должно было сразу же приступить к поискам их сыновей и в будущем действовать в подобных случаях пропажи детей более активно.

Проблемой всегда оставался вопрос юрисдикции. Во время обучения в Академии ФБР нам рассказывали про разные федеральные законы, соблюдение которых мы должны были обеспечивать. Был, например, так называемый «Закон о перелетных птицах», который мы называли «Законом большой голубой цапли». Убийство некоторых перелетных птиц считалось федеральным преступлением; другим федеральным преступлением было не снимать дверцу с холодильника, прежде чем выставлять его на дорогу для того, чтобы его забрал грузовик службы по сбору мусора. (Кстати, оба эти закона были приняты в ответ на обнаруженные проблемы: закон о птицах приняли для защиты редких видов в начале двадцатого века, когда была распространена мода вставлять в женские шляпы птичьи перья, а закон о дверцах холодильника был принят, потому что дети забирались в холодильники и погибали, так как не могли открыть дверь).

Но ни в одном из федеральных законов ничего не говорилось о серийных убийцах, а определение «похищения» было таким, что ФБР могло приступить к его расследованию только в случае требования выкупа или чего-то другого. Трагедии Уолша и Гоша, совместно с выступлениями защитников детей по всей стране, повлияли на мнение законодателей в Вашингтоне и в столицах штатов. В начале 1980-х администрация Рейгана приняла всеобщий закон о преступности, согласно которому убийства, похищения и другие серьезные преступления входили в юрисдикцию ФБР. На момент исчезновения Дэнни Джо Эберли этот закон был только принят, и, естественно, Бюро постаралось продемонстрировать, насколько хорошо оно его выполняет.

Сразу же после сообщения об исчезновении Дэнни Джо глава отделения ФБР в Омахе послал своего заместителя, Джонни Эванса, в расположенный неподалеку городок Белвью для выяснения обстоятельств, а затем попросил разрешения для Эванса присутствовать там до конца расследования. Эванс был весьма примечательным человеком – образцовым сотрудником ФБР, симпатичным, прямолинейным, с развитым чувством гражданского долга, – как раз таким, каким и должен выглядеть идеальный сотрудник для расследования трудного случая. Джонни Эванс отнесся к заданию со всей ответственностью и активно сотрудничал с представителями местных и военных правоохранительных органов, что было довольно-таки уникально для того времени.

Меня попросили приехать, когда через два с половиной дня после пропажи было обнаружено тело мальчика. Это был один из первых случаев, когда я смог присутствовать на месте преступления в ходе расследования убийства; мне представился случай увидеть все своими глазами и получить больше полезных сведений, чем от телефонных звонков и сообщений. Можно сказать, это тот самый пресловутый переход от теории и занятий в аудитории к полевой практике.

Мне очень хотелось принять участие в расследовании, да и моему начальству тоже этого хотелось, потому что мы считали, что действительно сможем оказать помощь; думаю, где-то на высоких уровнях руководства ФБР решило, что участие в деле Эберли – вопрос политический, а благодаря этому громкому похищению ребенка Бюро покажет, что не зря все-таки приняли новый закон. И это было неплохо, ведь к тому времени действительно назрела необходимость в нашей помощи, мы продолжали совершенствовать Программу борьбы с насильственными преступлениями (VICAP), набирались опыта в составлении профилей и в целом обладали превосходными лабораториями.

В Омахе шел снег, а я, собираясь в Мичиган с его мягкой осенней погодой, не взял с собой пальто. Меня, дрожавшего, подобрал в аэропорту шериф округа Сарпи Пэт Томас и отвез в полицейское управление Белвью. Оперативный отряд уже совещался и пытался проанализировать полученную информацию. Джонни Эванс радостно встретил меня. Он был опытным агентом, но занимался в основном такими вещами, как организованная преступность, ограбления банков и коммерческие преступления федерального уровня. У него не было опыта расследования убийств, особенно таких леденящих душу, как убийство юного разносчика газет.

Белвью – удаленный пригород типичного большого города на Среднем Западе: тихое и спокойное место проживания среднего класса, каким их обычно представляют в мире, думая о Соединенных Штатах, с соответствующим образом жизни и обстановкой. Рано утром в воскресенье, еще до рассвета, Дэнни Джо Эберли проснулся, оделся (оставив обувь, потому что любил ходить босиком, несмотря на уговоры родителей) и поехал на велосипеде к ближайшему магазинчику, где забрал пачку газет, после чего последовал своим обычным маршрутом. Это был тринадцатилетний светловолосый мальчик с яркими глазами, пяти футов двух дюймов ростом (1,57 м) и весом сто фунтов (45 кг), сын местного почтового служащего. Его брат, возрастом чуть постарше, тоже развозил газеты.

В семь утра руководитель Дэнни начал получать звонки от местных жителей с жалобами на то, что им не доставили газеты. Мужчина поехал проверить обстановку, а потом рассказал об этом мистеру Эберли, который тоже обыскал район, но не нашел Дэнни. Первые три газеты были доставлены, а велосипед Дэнни стоял прислоненным к забору у четвертого дома. Оставшиеся газеты лежали в сумке; никаких признаков борьбы заметно не было. Казалось, Дэнни просто исчез. О случившемся сообщили в полицию, а полицейские позвонили в отделение ФБР в Омахе. Были предположения, что Дэнни мог уехать с дядей и тетей из штата, потому что дядя собирался искать работу в другом городе, но от этой версии быстро отказались. Начались широкомасштабные поиски во всем районе, а в среду днем тело Дэнни было обнаружено в высокой траве у гравийной дороги, в четырех милях (~6,5 км) от его велосипеда и всего лишь в паре миль от границы со штатом Айова.

Я отправился посмотреть место, где нашли тело. Можно много узнать и по фотографиям с места преступления, но побывать там самому – совсем другое дело.

Находясь непосредственно на месте, легче ориентироваться и замечать детали, которые никогда бы не привлекли внимание на фотографиях. Например, по фотографиям было легко догадаться, что место это рядом с гравийной дорогой у тупика, но не оказавшись на месте, я бы ни за что не узнал (если бы только фотографии не были сделаны на расстоянии в четверть мили), что неподалеку находится перекресток и одна из дорог ведет к реке. Почему убийца (или убийцы) не сбросил тело в реку, где его унесло бы течением и труднее было бы найти? Местность походила на такую, где люди устраивают пикники, бросают банки из-под пива; вдоль дороги росла высокая трава, но разглядеть тело не составляло особого труда. В темноте убийцу легко могли бы высветить фары проезжающего мимо автомобиля, если в тот момент было еще темно, а при свете дня на него тоже легко могли обратить внимание.

Публике сообщили, что Дэнни Джо Эберли убили ножом. Подробности же были гораздо более шокирующими, потому что разносчика газет не только убили, но и истязали перед этим. Тело лежало так, как если бы он упал или если бы его бросили в траву лицом вниз; руки и ноги были сзади перевязаны веревкой и обмотаны медицинской клейкой лентой, рот тоже был заклеен. Из одежды остались только трусы. На груди и на спине имелись многочисленные порезы. Шея была рассечена. От плеча как будто отсекли кусок, а на левой икре, уже после смерти, оставили перекрестные порезы в виде поля для крестиков-ноликов. На лице были отметины от побоев, по всему телу имелись вмятины.

Патологоанатом в своем отчете предположил, что тело перетаскивали, возможно, неоднократно, потому что во рту жертвы, под лентой, обнаружили мелкие камешки. Также он предположил, что Дэнни после похищения какое-то время оставался в живых – возможно сутки – и что убили его незадолго до нахождения трупа. Следов сексуального насилия не было, трусы с тела не снимали.

Для меня было очень важно побывать на месте преступления и поговорить с сотрудниками полиции и свидетелями. Старший брат Дэнни, Джо, сообщил, что несколько раз во время развозки газет за ним следовал темно-бежевый автомобиль с молодым белым мужчиной за рулем. Другие свидетели также упоминали мужчину в автомобиле, который, как казалось, выслеживал других подростков, но не могли предоставить какие-то подробности.

Приняв во внимание всю эту информацию, я составил предварительный профиль. В профиле написал, что убийца Дэнни Джо Эберли – молодой белый мужчина чуть менее двадцати или двадцати с небольшим лет. Как читатель уже знает, большинство серийных убийц – белые мужчины, а это был район проживания белых; на любого чернокожего, латиноамериканца или даже азиата здесь, несомненно, обратили бы более пристальное внимание. Я подумал, что убийца молод, из-за «пробного» характера убийства и из-за того, что тело было брошено у дороги, а это могло означать, что убийца неопытен. Конечно, совсем юным он оказаться не мог, так как у него (или у его друзей) имелись права, но и не демонстрировал сообразительности человека в возрасте тридцати с лишним лет. Возможно, также, что он знал Дэнни, по крайней мере достаточно, чтобы подойти к мальчику и уговорить его сесть в транспортное средство – легковой автомобиль или фургон. Я не был уверен в том, что он действовал в одиночку. Преступника могли сопровождать один-два помощника – другие молодые белые мужчины; возможно, один заманил мальчика в фургон, а другие держали его, пока первый вел машину. Из того, что было известно о похитителе, можно было предположить попытку сексуального насилия, и что Эберли сопротивлялся и был убит во время сопротивления, хотя «ран сопротивления» на теле не обнаружено. Тот факт, что тело оставили на обочине дальней дороги, заставлял предположить, что убийца после содеянного запаниковал и поспешил избавиться от трупа как можно быстрее. «Вероятнее всего, у убийцы не хватило сил отволочь тело в лесистый район, поэтому он бросил его в более удобном месте, у дороги», – писал я. Я почти не сомневался, что местность была знакома предполагаемому злодею и он здесь неоднократно бывал раньше. Связанные конечности, отсутствие потертостей под веревками и отчет патологоанатома убедили меня, что убитый скорее всего какое-то время оставался несвязанным и с ним относительно сносно обращались, прежде чем убить.

Возвращаясь к личности убийцы, я утверждал, что он местный житель, а не чужак и не случайно проезжающий по этой местности человек. Он, предположительно, одинок и не слишком хорошо образован, безработный или занят неквалифицированным трудом, не требующим особых навыков. Преступление говорило об определенном уровне интеллекта, но недостаточном для того, чтобы безупречно спланировать все аспекты убийства – отсюда я решил, что после школы убийца больше нигде не учился. Веревки и узлы свидетельствовали о том, что он умеет работать руками. С учетом ран, ленты и связанных веревкой конечностей наиболее важным фактом представлялось отсутствие собственно сексуального проникновения. Это почти однозначно указывало на то, что предполагаемый молодой мужчина не имел опыта добровольной сексуальной связи с ровесником, мужчиной или женщиной. Поскольку для нашего общества это довольно необычно, возможно, во время взросления у него наблюдались психологические проблемы. Это был убийца, который раздел жертву до трусов, но больше ничего не сделал. Я написал о предполагаемой психологической ориентации убийцы следующее: «Главный преступник определенно имеет хроническую проблему сексуального характера, указывающую на отклонения и на необычный сексуальный опыт в его жизни». Проанализировав многие случаи, когда убийцы не совершали собственно сексуального насилия с проникновением, но истязали своих жертв, я знал, что такого уровня жестокости не бывает без предварительных девиантных фантазий – фантазий, которые тем или иным образом должны были проявиться в ранние годы. Далее в профиле я писал: «Скорее всего он увлекается порнографией, а во время полового созревания прибегал к ненормальным экспериментам с животными или с детьми как женского, так и мужского пола». Как читателю известно из Главы 4, такого рода поведение в раннем возрасте свойственно многим будущим убийцам. Здесь же наблюдалось очевидное противоречие: я знал, что проникновения не было, но допускал, что у убийцы мог быть опыт насильственных сексуальных актов с детьми. Вполне возможно, что он не решился на проникновение из-за присутствия других людей в машине или фургоне. Я продолжил: «Имеются указания на недавние стрессовые события, например разрыв с девушкой, потеря работы, исключение из учебного заведения или проблемы с близкими родственниками». Как известно читателю, первые убийства часто бывают связаны со стрессовыми событиями, происходящими незадолго до преступления, – а я полагал, что это первое убийство. «Если убийца работает, то он мог отсутствовать на работе несколько дней до пропажи Эберли», – писал я далее. Такое предположение сделано на основе интервью с убийцами: многие из них, включая Берковица, рассказывали, как подготовка к убийству была для них настолько важна, что они не следовали своему привычному распорядку до и после него.

Я знал, что убийца был на улице в шесть утра, а это говорило о том, что ему не о ком было заботиться и, следовательно, у него нет жены, детей или требующих ухода родителей. Иногда, когда убийство происходит в такой ранний час, убийца не спит всю ночь, пьет и набирается храбрости. Если он некоторое время держал ребенка в живых, то у него должно быть место для этого. Я не мог точно сказать, почему жертву нашли в одних трусах, ведь это можно было объяснить причинами не только сексуального характера – например, желанием не дать жертве сбежать. Исходя из серьезности и незавершенности ран, я пришел к мысли, что убийца мог убить мальчика спонтанно, а после смерти порезать шею в надежде обезглавить и расчленить труп; столкнувшись с трудностями, он отказался от этого и просто избавился от трупа в месте, которое показалось ему достаточно удаленным. Это говорило о том, что раньше он никогда не расчленял трупы, но, возможно, ему уже случалось убивать.

Важным казался еще один связанный с трупом аспект, хотя в нем я не был до конца уверен: на ноге и на плече имелись раны необъяснимого характера. Зачем убийце было отрезать часть плеча или вырезать мясо из ноги? Одно из предположений заключалось в том, что убийца хотел избавиться от следов укусов, но я не мог доказать это. Предположение об укусах во время борьбы согласовывалось с сексуальным характером преступления.

Так как убийце, судя по всему, недоставало самоконтроля (что доказывало место преступления), я подумал, что он может каким-то образом постараться связаться со следствием – например, предложить помощь, в действительности пытаясь узнать о ходе следствия; в таком случае он мог бы показаться поблизости от места преступления, на кладбище или в районе похищения. Не исключая этой теории, я предложил не обнародовать созданный художником портрет предположительного преступника. Некоторое время наши люди наблюдали за похоронами, за кладбищем, за местом обнаружения трупа и за местом похищения Эберли, но безуспешно.

Кроме профиля, я составил нечто вроде предварительного анализа VICAP, но не на компьютере в Куантико, а у себя в голове. Я сравнил этот случай с другими и пришел к выводу, что он не настолько уж похож на случай с Гошем. Тело Эберли было обнаружено, тело Гоша до сих пор не нашли. Похититель Гоша, на мой взгляд, действовал гораздо осторожнее убийцы Дэнни Джо Эберли. Журналисты продолжали подчеркивать тот факт, что обе жертвы были разносчиками газет, похищенными воскресным утром; я же, зная дополнительные подробности и имея большой опыт в сравнительном анализе преступлений, не считал, что оба преступления совершил один и тот же человек.

Веревку, которой были связаны руки и ноги Эберли, отослали в нашу лабораторию, но она не соответствовала имеющимся образцам. Это само по себе было важной деталью, потому что если бы нам удалось найти другие части этой уникальной веревки, то мы бы вышли на след убийцы. Помимо лабораторных анализов, ФБР решило воспользоваться и другими средствами своего арсенала, поэтому из Сан-Антонио вызвали наших специалистов по гипнозу. Старший брат Эберли и другие свидетели согласились подвергнуться гипнозу для уточнения своих воспоминаний. Гипноз предоставил мало информации, но полезной была любая деталь. Несмотря на мое убеждение в том, что убийца Эберли попытается снова совершить преступление – эту уверенность со мной разделял Джонни Эванс, – я больше ничего не мог сделать на месте преступления, и мне пришлось вернуться в Куантико. Группа расследования сделала все, что было в ее силах. Родные Эберли держались относительно хорошо, им помогали вера и поддержка со стороны соседей и прихожан. У меня самого был сын-подросток, и я остро ощущал их потерю.

В начале декабря я проводил занятия выездной школы в Алабаме, когда мне позвонил расстроенный Джон Эванс. В районе Омахи пропал еще один мальчик, труп которого обнаружили через три дня. Сбылись наши худшие страхи. Я поспешил в Омаху, снова без пальто, и вскоре уже брел по снегу с Джоном Эвансом и с другими людьми, с которыми познакомился в сентябре. Обстоятельства дела были таковы: 2 декабря, примерно в 8:30, юный Кристофер Пол Уолден, сын офицера базы ВВС «Оффатт», шел в школу в округе Сарпи; в последний раз его видели, когда он садился в машину с каким-то белым мужчиной. Три дня спустя, днем, тело Уолдена обнаружили два охотника на птиц в густом лесу, в пяти милях (8 км) от места похищения. На теле тоже было одно нижнее белье и оставленные ножом раны, горло было разрезано до такой степени, что труп был почти обезглавлен. У расследовавших дело Уолдена сотрудников правоохранительных органов не оставалось сомнений в том, что убийство совершил тот же человек, который истязал и убил Эберли. Характер нанесенных после смерти ран свидетельствовал об усилении садистских наклонностей убийцы. Кристофер Уолден был примерно того же роста и того же возраста, что и Эберли, но на пятнадцать фунтов (7 кг) меньше весом.

Нам повезло, что тело обнаружили быстро, потому что вскоре начался густой снегопад. Через несколько часов снег скрыл бы тело мальчика и следы рядом с ним, и обнаружить его скорее всего удалось бы только весной. К тому времени преступник мог бы совершить еще несколько убийств, а улики этого могли испортиться и не принести особой пользы.

Во многих случаях место похищения и место убийства не совпадают, и убийца избавляется от трупа не там, где убивал свою жертву. Местом преступления называется последнее место, и именно там удается найти больше всего улик. При этом место похищения и место убийства иногда даже не находят. Убийцы увозят жертв с места похищения, а трупы отвозят еще дальше в попытке скрыть следы и свою причастность к похищению. Эберли убили в другом месте, а тело его выбросили в траву у реки. Вторую жертву нашли в лесу, но, вероятнее всего, это место и было местом убийства. Следы у тела – почти прикрытые снегом – отчетливо говорили, что сюда пришли два человека, но ушел только один. Одежда Уолдена валялась рядом с ним. Несомненно, его убили именно здесь. Это само по себе было важной уликой, которая говорила, что убийца был один и что он относительно легкого телосложения. Очевидно, он заставил Уолдена пойти в лес, где и убил его.

На мой взгляд, убийца был явным трусом. Для него жертвы-подростки, подобно пожилым женщинам, не представляли особого риска – их мог легко запугать человек старше их на несколько лет и не особенно сильный. С другой стороны, пришлось признать, что с момента первого убийства преступник кое-что усовершенствовал в своем поведении. Я постарался представить ход его рассуждений и действий. Привожу некоторые из этих размышлений:

Для первого убийства я взял кое-какие материалы, липкую ленту и веревку. Возможно, их отправили на анализ в лабораторию ФБР. Не буду их снова использовать. Они все равно мне не нужны, потому что, как выяснилось, я могу управлять жертвой хитростью, угрозами и давлением. Может, стоит завести ребенка подальше в лес. Я точно не хочу оставлять его одежду у себя в машине, как в прошлый раз, так что пусть идет одетым и разденется потом, после этого я его убью.

Такой уровень планирования заставил меня пересмотреть свои предположения о его возрасте: скорее всего ему двадцать с чем-то, но не меньше двадцати. Раздевание ребенка теперь рассматривалось как явно сексуальный мотив, а не как средство контроля. Этот факт в сочетании с отсутствием проникновения (подтвержденного вторым случаем) укрепил предположение об асексуальности преступника. Я бы удивился, если бы выяснилось, что у него когда-то была интимная связь по согласию с женщиной. А если у него была гомосексуальная связь, то, вероятнее всего, в возрасте его жертв. Ему было трудно ассоциировать себя с людьми своей возрастной категории, хотя он мог и попытаться встречаться с кем-то, отрицая гомосексуальные наклонности; если он с кем-то встречался, то с девушками значительно моложе себя, над которыми мог легко доминировать. В этих двух убийствах просматривался гнев преступника на самого себя, проявленный в агрессии к жертвам, которые служили отражением его самого в их возрасте. В повседневной жизни убийца не мог в подробностях рассказать о себе, о том, что, как и когда случилось с ним. Внешне он мог быть как слабым, так и сильным, но сомнений в его эмоциональной слабости не оставалось.

Поэтому я пришел к заключению, что второе убийство по своей сути отличалось от первого: первое было экспериментом, во второй раз убийца продемонстрировал свое восхищение самим актом убийства и доказал, что может контролировать жертву и распоряжаться ее жизнью. Порезы, например, во втором случае были гораздо обширнее, чем в первом.

Нанесенные уже после смерти жертвы порезы указывали на растущий зловещий интерес к садизму, который, по моему мнению, мог бы послужить доминирующим фактором поведения преступника в следующих убийствах.

К моменту второго убийства выяснилось, что одна из улик первого – никакая не улика. Камешки во рту жертвы, которые якобы свидетельствовали, что труп волокли из другого места, оказались ошибкой. Изначально патологоанатом заявил, эти камешки были обнаружены во рту Эберли. Позже он признал свою ошибку и доложил, что камешки были уликой другого случая и не имели никакого отношения к убийству Эберли. Это позволило предположить, что первое убийство произошло ближе по времени к моменту обнаружения трупа.

Я пересмотрел составленный мною ранее профиль. Теперь я писал о том, что убийца – белый молодой мужчина – действовал один, без сообщников. Скорее всего он ненамного крупнее своих жертв, убивал он на месте, чтобы не тащить труп на большое расстояние. Я был уверен, что убийца проживает в Белвью или рядом с базой ВВС. Уж слишком хорошо он знал местность, чтобы быть чужаком. При этом больше склонялся к базе. Конечно, я немного рисковал, но эта догадка согласовывалась с моими ранее высказанными предположениями об интеллекте и образовании преступника. Я сказал, что убийца – служащий ВВС невысокого звания, не выше ступени E-4 (старшего рядового). Вряд ли он обладает особыми навыками и имеет дело с компьютерами; он может работать в администрации или в сфере обслуживания, возможно, механиком. Как я писал, судя по порезам, которые могли служить попыткой скрыть следы укусов, убийца может увлекаться детективами или полицейскими журналами, в которых часто фигурируют подобные улики.

Характер ран и легкость, с которой убийца похитил своих жертв, заставляют предположить, что он каким-то образом связан с подростками – например, причастен к таким организациям, как «Бойскауты Америки» или «Малая бейсбольная лига» – либо каким-то иным образом выполняет обязанности наставника.

Я был всецело убежден, что убийца снова проявит себя, и довольно скоро, потому что приближались школьные каникулы; Джонни Эванс тоже в этом был уверен. Мы обсуждали детали. Дети весь день будут играть у себя во дворах, на улицах и на открытых площадках, убийца сможет подойти к ним, когда захочет. Я советовал подключить средства массовой информации – газеты, телевидение и радио, – чтобы они предупредили детей и советовали им играть в группах, а не поодиночке, и чтобы родители и опекуны следили за подозрительными машинами и людьми. Увидев что-нибудь подозрительное, они могли бы запомнить номер, составить описание человека и т. д., а после позвонить в полицию и в другие органы правопорядка, телефоны которых следовало активно рекламировать. Оперативный отряд готовился к процедуре «Код-17»: в случае сообщения об очередном похищении весь округ следовало перекрыть за одиннадцать минут. Так мы надеялись, что если какого-то ребенка и похитят с улицы, то похитителя задержат до того, как он отвезет жертву в лес и убьет. Шумиха в прессе поднялась невероятная, а широкая публика всячески оказывала нам поддержку. По-видимому, именно поэтому никаких убийств до конца года больше не было. Вернувшись домой на праздники, я позволил себе немного расслабиться.

В этот период местные власти задержали многих известных лиц с сексуальными отклонениями и тщательно их допросили. Один из них был признан главным подозреваемым – он не прошел тест на детекторе лжи, в его доме нашли веревку и медицинскую липкую ленту, что казалось очень подозрительным. Он соответствовал профилю во многих отношениях, хотя и был открытым гомосексуалом. Однако второй тест на детекторе лжи он прошел, да и другие детали указывали, что это был не убийца. Местные жители с удивлением узнали, насколько много среди них лиц с сексуальными отклонениями; в ходе охоты на убийцу Эберли и Уолдена удалось задержать и осудить по другим статьям с полдюжины правонарушителей – например, педофила, который затаскивал мальчиков в свой «Кадиллак».

Кроме того, одна свидетельница, видевшая Уолдена с молодым мужчиной незадолго до похищения, под гипнозом вспомнила, что они были примерно одной комплекции. Ей удалось даже припомнить несколько первых цифр номера автомобиля, к которому они шли. Благодаря высокой координации органов правопорядка полученные данные были переданы в дорожный департамент штата, и компьютерный поиск выявил почти тысячу номеров автомобилей, начинающихся на эти цифры, но в районе округа Сарпи их было гораздо меньше. Полиция уже приступила к последовательной проверке всех машин из списка, как рано утром 11 января 1985 года было получено известие, ускорившее поимку преступника.

Одна воспитательница из центра присмотра за детьми при церкви заметила разъезжавшего вокруг подозрительного молодого мужчину в автомобиле, частично походившего под распространяемое средствами массовой информации описание, хотя машина была другой.

Молодой мужчина увидел, как она что-то записывает, припарковал машину и постучался в дверь центра, затем силой вошел и сказал, что ему нужно воспользоваться телефоном. Она ответила ему отказом. Тогда он пригрозил ее убить и хотел отобрать у нее лист бумаги, на котором она записала номер его автомобиля. Ей удалось ускользнуть от него, забежать в другое церковное здание и вызвать полицию. Мужчина скрылся на своем автомобиле. Это произошло в восемь тридцать утра.

Теперь, имея номер на руках, полицейские быстро выяснили, что автомобиль принадлежит местному центру обслуживания «Шевроле». Позвонив в него, они узнали, что этот автомобиль был временно предоставлен одному военнослужащему с базы «Оффатт», собственная машина которого находилась в ремонте. Эта находившаяся в гараже машина соответствовала описанию нескольких свидетелей, и ее номер начинался с тех цифр, которые вспомнила свидетельница под гипнозом. Действуя с крайней осторожностью, прежде чем взламывать автомобиль, полицейские получили ордер на обыск. Позже выяснилось, что эта машина была четвертой в списке, составленном компьютером департамента транспорта, и скорее всего ее все равно проверили бы в течение нескольких дней в ходе запланированной операции.

Еще до осмотра автомобиля полицейские предупредила базу ВВС и в сопровождении агента ФБР, лейтенанта округа и нескольких сотрудников Управления специальных расследований ВВС немедленно направились к месту проживания военнослужащего A 1 C (E-3) Джона Джозефа Джуберта IV, занимавшегося обслуживанием радара. Джуберт дал согласие на обыск своей квартиры. Там оперативники нашли брезентовый мешок с веревкой, а помимо него, охотничий нож и два десятка детективных журналов; один из журналов был сильно потрепан и засален, в нем была напечатана статья об убийстве разносчика газет. Сам Джуберт – молодой мужчина двадцати одного года, с похожим на детское лицом, пяти футов шести дюймов (1,68 м) ростом и весом 164 фунта (74 кг) – идеально подходил под описание подозреваемого, вплоть до того, что он был помощником начальника местного отряда бойскаутов.

Джуберта много часов допрашивали несколько групп полицейских и сотрудников правоохранительных органов; поначалу он все отрицал и говорил, что все совпадения случайны, что его никогда не осудят. Но когда ему сообщили, что найденная в его сумке веревка и его автомобиль подходят под описания улик первого убийства, причем это веревка довольно редкого вида, привезенная им из Кореи, Джуберт попросил позволить ему поговорить с начальником отряда бойскаутов и с одним четырнадцатилетним скаутом, с которым он поддерживал тесные отношения. Эти люди поговорили с ним, и незадолго до полуночи 11 января Джуберт признался в убийстве двух мальчиков, сообщив подробности, известные только убийце.

Я на тот момент находился дома и разводил огонь в камине, когда зазвонил телефон. На звонок ответила моя жена, сказавшая, что меня спрашивает Джонни Эванс. Сердце у меня замерло – я подумал, что в Омахе произошло очередное убийство подростка; я с огромным облегчением выслушал известие о поимке преступника, о том, что усилия и энтузиазм самого Джонни Эванса оправдались и что я сам внес определенный вклад в прекращение цепи ужасных убийств. Особенно Эванса поразило, что я предсказал наличие полицейских или детективных журналов в доме убийцы: Джуберт признался, что он иногда пользовался ими для фантазий во время мастурбации.

Помимо прочих любопытных подробностей о первом убийстве, Джуберт рассказал, что после сделанного поехал смывать кровь в «Макдоналдс» и там позавтракал. Позже днем он посетил собрание бойскаутов, на котором обсуждали похищение, но он не принимал участия в обсуждении. Он отрицал какие бы то ни было сексуальные связи с мальчиками и еще более усердно отрицал предположение о знакомстве с ними, упирая на то, что никогда не проделал бы ничего подобного с теми, кого знал, – например, с членами его отряда. Но после каждого убийства он возвращался к себе домой, вспоминал во всех подробностях происшедшее и мастурбировал. Во время своего первого признания Джуберт сказал, что после инцидента в центре присмотра за детьми ожидал, что его арестуют в тот же день, и был даже рад, что его задержали, иначе бы он снова убил.

Это расследование примечательно еще и степенью сотрудничества между представителями различных служб – это образец того, как должны проводиться любые крупные операции подобного рода. Участвовавшие в расследовании и поимке убийцы сотрудники были отмечены в «Протоколах Конгресса» и представлены к многочисленным наградам со стороны местных и федеральных органов правопорядка, а также органов правопорядка ВВС. Директор ФБР Уильям Уэбстер выдал мне почетную грамоту за составление профиля предполагаемого преступника, который, как писал директор, «помог составить точное представление о его физических и психологических характеристиках. Ваши предположения отличались невероятной степенью точности, что свидетельствует о высочайшем мастерстве… Выражаю вам глубокую благодарность за хорошо проделанную работу».

Конечно, мне хотелось побольше узнать о Джуберте, поэтому я следил за его дальнейшей судьбой и за ходом судебного разбирательства. Сначала он отрицал вину, несмотря на сделанное ранее признание; потом все же пересмотрел свое решение и сознался; группа из трех судей на основании психиатрических и других отчетов постановила, что на момент совершения убийств он прекрасно осознавал, что делает, и приговорила к смертной казни на электрическом стуле. Из-за различных апелляций пребывание его в камере смертников затянулось.

Удалось получить довольно подробные сведения о ранних годах жизни Джуберта, и хотя внешне все казалось нормальным, склонность к убийству постепенно развивалась в нем с юного возраста. Он родился в Массачусетсе и вырос в Портленде, штат Мэн. По его признанию, одной из первых фантазий в возрасте шести-семи лет была фантазия о том, как он подходит сзади к своей няне, душит ее и съедает. В столь раннем возрасте такие мысли явно ненормальны и провокационны. Джуберт постоянно помнил о ней и всячески «совершенствовал» в детстве и юности. Его мать работала в больнице, а отец был раздатчиком и официантом в ресторане. Родители из-за разногласий между собой разошлись примерно тогда, когда у Джуберта начали появляться первые фантазии о насилии. Когда ему было десять лет, они развелись, и Джуберт вместе с матерью переехал в Мэн. Позже он рассказал психиатру, отчет которого приобщили к делу, что его мать отличалась вспыльчивым нравом и часто приходила в ярость, ломая и разбивая вещи; он удалялся в свою комнату, пока приступ не прекращался и она не приходила к нему с извинениями. Также он рассказал, что мать унижала его и говорила, что из него не выйдет ничего путного. Она продолжала пороть его до двенадцати лет и часто ругала за открытую мастурбацию. В своих фантазиях он сначала воображал девушек, но потом переключился на мальчиков в трусах. Джуберт не знал, были ли эти фантазии о том, как он душит и убивает ножом мальчиков, причиной мастурбации, или мастурбация послужила причиной таких фантазий.

В подростковом возрасте Джуберт стал пешкой в игре между матерью и отцом. Отец хотел получить над ним опеку, но ему это не удалось. Для встреч с отцом Джуберт летом иногда проезжал на велосипеде сотню миль, а также ездил один далеко к дяде. Чтобы не учиться в общественной старшей школе, которая казалась ему опасной, Джуберт устроился разносчиком газет и оплачивал обучение в католической школе, платить за которую его мать не хотела или не могла. Но и в католической школе над ним издевались, потому что, как он сообщил, подозревали в гомосексуализме. Чтобы не дать повода для насмешек, он пригласил на выпускной вечер девушку – единственную его подругу на то время. Он занимался легкой атлетикой и бегом по пересеченной местности. Ему также нравилось быть бойскаутом, он даже специально затягивал с получением последнего значка «Скаут-орел», чтобы подольше оставаться в отряде. В выпускном альбоме он написал: «Жизнь – это шоссе, от которого ответвляются многочисленные дороги – не потеряйтесь».

Окончив школу, он поступил в военный колледж в Вермонте и из-за того что в штате установлен низкий возрастной порог на продажу алкоголя, пристрастился к спиртному, часто прогуливая занятия или засыпая на них, так что успеваемость была плохой. В то время, когда не пил и не спал, он увлеченно играл в фантастическую игру «Драконы и подземелья». Через год обучения в колледже он вернулся домой на лето и вступил в ВВС. В школе подготовки в Техасе он подружился с одним молодым человеком, они подали заявление, чтобы их вместе перевели на базу «Оффатт», куда их отправили летом 1983 года и где они поселились вместе. Именно в то время Джуберт начал коллекционировать детективные журналы. Через несколько недель сосед рассказал Джуберту о том, что их на базе называют «девчонками»; намеки на гомосексуальность раздражали соседа, и он переехал, что послужило для Джуберта стрессом перед преступлением. Менее чем через неделю после переезда соседа Джуберт похитил и убил Дэнни Джо Эберли.

В интервью с психиатром он сказал, что на самом деле так и не почувствовал по-настоящему, каково это – убивать. Он как бы выполнял заранее отрепетированные в фантазиях действия – в тех фантазиях, которые он оттачивал с шестилетнего возраста. Вернувшись к себе, он помастурбировал, затем заснул и спал крепким сном. Когда им овладевали фантазии, он не мог сдерживать свои импульсы. Одному человеку он признался, что ему очень понравилось осознавать, что жертва находится полностью под его контролем. Несколько обследовавших его психиатров пришли к выводу, что у него развитый интеллект (IQ 125), он живо на все реагирует и ему нравится внимание к нему. Согласно схеме стандартного учебника по психическим расстройствам, ему присвоили номер 301.20, что означает шизоидное расстройство личности с компульсивным поведением.

Среди обследовавших Джуберта психиатров был доктор Герберт К. Модлин из клиники Меннингера, который в своем отчете для суда сделал следующие наблюдения:

Этот человек, похоже, не знает, что такое любовь и привязанность, как будто он никогда не испытывал таких чувств. Описывая отношения с сестрой, самое лучшее, что он мог сказать: «Мы не ненавидели друг друга». Поразительно, что такой сообразительный человек не смог описать своих родителей. Он, видимо, лишен эмоциональных переживаний в результате какого-то хронического диссоциативного процесса. Я подозреваю, что сам он в какой-то степени осознает этот свой недостаток, а убийства были попыткой испытать сильные эмоции.

Доктор Модлин писал о том, что у него остается много вопросов по поводу Джуберта и его преступлений. Почему жертвам было по тринадцать лет? Почему они должны были быть незнакомыми ему? Почему Джубер убивал их ножом и делал многочисленные порезы? Почему он частично снимал с них одежду? Почему похищения происходили рано утром?

Многие из этих вопросов беспокоили и меня, хотя казалось, что на пару из них я мог бы легко ответить. Но, как выяснилось, ключом к пониманию поведения Джуберта стало еще одно обстоятельство, почти случайное. Осенью 1984 года я привез с собой в Академию в Куантико слайды и другие документальные свидетельства об убийствах и убийце и использовал их в качестве учебных материалов. Один из студентов поднял руку и спросил разрешения поговорить со мной во время очередного перерыва. Это был лейтенант Дэн Росс из Портленда, штат Мэн, он сказал, что убийства в Омахе напомнили ему об одном нераскрытом деле в Портленде.

Меня это очень заинтересовало, потому что, когда Джуберта арестовали в Омахе, я посоветовал полицейским связаться с их коллегами по предыдущему месту жительства Джуберта и поискать преступления со схожими характеристиками. Хотя изначально полагалось, что убийство Эберли было для Джуберта первым, проанализировав его поведение более тщательно, я предположил, что он мог совершить и более ранние, так сказать, «подготовительные» преступления – его фантазии были слишком сильными, чтобы не выразиться в антисоциальном поведении еще раньше. Кроме того, поспешность, с которой он вступил в ВВС, могла объясняться желанием побыстрее уехать из города и замести следы с места первого преступления. Но полицейские и представители других органов в Омахе были слишком заняты текущим расследованием, и первоначальный звонок в Портленд из округа Сарпи остался без ответа.

На выходные лейтенант уехал домой в Портленд и вернулся с материалами нераскрытого убийства. Другим учеником моего класса в той четверти был полицейский из округа Сарпи, с которым я вместе работал над делом Джуберта, и мы втроем рассмотрели эти материалы.

Обстоятельства и вправду были очень схожи: жертва – мальчик, был похищен незадолго до рассвета, и свидетели описывали предполагаемого преступника как молодого мужчину, которому была явно знакома эта местность; порезы, следы укусов на жертве. Этот прискорбный случай произошел в августе 1982 года, чуть больше чем за год до похищения Эберли, незадолго до вступления в ряды ВВС Джона Джозефа Джуберта IV. Одиннадцатилетний Рики Стетсон, светловолосый и голубоглазый, совершал пробежку по привычному маршруту, проходящему рядом с виадуком шоссе. На холме у виадука на него напали с ножом и убили, а тело покалечили, хотя и не так сильно, как тела следующих жертв. Убийство произошло как раз на рассвете. Убийца попытался стянуть одежду с жертвы, но это удалось лишь частично. Разбирая фотографии с места преступления, я увидел одну, на которой были запечатлены следы укусов на жертве.

Мы проверили еще раз записи о Джуберте и узнали, что за несколько лет до того убийства Джуберт развозил газеты по маршруту, который проходил рядом с холмом, где убили Стетсона. Кроме того, в дальнейшем Джуберт работал в компании, завод которой располагался рядом с местом преступления. Свидетели сообщили, что видели молодого мужчину, следовавшего за бегущим мальчиком на шоссейном велосипеде; большинство из тех свидетелей, которым показали фотографии Джуберта, считали, что Джуберт мог быть тем мужчиной, хотя через несколько лет они не уверены на сто процентов.

Дэн Росс приехал в тюрьму штата Небраска и не без трудностей получил образцы укусов Джуберта, которые затем показали опытному судебному одонтологу доктору Лоуэллу Левину, директору Экспертно-криминалистического отдела полиции штата Нью-Йорк. Доктор Левин был уверен, что отпечатки зубов Джуберта очень сильно походят на отпечатки укусов на жертве.

По мере распутывания убийства в Портленде, как я и предполагал, удалось выйти на след более ранних правонарушений Джуберта. В 1980 году неизвестный порезал девятилетнего мальчика и учительницу лет двадцати с лишним. Порезы были глубокие, и жертвам повезло, что они выжили. В 1979 году некий мальчик, проезжая мимо девятилетней девочки на велосипеде, воткнул ей в спину карандаш. Не было особого смысла возбуждать дела по этим случаям, но убийство Стетсона требовало расследования. В конечном итоге Джуберта осудили и по тому убийству в штате Мэн. В случае смягчения наказания в Небраске его следовало перевезти в Мэн, где его ожидало пожизненное заключение.

Таким образом, расследование убийства Стетсона в Мэне стало одним из первых неформальных триумфов того, что впоследствии стало системой VICAP («Программа борьбы с насильственными преступлениями»); в данном случае нам повезло, что в моем классе оказался человек, который смог связать два разных случаях, распознав в них один и тот же образец поведения преступника. После запуска VICAP такого рода сравнительный анализ будет доступен властям на каждое серьезное преступление.

Чтобы взять интервью у Джуберта, мне пришлось дождаться окончания судебных процессов как в Мэне, так и в Небраске, что произошло через несколько лет. Я взял с собой специального агента Кена Лэннинга, нашего эксперта Отдела поведенческого анализа по преступлениям против детей, и одного агента из отделения в Омахе. Джуберт в тюрьме набрал вес и наконец-то стал походить на действительно молодого мужчину, а не на подростка-переростка. Тюремное начальство сообщило, что Джуберт в своей камере смертников рисовал на салфетках рисунки, но эти рисунки у него отобрали. Техника их была неплоха, но содержание шокировало. На одном был изображен мальчик на обочине дороги, связанный по рукам и ногам, а на второй – мальчик, стоящий на коленях, в которого вонзает нож мужчина.

Каждая порция информации, которую нам удавалось вытянуть из убийцы, говорившая нам о его способе мышления и действий, служила основой для дальнейших рассуждений и выводов. Поначалу Джуберт не хотел говорить с нами, но потом ему немного развязали язык проявленный мною интерес к его случаю и приемы, которые я усвоил, общаясь с сотнями преступников.

Я спросил его о стрессах, которые он переживал в прошлом, и именно тогда он рассказал, что до того как начать причинять кому-то боль, он потерял друга. Тогда мать Джуберта отказалась помочь ему найти мальчика, и Джуберт страдал от потери. Так была запущена цепь событий, которая в итоге привела к убийствам. Во время интервью он довольно жалобно спросил, не может ли ФБР помочь ему разыскать давнего друга. Я сказал, что постараюсь.

Он признался в убийствах, и мы перешли к подробностям. Среди многих тем меня особенно интересовали три вопроса: необъяснимые следы укусов, детективные журналы и способ выбора жертв. Все это оказалось взаимосвязанным.

Джуберт поведал нам о своих фантазиях о каннибализме, которые преследовали его лет с шести-семи. Именно эти фантазии подсказывали ему способ убийств, поэтому он кусал тела, в том числе и тело первой жертвы в Портленде. Порезы на ноге Эберли в виде решетки, которая нас так озадачила, предположительно объяснялась его попытками скрыть следы укусов. Я спросил Джуберта, не из детективных ли журналов он узнал, что полицейские могут установить личность преступника по отпечаткам зубов, и он признался, что да; одной из причин, почему он читал эти журналы, было желание избежать поимки. Но главной причиной была стимуляция – для него, как и для многих убийц, детективные истории были своего рода порнографией, даже если в них не описывались обнаженные тела, а только доминирование, пытки и тому подобное.

Я спросил, когда он впервые начал читать эти журналы, и он ответил, что в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, когда увидел их на полке в бакалейной лавке, куда они зашли с матерью. Его возбудили рассказы о людях, которых запугивают и которым угрожают; он постарался раздобыть такие журналы и использовал их для мастурбации и фантазий об удушении и убийстве ножом. На момент знакомства с этими журналами Джуберт был подростком, еще не пережившим половое созревание, светловолосым и худым, разъезжавшим на велосипеде и развозившим газеты.

Через шесть-семь часов разговоров Джуберт спросил меня: «Я был честен с вами, мистер Ресслер, так что не могли бы вы оказать мне услугу? Раздобудьте мне фотографии с места преступлений. Мне еще раз хочется пережить те моменты в своем воображении».

Этот мужчина, которому тогда уже исполнилось двадцать восемь лет, находился в камере смертников за совершенные им убийства, все еще хотел рассматривать фотографии своих жертв – очевидно, в целях мастурбации. Я ответил, что не могу выполнить эту просьбу, и закончил интервью, придя к печальной мысли, что, по всей видимости, жуткие фантазии Джона Джуберта прекратятся только с его смертью. Сейчас, в 1992 году, он до сих пор находится в камере смертников.

6. Организованные и неорганизованные преступления

Большинству тех, кто сталкивается со свидетельствами насильственного преступления, поведение преступника может показаться загадочным и даже чем-то уникальным. Немногие из нас привыкли узнавать о жестоких убийствах, расчленениях, сброшенных в овраг трупах – большинство даже не подозревает о том, что такое бывает, в том числе и многие сотрудники полиции на местном уровне, потому что редко сталкиваются с такими преступлениями. Но несмотря на всю жуть и неописуемый характер насилия, такое поведение со стороны преступников не является чем-то уникальным, недоступным пониманию. Такого рода убийства случались и раньше, и при должном анализе можно даже выявить в них определенные предсказуемые образцы поведения. К концу 1970-х Отдел поведенческого анализа собрал огромное количество свидетельств для оценки таких преступлений. Рядовой полицейский, возможно, за всю свою службу никогда и не столкнется с расчлененным трупом или с актом каннибализма, но поскольку к нам для анализа присылали уникальные случаи многие полицейские департаменты, мы привыкли рассматривать их без свойственного обычному человеку отвращения и находить детали, которые указали бы на возможного преступника.

Но одно дело – накапливать свидетельства, а другое – рассказывать о них нашей публике, то есть полицейским, которые обращаются к нам за помощью в расследовании насильственных преступлений. Для описания типов преступников полицейским и сотрудникам других правоохранительных органов нам нужно было разработать терминологию, основанную не на психиатрическом жаргоне. Для полицейского, не имеющего подготовки в области психиатрии, слова о том, что он должен искать человека с психическим расстройством, почти ничего не говорят; нам нужно разговаривать с полицейскими на понятном для них языке, который помогал бы им в поиске серийных убийц, насильников и других жестоких преступников. Вместо того чтобы заявлять, что оставленные на месте преступления улики говорят о психопатическом типе личности, мы начали называть определенные виды улик «организованными», как и соответствующих преступников, тогда как другие преступники с определенными психологическими расстройствами описывались как «неорганизованные».

Деление на «организованные» и «неорганизованные» типы личности, совершающие множественные убийства, стало основным делением, фундаментальным способом различения этих типов. Как и большинство разделений, оно почти слишком простое и слишком четкое, чтобы описать каждый случай. Для некоторых сцен преступлений и некоторых преступников характерны как элементы «организованности», так и «неорганизованности», и мы называем такие случаи «смешанными». Например, Эд Кемпер был высокоорганизованным преступником, но после гибели жертв он калечил их тела, что более типично для неорганизованных. На следующих страницах я опишу основные характеристики классических организованных и неорганизованных преступников. Учтите, что если я называю какое-то свойство характеристикой организованного преступника, то это бывает верно не в отношении всех 100 процентов случаев, а лишь в общем смысле. Например, я утверждаю, что организованные преступники прячут трупы своих жертв; в ходе интервью и анализа сцен преступления мы выяснили, что это верно в ¾ случаев. Этого достаточно, чтобы сделать какие-то общие выводы, но недостаточно, чтобы считать характеристику абсолютной. И таковы все «правила» профилирования. Несмотря на то что само по себе отличие между организованными и неорганизованными преступниками легко заметно, список конкретных определений каждой категории с годами постоянно рос по мере того, как мы узнавали больше подробностей об убийцах, и он продолжит расти в дальнейшем.

Пытаясь определить, было ли преступление совершено организованным или неорганизованным преступником, мы рассматриваем фотографии с места преступления и по возможности исследуем информацию о жертве. Например, стараемся определить, представляла ли эта конкретная жертва низкий риск для преступника. Если жертва слаба и уязвима, то, очевидно, она не представляет особой угрозы. В какой момент жертва стала жертвой? Когда Монти Рисселл похитил проститутку на пустой стоянке рано утром, он выбрал жертву, которую какое-то время не будут искать. Знание о том, что преступник осознанно выбрал такую жертву, может оказаться полезным для понимания его образа мыслей.

Обычно мы делим преступление на четыре фазы. Первая – это стадия «предпреступления», в которой учитывается «предшествующее поведение» правонарушителя. Часто об этой стадии мы узнаем в последнюю очередь, хотя хронологически она идет первой. Вторая стадия – это собственно совершение преступления; к этой стадии мы причисляем не только само убийство, но и выбор жертвы, похищение, пытки, изнасилование. Третья стадия – избавление от трупа; если некоторым преступникам, похоже, совершенно безразлично, найдут их жертву или нет, то другие тщательно пытаются сделать так, чтобы тело не обнаружили. Четвертая и последняя фаза – это стадия «постпреступления», и поведение преступника во время нее может иметь важное значение, как, например, попытки некоторых оказаться каким-то образом причастными к расследованию убийства или иным образом поддерживать связь с преступлением, чтобы продолжать наслаждаться фантазиями, с которых оно и началось.

Главный признак организованного правонарушителя – это планирование преступления. Организованные преступления осуществляются не спонтанно, не при внезапном порыве. Планы служат продолжением желаний правонарушителя, которые, как я рассказал в предыдущих главах, обычно усиливаются на протяжении нескольких лет, пока не реализуются в антисоциальном поведении. Джон Джуберт годами мечтал о преступлениях, прежде чем ему представилась возможность воплотить фантазии в действия. Рисселл тоже несколько лет фантазировал о жестоком преступлении, прежде чем на парковке той пресловутой ночью, после расставания с бывшей девушкой, ему подвернулась подходящая жертва.

Большинство жертв организованных убийц – незнакомцы, но выбранные специально в качестве цели; иными словами, преступник патрулирует по какому-то району и выслеживает людей определенного типа, отвечающих каким-то выбранным им условиям; признаками жертв могут служить возраст, внешность, занятие, прическа и образ жизни; Дэвид Берковиц выискивал одиноких женщин или женщин с мужчинами в припаркованных автомобилях.

Организованный преступник часто прибегает к какой-то хитрости или приманке, чтобы получить власть над своей жертвой. У такого человека хорошо развиты речевые навыки, он достаточно сообразителен, чтобы заманить жертву в уязвимое место. Контроль – это сама суть организованного преступления, сотрудники правоохранительных органов должны научиться распознавать элементы контроля в любом аспекте преступления. Организованный преступник может предложить проститутке пятидесятидолларовую купюру, предложить подвезти попутчика, помочь отремонтировать автомобиль, сказать ребенку, что поможет найти его маму. Поскольку преступление было спланировано, у преступника было время поразмыслить, как увлечь жертву, и он постарался усовершенствовать свои методы контроля. Джон Гейси обещал деньги молодым людям в гомосексуальном районе Чикаго за то, что они пойдут с ним домой и займутся сексом. Тед Банди, завлекая молодых женщин, пользовался не только своим очарованием, но и видимостью авторитета, который придавали полицейские знаки отличия. Для организованного убийцы жертвы персонализируются; преступник перед убийством общается с ними достаточно долго, чтобы разглядеть в них личность.

Неорганизованный преступник не выбирает жертв логически, и поэтому часто жертва представляет для него высокий риск, ведь ею может оказаться человек, которого не удастся контролировать. Иногда жертва активно сопротивляется, и на ее трупе впоследствии заметны следы жестокой борьбы. Кроме того, неорганизованный убийца не видит в жертвах личностей, не интересуется их индивидуальностью. Он не хочет знать, кто они, и обычно старается быстро «вырубить», привести их в бессознательное состояние, прикрывает лица или калечит их.

Во время преступления организованный преступник приспосабливает свое поведение к обстоятельствам. Подстрелив двух девушек в кампусе колледжа, Эд Кемпер сохранил самообладание настолько, что проехал мимо охранников у ворот с двумя умирающими девушками в машине, не подняв тревоги. Он определенно находился в состоянии психологического возбуждения, но не впал в истерическую ярость, круша все на своем пути. Он сумел приспособить поведение к опасности и миновать пункт охраны. Другие, менее организованные преступники на его месте запаниковали бы и попытались проломить ворота на высокой скорости, тем самым привлекая внимание, но Кемпер вел себя так, как если бы ему нечего было скрывать, и тем самым «успешно» избежал поимки. Адаптируемость и мобильность – признаки организованного преступника. К тому же организованные преступники учатся на своих прежних преступлениях, в следующий раз они действуют эффективнее, и это тоже признак определенной степени организации. Если полиция выявляет в серии убийств какой-то определенный шаблон, мы советуем рассматривать самый первый случай, поскольку именно во время первого убийства преступник мог каким-то образом выдать себя: вероятнее всего, первое убийство было совершено неподалеку от его дома или работы. Набравшись опыта, преступник мог избавляться от тел дальше от тех мест, где он похищал своих жертв. Часто первое убийство планируется не так уж тщательно, но последующие демонстрируют более усердную работу мысли. Когда мы видим, что следующее убийство было спланировано лучше первого, то знаем, что имеем дело с организованным убийцей.

Такой «прогресс» в навыках убийства – важный ключ к пониманию характера правонарушителя. В предыдущей главе я подробно рассуждал о том, как признаки более эффективного поведения убийцы уточнили профиль, который помог задержать Джона Джуберта. Другой убийца, который улучшал свои преступные навыки и постепенно увеличивал степень насилия, – Монти Рисселл. Только будучи задержанным и приговоренным к серии убийств с изнасилованиями, он признался в том, что совершил еще полдюжины изнасилований в юности, за которые его так и не поймали. Он начал нападать на жертв в жилом комплексе, где проживал со своей матерью; позже, в учебном заведении, он силой похитил женщину с парковки и поехал к ней домой, где и изнасиловал. Еще позже он в поисках жертв выезжал на машине за пределы штата. Каждый раз было все меньше шансов, что его опознают как насильника. Его задержали, только когда он изменил схему поведения: шесть своих последних преступлений, из которых пять сопровождались убийством, Рисселл совершил снова неподалеку от своего места жительства. Но и в этой последней серии убийств наблюдалась некоторая эскалация: в первых трех случаях он принял решение об убийстве во время изнасилования, в последних же двух сознательно запланировал убить жертв еще до похищения.

Об определенной степени организации также могут свидетельствовать обнаруженные полицейскими средства ограничения – наручники, веревки и т. д. Многие убийцы берут с собой на охоту за жертвами то, что мы называем «набором изнасилования», чтобы у них всегда была возможность физически ограничить жертву. Наличие такого набора также свидетельствует о том, что насильник предпочитает покорную жертву, что часто проистекает из его фантазий. Однажды мы помогали в расследовании странного убийства на сексуальной почве на крыше здания в Бронксе: мы заметили, что убийца не взял с собой ничего из того, чем можно было бы обездвижить жертву; он воспользовался своей одеждой и сумочкой женщины. Отсутствие «набора изнасилования» помогло нам составить профиль «неорганизованного» убийцы.

Далее возникают следующие вопросы: использовалось ли транспортное средство? Кому оно принадлежало? В случае с таким неорганизованным убийцей, как Ричард Трентон Чейз, даже когда еще убийства не были расследованы, я с уверенностью полагал, что он пришел на место преступления пешком. Я пришел к такой мысли, потому что преступник демонстрировал все признаки неорганизованности и, вероятнее всего, был психически слишком нестабильным, чтобы управлять автомобилем и одновременно контролировать жертв. Как помнит читатель, часть профиля, которая действительно помогла полиции, касалась того, что убийца может проживать в полумиле от места совершения последних преступлений.

Подобно Чейзу, неорганизованный убийца приходит на место преступления пешком или приезжает на общественном транспорте, тогда как организованный убийца приезжает на своем автомобиле или иногда на машине жертвы.

Если у неорганизованного убийцы есть автомобиль, чаще всего он содержится в запущенном состоянии, как и жилище. Автомобиль организованного преступника будет в хорошем состоянии.

Стремление воспользоваться своим автомобилем или автомобилем жертвы – это часть сознательной попытки избавиться от улик преступления. Точно так же организованный убийца приносит свое орудие преступления и уносит его после совершения убийства. Он понимает, что на орудии останутся отпечатки пальцев, что баллистическая экспертиза поможет полиции выйти на его след, поэтому забирает его. Он может также полностью протереть вещи, чтобы удалить с них отпечатки пальцев, смыть пятна крови и как-либо иначе воспрепятствовать идентификации себя и своей жертвы. Разумеется, чем дольше жертва остается неопознанной, тем больше вероятность, что не удастся идентифицировать и самого преступника. Обычно полицейские находят жертв организованных убийц обнаженными – без одежды их труднее опознать. Может показаться, что нет ничего общего между стиранием отпечатков пальцев на ноже и обезглавливанием трупа, захоронением головы в другом месте от тела, но все эти действия служат одному – помешать опознать жертву и выйти на след убийцы.

Неорганизованные убийцы могут схватить нож для разделки мяса в доме жертвы, воткнуть его в грудь и оставить торчать. Неорганизованный ум не беспокоится о том, чтобы избавиться от отпечатков пальцев и других улик. Если полиция обнаруживает труп довольно быстро, то это признак неорганизованного преступления. Организованные убийцы увозят трупы жертв подальше от места убийства, затем прячут их, иногда очень даже хорошо. Многие из жертв Теда Банди так и не были найдены. Боб Берделла, убийца из Канзас-Сити в Миссури, подобно Джону Гейси, похищал, истязал и убивал юношей, разрезал их тела на мелкие куски и скармливал их собакам на своем дворе; многих жертв так и не опознали.

Иная динамика внешне наблюдалась в случае «Хиллсайдского душителя», которого позже опознали как двух мужчин. Их жертвы были обнаружены быстро, но позже выяснилось, что убийцы были довольно организованными. Скорее всего они действовали, исходя из эгоистического желания похвастаться своими преступлениями перед полицией и даже не пытались спрятать тела, затрудняя таким образом их идентификацию.

Организованный преступник может иногда специально симулировать преступление или исказить улики, чтобы сбить со следа следователей. Такая симуляция требует определенной степени планирования и указывает на логический и рациональный образ мышления. Никакой неорганизованный преступник не способен на симуляцию, но некоторые организованные преступники специально оставляют хаос на месте преступления, чтобы создать у полицейских ложное представление о природе преступления.

Когда сотрудники правоохранительных органов осматривают место преступления, они на основании улик должны определить, было преступление совершено организованным или неорганизованным преступником. Хаос на месте преступления говорит о хаосе в сознании преступника, а спонтанные и символические черты обычно сопоставимы со степенью бредовых идей. Если обнаруживается жертва, как часто и бывает, то на ее теле присутствуют чудовищные раны. Иногда деперсонализация жертвы проявляется в том, что нападающий пытался скрыть лицо жертвы или расчленить ее после убийства. В случаях с неорганизованными убийцами место убийства и место преступления совпадают – такой человек не обладает достаточной ясностью ума, чтобы увезти тело в другое место или попытаться избавиться от него.

Организованные убийцы часто забирают какие-то личные предметы жертвы в качестве трофеев или чтобы не дать полиции опознать жертву. Кошельки, украшения, перстни, одежду, альбомы с фотографиями – все это часто находили в домах организованных убийц после их задержания. Обычно такие вещи не обладают большой ценностью – в отличие от дорогих украшений, например, – скорее служат напоминанием о жертве. После убийства преступники часто включают такие трофеи в фантазии или воспринимают их как знак своих достижений. Подобно тому, как охотник смотрит на голову медведя на стене и испытывает удовлетворение от того, что убил этого зверя, так и организованный убийца смотрит на висящее в его шкафу ожерелье и снова переживает возбуждение от преступления. Многие с той же целью делают снимки своих преступлений. Иногда трофеи, такие как украшения, преступники дарят своей жене, подружке или матери с мыслью о том, что только они, глядя на эту вещь, будут знать ее истинное значение. Джона Крачли осудили только за похищения и изнасилования, но я полагаю, что его действия в очень большой степени схожи с действиями организованного убийцы. В его шкафу были обнаружены десятки ожерелий. Хотя Монти Рисселл и похищал деньги из кошельков своих жертв изнасилований и убийств, он также забирал украшения и хранил их в своей квартире. В дальнейшем он развил фантазии до того, что несколько часов после убийства ездил в машинах своих жертв.

Неорганизованный преступник не забирает трофеи; в приступе помешательства он может скорее отрезать часть тела, локон волос, предмет одежды и взять это с собой в качестве сувенира с неопределенной ценностью.

Как я писал ранее, все эти преступления носят сексуальный характер, даже если собственно полового акта с жертвой совершено и не было. Настоящий организованный преступник обычно совершает половой акт с живой жертвой, в полной мере пользуясь возможностью изнасиловать и подвергнуть пыткам кого-то до убийства. Даже если в повседневной жизни они не способны совершить половой акт, то во время нанесения побоев, ударов ремнем, удушения и прочих насильственных действий они часто обладают такой способностью, чем и пользуются. Неорганизованный убийца чаще всего не совершает половой акт, а если и совершает, то только с трупом или с полностью обездвиженной жертвой. Неорганизованный убийца убивает быстро, одним напором. Организованный же старается усилить свой эротический интерес, дольше сохраняя жизнь жертве и совершая над ней различные извращенные и насильственные действия. Главное, к чему стремится такой преступник, – к контролю над жизнью жертвы. Прежде чем окончательно убить своих жертв, Джон Гейси несколько раз доводил их до грани смерти, чтобы насладиться их страданиями, пока он их насилует. Во время изнасилования организованный преступник требует от жертвы продемонстрировать покорное поведение, страх и пассивность. Если жертва сопротивляется, уровень агрессии обычно повышается вплоть до того, что мужчина, который изначально планировал только изнасилование, решается и на убийство.

На третьей и четвертой стадиях преступления организованный преступник предпринимает действия по сокрытию тел своих жертв или пытается иначе помешать установлению их личности, а также следит за ходом расследования. Он делает это, чтобы продлить удовольствие от фантазий о контроле над ходом событий. В одном особенно ярком случае убийцей был водитель «Скорой помощи». Он похищал жертв на парковке ресторана, отвозил их в другое место, насиловал и убивал. В отличие от многих других организованных преступников, он оставлял тела жертв только частично спрятанными, а затем звонил в полицию и сообщал о находке трупа. Когда на место выезжала полиция, он спешил обратно в больницу, чтобы успеть принять вызов и выехать на него с бригадой «Скорой помощи». Он получал особое удовлетворение от того, что ехал на место обнаружения трупа как человек, принимающий участие в расследовании, сам загружал в автомобиль труп своей жертвы и отвозил его в больницу.

Организованные и неорганизованные преступники имеют весьма разные типы личности. Путь развития таких личностей и присущие им схемы поведения часто бывают важны для расследования преступления.

Неорганизованный преступник растет в семье, в которой у отца часто бывает нестабильная работа, где ребенка подвергают строгому обращению, наблюдаются случаи алкоголизма, психологических заболеваний и тому подобных явлений. Что касается детства организованных преступников, то наши исследования показали, что их отцы имели стабильную работу, но дисциплина в семье была непоследовательной, и часто у детей возникало ощущение, что им все можно.

Дети с неорганизованным складом ума интернализируют боль, гнев и страх. Нормальные люди в какой-то степени тоже интернализируют эти эмоции – это необходимо для жизни в обществе, – но неорганизованный преступник заходит в этом отношении гораздо дальше нормы. Он не способен выпускать эмоции, у него отсутствуют речевые и физические навыки выражения приемлемым способом. Он с трудом отвечает на психологическую консультацию, потому что не умеет рассказывать о царящей внутри него неразберихе.

Отчасти злоба и раздражительность неорганизованных преступников объясняется тем, что они, как правило, люди несимпатичные. Они не кажутся привлекательными в глазах других, поэтому они невысокого мнения о себе. У них могут быть какие-то отличительные особенности внешности или физические недостатки, им некомфортно от того, что они другие, не такие как все. Вместо того чтобы принять недостатки, они приходят к убеждению в своей неадекватности и ведут себя неадекватным образом, что только усиливает их гнев, раздражение и изоляцию. Неорганизованные преступники, как правило, почти полностью отдаляются от общества и становятся одиночками. Если многие организованные преступники привлекательны, общительны и коммуникабельны, неорганизованные неспособны к общению совсем. Как следствие неорганизованный преступник, вероятнее всего, не будет жить с человеком противоположного пола, и, возможно, у него вообще не будет сожителей и соседей. Если они и живут с кем-то, то с родителем, причем с одним. Никто больше не сможет терпеть их странное поведение и странные выходки, поэтому они удаляются от посторонних людей. Такие преступники активно отвергают общество, которое отвергает их.

Низкому уровню самооценки неорганизованных преступников соответствует отсутствие стремлений к достижениям. Они, как правило, интеллектуально менее развиты по сравнению с организованными преступниками, но большинство из них не совсем уж тупые. При этом они никогда не раскрывают до конца свой потенциал, как в школе, так и на работе. Если они вообще где-то работают, то это будет неквалифицированная работа, с которой они не слишком хорошо справляются из-за неспособности ладить с другими людьми. Они мирятся с текущим положением и не стремятся к чему-то большему. Убийца девушки на крыше здания в Бронксе на допросе в полиции сказал, что он незанятый актер. На самом деле это было преувеличение, он был незанятым рабочим сцены – более чем скромное достижение даже по его собственным низким меркам.

В противоположность им организованные преступники не интернализируют боль, гнев и страх, а экстернализируют их. В школе они бывают хулиганами и задирами, иногда проявляют агрессию, казалось бы, без всяких причин. В прошлом среди широкой публики было распространено убеждение, что все убийцы в детстве отличались агрессивностью и жестокостью, но этот стереотип оправдан только в отношении будущего организованного преступника. Неорганизованный мальчик может вести себя в школе очень тихо, иногда даже чересчур; часто бывает так, что после того как его задерживают за ужасное преступление, никто из его бывших учителей и одноклассников не вспоминает его. А когда спрашивают соседей, те характеризуют его как скромного мальчика, никогда не доставлявшего хлопот, который всегда был замкнутым, смирным и послушным, держался в стороне от других. С другой стороны, организованного преступника вспоминают как хулигана, задиру, любителя срывать уроки, привлекающего к себе внимание. В противоположность одиночкам организованным преступникам нравится находиться среди людей. Это люди, которые нарываются на драки в барах, нарушают правила вождения и в целом описываются как «нарушители спокойствия». Они могут устраиваться на работу, требующую определенных способностей и уровня интеллекта, а затем идут на конфронтацию, словно добиваясь, чтобы их уволили. Но увольнение только усиливает их стресс и часто служит толчком к первому убийству. Один бывший полицейский из Огайо, на которого навалились проблемы с работой, законом и женщинами, похитил девушку и случайно убил ее. В случае с неорганизованными убийцами такой важный фактор, как ведущий к убийству стресс, часто отсутствует, их толкают на убийство внутренние психологические проблемы, а не внешние обстоятельства.

Организованные убийцы не считают себя ниже других; напротив, они считают себя выше большинства. Гейси, Банди и Кемпер пренебрежительно отзывались о полицейских, которые были слишком глупы, чтобы поймать их, и о психиатрах, которые не могли их понять. Такие люди подвержены сверхкомпенсации и часто верят в то, что они самые умные и успешные люди, даже если в действительности их достижения более чем скромны и похвастаться они могут разве что чудовищностью своих преступлений. Совершив преступление, они часто следят за ходом его расследования (или отсутствием такового) в средствах массовой информации; неорганизованные преступники проявляют мало или совсем никакого интереса к осуществленному.

Есть еще одна сфера, в которой организованные преступники имеют кое-какой успех, а именно интимная. Часто у них бывает много сексуальных партнеров.

Обладая неплохим даром убеждения и развитыми речевыми навыками, они умеют убедить женщин (иногда и мужчин) заняться с ними сексом. Они бывают внешне привлекательными и хорошими практическими психологами. Но при этом они не способны поддерживать нормальные длительные отношения. Для них характерно иметь многочисленных партнеров, ни с кем из которых надолго они не задерживаются. Потрошивший своих жертв убийца из Орегона часто встречался с женщинами, но это были неглубокие, кратковременные связи. Основная подруга Теда Банди, встречавшаяся с ним до его ареста, говорила, что в сексе он был неинтересен. Большинство организованных убийц, если не все, испытывают раздражение к женщинам, что часто выражается в мнении, что какая-то из них «не слишком женственная» и «не умеет завести его». Среди организованных убийц много насильников, которые, как сообщалось, избивали женщин за то, что те не могли довести их до оргазма.

Организованные преступники злятся на подружек, на себя, на родственников и на общество в целом. Они приходят к мысли, что с ними все намеренно обращались плохо, все настроены против них. Если они такие умные и талантливые, то почему не заработали миллионы долларов или – как хотел Чарли Мэнсон – не стали знаменитыми рок-музыкантами? Они верят в заговор общества против себя. Мэнсон был уверен, что если бы не провел в тюрьме юные годы, то стал бы автором популярных песен. Своими разглагольствованиями Мэнсон заставил последователей поверить в то, что они убийствами пробуждают классовую борьбу. Эд Кемпер верил, что преследует жертв из среды богачей и представителей среднего класса, тем самым действует на стороне рабочих. Джон Гейси был уверен в том, что избавляет мир от безымянных отбросов и «маленьких извращенцев». Совершая убийства, эти люди нападали не только на отдельных жертв, но и на общество в целом.

Среди лиц, включенных в наше исследование развития и психологии серийных убийц, можно выделить двух – типичных представителей организованных и неорганизованных убийц. На занятиях выездной школы, где я показывал слайды и читал лекцию про организованного преступника Джерарда Джона Шефера, кто-то из слушателей обвинил меня в том, что я взял описание этого типа преступника прямо из материалов по делу Шефера. Это не так, но дело в том, что в его случае образцы поведения и образа мыслей организованного преступника проявились наиболее отчетливо.

В 1973 году полиция сельского округа Бревард во Флориде сформировала оперативную группу для расследования нескольких случаев пропаж женщин. Вскоре группе пришлось столкнуться с новыми обстоятельствами. Две чрезвычайно взволнованные и испуганные молодые женщины вышли из болотистой местности, остановили проезжающего автомобилиста, который довез их до ближайшего городка, и обратились в местный полицейский участок. Там они поведали будоражащую историю о своем похищении.

Они путешествовали автостопом, их подобрал внешне нормальный, аккуратно одетый мужчина в машине, напоминающей полицейскую, пообещав отвезти в нужном направлении. Но вместо этого он завез их в лес, связал под дулом пистолета и сказал, что сейчас их изнасилует и убьет. По его словам, он уже неоднократно так поступал с другими женщинами. Но связав их веревками, мужчина посмотрел на свои часы и сказал: «О, мне нужно кое-куда съездить, скоро вернусь», вскочил в машину и уехал. Женщинам удалось освободиться и выбраться на дорогу. В сопровождении полиции их отвезли на то место, где их связали, и они показали, как были обездвижены. Любопытно, когда полицейские попросили женщин воссоздать действия, те, должно быть, еще не совсем придя в себя, сами обвязали себя веревками, и так их сфотографировали. Руки они подняли высоко, а веревку перекинули через ветку дерева, на котором их собирался повесить мужчина.

Обыскав окрестности, полицейские обнаружили частично разложившиеся части тела и некоторые предметы женской одежды. На одних джинсах был вышитый вручную узор, совпадавший с описанием вышивки на джинсах одной пропавшей девушки. После такой находки полицейские выслушали показания женщин еще внимательнее. Женщинам удалось описать в подробностях автомобиль и приметы похитителя. Помимо прочего, они упомянули, что на бампере автомобиля был крюк, к которому мужчина привязал один конец веревки, перебросив другой через дерево; он сказал, что сдаст назад и таким образом повесит их. На окне машины была наклейка какого-то студенческого братства.

Прежде чем продолжить историю, позвольте указать на признаки организованного преступника, о которых уже стало известно из этого повествования. Похититель персонализировал жертв, говорив с ними, пользовался автомобилем и заманивал женщин благодаря своим коммуникационным навыкам. Он привез на место преступления оружие и «набор для изнасилования»; явно собирался совершить сексуальные акты с женщинами до того, как их истязать и убивать. После убийства собирался спрятать тела. Он продемонстрировал мобильность и адаптивность к ситуации, когда оставил женщин связанными и отправился выполнять какие-то другие дела в своей жизни, сказав, что вернется и разделается с ними позже.

Подозреваемым стал Джерард Шефер – полицейский соседней юрисдикции, который, как стало известно в ходе проверки его дела, до этого уволился еще из одной полицейской организации. Как поведали мне сотрудники, принимавшие участие в расследовании, в деле Шефера упоминалось, что он останавливал за нарушения правил вождения автомобили, за рулем которых сидели женщины, по номерам в базе данных узнавал номера телефонов, позже звонил им и предлагал встретиться. (Здесь стоит упомянуть, что некоторые полицейские действительно пользуются своими жетонами и полномочиями, чтобы познакомиться с женщинами, но немногие из них завозят женщин в лес, чтобы изнасиловать, подвергнуть пыткам и убить.) Как выяснилось впоследствии, оставив похищенных девушек в лесу, Шефер поехал на вызов и собирался вернуться в форме, на служебном автомобиле. Обыск в его доме и показания двух женщин предоставили необходимые материалы для предъявления обвинения в убийстве пропавшей девушки в найденных джинсах и в похищении двух путешествующих автостопом женщин, которым удалось избежать убийства.

Шефер полностью отрицал свою вину, но доказательств и показаний потерпевших оказалось достаточно, чтобы его осудить, он до сих пор находится в тюрьме во Флориде. Сколько точно женщин он убил, неизвестно до сих пор; судя по некоторым оценкам, до тридцати пяти. Поскольку сам он ни в чем не признался и ничего не рассказал, то мы не знаем, действительно ли некоторые из найденных трупов – его рук дело, как и не знаем, сколько еще может оставаться ненайденных трупов.

С моей точки зрения исследователя образа мыслей и поведения преступников, дом Шефера представлял собой настоящую золотую жилу не только потому, что в нем нашлись доказательства его преступлений, но и потому, что дом говорил, к какому типу относится этот преступник. Там были обнаружены предметы женского гардероба, а также украшения – согласно моей терминологии «трофеи», которыми он пользовался для оживления воспоминаний о совершенных им преступлениях. Когда Шефера спросили, откуда у него эти вещи, он ответил, что во время патрулирования находил их на шоссе и иногда относил в благотворительную организацию, просто на тот момент якобы не набралось достаточно для очередной партии. Одно из этих ожерелий он подарил подружке. Также в его доме нашлись целые залежи «мягкой» порнографии и детективных журналов. Пролистывая их, следователи обнаружили, что больше всего его интересовали истории про то, как вешают и душат женщин.

То, что удушение и соответствующие истязания были предметом его фантазий, подтверждали сочиненные им самим рассказы и рисунки поверх фотографий в журналах. Все они были посвящены одной теме. Так, на одной относительно нормальной фотографии была изображена прислонившаяся к дереву женщина с руками за спиной. Шефер дорисовал на ней пулевые раны, веревки вокруг рук и экскременты, выпадающие из трусиков, – последняя деталь как бы говорила о том, что при повешении расслабляются мышцы прямой кишки. На другой фотографии с двумя обнаженными женщинами, смотрящими на мужчину, он пририсовал вылетающее изо рта мужчины облачко со словами: «Эти женщины меня ублажат, а если нет, то я отвезу их на площадь, где они позабавят всех местных жителей, танцуя и свисая с конца моей веревки». Некоторые другие фотографии он вырезал так, чтобы казалось, как будто девушка свисает с веревки. Но в его доме нашлись и настоящие, скорее всего сделанные им самим, фотографии повешенных женщин – его жертв.

Вещи в доме и образ жизни Шефера ярко отражают признаки организованного преступника. У него были отношения с женщинами, была постоянная работа, он хранил «трофеи» своих преступлений, пользовался порнографическими материалами, а его преступления служили реализацией фантазий. В одной газете была напечатана фотография: четыре сотрудника правоохранительных органов во время судебного процесса сопровождают Шефера, и из всех пятерых улыбается только один он, аккуратно причесанный и, по всей видимости, ощущающий себя довольно комфортно. В этом вся суть организованного преступника, который старается контролировать ситуацию, даже когда решается вопрос о его жизни.

Почти все, кто знал Герберта Маллина в Санта-Крузе вплоть до окончания школы в конце 1960-х годов, были уверены, что он был обычным ребенком. Несмотря на относительно небольшой рост и вес – пять футов семь дюймов (1,7 м) и сто двадцать фунтов (54,4 кг), – он был главным защитником футбольной команды. Учился хорошо, общался как с мальчиками, так и с девочками, всегда был вежливым, и учителя считали, что «он, несомненно, преуспеет в жизни». Но к концу школы внешняя маска Герберта Маллина скрывала жестокую реальность – он был обречен. Причиной стала параноидная шизофрения, начинавшая понемногу овладевать им и усилившаяся во время экспериментов с марихуаной и ЛСД (но не вызванная ими!).

После школы он претерпел ряд трансформаций личности, характерных для параноидных шизофреников. Скажу прямо – широкая публика совершенно неверно представляет себе шизофрению. Шизофрения – самое распространенное явление среди психозов, а параноидная шизофрения – самый распространенный ее тип. Большинство параноидных шизофреников неагрессивны и, по сути, даже безобидны. В процентном соотношении агрессивных людей среди них, пожалуй, меньше, чем в обычной популяции. Но преступления некоторых параноидных шизофреников носят такой отталкивающий характер, что по ним судят всех психически больных. Герберт Маллин был как раз среди тех, кто создал этой психической болезни дурную славу.

В конце 1960-х в северной Калифорнии огромное количество только что окончивших школу молодых людей старались «найти себя», и некоторые из трансформаций Маллина, казалось, нисколько не отличались от того, что тогда считалось «нормальным». Он поступил в колледж, но не справился с нагрузками. Какое-то время он носил бусы и длинные волосы, но, когда особого успеха в сексуальном плане ему это не принесло, постригся, облачился в костюм с галстуком и стал выглядеть бизнесменом. Время от времени, после провала очередной стратегии, он оказывался в психиатрической клинике, но его быстро отпускали, потому что он казался относительно безобидным как для себя самого, так и для окружающих. Поставив себе целью обязательно жениться, он подходил к девушкам на улице или на танцах с вопросом, когда они выйдут за него замуж. После многократных отказов он решил, что гомосексуален, отправился в гей-районы Сан-Франциско и стал спрашивать мужчин, не хотят ли они жить вместе с ним. Геи тоже не горели желанием встречаться с ним. Однажды в католической церкви он крикнул, что он нехороший христианин; затем стал учиться на священника, но через какое-то время бросил обучение. Потом он как-то пришел в спортзал и захотел стать боксером; в первом поединке дрался с таким упорством, что тренеры пообещали ему хорошую карьеру, но вскоре он забросил и бокс.

Через год, после своего заявления о принципиальном несогласии с военной службой Герберт подал заявление о вступлении в армию; его отец был военным, но все рода войск отказались от него, за исключением морской пехоты. После непродолжительной подготовки инструкторы убедились в его психической нестабильности; его не перевели на действительную службу и уволили. Какое-то время он жил с психически больной женщиной старше себя и увлекся восточными религиями и мистицизмом. Эти интересы завели его на Гавайи, но долго он там не продержался; вернувшись домой, он рассказывал другу, что был в психиатрической клинике на Гавайях.

К этому времени, на третьем десятке жизни, Маллин оставался совершенно социально неприспособленным. Он брался за самые различные виды деятельности, но ни в чем не преуспевал. Иногда устраивался на работу, но не мог продержаться более недели, и его продолжали содержать родители. У него развилась полноценная шизофрения.

Для шизофреников характерно то, что получаемую из разных источников информацию они обрабатывают неожиданным и переиначенным способом, полностью искажая реальный смысл. Маллин услышал или прочитал о возможных в будущем землетрясениях в Калифорнии, и у него возникло убеждение в том, что он сможет предотвратить их. Он пришел к мнению, что в предыдущие несколько лет разрушительных землетрясений в Калифорнии не было, потому что война во Вьетнаме приносила достаточно жертв среди американцев; то есть сама природа требовала определенного количества жертв, тем самым воздерживаясь от разрушений. Но в октябре 1972 года война быстро шла к концу, по крайней мере что касалось участия США в ней, и болезненный разум Маллина сделал вывод, что природные катастрофы снова возобновятся. Он решил, что в результате грандиозного землетрясения Калифорния обрушится в океан, если только не будет принесено определенное число человеческих жертв. Именно по этой причине, как впоследствии утверждал Маллин, его отец телепатическим образом принялся приказывать ему лишить жизни нескольких человек.

Очень часто выясняется, что до совершения преступлений неорганизованные преступники определенно воздерживались от антисоциального поведения. Они обычно не проявляют склонности к криминальному образу жизни, не демонстрируют агрессивного поведения вплоть до самого убийства. Маллин следовал как раз этому образцу. У него не получалось приспособиться к социальной жизни, приобрести какие-то профессиональные навыки и вступить в серьезные отношения. Несколько раз его задерживали за хранение марихуаны, но он никого не насиловал и не грабил, ни с кем не дрался и не превышал скорости вплоть до момента, когда смог законно приобрести оружие и начать убивать людей.

Хотя в своих повествованиях о преступниках я стараюсь придерживаться определенной последовательности и логике, необходимо отметить, что на тот момент, когда Маллин стал убивать, полицейские страдали от того, что я называю «слепотой к связям», – иными словами, они не могли связать друг с другом эти убийства из-за двух факторов. Во-первых, казалось, что почерк убийцы и используемое в них оружие разные. Жертвы отличались друг от друга по возрасту, полу и другим признакам, как были различными и обстоятельства их смерти. Во-вторых, примерно в то же время и в том же месте действовал Эд Кемпер.

Первой жертвой Герберта Маллина стал путешествовавший автостопом мужчина пятидесяти пяти лет, предположительно бродяга. Маллин увидел, как он идет вдоль шоссе, и проехал мимо него. Затем припарковался на обочине, вышел и сделал вид, что рассматривает что-то под капотом. Мужчина спросил, не сможет ли он помочь в обмен на поездку, и Маллин позволил ему посмотреть на двигатель, а сам схватил бейсбольную биту из машины и размозжил ему голову. Потом отволок тело в лес неподалеку от шоссе и оставил его там. Тело обнаружили через несколько дней.

Две недели спустя после первого убийства отец Маллина якобы приказал ему принести вторую жертву – также исходя из той гипотезы, что окружающая среда быстро загрязняется, тем самым повышается вероятность землетрясения. Поэтому он подобрал голосующую на шоссе женщину и во время поездки вонзил ей нож в грудь. В лесу он раздел ее, раздвинул ноги и вспорол живот, чтобы проверить свою теорию о загрязнении. Вынув органы, он осмотрел их и развесил на ветвях, чтобы получше исследовать. Обнаружили ее через несколько месяцев, и к тому времени от нее остался только скелет. В результате полицейские не сопоставили между собой эти два убийства и не провели между ними связи.

Маллин был неорганизованным преступником, а я сказал, что неорганизованные преступники не пользуются автомобилями, хотя Маллин пользовался. Это доказывает, что любая характеристика в списке черт убийц в каждом конкретном случае может быть неприменима.

В каком-то смысле именно поэтому профилирование – искусство, а не наука, поэтому мы стараемся, чтобы у наших слушателей на занятиях не сложилось мнение, будто от них требуется лишь расставить галочки в списках, после чего оценить характер преступления не составит труда.

Да, Маллин отличался от типичного неорганизованного преступника тем, что ездил на машине, но он разделяет многие другие характеристики неорганизованных преступников: случайные жертвы, случайное орудие преступления, расчленение трупов и отсутствие целенаправленного стремления спрятать тело или предотвратить его опознание. Второй труп нашли через несколько месяцев благодаря случайности, а не в результате сознательных попыток преступника скрыть его.

Через четыре для после убийства женщины в лесу Маллин, похоже, усомнился в правомерности своих поступков, к которым, согласно его мнению, склонял его отец, поэтому отправился в католическую церковь в пятнадцати милях (24 км) от Санта-Круза и зашел в исповедальню. Как позже вспоминал этот случай сам Маллин, он рассказал священнику о своей программе жертвоприношений и о том, что совершать их приказал ему отец. Священник якобы спросил его:

– Герберт, ты читаешь Библию?

– Да.

– Ты знаешь заповедь «Почитай отца твоего и мать твою»?

– Да, – ответил Маллин.

– Тогда ты понимаешь, насколько важно делать то, что приказывает тебе отец.

– Да.

– Думаю, это так важно, что я готов добровольно стать твоей следующей жертвой, – сказал священник (разумеется, в воспоминании самого Маллина).

Маллин пнул священника, ударил его и нанес несколько ножевых ранений, а затем оставил истекать кровью в исповедальне и выбежал.

Свидетелем нападения стал один из прихожан, побежавший за помощью. Маллину удалось скрыться, а священник умер, но прихожанин предоставил описание убийцы; к сожалению, он описал убийцу как высокого и худого мужчину, так что в расследовании это особо не помогло.

Размышляя о том, что же пошло не так в его жизни, Маллин пришел к выводу, что во всем виноват его бывший товарищ по футбольной команде, который впервые дал ему попробовать марихуану. По мере усиления болезни Маллин перестал принимать наркотики и стал винить их во всех своих бедах. В начале января 1973 года он отправился в удаленный район на окраине Санта-Круза, застроенный низкими домами без телефонной связи, где собирался найти бывшего товарища по прежнему месту жительства. Он постучался в дверь дома, где жила женщина с гражданским мужем и детьми. Ее муж торговал наркотиками, но на тот момент его не оказалось дома. Женщина открыла дверь и сообщила Маллину, что нужный ему человек живет через дорогу. По воспоминаниям самого Маллина, она, якобы также добровольно, как и священник, предложила принести в жертву ее и детей. Он убил их из пистолета. Затем постучался в дверь дома своего бывшего товарища по футбольной команде.

Тот открыл и предложил Маллину войти, после чего между ними возник спор. Этот человек тоже торговал наркотиками, о чем свидетельствовали различные разбросанные по дому вещи. Бывший товарищ не смог объяснить, зачем разрушил жизнь Маллина, предложив тому попробовать марихуану, поэтому Маллин застрелил и его. Умирая, мужчина заполз наверх по лестнице в ванную, где мылась его жена. Он крикнул, чтобы она заперла дверь, но Маллин ворвался внутрь и застрелил ее. Полицейские, обнаружив пять убитых в двух соседних домах и выяснив, что в них жили торговцы наркотиками, решили, что убийства связанны как раз с этим – возможно, что-то пошло не так во время сделки. Естественно, они не увидели никакой связи с убитым священником и двумя автостопщиками.

Месяц спустя Маллин ходил по лесу, в котором были красные деревья, и увидел палатку, где сидели четыре парня-подростка. Он спросил, что они тут делают, и они ответили, что пошли в поход. Маллин представился лесником и сказал, что они загрязняют лес и должны уйти; более того, они развели костер в местности, в которой это запрещено. Подростки не поддались на его слова и попытались прогнать его; по всей видимости, уверенности им придавало ружье 22-го калибра в палатке. Маллин сказал, что вернется на следующий день и проверит, ушли ли они. Подростки остались в палатке. На следующий день Маллин вернулся и убил их всех из оружия 22-го калибра. Обнаружили их лишь через неделю.

К тому времени Маллин совершил еще одно убийство, за которое его и задержали. По всей видимости, очередной «приказ отца» поступил, когда Герберт вел свой автомобиль с дровами. На одной из улиц он заметил латиноамериканца, пропалывавшего свой сад. Маллин развернулся, проехал немного назад, остановился, взял ружье, облокотился о капот и выстрелил в мужчину. Это убийство он совершил на глазах соседа, который записал номер автомобиля. Тем временем Маллин спокойно уехал с места преступления. Через несколько минут его описание прозвучало по полицейскому радио, один патрульный увидел машину Маллина, остановил и арестовал его. При задержании тот вел себя спокойно и не попытался вырваться или воспользоваться находившимся рядом ружьем. В машине также обнаружили пистолет 22-го калибра, которым он за неделю до этого застрелил несколько человек.

Неорганизованные черты Маллина проявились как во время суда – его пришлось держать в наручниках, он постоянно передавал судье записки, не имевшие никакого отношения к делу, – так и за те четыре месяца, в течение которых он убил тринадцать человек. Логика, связывавшая все эти убийства, существовала только в его воображении. Но присяжные признали его вменяемым на момент совершения убийств, поэтому его приговорили по всем пунктам.

Когда я попытался взять у Маллина интервью в тюрьме, он показался мне спокойным, вежливым, но совершенно не расположенным к общению. Пока я задавал ему вопросы, он каждые несколько минут спрашивал: «Сэр, могу я вернуться к себе в камеру?» Согласно его словам, он убивал только для того, чтобы спасти окружающую среду. Маллин демонстрировал все признаки серьезного психического заболевания. То, что он оказался в исправительном заведении вместе с закоренелыми преступниками, казалось нелепым и неблагоразумным; место ему было в специализированной психиатрической клинике.

Итак, мы рассмотрели два типа убийц: организованных и неорганизованных. Какие из них встречаются чаще, какие опаснее? Трудно ответить на этот вопрос, но, пожалуй, какие-то выводы можно сделать на основании исследований и исходя из предположений о состоянии современного общества. Наше исследование считается крупномасштабным и вместе с тем завершенным. В нем мы отнесли ⅔ убийц к категории организованных и ⅓ – к категории неорганизованных; возможно, такая пропорция сохраняется среди всех убийц, лишь часть из которых находится за решеткой, как те, кого мы опрашивали.

Я считаю, что какая-то неизменная доля неорганизованных убийц в обществе была всегда, с самых ранних дней до настоящего времени – это люди с больной психикой, которые начинают непредсказуемо убивать и останавливаются, только когда их ловят или убивают. С неорганизованными убийцами вряд ли мы сможем сделать что-то существенное; среди нас, вероятно, всегда найдется один-два подобных человека. Но, согласно моему твердому убеждению, количество и процентное соотношение организованных убийц растет. По мере того как наше общество становится все более мобильным, а оружие массового поражения более доступным, в соответствующей степени увеличивается и возможность антисоциальных личностей реализовывать свои чудовищные фантазии.

7. «Что» плюс «почему» равно «кто»

В 1974 году я стал сотрудником Отдела поведенческого анализа и принялся осваивать профилирование под руководством «Матта и Джеффа» – Говарда Тетена и Пэта Муллани. Муллани, бывший член «Братьев-христиан», занимался этим с 1972 года, а Тетен, бывший специалист по криминологии из Сан-Леандро в Калифорнии, разрабатывал принципы профилирования с 1969 года. Ментором самого же Тетена был нью-йоркский психиатр Джеймс А. Брассел, который в 1956-м поразил страну тем, что предсказал личность преступника, прозванного «безумным бомбистом» и заложившего за восемь лет 32 самодельных взрывных устройства в Нью-Йорке. Изучив места преступлений, оставленные бомбистом записки и другую информацию, Брассел сообщил полицейским, что они должны обнаружить иммигранта из Восточной Европы лет сорока с лишним, который живет со своей матерью в Коннектикуте. Психиатр сказал, что человек этот очень опрятный; судя по тому, как он выводит уголки буквы «W», он обожает мать – они походили на груди – и ненавидит отца. Брассел даже предсказал, что на момент ареста злоумышленник будет в аккуратно застегнутом двубортном пиджаке. И действительно, задержанный Джордж Метески отправился под стражу в застегнутом двубортном пиджаке и совпадал с профилем во многих аспектах, за исключением того факта, что жил с двумя незамужними сестрами, а не с матерью.

Профилирование в какой-то степени впало в немилость в 1960-х годах, когда комитет психиатров и психологов сделал неверные предположения о личности «Бостонского душителя», но потребность в нем росла с ростом количества насильственных преступлений против незнакомцев – самых трудных в расследовании. В 1960-х годах в большинстве случаев убийца был тем или иным образом знаком со своей жертвой. Но к 1980-м годам количество «убийц незнакомцев» возросло до 25 процентов. Причиной тому, по мнению социологов, были изменения в обществе: повышение мобильности, ослабление связей между людьми, широкое распространение изображений насилия и сексуальности в средствах массовой информации.

Профилирование тогда было еще в меньшей степени наукой; это было искусство, которому приходилось долго и усердно обучаться. Даже в ФБР оно не считалось каким-то официальным направлением деятельности, а скорее тем, чем занимаются несколько человек, которых привлекают для расследования случаев, непосильных местным полицейским, или когда местные следователи оказываются достаточно сообразительными, чтобы попросить помощь. Мне повезло приступить к обучению как раз в тот момент, когда Тетен и Муллани расследовали одно трудное дело.

Агент Пит Дунбар из отделения в Бозмене, штат Монтана, привлек наше внимание к одному нерасследованному похищению в штате. В июне предыдущего года, когда семейство Джагеров из Фармингтона, штат Мичиган, отдыхало в лесу, кто-то разрезал ножом их палатку и похитил семилетнюю дочь Сьюзан. Тетен с Муллани составили предварительный профиль подозреваемого. По их мнению, это был белый молодой человек, местный, одиночка, увидевший палатку во время прогулки в лесу. Вероятнее всего, Сьюзан погибла, хотя тело ее не нашли, так что у родителей оставалась надежда.

У Дунбара был логический подозреваемый – двадцатитрехлетний ветеран Вьетнама Дэвид Мейрхофер, имя которого сообщил осведомитель, и так получилось, что Дунбар был знаком с этим Мейрхофером, которого описывал как «аккуратного, учтивого, исключительно умного… вежливого». Мейрхофер хорошо подходил под составленный Тетеном и Муллани профиль, но никаких улик, указывающих на него, обнаружено не было, и обвинение ему не предъявили. Джагеры вернулись в Мичиган, к своей прежней жизни, а Дунбар продолжил работу.

Но в январе 1974 года в том же районе Бозмена пропала восемнадцатилетняя девушка, отвергшая ухаживания Мейрхофера, и этот молодой человек вновь стал логическим подозреваемым. Он добровольно вызвался пройти тест на детекторе лжи и принять «сыворотку правды». Он прошел оба теста в отношении обоих преступлений, и адвокат Мейрхофера настаивал на его безусловном освобождении и на том, чтобы правоохранительные органы отстали от него.

Но в результате второго преступления было получено больше информации, что позволило составителям профиля – в том числе и мне, новичку – уточнить его. В нем указывались черты личности Мейрхофера, и тот факт, что подозреваемому удалось пройти оба теста с «сывороткой правды» и полиграфом, нас нисколько не смущал. Публика считает, что это хороший способ выяснения истины, подходящий для большинства нормальных людей. Впрочем, психопаты славятся своей способностью отделять совершающую преступления личность от своего же более глубинного «я». Таким образом, когда психопат проходит эти тесты, его неконтролируемое «я» подавляет знания о преступлениях, и очень часто бывает так, что тесты не дают положительных результатов. Иногда Мейрхофер контролировал себя, иногда заметно выходил из-под контроля. Мы убедили Дунбара в том, что он и есть убийца, даже несмотря на отрицательные результаты тестов, и Дунбару не следует отказываться от дальнейшего расследования. Тетен и Муллани предположили, что убийца может принадлежать к типу преступников, которые звонят родственникам жертвы, чтобы заново пережить преступление и испытать возбуждение от него. Соответственно, Дунбар посоветовал Джагерам держать рядом с телефоном магнитофон.

В первую годовщину пропажи семилетней девочки миссис Джагер дома в Мичигане ответила на звонок мужчины, который утверждал, что держит Сьюзан в живых. «Он казался очень самодовольным и словно дразнил меня», – позже сообщила миссис Джагер журналисту. Неизвестный мужчина утверждал, что отвез Сьюзан в одну европейскую страну, где предоставил ей лучшую жизнь по сравнению с той, которую могли позволить Джагеры. «Моей реакции он не ожидал, – вспоминала миссис Джагер. – Я почувствовала, что действительно могу простить его. Я выразила большую заботу и сострадание, и это сбило его с толку. Он не выдержал, сорвался и зарыдал».

Звонящий не признался в том, что Сьюзан мертва, и повесил трубку, прежде чем звонок смогли проследить. Специалист ФБР по анализу голосов изучил запись и пришел к мнению, что голос мужчины принадлежит Дэвиду Мейрхоферу. Но в то время в суде Монтаны свидетельство аналитика не было достаточным основанием для выдачи ордера на обыск, поэтому полиции не удалось проверить это предположение. Дунбар некоторое время старался выяснить, откуда звонил этот мужчина; похоже, во время звонка он находился на открытой местности – возможно, подключился к телефонным проводам на столбах у какого-то ранчо. Исследовав досье Мейрхофера, Дунбар узнал, что тот научился подключаться к телефонным линиям во Вьетнаме. Но это тоже не было сочтено веской уликой.

Прослушав запись разговора между миссис Джагер и предполагаемым похитителем, Муллани решился на смелый шаг. «Мне показалось, что Мейрхофер испытывает потребность подчиняться женщине», – позже вспоминал он. – Я предложил миссис Джагер отправиться в Монтану и лично с ним встретиться». Она так и поступила, встретилась с Мейрхофером в офисе его адвоката, но Мейрхофер был спокоен и сдержан, явно контролируя свои эмоции. Вскоре после возвращения в Мичиган миссис Джагер за ее счет позвонил некий «мистер Трэвис» из Солт-Лейк-Сити и заявил, что это он, а не кто-то другой забрал Сьюзан. Не успел он продолжить, как миссис Джагер сказала: «О, привет, Дэвид».

Теперь Дунбар получил достаточно оснований в виде письменного показания миссис Джагер, чтобы произвести обыск в доме Мейрхофера, где были обнаружены останки обеих его жертв. Под грузом всех улик и доказательств Мейерхофер признался не только в этих, но и в более раннем нерасследованном убийстве по крайней мере одного мальчика из Монтаны. После признания его посадили в одиночную камеру, а на следующий день он повесился.

Мы не сомневались в том, что решить этот случай помог составленный нами в Куантико профиль. Без профиля у Дунбара не было бы причин заинтересоваться указанным подозреваемым. Позже, после второго убийства и после того как Мейрхофер прошел тесты с полиграфом и «сывороткой правды», профиль из Куантико помог Дунбару настоять на своем и утвердиться в мысли о виновности Мейрхофера. Наконец, догадка Муллани о том, что Дэвид по-особенному реагирует на женщин и что миссис Джагер может заставить Мейрхофера выдать себя, стала последней каплей, прорвавшей защиту убийцы.

Этот давний случай убедил меня в силе и возможностях профилирования. Профилирование помогло определить наиболее вероятного подозреваемого и дало полевому агенту причины продолжить наблюдение за ним, даже несмотря на факторы, свидетельствующие против этого. Более того, дело Мейрхофера показало, что чем больше мы набираемся опыта и получаем информации о преступниках, совершающих насильственные преступления, тем лучше составляем профили.

Не бывает совершенно похожих преступлений или преступников. Составитель профилей пытается разглядеть в преступлениях определенную схему и определить характеристики предполагаемого злоумышленника. Профилирование – это процесс, основанный на фактах и логическом мышлении. Мы узнаем о происшествии все, что можем, на основании опыта строим предположения о причинах происшедшего и о том, какими чертами личности может обладать совершивший преступление человек. Говоря вкратце, формула такова: «Что» плюс «почему» равно «кто».

Самая главная задача – сократить число подозреваемых, отсечь самых маловероятных и сосредоточиться на реалистичных целях.

Следователно, если мы скажем, что с очень высокой вероятностью преступление совершено мужчиной, то отсечем тем самым приблизительно 50 процентов населения, то есть всех женщин. Категория «взрослые мужчины» – это небольшая доля популяции; «одинокие белые мужчины» – еще меньше. С каждым дополнительным определением количество подозреваемых быстро сокращается – например, мы можем предположить, что преступник безработный или недавний пациент психиатрической клиники, или что живет недалеко от места преступления, куда мог прийти пешком.

Я провел очень много курсов в Куантико и занятий выездной школы и обнаружил, что, как бы усердно мы ни пытались внушить эти принципы нашим слушателям, они все равно требовали более конкретных указаний. Есть ли у нас практическое пособие с вопросами, которые можно выучить наизусть и задавать себе всякий раз при осмотре места преступления, чтобы знать, на что стоит обращать внимание в первую очередь? Полицейским и даже нашим агентам хотелось получить какой-то список пунктов, напротив которых остается только расставить галочки или номера – и подробности происшествия ясны; это как автомат – нажимаешь на кнопку, применяешь формулу и получаешь идеальный профиль. В будущем мы надеемся разработать компьютерную программу, которая будет работать подобным образом, но трудимся над ней уже шесть лет, а она далека от совершенства. Профилирование до сих пор успешнее всего получается у людей с богатым опытом, особенно у тех, кто изучал психологию. При этом приходится много работать – работать в смысле шевелить мозгами с целью решить то, что обычно представляется сложной головоломкой.

В основе головоломки находится место преступления, обычно содержащее лучшие из доступных нам улик. Мы пытаемся тщательно их исследовать в попытке понять как само преступление, так и косвенным образом характер совершившего его человека. Хороший пример – это убийство учительницы специальной школы в Бронксе. Практически все, что было обнаружено на месте преступления – на крыше многоквартирного дома, – принадлежало самой жертве: сумочка, ремень, которым ее удушили, расческа в лобковых волосах, даже фломастер, которым убийца написал неприличные выражения на ее теле. Это было важно для составления психологического портрета убийцы: мы пришли к мнению, что этот человек мог не планировать убийство, оно было совершено спонтанно. В противном случае злоумышленник мог бы взять с собой «набор для изнасилования» – липкую ленту, веревку, возможно, пистолет, то есть все то, чем можно контролировать жертву.

Как я вкратце писал в предыдущей главе, отсутствие такого «набора» было ключевым фактором в другом классическом примере убийства, в расследовании которого я принимал участие в качестве составителя профиля. Рассудительный читатель придет к мысли, что в таком большом и разностороннем городе, как Нью-Йорк, сотрудники органов правопорядка давно могли прийти к идее составления психологического профиля, но по-настоящему это направление стало развиваться как раз после расследования именно этого загадочного убийства молодой учительницы.

Итак, в октябре на крыше многоквартирного дома в Бронксе было обнаружено обнаженное тело молодой учительницы специальной школы Франсин Элверсон, проживавшей в том же доме. Это была небольшая женщина ростом меньше пяти футов (1,52 м) и весом менее сотни фунтов (45 кг). Она жила в квартире вместе с родителями и вышла из нее рано утром, отправляясь на работу, – в расположенную неподалеку школу для детей-инвалидов.

Тело ее располагалось в странной, неестественной позе, не имевшей для следователей никакого смысла, пока они не описали ее родителям погибшей. Оказалось, что поза напоминает еврейское слово «хай» из двух букв на иврите – такой амулет девушка носила на цепочке, но самого амулета на месте преступления не нашли. Но убийство не имело никакого отношения к антисемитизму[26], а было лишь проявлением бессмысленной жестокости на сексуальной почве. По обе стороны от головы девушки убийца разложил ее сережки, руки были связаны нейлоновыми чулками, а трусики натянуты на голову так, чтобы скрывать лицо. Остальные предметы одежды Франсин лежали рядом и скрывали оставленные преступником экскременты. Экспертиза определила, что молодую учительницу ударили несколько раз по лицу, задушили ремнем ее сумки и серьезно покалечили после смерти. Отрезанные соски лежали на груди, повсюду были пятна крови, на внутренней части бедер виднелись следы укусов, во влагалище были воткнуты зонтик и ручка, в лобковых волосах запутана расческа. На бедрах и на животе убийца написал: «Пошли на… Меня не остановить».

На теле также были обнаружены сперма и один черный лобковый волос, не принадлежавший жертве; этот волос должен был на некоторое время сбить с толку полицию. К тому времени, когда глава Управления жилищного хозяйства Нью-Йорка Томас Фоули предоставил нам фотографии с места преступления и другую информацию, у полиции было двадцать два подозреваемых, некоторые из них казались довольно подозрительными. И это неудивительно, поскольку Нью-Йорк – огромный город по численности населения и по площади, в нем всегда найдется немало странных людей со склонностью к жестокости. Один из подозреваемых, например, был мужчина, проживавший в том же доме и уже судимый за преступления сексуального характера. Другим был чернокожий мужчина, ранее работавший уборщиком в этом доме, но так и не вернувший ключи. Третьим был пятнадцатилетний подросток, нашедший кошелек Франсин на лестнице утром по дороге в школу, но отдавший его отцу только позже днем.

Рассмотрев фотографии с места преступления и другие улики, я пришел к мнению, что черный лобковый волос не имеет отношения к преступлению. Другой составитель профиля со мной не согласился, но я настаивал на том, что такое преступление дело рук психически больного человека, на что указывал уровень насилия над телом. Отсутствие «набора для изнасилования» указывало на отсутствие предварительного плана и выслеживания жертвы; те, кто преследует какую-то конкретную жертву, обычно берут с собой вещи, с помощью которых собираются ее обездвижить. Это было явно спонтанное, молниеносное нападение, совершенное при случайной встрече убийцы и жертвы. Несмотря на то что место преступления наводило на мысли о группе преступников, мне так не казалось. В составленном нами профиле мы сообщали Фоули, что следует искать белого мужчину в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет, знавшего жертву, жившего и работавшего либо в этом здании, либо поблизости. Я считал, что убийца, вероятнее всего, окажется психически больным и болезнь, как в случае Ричарда Чарльза, постепенно развивалась в нем лет десять, прежде чем проявилась в убийстве с увечьями. Большинство лиц с серьезной психической болезнью не отходят далеко от дома, чтобы совершить такого рода преступления, поэтому я сделал вывод, что убийца живет рядом либо один, либо с не слишком требовательным родителем. Поза тела и надписи заставляли предположить, что это не очень образованный человек, вероятно, бросивший школу, а идеи по поводу издевательств над трупом и надписей он позаимствовал в порнографических материалах. Поскольку, как я был уверен, у него была большая история психической болезни, то в течение последнего года его могли выпустить из какой-либо психиатрической клиники. Кроме того, я предположил, что толчком к убийству послужил какой-то стресс. Учитывая то, что полиция активно расследовала это дело, полицейские скорее всего уже поговорили с убийцей.

Благодаря этому профилю Фоули изменил фокус своего расследования. Бывшего уборщика решили пока не трогать, поскольку мы утверждали, что преступление совершил белый мужчина; полицейские также не стали разбирать версию о том, что преступником был мужчина, ранее привлеченный за преступления сексуального характера – он теперь был счастливо женат и, по всей видимости, оставил преступные наклонности в прошлом. Больше внимания теперь привлек к себе другой подозреваемый. Ранее полицейские допросили мужчину, проживавшего на четвертом этаже (на том же, что и жертва) вместе со своим сыном, пациентом психиатрической клиники. Мать Кармина Калабро умерла, когда ему было девятнадцать лет, то есть одиннадцатью годами ранее. В октябре отец Кармина утверждал, что на момент совершения преступления тот находился в клинике, и полиция не стала тщательно проверять эту информацию. Теперь же полицейские решили рассмотреть этого подозреваемого подробнее.

Калабро бросил школу в старших классах, более года провел в местной психиатрической клинике, затем устроился рабочим сцены, но недавно был уволен. Сначала он сказал полицейским, что он безработный актер, но позже признался, что был только рабочим сцены. В квартире Калабро обнаружили много порнографии. Изучив отчетность клиники, полицейские пришли к выводу, что она велась из рук вон плохо: Кармин мог бы выйти из клиники, совершить убийство, вернуться обратно, но никто не заметил бы его отсутствия. В то время у него был гипс на руке, поэтому было выдвинуто предположение, что он мог ударить жертву гипсом и лишить ее сознания. Когда полиция задержала его, гипса уже не было, но этого не требовалось для доказательств, что убийца и в самом деле бывший пациент психиатрической клиники. Одной из ключевых улик были следы зубов на теле жертвы. Три криминальных одонтолога, в том числе и доктор Лоуэлл Левин, подтвердили, что это следы основного подозреваемого, и дело было решено. Калабро осудили и приговорили к тюремному сроку в двадцать пять лет.

Дальнейшее расследование показало, что Калабро часто калечил сам себя и несколько раз пытался покончить с собой. Знакомые описывали его как мужчину, неуверенного в себе, когда дело касалось женщин. Видимо, неспособность познакомиться с женщиной и стала отправной точкой убийства.

Также выяснилось, что труп Элверсон был доставлен патологоанатому в мешке, в котором ранее перевозили труп чернокожего мужчины и не очистили должным образом. Черный лобковый волос принадлежал другому человеку, никак не связанному с убийством Элверсон.

После расследования случая Элверсон – Калабро лейтенант Джозеф Д’Амико, начальник Фоули и бывший слушатель моих лекций в Куантико, сказал журналисту: «Они [составители профиля] настолько подробно описали подозреваемого, что я спросил ФБР, почему они не дали нам сразу его телефон». Этот комплимент нам понравился, но еще больше понравилось, что у полиции Нью-Йорка наконец-то открылись глаза и она стала всерьез воспринимать профилирование как способ ограничить число подозреваемых в трудных случаях.

На суде Калабро так и не признал свою вину. Тем не менее, когда в журнале Psychology Today вышла статья с описанием составленного Отделом поведенческого анализа профиля – имена убийцы и жертвы в статье не упоминались, – Калабро написал нам письмо. В нем он напрямую утверждал, что описанное в статье расследование – это практически сделанное им признание вины. В письме автор говорил, что некоторые моменты составленного психологического профиля он «лично считает правильными».

Я ехал в служебной машине читать лекцию в Ричмонд, штат Вирджиния, когда со мной по рации связались из ФБР и попросили вернуться в Куантико. Я запротестовал, говоря, что мне нужно выступить перед важной группой слушателей, на что мне ответили, что на президента Рейгана было осуществлено покушение. Я развернулся. По пути назад включил коммерческую радиостанцию и узнал, что президент выжил и его здоровью ничто серьезно не угрожает, но были и другие жертвы. Всю дорогу я то слушал радио, то вспоминал подробности интервью с такими совершавшими покушения преступниками, как Серхан Серхан, Артур Бремер и Сара Джейн Мур. Посещение Артура Бремера прошло словно под копирку с посещения Серхана Серхана: эти двое были точной копией друг друга, типичными образцами параноидной шизофрении. У Бремера были странности в поведении, как и у Говарда Хьюза в стадии затворничества – всклокоченные волосы, волнистая борода, бегающие глаза. С собой он носил два пакета для покупок, в которые умещались все его пожитки. И все же мне казалось, что в момент покушения на губернатора Джорджа Уоллеса он отдавал себе отчет в своих действиях. На пути обратно в Куантико я также вспоминал о Дэвиде Берковице, который не покушался на известного человека, но разделял многие признаки с такими преступниками, преследуя жертв определенного типа, точно так же, как Бремер преследовал Уоллеса.

В Куантико я прошел в кабинет заместителя директора МакКензи, где меня уже явно ожидали и соединили по горячей линии со штаб-квартирой и Фрэнком У. Уэйкартом, агентом, ответственным за это дело. Уэйкарт сообщил, что Хинкли уже задержали, но сотрудникам нужна помощь – определить, что искать в его номере отеля. Я попросил предоставить любую доступную информацию о Хинкли.

ФБР действовало быстро. Мои коллеги уже знали, что Хинкли – белый мужчина на третьем десятке жизни. Они выяснили, что это был одинокий студент колледжа из Денвера и его семья, по всей видимости, была богатой. Устроив стрельбу, он достаточно легко сдался сотрудникам Секретной службы и другим агентам и теперь, похоже, пребывал в спокойном состоянии. Агенты ФБР изъяли ключи от его гостиничного номера, но пресса тоже узнала про номер, поэтому агентам пришлось буквально пробивать себе дорогу и силой не пускать посторонних в жилье преступника.

Несмотря на то что Хинкли содержался под стражей, во время шока и суматохи, последующих за покушением на президента, было совершено много ошибок. Вашингтон (округ Колумбия) – это мультиюрисдикционная область, и улики могли собирать различные полицейские управления. Существовала опасность, что если какая-то из улик попадет не туда, то потом она всплывет во время суда и нарушит весь ход разбирательства. Крайне необходимо было получить ордер на обыск, в котором были бы перечислены вещи, которые собирается найти сторона обвинения. Не должно было сложиться впечатления, что обыск проходил случайным образом.

От меня требовалось нечто большее, чем просто составить профиль: это было погружение в разум неудавшегося убийцы, определение черт его личности и построение догадок о том, что он мог оставить в своем окружении. Я сказал Уэйкарту, что все факты, которые он мне сообщил, указывают на принадлженость Хинкли к неорганизованному типу с психическим расстройством, хотя и не настолько неорганизованному, чтобы вообще было невозможно понять, что он намеревался сделать и что сделал. Он явно не был наемным убийцей или членом подпольной организации, а скорее одиночкой и интравертом. Такой тип был довольно распространен в студенческих кампусах – не умеет завязывать отношения с женщинами, не вписывается в компании, не состоит в спортивной команде или в другом клубе, не слишком преуспевает в учебе и ищет награды только в своих фантазиях. Поэтому я посоветовал Уэйкарту искать в гостиничном номере Хинкли – а также в его машине и в денверском доме – свидетельства такого одиночества и фантазий.

Сотрудники должны были обнаружить материалы, отражающие его фантазии: дневники, альбомы для вырезок, материалы для чтения. Я настоятельно рекомендовал Уэйкарту забирать все такие материалы, какими бы незначительными они ни казались, потому что каждый из них мог послужить ценным инструментом для понимания личности Хинкли. Например, при обыске могли найти журнальные статьи и книги с подчеркнутыми фрагментами, которые Хинкли считал важными. В списке потенциальных улик также находились магнитофон и аудиозаписи, потому что такие одиночки часто ведут аудиодневник. Другими полезными объектами могли оказаться кредитные карты и чеки, потому что нам надо было проследить его перемещение по меньшей мере за полгода, а лучше за год. Такие преступники, как Бремер, преследовали своих жертв, и я подумал, что Хинкли мог бы поступать так же. В чеках из гостиницы могли быть отмечены телефонные звонки; возможно, у него имелась телефонная кредитная карта с дополнительными записями о передвижениях и интересах.

Мой список из дюжины различных объектов лег в основание ордера на обыск, и сотрудники спецслужб воспользовались им как основанием для изъятия вещей из гостиничного номера и других помещений, в которых находился Хинкли. Было найдено почти все, что я считал важным. Например, нашлись записи его разговоров с Джоди Фостер[27]. Была найдена открытка с изображением четы Рейганов, которую Хинкли адресовал Фостер со следующим текстом:

Дорогая Джоди! Разве они не прелестная пара? Нэнси[28] такая сексуальная. Однажды мы с тобой займем Белый дом, и простолюдины будут слюни пускать от зависти. А до тех пор старайся сохранять девственность. Ты же девственница, правда?

Джон Хинкли

Открытку он не отослал. Также нашли адресованное Фостер письмо, в котором Хинкли сообщал, что собирается застрелить Рейгана и что он, возможно, не вернется, но хочет, чтобы она знала – он сделал это ради нее. (Это письмо послужило доказательством запланированного нападения на Рейгана и того, что Хинкли осознавал незаконность своего поступка.) Были найдены дневники и записи на полях страниц; одна запись гласила: «Все кружится, а девушки до сих пор смеются надо мной и моим именем». Был найден сценарий с аннотациями фильма «Таксист» – фильм о безумном убийце, в котором снималась Джоди Фостер. Весь этот материал хорошо согласуется с моими догадками о личности Джона Хинкли – одиночки, не пользующегося успехом у женщин и жившего в мире фантазий.

Мы, сотрудники правоохранительных органов, никогда не можем забыть, что убийство – это ужасное преступление, наносящее огромные раны родным, друзьям и знакомым жертвы. В силу такого убеждения я чувствовал себя еще более обязанным откликнуться на просьбу доктора Джеймса Кавано из Чикаго. За несколько лет до этого я упомянул его в списке советников для моего Проекта по исследованию личности преступника. Это был директор исследовательского центра Исаака Рэя при Пресвитерианском медицинском центре Раша в Чикаго, занимающегося проблемами судебной психологической экспертизы.

Неподалеку от медицинского центра, у железнодорожных путей, был обнаружен труп одной из студенток Кавано, девушки по имени Лори Росетти. Это была умная и добрая студентка, отличница, недавно участвовавшая в кампании по восстановлению службы сопровождения и охраны для женщин из кампуса, финансирование которой прекратили из-за дефицита бюджета. Кампания успехом не завершилась. Все в центре любили Росетти, и все сотрудники, включая самого Кавано, были расстроены ее гибелью.

Официальный запрос на мою помощь отослал Том Кронин, полицейский из Чикаго, с которым мы учились в Академии ФБР и который был слушателем моих курсов. Том выслал мне материалы по делу, в шутку заметив, что награда за информацию, благодаря которой можно будет найти преступника, достигла уже 45 тысяч долларов, половина из которых будут моими, если я составлю хороший профиль. (В серьезных делах вроде этого сотрудники правоохранительных органов часто стараются сохранить трезвость ума с помощью шуток; понятно, что мы не стремимся к денежному вознаграждению и нисколько не заинтересованы в нем.)

Из материалов я узнал, что студентка с несколькими другими студентами занималась в помещении центра примерно до 1:30 ночи субботы в октябре. Потом она с однокурскником спустилась к своей машине в гараж с учебниками и сумками, подвезла его на другой этаж автостоянки, где он вышел из машины, хлопнув дверью. Очевидно, Лори решила, что дверь закрылась на замок, потому что тот студент и другие рассказали полиции, что она специально обращала на это внимание, так как медицинский центр располагается в неблагополучном районе, рядом с Серкл-кампусом Иллинойского университета, и она всегда старалась соблюдать правила безопасности по дороге туда и обратно.

В 5:30 утра ее тело и автомобиль были обнаружены у железнодорожной платформы неподалеку от бедного района с чернокожим населением, не более чем в полумиле (800 м) от больницы. Судебная экспертиза показала, что ее сильно били по лицу, нанесли значительные травмы в брюшной области и несколько раз изнасиловали. Скорее всего по ней проехались на ее машине. Двери и багажник были открыты, на месте преступления обнаружили ее пустой кошелек.

Подозреваемого в серийных убийствах Джерарда Шефера ведут из зала суда во Флориде в сопровождении помощников шерифа. Видно, что подозреваемый – единственный на этой фотографии, кто чувствует себя совершенно спокойно и непринужденно.

Выжившая жертва «ставшего плохим полицейского» Джерарда Шефера показывает, как он с ней обращался.

Жертвы психически больного Маллина.

Герберт У. Маллин, серийный убийца четырнадцати человек в районе Санта-Круз, штат Калифорния.

Палатка с дырой, через которую Дэвид Мейрхофер похитил девочку, которую после убил.

Надпись на пакете с мясом с инициалами «SMDS», указывающими на имя предыдущей жертвы Мейрхофера, Сандры Мари Дайкмен Смоллеган. В пакете хранились рука и два пальца этой жертвы.

Джон В. Хинкли позирует перед Театром Форда в Вашингтоне, округ Колумбия, где был убит президент Авраам Линкольн. Фотография была сделана незадолго до того, как Хинкли выстрелил в президента Рейгана и ранил его.

Дуэйн Сэмплс во время ареста за убийство и нанесение серьезных увечий двум женщинам в Силвертоне, штат Орегон.

Филейный нож для рыбы, которым Сэмплс убивал и потрошил своих жертв.

Полицейские обыскивают автомобиль Сэмплса.

Роберт Ресслер (справа) и Пирс Брукс, основатель VICAP.

Пирс Брукс (в центре сверху) и члены команды VICAP из ФБР: Энн Боуди, Кен Хэндфленд (спереди слева), доктор Дэвид Айков (спереди в центре) и Джим Хоулетт (спереди справа).

Брукс возглавляет поиски тел жертв серийного убийцы 1960-х годов Харви Мюррея Глатмена в пустыне в окрестностях Лос-Анджелеса.

Глатмен сделал эту фотографию своей испуганной жертвы незадолго до ее убийства, добавил в свою коллекцию сувениров, а позже с ее помощью оживлял фантазии об убийствах.

Фотография, сделанная во время ареста Джона Уэйна Гейси в Нортбруке, штат Иллинойс, через три года после того как он убил первого из тридцати трех молодых человек в Чикаго.

Судебно-медицинский эксперт доктор Роберт Стейн осматривает место преступления в подвале дома Гейси в 1979 году.

Печально знаменитое «место в подвале» под домом Гейси, с метками, указывающими на двадцать семь захороненных там тел. Еще два были найдены во дворе жилого участка, а четыре в местных реках.

Коллекция фотографий, хранимых Гейси и обнаруженных полицией в ходе обыска его дома.

Оборотная сторона картины с клоуном с посвятительной надписью.

Картина с клоуном, написанная Джоном Уэйном Гейси в тюрьме и подаренная автору этой книги.

Автор книги Роберт Ресслер (на тот момент специальный агент ФБР) и серийный убийца Эдмунд Э. Кемпер.

Эдмунд Э. Кемпер, ведущий местных полицейских к местам захоронений трупов в окрестностях Санта-Круз, штат Калифорния.

Метка, указывающая место захоронения черепа одной из жертв Кемпера.

Монте Рассел во время его ареста за убийство нескольких женщин в Вашингтоне, округ Колумбия.

Тело жертвы Рассела, найденное неподалеку от его дома в Александрии, штат Вирджиния.

Лицо чудовища: сознавшийся в своих преступлениях серийный убийца Джеффри Дамер.

Два эксперта, хороших друга, консультировавших противоположные стороны в процессе Дамера – психиатр доктор Парк Э. Дитц консультировал сторону обвинения, а Ресслер – сторону защиты.

Подозреваемых у полиции не было, но внимание привлек молодой человек, платонически влюбленный в жертву. Ранее он пытался добиться более близких отношений, но его ухаживания отвергли. Так получилось, что он неожиданно оказался в городе вечером в пятницу и был там утром в день убийства. Полицейские также проверяли знакомых Росетти по медицинскому центру, в том числе и уборщика, у которого были ключи от гаража. Опросили они и жителей района, где проживала убитая. Были предприняты попытки проследить перемещение водителей грузовиков, пересекавших железнодорожный переезд или расположенный поблизости виадук – короче говоря, следовавших во всех возможных направлениях.

С точки зрения профилирования случай был легким, и, рассмотрев аэроснимки[29] места преступления, прочитав доклад медицинского эксперта и все другие документы, я составил устный профиль в беседе с Томом Кронином у него дома.

Мои догадки основывались на том, что я считал наиболее вероятным ходом событий после того, как Росетти выехала из гаража. Возможно, она остановилась на светофоре в этом неблагополучном районе, к ней подошли люди, заблокировали машину, и один из них дернул дверь, которая оказалась открытой. Затем эти люди заставили Росетти отвезти их в удаленное место, где изнасиловали, ограбили и убили.

На мой взгляд, это было незапланированное преступление; первичным мотивом было ограбление, а вторичным – сексуальное насилие. Убийство скорее всего совершили, чтобы жертва не опознала нападавших, и это отражало психопатические черты убийц. Наличие довольно большого количества спермы указывало на нескольких человек. Все это были признаки группового преступления. Я посоветовал полиции искать группу молодых чернокожих, примерно от трех до шести человек в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, возможно, ранее судимых и проживавших неподалеку от места преступления. В белых жилых районах подростки, как правило, кучкуются группами по возрасту – все пятнадцатилетние или восемнадцатилетние, – но в черных районах они могут быть разного возраста: младшие могут сопровождать старших. Это убийство произошло задолго до изнасилования женщины, совершающей пробежку в Центральном парке, группой подростков, которые, по описаниям в прессе, «взбесились»; если бы я знал этот термин – «взбесились» – ранее, то использовал бы его при описании произошедшего с Лори Росетти. Анальное проникновение убедило меня в том, что некоторые из членов банды уже бывали за решеткой, потому что такого рода действия распространены в тюрьмах.

Был ли этот профиль очевидным? И да, и нет. Как было сказано ранее, полиция активно проверяла всех, кто имел отношение к Росетти, и продолжала следовать по этому пути, заводящему все дальше в сторону. Профиль позволил полиции сместить фокус расследования и тем самым ускорил его. Вооружившись профилем – а также денежным вознаграждением в качестве стимула для осведомителей, – полицейские распространили сведения о том, что разыскивают молодых чернокожих, которых могут хвастаться тем, что ограбили студентку-медика или совершили нечто, входящее в состав преступления против Росетти. Вскоре вспыли клички подозреваемых – например «Шим-Шэм». Молодых людей выследили и вызвали на допрос. Самому молодому из подозреваемых было четырнадцать; во время допроса он признался, как и двое других, семнадцати и шестнадцати лет. Этих двоих уже пару десятков раз задерживали и осуждали за другие правонарушения, оба некоторое время провели в исправительных учреждениях для малолетних. Четвертый молодой человек по-прежнему находился в розыске, когда выяснились все обстоятельства истории. После бурной вечеринки у четверки закончились деньги, и они решили остановить и ограбить машину. Прождав минут пятнадцать, они увидели, как перед светофором остановилась машина с одной лишь белой женщиной за рулем. Двое встали перед машиной, понадеявшись на то, что она их не переедет, а другой дернул за ручку и обнаружил, что дверь открыта. Забравшись внутрь, он открыл двери для своих товарищей. После этого они заставили Росетти проехать в уединенное место, где воткнули в нее заостренную палку, которую она держала в машине для защиты, прислонили к капоту и изнасиловали, а после избили до потери сознания. Когда она через некоторое время пошевелилась, они ударили ее по голове куском бетона в пластиковом мешке и проехались по ней на машине. Потом нападавшие проследовали в жилой комплекс Абла, где трое проживали постоянно, а четвертый жил до этого.

Четвертый нападавший восемнадцати лет в конце концов сдался на попечение местного ведущего теленовостей, известного своей деятельностью. Позже некоторые подозреваемые пытались отказаться от своих показаний и заявили, что дали их под давлением полицейских. Присяжные не поверили их отказу, и все четверо были осуждены. Троих отправили в тюрьму, а самого младшего – в исправительное учреждение для несовершеннолетних. Систему сопровождения и охраны женщин, за что так активно боролась Лори, восстановили. Конечно же, никакие приговоры и никакие системы не вернут Лори Росетти к жизни, но по крайней мере убийцам воздалось по заслугам, и, возможно, в дальнейшем некоторые жизни были спасены, что могло послужить утешением как для родных и близких Лори, так и для доктора Кавано и сотрудников медицинского центра.

Во многих случаях, когда от ФБР требовалось составить профиль правонарушителя, преступники уже были задержаны, но сами преступления были настолько необычны, что местные сотрудники правоохранительных органов обращались за помощью в расследовании дела. Однажды ноябрьским утром, в неделю Благодарения 1985 года, по дороге близ Малабара во Флориде ползла девушка, обнаженная, с наручниками на руках и ногах, ослабевшая от потери крови. Несколько грузовиков проехали мимо, но потом остановился легковой автомобиль.

– Вы же не отвезете меня обратно в тот дом? – спросила испуганная девушка.

Водитель сказал, что поможет ей, и посадил ее в машину. Она попросила его «запомнить тот дом», показав на жилое строение неподалеку, с аккуратно подстриженным газоном, бассейном и двориком в окружении многочисленных деревьев. Водитель отвез ее домой и вызвал полицию со «Скорой помощью». В больнице определили, что она потеряла от 40 до 45 процентов крови, и обнаружили следы связывания на шее, руках и лодыжках.

Немного придя в себя, девятнадцатилетняя девушка рассказала полиции, что за день до этого она путешествовала автостопом в округе Бревард, направляясь к своей подруге, и ее подобрал мужчина в спортивном пиджаке и галстуке. Он сказал, что готов довезти ее прямо до места, но ему нужно заехать к себе домой и что-то взять. Когда они подъехали к дому, он предложил девушке зайти. Она отказалась, он вышел из машины, сел на заднее сиденье, накинул на нее нейлоновую веревку и душил до потери сознания.

Очнувшись, девушка обнаружила, что привязана к кухонному столу, а руки и ноги связаны. Рядом с ней была установлена видеокамера с освещением. Мужчина изнасиловал ее, снимая это действие на камеру. Затем он воткнул ей в руку и в запястье иглы, аккуратно взял кровь и начал ее пить, говоря, что он вампир. После этого он заковал ее в наручники и положил в ванну, а позже вернулся, опять изнасиловал и взял кровь. Утром все повторилось, и снова преступник оставил девушку в ванне скованной, сказав, что придет в четвертый раз, а если она попытается сбежать, то его брат поймает и убьет ее. После этого он покинул дом, а она смогла выбраться через окно ванной и доползти до дороги. По мнению врачей, если бы она не сбежала, то могла бы умереть от потери крови во время следующего сеанса насилия.

Описанный девушкой дом принадлежал Джону Бреннану Крачли, тридцатидевятилетнему компьютерному инженеру из Harris Corporation, компании-подрядчика НАСА. Он был женат, и у него был один ребенок; жена с ребенком в тот момент находились в Мэриленде у ее родных на выходных. Был получен ордер на обыск в доме Крачли, который провели в 2:30 ночи на следующий день. Самого Крачли арестовали, дом сфотографировали и обнаружили несколько любопытных вещей. Поначалу девушка не хотела выдвигать обвинение против Крачли, но консультант по изнасилованиям переубедил ее, сказав, что так они не дадут Крачли насиловать других женщин. Жертва согласилась пройти тест на детекторе лжи, и Крачли обвинили в совершении насильственных действий сексуального характера, похищении и избиении с отягчающими обстоятельствами, а также в хранении марихуаны и различных принадлежностей, связанных с употреблением наркотиков.

Полицейские во время обыска изъяли некоторые вещи вроде видеокамеры, крюка в потолке, к которому была привязана девушка, марихуану и предметы, использованные при нападении, но видеозапись к тому времени уже была стерта. По словам жертвы, видеозапись могла бы послужить неопровержимым доказательством ее изнасилования. Было неясно, упустили ли полицейские какие-то другие важные улики и что следовало бы искать при дальнейших обысках. Полицейское начальство связалось со мной, и так во время поездки во Флориду с другой целью я заехал в Тайтусвилл.

Я был рад, что за помощью обратились ко мне, потому что хотя и было понятно, что полицейские задержали опасного насильника, но после небольшого расследования я пришел к мысли, что в их руки попал серийный убийца.

Одна из самых больших проблем современных правоохранительных органов в том, что полицейские не знают, что делать в необычных случаях.

В частности, они не знают, что именно нужно искать на месте преступления, а если они не заберут что-то, представляющее какой-то интерес, у преступника или его сообщников будет время уничтожить важные для следствия улики. Моей первой задачей было определить, что нужно искать во время второго обыска. Например, на сделанных полицией фотографиях были видны стопки кредитных карт в несколько дюймов толщиной; ко второму обыску они исчезли, предположительно были уничтожены.

Эти кредитные карты, с десяток или более ожерелий, висевших в шкафу Крачли (которые, на мой взгляд, были трофеями), а также обнаруженные в доме документы двух других женщин заставили меня предположить, что похищение путешествующей автостопом девушки было не первым преступлением Крачли. Когда его спросили, что это за документы, он ответил, что подвозил женщин, они случайно оставили эти документы у него в машине, но он не смог связаться с ними, чтобы их вернуть. Что же до ожерелий, то он поклялся, что они принадлежат его жене, а его попутчица была «девочкой Мэнсона», которая сама предложила заняться сексом.

В предыдущем году в отдаленных районах округа Бревард были найдены четыре женских трупа; полиция попыталась выяснить, не убил ли Крачли этих женщин, но не смогли собрать достаточно доказательств. Я посоветовал им во время второго обыска сделать раскопки на территории дома, а также обыскать рабочий кабинет в Harris Corporation. Именно тогда выяснилось, что стопки кредитных карт исчезли, а Крачли, похоже, имел незаконный доступ к секретной информации о военно-морских вооружениях и средствах коммуникации. Часть информации была записана на защищенных паролем дискетах, но специалисты взломали пароль. Другие федеральные ведомства рассматривали возможность обвинить его в шпионаже. Также мы нашли пачку из семидесяти двух карточек размером три (7,6 см) на пять дюймов (12,7 см) с женскими именами, телефонными номерами и сделанной Крачли оценкой их сексуальных достоинств. Следователи позвонили некоторым из этих женщин, и кое-кто из них намекнул на то, что Крачли нападал на них и ограничивал им передвижение, но большинство утверждали, что он просто вел себя немного странно. Были основания предполагать, что и его жена вела себя странно.

Я настоял на том, чтобы выяснить больше о прошлом Крачли. Мы узнали, что в 1978 году Крачли последним видел живой некую Деббору Фитцджон, секретаршу из округа Фэйрфакс в Вирджинии, исчезнувшую из своего дома на колесах. Полиция Фэйрфакса расследовала возможную связь между нею и Крачли (никаких обвинений при этом предъявлено не было). Также мы узнали, что где бы Крачли ни проживал – например, в Пенсильвании, – в тех местах сообщали о пропаже женщин или о нахождении трупов, хотя ни в одном случае не было установлено связи между ними и Крачли.

В апреле 1986 года, когда уже дело было готово к суду, Крачли решил признать себя виновным в похищении и изнасиловании в обмен на снятие обвинений в выпивании крови (нанесении серьезных телесных повреждений) и в хранении наркотиков. После подачи заявления он на пресс-конференции попытался приуменьшить тяжесть своих поступков. Вторя ему, жена утверждала, что его преступление было «простым изнасилованием, без всяких признаков жестокости».

Прокурор штата Норман Вулфингер попросил меня снова помочь им на этой стадии, потому что власти штата настаивали на более строгом наказании по сравнению с тем, которое обычно назначают лицам, впервые совершившим похищение и изнасилование. Обычным наказанием был срок от двенадцати до семнадцати лет; с возможностью сокращения за примерное поведение Крачли мог провести за решеткой от четырех до пяти лет, но власти считали, что его скорейшее освобождение не в интересах общества. Я согласился и снова приступил к исследованию, прежде чем отправиться во Флориду и выступить на предварительных слушаниях.

Я узнал, что родители Крачли были хорошо образованными людьми. Но мать Крачли до пяти-шести лет одевала его как девочку, и, кроме этого, в его детстве наблюдались некоторые другие странные особенности. К моменту вынесения приговора Крачли сообщил психиатру, что в юности как-то наблюдался у специалиста. Знакомые и его бывшая жена сказали, что ему нравилось управлять людьми, что он часто настаивал на своем, ему нравилась жестокость в сексе. Другие сказали, что им известно о случаях группового секса, в которых он участвовал. Были кое-какие свидетельства его бисексуальности, и из интервью с женщинами, имена которых были указаны на обнаруженных карточках, выяснилось, что Крачли любил различные сексуальные эксперименты. Такое безудержное сексуальное экспериментирование – одна из тех характерных черт поведения, которое я описал как ассоциируемое с серийными убийцами.

В июне проводились предварительные слушания, зал суда был переполнен. Крачли – стройный, светловолосый и производящий впечатление хорошо образованного человека – решил защищать себя сам. В своей трогательной двухчасовой речи он утверждал, что всего лишь был любителем сексуальных экспериментов и что поведение, за которое его осуждают, было его личным делом и не находится в юрисдикции суда. Хотя в обвинительном акте отсутствовало обвинение в употреблении крови, на слушаниях этот факт всплыл вновь, поскольку решался вопрос, в какой степени Крачли нанес повреждения жертве. Он попытался объяснить это тем, что за пятнадцать лет до этого его научила пить кровь в ходе сексуального ритуала одна медсестра и что если этот факт действительно важен для приговора, то его следует исключить, потому что он в этом случае не пил кровь по-настоящему. Почему нет? Потому что кровь свернулась, и он не смог ее выпить. Такие ответы, конечно же, не пошли ему на пользу. Крачли признался, что ему «требуется лечение», время которого не должно добавляться к тюремному сроку. Его жена сидела в зале суда, но не выступила в его защиту, потому что, как она позже сказала журналистам, он не был по-настоящему виновен и был просто «чудаковатым парнем».

Когда настал мой черед выступать, как это бывает иногда, встал вопрос о моей квалификации. Адвокат настаивал на том, что данный случай настолько неординарен, что никто не может быть экспертом в подобных делах. Он спросил меня, сколько случаев выпивания крови я встречал в своей практике. Я поднял глаза, мысленно посчитал и ответил: «Около полудюжины».

Присутствующие ахнули. «И какие же?» – настойчиво спросил адвокат. Я перечислил их, начиная с Ричарда Трентона Чейза. Доказав таким образом свою квалификацию, я смог спокойно продолжить. Я заявил, что в данном случае необходимо расширить обвинение и увеличить обычный для него срок, но для этого должны быть убедительные причины; в данном случае причинами служат нанесенные жертве серьезные физические и психические травмы, чрезмерная жестокость, заранее обдуманный умысел и использование преимущества над жертвой. Наличие видеокамеры и других улик, таких как отсутствие членов семьи в доме, явно говорит о предварительном намерении, а то, что Крачли совершил насилие несколько раз даже после того как девушка потеряла много крови, свидетельствует о его жестокости и злоупотреблении слабостью жертвы. Крачли сказал девушке, что продолжит издеваться над ней, а это очевидные признаки намеренного психологического и физического насилия.

Далее указал, что Джон Крачли обладает всеми признаками серийного убийцы, и привел причины – стопки кредитных карт и другие «трофеи», принадлежавшие, по моему мнению, пропавшим женщинам, безудержные сексуальные эксперименты, то, что девушка умерла бы от потери крови, если бы над ней еще так поиздевались на следующий день, случай с Фитцджон в Вирджинии и другие факты. Я провел сходство между Крачли и Тедом Банди, который на тот момент ожидал казни, чьи попытки отложить казнь упоминались в газетных статьях одновременно с освещением дела Крачли во Флориде.

Судья принял мои слова во внимание и действительно увеличил срок до двадцати пяти лет тюремного заключения и до пятидесяти лет условного срока, что позволило бы государству более или менее контролировать Крачли на протяжении всей оставшейся его жизни.

Норман Вулфингер отослал письмо благодарности за мое участие директору Уэбстеру, а мне лично сказал, что если бы не мое выступление, то скорее всего Крачли отделался бы стандартным сроком. Мне было приятно выслушать его признание, потому что я и сам полагал, что Крачли необходимо было посадить за решетку на более долгий срок, но иногда меня охватывают сомнения, действительно ли мы, активно преследуя этих опасных людей, защищаем от них общество. Некоторые сотрудники правоохранительных органов не без оснований полагают, что Крачли могут освободить едва ли не в 1998 году, а может, и раньше. В уголовной юстиции уже ничто не имеет своего прежнего значения: пожизненный срок не означает пожизненного заключения, смертный приговор уже не означает казни, а двадцать пять лет превращаются в двенадцать с половиной или даже в шесть. Но лучше мне об этом лишний раз не напоминать!

В октябре 1989 года я готовился к отставке и давно уже передал ежедневную рутинную работу по составлению профилей другим сотрудникам в Куантико. Но люди, с которыми я прежде работал в Бюро и которых обучал в академии, разъехались по всей стране, а когда они просили нашей помощи, то хотели видеть лично меня, и я всегда соглашался. Так я принял участие в расследовании, которое заставило меня оглянуться в прошлое, как по типу преступления, так и его места.

Незадолго до Хеллоуина, посреди недели, из небольшого торгового центра напротив отделения полиции в Бэй-Виллидж, штат Огайо, пропала двенадцатилетняя Эми Михальевич. Ближе к Кливленду по той же дороге находилась остеопатическая клиника доктора Сэма Шеппарда, который совершил самое громкое убийство 1950-х и 1960-х годов в районе Кливленда.

Фотография Эми, глядевшая на прохожих с плаката «Разыскивается», могла бы принадлежать любой из десяти тысяч двенадцатилетних девочек на Среднем Западе США: голубоглазая девочка, с каштановыми волосами, веснушчатым лицом, большими сережками в ушах и в бирюзовом комбинезоне. При взгляде на фотографию возникало чувство, что это какая-то ошибка, что она вот-вот выйдет из-за угла и пойдет домой; и все же надежды на такой благополучный исход оставалось мало.

До перевода в Куантико я был агентом отделения ФБР в Кливленде, и таким образом Джон Данн, принимавший участие в расследовании пропажи Эми, был моим бывшим коллегой. С другим сотрудником, Диком Ренном, я работал над одним случаем в Дженоа, штат Огайо, в 1980 году. Оба они попросили меня приехать и посмотреть на улики. Я посещал конференцию Американской академии судебных исследований в Цинциннати и после выходных направился в Бэй-Виллидж.

ФБР было быстро привлечено к этому случаю, наше участие следовало образцу, установленному после расследования дела Джуберта. Я часто читал лекции о взаимодействии различных служб – ключевом факторе успешного расследования убийств Джуберта, и после этого такую схему использовали в нескольких последующих случаях. К моему прибытию в Бэй-Виллидж Данн уже создал временную штаб-квартиру в пригородном отделении полиции, и местным сотрудникам помогали два десятка его агентов.

Единственное, в чем все были уверены, – это в том, что Эми была похищена. Не было никаких требований выкупа, никакого тела, никаких следов борьбы. Основным свидетелем был младший брат Эми, который рассказал, что за несколько дней до похищения Эми звонил по домашнему телефону какой-то мужчина. Этот мужчина якобы говорил ей следующее: «Я работаю с твоей мамой, она должна получить повышение, и мы хотим сделать ей подарок; давай встретимся в торговом центре, ты поможешь мне выбрать подарок. Только держи это в тайне, никому не говори, потому что мы не хотим, чтобы мама узнала о подарке».

Эми спросила, можно ли рассказать об этом брату, и мужчина ответил, что нельзя. Эми согласилась, сказав, что ее брат болтун. Но потом, повесив трубку, она все же пересказала их разговор с мужчиной брату, а тот передал его следователям. Несколько человек видели, как Эми разговаривала с каким-то мужчиной в машине у торгового центра, и они предоставили его частичные описания. На их основе был составлен набросок, напечатанный в нижней части плаката о розыске Эми. Там был изображен относительно молодой белый мужчина довольно непримечательной внешности, который мог носить или не носить очки.

Вместе с Данном, который до службы в ФБР был полицейским и священником, мы составили профиль. Если бы на улице мне встретился Джон Джуберт или кто-то, похожий на него, я бы сразу счел его подозреваемым, хотя Джуберт убивал мальчиков, а не девочек. Уж слишком у него было много общих с предполагаемым преступником характеристик, казавшихся мне важными. Я посоветовал полицейским разыскивать мужчину лет под тридцать или тридцати с небольшим, интроверта и одиночку, не добившегося в жизни особых успехов, холостого, не слишком образованного, но и не глупого. Скорее всего он не служил в армии и имел склонность проводить много времени рядом с детьми. То, что ему удалось уговорить Эми сесть с ним в машину, свидетельствовало о том, что он умел разговаривать с детьми и в какой-то степени разбирался в их психологии. Я подумал, что человек, предпочитающий общество детей, вряд ли захочет оказаться в армии, где прежде всего важна мужская дружба. Дети могли быть обоих полов, но, вероятнее всего, его привлекали девочки; в любом случае – ему было некомфортно в общении со взрослыми мужчинами и женщинами. Я был твердо уверен, что это его первое похищение, потому что до этого случая в районе не было подобных происшествий и потому что похититель слишком сильно рисковал, звоня девочке домой и похищая ее в таком людном месте, как парковка, где его могли многие заметить. Я подумал, что, уговорив Эми сесть в его машину, похититель отвез ее к себе домой под тем предлогом, что ему нужно взять деньги, поздравительную открытку или что-то еще; возможно, он даже предложил ей печенье с молоком, поиграл с ней, пока она не стала бояться и оказывать сопротивление, после чего пришел к мысли, что ее придется убить. Я посоветовал оперативникам обращать внимание на того, кто может попробовать тем или иным образом посодействовать расследованию.

Да, выводов немного, но хотя бы что-то для начала.

В январе я вернулся в Бэй-Виллидж, где следствие выявило четверых подозреваемых, более или менее подходящих под профиль. Один был работником конюшни, в которой Эми брала уроки верховой езды; мне показалось, что он более психически дезорганизован, чем человек, который легко уговорил бы Эми сесть в машину. Тем не менее полиция задержала его и дала «сыворотку правды»; он легко прошел этот тест. Другим подозреваемым был полицейский, а третьим – пожарный. Они мне тоже показались не слишком подходящими из-за того, что для такого рода работы требуется определенный уровень образования, дисциплины и умения ладить в мужском коллективе.

Четвертым подозреваемым был довольно молодого вида человек, добровольно пришедший в полицию и вызвавшийся расклеивать плакаты о пропаже Эми. В этом помогали многие, но Данн и Ренн сочли наиболее вероятным подозреваемым именно этого мужчину по фамилии Странэк. Он жил один, ему было тридцать с небольшим лет, работал на складе в дисконтном клубе; он окончил школу, но никакого дальнейшего образования не получал и в армии не служил. Правда, у него было кожное заболевание, сильно отражавшееся на лице, он даже принимал медикаменты в связи с этим. Считалось, что из-за болезни он не встречается с женщинами. Кроме того что Странэк вызвался добровольцем, он отослал матери Эми открытку с выражением сочувствия, в которой к своему имени добавил слова «переживающий друг». К открытке прилагались две заколки для волос с запиской о том, что одну может носить мать, миссис Михальевич, а другую пусть она подарит Эми, когда та вернется.

Я согласился с Данном и Ренном в том, что это вероятный подозреваемый, и мне захотелось выяснить, откуда взялись заколки. Мы решили, что они продавались там, где работал Странэк.

Мы отправились поговорить со Странэком под тем предлогом, что хотим поблагодарить его за добровольную активность. Он жил в недорогом жилом комплексе, в студии с раскладушкой и крошечными кухней и уборной. Поговорив о добровольной помощи, мы задали Странэку несколько вопросов о нем самом. Он сказал, что у него есть девушка. Позже мы узнали, что это была женщина с маленьким ребенком от прежнего брака. Я сомневался в том, что у них были какие-то сексуальные отношения.

Через некоторое время мы намеренно подняли градус беседы. Почему он вызвался помогать полиции? Может, это он увез куда-то Эми? Я постарался приуменьшить серьезность его предполагаемого поступка. Может, у девочки были какие-то трудности в поведении; может, она упала и расшибла себе голову, а он побоялся рассказать кому-либо об этом? Может, произошел какой-то несчастный случай? Странэк категорически все отрицал, утверждая, то он не имеет никакого отношения к пропаже Эми.

У нас не было полномочий на обыск жилища, но, когда Странэк отлучился в уборную, я постарался как можно внимательнее осмотреть помещение. Я старался в первую очередь найти какие-либо «трофеи», принадлежавшие Эми или другим детям. Вероятнее всего, он мог убить ее в своем доме, а потом увезти в другое место. Я на всякий случай заранее распорядился, чтобы оперативники были готовы проверить сточные трубы, поискать волосы в расческах и тому подобное, если мы заметим хотя бы малейшие намеки на присутствие здесь Эми. Но мы ничего не обнаружили и оставили Странэка одного.

По дороге обратно я сказал Данну, что чутье мне подсказывает – это тот самый человек, и Данн тоже так думал, хотя доказательств у нас не было.

Три недели спустя тело Эми было обнаружено в пятидесяти милях (80,5 км), на поле у выезда на шоссе I-71 между Кливлендом и Цинциннати. На ней был все тот же бирюзовый комбинезон, но его снимали и снова надели уже после смерти. Тело ее сохранилось достаточно хорошо и пролежало здесь недолго, вероятнее всего, не более недели. По заключению коронера, девочка скончалась скорее всего в октябре, ее труп держали в холоде, пока не привезли сюда.

В тот день, когда о находке сообщили в газетах, Странэк смешал сухой газ в стакане с колой и выпил, покончив жизнь самоубийством.

Как только полиции стало известно о смерти Странэка, мы с Данном предложили как можно быстрее провести обыск в его квартире. Получив ордер, полицейские немедленно отправились в жилой комплекс, но опоздали. Родственники Странэка уже очистили его жилье вплоть до голых стен и пожертвовали одежду благотворительной организации.

Похищение и убийство Эми Михальевич до сих пор числится в полицейских записях Бэй-Виллидж как нераскрытое преступление, и, вероятно, нам никогда не станет известна вся правда. Тем не менее за последние два года там не произошло ни одного похожего преступления, и, наверное, это все, на что остается надеяться.

8. Инсценировка: схема обмана

В этой главе предлагаю вашему вниманию ряд случаев, которые поначалу озадачили полицию тем, что преступники попытались скрыть или подделать улики. Помимо всего прочего, наше исследование образа мыслей и методов осужденных помогло больше узнать, как организованные преступники стараются направить полицейских по ложному следу. (Неорганизованный насильственный преступник никогда не утруждает себя тем, чтобы сознательно сбивать полицейских с толку.)

Вы, вероятно, уже знакомы с «инсценировкой» по детективным романам или по сообщениям о том, как мужья, убившие своих жен в приступе гнева, пытались подделать все так, будто в дом проник грабитель, убивший несчастную супругу. Такого вида инсценировку полиция почти всегда быстро распознает. Описанные в данной главе случаи похожи на нее, но гораздо более изощренные; во всех случаях преступникам действительно удавалось провести обычных сотрудников правоохранительных органов – на какое-то время.

Однажды февральским вечером 1978 года в Колумбусе, штат Джорджия, собралась группа женщин пожилого и среднего возраста. Главной темой беседы была серия загадочных убийств семи пожилых женщин в Колумбусе. В какой-то момент, чтобы показать свой страх, семь участниц беседы вытряхнули из своих сумочек на ковер пистолеты. Убийства и в самом деле были кошмарными – некоторых женщин изнасиловали и всех их задушили нейлоновыми чулками в их собственных домах. «Чулочный душитель» заставил говорить о себе целый город. Обнаруженные улики указывали на то, что преступником был чернокожий мужчина, но помимо этого уточнить приметы полиция не смогла.

На полицию Колумбуса и ее начальника оказывалось сильное давление. К счастью, начальником оказался не какой-то стереотипный «местный шеф», а довольно образованный человек с дипломом высшей школы полиции. Тем не менее он отказывался поступить так, как от него требовали общественность и средства массовой информации – обратиться за помощью к Бюро расследований Джорджии и к ФБР, – потому что ему не хотелось терять контроль над этим расследованием.

Но через какое-то время на его имя пришло необычное сообщение, написанное от руки на канцелярской бумаге Армии США, которое привожу ниже (частично). В оригинале заглавные и прописные буквы были примерно одного размера.

УВАЖАЕМЫЙ СЭР!

НАША ОРГАНИЗАЦИЯ СОСТОИТ ИЗ 7 ЧЕЛОВЕК. Я ПИШУ ЭТО ПИСЬМО, ЧТОБЫ СООБЩИТЬ ВАМ О ПОХИЩЕНИИ ОДНОЙ ИЗ ВАШИХ ЖЕНЩИН ИЗ КОЛУМБУСА. ЕЕ ЗОВУТ ГЕЙЛ ДЖЕКСОН. ТАК КАК КОРОНЕР СКАЗАЛ, ЧТО ДУШИТЕЛЬ ЧЕРНОКОЖИЙ, МЫ РЕШИЛИ ЛИБО ПОСТАРАТЬСЯ ПОЙМАТЬ ЕГО САМИ, ЛИБО ОКАЗАТЬ ДАВЛЕНИЕ НА ВАС. ТЕПЕРЬ Я ВИЖУ, ЧТО ОКАЗАТЬ ДАВЛЕНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕОБХОДИМО. В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ ГЕЙЛ ДЖЕКСОН ПОКА ЖИВА. ЕСЛИ ЭТОГО ДУШИТЕЛЯ НЕ ПОЙМАЮТ К 1 ИЮНЯ 1978 ГОДА, ВЫ НАЙДЕТЕ ТЕЛО ГЕЙЛ ДЖЕКСОН НА ВИННТОН-РОУД. ЕСЛИ ЕГО НЕ ПОЙМАЮТ ДО 1 СЕНТЯБРЯ 1978 ГОДА, БУДЕТ ОЧЕРЕДНАЯ ЖЕРТВА… ВАМ ДАЕТСЯ СРОК НА ОТВЕТ ДО ВОСКРЕСЕНЬЯ. МЫ НЕ БЛЕФУЕМ… НАС ЗОВУТ СИЛЫ ЗЛА.

В записке также говорилось, чтобы полицейские не обращали особого внимания на бумагу, что такие листы может приобрести кто угодно. Смысл послания был вполне ясен: некая группа белых мужчин решила взять правосудие в свои руки и казнить чернокожих женщин, пока не будет пойман чернокожий убийца пожилых белых женщин. Далее в послании утверждалось, что «Силы Зла» базируются в Чикаго, что начальник полиции должен связываться с ними через свои заявления по радио или телевидению. Также в обмен на жизнь Гейл Джексон была потребована сумма в десять тысяч долларов. Поначалу полицейские не удостоили письма особого внимания, но потом разослали его в газеты, очевидно, намереваясь выявить отправителя. Кроме того, начальник полиции отвлек некоторых сотрудников от расследования дела душителя на то, чтобы выяснить, что это за организация – «Силы Зла». Они старались вычислить личности этих семерых мужчин, даже звонили в полицию Чикаго, интересуясь, знают ли там об этой расистской группе.

Затем последовал звонок в дежурную часть военной полиции в Форте Беннинг, штат Джорджия, крупнейшей военной резервации по соседству с Коламбусом; звонящий назвал себя представителем «Сил Зла», сказал, что Гейл Джексон собираются убить, и спросил, почему полиция ничего не делает по этому поводу.

Через два дня после звонка, в конце марта 1978 года, я находился в Атланте, штат Джорджия, обедая со своим старым приятелем по Департаменту расследований уголовных преступлений армии США, Томом МакГриви, который стал заместителем директора отделения Бюро расследований Джорджии; для него я вел специальный курс в Полицейской академии Джорджии. Том рассказал мне немного о деле в Колумбусе, к расследованию которого его привлекли после того, как местный начальник полиции понял, что ему все-таки лучше посоветоваться с властями штата. Показав мне письма «Сил Зла», Том спросил, могу ли я чем-нибудь помочь. Кроме писем, у нас были записи телефонных звонков в дежурную часть.

Проанализировав письма и звонки, я тут же отбросил предположение о том, что Гейл Джексон собирается убить группа из семи белых мужчин в ответ на смерть семи пожилых женщин. Мне показалось, что преступник, скорее всего, чернокожий мужчина, действующий в одиночку. К такому выводу подталкивали стиль письма и акцент голоса на записи. После этого сделать остальные выводы не составило труда: письма были явной попыткой отвлечь следствие от наиболее вероятного подозреваемого, имеющего какое-то отношение к Гейл Джексон. Но какими еще причинами мог руководствоваться убийца при составлении этого письма? Возможно, чтобы помешать полиции слишком близко подобраться к нему, потому что он уже убил Джексон. Похоже, он составил эти письма, чтобы скрыть убийство. Мои выводы по поводу писем и голоса независимо от меня подтвердил консультант ФБР по психолингвистике доктор Мюррей Майрон.

Третьего апреля в дежурную часть военной полиции Форта Беннинга снова поступил звонок: звонивший сообщил, что тело Гейл Джексон можно найти «в ста метрах» от Форта Беннинга. После недолгих поисков тело действительно было обнаружено, и об этом начальство базы сообщило МакГриви, который поделился этой информацией со мной.

Джексон была проституткой, хорошо известной в нескольких барах по соседству с военной резервацией. По оценкам патологоанатома, она была мертва около пяти недель, то есть убита до написания писем, как я и подозревал.

Теперь, имея на руках дополнительные сведения, я мог уточнить составленный мною профиль. При этом часто бывает полезно оттолкнуться от жертвы, от ее личности и образа жизни. Была ли это жертва с высоким или низким риском? Какие места она посещала? Каков был распорядок ее дня? С кем чаще всего встречалась при таком образе жизни? Джексон, известная также под разными именами, была чернокожей проституткой, оказывающей услуги чернокожим военнослужащим крупной военной базы в Форте Беннинг, и ее можно было часто встретить на улицах и в барах в окрестностях базы. Я сделал вывод, что убийца был довольно близко знаком с Джексон, что его имя рано или поздно всплывет при уточнении сведений о ней; именно по этой причине он и решил развернуть полицейских на 180 градусов, в совершенно противоположном направлении. Поэтому он и постарался представить все так, будто Джексон похитили семь белых мужчин из Чикаго.

Я предположил, что это холостой чернокожий мужчина в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, служащий комплекса Форт Беннинг, возможно, из военной полиции или артиллерии. О том, что он имеет отношение к армии, можно было предположить потому, что он указывал расстояние в метрах и называл машины «транспортными средствами». Судя по манере письма, он не окончил колледж и потому не был офицером, следовательно, его звание не выше сержанта. Что касается возраста, то вы уже знаете, что большинству серийных убийц от двадцати до тридцати с лишним лет; мне казалось, ему около двадцати пяти или ближе к тридцати, что соответствует невысокому уровню образования и среднему военному рангу.

В последнем письме от «Сил Зла» упоминалось имя другой чернокожей женщины, Ирен – ее фамилии отправитель не знал. Утверждалось, что она тоже погибнет, если не будет предпринято никаких действий. Я предположил, что она уже тоже убита и посоветовал держать под наблюдением все телефонные будки на базе. Была развернута система наблюдения, но, когда в дежурную часть военной полиции поступил очередной звонок, служащий у телефона от волнения забыл включить записывающее устройство. Следуя инструкциям звонившего, полицейские обнаружили на стрельбище базы труп второй чернокожей женщины, Ирен Тиркилд, которая также была проституткой.

Вооружившись моим профилем, агенты отдела Бюро расследований Джорджии по наркотикам опросили посетителей ночного клуба неподалеку от Форта Беннинга, который посещали чернокожие солдаты. Несколько человек сказали, что знали обеих проституток и охотно назвали имя мужчины, действовавшего в качестве их сутенера. Через два дня после распространения профиля среди сотрудников военных и гражданских служб был арестован Уильям Х. Хэнс, специалист четвертого ранга приписанной к Форту Беннингу артиллерийской части. При предъявлении образцов почерка, записей голоса и отпечатков обуви с места преступления Хэнс признался, что письма были его выдумкой, что это он убил обеих женщин, которые при его пособничестве, помимо занятия проституцией, еще и приторговывали наркотиками. Кроме них, там же, в Форте Беннинге, в сентябре предыдущего года он убил еще одну женщину. Позже его опознали как убийцу еще одной чернокожей девушки на прежнем месте службы, в Форте Бенджамин Харрисон в Индиане.

Как выразился МакГриви в письме директору ФБР: «Данные профиля попали в точку во всех отношениях», и от имени своего агентства и полиции Колумбуса он выражал благодарность мне и Бюро за «искреннюю помощь, профессионализм и своевременное содействие» в расследовании, проявленные как раз тогда, когда им больше всего была необходима помощь.

Поначалу я подумал, что Хэнс, возможно, задушил и пожилых белых женщин, но данные криминалистической экспертизы этого не подтвердили. Покончив с Хэнсом и его выдумками, полиция Колумбуса и Бюро расследований Джорджии продолжили свое расследование. В конце концов их усердие принесло свои плоды. Выяснилось, что одну из жертв убили из пистолета, который был украден из ее дома, и позже полицейским удалось выйти на след этого оружия. Затем оно всплыло в штате Мичиган, в Каламазу, а после через несколько городов проделало путь до небольшого городка в штате Аризона, где очередной владелец пистолета признался, что его ему подарил племянник, Карлтон Гэри, проживавший в Колумбусе. Выяснилось, что Гэри однажды уже совершил убийство в Нью-Йорке и был осужден; сбежав из-под стражи, он скрылся в Южной Каролине, где грабил рестораны, после чего в конечном итоге вернулся в родные места. Его мать работала горничной в домах многих задушенных им женщин. Гэри задержали, осудили и приговорили к смертной казни. В настоящее время он до сих пор находится в тюрьме, как и Уильям Хэнс.

После случая с «Силами Зла» армейское руководство попросило ФБР учредить учебные курсы для военных по переговорам об освобождении заложников, так что я снова облачился в форму и отправился читать лекции в Германию.

История эта довольно длинная, но если вкратце, то в течение всех двадцати лет службы в Бюро я оставался офицером запаса. Поскольку формально это шло вразрез с политикой Бюро, то мне время от времени приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы сохранить свой статус. Если любое другое правительственное агентство не только позволяет своим сотрудникам оставаться в резерве, но даже поощряет это – у ЦРУ, например, есть своя резервная часть, регулярно проводящая собрания в Лэнгли, – то ФБР с неодобрением относится к конфликту интересов. Тем не менее армия периодически требовала, чтобы Бюро предоставило ей опытных инструкторов по переговорам об освобождении заложников и по другим подобным темам, – вот такие задания поручались мне. В конкретном случае я попросил разрешения взять с собой своего помощника Джона Дугласа: Джон принял участие в трудных, но успешных переговорах в Милуоки, а также помогал мне вести занятия по переговорам об освобождении заложников в Куантико.

На обратном пути мы по предварительной договоренности остановились в Брэмсхилле, в британском полицейском колледже за сотню миль от Лондона, ведущем учебном заведении органов правопорядка на Британских островах и своего рода аналоге Куантико. Я надеялся завести там полезные знакомства и пробудить интерес к программе обмена. Мы встретились с комендантом колледжа и некоторыми другими высокопоставленными сотрудниками, провели несколько гостевых лекций и поучаствовали в семинарах.

Британцы проявляли некий скептицизм в отношении американцев, утверждавших, что они могут решить дело, всего лишь взглянув на фотографии с места преступления, и это стало главной темой наших разговоров после занятий в зале отдыха, которые все сотрудники и слушатели посещали в конце дня. Мы с Дугласом сидели и попивали пиво с одним из слушателей, полицейским Джоном Домайлом, который расследовал самую громкую серию жестоких убийств после знаменитого Джека Потрошителя. Неизвестного преступника, за четыре года убившего в Йоркшире восемь женщин, большинство из которых были проститутками, прозвали «Йоркширским потрошителем». Три женщины после его нападений выжили, но все они были согласны лишь в том, что это был белый взрослый мужчина средних размеров. Подходящих подозреваемых у полиции на примете не было. В разосланном по полицейским участкам описании, например, говорилось, что это может быть мужчина с 1924 по 1959 год рождения, то есть от двадцати до пятидесяти пяти лет.

Домайл описал нам преступления. Подобно Теду Банди, с которым мы имели дело впоследствии, убийца лишал женщин сознания и совершал с ними действия сексуального характера, пока те лежали и умирали; после смерти он калечил их тела ножом.

По словам Домайла, главный инспектор Джордж Олдфилд за последний год получил по почте два письма от «Джека Потрошителя» и одну аудиозапись. Третье письмо пришло в известную газету. В связи с этим поиски возобновились с новой силой. Общественность требовала от Олдфилда, уже собиравшегося выходить на пенсию, найти преступника, прежде чем он совершит очередное убийство. Это было самое громкое дело в юрисдикции Олдфилда; многие критиковали его и действия полиции, не способной поймать злодея. Олдфилд распорядился проанализировать аудиозапись и усилить шумы на фоне, чтобы можно было их определить, всячески старался делиться информацией с публикой. На анализ этой записи и поиски преступника с ее помощью было потрачено много времени и средств. Запись мог прослушать любой желающий, позвонив по определенному телефону, а затем высказать свои соображения или, возможно, даже указать на какого-то подозреваемого, говорившего с сильным северным акцентом. Сотни полицейских ходили по районам убийств, опрашивая жителей и проигрывали им запись. Запись также воспроизводили по радио и телевидению.

Мы сказали, что хотели бы ознакомиться с фотографиями с мест преступлений, после чего могли бы составить профиль предполагаемого преступника, но тогда в Брэмсхилле этих фотографий не было. Однако у кого-то оказалась копия записи, и он проиграл ее для нас. Говоривший был взрослым мужчиной, произносившим слова медленно и размеренно. Шум на фоне был довольно сильным, и вся запись длилась минуты две.

Я Джек. Как я понимаю, у вас еще не получается поймать меня. Я очень уважаю вас, Джордж, но шансов у вас не больше, чем четыре года назад, когда я начал свое дело. Должно быть, ваши ребята постоянно подначивают вас: «Что, никак, Джордж, не выходит?» Единственный раз, когда они подобрались ко мне близко и побеспокоили, – это несколько месяцев назад, в Чапелтауне. Но и то это был полицейский в форме, а не детектив. Я предупреждал вас в марте, что скоро снова нанесу удар… но не смог туда попасть. Не уверен, когда именно это будет, но точно в этом году, может, в сентябре-октябре или раньше, если представится случай… их полно повсюду расхаживает. Ничему их жизнь не учит, Джордж… Пожалуй, еще погуляю какое-то время. Не готов я пока садиться за решетку. Даже если вы подберетесь ко мне, я все равно вас опережу. Ну что ж, было приятно поболтать с вами, Джордж…

«Джек» также предлагал Олдфилду послушать «приятную мелодию» на кассете – отрывок из записи под названием «Спасибо за то, что ты мне друг»[30].

К тому времени как мы закончили слушать запись, за нашим столом собралось несколько человек. Мне вдруг захотелось произвести впечатление на британцев, и я заметил как бы между прочим: «Ну, вы же понимаете, что этот человек на записи не убийца, правда?»

Домайл был поражен. Джон Дуглас согласился с моим выводом. Это была инсценировка, специально подстроенная, чтобы сбить с толку полицию, причем сделанная не самим убийцей. Мы постарались объяснить собравшимся, почему, по нашему мнению, это фальшивка: сказанное мужчиной на записи совершенно не согласовывалось с описанными Домайлом преступлениями и убийствами. Согласно нашей точке зрения, убийца не был таким экстравертом, чтобы желать общаться с полицией; напротив, он, вероятнее всего, был молчаливым интровертом, ненавидящим женщин. Разве непонятно, что такой стиль – быстро лишить женщин сознания, а потом искалечить их тела после смерти – доказывает его ненависть к ним?

Эти наши слова встретили с недоверием и предложили описать тип убийцы, каким мы его себе представляем. Иными словами, нас попросили составить профиль на ходу – то, чего мы больше всего стараемся избегать. Мы запротестовали, говоря, что еще не видели фотографии с мест преступлений, но полицейские предоставили дополнительные сведения и сказали, что об отказе не может быть и речи. «Взялся за гуж, не говори, что не дюж», как говорится. Подкрепившись очередной порцией пива, мы решили сымпровизировать. Убийце, как сказали мы, было под тридцать или тридцать с небольшим; в свое время он бросил школу или не получил дополнительного образования. На различных местах преступлений он оказывался незамеченным, то есть оставался без внимания, потому что имел соответствующую работу или род занятий – возможно, это водитель такси или грузовика, почтальон или даже полицейский. Мы предположили, что он не совсем одиночка и может иметь отношения с какой-то женщиной, хотя отсутствие сексуального проникновения с жертвами говорило о его серьезных психических проблемах, для развития которых требуются годы.

Когда мы закончили составлять эти наброски и доказывать свои выводы, Домайл пригласил нас в Йоркшир посмотреть на фотографии с места преступлений. Но это было невозможно, потому что нам нужно было возвращаться в Куантико, потому я попросил его по возможности переслать материалы в Соединенные Штаты.

Материалы мы так и не получили. Позже я узнал, что главный инспектор Олдфилд был решительно настроен против того, чтобы их нам показывали, и совершенно не согласен с нашим предварительным профилем. Он не мог смириться с таким объяснением и с тем фактом, что мы по аудиозаписи так легко пришли к мнению об обмане, а его подчиненные зря потратили тысячи часов на бесплодные поиски не того человека.

Какое-то время спустя, после нескольких очередных убийств, Олдфилда отстранили от расследования и поручили это дело другому. Всего на поиски убийцы было потрачено около десяти миллионов долларов; полиция допросила двести тысяч человек, обыскала тридцать тысяч домов и квартир и сто восемьдесят автомобилей. Дело Йоркширского потрошителя было раскрыто только в 1981 году. Во время регулярного рейда по местам скопления проституток полицейские задержали мужчину, которого благодаря уликам удалось обвинить в тринадцати убийствах и в семи других нападениях. Как мы и предсказывали, Питеру Сатклиффу было тридцать пять лет, и это был женатый водитель грузовика, работавший в инженерной фирме и регулярно разъезжавший по стране по делам. После того как Сатклифф был уже осужден, благодаря дополнительному расследованию выяснилась и личность того, кто сфабриковал аудиозапись: это оказался полицейский в отставке, ненавидевший главного инспектора Джорджа Олфилда и решивший поиздеваться над ним.

В небольшом городке Дженоа в штате Огайо в феврале 1980 года пропала девушка-подросток: Дебра Сью Вайн. В восемь часов вечера она вышла из дома подруги и направилась к своему дому, находившемуся в двух кварталах. Но до него она так и не дошла. На следующее утро ее отец, вице-президент местного банка, сообщил об исчезновении. В ходе поисков в районе между ее домом и домом подруги была обнаружена одна из ее рукавиц. Позже, тем же утром, остановившаяся в их доме тетя Дебры взяла трубку и выслушала сообщение человека, которого описала как белого молодого парня лет двадцати с южным или новоанглийским акцентом. Он сказал: «Ваша дочь у нас. Мы хотим за нее восемьдесят тысяч долларов, или вы никогда ее не увидите». Тетя попросила, чтобы ее соединили с Деброй, но звонивший повесил трубку.

В полиции женщина сообщила, что из-за особенностей телефонной системы Дженоа ей показалось, будто это был местный, а не междугородний звонок. На следующий день отец Дебры ответил на очередной звонок по домашнему телефону; ему показалось, что говоривший был мужчина с мексиканским акцентом. Он сообщил, что Дебра у него и он хочет получить пятьдесят тысяч долларов. Мистер Вайн также попросил поговорить с дочерью, но мужчина сказал просто ему поверить, а позже он сообщит, куда нужно доставить деньги. Этот телефонный звонок был записан.

Требование выкупа послужило формальным поводом для участия ФБР. Для расследования похищения в Дженоа, расположенном в двадцати милях от Толидо, привлекли отделение ФБР в Кливленде. На следующий день – через три дня после похищения – произошло то, что показалось нам переломным моментом. В двух милях к западу от Дженоа, на обочине проселочной дороги, были обнаружены некоторые предметы одежды Дебры, а на следующий день в том же районе нашли остальные. Возле свитера лежала смятая, нарисованная на желтом листе бумаги карта. На карте была изображена эта местность, где нашли одежду, и метка рядом с мостом через реку. В указанной точке полицейские нашли следы шин и следы, указывающие на то, что что-то волочили к мосту. Полицейская ищейка активно взяла след и принялась вынюхивать землю, но поиски у реки ничего не дали.

В полиции решили, что обнаружили место, где был оставлен труп, и продолжили поиски вдоль реки. К домашнему телефону Вайнов было подключено записывающее устройство, но похититель им больше пока не звонил.

На заре своей карьеры в Бюро я служил в Кливлендском отделении, и многие его сотрудники были моими знакомыми. Как это часто бывало, я в то время находился поблизости на занятиях выездной школы; в Кливленде узнали про это и связались со мной.

Агенты ФБР Дик Ренн и Джордж Стейнбах ввели меня в курс дела, рассказав все известные подробности похищения (как оно тогда называлось); выслушав про найденную одежду, посмотрев на карту и прослушав запись с требованием выкупа, я тут же пришел к кое-каким выводам. Все это были инсценировки с целью запутать следствие. С помощью детальной карты полицейских специально направили к мосту, чтобы они решили, будто тело бросили в реку.

Когда сталкиваешься с намеренной инсценировкой, искать следует в совершенно противоположном направлении. Поскольку звонивший заявил, что Дебра жива, а новых требований о выкупе не будет, я сказал своим коллегам по Кливлендскому отделению и местным сотрудникам правоохранительных органов о том, что это инсценировка и Дебра, вероятнее всего, мертва. Согласно стандартной схеме таких преступлений, злоумышленник похитил девушку, изнасиловал ее или как-либо иначе проявил сексуальное насилие, а потом скорее всего убил. Возможно, это было незапланированное, спонтанное похищение, совершенное под влиянием момента, как и убийство. После убийства убийца запаниковал, а затем, придя в себя, составил план отвлечения внимания. Похититель наверняка ожидал, что в ходе настоящего расследования его сочтут подозреваемым, потому выбросил одежду, нарисовал карту и оставил следы у моста, чтобы направить следствие по ложному пути. «Он хочет отвести вас к такому месту, где вы никогда не найдете девушку», – сказал я в заключение.

Звонок по телефону также показался мне фальшивым, особенно нарочитый латиноамериканский акцент: «Эй, мне нада деньги, прямо сичас». Так латиноамериканцев, вроде «Хосе Хименеса», изображают только в комедийных шоу. Для более тщательного анализа запись была отослана консультанту ФБР по психолингвистике, доктору Мюррею Майрону из Сиракьюсского университета, но в свете остальных фактов я подумал: «Это небольшой населенный пункт, в котором живут всего две тысячи человек; скорее всего похититель испугался, что полиция сразу обратит на него внимание, если он не постарается любыми средствами направить его подальше от себя».

Я сел и составил профиль вероятного подозреваемого. Белый мужчина под тридцать лет, спортивного телосложения. Что касается последнего пункта, то я подумал, что он должен быть достаточно сильным, чтобы похитить Дебру с улицы, а также он мог оказаться антисоциальной личностью со стремлением компенсировать свои недостатки мышцами, тюнингованным автомобилем или ковбойскими сапогами. Рассуждая в том же духе, я описал его как «мачо» агрессивного типа, уделяющего внимание внешности и с репутацией «покорителя сердец». Придерживаясь мнения, что это было спонтанное преступление, пришла мысль, что он действовал под влиянием стресса, вызванного проблемами с женщиной, – его это оскорбило, и в ответ он схватил первую попавшуюся симпатичную девушку.

Требования выкупа, карты и инсценировка – все это практически безошибочно указывало на то, что преступник знаком с принятыми в полиции процедурами.

Я предположил, что похититель ранее служил в полиции или работал частным детективом или охранником, но в последние шесть-девять месяцев безработный.

По моему мнению, в его жизни была целая полоса неудач, в результате чего он лишился работы и, должно быть, расстался с женщиной; я был почти уверен, что он по меньшей мере один раз развелся и что у него были проблемы с бывшей женой или постоянной подругой. В период безработицы он мог также совершить какое-то правонарушение, из-за чего был задержан. Большинство людей с несдержанным характером, из-за которого их увольняют, совершают не одно, а целый ряд правонарушений; их склонность к нарушению порядка только усиливается после потери работы. Пожалуй, он обладал вспыльчивым нравом и не мог сдерживаться, особенно после потери работы и близкой женщины. Если он раньше работал в полиции, то, возможно, водит машину, похожую на полицейскую, последней модели, темной расцветки, оборудованную любительской рацией или устройством, работающим на полицейской частоте, с расположенной на заднем крыле либо в центре капота антенной.

Как читатели уже знают по описанным выше случаям, многим убийцам нравится изображать из себя лиц, наделенных полномочиями, чтобы контролировать ситуацию и жертву. В некоторых случаях – не таких уж и редких, как мне хотелось бы, поскольку я почти всю жизнь проработал в правоохранительных органах и уважаю большинство служащих, – такое же желание демонстрировать власть в своих бесчестных целях испытывают и люди, которым каким-то образом удалось устроиться в полицию. Иногда бывает так, что они превышают полномочия или совершают некий проступок, недотягивающий до настоящего правонарушения, но тем не менее достаточно серьезный. За это их увольняют, а при приеме на следующую работу они утверждают, что их уволили из-за конфликта с начальством – что тоже достаточно распространено, – и им удается снова занять место в правоохранительной структуре. В шестой главе я писал про Джерарда Шефера, который несколько раз переходил из одного полицейского департамента в другой.

В Дженоа мой профиль позволил выявить двух основных подозреваемых: один был 31-летним полицейским, уволенным из департамента за сожительство с восемнадцатилетней девушкой; а вторым был мужчина, который когда-то служил в соседнем департаменте, а за девять месяцев до описываемого случая его уволили с должности детектива железнодорожной полиции. Первый мужчина всячески предлагал свою помощь в расследовании, даже чересчур охотно. Такого рода поведение часто служит маскировкой преступника, желающего узнать, чем занимается полиция, чтобы быть на шаг впереди нее. Хотя я не советовал агентам из Кливлендского отделения пользоваться полиграфом при допросе подозреваемых, потому что настоящим психопатам часто удается «обмануть прибор», тем не менее они решили подвергнуть первого подозреваемому тесту на детекторе лжи. Потом позвонили мне и сообщили, что подозреваемый прошел тест. Я уточнил, было ли подтверждено его алиби, а они ответили: «А зачем? Он же прошел тест на полиграфе». Так первый бывший полицейский был вычеркнут из списка подозреваемых.

Второго мужчину звали Джек Голл, и он казался весьма подходящим под описание профиля. У него были проблемы с женой, им совместно принадлежала небольшая база отдыха с несколькими домами на берегу озера Мичиган, которую они пытались продать. В Мичигане, после увольнения Голла из железнодорожной полиции, его арестовывали за кражу со взломом. У него был «Монте-Карло» последней модели с рацией и тому подобным. По сути, он настолько хорошо соответствовал профилю, что было решено лишь приглядывать за ним в надежде, что он раскроет свои карты.

Через несколько недель отец жертвы вновь ответил на звонок по домашнему телефону: мужчина с мексиканским акцентом сказал, что вскоре даст указания, где оставить деньги для выкупа. Один из оперативников Дженоа, прослушав запись разговора, был уверен, что это голос Джека Голла, потому что Голл иногда веселил своих коллег, рассказывая анекдоты с мексиканским акцентом. На следующий день, 10 апреля, поступил четвертый звонок, который полиция успешно отследила. Звонили с автомата у магазина «Вулко» в нескольких милях от Дженоа. За этим автоматом было установлено наблюдение в надежде, что злоумышленник воспользуется им снова. Такой простой и даже очевидный шаг помог окончательно расследовать дело.

Наблюдение дало результат почти сразу же. На следующий день агент в припаркованном возле телефона-автомата фургоне увидел, как к нему приблизился Голл и набрал номер. В то же время раздался звонок в доме Вайнов, на который ответил мистер Вайн. Звонивший сказал: «Сегодня вечером» и добавил, что подробные инструкции будут даны тогда же. Агент в фургоне сфотографировал Голла в тот самый момент, когда велась запись с телефона Вайна. Повесив трубку, Голл вынул из кармана свернутую записку, которую прикрепил под столиком в будке. На руках у него были белые перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев.

Затем Голл удалился. Проследовав за ним несколько кварталов, агент решил остановить слежку, потому что тот был «слишком настороженным». В любом случае, было известно, где он живет, и за его домом также велось наблюдение. Вечером Вайн снова принял звонок с указанием приехать к будке возле «Вулко», где ему сообщат, что нужно делать дальше. Инструкции были написаны на листке бумаге, прикрепленном под столиком, и это была первая из нескольких заметок, которые Голл написал печатными буквами и спрятал в похожих местах. Вайн и спрятавшиеся в его автомобиле агенты несколько часов ездили по округу от одной телефонной будки к другой, меняли автомобили и тому подобное, пока наконец не приехали в место, где Вайн должен был оставить чемодан с деньгами в обмен на указание, где ему можно будет забрать дочь. За этой охотой наблюдали с помощью сложной системы воздушного наблюдения Бюро. Вайн оставил чемодан в удаленном месте возле реки. Но чемодан никто не подобрал, как никто и не вернул ему дочь. Через пять часов Вайн забрал чемодан и поехал домой.

Вся эта полубезумная детективная история была обусловлена едва теплившейся надеждой на то, что Дебра до сих пор жива, но она ничего не дала. Во время многочасовой гонки от одной телефонной будки до другой Голл, по всей видимости, старался лишь обеспечить себе алиби, потому что собственная машина Голла все это время находилась у него перед домом. Но это не дало ему алиби, ведь все его передвижения были зафиксированы посредством девяти записок, а звонить на автоматы он мог и со своего домашнего телефона.

Хотя тело Дебры Сью Вайн так и не обнаружили, у властей было достаточно улик для обвинения Голла в вымогательстве, как они и поступили. Его быстро приговорили и присудили к тюремному заключению. Глава полиции Дженоа Гарри Труман недавно сказал мне, что, по его мнению, это дело осталось бы нерасследованным, если бы полиция не воспользовалась составленным мною профилем и помощью ФБР. Они старались обвинить Голла в убийстве, особенно после обнаружения тела Дебры в противоположном направлении от метки на поддельной карте. Труп был завернут в электрическое одеяло; была надежда опознать это одеяло как похищенное в Мичигане при краже, в которой однажды обвинили Голла. В настоящее время, когда я пишу эту книгу, обвинения в убийстве Голлу так и не предъявлены, но он сидит за вымогательство.

Фальсификации и инсценировки на местах преступлений, призванные скрыть следы преступников, встречаются не только в описанных в этой главе случаях жестоких убийств и изнасилований, но и в более распространенных преступлениях, о которых редко пишут в газетах. Один такой интересный случай, в расследовании которого мне предложили принять участие, произошел в 1991 году, через несколько месяцев после моего увольнения из ФБР.

Некая страховая компания наняла психолога из крупного города на Западном побережье для оценки иска на 270 тысяч долларов ущерба, причиненного в ходе предположительного набега хулиганов, в акте вандализма разгромивших жилой дом. Столкнувшись с трудностями анализа места преступления, психолог обратился ко мне для составления профиля предполагаемого злоумышленника или злоумышленников.

С его стороны это был хороший выбор специалиста, потому что за тридцать лет работы в правоохранительных органах я повидал сотни сцен преступлений с порчей имущества на военных базах, в правительственных учреждениях, в частных домах – практически везде, куда могут проникнуть так называемые вандалы. Психолог хотел показать мне цветные фотографии с места, полицейские отчеты об инциденте и высказать свои соображения. Я сказал, что он может прислать фотографии и отчеты, но попросил придержать свое мнение до тех пор, пока я не сделаю свою оценку. Такой процедуре мы следовали в ФБР на протяжении многих лет. Делая свои выводы, мы старались не интересоваться выводами других, пока не придем к собственному мнению. Полицейским департаментам, которые регулярно обращались к нам за помощью, мы советовали сначала высылать нам только отчеты и фотографии. Если они настаивали на отправке и своих выводов, мы просили присылать их в отдельном запечатанном конверте и, получив конверт, откладывали его до тех пор, пока не сделаем свои умозаключения. В противном случае у нас могло бы сложиться предвзятое мнение о месте и характере преступления.

Через несколько дней после разговора с психологом мне по почте прибыл пакет с фотографиями и полицейскими отчетами; я разложил их на рабочем столе и принялся исследовать. Передо мной лежало несколько десятков фотографий одного дома, в котором царил настоящий хаос. Некогда это был чудесный загородный дом, в который кто-то проник, вероятно, хулиганы. Владельцы потребовали от страховой компании возмещения урона более чем на четверть миллиона долларов. Достаточно внушительная сумма, чтобы страховщик захотел поинтересоваться мнением постороннего эксперта.

С первого взгляда на фотографии и полицейские отчеты большинство наблюдателей пришли бы к мнению, что в доме действительно был устроен кавардак – сделанные баллончиком с краской граффити на стенах, разбитые ценные вещи, выбитые дверные косяки. Беспорядок царил как в гостиной и коридорах, так и на кухне, в хозяйской спальне и в ванной. Стены, мебель, картины, одежда, вазы, нефритовые резные украшения и другое – все это было перевернуто, испорчено и разбито. Занавески сорваны. Стекла на художественных репродукциях разбиты. Стены, мебель и прочие вещи покрыты в разных местами надписями, в основном отдельными неприличными словами: «Жопа», «Сосите» и подобными (включая обозначения половых органов, вроде «Cunt»); была среди них и надпись из двух слов: «Fuck Me».

Возможно, вы и сами видели подобные сцены, хотя и не в реальной жизни – скорее всего в фильме или телесериале, где показывают бесчинства парней-подростков и молодых людей, непонятых «бунтарей», выплескивающих свое раздражение против общества. Знакомый художественный мотив.

Но, на мой взгляд, все выглядело иначе. Первое впечатление часто бывает ошибочным. Вандализм казался не совсем тем, чем должен был, и не отражал того, что я знал о парнях-подростках. «Вандалы» обычно держатся группами – «шайками» или «бандами», если угодно – в которых есть сильный лидер и несколько неуверенных в себе подчиненных, действующих по указке главаря. Иногда хулиганами-вандалами бывают отдельные антисоциально настроенные личности, поступки которых выражают накопившуюся злобу на общество или протест против какой-то известной им авторитетной фигуры. Обычно такие вандалы наносят урон случайным образом, не разбирая ценности объектов, порой сопровождая его неприличными актами, а иногда и неприличными действиями в месте совершения вандализма. Граффити обычно отражают интересы увлечения вандалов; в большинстве случаев, если речь идет о подростках мужского пола, надписи и рисунки связаны с музыкальными группами или включают в себя символы, имеющие отношение к сатанизму или оккультизму, такие как пентаграммы и перевернутые кресты – эти образы и музыкальные пристрастия часто отражают эмоциональную нестабильность и нереализованные фантазии подростков. Иногда вместе с граффити хулиганы выполняют действия сексуального характера, отражающие состояние ума и мысли, с которыми хулиган устраивает погром. Ему кажется, что он полностью волен делать все, что хочет, что он может брать женское белье и мастурбировать на него, оставить на коврике экскременты или помочиться в шкаф. Часто вандализм сопровождается кражами, при этом хулиганы берут еду и алкоголь хозяев и употребляют их прямо на месте, что тоже отражает их убеждение о праве распоряжаться здесь всем по их желанию. В актах вандализма, учиняемых подростками мужского пола, разрушение, как правило, бывает всеобщим, при этом ценные или дорогие хозяевам вещи редко остаются целыми.

Эти же фотографии отражали вандализм совершенно иного плана. Разрушение носило избирательный характер. Некоторые картины были повреждены, но у некоторых пострадали лишь холсты, а богато украшенные рамы остались нетронутыми. Общий урон, нанесенный картинам, казался не слишком большим. Несколько художественных репродукций индейского искусства – о ценности которых, как получилось, я имел кое-какое представление – были повреждены любопытным образом: стекла были разбиты, но сами отпечатки не затронуты. Но самую большую загадку представляла сохранность большой картины маслом с изображением девочки – до нее как будто не дотронулись даже пальцем. Казалось, что некоторые вазы, статуи и нефритовые резные украшения аккуратно прислонили к стенам, и ни одна вещь среди них не разбилась. Обычный подросток-вандал вряд ли оставил бы их в целости и сохранности. Более того, нетронутой осталась и целая полка с растениями.

Хотя на кухне и в ванной разрушений было много, никакого реального ущерба столам, зеркалам и бытовым приборам нанесено не было. Были повреждены дверные ручки, но не сами двери. Кроме небольших повреждений на потолке, никакие панели не были выбиты или сломаны, хотя хулиганы-подростки любят пинать по стенам и по таким панелям. Стержень для занавесок как будто специально положили на пол, не повредив занавески. Были порваны некоторые предметы одежды, но среди них не было особенно стильных или ценных. Какова вероятность того, что вандалы прошли бы мимо практически всех ценных и дорогих для хозяев вещей?

Нанесенные балончиком пятна также были непоследовательными и не похожими на настоящий акт вандализма. Они как будто специально были оставлены в таких местах, где их можно легко отмыть, закрасить или – в случае с мебелью – закрыть обивкой. Краска пощадила произведения искусства и более деликатные ценные вещи. Никаких следов действия сексуального характера в этом загородном доме обнаружено не было.

И наконец, граффити.

Односложные грубые слова не характерны для обычных вандалов: современные хулиганы чаще оставляют лозунги и названия музыкальных групп, таких как Slayer, Motley Crue, Public Enemy или Terminator X.

Особенно привлекало внимание слово «Cunt», хотя в словаре современных подростков его сменило слово «Pussy». Особенно подозрительной казалась надпись «Fuck Me». Более типичным выражением для агрессивно настроенного и бесцеремонного молодого парня было бы выражение «Fuck You». Но «Fuck Me»?

Приняв все эти факты во внимание, я составил профиль предполагаемого правонарушителя.

Я явно отклонил предположение о том, что вандалами была группа подростков мужского пола. Уж слишком мягкими и аккуратными казались повреждения. Все признаки говорили совершенно о противоположном. Согласно моему мнению, эти действия совершила одна белая женщина в возрасте от сорока до пятидесяти лет и, что характерно, не имеющая тесных связей с подростками. Эта женщина должна отличаться нарциссизмом, должна испытывать эмоциональную привязанность к вещам и коллекционным объектам, оставшимся в доме нетронутыми. Я предположил, что она испытывает трудности в межличностных отношениях – возможно, ей пришлось в жизни пережить несколько разводов. Вероятно, она близкая родственница владельца или арендатора, и у нее есть причины для избирательного вандализма, чтобы не уничтожить предметы, которые невозможно потом будет восстановить.

По моим догадкам, эта женщина попыталась инсценировать типичный акт вандализма со стороны подростков, каким она представляла его в своем воображении. Ее попытки воспроизвести граффити указывали на пол и возраст. Ни один парень-хулиган не написал бы «Fuck Me». Так скорее всего выразилась бы женщина средних лет, рассердившись на работе. Она, вероятно, не привыкла к грубым словам и выражениям и написала то, что, по ее мнению, должны писать и говорить агрессивные мужчины с антисоциальным поведением. Но с современной точки зрения ее выбор бранных слов кажется довольно детским.

Если у нее есть дети, писал я далее, то, вероятнее всего, не подростки и не мальчики. Пожалуй, у нее один ребенок, дочь, и в настоящее время она живет не с матерью. Основанием для такого вывода (помимо ее слабого знакомства с подростками и с мальчиками в целом) была картина маслом с изображением девочки и тот факт, что ее не тронули; такие изображения обычно говорят о дорогом, но отсутствующем родственнике.

Я решил, что толчком к такому поведению должно было послужить какое-то специфичное стрессовое событие, случившееся за несколько дней или максимум недель до акта вандализма. Это могла быть проблема с деньгами или мужчинами, потеря работы или нечто, из-за чего ближайшее будущее стало для нее неопределенным.

Подводя итог, я утверждал, что мотивацией для вандализма послужил один из трех факторов или их сочетание. Рассерженная женщина могла совершить акт вандализма, чтобы отомстить члену семьи. Женщина искала внимания, и эта инсценировка стала ей своего рода поводом для обвинений, вроде тех, что мы часто видим в случаях ложных обвинений об изнасиловании. Женщина хотела получить страховку, потому что ей захотелось сделать ремонт или реновацию, а денег на это не хватило.

Эти выводы с лежащими в их основе рассуждениями я изложил на бумаге и отослал психологу с Западного побережья. Прочитав мой документ, он позвонил и сказал, что профиль почти идеально отражает хозяйку дома, женщину, которая сообщила о погроме в полицию и подала заявку на выплату страховки. Это была белая женщина сорока лет с лишним, порвавшая отношения со своим сожителем, с денежными проблемами, с дочерью, которая живет у ее прежнего мужа; совпадали и многие другие описанные мною подробности. Психолог поразился моей проницательности. Я лично не удивился. По сравнению с составлением профилей жестоких антисоциальных преступников, которым я с успехом занимался на протяжении последних семнадцати лет в ФБР, это была пара пустяков.

9. Убьет снова или не убьет?

В 1980 году мои занятия, которые я проводил в полицейской академии в районе Салема, штат Орегон, посещали полицейский Килберн Маккой, похожий на типичного «хорошего» ковбоя в образе Клинта Иствуда, и его жена Джейн, также работавшая в полиции. В конце недели Маккой попросил меня посетить его полицейский участок и посмотреть досье на убийство, совершенное в 1975 году ветераном Вьетнамской войны по имени Дуэйн Сэмплс, который тогда находился в тюрьме. Маккою показалось, что Сэмплс превосходно присоединится к убийцам, которых мы опрашивали в рамках Проекта по исследованию личности преступника, потому что, хоть Сэмплс и не был серийным убийцей – его осудили за убийство только одного человека, – но был выпускником колледжа с дипломом по психологии с хорошо поставленной речью, и его преследовали фантазии о насильственных действиях, характерные для серийных убийц.

Свое преступление Сэмплс совершил вечером 9 декабря 1975 года в небольшом городке Силвертон в штате Орегон. В тот вечер Фрэн Стеффенс с одиннадцатимесячной дочерью, ее подруга Дайан Росс и Дуэйн Сэмплс встретились, чтобы попить пива, покурить травку и просто поболтать. Сэмплс работал консультантом в местной клинике. Это был ветеран Вьетнамской войны тридцати с небольшим лет, который ни к чему особенно не стремился и праздно проводил время, встречаясь с разными женщинами в округе. Он пытался ухаживать за Фрэн, но она не отвечала ему взаимностью, хотя и не прогоняла. Под конец встречи женщины устали, и Фрэн пошла полежать на кровати со своей дочерью, а Дайан села на диван и продолжила слушать Сэмплса, который без умолку рассказывал утомительные истории про Вьетнам. Наконец ей это надоело, и она сказала, что ему лучше уйти.

Сэмплс ушел. Дайан задремала на диване, но вдруг проснулась от боли и криков. У нее были порезаны горло, тело под грудью и живот от пупка вверх. Из раны на животе торчали кишки длиной фута два (60 см). Но кричала не она, а Фрэн, которую волочил в спальню размахивающий ножом Сэмплс. Дайан удалось подняться, обхватив тело руками и подбежать к двери. При этом с нее свалились трусики, также порезанные, но подтянуть их она не смогла, поэтому просто переступила через них. Она перелезла через окно в кухню соседнего дома и, пройдя в спальню, сказала: «Меня порезали, вызовите врача, я умираю». С трудом ей приходилось держаться и не терять сознание, понимая, что если отключится, то точно умрет. Когда приехала «Скорая», она услышала, как кто-то сказал: «Не стоит торопиться, все равно ей не выкарабкаться».

Но медики все же поторопились, Дайан Росс выжила и рассказала полиции о том, что Дуэйн Сэмплс убивает Фрэн Стеффенс.

Полиция поспешила к дому Фрэн, но та уже была мертва; на ее теле были такие же порезы, как и на теле Дайан – в районе горла и торса. Внутренности вывалились на кровать, где лежала спящая маленькая девочка, которой удалось остаться в живых во время всех этих ужасных событий. По бедрам Фрэн была размазана кровь – свидетельство о насильственных действиях уже после смерти. На руках остались следы и порезы, говорившие о том, что Фрэн пыталась сопротивляться.

Полицейские знали Сэмплса в основном по его работе консультантом, но также по тому, что он играл в софтбол с некоторыми из них. По разосланному всем патрулям сигналу двое полицейских в соседнем городке подъехали к квартире Сэмплса, которую он делил с двумя другими мужчинами. Самого Дуэйна на месте не оказалось, но полицейские нашли его чуть позже. Сопротивления при аресте он не оказал. В его кармане обнаружили записку с датой «пон. 8 дек.», в которой он просил Фрэн показать эту записку полиции, чтобы ее оправдали, когда она убьет, а также «распотрошит и кастрирует» его, согласно инструкциям. В противном случае он угрожал сам «искалечить» и «выпустить кишки» ей и ее ребенку. Далее в записке говорилось, как он всю жизнь мечтает о том, чтобы его убила красивая женщина, что часть его «ждет не дождется», когда в него воткнется «убийственное» лезвие.

Сэмплс утверждал, что отдал эту записку Фрэн, но, услышав отказ, он убил ее сам. Эта примечательная во многих отношениях записка еще всплывет впоследствии.

Полицейские и психологи, обследовавшие Сэмплса в последующие дни, пришли к мнению, что он отдает отчет в своих действиях, понимает, кто он, где находится, отличает хорошее от плохого и достаточно соображает, чтобы потребовать адвоката. На момент совершения преступления он не страдал от психоза. Преступление было совершено согласно предварительному замыслу: Дуэйн вышел из дома, прошел к машине, взял филейный нож и вернулся с намерением убить обеих женщин. Дайан даже утверждала, что слышала его шаги сзади, когда изо всех сил пыталась добраться до соседнего дома. Ему предъявили обвинения в одном убийстве и в одном покушении на убийство.

В ходе предварительных слушаний Сэмплс с адвокатом тщательно анализировали все доступные им варианты, методично взвешивая различные сценарии защиты, даже записывали их в ряды и колонки на листе бумаги, который позже получила сторона обвинения. Такие действия Сэмплса доказывают, что в то время он был способен мыслить рационально. Всего у него было три выбора. Он мог заявить о своей невиновности – в таком случае Дайан Росс дала бы показания о всех его чудовищных злодеяниях. Если бы он не признал себя виновным по причине психической болезни, то показания Дайан Росс все равно перевесили бы его заявления (тем более в совокупности с запиской), и его признали бы в здравом рассудке на момент совершения преступления. Какое-то время Сэмплс и его адвокат серьезно рассматривали вариант с психической невменяемостью; они раздобыли личный дневник и другие доказательства давних фантазий о том, чтобы кто-то вспорол ему живот, и собирались использовать их в защите. Записка «пон. 8 дек.» также должна была играть важную роль в такой защите: она могла бы послужить доказательством не предумышленного убийства, а психического расстройства. (На мой взгляд, эта записка была уж слишком хорошо составлена и вовсе не отражала психическое расстройство; это скорее была записка недоучившегося психолога, старавшегося создать себе алиби.) Третьим вариантом, на котором в конечном итоге и остановился Сэмплс, была сделка о признании вины. Он признавал свою вину в убийстве Фрэн в обмен на снятие обвинений в покушении на Дайан Росс; это означало, что она не может свидетельствовать против него. Взамен Сэмплс получал максимально возможную меру наказания, согласно законодательству штата Орегон – от пятнадцати лет до пожизненного; со временем и при удаче он мог бы надеяться выйти на свободу через семь-восемь лет.

После того как Сэмплс признал свою вину, был приговорен и начал отбывать срок, пресса потеряла интерес к его делу. Восстановившись, Дайан Росс переехала в Калифорнию, а дочь Фрэн воспитывалась у родственников. Сотрудники прокуратуры позже признались, что из-за признания вины они не стали слишком подробно копаться в прошлом Сэмплса. Но какие-то факты были собраны. Записка от 8 декабря отражала давние фантазии об истязании и убийстве со стороны красивой обнаженной женщины, и такая тема действительно периодически повторялась в жизни Дуэйна на протяжении какого-то времени. В пятилетнем возрасте он спал в одной кровати с матерью и своей беременной теткой. У тетки произошло кровоизлияние, и она потеряла много крови прямо в кровати, после чего произошел выкидыш; именно тогда, по всей видимости, и зародились образы потрошения и вытаскивания внутренних органов. Позже в детстве его возбуждало, когда он видел муравья у себя на животе и ему казалось, что муравей прогрызет в нем дыру. В тринадцать лет он играл в русскую рулетку и случайно прострелил себе живот. В своем дневнике, вспоминая Вьетнам, он писал, что это было воплощение его детских фантазий, «бурное желание почувствовать сталь в своих кишках». Изначально он фантазировал, как его убивает «амазонка», пронзая во время сексуального акта. Фрэн Стеффенс была относительно крупной и высокой женщиной. В беседе с психиатром Дуэйн рассказал, что в юности он, помимо прочего, «протыкал свою кожу булавкой или ножом, предаваясь фантазиям, усиливавшим эротическое возбуждение» (как это передано в составленном психиатром отчете). Позже фантазии включали убийство женщины. Фактически свой образ поведения при убийстве он описал в письме бывшей любовнице задолго до убийства Фрэн Стеффенс. В этом письме много лингвистических сходств с запиской от 8 декабря. В письме Дуэйн предупреждал женщину о том, что, если она окажется в постели с новым партнером, он «вынырнет из чрева тьмы, чтобы вскрыть его горло бритвенно острым лезвием». Далее Сэмплс в подробностях описывал, как он будет вытаскивать внутренности бывшей подружки и ее нового любовника, садистски пытать их и совершать с ними сексуальные действия, чтобы сперма, кровь и другие выделения тела перемешались в оргазме и смерти. Это будет величайшее сексуальное переживание в их жизни, и их последнее, в том числе его самого. Нанеся им фатальные повреждения, он вспорет живот себе, чтобы «совместно умереть».

С первого взгляда на документы, описывающие личность Сэмплса, создается впечатление умного человека, находящегося в верхних 5 процентах по шкале интеллекта, удостоенного стипендии Стэнфордского университета и получившего степень по психологии в 1964 году, а после отправившегося в армию. Утверждалось, что во Вьетнаме он служил передовым наблюдателем, регулирующим артиллерийские удары по позициям вьетконговцев. Вернувшись, он нашел Америку изменившейся, что, как он признавался позже, пошатнуло его идеализм.

После службы во Вьетнаме в 1966–1967 годах он стал человеком без целей в жизни, пристрастившимся к наркотикам и алкоголю.

Он работал то барменом, то социальным работником, долго сидел без работы, переезжал из одного городка в другой, постепенно перебираясь на северо-запад. Очевидно, он был не способен устроиться на постоянную работу, и его личные проблемы отражались в неспособности обсуждать с другими людьми эти его пристрастия. В районе Салема он устроился консультантом студентов колледжа и тинейджеров. Друзья и коллеги отзывались о нем как о хорошем консультанте, и среди социальных работников было много тех, кто его поддерживал. Многие считали, что совершенное им убийство было изолированным, необычным для него поступком, вероятно, под действием наркотиков – отклонением от нормы. Но большинство его знакомых видели лишь внешнюю сторону, не ведая ничего о том, что творилось в глубине души, и не зная всех черт его характера.

Во время очередного визита в Орегон, когда я собирался провести интервью среди нескольких убийц в тюрьмах штата, я решил попробовать побеседовать и с Сэмплсом. Он охотно согласился. Это был худой лысеющий мужчина под сорок лет, в очках с тонкой оправой и умным взглядом, спокойный и задумчивый. Он работал клерком в психологическом отделе тюрьмы и добровольно принимал участие в таких экспериментальных программах, как биологическая обратная связь[31], помогая другим заключенным справляться с агрессивными импульсами. После вводной речи я предложил ему ответить на вопросы, чтобы заполнить опросник на 57 страниц, с помощью которого мы тогда проводили статистический анализ жизней убийц. Сэмплс отказался. Он объяснил, что не воспринимает себя человеком того же типа, что и опрашиваемые серийные и массовые убийцы, потому не хочет включаться в программу. Дуэйн беседовал со мной неофициально около часа и за это время рассказал, что учится и работает в психологическом отделе тюрьмы, планируя после досрочного освобождения получить степень доктора по психологии. Он поинтересовался, сможет ли после этого получить работу в Отделе поведенческого анализа ФБР. Я в этом сомневался и ответил, что ФБР вряд ли привлечет кого-то с историей тюремного заключения. У меня создалось впечатление, что Сэмплс просто тешит собственное эго и разговаривает со мной из скуки. Поскольку он отказался принять участие в программе, я не клялся хранить конфиденциальность, не делал никаких заметок и не включал магнитофон.

Тогда я подумал, что в последний раз имею дело с Сэмплсом. Исходя из описаний места преступления, из просмотра других материалов, из бесед экспертов и из моего краткого знакомства с самим Сэмплсом, было ясно, что это классический пример психопата с садистскими сексуальными наклонностями. Он не соглашался с такой характеристикой и не хотел, чтобы его сравнивали с другими, хотя разделял с ними все признаки таких убийц: от спокойного поведения до долгой истории фантазий, толкавших его на убийство. Согласно нашей терминологии, это был «смешанный» случай, в котором проявлялась динамика как организованного, так и неорганизованного типов. Сцена убийства была неорганизованной из-за расчленения, нанесения серьезных увечий, размазывания крови и отсутствия сексуального проникновения. Но в планировании убийств Сэмплс был организованным: предварительно все рассчитав, он ушел к машине, откуда достал нож, а затем вернулся с намерением убить обеих женщин. После убийства ему хватило собранности, чтобы забрать свою куртку и очистить место преступления. На момент убийства это был человек, одержимый сексуальными фантазиями с элементами насильственного и жестокого поведения. Наркотики и алкоголь подтолкнули его к их осуществлению, и он ухватился за возможность, поскольку обе женщины были уязвимы. Мне подумалось, что Сэмплс, вероятнее, написал записку от «8 декабря» после, а не до убийства, чтобы дать повод снять с себя обвинения по причине невменяемости. Это был поступок расчетливого человека, умевшего думать наперед, пусть и не в сам момент совершения деструктивных действий, но в последующие за ними часы, когда он понял, что спасшаяся Дайан совершенно точно обвинит его.

В следующий раз я услышал о Дуэйне Сэмплсе в начале 1981 года, когда губернатор Орегона Вик Атия смягчил ему наказание, и он собирался вскоре освободиться из тюрьмы. Сэмплс начал подавать заявления о смягчении еще в 1979 году, но, беседуя с ним, я этого не знал. Такая скрытность вызывала также суматоху в офисе прокурора округа Мэрион. При первом запросе уведомление было отправлено тогдашнему прокурору округа Гэри Гортмейкеру, который не отреагировал на него; затем первый запрос был отклонен губернатором, но на второй губернатор ответил положительно. Между тем прежнего прокурора округа сменил Крис Ван Дайк, сын актера Дика Ван Дайка; он и его помощница Сара Макмиллен сочли вынужденным вмешаться в это дело. Маккой порекомендовал им меня как человека, способного отменить постановление о смягчении приговора. Местные власти с тревогой встретили известие об этом смягчении и выразили свой протест. Ван Дайк с негодованием воспринял тот факт, что губернатор вынес постановление, не посоветовавшись с местной прокуратурой и не дав ей возможность выступить против помилования Сэмплса. Макмиллен поинтересовалась, приеду ли я и выскажу ли какие-либо соображения против того, чтобы освободить Сэмплса из тюрьмы. Я согласился с тем, что его не следует выпускать, и выказал готовность засвидетельствовать свое мнение официально, только это нужно оформить соответствующими процедурами. Если бы Сэмплс ранее согласился принять участие в Проекте по исследованию личности преступника, у меня не было бы полномочий высказывать свое мнение, но поскольку он не согласился, то ко мне можно было обратиться по каналам Бюро. Вскоре Крис Ван Дайк отослал запрос директору Уэбстеру, и в итоге мне разрешили поехать в Орегон на дачу показаний.

Сэмплс обосновывал просьбу о смягчении приговора двумя факторами: своим исправлением и тем, что он был психически болен на момент совершения преступления, но в психиатрии, по его словам, только недавно начали понимать болезнь, от которой он страдал в 1975 году, поэтому его защита не была выстроена надлежащим образом. Что касается исправления, то многие говорившие с ним приходили к мнению, что он оставил свое преступление в прошлом и был образцовым заключенным. Он вел себя как и в самом деле исправившийся: сожалел о прошлом, утверждал, что научился контролировать агрессию, и говорил, что никогда не повторил бы содеянного. Защитники заявляли, что, поскольку в Соединенных Штатах людей не судят за еще несовершенные преступления, то Сэмплса нельзя наказывать за будущие проступки, ему следует дать шанс искупить свои грехи.

Заявления Дуэйна о смягчении наказания были типичными. Необычным было его утверждение, что убийство Фрэн Стеффенс было непосредственным следствием его посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и, следовательно, он не несет ответственности за это убийство. Данное состояние не было признано психиатрией в 1975 году, когда стандартным руководством считалось второе издание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (DSM-II). В издании 1975 года можно было найти разве что «временное ситуационное нарушение», иногда наблюдавшееся у ветеранов и заключавшееся в бессоннице, неспособности долго выполнять работу, раздражительности и сексуальных проблемах, что было следствием стресса различного происхождения, в частности от боевой ситуации. В 1980 году вышло третье издание «Руководства» (DSM-III), и в нем «временному ситуационному нарушению» выделили значительно больше места; было включено несколько параграфов и о ПТСР. Описания синдрома по большей части касались стрессов, не связанных с военными действиями, однако определение уже имелось. За эту соломинку и ухватился Сэмплс. По его утверждению, испытанный им во Вьетнаме стресс через несколько лет вылился в трагическое убийство Фрэн Стеффенс. В тюрьме он посещал консультации и был уверен, что ему удалось преодолеть расстройство, некогда толкавшее к прекращению жизни. Он заявлял, что из-за ПТСР не несет ответственности за убийство 1975 года, но теперь, когда он преодолел посттравматический стресс и встал на путь исправления, его следует освободить.

Заявление Сэмплса поддержали два психолога. Один из них занимался частной практикой и при финансовой поддержке Управления по делам ветеранов войны регулярно навещал Сэмплса в тюрьме. Второй занимался теоретическими изысканиями и исследовал ветеранов Вьетнамской войны, страдающих от того, что только тогда начинали признавать как посттравматическое стрессовое расстройство. Честно говоря, я считал, что эти два специалиста зашли не в свою область так же, как и юристы, которые, как правило, занимаются делами бизнес-корпораций и стараются держаться подальше от уголовных дел, хотя и обладают дипломами, позволяющими их решать. Например, большинство описанных случаев ПТСР касались ветеранов, которые не могли удержаться на работе, испытывали интимные проблемы в браке, не могли заснуть по ночам и жаловались на другие подобные проявления. Насколько я знаю, в то время понятие «посттравматического стрессового расстройства» не распространялось на убийства женщин с потрошением их внутренностей. Я не сомневался, что Сэмплс действительно мог страдать от полученного во Вьетнаме стресса, однако подтолкнувшие его к убийству фантазии начались задолго до Вьетнама, и именно ими обуславливалась мотивация убийства. Последствия шока наблюдаются обычно через несколько недель или месяцев после травматических событий. Сэмплс совершил убийство через десять лет после возвращения из Вьетнама.

Среди прочих аргументов в пользу смягчения приговора Дуэйн Сэмплс приводил тот факт, что он был свидетелем шокирующей гибели двух офицеров с развороченными внутренностями; он даже помнил их имена – Хью Ханна и Рэнди Инграм. По его словам, их гибель наложила глубокий отпечаток на психику. Согласно докладу психиатра-теоретика, Сэмплсу пришлось пережить гибель «близкого друга, которого буквально разорвала на куски противопехотная мина», он «складывал кровоточащие части тела в контейнер для медицинского вертолета и видел, как из этого контейнера текла кровь, пока его поднимали в вертолет». Сэмплс также заявлял, что был героем войны во Вьетнаме, получившим награды за смелость, но в его снах эти медали имели «цвет засохшей крови».

Продолжая отбывать наказание, Сэмплс женился на женщине, работавшей в известной фирме, занимавшейся рекламой и связями с общественностью; она обладала определенными политическими связями в Орегоне и помогла ему в деле смягчения приговора. Мне показалось, что ответить первый раз отказом, но на второй согласиться немного не в характере губернатора Атии. Виктор Атия, бывший бизнесмен и член законодательного собрания штата, был известен своей нескрываемой симпатией к правоохранительным органам. Он увлекался коллекционированием антикварного оружия и позже снялся в рекламе Национальной стрелковой ассоциации, в которой говорил: «Я, как губернатор, озабочен защитой порядка и состоянием пенитенциарной системы[32] Орегона. Как и другие члены НСА, я поддерживаю ответственное использование оружия, согласно закону. Мы считаем, что лучшее решение проблемы преступности – это строгое наказание». За несколько лет в должности губернатора он принял сотни заявлений о смягчении наказаний; на все ответил отказом, кроме четырех, и в трех других случаях практически не было никаких неоднозначностей; в одном случае, например, речь шла о женщине, убившей мужа, который много лет издевался над ней. Либо кто-то дал ему плохой совет по поводу Сэмплса, либо он решил, что его освобождение послужит актом доброй воли по отношению к ветеранам Вьетнама, к которым не очень хорошо относились после их возвращения домой, но теперь, в начале президенства Рональда Рейгана[33], их начинали хвалить как героев.

До моего очередного посещения Орегона оставалось немного времени, и в этот период я постарался разузнать кое-какие детали. Будучи офицером запаса Департамента расследования уголовных преступлений, а также агентом ФБР, я не только обладал доступом к архивам вооруженных сил, но и знал, как пользоваться этими записями. Я запросил информацию об офицерах Ханне и Инграме, предположительно погибших в 1966 или 1967 годах, и получил копию свидетельства об увольнении Сэмплса. Такое свидетельство DD 214 получают все увольняющиеся, и в нем же указываются сведения об их службе, включая полученные медали и благодарности. В документе Сэмплса не было никакого упоминания о медалях за храбрость. В другом документе перечислялись различные приказы, отданные Ханне, некоторые с упоминанием имени Сэмплса, а в другом параграфе упоминалось и имя Рэнди Инграма. Мне также сообщили, что в указанный период некие офицеры с фамилиями Ханна и Инграм получали ранения, но ни один из них не скончался; и вообще не было никаких упоминаний о погибших офицерах с такими или даже немного схожими фамилиями.

Любопытно, что два профессионала в области психического здоровья, пожелавшие выступить в защиту Сэмплса, похоже, не потрудились провести исследования, по крайней мере не проверили, говорит ли их пациент правду. Что касается самого Сэмплса, я подозревал, что он затребовал и получил свои армейские документы. Находясь в тюрьме, он вел обширную корреспонденцию – например, ему удалось добиться выплаты ежемесячного пособия из-за полученной во Вьетнаме психической травмы (потому Управление по делам ветеранов и назначило ему частного психолога). Для получения такого пособия ему необходимо было предъявить документы.

Сэмплс уделял своим документам весьма большое внимание. Судебный психолог Джон Кокран, регулярно сотрудничавший с тюремной системой штата Орегон, считал, что Сэмплс, работавший клерком в психологическом отделе тюрьмы, перепечатал свои документы так, чтобы они свидетельствовали о его исправлении, но это предположение о фальсификации так и не было подтверждено, потому что некоторые документы вообще исчезли. У Кокрана был большой опыт работы с заключенными, он называл Сэмплса классическим примером сексуального садиста. Кокран постоянно повторял представителям властей и прессе, что такое состояние не лечится; иными словами, несмотря на все внешние признаки, Сэмплс не исправился, потому что он неисправим. По убеждению Кокрана, были все причины полагать, что оказавшийся на свободе Сэмплс может снова кого-нибудь убить; Кокран выступал против смягчения приговора, но к его экспертному мнению не прислушались.

Когда я должен был отправиться в Орегон, чтобы повидаться с губернатором, моя жена попала в больницу после серьезной автомобильной аварии, но она настояла на выполнении моего обязательства. Сомнительное дело Дуэйна Сэмплса уже стало широким достоянием прессы. Вопрос о смягчении наказания приобрел политический подтекст, и законодательный орган Орегона собирался рассмотреть законопроекты, которые лишали бы губернатора права издавать такие постановления.

В газетах и на местном телевидении велись острые дебаты с аргументами обеих сторон. Одна сторона заявляла, что Сэмплс исправился, и если наше общество вообще верит в исправление преступников и в возможность излечения психического заболевания, то Сэмплсу необходимо дать шанс начать новую жизнь вне стен тюрьмы. Такой точки зрения придерживались многие психологи и психиатры – хотя и не работавшие регулярно в тюрьмах, – как и ветераны Вьетнама, их политические сторонники и многие либералы. Это была привлекательная позиция, поскольку она утверждала, что люди способны на перемены и личностный рост, что психиатрия может излечивать психические заболевания и что у вставшего на путь исправления человека могут быть перспективы.

Другая сторона утверждала, что Сэмпсл – садист на сексуальной почве, которого удается сдерживать только потому, что он находится за решеткой, и если его освободить, то высока вероятность, что он вновь убьет кого-нибудь и снова окажется в тюрьме, где ему и место. Это был пессимистический взгляд, подразумевавший, что психиатрия может анализировать психические заболевания, но некоторые из них не поддаются лечению; сторонники такого мнения в свое подтверждение указывали на тот факт, что многие заключенные – рецидивисты, которые повторяют свои преступления после освобождения, поэтому их приходится снова ловить и сажать за решетку.

На мой взгляд, обоим сторонам не хватало солидности в аргументации.

Я предпочитаю рассуждать логически, отталкиваясь от фактов, и все они указывали на то, что Сэмплс соответствовал схеме, которую я уже многократно наблюдал на примере серийных убийств, когда развивавшиеся с детства фантазии рано или поздно подталкивали человека к реальному убийству.

Записки Дуэйна, его образ жизни, наркотики, нестабильные отношения с женщинами в течение нескольких лет до убийства, подробности самого убийства, его ложь о военной службе и источнике проблем – все это было признаками узнаваемого психопатического поведения. В пенитенциарной системе Орегона уже находились несколько человек, соответствовавших этой схеме и ставших серийными убийцами, включая двоих досрочно освобожденных после ранних убийств и продолживших убивать после освобождения. Это были Джером Брудос и Ричард Маркетт, повторно задержанные и осужденные. В соседней Калифорнии в воспитательной колонии для несовершеннолетних однажды посадили убившего своих дедушку с бабушкой Эда Кемпера; выйдя на свободу, он также совершил ряд убийств. Ни у кого из них фантазии не пропали и не ослабли даже после тюремного заключения. Под наблюдением их состояние было стабильным, но это не показатель того, что они способны жить самостоятельно на свободе, не испытывая тягу к убийствам.

В конце июня 1981 года, за день до назначенной нам встречи с губернатором, состоялась встреча в прокуратуре. Кроме Ван Дайка, Макмиллен и меня на ней присутствовали доктор Джон Кокран из Службы судебной психологии государственной больницы штата Орегон, руководитель исправительной программы больницы Стивен Х. Дженсен, и психолог из Портленда доктор Питер Декурси, оценивавший состояние Сэмплса в 1975 году, сразу после совершения убийства. Мы обсудили план действий на предстоящий день, и я сказал Ван Дайку, что поскольку Сэмплс собирается строить свою аргументацию на «поствьетнамском стрессовом синдроме», то ее можно доказать или опровергнуть, исследовав армейские документы. У Ван Дайка были на руках эти документы, но он не заглядывал в свидетельство DD 214, в котором не было никаких указаний на получение награды за смелость и уж точно никаких сведений о «Бронзовой звезде». В отличие от меня прокуратура также не сделала никаких запросов в армию США и не поинтересовалась, действительно ли среди погибших в бою числились офицеры Хью Ханна и Рэнди Инграм. Сара Макмиллен спросила, могу ли я выяснить, находится ли Рэнди Инграм в живых, я ответил, что она должна сделать это официально, хотя я тоже могу попытаться, когда вернусь в Куантико.

На следующее утро мы отправились в капитолий штата на презентацию. Я выступал первым и обратил внимание на то, что губернатор Атия заметно нервничает. Он спросил, из местного ли я отделения, и когда я ответил, что приехал из Куантико, поинтересовался, какое отношение к этому делу имеет ФБР, ведь оно не федерального значения. Я объяснил, что являюсь экспертом по поведению преступников, совершающих насильственные преступления и что приехал по просьбе властей округа Мэрион, переданной в ФБР по соответствующим каналам.

Мы ожидали нечто подобное. Перед поездкой в Орегон даже обсуждали этот вопрос с юридическими советниками в Куантико и в штаб-квартире ФБР. Все согласились с тем, что лучше не сосредотачиваться только на Сэмплсе, а упомянуть сразу все шесть хорошо известных мне случаев, включая убийства Брудоса и Маркетта, специально отметить тот факт, что, хоть их и освободили досрочно, они не могли держать под контролем свои давние фантазии и вскоре после освобождения вновь принялись убивать. Я подготовил речь на двадцать минут. После первых десяти Атия вышел из комнаты и не возвращался. Нам сообщили, что ему нужно решить важное дело. У меня сложилось четкое впечатление, что губернатор понял, что полученные им ранее информация и советы недостаточны для смягчения наказания. Казалось, он хочет дистанцироваться от этого вопроса и не быть лично причастным к нему, переложив всю ответственность на своих помощников. Помощники слушали меня внимательно, но, насколько помню, не делали никаких заметок. Затем выступили специалисты по психическому здоровью, описавшие Дуэйна Сэмплса как человека, представляющего опасность для общества, который скорее всего останется таким и впредь.

Домой я полетел с чувством исполненного долга. Мы предоставили губернатору всю информацию, которой у него ранее не было, и теперь дело зависело от него. Но история на этом не закончилась. Не успел губернатор Вик Атия принять решение, как примерно такую же апелляцию о смягчении приговора подал Маркетт. Ее показательно отклонили. Все с нетерпением ждали решения по делу Сэмплса, но губернатор медлил. Примерно через месяц при содействии Сары Макмиллен мне удалось разыскать Рэнди Инграма, работавшего страховым агентом в Иллинойсе. Во Вьетнаме он был простым военнослужащим, не офицером; там он получил ранение и служил в одном артиллерийском подразделении с Сэмплсом, но сказал, что не помнит его. Я передал информацию Макмиллен, которая опубликовала ее. Затем Сэмплс нанес ответный удар: умершим человеком был Ингрэм, а не Инграм, как он утверждал ранее; в архивах армии сообщили, что человек с таким именем погиб в 1966 или 1967 году, но не имел отношения к подразделению Сэмплса.

Другим маневром Сэмплса стало заявление о том, что презентация стороны прокурора строится на ложных фактах, потому что в ней его убийство описывается как преступление на сексуальной почве, но, по его словам, никакого сексуального контакта во время убийства не было. Каким образом возможно преступление на сексуальной почве без секса? Как читателю должно быть известно по примерам из предыдущих глав, для некоторых типов неорганизованных убийц характерно отсутствие проникновения, но в убийствах они реализуют именно свои интимные фантазии. Тем не менее этот факт требует длительного и подробного объяснения, а широкая публика вряд ли к ним готова. На нее гораздо эффективнее действуют простые, но громкие фразы для телевизионных лозунгов, к которым прибегал Сэмплс.

Неоднозначное и громкое дело заинтересовало программу «60 минут» канала CBS, занимавшуюся «расследованиями», которые на поверку оказывались весьма неглубокими. Тогда как раз настал звездный час «вьетнамского посттравматического стрессового синдрома», а язык у Дуэйна Сэмплса был подвешен неплохо: все это вместе оказалось идеальным для новостной программы. CBS изобразило его в самом благоприятном свете. К тому времени Сэмплс прекрасно знал, как рассуждать и как себя держать. Неужели кто-то может не поверить такому вежливому и искренне раскаивающемуся человеку? Соединенные Штаты переживали последствия войны во Вьетнаме, и широкая публика должна была понять ее последних жертв, наших солдат, которые, вернувшись домой, сталкивались с пренебрежительным отношением к себе. В CBS, похоже, почувствовали, что никакие логические аргументы вроде того, что Рэнди Инграм на самом деле на глазах Сэмплса не погибал, здесь уже не действуют.

Но мы не оставляли попыток в этом направлении. Когда я по заданию армии был в Европе, мне удалось разыскать Хью Ханна по прозвищу «Бад». Он стал майором, служил в Верховном главнокомандовании ОВС НАТО в Бельгии, и там я поговорил с ним. Он хорошо помнил Сэмплса, потому что тот должен был сменить его в должности передового наблюдателя. По словам Ханны, с этим Сэмплсом, выпускником Стэнфорда, были еще связаны некоторые проблемы – он настраивал рядовых военнослужащих против войны, и его психологическое состояние считалось нестабильным. Начальство решило временно не посылать Сэмплса на передовую и оставило Ханну в его должности, чтобы посмотреть, как будет вести себя Сэмплс. На своем посту Ханна получил ранение с травмами полости рта и языка. Во время разбирательства по поводу антивоенных настроений Сэмплса Ханна не мог говорить и, соответственно, не мог дать показания, поэтому дело замяли. Эти сведения и сведения о психическом здоровье Ханны я передал в прокуратуру Ван Дайка, а тот передал их помощникам губернатора. Лето продолжалось, а губернатор так и не выносил окончательного решения.

К концу августа 1981 года объявился бывший боевой командир Сэмплса, полковник Кортни Приск, сообщивший журналисту Бобу Смиту, что знал Сэмплса во Вьетнаме, «как любой офицер знает любого лейтенанта в своем подразделении. Возможно, даже лучше, потому что мы часто разговаривали». В статье Смита, опубликованной в Silverton Appeal-Tribune, Приск продолжал: «Дуэйн иногда интересовался «дополнительной информацией»… Он мне казался человеком, которого необходимо иногда приободрить. Он был странным – не каким-то чудаком, но странным. Его волновали вещи, которые не беспокоили других». Приск подчеркнул тот факт, что Ингрэм и Ханна не погибли, и вспоминал, что в его подразделении был один случай подрыва на противопехотной мине, но взрыв случился в трехстах ярдах (275 м) от Сэмплса, и вряд ли тот мог стать непосредственным свидетелем, хотя об этом событии говорили в подразделении. В беседе с журналистом Приск подвел итог: «Я считаю, что Сэмплс объединил два-три увиденных или услышанных им случая и выдумал на их основе что-то свое… [Дуэйн Сэмплс] был хорошим военным и во Вьетнаме показал себя достойно. В этом сомнений нет. Вот почему все эти разговоры о стрессе – сплошная чушь».

Может, эти слова боевого офицера наконец-то повлияли на мнение Атии и его помощников, может, толчком послужила представленная мною и командой прокурора убедительная презентация или же общественное давление, благодаря которому была внесена законодательная инициатива об ограничении полномочий на смягчение приговора и которое выражалось в многочисленных адресованных в газеты гневных письмах взволнованных граждан, но в конце 1981 года Атия пересмотрел свое решение о смягчении приговора. Сэмплсу предстояло провести остаток своего срока за решеткой, надеясь только на комиссию по помилованию, если таковая когда-либо будет проведена.

После окончательного решения Сэмплс укрепился в своем мнении, что виновником всех его бед был именно я, что я его нечестным образом упек в тюрьму, поэтому он начал целую кампанию против меня, продлившуюся несколько лет и занявшую уйму времени и сил. Самым главным злодеем был не какой-нибудь хорошо знавший его психолог, вроде Джона Кокрана или других, которые постоянно утверждали, что его необходимо как можно дольше держать под наблюдением; нет, главным злодеем оказался нанятый злопыхатель из Вашингтона, человек, который хотел официально взять у него интервью, но которому Сэмплс отказал. Сэмплс задействовал в своей кампании законодателей штата и даже сенаторов США; он забрасывал их письмами с требованием провести расследование моей роли во всем этом деле. По заверениям Сэмплса, я оклеветал его перед губернатором, у меня не было никаких прав высказывать свое мнение о его преступлениях или о серийных убийствах – у меня не было докторской степени по криминальной психологии и, следовательно, не было полномочий вообще что-либо утверждать. Как обычно, когда задевают бюрократию, начинаются расследования и всем приходится тратить кучу времени и бумаг на официальные ответы. Так произошло и в этом случае, в ходе развязанной Дуэйном Сэмплсом кампании против меня, которую он вел из-за решетки. К счастью, мы с Ван Дайком всегда следовали букве всех процедур и имели на руках все подтверждающие наши действия документы, которые демонстрировали заинтересованным лицам. В конечном итоге мне пришлось давать письменные показания под присягой в Отделе профессиональной ответственности ФБР. Официальное заключение о том, что я ничего не нарушил, положило конец разбирательству.

Дуэйн Сэмплс вышел из тюрьмы в 1991 году. Я искренне надеюсь на то, что он исправился и не повторит преступление, за которое был осужден. Конечно, это покажет только его дальнейшее поведение.

10. Сеть затягивается

В 1950-х годах Лос-Анджелес стал местом громких преступлений серийного насильника и убийцы, но только у одного расследовавшего это дело специалиста появились подозрения, что, казалось бы, не связанные между собой убийства двух молодых женщин – дело рук одного и того же человека. Благодаря поискам этого убийцы четверть века спустя были образованы специальные правительственные структуры, призванные покрепче затянуть сеть вокруг всех подобных преступников в будещем.

Харви Мюррей Глатмен был убийцей, опередившим свое время. В 1950-х он подавал объявления в газеты о поиске моделей. В них говорилось о хороших перспективах для женщин без всякого опыта в модельном бизнесе. Отвечавшим на эти объявления женщинам Глатмен предлагал больше денег, чем они получали на текущей работе, всего лишь за несколько часов «благопристойного позирования». Он уговаривал их прийти в уединенное место для съемки, затем, фотографируя, убеждал снимать все больше и больше одежды. Глатмен понимал, что женщины вряд ли станут рассказывать о таком сомнительном «дополнительном заработке» знакомым или родственникам, поэтому какое-то время искать их не будут. Похоже, он убедил себя в том, что раз эти женщины готовы снять одежду перед незнакомцем, то они буквально предлагают изнасиловать себя, и поэтому он их насиловал; затем убивал их, чтобы те никому не рассказали об этом. Позже такая же схема повторялась в действиях других убийц – например, Джерома Брудоса в Орегоне.

Я сказал, что Глатмен опередил свое время, потому что идея размещения личных объявлений в газетах в 1950-х годах была еще в новинку; в настоящее время подобные объявления, с помощью которых встречаются между собой совершенно незнакомые люди, печатаются в бесчисленных газетах и даже в некоторых солидных журналах. Вы, конечно же, и сами видели подобные объявления: «Молодой холостяк приятной внешности познакомится с женщиной, увлекающейся лыжами и танцами». Большинство из них подают совершенно обычные люди, но за некоторыми скрываются насильники или убийцы в поисках жертв. В случае с Глатменом такие объявления стали развитием фантазий, преследовавших его на протяжении 15 лет, в течение которых он переходил от детских сексуальных экспериментов к заигрыванию с девочками, затем к незначительным домогательствам, а под конец к изнасилованиям и убийствам.

Сотруднику отдела расследований убийств Пирсу Бруксу из Лос-Анджелеса поручили расследовать два внешне не связанных убийства молодых женщин в этом районе. Брукс, ранее служивший во флоте и бывший пилотом дирижабля, в свое время стал одним из лучших детективов Лос-Анджелеса. Но у него не было формальных и технических средств, чтобы систематически обосновать свои подозрения, что за обоими этими убийствами, а возможно, и за некоторыми другими, стоит один и тот же человек. Поэтому он лично просматривал газетные объявления и полицейские отчеты в соседних округах, чтобы выявить какие-то схожие детали в разных преступлениях. В итоге его труд оправдался – Глатмена поймали, предъявив ему неопровержимые улики.

Харви Мюррей дал обстоятельные показания, записанные Бруксом, – они стали одними из самых ранних документированных свидетельств о психологии серийных убийц, в них были отражены многие из тех факторов, о которых я писал в других главах этой книги. Среди любопытных поведанных Глатменом подробностей его рационализация действий и разговоры с женщинами после изнасилования. Как и многих убийц, Глатмена раздражали попытки женщин каким-то образом контролировать его – например, когда она говорила, что не расскажет своей соседке об изнасиловании, если он отпустит ее, – это приводило его в ярость до такой степени, что он был готов убивать. Фактически для жертвы шансы остаться в живых после изнасилования были близки к нулю, потому что мужчиной руководили фантазии, формировавшиеся в его сознании на протяжении многих лет, – фантазии, включавшие в себя убийства. Его осудили и приговорили к казни; приговор был исполнен в 1959 году, и Брукс присутствовал на казни.

Если эта история кажется вам знакомой, то это потому, что она нашла отражение в художественных произведениях. На одном из семинаров для авторов детективов и триллеров я описал это дело: там Мэри Хиггинс Кларк[34] попросила меня поведать кое-какие дополнительные подробности; позже история Глатмена легла в основу ее бестселлера «Любит музыку, любит танцевать». За несколько лет до этого Джозеф Уэмбо[35] вывел образ Пирса Брукса в своем романе «Луковое поле», хотя в книге описывается другое преступление, а не убийства Харви Глатмена.

Попытавшись добыть информацию в других полицейских юрисдикциях в Лос-Анджелесе, Брукс предложил создать систему для связи всех полицейских департаментов Калифорнии, чтобы в будущем легче отслеживать и ловить преступников. По его мнению, сделать это можно было при помощи компьютеров, потому что другой вариант – сообщения – не слишком годился для обмена информацией. В конце 1950-х и начале 1960-х компьютеры были еще новинкой, громоздкой и очень дорогой; штат Калифорния не мог позволить себе приобрести достаточное количество таких вычислительных машин для полицейских целей. Поэтому Брукс отложил свою идею и продолжил заниматься карьерой, став главным следователем по убийствам Лос-Анджелеса, а позже начальником полиции в Спрингфилде и Юджине, штат Орегон, и в Лейквуде, штат Колорадо.

В середине 1970-х, когда я впервые серьезно заинтересовался личными историями серийных убийц, дело Глатмена привлекло мое внимание, и я постарался изучить его по общедоступным источникам. Как известно читателю, конец 1970-х я потратил на то, чтобы воплотить в жизнь Проект по исследованию личности преступника, добиваясь одобрения у начальства ФБР и разрешения Министерства юстиции на интервью с заключенными. В ходе работы над проектом и по мере роста Отдела поведенческого анализа мы начали официально регламентировать некоторые из моих личных инициатив. К тому времени Тетен и Муллани ушли в отставку, а я стал главным специалистом ФБР по криминологии и криминальному профилированию; почти неформальная группа единомышленников, занимавшихся расследованием убийств, изнасилований и похищений, превратилась в официальное подразделение, составляющее профили для полиции и занимающееся исследованиями в тюрьмах. Кроме того, несмотря на некоторые противодействия и затягивания внутри ФБР, мне удалось запустить программу по подготовке полевых агентов в качестве координаторов по профилированию; в 1979 году они приехали в Куантико на интенсивный курс по дисциплине, которая, как казалось к тому времени, становилась больше чем наукой, и, соответственно, меньше, чем искусством; затем они вернулись в свои полевые отделения. Так пятьдесят пять только что прошедших подготовку агентов стали местными экспертами по профилированию: они действовали как координаторы в случаях, когда требовалась помощь, передавали нам необходимую информацию и делились результатами анализа с местными полицейскими департамента.

В 1981 году мы с директором Куантико Джимом МакКензи после работы зашли в бар выпить пиво, и я расфилософствовался.

Мы уже учредили величайшую в стране (если не в мире) систему подготовки сотрудников правоохранительных органов, а наша лаборатория по обработке отпечатков пальцев и анализу улик давно считалась лучшей из всех доступных. Я напомнил Джиму о недавних изменениях в законах и о том, что ФБР теперь может активнее заниматься расследованием насильственных преступлений, что раньше считалось прерогативой местных полицейских департаментов. Я предложил, что теперь, когда у нас стало значительно больше полевых координаторов и ресурсов в области поведенческой науки, было бы неплохо учредить Национальный центр анализа насильственных преступлений (NCAVC). В нем мы учредили бы программы по специальной подготовке полицейских интернов, по обработке результатов исследовательских проектов и применяли бы их для помощи полиции в составлении поведенчески-ориентированных ордеров на арест, проводили бы интервью и занимались другими аспектами подготовки сотрудников местных полицейских департаментов и наших агентов. МакКензи с невозмутимым видом заявил, что это учреждение лучше назвать «Национальным центром по анализу преступлений с применением насилия» и что, заменив пару слов, он выдвинул свою собственную идею. Мы оба посмеялись над этой шуткой, отражающей суть бюрократии и начальства, присваивающего себе все достижения подчиненных. МакКензи признал мое авторство и сказал, что это замечательная идея. В последующие годы он прикладывал все усилия, чтобы воплотить ее в жизнь, и NCAVC точно остался бы идеей без его неустанных усилий; организационные изменения в федеральном правительстве невозможны без активного защитника на подходящем посту.

В итоге в NCAVC сосредоточились все программы по поведенческому анализу в Академии Куантико, с которой я уже был неразрывно связан. Читатель помнит, что она была учреждена в 1972 году как центр подготовки агентов и приезжающих полицейских. Большинство курсов подготовки опытных сотрудников были перенесены в NCAVC, он же объединил многие исследовательские программы и программы по сбору данных, которые были учреждены в Куантико только после того, как я лично начал проводить интервью с заключенными убийцами. Так, например, Проект по исследованию личности преступника породил свои дочерние проекты, уделявшие больше внимания преступлениям против детей, поджогам, изнасилованиям, образу мыслей преступника, шпионажу, контршпионажу и другим важным темам уголовного правосудия. NCAVC стал своего рода центром поведенческого исследования и подготовки в Куантико. Таким образом Отдел поведенческого анализа значительно расширил свой охват.

Пока мы работали над воплощением идеи о NCAVC, я узнал, что Пирс Брукс получил небольшой грант от Министерства юстиции для анализа возможности учреждения Программы по борьбе с насильственными преступлениями (VICAP). Спустя двадцать лет после изначально выдвинутой в конце 1950-х идеи он наконец-то смог приступить к ее воплощению – к этому времени компьютеры стали гораздо более доступными и дешевыми.

В промежутке между тем, как Харви Глатмен заманивал своих жертв с помощью объявлений, и началом 1980-х в сфере насильственных преступлений в США произошли грандиозные изменения. В 1950-х и 1960-х годах почти все убийства в Соединенных Штатах расследовались в течение года – в основном потому, что из приблизительно десяти тысяч совершаемых ежегодно убийств большинство попадало в категорию убийств, совершенных знакомым жертве лицом – супругом, родственником, соседом или коллегой. Статистически очень мало убийств совершались незнакомцами или становились «неразрешимыми» по иным причинам. Но к концу 1970-х ситуация изменилась коренным образом. Теперь примерно из двадцати тысяч совершаемых ежегодно убийств нерасследованными оставались около пяти тысяч – от 25 до 30 процентов. Именно эту долю и надеялся сократить Пирс Брукс посредством своей системы VICAP. За прошедшие двадцать лет он значительно усовершенствовал свою идею: теперь он хотел расширить ее на всю страну, а не только на Калифорнию, пополнять информацию и пользоваться ею для расследования нераскрытых преступлений могли бы все полицейские департаменты.

Узнав о гранте со стороны Министерства юстиции, я связался с Бруксом и пригласил его посетить Куантико и принять участие в нашем Проекте по исследованию личности преступника в качестве советника. Узнав о наших исследованиях, он, в свою очередь, пригласил меня и моего непосредственного начальника присоединиться к его рабочей группе, базирующейся в офисах профессора Дага Мура и Государственного университета имени Сэма Хьюстона в Хантсвилле, штат Техас, – одном из ведущих академических центров страны в области права.

Я никогда не встречал никого, кто бы с такой смелостью выбивал федеральные гранты, как Пирс Брукс. Любой, кому известно, как устроена работа правительственных учреждений, попросил бы у Министерства юстиции пару миллионов долларов на исследование возможности создания общенациональной компьютерной системы; Брукс попросил и получил 35 миллионов долларов и потратил их с пользой все до единого. Он собрал звездный комитет экспертов по убийствам и другим преступлениям. Собираясь на очередную конференцию в Техас, мы заранее бронировали самые дешевые билеты на самолеты. В Университете имени Сэма Хьюстона останавливались в общежитиях, а на обед и ужин Брукс отвозил нас в заведения быстрого питания. Никаких дополнительных расходов. Но как бы я ни восхищался его деловой хваткой и организованностью, вскоре мне стало ясно, что его изначальный план по созданию VICAP неосуществим.

Он предлагал разместить штаб-квартиру VICAP в одном-двух помещениях в полицейском департаменте Лейквуда. Всего по стране в крупных городах размещалось бы десять-пятнадцать принимающих информацию терминалов, то есть каждый терминал обслуживал бы два-три штата. Для поддержания работы системы нам требовалось бы ежегодно запрашивать федеральные гранты – именно такое финансирование и лежало в основе плана.

Когда мы познакомились с Пирсом поближе, я в приятельской беседе изложил ему свое представление о системе федеральных грантов. Даже если, допустим, ему удастся получить большой грант в 1982 году, то после президентских выборов в 1984 году новая администрация может и не выделить ему очередной грант, и тогда из-за недостатка средств проект заглохнет. Но если программа будет частью какого-то уже существующего правительственного агентства, то ее ежегодное финансирование будет осуществляться в рамках финансирования этого агентства, и ее с меньшей вероятностью отменят после смены администрации. Кроме того, как я утверждал, если VICAP станет программой федерального агентства, то у нее уже будет персонал, телекоммуникационные связи, возможно даже установленная расширенная компьютерная система, поэтому новые выделенные средства можно будет потратить с гораздо большей пользой. Такую программу можно было бы развивать под эгидой Почтовой службы или Министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения, но наиболее логичным выбором представляется ФБР. Даже если многие местные департаменты полиции и настроены против ФБР – помните «улицу с односторонним движением»? – то все равно это ведомство как нельзя лучше подходило для VICAP, тем более если предполагалось ее взаимодействие с NCAVC, возможностями которого мы уже пользовались.

Бруксу пришлось согласиться с логикой моих аргументов, и мы запустили механизм развертывания VICAP под руководством ФБР и как проект NCAVC; после того как будет выделен новый и более обширный грант, Брукс собирался приехать в Куантико, чтобы руководить программой на первом году ее существования. С такими планами Брукс и ФБР подали заявку на грант в миллион долларов для начала реализации программ VICAP и NCAVC.

Мой интерес к VICAP коренился в той работе, которую я выполнял для ФБР на протяжении предыдущего десятилетия. Уж слишком часто полиция сталкивалась с «убийствами незнакомцев» и не действовала эффективно на ранних стадиях их расследования. Дэвид Берковиц, например, успел убить нескольких человек, прежде чем полиция Нью-Йорка признала связь между жертвами и разными преступлениями. При действующей системе VICAP установить связь удалось бы гораздо раньше, и, возможно, своевременный арест преступника предотвратил последующие убийства. Точно так же и в Атланте, когда там действовал Уэйн Уильямс, полиция целый год отрицала причастность к преступлениям серийного убийцы.

VICAP была необходима для помощи полиции в таких случаях и для взаимодействия между другими программами, такими как поиск пропавших людей, и еще по одной причине – чтобы избавить от моральных страданий таких людей, как родители Джонни Гоша. Смерть близкого человека, даже если это ребенок, пережить можно, но неопределенность продолжает бередить душу словно незаживающая рана. Через десять лет после пропажи сына Гоши желали знать, жив он или мертв, были ли когда-нибудь найдены его останки, был ли задержан и наказан убийца, пусть даже за другое преступление. Им нужно было обрести покой, а для этого требовалась информация. VICAP и NCAVC могли предоставить им такую информацию и в какой-то мере облегчить душевные страдания.

Учреждение VICAP и NCAVC не стало исключением из правила, согласно которому для институциональных перемен требуется время. Дискуссии по поводу VICAP продолжались целый год. Во время одной из наших встреч в Техасе в помещение ворвался член рабочей группы VICAP, бывший журналист, и сообщил, что некий Генри Ли Лукас признался в убийстве более сотни человек почти в каждом штате страны. Вот он, идеальный случай доказать необходимость VICAP, утверждал журналист.

Но те из нас, кто обладал большим опытом в расследовании убийств, с сомнением отнеслись к случаю Лукаса, хотя и согласились с тем, что он поможет нам убедить публику в полезности программы VICAP.

В 1983 году Генри Ли Лукас, одноглазый бродяга сорока с лишним лет, был осужден за убийство пожилой женщины в небольшом техасском городке. Во время вынесения приговора Лукас сказал судье, что, хотя его и приговорили к тюремному заключению за это преступление, это не такое уж и большое дело, потому что со времени выхода на свободу в 1975 году – тогда он был осужден за убийство матери – он убил сотни человек по всей стране, некоторых в одиночку, а некоторых совместно с другим бродягой, Оттисом Тулом, с которым познакомился в 1979 году. Из-за этого и последующих признаний исполнение приговора в отношении Лукаса отложили, а сотрудники правоохранительных органов по всей стране были на несколько лет втянуты в безумную суматоху.

Первыми, кого Лукас втянул в эту авантюру, стали техасские рейнджеры. От шерифов и полицейских департаментов разных штатов к ним поступали запросы с просьбой выяснить, имеет ли Лукас какое-то отношение к некоторым нерасследованным убийствам, которые до сих пор числятся в их записях. Рейнджеры негласно давали понять: раз убийство произошло в юрисдикции какого-то департамента или шерифа, то представители этой юрисдикции могут переслать информацию об этом убийстве, а они, рейнджеры, постараются проверить, стоит ли приезжать в Техас и задавать вопросы непосредственно Лукасу.

Допустим, в полицейском департаменте на юге Иллинойса «висит» случай, когда некую девушку изнасиловали и зарезали ножом у магазина, и все улики говорят о том, что преступление совершил не местный житель. Полицейские пересылают пакет с досье рейнджерам, а те выясняют этот вопрос с заключенным. Вместо того чтобы задавать косвенные вопросы и выяснять, находился ли Лукас в Иллинойсе в указанный срок, рейнджеры прямо спрашивали его о приметах жертвы, а иногда показывали фотографии с места преступления, спрашивая, не он ли совершил это убийство. У Лукаса хватило ума признаваться не более чем в половине случаев, но все же он довольно часто отвечал положительно. И когда он подтверждал свою причастность, представители того департамента приезжали в Техас, лично допрашивали его и часто договаривались о том, чтобы его доставили в их штат для дачи показаний и проверки на месте. Почти всегда никаких других улик и свидетелей преступления не находилось. В это трудно поверить, но именно так поступали полицейские из тридцати пяти штатов, закрывшие таким образом 210 нерасследованных убийств.

В ходе таких разбирательств Генри Ли Лукасу, разумеется, приходилось надолго покидать свою душную камеру в Техасе: его доставляли в различные места на самолете и в автомобиле, он ночевал в мотелях, неплохо питался в ресторанах и вообще пользовался статусом знаменитости. Как-то раз, в начале всей этой затеи, состоялся своего рода съезд сотрудников полиции со всей страны с целью «обсудить» все преступления Лукаса. Я не присутствовал на нем, но мне рассказали, что там царил настоящий хаос: наблюдатели сравнивали атмосферу с рынком в базарный день, где все кричат и размахивают руками, чтобы привлечь внимание к своему случаю. Мне кажется, многих полицейских во всей этой шумихе привлекала не только возможность закрыть наконец-то «повисшие» дела, но и возможность отвлечься от повседневной скуки – кому захочется сидеть в местном участке, когда можно убедить начальство в своей значимости, съездить в Техас в своего рода мини-отпуск, да еще и пообщаться со знаменитым преступником.

Один из моих начальников поддался всеобщему порыву и тоже захотел съездить в Техас за интервью у Лукаса – не столько чтобы получить ценную информацию, сколько потом хвастаться тем, как он допрашивал известного злодея. Но так как распределение средств контролировал я, то мне удалось наложить вето на эту идею. Впрочем, один агент из Хьюстона все же взял интервью у Лукаса и спросил, не он ли совершил убийства в Гайане. «Ага», – ответил Лукас. Агент спросил его, каким образом Лукасу удалось добраться до Гайаны. «Доехал туда на машине», – ответил Лукас. В ходе беседы выяснилось, что Лукас не имеет представления о точном местонахождении Гайаны и думал, что это какое-то место в Луизиане или в Техасе. Говоря вкратце, он признался в убийстве нескольких сотен человек, погибших от рук Джима Джонса[36] в Джонстауне, в нескольких тысячах миль от континентальной территории Соединенных Штатов, когда в действительности было ясно, что он не имеет совершенно никакого отношения к этому инциденту.

Это было явное указание на то, что и все остальные признания в сотнях совершенных убийств были выдумкой.

В конечном итоге, после анализа и сравнения документов о работе Лукаса на грибных полях в Пенсильвании, сдаче металлолома во Флориде, товарных чеков и других улик все несоответствия в его показаниях выяснились. Некоторую наиболее важную часть работ в этом отношении провели Хью Эйнсворт и Джим Хендерсон из газеты Dallas Times Herald. В результате этой кропотливой работы удалось установить, что в момент совершения одного из убийств в Техасе Лукас физически находился во Флориде.

К тому времени, когда я сам несколько лет спустя брал интервью у Лукаса, шумиха утихла, и Лукас заявил, что не совершал ни одного из тех убийств, в которых ранее признавался. После более подробного допроса он признался в том, что начиная с 1975 года «убил всего несколько человек» – менее десяти, возможно, пятерых. Он не был уверен в точном количестве. Он лгал, чтобы позабавиться и показать, по его словам, «тупость полицейских».

На то, чтобы доказать ложь Лукаса, потребовалось несколько лет. Впрочем, тот сотрудник из рабочей группы оказался прав: если бы к моменту первого признания Лукаса у нас имелась рабочая система VICAP, то было бы гораздо легче отличить правду от выдумки в его показаниях. Для начала мы попросили бы полицейские департаменты заполнить формуляры VICAP о нерасследованных убийствах и внесли бы данные в компьютеры. Затем проанализировали их по дате, месту и образу действий и быстро обнаружили бы, что некоторые из убийств были совершены в один день в разных местах, откуда автоматически следовало, что их не мог совершить один и тот же человек. Мы бы быстро сузили область поисков и помогли следователям сосредоточиться на действительно возможных вариантах.

Пока мы еще разрабатывали прототип VICAP, полицейские Лос-Анджелеса как раз расследовали один громкий случай – убийства в латиноамериканских районах города, совершенные так называемым «Ночным сталкером». Они не были уверены в том, что их совершил один человек, но многие факты говорили в пользу такого вывода. Мы направили туда своих людей, представителей только что созданного отдела VICAP, чтобы они оказали техническую поддержку полицейским и, в частности, помогли определить, какие жертвы можно приписать одному серийному убийце, а какие нет. Большинство из улик были очевидными для опытных следователей, таких как Фрэнк Салерно из Полицейского департамента Лос-Анджелеса, расследовавший ранее случай «Хиллсайдского душителя», которому поручили вести дело «Ночного сталкера», но мы тестировали наш формуляр и заодно хотели помочь, не привлекая к себе лишнего внимания. Целью было показать полиции, что ФБР можно использовать в качестве источника данных без риска, что оно «перетянет одеяло на себя». Ричарда Рамиреса, того самого пресловутого «Ночного сталкера», задержали без особой помощи со стороны ФБР, но этот случай помог нам отредактировать наши формуляры, которые поначалу были слишком длинными и ставили слишком большие цели – как бывает, когда проект разрабатывают совместно несколько сторон. Позже мы сократили формуляры, хотя они и оставались достаточно подробными и на их заполнение у полицейского уходил примерно час.

Середина 1980-х, когда мы собирались просить дополнительное финансирование VICAP и NCAVC, совпала с периодом, который Филип Дженкинс из Пенсильванского государственного университета назвал «паникой серийных убийц 1983–1985 годов». В своей статье, опубликованной в «Бюллетене исследований уголовного правосудия» (Criminal Justice Research Bulletin), Дженкинс ссылался на многочисленные описания убийств в газетах и журналах того времени, которые утверждали, что нерасследованных случаев в США стало гораздо больше, чем раньше, что по стране разгуливает огромное количество серийных убийц и для решения проблемы необходимо внедрять новые элементы анализа уголовных преступлений. Дженкинс ссылался на дело Лукаса как на доказательство, что описываемое явление явно раздуто. Как я писал ранее в этой главе, по сравнению с предыдущими десятилетиями в 1970-х и 1980-х годах действительно наблюдалась тенденция к увеличению нерасследованных «убийств незнакомцев», но Дженкинс, по сути, был прав в том, что в середине 1980-х в средствах массовой информации наблюдалось повышенное внимание к этой проблеме, и мы в ФБР, и представители других ведомств, занимавшихся разработкой VICAP, внесли свой вклад в общую шумиху, утверждая, что этот вопрос необходимо как-то решать. Специально к публичности мы не стремились, но, когда с нами связывался какой-нибудь журналист и у нас был выбор делиться или нет историей о насильственном преступлении, мы выбирали поделиться. Таким образом, подпитывая напряжение, мы пользовались старой вашингтонской тактикой привлечения внимания Конгресса и вышестоящих исполнительных органов.

Проблема была в том, что в поисках внимания некоторые администраторы и чиновники заходили слишком далеко. Исходя из веских оснований, мы с Питером Бруксом настаивали на скорейшем учреждении VICAP и NCAVC, потому что воспринимали эти проекты как долгосрочные, которые могут и не дать непосредственной отдачи, по крайней мере не в том смысле, что при первом же нажатии кнопки на компьютере преступник будет пойман. Я помню, как говорил Пирсу, что если VICAP официально запустится в 1985 году, то в полностью рабочем состоянии эта программа будет функционировать только к 1995 году. Мои аргументы понять легко. Предполагалось, что заполнение формуляров и их отсылка в Куантико – это добровольная процедура со стороны местных полицейских департаментов; должно пройти какое-то время, прежде чем такая система будет признана: соберется достаточная база данных и настолько усовершенствуется поиск информации, что она действительно начнет приносить пользу в расследовании преступлений.

Президент Рональд Рейган объявил об учреждении NCAVC на ежегодном съезде Национальной ассоциации шерифов в Хартфорде, штат Коннектикут, 21 июня 1984 года. Он сказал, что основная задача этого центра – идентификация и поиск преступников, совершающих повторяющиеся убийства. Первоначальные средства выделил Национальный институт правосудия. Пирс Брукс вошел в его совет, провел с нами девять месяцев, и в конце мая 1985 года сидел у терминала в Куантико, наблюдая за тем, как мы вводим первые реальные данные VICAP в компьютер. Прошло двадцать семь лет с его первого замысла, но наконец-то его мечта легко сопоставлять между собой данные о разных насильственных преступлениях воплотилась в жизнь. Через три дня Пирс вернулся в Орегон, и руководство программой было возложено на меня.

Я вовсе не был в восторге от этого. VICAP – это мечта человека, увлекающегося компьютерами и данными, а меня больше интересовали бихевиоризм (наука о поведении) и реальные расследования. Лучше всего для этого подходил наблюдатель со стороны Министерства юстиции Роберт О. Хек, который по бюрократическим каналам выбил большой грант, проделал невероятную работу над проектом и ожидал, что после полного запуска программы руководство над ней поручат ему. Вышестоящее начальство ФБР даже пообещало ему такую должность. Но, получив деньги гранта, руководство заявило, что проектом будет заведывать оно, а не Хек. Хек расстроился, как и я. Тем не менее дела шли своим чередом. В октябре 1985 года финансирование NCAVC было включено в ежегодный бюджет ФБР; его четырьмя основными программами стали «исследование и развитие» (основой ее был мой Проект по исследованию личности преступника), «повышение квалификации» (полевых агентов и сотрудников полицейских департаментов), «профилирование» и VICAP.

Но вскоре мы столкнулись с еще одной проблемой. Изначальный план VICAP предусматривал одного менеджера и многих младших аналитиков, которые будут заниматься вводом данных в компьютер из поступающих формуляров; еще несколько младших сотрудников должны были активно убеждать местные полицейские департаменты в том, чтобы они отсылали данные о нерасследованных убийствах и других тяжких преступлениях. В первый же год финансирования средства для найма сотрудников мое руководство перенаправило на покупку компьютерного оборудования. Так что в результате у нас были блестящие электронные игрушки, но не оказалось никого, кто выполнял бы скучную и длительную работу по вводу данных в систему. При последующем выделении средств руководство решило, что вместо найма специалистов и младших аналитиков стоит потратить эти средства на найм руководящих сотрудников и старших аналитиков, которым было почти нечего анализировать, ведь в системе находилось мало данных. Согласно наивным предположениям, все нерасследованные случаи должны были попасть в компьютер в первый же год. Но поскольку за год насчитывалось около 5 тысяч нерасследованных случаев, то к 1989 году, через четыре года после старта проекта, в компьютерной памяти должно было скопиться 20 тысяч случаев; в действительности к тому времени было введено только 5 тысяч, и программе не удалось полностью раскрыть свой потенциал. Только в самом конце 1980-х, ближе к моей отставке из Бюро, мы смогли нанять достаточно технических сотрудников среднего уровня для ввода данных и вместе с этим убедить местные полицейские департаменты отсылать нам заполненные формы, чтобы у VICAP появилась хотя бы возможность показать, на что она способна.

До сих пор несколько крупных городов и штатов не полностью участвуют в программе VICAP, и их нежелание сотрудничать означает, что система не полностью выполняет цели, для которых была предназначена. Я считаю, что федеральное правительство должно обязать местные департаменты полиции отсылать данные о нерасследованных преступлениях в VICAP, как это они должны делать для системы «Единой преступной отчетности». Если бы отправка данных в VICAP была стандартной процедурой во всех полицейских департаментах, то я уверен, что мы могли бы сократить долю нерасследованных убийств с 25 до 5–10 процентов.

Логика моих рассуждений такова. VICAP необязательно должна иметь дело только с серийными убийствами, которые можно проследить, например, если сопоставить ножевые ранения на теле жертвы А в Массачусетсе с ножевыми ранениями на теле жертвы В в Нью-Гэмпшире. В нее можно ввести данные и о многих других преступлениях. Например, в Нью-Джерси совершено отдельное убийство. На месте обнаружена пуля, но убийца не пойман; тем не менее информация все равно вводится в VICAP. Допустим, через два года в техасском баре задерживают мужчину по обвинению в попытке изнасилования и при нем находят пистолет; когда баллистические данные этого оружия вводят в VICAP, обнаруживается совпадение, и арестованный в Техасе мужчина становится подозреваемым в совершении одного отдельного убийства в Нью-Джерси.

До этой стадии мы еще не дошли, но обязательно дойдем. И нам нужно до нее дойти. Сейчас, в конце лета 1991 года, когда я пишу эти строки, потребность в VICAP ощущается как никогда особенно остро. Совсем недавно в Галфпорте, штат Луизиана, был задержан Дональд Лерой Эванс, не только признавшийся в убийстве десятилетней девочки, но и потрясший всю страну заявлением, что начиная с 1977 года убил более шестидесяти человек в двадцати штатах. Два убийства уже подтверждены, поэтому Эванс вполне может оказаться настоящим серийным убийцей грандиозных масштабов. Но утверждать это наверняка пока рано, все дело может обернуться беспорядочной суматохой по образцу дела Генри Ли Лукаса начала 1980-х, если не исследовать каждое подробно. А лучший способ такого исследования – ввести детали каждого преступления, в котором признался Эванс, в компьютер VICAP, проверить их дополнительно по программам ФБР по поиску пропавших людей и установлению личностей убитых, проверить маршрут перемещений Эванса и другие подробности, тем самым установив истину в отношении каждого случая. Уже сейчас можно воспользоваться всеми этими системами, хотя они еще и не связаны между собой. Пусть некоторые города и штаты нашей страны пока не желают работать с VICAP, большой интерес к этой программе проявили Англия, Австралия, Новая Зеландия, Корея и другие страны. После выхода в отставку я провел в этих странах несколько семинаров, посвященных VICAP и уголовному профилированию. Их представители охотно желают влиться в наши ряды и предоставлять нам данные в надежде на то, что в будущем они смогут гораздо быстрее задерживать виновников преступлений насильственного характера.

Мои изначальные предположения о том, что полностью функциональной программа VICAP станет к 1995 году, сейчас кажутся довольно реалистичными, хотя в 1985 году начальство в ФБР меня нещадно критиковало за такие заявления.

11. Шоу на двоих

20 июня 1988 года мне довелось примерить на себя роль ведущего необычного закрытого «живого шоу» с двумя печально известными и опасными серийными убийцами страны. Трансляция проводилась в рамках популяризации программы VICAP; ради этого мы провели первый Международный симпозиум по убийствам в Куантико, на котором присутствовали триста сотрудников правоохранительных органов Соединенных Штатов и других стран. Нашей целью была стандартизация процедур по расследованию убийств. Дело в том, что в каждой стране – а в случае с США и в каждом штате – имелись свои процедуры осмотра места преступления, допроса свидетелей и выслеживания преступников. Я как менеджер программы VICAP хотел рассказать о нашей национальной программе оценки насильственных преступников. ФБР разработало план знакомства с ней, и первым шагом было собрать всех заинтересованных лиц в Вашингтоне, округ Колумбия. Вторым шагом было предоставить гостям незабываемые впечатления – то, что они могли бы вспоминать и обсуждать, вернувшись домой. Таким уникальным событием могло бы послужить «живое интервью» с двумя скандально известными серийными убийцами. К тому времени я уже почти десять лет был знаком с содержащимися в тюрьмах Иллинойса и Калифорнии Джоном Уэйном Гейси и Эдмундом Кемпером, у которых неоднократно брал интервью, поэтому мне удалось убедить их «посетить» нас. Оба мне доверяли, и, на мой взгляд, если бы я не обратился к ним лично и не сказал, что буду сам ведущим, они бы отказались от такого предложения. После всех предварительных договоренностей некий канцелярский работник из Бюро решил вдруг присвоить себе все лавры и провести презентацию сам. Я сказал, что, если Гейси и Кемпер услышат его голос вместо моего, они могут тут же наотрез отказаться участвовать в этом шоу, и тогда мы все сядем в лужу. Тогда этот бюрократ счел благоразумным ограничиться вводными замечаниями, после чего сел и вел себя так, как и надлежало вести себя хорошему зрителю, предоставив право провести представление мне.

Ранее с идеей взять интервью по спутниковой связи у убийцы ко мне обратились представители ток-шоу Херальдо Риверы[37], но я отказался, не желая просить кого бы то ни было появляться на коммерческом телевидении, будучи убежден, что сотруднику Бюро неприлично участвовать в подобных мероприятиях. Телевизионщики Риверы пытались убедить руководство тюрьмы Калифорнии показать в живом эфире Мэнсона, но им не удалось; вместо этого начальство тюрьмы позволило им приехать и записать интервью; позже его показывали несколькими частями и просили нас с доктором Джеком Левином из Северо-Западного университета прокомментировать высказывания Мэнсона.

Наше же закрытое «шоу» было «интерактивным». Двое заключенных сидели перед камерами, их изображения транслировались в Куантико по спутниковой связи и передавались на огромные экраны. Сначала я провел презентацию со слайдами и описал их случаи, а затем играл роль посредника, передававшего вопросы аудитории преступникам. Мы их видели, но они могли только слышать нас. Каждый отвечал на вопросы по полтора часа, и это было довольно интересное зрелище, потому что как Гейси, так и Кэмпер, несмотря на то что были опасными серийными убийцами, отличались неплохими умственными способностями и умели четко излагать свои мысли.

В конце 1978 года я со своей семьей ехал в автомобиле в Чикаго на рождественские выходные, когда услышал по радио, что на территории небольшого жилого дома рядом с Дес-Плейнсом в штате Иллинойс обнаружены трупы. Дес-Плейнс – это пригород Чикаго неподалеку от аэропорта О’Хара и от того места, где я вырос. По радио сообщили, что, по предположениям полиции, трупов может оказаться больше.

Для меня – человека, интересующегося множественными убийствами, – это была возможность, которой я просто не мог не воспользоваться, несмотря ни на какие праздники. Оставив жену с детьми в доме родственников, я быстро извинился, попрощался и, схватив камеру, тотчас же поехал на место преступления. Там уже толпились десятки человек, в основном родственники пропавших. Я обратился за помощью к местному агенту ФБР, он представил меня ответственному за только что начавшееся расследование – Джо Козенчаку, начальнику уголовного розыска департамента полиции Дес-Плейнса. К этому времени расследованием занялись представители шерифа округа Кук, которым я тоже представился; по счастливому совпадению лейтенант офиса шерифа, Говард Ваник, посещал мои занятия в Куантико, поэтому меня быстро ввели в курс дела.

Началось все так. 11 декабря 1978 года у Элизабет Пист был день рождения, и она ждала, пока ее пятнадцатилетний сын Роберт Пист закончит работать в аптеке в Дес-Плейне, чтобы отвезти его домой на семейное торжество. Роберт сказал, что ему нужно отойти на парковку, чтобы поговорить с подрядчиком о летней работе на стройке и что за эту работу ему предлагают вдвое больше, чем он получает в аптеке. Прошло десять минут, и миссис Пист забеспокоилась; когда Роберт так и не вернулся, она поехала домой и вызвала полицию. Ей посоветовали сохранять спокойствие и сказали, что многие молодые люди не возвращаются домой вовремя. Но в полдвенадцатого ночи миссис Пист уже не могла больше ждать и настояла на том, чтобы полиция приступила к поискам ее сына.

В Чикаго и его окрестностях ежегодно пропадают около двадцати тысяч человек, около девятнадцати тысяч обнаруживаются примерно в течение года, поэтому полиция неохотно приступает к поискам, если с момента пропажи прошло так мало времени. Но глава уголовного розыска Джо Козенчак решил устроить настоящий розыск; у него тоже был пятнадцатилетний сын, учившийся в одной школе с Робертом Пистом. Тот был обычным американским подростком, увлекавшимся гимнастикой, – не из тех парней, что надолго пропадают и забывают позвонить домой; казалось, с ним действительно произошло что-то серьезное. Расспросив посетителей аптеки, Козенчак узнал, что 11 декабря в нее приезжал местный строительный подрядчик Джон Уэйн Гейси, который собирался провести в ней ремонт; он сфотографировал заведение и записал результаты измерений.

Козенчак уже начал искать данные о предыдущих судимостях Гейси, но они еще не пришли, когда утром 13 декабря в отделение полиции по вызову явился сам Гейси. Это был невысокий, полный, тридцатишестилетний мужчина с двойным подбородком и темными усами. На первый взгляд он казался уверенным в себе, добропорядочным бизнесменом, владеющим строительным бизнесом и занимающимся отделкой и реконструкцией интерьеров. Он был вовлечен в местную политику и даже руководил парадом в честь дня конституции Польши, в котором участвовала Розалин Картер, – у него была фотография с первой леди страны; он также выступал на благотворительных мероприятиях и развлекал детей в костюме клоуна. В этом доме он проживал с 1972 года, и здесь его хорошо знали.

На вопрос Козенчака Гейси ответил, что он не знал Роберта Писта и никогда не встречался с ним. Джо сказал, что, по сообщениям свидетелей, его видели на парковке с этим подростком, и тогда Гейси слегка изменил свои показания – возможно, он оказался в одном месте с разыскиваемым, но ничего более. Позже Козенчак говорил мне, что у него возникло интуитивное ощущение, что Гейси лжет, уж слишком быстро он оправдывался и не всегда убедительно. Получив ордер на обыск, Козенчак с подчиненными посетили дом Гейси, но обыскали его лишь поверхностно. Они обнаружили некоторые предметы одежды, по всей видимости принадлежавшие молодым людям, и чек на фотопленку – тогда в аптеке Дес-Плейнса, где работал Пист, также занимались проявкой. Впоследствии выяснилось, что Гейси одолжил свой пиджак работавшей в том же заведении девушке, а она по ошибке положила чек в его карман и забыла про него, возвращая пиджак Гейси.

Козенчак и его начальство понимали, что у них недостаточно улик для ареста Гейси – официально Роберт Пист до сих пор числился «пропавшим»; но у них оказалось достаточно оснований, чтобы устроить открытое наблюдение за Гейси и опросить его друзей, коллег и знакомых. Наблюдение это было достаточно «жесткое» – на улице за ним постоянно следовали сотрудники полиции, а когда они ехали за его автомобилем, то едва не врезались в бампер, словно провоцируя его на какие-то действия. Поначалу Гейси вел себя спокойно. Он говорил наблюдателям, что это их тупое начальство заставляет следить за ним и что он не считает их лично ответственными. Он говорил, куда собирается пойти или поехать, на тот случай, если они его потеряют, и однажды даже предложил купить им обед в забегаловке, куда заходил сам. Но за пять дней наблюдения его поведение резко изменилось: он перестал бриться и начал пить, употреблять наркотики и кричать на людей. Впрочем, это не помешало ему повесить рождественскую гирлянду снаружи дома, как он делал всегда перед праздниками.

Гейси обратился к двум юристам, попросив их подать иск против полиции за назойливое преследование на том основании, что наблюдение мешает ему заниматься бизнесом.

На следующий день после возбуждения иска, 20 декабря, Козенчак наконец-то получил документы, в которых указывалось, что в 1968 году в Айове Гейси осуждали за содомию в отношении подростка. Несколько лет он провел в тюрьме и был таким образцовым заключенным, что даже основал отделение Молодежной торговой палаты. Его приговорили к десяти годам, но за примерное поведение условно-досрочно освободили в 1970-м. После этого Гейси переехал в Иллинойс, и там его в середине 1972 года обвинили в избиении с отягчающими обстоятельствами: некий подросток утверждал, что Гейси познакомился с ним в гомосексуальном районе, отвез к себе домой и попытался избить его. Через несколько дней после ареста Гейси рассказал полиции, что молодой человек вымогал у него деньги в обмен на отказ от обвинений и за это следует арестовать самого молодого человека. В итоге из этого ничего не вышло; когда молодой человек не явился в суд для подтверждения иска о похищении, обвинения с Гейси были сняты.

Вооружившись новой информацией, Козенчак решил, что теперь у него достаточно оснований для полноценного обыска. Получив ордер, он вместе с шерифом округа Кук прибыл 21 декабря в дом Гейси, где его подчиненные приступили к тщательному обыску. Находившемуся дома Гейси следователи предъявили обвинения в удержании Роберта Писта. Гейси отрицал это, но сообщил, что в 1972 году был вынужден убить одного из своих гомосексуальных партнеров в целях самообороны и что он закопал труп под бетонным полом в гараже. Под наблюдением полицейских Гейси взял баллончик с краской и покрасил место на полу, где, по его словам, до сих пор лежало тело. Позже внутри дома полицейские нашли люк, забрались в потайное место и нашли там три разложившихся трупа и останки других. Гейси арестовали и обвинили в предумышленном убийстве. В своем первоначальном заявлении, при свидетельстве полудюжины следователей, он признался в убийстве Роберта Писта и двадцати семи других молодых людей мужского пола, тела большинства из которых он спрятал под домом, а тела последних – в том числе и Писта – сбросил в реку Дес-Плейнс. Полиция настолько плотно обследовала дом и прилегающую местность, что после обыска остались только внешние стены, крыша и поддерживающие ее стропила. Как выразился судебный медицинский эксперт округа Кук, они искали «любые возможны улики – кольца, пряжки, пуговицы, – которые помогли бы опознать жертв». Сам Гейси смог вспомнить имена лишь небольшого количества. Всего к моменту окончания поисков были обнаружены останки тридцати трех человек (двадцати девяти в доме и под ним, четырех в реке) – более чем погибло от рук какого-либо другого убийцы в истории правосудия США. Большинство погибших были подростки и молодые люди в возрасте от пятнадцати до двадцати лет. Возможно, Тед Банди убил больше человек, но не все их останки были найдены и приписаны непосредственно ему. Джон Гейси официально установил печальный рекорд современности.

Поделившись в первом признании некоторыми подробностями убийств, Гейси по совету адвоката замолчал. Как следовало из его показаний, серия убийств началась январской ночью 1972 года. В поисках партнера он прогуливался у конечной автобусной остановки «Грейхаунд» в Чикаго, познакомился с молодым человеком, привел его домой и занялся с ним сексом. Согласно его словам, на следующее утро он увидел, как молодой человек подошел к нему с ножом в руке; в завязавшейся драке ему удалось выхватить нож и ударить нападавшего в грудь. Убитого он похоронил в потайном месте в подвале. Позже, в том же 1972 году, Гейси женился во второй раз. (Первый его брак, в котором родились двое детей, распался во время его первого тюремного заключения.) Вторая жена спросила Гейси, что это за чужие бумажники у них в доме, но он накричал на нее и заявил, что это не ее дело. Затем она жаловалась на странный запах в доме, и когда она уехала в отпуск, Гейси, как он рассказал позже, залил первый труп бетоном, чтобы скрыть этот запах. Следующие несколько лет с ними жили теща и дети жены от предыдущего брака; теща постоянно жаловалась на запах от «дохлых крыс» – и все это время Гейси продолжал убивать.

Гейси точно не помнил, когда совершил второе убийство, но помнит, что это произошло между 1972 и 1975 годами, что было подтверждено судебной экспертизой. Задушив молодого человека, он, прежде чем закопать его, временно скрывал его труп в шкафу спальни; его обеспокоило пятно жидкости, вытекшей изо рта трупа и испачкавшей ковер. По его признаниям, в дальнейшем он стал заталкивать в рот жертвам тряпки и другие вещи, чтобы они не оставляли никаких следов.

Согласно первым показаниям, в середине 1975 года домой к Гейси вместе с приятелями пришел двадцатилетний строитель Джон Буткович, потребовавший плату за свою работу; после бесплодного спора Буткович ушел. Позже вечером Гейси выехал на «охоту», подобрал Бутковича и привез его к себе домой. Напоив его, Гейси предложил показать ему «фокус с наручниками». Так Буткович оказался обездвиженным и стал сыпать проклятьями в адрес Гейси, угрожая убить его, если ему удастся вырваться. В ответ Гейси показал Бутковичу свой второй коронный «фокус с веревкой». Накинув петлю на шею молодого человека, он медленно затянул ее палкой, удушив свою жертву.

Позже наручники и веревку Гейси описали несколько молодых человек, которых он приглашал к себе домой, но которые отказались принять участие в «фокусах» и потому остались в живых. Бутковичу не повезло – его труп был зарыт в траншее рядом с сараем у гаража и также залит бетоном.

Родственники Гейси иногда подозревали его, но полиция никак не реагировала. «Если бы полицейские больше уделяли нам внимания, то, возможно, удалось бы спасти много жизней», – позже сказал журналистам отец Гейси. В полиции, вероятно, подумали, что Буткович, как и тысячи других молодых людей по всей стране, просто сбежал из дома. Кроме того, чтобы раскрыть преступление, им пришлось бы предъявить веские улики даже для того, чтобы хотя бы попросить судью выписать ордер на обыск в доме Гейси, а никаких улик и доказательств у них не было.

Позже выяснились подробности того, как Гейси заманивал жертв и получал над ними контроль во время своих садистских действий. Обычно он искал их в местах встреч гомосексуалов, многие из которых не задерживались надолго на одном месте, и их какое-то время никто бы не хватился. В других случаях он приглашал к себе домой временных работников под предлогом выплаты задержанной зарплаты. Там он угощал их спиртным и наркотиками, затем предлагал посмотреть «интересные фильмы». Начинал он с гетеросексуальной порнографии, после чего показывал гомосексуальную. Если молодой человек не слишком возражал, он переходил к своим «фокусам» с наручниками и веревкой. Обездвижив жертву, Гейси насиловал ее. После он перетаскивал молодого человека в ванну, иногда натянув ему на голову пластиковый пакет, и топил почти до смерти, после чего оживлял, чтобы вновь подвергнуть сексуальному насилию и пыткам.

Гейси был не только довольно умным человеком с высоким IQ, но, что важнее, еще и отличным манипулятором с развитыми вербальными навыками, умевшим понизить беспокойство и пробудить любопытство к себе. Его можно было сравнить с пауком, заманивающим свою жертву в центр паутины и хладнокровно убивающим ее. Если Тед Банди просто бил женщин монтировкой по лицу, то Гейси не пользовался ни пистолетом, ни ножами, ни тупыми инструментами, а обездвиживал жертв при помощи хитрости и обмана.

Чем дольше ему удавалось безнаказанно похищать, насиловать и убивать, тем более изощренными становились ритуалы и пытки. Придерживаясь высокого мнения о себе и крайне низкого о полиции и всех остальных, Гейси превратился в опытного и умелого убийцу.

В феврале 1976 года вторая жена Гейси и ее родственники уехали от него, и частота убийств возросла примерно до одного в месяц. Со временем Гейси укрепился в мысли о своей безнаказанности, потому что даже не входил в число подозреваемых. Осмелев, он подбирал молодых людей уже не в кварталах для анонимных гомосексуальных встреч, а прямо на улице – один из них шел домой из конюшни, другие были его временными работниками. Молодые люди в возрасте от пятнадцати до двадцати лет просто исчезали, но чаще всего это объяснялось тем, что они якобы сбежали из дома. Вместе с тем росла популярность Гейси и его успех в местной политике и бизнесе. Он стал старшим по кварталу, посещал больных детей в самодельном клоунском костюме и устраивал для соседей ежегодный праздник на четыреста человек.

«Он всегда вызывался на любое дело добровольцем – мыл стекла, доставлял стулья для собраний, даже ремонтировал протекающий кран. В общем, не могу вспомнить, кому бы он не понравился», – рассказывал в беседе с журналистами один из местных представителей Демократической партии.

Первые газетные статьи сравнивали Гейси с персонажем Джекилла и Хайда. Но, как я уже писал ранее, история Джекилла и Хайда совсем не подходит для описания такого типа убийц: темная сторона в них присутствует всегда, но убийцам часто удается до поры до времени успешно скрывать ее от внешнего мира. Проследив обратно по времени за действиями Гейси, можно отметить, что эта сторона убийцы проявлялась в нем на протяжении как минимум пятнадцати лет. Еще в 1960-х годах, в Айове, когда он управлял тремя ресторанами быстрого питания, он пользовался своим положением, чтобы уговаривать молодых подчиненных заниматься с ним сексом. В «официальном заявлении о фактах», опубликованном государственным прокурором округа Кук, упоминалось, что «молодым людям предлагалось заняться сексом с первой женой Гейси в обмен на оральный секс с самим Гейси». Более того, когда «одна из жертв содомии пожаловалась на него полиции, Гейси нанял другого молодого человека, чтобы тот избил доносчика и убедил его не давать показания». И только после того как на него пожаловалась жертва с высокопоставленными связями, его обвинили в содомии, осудили и отправили в тюрьму.

В доме Гейси нашлись перстни, документы на автомобили и другие вещи жертв, останки которых обнаружили там же; в одном случае Гейси продал машину жертвы одному из своих работников. По факту он сохранял трофеи от каждого убитого. В начале 1978 года Гейси решил, что его тайник в подвале и другие места в доме переполнены, и начал выбрасывать тела в реку Дес-Плейнс.

Когда 12 декабря 1978 года Козенчак с помощниками допрашивали Гейси в его доме, тело Роберта Писта еще лежало на чердаке. Каким-то образом до начала пристального наблюдения со стороны полиции Гейси удалось вытащить тело из дома и выбросить в реку; обнаружили его только после судебного процесса. К тому времени была опознана только половина всех жертв.

На процессе адвокаты Гейси утверждали, что он страдает от расстройства множественной личности, а убийства совершала личность по имени «Джек Хэндли». (Гейси заявил, что его личности «Джек» и «Джон» являются антагонистами. На самом деле так звали полицейского из Чикаго, личность которого Гейси присвоил.) Еще позже Гейси утверждал, что в силу характера его бизнеса ключи от дома имелись по меньшей мере у шести человек, что там иногда проживали его помощники, и некоторые из них также могли быть причастны к убийствам. Он изменил первоначальные показания и утверждал, что убил лишь несколько человек, а не тридцать три, и что он уж точно не убивал каждого молодого человека, с которым занимался сексом. Некоторые из этих теорий были записаны на магнитофоны длительностью в шестьдесят часов, и адвокаты на процессе пользовались немногими из них; но в других записях Гейси признавался в многочисленных убийствах.

Прокуратура возбудила уголовное дело только против одного Гейси, проигнорировав доказательства, что к убийствам могли быть причастны другие люди, например два его помощника, которые действительно иногда ночевали у него дома. Такое часто бывает в громких случаях: окружной прокурор решает преследовать только одного, самого явного подозреваемого, не обращая внимания на остальных, потому что иначе есть риск, что относительно простое дело запутается и затянется. Похоже, главной целью считается как можно быстрее вынести вердикт очевидно виновному человеку.

На суде Гейси и его адвокаты строили защиту на том основании, что он невиновен по причине невменяемости. Обвинение возражало им, доказывая, что если Гейси планировал встречи с жертвами, намеренно обездвиживал их, а после гибели сознательно прятал их тела, то это признаки предумышленного убийства, и на момент совершения преступления он отличал хорошее от плохого. Почти через шесть недель судебного разбирательства присяжные объявили Гейси виновным в убийстве тридцати трех человек и приговорили к казни на электрическом стуле.

После вынесения приговора я попросил Гейси о встрече, и он согласился повидаться со мной и моими коллегами из Отдела поведенческого анализа. Гейси утверждал, что знал меня с детства. Наши дома находились в четырех кварталах друг от друга, и он помнил, как доставлял бакалейные товары в дом моей матери, – он даже описал некоторые необычные цветочные горшки, стоявшие перед домом. Поэтому мы немного поговорили о районе, установив тем самым определенную психологическую связь. За время своих встреч с убийцами я кое-чему научился и смог разговаривать с ним более или менее объективно, не обвиняя в совершенных преступлениях. К этому времени Гейси утвердился в мысли, что все полицейские, психиатры и члены суда сплошь тупицы, которые не понимают его и находятся ниже по степени интеллектуального развития, но у меня имелся опыт разговоров с «интеллектуальными» убийцами, поэтому я мог поддерживать разумную беседу о его жизни. Гейси сказал, что в преступлениях были задействованы два-три его бывших сотрудника. Чтобы укрепить доверие к себе, я сказал, что верю ему и согласен с тем, что полиции следовало более тщательно допросить этих сотрудников, которые иногда оставались у него дома. Впрочем, я и сейчас уверен, что в этом деле имеются кое-какие нерасследованные детали, которые при должном расследовании помогли бы обнаружить других причастных к убийствам лиц.

Гейси отказывался общаться напрямую с представителями средств массовой информации и даже отказывался от денежного вознаграждения за интервью. Он сказал, что однажды собирается поведать миру свою историю, а я уверял его, что это будет к лучшему. Но я предупредил, что при этом ничего нельзя утаивать и утверждать, например, что он не убивал каких-то из жертв. Сказал, что вполне возможно, что их было больше тридцати трех, ведь он много ездил по четырнадцати штатам и в поисках жертв мог посещать другие места встреч гомосексуалов. Гейси не подтвердил, но и не опроверг мое предположение.

В последующем я старался поддерживать общение с Гейси. В наших поздних беседах он отзывался об убитых им молодых людях пренебрежительно, называя их «никчемными педиками и отбросами». Я спросил, почему он их принижает. Если они никчемные гомосексуалы, то сам он кто? Гейси ответил, что они были бесполезными бродягами или сбежавшими из дома лоботрясами, а он был успешным бизнесменом, у которого не хватало времени на свидания. Он сказал, что больше удовлетворения ему приносил быстрый секс с молодым человеком, чем романтические встречи с женщиной, с которой нужно ходить на ужин, угощать ее вином и тратить на нее целые дни. Мне такое его объяснение показалось немного натянутым, но тогда я не стал возражать, чтобы не прерывать установившийся между нами контакт.

Позже Гейси послал мне нарисованную им картину. На ней изображен клоун в наряде, похожем на тот, каким пользовался сам Гейси, стоящий на фоне вечнозеленых деревьев в окружении воздушных шаров. Надпись на ней гласит: «Нельзя надеяться на урожай, не обработав предварительно поля». Некоторые считают это комплиментом в мой адрес в том смысле, что мне удалось сблизиться с Гейси, потому что я провел много времени, общаясь с серийными убийцами, и вследствие этого был готов к разговору с ним. Другие же толкуют надпись так, что Гейси убил еще больше человек и некоторые жертвы не были найдены. Сам Гейси отказывается объяснять смысл надписи.

Люди, печально прославившиеся своими преступлениями, часто привлекают к себе других аутсайдеров. Так произошло и с Гейси в тюрьме в 1986 году: его посетила дважды разведенная женщина с восемью детьми, они стали регулярно переписываться. Два года и сорок одно письмо спустя журналисты из Chicago Sun-Times убедили ее опубликовать отрывки из некоторых писем. В частности, они содержали следующие пассажи:

Я доверчивый человек, как полагаю, и ты. Но это можно преодолеть. Это не имеет ничего общего с полученным образованием. У меня три диплома колледжа. Подумаешь, важность. Без здравого смысла это вообще ничего не значит. Можно чему-то научиться у просто умудренных жизнью людей. Но нужно остерегаться и обмана. Ну, то есть то, что [зачеркнуто] государство сказало, что я манипулирую или что я манипулятор. Ну да. Но я не добился бы никакого успеха. Невозможно добиться успеха, если никогда не манипулировать.

Судебный доктор Марвин Зипорин, работавший главным психиатром тюрьмы, где сидел Гейси, проанализировал его письма для газеты и составил отчет о них. Зипорин также взял обширное интервью у Ричарда Спека и написал книгу о нем «Рожденный, чтобы задать жару». Зипорин писал, что в каждом письме и почти в каждом абзаце Гейси затрагивал две основные темы. Первая заключалась в том, что Гейси воспринимал себя как «хорошего парня»; согласно определению Зипорина, это означало гетеросексуального «дружелюбного, готового помочь, щедрого, любящего, зрелого и смелого» человека. Одновременно с этим Гейси всячески старался отрицать наличие «Плохого меня – слабого, боязливого, трусливого, и прежде всего гомосексуального». Именно этот «Плохой я» и совершал убийства. Отрицая «Плохого себя», Гейси утверждал себя как во всех отношениях хорошего. Согласно Зипорину, это был классический социопат, раздутое эго которого «существует исключительно для удовлетворения собственных желаний и существования». На вопрос: «Что мне дозволено делать?» он отвечал: «Все, что угодно, если за это ничего не будет». На вопрос «Что такое хорошо?» он отвечал: «Все, что хорошо для меня». Даже в письмах, по словам Зипорина, Гейси пытался манипулировать своей новой подругой, говоря ей, «что делать, как думать, как относиться к родственникам, как вести свои дела»; даже в этих попытках можно разглядеть его склонность к доминированию, объясняющую, почему он прибегал к связыванию и убийствам.

В последующие годы Гейси овладела идея, что все его проблемы уходят корнями в раннее детство. Он родился в семье иммигрантов (польского и датского происхождения) со строгой дисциплиной, а его отец напивался и часто обижал других членов семьи. По утверждению Гейси, в пятилетнем возрасте его развратила девочка-подросток, а когда ему было восемь, к нему приставал мужчина-строитель. В десять лет у него были эпилептические припадки, и из-за проблем со здоровьем он в школе не занимался спортом и другими активными видами деятельности; когда он начал работать, то каждый третий день ему приходилось брать отгул по состоянию здоровья. Также он настаивал, что на его психику повлияли алкоголь и наркотики. Позже он сочинил историю, что во время обнаружения трупов его дома не было: преступления совершил кто-то другой, а не он.

К концу 1972 года Санта-Круз в Калифорнии вполне можно было назвать «столицей убийств» Соединенных Штатов. Каждый месяц в городе сообщали об очередном мрачном преступлении – то здесь найден труп, то там пропал автостопщик. Таких сообщений на количество человек было гораздо больше, чем в других населенных пунктах страны. Местные жители были обеспокоены, многие скупали оружие, а в Калифорнийском университете в Санта-Крузе, в котором пропали несколько девушек, были усилены меры безопасности. Позже выяснилось, что в этом районе какой-то период практически одновременно действовали три серийных убийцы: Джон Линли Фрейзер, Герберт Маллин и Эдмунд Эмиль Кемпер.

Фрейзера и Маллина арестовали, но убийства продолжались до конца Пасхальной недели 1973 года. В три часа ночи на следующий вторник, 24 апреля 1973 года, в полицию Санта-Круза поступил звонок из телефонной будки в Пуэбло, штат Калифорния. Звонивший представился Эдмундом Кемпером, сотрудником управления шоссейных дорог; полицейские хорошо его знали, потому что он часто вместе с ними проводил время в баре рядом со зданием суда и заходил в магазин оружия. Кемпер хотел поговорить с определенным лейтенантом, но согласился, чтобы его связали с дежурным. Он признался в убийстве нескольких студенток из кампуса Санта-Круза, а также в убийстве своей матери и ее подруги. Если кто-нибудь приедет в Пуэбло и заберет его, он расскажет, где искать тела.

В полицейском участке Санта-Круза к этому признанию сначала отнеслись с недоверием. Один из дежурных подумал, что Кемпер их разыгрывает. Но в своих ответах Кемпер приводил такие подробности убийств студенток, знать которые мог только убийца. Пока он еще находился на линии, полицейские из Санта-Круза связались с департаментом Пуэбло и попросили их задержать Кемпера до прибытия их представителей. Когда полицейские из Пуэбло подъехали к телефонной будке, сначала им показалось, что в ней находятся два человека – при росте в шесть футов девять дюймов (2,06 м) и при его весе в триста фунтов (136 кг) ошибиться было несложно.

Пять лет спустя, когда я впервые встретился с Кемпером, меня сразу же впечатлили его размеры. Конечно, я знал про эту его особенность, но настолько крупный человек всегда привлекает к себе внимание. Он протянул руку, пожал мою и тут же поинтересовался, могу ли я в обмен на интервью добиться для него кое-каких привилегий и раздобыть марки для писем. Я ответил, что дам ему марки, но ничего другого обещать не могу. Тем не менее он согласился поговорить со мной и неплохо объяснил кое-какие детали своих преступлений; его довольно продолжительное время консультировали специалисты по психическому здоровью, еще он работал клерком в психологическом отделении тюрьмы. Он считал, что его преступления обусловлены враждой к матери, которая грубо обращалась с ним, и что они прекратились, когда он наконец-то разобрался с источником своих проблем. Это было довольно точное и аккуратное объяснение сложного вопроса, поэтому я спросил Кемпера, как он описал бы себя согласно «Диагностическому и статистическому руководству по психическим расстройствам», которое тогда вышло вторым изданием. Он сказал, что знаком с категориями и читал эту книгу, но не нашел подходящего для себя описания и даже не надеется найти, пока психиатры не получат достаточно информации, чтобы понять таких людей, как он. Когда же, по его мнению, это будет? «Пожалуй, в шестом или седьмом издании руководства», – ответил он, и то «уже только в следующем столетии».

Отвечая таким образом, Кемпер хотел убедить меня в своей уникальности, а также отразить позицию одного ведущего психиатра, который много разговаривал с ним и написал книгу про него, – этот психиатр считал, что такие преступники рождаются примерно раз в двести лет. Я с этим не согласен. Случай Кемпера, конечно, довольно примечателен, но не такая уж это и редкость; подобные ему убийцы бывают, и отличается он от них, возможно, только степенью жестокости и степенью пережитого в детстве.

Его размеры всегда были для него проблемой; он слишком быстро вырос. Ему не повезло, он никогда не чувствовал себя по-настоящему ребенком, его воспринимали как более старшего. У него не было друзей того же возраста, а дети таких же размеров опережали его психологически. Впрочем, такие размеры не являются непреодолимым препятствием для самореализации; в профессиональном спорте много рослых и крупных людей, которые были высокими и крупными не по годам в детстве. Но на этот факт наложилась неблагоприятная обстановка в доме с властной матерью-алкоголичкой; отец рано ушел от них, мать отдавала предпочтение его сестрам, а бабушка обращалась с ним едва ли не хуже матери. Мать постоянно обвиняла Кемпера во всем, называла источником своих проблем, грубо вела себя с ним и оскорбляла. На мой взгляд, самое важное событие произошло, когда Кемперу исполнилось десять лет: без всякого предупреждения мать с сестрами перенесли его вещи из комнаты на втором этаже в темный подвал, потому что он якобы был слишком большим и было бы «ненормально» продолжать ему жить со своей тринадцатилетней сестрой или в комнате младшей сестры – по их мнению, он представлял для них сексуальную угрозу. Это шокировало Кемпера и привлекло внимание к сексуальным темам; после этого случая его фантазии, появившиеся еще раньше, ухудшились, и он стал представлять различные неестественные сексуальные сцены с сестрами и матерью, а также воображать, как убивает их. Иногда ночью Эд брал нож с молотком и пробирался в комнату матери, предаваясь фантазиям о ее убийстве.

Переезд в подвал произошел примерно в то же время, когда мать развелась с его родным отцом. К тому времени как Кемперу исполнилось четырнадцать лет, она еще дважды выходила замуж и дважды разводилась. Каждый раз, как брак начинал портиться, мать отсылала Кемпера к бабушке с дедушкой на ферму, которую он ненавидел. Там же, на ферме, он познакомился с огнестрельным оружием. Один из его приемных отцов был экспертом в этом деле и хотел, чтобы Эд научился как следует обращаться с оружием – безопасность, патроны и все такое. Как я уже упоминал, дедушка отобрал у Кемпера ружье, из которого тот – по настоянию приемного отца – стрелял в мелких животных. На примере этого случая можно получить представление о том, что творилось в голове у подростка, вынужденного подчиняться взрослым с разными, порой противоречащими друг другу требованиями.

В 1965 году, когда мать Кемпера готовилась к очередному браку, его снова отослали на ферму. Там он ощущал себя глубоко несчастным, вынужденным терпеть плохое отношение бабушки и нападки одноклассников. Однажды он подошел к бабушке, которая была занята тем, что печатала письмо за рабочим столом. Она приказала ему выполнять работу по дому и не выходить на улицу. Но ему хотелось гулять в полях с дедом, который нравился ему больше. Рассердившись, Эд выстрелил в нее из ружья, а затем нанес раны ножом. Потом он подумал, что дед не должен увидеть это мрачное зрелище, подкараулил его у входа в дом и застрелил. Затем, словно подтверждая связь между убийствами и источником своих проблем, он зашел в дом, позвонил матери и сказал, что медовый месяц отменяется, потому что он убил ее родителей.

Следующие четыре года Кемпер провел в государственной психиатрической больнице Атаскадеро. Там он прошел через десятки тестов и произвел неплохое впечатление на медицинский персонал – возможно, потому что научился отвечать так, как от него ожидали; позже он признался, что запомнил наизусть ответы на двадцать восемь тестов. В 1969 году специалисты по психическому здоровью из Атаскадеро признали его пригодным для возвращения в общество. Формально он еще был несовершеннолетним, и, несмотря на возражения прокурора штата, его перевели в исправительное учреждение для несовершеннолетних. На следующий год, по настоянию матери, его отпустили под ее опеку – опять же вопреки рекомендациями комиссии по досрочному освобождению и некоторых психиатров из Атаскадеро.

Сейчас кажется поразительным, что Кемпера передали под опеку женщины, которая и была источником его проблем. Но он некоторое время действительно жил с ней и работал на заводе по производству консервов Green Giant. Мать постаралась, чтобы в официальных документах Кемпера не осталось записей о его судимости или о содержании в исправительном учреждении. Тем не менее она продолжала оскорблять его и третировать психологически. После возвращения из Атаскадеро она обвиняла его в том, что он испортил ей личную жизнь и что из-за него у нее пять лет не было мужчин, потому что, как она рассуждала, «никто не хочет встречаться со мной из страха перед тобой».

Что касается секса, то Кемпер был все еще девственником и оставался им; в тот период, когда он мог бы пойти на кое-какие эксперименты, он находился в психиатрической больнице и еще больше погрузился в свои фантазии. В квартире, которую он иногда снимал, когда не жил в доме матери, он рассматривал порнографию и читал детективные журналы для эротического возбуждения, представляя себе сцены с элементами жестокости. Со временем эти воображаемые сцены стали еще более подробными и яркими. Позже он рассказал полиции, что в Атаскадеро долго раздумывал над тем, каким способом можно избавиться от тел после убийств. Когда он был еще подростком, ни один психиатр не поинтересовался его фантазиями; мне кажется, он намеренно скрывал их, понимая, что если он признается, то точно не скоро выйдет на свободу.

В 1971 году Кемпер устроился на работу в управление шоссейных дорог и подал заявку на работу в полиции штата. Несколько правоохранительных заведений отказали ему – очевидно из-за размеров, но он начал проводить время с полицейскими Санта-Круза. Один знакомый подарил ему жетон из школы подготовки и наручники. Его автомобиль походил на патрульную полицейскую машину и был оборудован любительским радиопередатчиком и гибкой антенной. Также он иногда разъезжал на мотоцикле. Быстро показав свои документы, в глазах неискушенного человека он мог бы сойти за полицейского штата. В 1971 году, управляя мотоциклом, он попал в аварию и серьезно повредил руку. Он подал гражданский иск, потому что был вынужден много месяцев носить гипс, и в декабре 1971 года пошел на мирное соглашение, получив компенсацию в пятнадцать тысяч долларов. Из-за гипса он не мог продолжать работать в управлении шоссейных дорог, но теперь у него были свободное время и деньги на руках.

Его мать между тем стала завоевавшим некоторую репутацию помощником в администрации кампуса университетского филиала в Санта-Крузе и получила автомобильный пропуск, чтобы Кемпер мог отвозить ее домой после работы. Помогая студентам и администрации, она, похоже, выплескивала все свое раздражение на сына. Отношения между ними ухудшились. Весной 1972 года, после одной шумной ссоры, Кемпер хлопнул дверью, выбежав на улицу, и поклялся, что убьет первую встречную хорошенькую девушку.

Эту жертву так и не нашли, и Кемпера не осудили за это убийство, о котором он упоминал лишь вкратце. 7 мая 1972 года он убил двух девушек, которых впоследствии опознали. Обе были студентками государственного колледжа во Фресно, которые после визита к своим бойфрендам в Беркли ехали автостопом в Пало-Альто, чтобы проведать друзей в Стэнфорде. Как Кемпер признался мне, он выбрал их, потому что они были «хиппушками», которыми он одновременно и восхищался, и презирал; на дорогах тогда таких было полно, иными словами, какое-то время их не стали бы искать.

Летом того же 1972 года, когда Кемпер подобрал двух своих жертв на шоссе, некая Кэмерон Смит проводила социологическое исследование в Беркли среди путешествующих автостопом девушек, предлагая им заполнить анкету. В книге Уорда Дамио, посвященной убийствам в Санта-Крузе, опубликован отчет об исследовании: согласно ему, 24 процента девушек были изнасилованы во время поездок, еще 18 процентов подверглись нападению, а 27 процентов сообщили о попытках изнасилования или о других действиях насильственного характера; без происшествий завершили поездки только треть опрошенных. Несмотря на такие неблагоприятные показатели, девушки в районе Беркли продолжали путешествовать автостопом, поэтому Кемперу не составило труда подобрать на крупном шоссе двух попутчиц в голубых джинсах и с сумками для путешествия. При себе у него были наручники, жетон, нож и взятый на время пистолет. Направив пистолет на девушек, он сообщил, что собирается изнасиловать их, и свернул с шоссе на боковую дорогу. Очевидно, девушки подумали, что он не будет их убивать, и потому сначала не оказывали сопротивления. Кемперу удалось уговорить одну девушку залезть в багажник, затем он пересел на заднее сиденье, надел наручники на вторую девушку и связал ее, после чего ударил ножом и задушил. Пистолет он не использовал, потому что его могли бы опознать по пулям. Покончив с первой девушкой, он открыл багажник и заколол вторую. Потом он поехал к себе в квартиру, где отрезал трупам головы и отрубил руки.

После этого он постарался привести себя в порядок. На гипсе остались пятна крови, позже он замазывал их белым кремом для обуви, пока не уговорил врачей наложить ему другой гипс. Количество крови и различных действий при убийстве ножом потрясли Кемпера, поэтому он поклялся в следующий раз убивать аккуратнее. Ночью он стащил одежду с трупов и занялся с ними сексом. На следующее утро понял, что допустил по меньшей мере три ошибки, из-за которых его могли поймать, и решил с тех пор действовать осторожнее. Как он фантазировал раньше в Атаскадеро, днем он спрятал части трупов в разных местах, головы отдельно от туловищ, а руки в еще одном месте. Если кто-то нашел бы туловища, то трупы нельзя было бы опознать по лицам, зубам и отпечаткам пальцев. Места захоронений располагались в другом районе, не там, где он подобрал девушек. От одежды жертв он избавился в удаленном каньоне в горах Санта-Круз. Девушек объявили в розыск, но нашли только через несколько месяцев. В августе нашли голову одной из жертв, по которой опознали ее личность, но никаких зацепок по поводу того, как ее убили, у полиции не было.

Между тем мать Кемпера активно добивалась снятия его подростковой судимости. Окружной прокурор был настроен против, утверждая, что судимость должна сохраняться как минимум еще десять лет. На сентябрь было назначено психиатрическое освидетельствование Кемпера. За четыре дня до него Кемпер снова отправился на охоту и подобрал привлекательную женщину, голосовавшую на дороге вместе со своим двенадцатилетним сыном. Отъезжая, он обратил внимание, что знакомый женщины записал номер его автомобиля, поэтому довез женщину с сыном до места назначения и вернулся на окраину Беркли, почти отчаявшись найти жертву. Для меня это указание на то, что Кемпер в высшей степени организованный убийца, умеющий подавлять в себе импульсы посредством интеллекта. Следующей его попутчицей стала пятнадцатилетняя ученица балетной школы азиатского происхождения.

Когда Кемпер заявил, что похитил ее, девочка устроила истерику, но он вытащил новый пистолет, позаимствованный у другого знакомого, и она замолчала. Он сказал, что у него проблемы, которые он хочет с ней обсудить. Остановив машину к северу от Санта-Круза, он придушил ее до потери сознания, изнасиловал, а потом задушил до смерти ее шарфом и совокупился уже с трупом. Потом, пока тело еще лежало в багажнике, Кемпер решил заехать к матери; ему, казалось, доставляла странное удовольствие мысль о том, что он беседует с ней, когда у него в машине лежит труп девушки.

Эта подробность может послужить еще одним ключом к объяснению поведения Кемпера. По всей видимости, для него беседа с матерью, когда совсем рядом лежал труп его жертвы, была своего рода ритуалом и попыткой растянуть возбуждение от фантазии. Как он позже сказал мне, реальность никогда не бывает настолько же хороша, как фантазии, но он старался как можно подробнее и ярче воплотить их в жизнь.

Среди тем, которые Кемпер тогда затронул в беседе с матерью, вероятно, было предстоящее психиатрическое обследование: она неоднократно повторяла, что после снятия судимости он может начать новую жизнь, освободившись от прошлого. Позже, тем же вечером, Кемпер перенес труп в свою квартиру и снова занялся с ним сексом; утром он на протяжении нескольких часов аккуратно расчленял тело, смывая жидкости в канализацию, а после воспользовался очистителем для канализации. После этого он поехал избавляться от трупа; руки он захоронил в одном округе штата, туловище в другом, а голова продолжала лежать в его багажнике, даже когда он приехал на прием к одному из назначенных судом психиатров. От этого он тоже возбуждался.

Оба психиатра, осмотревшие Кемпера в сентябре 1972 года, пришли к мнению, что за время, проведенное после выхода из Атаскадеро, в его поведении произошли изменения к лучшему. Один из них писал:

Если бы я не знал истории этого пациента и если бы он ничего не рассказал о ней, то я подумал бы, что мы имеем дело с прекрасно уравновешенным молодым человеком, проявляющим инициативу, обладающим развитым интеллектом и не имеющим никаких признаков психического расстройства… По сути, мы имеем дело с двумя совершенно разными людьми, когда говорим о совершившем убийство пятнадцатилетнем подростке и молодом человеке двадцати трех лет, который сейчас находится перед нами… По моему мнению, он превосходно отреагировал на лечение и реабилитацию, и я не нахожу никаких психиатрических причин считать его опасным как для себя, так и для других членов общества.

Второй психиатр добавил:

Похоже, он отлично восстановился после той трагедии и жестокого раскола внутри себя. Теперь он, кажется, держится как единое целое и склонен к вербализации своих чувств, готов работать, заниматься спортом и не позволяет накапливаться внутри себя нервному напряжению. Поскольку для его надлежащего развития как взрослого человека следует предоставить больше свободы, я бы счел разумным постоянное снятие подростковой судимости. Я рад, что в последнее время он «отказался» от своего мотоцикла и, надеюсь, сделал это навсегда, потому что этот механизм представляет больше угрозы для его жизни и здоровья, чем что-либо еще.

Оба психиатра рекомендовали снятие судимости, чтобы Кемпер мог продолжить жить полноценной жизнью, поэтому 29 ноября 1972 года судимость была официально снята.

После убийства танцовщицы-азиатки и снятия судимости Кемпер на несколько месяцев смог усмирить свои импульсы, подталкивающие к убийствам. Но в новом году они вновь овладели им. Он вернул пистолеты их владельцам и постарался раздобыть себе свой собственный. Теперь, когда судимость была снята, он мог приобретать оружие официально. Приехав в городок, где он работал на консервном заводе, он купил пистолет 22-го калибра с длинным стволом и упаковку пуль со срезанной головкой, разрывающихся при попадании; в тот же день он подобрал еще одну попутчицу, довольно полную девушку. Он сказал, что хочет поговорить с ней, и она, видимо, проявила к нему интерес. Тем не менее он убил ее выстрелом из нового пистолета и отвез труп к дому матери. Матери дома не оказалось, и Кемпер спрятал труп в шкафу спальни. Когда на следующее утро мать ушла на работу, он расчленил труп. Голову отрезал отчасти потому, что нужно было избавиться от пули, как от улики, чтобы невозможно было провести баллистическую экспертизу. Части тела он сбросил с удаленного утеса в море. Некоторые из них обнаружили через несколько дней. Голову он зарыл под окном матери.

К тому времени в этом же районе вместе с Кемпером убивал и Герберт Маллин, потому многие местные жители были напуганы; службы безопасности обращали повышенное внимание на подозрительных лиц.

В феврале 1973 года, менее чем через месяц после убийства полной девушки и после особенно ожесточенной перепалки с матерью, Кемпер отправился в кампус университета, встретил двух студенток, уговорил их сесть в машину и застрелил обеих на территории кампуса. Они умерли не сразу, и одна из них стонала, когда Кемпера остановили молодые вооруженные охранники у ворот. Охранники заглянули в автомобиль, но либо не заметили умиравших девушек, либо не поняли, что происходит в темном салоне. Снаружи машина была желтовато-серого цвета, но внутри все было отделано черным. Девушка на переднем сиденье также была одета в черное и отчасти повалилась на отсек колеса; девушку на заднем сиденье Кемпер прикрыл одеялом, которое возил специально для таких случаев. Охранники уделили больше внимания пропуску на лобовом стекле, чем непонятным объектам и стонам внутри машины, и разрешили Кемперу проехать. Для Эда это было мгновение триумфа.

С этими трупами он разделался так же смело, как и с предыдущими, находясь неподалеку от матери и, вероятно, возбуждаясь от мысли, что она может обнаружить его. Припарковавшись у дома, он отрезал головы и принес их в дом, чтобы рассмотреть получше в своей спальне. При этом он мастурбировал – это была часть его жуткого ритуала. Утром он вернул головы в машину и хранил все части трупов весь следующий день, даже когда ездил к знакомым обедать. Позже вечером он разбросал их в разных местах, постаравшись избавиться от пуль в головах.

Но в корпусе машины оставалось пулевое отверстие, а в багажнике слишком много несмывающихся пятен крови. Кемпера, по-видимому, беспокоили эти улики, он немного нервничал. В начале апреля он купил еще один пистолет 44-го калибра. Увидев запись о продаже оружия, шериф вспомнил о прежней судимости Кемпера и решил проверить его. Узнав о снятии судимости, он, тем не менее, поехал к Кемперу домой и попросил его отдать пистолет; шериф собирался держать его у себя, пока суд не решит, может ли Кемпер по закону владеть оружием. Кемпер открыл багажник и без возражений отдал пистолет шерифу. Шериф этим удовлетворился и не стал тщательно осматривать автомобиль, поэтому не нашел другой пистолет 22-го калибра, который лежал под сиденьем.

После того как шериф уехал, Кемпером еще сильнее овладело беспокойство, и он начал представлять себе различные сценарии. Что если шериф заметил следы крови или волосы в багажнике? Что если шериф узнает о пистолете 22-го калибра, которым он застрелил нескольких девушек? Что если представители власти вернутся и обыщут его машину, квартиру и дом матери? Что если за ним уже следят? Позже Кемпер рассказал полицейским, что именно тогда он задумал убить мать и сдаться.

Две недели спустя после посещения шерифа, в Страстную пятницу 20 апреля 1973 года, Кемпер приехал к матери. Она прибыла позже, вернувшись с собрания на факультете, и между ними, как обычно, завязалась перепалка с саркастическими замечаниями с ее стороны. Когда она заснула, в пять утра Кемпер взял на кухне молоток-гвоздодер и зашел в ее спальню, как это он часто прокручивал в воображении. На этот раз он действительно со всей силы ударил ее молотком по правому виску и перерезал горло карманным ножом. Пока из горла еще хлестала кровь, он решил отрезать голову, как поступил с предыдущими жертвами. При очередном разрезе от ее горла отошла гортань, он выбросил ее в кухонную раковину, но механизм переработки отходов не справился с ней и выплюнул обратно. Кемпер подумал, что это поэтическое правосудие. Обвернув тело простынями, он спрятал его в шкафу.

Тем же утром он посетил бар, где встречался с полицейскими, и оружейный магазин; со знакомыми он общался спокойно и даже попросил одного одолжить ему пистолет, но получил отказ. Это был выходной день, и Кемпер подумал, что кто-то из подруг матери по университету может приехать к ним домой и обнаружить тело, поэтому решил сам проявить инициативу и пригласить коллегу матери Сару Холлетт, чтобы она якобы помогла ему подготовить сюрприз и вечеринку для матери. Когда Холлетт приехала, он перерезал ей горло, положил ее труп в свою кровать, а сам провел ночь в кровати матери. Утром в пасхальное воскресенье он засунул труп в другой шкаф, затем собрал свои пистолеты, две кредитные карты обеих женщин и деньги, сел в машину подруги матери и отправился в свою последнюю поездку.

Под арестом он решил поведать полиции все необходимые подробности, чтобы его осудили. Он считал, что полицейские сами по себе никогда не обнаружат достаточно улик и что если он просто признается в убийствах, не предоставив им доказательств, то какой-нибудь умный юрист может позже опровергнуть признание и тем самым позволит ему, Кемперу, избежать наказания. Поэтому, помимо признания, он рассказал полицейским, где находятся трупы в доме его матери, показал места захоронения других его жертв. В доме матери, в квартире и в машине обнаружили еще больше улик – шарф, учебник и прочие вещи девушек. Некоторые улики удалось раздобыть посредством хитрости – полицейские хвалили интеллект Кемпера, его память и способность передавать подробности – вплоть до того, что, показывая пропитанное кровью одеяло, он снисходительно заметил: «Вот вам еще одно доказательство для дела».

В ожидании суда Кемпер дважды попытался покончить с жизнью, перерезав запястья, и вскоре его перевели в одиночную камеру. Сам суд прошел быстро. Все необходимые доказательства свидетельствовали о преднамеренных убийствах. Все психиатры, которым поручили осмотреть его и высказать заключение, были едины в мнении, что на момент совершения преступлений Кемпер находился в здравом рассудке. Во время судебного заседания его спросили, почему он убивал путешествовавших автостопом девушек, на что он ответил: «Только так они могли стать моими». Его быстро осудили за восемь убийств и приговорили к смертной казни. Когда его спросили, какого наказания, по его мнению, он заслуживает, он ответил: «Пыток».

Но в действительности его не казнили, как и не подвергли пыткам, а перевели в тюрьму, поскольку, хотя Калифорния и признавала смертную казнь в принципе, но в то время в штате никого не казнили. Кемпер показал себя спокойным, нашедшим общий язык с другими заключенными и с охранниками, и ему постепенно предоставили некоторые привилегии, хотя, конечно же, предоставлять свободу ему никто не собирался.

В серии наших с ним интервью, которые начались через пять лет после преступлений, Кемпер поначалу сосредотачивался на фактах об убийствах и поведал мне ряд подробностей, интересных для сотрудников правоохранительных органов: например, что он действительно старался, чтобы его машина походила на полицейскую, и что он вырывал зубы жертв, чтобы их не опознали. Об убийствах он говорил совершенно обычным тоном, не чтобы шокировать меня, а словно он миллион раз проигрывал их в своем воображении и воспринимал их как нечто постороннее для своей повседневной жизни. По его уверениям, никто, кроме патологоанатомов, не знал про трупы больше, чем он; например, его все еще забавлял тот факт, что один из судебных медицинских экспертов, делавший доклад об одной из жертв, не понял, что он перерезал ей ахилловы сухожилия не из-за какого-то странного ритуала, а чтобы предотвратить трупное окоченение, которое помешало бы его совокуплению с трупом.

О детстве он рассказывал тоже не с сожалением и не с желанием избежать ответственности за убийства, а как бы немного удивляясь тому, что ему довелось испытать. То, что климат в их семье и отношения с матерью были ненормальными, он начал осознавать только в клинике Атаскадеро. Он постепенно восстанавливался, когда его освободили из исправительного учреждения для несовершеннолетних и, фигурально выражаясь, снова поместили в кипящий котел. Я спросил, совершил ли он сексуальные акты с телом его матери после убийства; он посмотрел на меня и сказал, что «унизил ее труп». Он понимал, что хотя и избавился от источника проблем, но не избавился от самих проблем, и, возможно, никогда не будет готов к жизни в обществе. В равной степени было важно и то, что его фантазии, толкающие его на убийства, со временем усиливались и становились все более изощренными. Тем не менее в ходе убийств всегда что-то шло не так, как было задумано, или он полагал, что мог бы сделать что-то идеальнее. Такое стремление к совершенству также подталкивало его к следующему преступлению. Кемпер пришел к выводу, что реальное убийство никогда не бывает настолько же хорошим, как фантазия, и никогда не будет.

Во время трансляции 1988 года Кемпер и Гейси вели себя так, как я и ожидал от них. Кемпер откровенно рассказывал о своих преступлениях, во всем признавался, временами углублялся в детали и давал неплохие объяснения о той роли, которую в его убийствах сыграли фантазии. Его рассуждения для некоторых слушателей оказались настоящим откровением. В каком-то отношении подробные воспоминания и объяснения Кемпера показывали, что даже таких чудовищных преступников следует оставлять в живых. Я считаю, что их нужно не казнить, а приговаривать к пожизненному заключению и консультироваться с ними, чтобы понять, как предотвращать подобные убийства. Казнь таких людей, с общественной точки зрения, не приносит никакой пользы. Она не сдерживает других убийц, которые настолько погрязли в своих фантазиях, что их не останавливают даже мысли о поимке и казни. И смертная казнь в действительности не экономит государственные деньги, потому что в наше время расходы на нее достигают миллионов долларов. Гораздо полезнее оставлять таких людей, как Эд Кемпер, в живых, чтобы их можно было изучить.

Джон Гейси воспользовался своим временем, чтобы попытаться убедить аудиторию, состоявшую из сотрудников правоохранительных органов, в своей невиновности в выдвигаемых ему преступлениях, и что они, как полицейские эксперты, должны тщательнее проверить все факты и опросить новых свидетелей, чтобы отменить приговор и освободить его. В настоящее время ожидается ответ на поданную Гейси апелляцию. Многие слушатели впоследствии упрекали меня в том, что я не попытался приструнить Гейси и не заставил его признаться в своих преступлениях. Я постарался объяснить, что это все равно ничего бы не дало, моей целью было сделать так, чтобы каждый из заключенных продемонстрировал личные особенности, слушатели попробовали посмотреть на эти случаи глазами самого Гейси, и чтобы они стали свидетелями его блестящих манипуляций и попыток отрицания. Все же некоторые не поняли моих объяснений, но, как я думаю, это подтверждает необходимость дополнительных семинаров и исследований, посвященных убийствам и образу мыслей серийных убийц.

12. Расширяя границы

Начиная со времени образования Отдела поведенческого анализа и до настоящего времени публичность была для нас палкой о двух концах, я всегда ощущал связанную с нею напряженность. Особенно остро она начала проявляться, когда я стал главным специалистом по профилированию, сменив на этом посту Тетена и Муллани. В Чикаго я преподавал тактику переговоров по освобождению заложников, и эти занятия посещала журналист Патриция Лидс, специализировавшаяся на уголовной хронике и собиравшаяся писать статью о переговорах. Мы разговорились, и я признался в своем интересе к Уильяму Хайренсу, дело которого ей было хорошо знакомо. Вскоре она захотела посетить Куантико и подготовить статью о профилировании и о насильственных преступлениях. Я обратился к моему начальнику в Куантико и в отдел по связям с общественностью и получил разрешение на то, чтобы она приехала и побеседовала со мной и другими сотрудниками Отдела поведенческого анализа.

Пат приехала, провела у нас целый день и захотела остаться на второй. Одна из привилегий агентов в Куантико заключается в том, что мы можем оставлять гостей на ночь в специальных гостевых комнатах, поэтому я зарезервировал ей такую комнату. Вечером мы в пивном зале беседовали с некоторыми полицейскими из Чикаго, которые приехали в Куантико на трехмесячные курсы. Было уже поздно, я захотел поехать домой, поэтому попросил чикагских полицейских проводить Пат до ее комнаты, когда они закончат беседу. Так получилось – согласно моему обычному «везению» – Пат заметил в пивном зале без сопровождающего ее агента некто, кто знал ее. Это оказался Джон Отто, свежеиспеченный заместитель директора Бюро, в свое время работавший сотрудником по персоналу в чикагском отделении. Он проходил мимо с группой других высокопоставленных сотрудников Бюро, включая директора Уэбстера и Кена Джозефа, тогдашнего руководителя Куантико. Джозеф пришел в раздражение от того, что некий посторонний человек расхаживает по Академии без сопровождения агента.

Утром Джозеф обрушился на главу отдела по связям с общественностью, который заявил, что не знает, что полицейский журналист делает в Куантико и почему расхаживает без надзора. Ко времени моего прибытия Джозеф пребывал в панике. Кто знает, что этот чертов журналист может написать о Куантико? Что если она напишет о том, как полицейские распивают пиво на территории ФБР? Создавалось впечатление, что дух Джона Эдгара Гувера до сих пор разгуливает по коридорам Куантико.

«Не будем играть в эти «если бы да кабы», – заявил я Джозефу, сидя в офисе и выслушивая его рассуждения. Я объяснил, что это была моя доброжелательно настроенная знакомая, что она работает над статьей, которая определенно выставит нас в положительном свете. Более того, прежде чем приглашать ее в Куантико, я договорился с начальством и с отделом по связям с общественностью. Если статья выйдет в негативном тоне, то у нас еще будет время обвинять меня во всех грехах, а до тех пор я считаю панику совершенно необоснованной. Будучи мне другом, Джозеф согласился с моей точкой зрения, но, покидая его кабинет, я чувствовал себя обязанным ему.

Передовая статья Пат Лидс, опубликованная 15 февраля 1980 года в газете Chicago Tribune, была названа «Исследование странных злодеяний» с подзаголовком «Малоизвестное отделение ФБР составляет профили причудливых убийц».

Она была написана в очень положительном тоне, насколько это возможно, и больше я не слышал никаких параноидальных вопросов о никем не сопровождаемых журналистах в Академии. Через информагентство статья была опубликована во многих газетах и стала поводом для публикации других статей, в том числе в таких ведущих изданиях, как The New York Times, People и Psychology Toda; меня стали приглашать на различные телевизионные и радиопрограммы. Интерес к теме пробудился огромный, потому что на тот момент Отдел поведенческого анализа был уникальным во всех правоохранительных органах. В полицейских департаментах Нью-Йорка и Лос-Анджелеса работали штатные психологи, но они не составляли регулярно профили преступников, как это делали мы.

Еще одна область, в которой меня можно назвать первопроходцем даже в большей степени, чем пропаганда профилирования в средствах массовой информации, – это установление связей с профессиональными кругами психиатров и специалистов по душевному здоровью. Мой интерес к психиатрии был частью общего стремления раздвинуть границы того, что традиционно считалось уделом ФБР. Я начал заниматься этим с середины 1970-х и занимаюсь до сих пор. Считаю, что определенно могу чему-то научиться у психиатров, психологов и других профессионалов, имеющих отношение к медицине, криминологии, обслуживанию тюрем и тому подобным сферам, и многие различные профессиональные организации были рады присутствию на их встречах и собраниях сотрудника ФБР. Всякий раз, как я выступал на какой-нибудь конференции в качестве представителя ФБР, зал был забит полностью. Что касается реакции, то я обнаружил, что разница между сотрудниками правоохранительных органов и психиатров заключается в том, что полицейские обычно просто сидят и слушают меня, иногда скрестив руки, едва ли не бросая мне вызов и словно предлагая рассказать нечто неизвестное для них, тогда как психиатры (возможно, по сформировавшейся за долгие годы обучения привычке) усердно что-то записывают в своих блокнотах.

Одно из первых выступлений на конференции психиатров было посвящено делу Монти Рисселла, которое заинтриговало меня с первых же минут, как я узнал о нем, – в основном потому, что если бы я составлял профиль неизвестного мне насильника и убийцы именно в то время, то совершенно точно ошибся бы. Количество и степень тяжести его преступлений говорили о том, что это мужчина под тридцать или тридцати с небольшим лет; если бы я рассказал или сообщил в письменном отчете об этом полицейским из Александрии в штате Вирджиния, то они принялись бы искать совершенно не того человека. На основании того, что мне тогда было известно об образе мыслей убийц, я бы сказал, что молодой человек, которому еще не исполнилось и двадцати лет, не мог совершить дюжину изнасилований и убить пять последних жертв. Но именно так и поступил Рисселл.

Как исследователь я научился тщательно анализировать информацию, противоречащую устоявшимся взглядам, в том числе и касающуюся Монти Рисселла. Проблемы Рисселла начались в юном возрасте, как и проблемы большинства описанных в книге преступников: он рос в психологически неблагополучной (дисфункциональной) семье, но «развитие» его, казалось, происходило более быстрыми темпами. Он начал насиловать женщин уже в четырнадцать лет; после суда его отправили в психиатрическую клинику для несовершеннолетних во Флориде; еще пять изнасилований он совершил, когда формально находился под опекой этого учреждения: одно в период временного освобождения, второе во время побега, а другие, когда проживал в этом учреждении – на парковке, в общественном бассейне и в подобных местах.

Через три недели после возвращения домой из психиатрической клиники Рисселлу предъявили обвинение в вооруженном ограблении, которое, по сути, было попыткой изнасилования. Судебное разбирательство длилось год, и судья назначил ему обязательное регулярное посещение психиатра в течение этого времени. К сожалению, работа с несовершеннолетними правонарушителями не входила в круг обычных профессиональных занятий этого психиатра.

Рисселл действительно регулярно посещал психиатра и – согласно отчетам специалиста – демонстрировал неплохой прогресс. Но этот прогресс был иллюзией. В тот же год Рисселл впервые убил одну из изнасилованных им женщин. Преступление было совершено неподалеку от его жилого комплекса. После судебного разбирательства по делу о грабеже Рисселл был условно освобожден с обязательством продолжать посещать психиатра. Никто из тех, кто расследовал ограбление, даже не заподозрил его в причастности к убийству.

Во время испытательного периода, продолжая посещать психиатра, Рисселл совершил еще четыре изнасилования и убийства рядом с жилым комплексом. Казалось, что в этих преступлениях нет какого-то определенного шаблона. Жертвы отличались друг от друга: некоторые были моложе, другим было уже за тридцать; некоторые были белыми, другие чернокожими; некоторые замужем, другие одинокими. Полиция продолжала искать какого-нибудь заезжего человека, а Рисселла арестовали скорее не в результате логических рассуждений, а в результате случайного обыска его автомобиля. Он признался в убийствах и был осужден на пять пожизненных сроков. И только после пары лет в тюрьме он рассказал о двух предыдущих изнасилованиях, которые совершил, находясь в психиатрическом заведении.

Я брал интервью у Рисселла в тюрьме; мне показалось, что он умеет неплохо выражать свои мысли и не против поделиться подробностями преступлений; он излагал любопытные подробности о мотивации и об образе мыслей, возводя их к детским переживаниям. Он согласился принять участие в Проекте по исследованию личности преступника и снабдил нас неплохими данными. Например, вспомнил, почему отпустил одну из жертв изнасилования. По его словам, она сказала, что ей нужно заботиться о больном раком родственнике. В семье Рисселла тоже был больной раком, поэтому он оставил ее в живых. Согласно нашей терминологии, он проявил настолько личный интерес к жертве, что уже не смог деперсонализировать и убить ее.

Именно такой информацией о Рисселле я поделился с группой судебных психологов в Чикаго в начале 1980-х годов. Демонстрируя слайды с фотографиями Рисселла на экране, я выступал перед профессиональной аудиторией численностью человек в восемьдесят. Бросив взгляд на дверь, я увидел сцену, напоминающую фрагмент мультфильма: в дверь заглянул какой-то проходящий мимо мужчина, затем он пошел дальше, но потом в проеме снова появилась его голова, а за ней и все туловище. Войдя в аудиторию, он сел на передний ряд у кафедры и продолжил затаив дыхание внимать моим словам. На лекции я рассказал, что Рисселл насиловал и убивал, регулярно посещая психиатра, но психиатр не понял, что Рисселл откровенно врет ему о своем прогрессе. Я назвал это свидетельством манипулятивных способностей организованных убийц. Согласно моему мнению, проблема заключалась в том, что традиционная психиатрия исторически полагалась на слова самого пациента о своем психическом здоровье, на то, что пациент будет правдиво рассказывать врачу обо всем, что происходит с ним и что он испытывает в процессе терапии. В судебной же психиатрии научились не полагаться исключительно на высказывания самого пациента и пользоваться внешними источниками, судебными отчетами и тому подобными материалами, постоянно ставя под сомнение достоверность того, что пациент рассказывает о своей жизни и поступках.

Пока я так рассуждал, лицо зашедшего в аудиторию во время лекции и сидевшего в первом ряду мужчины постепенно серело и покрывалось потом. К концу моего выступления дополнительный свет погас, и люди стали выходить из аудитории. Вспотевший и бледный мужчина, явно чем-то озабоченный, подошел ко мне и сказал, что ему нужно поговорить со мной.

– Я психиатр, – заявил он.

– У вас такой вид, как будто вам самому нужен психиатр, – сказал я.

– Я доктор Ричард Рэтнер, – представился он. – Тот самый, которого обвел вокруг пальца Рисселл. – Я с мучением размышлял над этим случаем много лет. Мы можем поговорить?

Говоря вкратце, мы поговорили и стали друзьями. Я повторил свои аргументы о том, что Рисселл одурачил его примерно так же, как обманывал жертв, и ему не следует так уж слишком укорять себя. Также настоятельно порекомендовал ему в его дальнейшей судебно-экспертной деятельности не полагаться исключительно на показания пациентов-правонарушителей.

В последние годы доктор Рэтнер стал активным проповедником этой идеи. Его до сих пор мучает мысль о том, что если бы он проявил больше сообразительности в деле Рисселла, то, возможно, удалось бы спасти несколько жизней, поэтому теперь он выступает с лекциями, приводя самого себя в качестве примера человека, одураченного ловким манипулятором. Он пригласил меня выступить с презентациями в различных клиниках в Вашингтоне, округ Колумбия, а я пригласил его посетить Куантико и стать советником в Проекте по исследованию личности преступника. Надеюсь, что именно благодаря таким связям в этой области будет достигнут значительный прогресс.

Я выступал перед психиатрами уже несколько лет, когда произошел еще один примечательный инцидент. Выступление проходило на похожей конференции на тему того, что обозначает «регрессивная некрофилия». На экране я продемонстрировал слайд с фотографией женщины, во влагалище которой была вставлена ветка, и объяснил, что термин «регрессивная некрофилия» обозначает вставление посторонних объектов во влагалище или в анус – то, что мы наблюдали в некоторых случаях неорганизованных убийц. Мы истолковали это действие как проявление чрезвычайной враждебности к женщинам и одновременно как свидетельство того, что преступник не знаком со взаимным сексом. При анализе сцены преступления часто это действие неверно интерпретировали как проявление жестокости и желания нанести увечья, тогда как в действительности это замена секса.

Один седовласый мужчина, не имеющий отношения к судебной психиатрии, активно возражал против такого толкования слайда и против моей лекции в целом. Он обвинил меня в том, что я хочу шокировать аудиторию, и утверждал, что это крайне необычный случай и других таких случаев никогда не было. Он прерывал мое выступление до такой степени, что мне, прежде чем продолжить, пришлось обратиться к нему непосредственно.

Я спросил его, сколько сцен преступления он осмотрел в своей жизни.

– Ни одной, – ответил он. – Я психиатр, а не полицейский.

Я настаивал на своем, сказав, что я и мои коллеги были свидетелями десятков подобных случаев. Он же продолжал называть это абсурдом.

Тогда другой слушатель призвал мужчину сесть спокойно и послушать; в таком случае, возможно, все присутствующие чему-то научатся. Но протестующий не унимался, и тогда остальным пришлось выдворить его из аудитории. Позже другие слушатели предположили, что тот мужчина был «перегружен» и не мог воспринимать новую для себя информацию. По их словам, лекция была довольно поучительной, и в целом такую же положительную реакцию я встречал со стороны десятков профессиональных групп, перед которыми выступал за последние лет пятнадцать.

Осенью 1991 года мои попытки навести мосты с психиатрическим сообществом были признаны Американской академией психиатрии и права, и я был удостоен ее награды «Амикус» на ежегодной конференции в Орландо, штат Флорида. Эту награду присуждают людям, которые, не будучи профессиональными психиатрами, внесли наибольший вклад в развитие этой дисциплины. Такой награды до сих пор не был удостоен никакой другой агент ФБР.

С самых первых дней службы в Куантико я решил, что в своей работе буду придерживаться принципов «двустороннего движения», а не «одностороннего», как это было принято в ФБР раньше. Поэтому постоянно старался найти людей, которые могли бы оказаться нам полезными. Пэт Муллани в качестве консультанта Бюро привлек к нашей деятельности эксперта по психолингвистике, доктора Мюррея Майрона. Также мои наставники Муллани и Тетен привлекали других сотрудников Бюро в качестве помощников экспертов по гипнозу, к помощи которых мы иногда прибегали, чтобы помочь свидетелям более ярко вспомнить детали преступления. Я обращался к различным судебным психиатрам, таким как доктора Парк Дитц, Джеймс Кавано, Ричард Рэтнер, Роберт Саймон и другие; в рамках нашего Проекта по исследованию личности преступника нам помогали доктор Энн Берджесс и такие советники, как доктор Марвин Вольфганг из Пенсильванского университета, пионеры в исследовании поведения преступников, совершающих насильственные преступления.

Очень много времени я провел, читая лекции агентам-курсантам и полицейским, приезжавшим в Куантико на курсы, и для этих курсов я всегда приглашал лекторов-гостей. На них приезжали и выступали Берджесс, Дитц и другие вышеупомянутые специалисты, как и капитан Фрэнк Больц из полицейского департамента Нью-Йорка, который практически изобрел дисциплину переговоров по освобождению заложников. Я обратил внимание на то, что, какими бы оживленными ни были наши собственные презентации, именно эти лекторы-гости производили самое яркое впечатление, и в своих отчетах начальству наши студенты упоминали в первую очередь их.

Гостями были не только сотрудники правоохранительных органов и специалисты по криминалистике. Один знакомый рассказал мне о Крис Сайзмор, страдавшей диссоциативным расстройством идентичности (множественной личности), случай которой был описан в известной книге «Три лица Евы» и изображен в одноименном фильме с Джоан Вудворд; впоследствии, излечившись, Крис стала отличным лектором. Я встретился с Крис и решил пригласить ее в Куантико, но по негласному правилу Бюро визиты таких «необычных» лекторов следовало согласовывать с начальством. Начальство не отказывало, но предупреждало агента, что он действует на свой страх и риск и если что-то пойдет не так, то именно агент, а не его непосредственный начальник, подвергнется гневу Бюро. Мой начальник повторил эти стандартные слова и добавил: «Разве эта женщина не психически больная?» Я сказал, что она полностью излечилась и не представляет опасности. Он же заявил, что в случае чего опасность грозит моей заднице, а не его; я с серьезным лицом ответил, что самая большая проблема с Крис в том, что поскольку в ней уживаются три личности, то нам, возможно, придется выплатить ей гонорар в тройном размере. Он не понял шутки.

Крис имела огромный успех, описав, каково это – страдать от психического расстройства и излечиться от него. В некоторых громких случаях сторона защиты пыталась воспользоваться аргументом о наличии множественных личностей у обвиняемого. Крис убедительно говорила, что если одна из личностей пациента с диссоциативным расстройством идентичности способна на убийство, то на него способны и все остальные, и наоборот, если одна из личностей не может совершить убийство, то не могут и все. В целом она утверждала, что наличие множественных личностей не является поводом для снятия обвинений с подозреваемого в убийстве.

Все гости так или иначе расширяли наши знания и мастерство. Среди необычных лекторов-гостей можно назвать скульптора Фрэнка Бендера, который специализировался на создании моделей, изображающих как подозреваемый мог выглядеть через десять-двадцать лет, и медиума Норин Ренье. О ней хорошо отзывались, у нее был опыт работы с правоохранительными органами на местах – она помогала определять местонахождения трупов и находить другие улики. Мой начальник говорил, что мне стоит предупреждать студентов о том, что мы просто предлагаем им послушать интересного лектора, но никоим образом не утверждать, что рекомендуем ее услуги местным департаментам полиции или каким-либо образом верим в ее деятельность.

Она приехала в Куантико в начале 1981 года и в лекции рассказала, что не может контролировать свои способности – иногда они сосредотачиваются на нужной цели, а иногда нет. В тот день, выступая перед группой полицейских, она предсказала покушение на президента Рональда Рейгана, которое должно произойти до окончания месяца. По ее словам, пуля должна попасть в левую часть его груди, но он не умрет, а в результате покушения обретет еще бÓльшую популярность и совершит великие дела.

После настоящего покушения на Рейгана я предложил ей снова выступить в Куантико, и на этот раз она предсказала, что президент погибнет после покушения в ноябре от рук мужчин в иностранной форме с автоматами. Тогда я сообщил об этом предсказании представителям Секретной службы; они были недовольны, что я не сообщил им о первом предсказании, которое воспринял просто как случайный домысел. Что касается предсказания о ноябрьском убийстве, то здесь она была одновременно и права, и не права. В октябре, а не в ноябре от рук мужчин в иностранной форме с автоматами погиб не Рональд Рейган, а президент Египта Анвар Садат.

В другой раз медиум помогла определить местонахождение самолета с телом родственника агента ФБР. Предсказала она и кое-что относящееся к моей личной жизни.

За несколько дней до моей запланированной отправки на шесть недель в Германию она сказала мне, что я скоро вернусь, потому что что-то случится с темноволосой женщиной. Через три дня после моего прибытия в Германию меня вызвали обратно в Штаты, потому что моя жена, волосы которой были темными, попала в автомобильную аварию.

Но к тому времени сведения о том, что Ренье читала лекции в Куантико, стали достоянием прессы, исказившей их до истории о том, что ФБР просто привлекает в качестве консультанта медиума-экстрасенса. Вторая история еще более исказила факты – якобы ФБР наняло экстрасенса для предсказания покушений на убийство. Руководство Куантико пришло в ярость и запретило мне приглашать Ренье.

Через год или два нам пришлось расследовать убийство, происшедшее прямо на базе в Куантико, – была убита жена сотрудника Управления по борьбе с наркотиками, что надолго выбило нас из колеи. Находясь в подавленном состоянии, мой начальник (новичок Отдела поведенческого анализа) спросил меня, не могу ли я еще раз пригласить медиума для выступления, чтобы он смог проконсультироваться с ней по поводу этого убийства. Я ответил отказом, сославшись на то, что более высокопоставленное руководство запретило мне ее приглашать. Но он настаивал, и мне пришлось уступить его просьбе в обмен на обещание, что в случае чего он возьмет всю вину на себя. После лекции он постарался незаметно вывести ее из аудитории, позволил осмотреть и ощупать улики, но она не помогла расследовать дело, которое остается нерасследованным до сих пор.

Несмотря на то что история с оглаской нашего сотрудничества с Норин Ренье вышла не совсем благоприятной, Отдел поведенческого анализа продолжал привлекать к себе внимание со стороны. В начале 1980-х его деятельность стала не только освещаться в документальных статьях, но и легла в основу некоторых художественных произведений.

Авторы статей и в еще большей степени авторы произведений позволяли себе преувеличения в отношении того, что профилирование дает ФБР. Они изображали профилирование как своего рода волшебную палочку, которая позволяет полицейским мгновенно раскрыть преступление. Как знают читатели этой книги, в действительности здесь нет никакого волшебства. Профилирование – это просто практическое использование принципов бихевиоризма, плод многолетнего опыта, достигнутого благодаря расследованию множества сцен преступлений и улик, а также результат анализа интервью с заключенными преступниками; цель профилирования – указать полицейским на наиболее вероятную категорию подозреваемых. Профилирование никогда не «ловит убийцу». Это делают местные полицейские.

Как бы мы часто ни подчеркивали этот факт, авторы художественных произведений, похоже, всегда имеют свое мнение на этот счет. Однажды, в начале 1980-х, в отделе по связям с общественностью меня попросили показать Отдел поведенческого анализа одному писателю. Его звали Том Харрис, он уже написал один роман-бестселлер, «Черное воскресенье», по которому сняли фильм. Харрис сказал, что работает над новым романом и в нем будет изображен серийный убийца. Он хотел узнать, как бы действовало ФБР в похожем случае, как составлялся бы профиль, как мы помогали бы местной полиции. Мы с ним провели несколько часов, и за это время я познакомил его с различными случаями, включая дела Кемпера и Чейза. Харрис впитывал все, словно губка, почти ничего не говоря. Мы также обсудили мои уже многочисленные к тому времени интервью с преступниками в тюрьмах, я рассказал, что в последнее время мы в Бюро привлекаем для консультаций различных психиатров и других экспертов по психическому здоровью.

Позже Том Харрис объединил идею интервью с преступниками в тюрьмах с привлечением психиатров и воспользовался ими в своем романе «Красный дракон», в котором агент ФБР обращается за помощью к ныне известному персонажу Ганнибалу Лектеру, психиатру и осужденному серийному убийце, который помогает решить криминальную загадку. Конечно, персонаж и сюжет – исключительно плоды выдумки самого Харриса, но я горжусь тем, что предоставил ему некоторые факты, от которых могло оттолкнуться его богатое воображение.

После публикации «Красного дракона» я спросил Харриса, почему он сделал героя работающим на Бюро штатским, а не агентом. Он сказал, что хотел показать человека с психологическими проблемами, возникшими в результате первого столкновения с Лектером, – с проблемами, которые помешали ему продолжить службу. Я решил, что это довольно комично, учитывая те проблемы, с которыми многие из нас сталкивались в Отделе поведенческого анализа – потеря веса, ложные сердечные приступы и прочие.

Во время второго визита Харриса, когда он работал над еще одним романом, я провел с ним больше времени и рассказал о других специфичных случаях, включая случай Эда Гина, который отчасти стал прототипом злодея в «Молчании ягнят». Также я познакомил Харриса с одинокой женщиной-агентом, которая тогда работала в Отделе поведенческого анализа.

Как художественные произведения, оба романа Харриса великолепны, хотя и не совсем реалистичны в изображении серийных убийц, героев и героинь в рядах ФБР. Например, в образе серийного убийцы из первой книги, Фрэнсиса Долархайда, Харрис объединил черты нескольких разных видов убийц, которые вряд ли проявились бы в одном реальном человеке. Кроме того, агенты ФБР обычно самостоятельно не охотятся за такими убийцами; мы оцениваем места преступлений, составляем профили личности и сообщаем наши предположения сотрудникам местных правоохранительных органов, которые выполняют всю основную работу и в конечном итоге задерживают преступников.

В последующие после визитов в Отдел поведенческого анализа Харриса годы мне довелось послужить консультантом и для других известных авторов художественных и документальных книг. Среди наиболее выдающихся Мэри Хиггинс Кларк, роман которой «Любит музыку, любит танцевать» отчасти основан на моей презентации дела Харви Глатмена (и на моей последующей консультации, которую я предоставил ей после выхода в отставку) и Энн Рул. Энн Рул стала моей коллегой по рабочей группе VICAP, а позже я пригласил ее в Куантико прочитать лекцию о Теде Банди, о котором она написала книгу. Я познакомил ее с делом Джерома Брудоса, позже она отправилась в Орегон, провела обширное исследование и написала книгу о нем под названием «Убийца похоти» (Lustkiller).

В недавние годы шумиха по поводу профилирования только усилилась, вместе с ней еще шире распространились неверные представления о том, чем на самом деле занимается Бюро. Средства массовой информации всячески превозносили специалистов по поведению как суперищеек, посрамляющих полицейских и без труда расследующих самые сложные случаи, оказавшиеся не по силам остальным.

К сожалению, ФБР и само предоставило немало поводов для такой неверной интерпретации. Наиболее очевидный случай – сотрудничество Бюро с продюсерами фильма «Молчание ягнят». Одним из последних документов, прошедших через мой рабочий стол перед выходом в отставку, был как раз сценарий этого фильма, по поводу которого я высказал кое-какие возражения. Мне казалось, что если ФБР собирается каким-то образом быть причастным к съемкам, вплоть до того, что позволяет снимать некоторые сцены в Куантико, то нам следует оказать больше влияния на реалистичность фильма. Например, героиня фильма в исполнении Джуди Фостер была курсантом; мы бы никогда не поручили курсанту такое ответственное и опасное задание, какое было описано в сценарии. Эту деталь можно было бы легко изменить без ущерба для художественного достоинства фильма, как и десятки других деталей. Но их не изменили, и в некоторых сценах, снятых в Куантико, даже задействованы сотрудники Бюро. Очевидно, представители ФБР сочли, что фильм в любом случае станет неплохой рекламой Бюро, независимо от того, насколько он достоверен.

После успеха книги и фильма «Молчание ягнят» случился настоящий бум: все бросились эксплуатировать тему серийных убийц и составителей их профилей. Особенно это было заметно на телевидении. Если в начале 1980-х тема серийных убийц иногда всплывала в довольно серьезных программах, то теперь посвященные ей программы напоминали скорее статьи в желтой прессе. Мои основные претензии на эти недавние материалы касались их плохой подготовки. Например, одна из программ, которая часто бывала полезной для правоохранительной деятельности, – «Их разыскивают в Америке» (America’s Most Wanted). Тем не менее даже в этой программе поспешили изобразить находящегося в нью-йоркской тюрьме Джо Фишера как убийцу ста пятидесяти человек. Так утверждал сам Фишер, хотя он и убил собственную жену и, возможно, еще несколько человек, но убить полторы сотни никак не мог, что подтвердило бы любое, даже не слишком тщательное исследование. Фишер, как и Генри Ли Лукас, был переезжавшим с места на место алкоголиком, который обожал громкие заявления и внимание газет и телевидения.

Огромная шумиха повлекла за собой необычные и даже несколько огорчительные последствия. Некоторые сидящие в тюрьмах серийные убийцы теперь получают письма от незнакомых людей, которые пишут, что хотят быть похожими на них и подражать им. Кое-кто мне также иногда говорил, что было бы интересно посетить коктейльную вечеринку с Тедом Банди или другим серийным убийцей. Эти убийцы – ужасный образец человечества, им не следует подражать и делать из них кумиров.

Некоторые сотрудники Отдела поведенческого анализа до сих пор утверждают, что якобы стали прототипами персонажей ФБР в книге и в фильме «Молчание ягнят», хотя Харрис заявил (и я с ним согласен), что персонажи – исключительно плод его собственного воображения и не основаны на каких-то конкретных лицах. Причем проблема касается не только старых сотрудников Отдела. Новички, подающие заявки в Отдел поведенческого анализа, воспринимают Джуди Фостер как модель для подражания, они тоже хотят быть «сверхищейками». Если в полицию устроится человек, слишком тесно ассоциирующий себя с Каллаханом по прозвищу «Грязный Гарри», то мы получим ужасно безответственного, жестокого и опасного полицейского. Такие нам не нужны, как не нужны и «суперищейки из ФБР». Как общество, мы, похоже, подлетаем слишком близко к пламени в поисках стимуляции; мы – скучающая аудитория, более настроенная воспринимать фантазии, нежели реальность, и потому подвергаем себя риску провалиться в пропасть, о которой писал Ницше.

После ухода в отставку из ФБР я работал экспертным свидетелем и лектором. Среди недавних проанализированных мною случаев случай Рики Грина, убийцы из Техаса. Он убил несколько человек, как казалось, в беспорядочной жестокости, и ожидал приговора. Я дал показания о том, что считаю его еще более опасным, чем Тед Банди, потому что если Банди выбирал жертв по определенному типу, то Грин продемонстрировал стремление убивать почти любого. Не могу точно сказать, какое влияние оказало мое свидетельство отдельно от других, но в итоге Грина приговорили к смертной казни.

Более нашумевшим был случай Артура Дж. Шоукросса из Рочестера в штате Нью-Йорк, обвиненного в убийстве одиннадцати местных женщин, многие из которых были проститутками. Ранее Шоукросс провел четырнадцать лет в исправительном учреждении за насильственные действия сексуального характера и удушение восьмилетней девочки. Он также признался в убийстве мальчика, но это обвинение было снято в обмен на его признание вины в убийстве девочки. Тем не менее через четырнадцать лет его выпустили, и он тут же снова приступил к убийствам.

На этот раз Шоукросс не признал себя виновным на основании своей невменяемости. Отчасти его защита строилась на том, что в детстве он подвергался сексуальному, психологическому и физическому насилию. Кроме этого, он заявил, что страдает от психического расстройства с «измененными состояниями», схожего с расстройством множественной личности, а третьей стратегией защиты было посттравматическое стрессовое расстройство после Вьетнама.

Пока мой давний друг и коллега психиатр доктор Парк Э. Дитц консультировал сторону обвинения о том, как реагировать на заявление Шоукросса о пережитом в детстве насилии и о наличии у него расстройства множественной личности, я взялся за заявление о ПТСР. К тому времени за моими плечами были тридцать пять лет действительной службы и резерва в военной полиции и в управлении расследования уголовных преступлений в армии, так что мой опыт позволил быстро разоблачить Шоукросса. Мои исследования говорили о том, что его утверждения о наличии у него ПТСР совершенно беспочвенны и ложны, и я до суда проделал настолько блестящую предварительную работу, что она вдребезги разбила все попытки стороны защиты ухватиться за это заявление, и на суде этот пункт даже не всплывал. Доктор Дитц также опроверг два других заявления, и Шоукросса в первом случае признали виновным в совершении десяти тяжких убийств второй степени – и, соответственно, приговорили к десяти пожизненным срокам, – а во втором случае обвинили в насильственной смерти с приговором от двадцати пяти лет до пожизненного. Вряд ли он выйдет из тюрьмы живым.

Летом 1991 года вместе с остальным миром я прочитал новости об аресте Джеффри Дамера в связи с семнадцатью убийствами в Милуоки, штат Висконсин; в статьях приводились подробности о сексуальном насилии, нанесении увечий, каннибализме и некрофилии. Казалось, что в своих жестоких поступках Дамер объединил все ужасные элементы серийных и сексуальных убийств за последнюю четверть столетия. По факту он нерегулярно убивал на протяжении долгого времени, и первое тяжкое преступление совершил в 1978 году, в возрасте восемнадцати лет. Неподалеку от своего родительского дома в Бате, штат Огайо, он подобрал автостопщика и убил его, по всей видимости, без всякого разработанного заранее плана. На протяжении девяти следующих лет его фантазии постепенно усиливались, пока он не начал убивать снова – один раз в 1987 году, два раза в 1988-м, один раз в 1989 году, четыре в 1990-м и восемь в 1991-м – в последнем случае между убийствами проходило всего несколько дней, – после чего его задержали.

Мне, как внешнему наблюдателю, было ясно, что Дамер следовал предсказуемому образцу поведения серийного убийцы. Вначале они действуют осторожно, пугаясь своих преступлений. Затем ускоряются, становятся все более уверенными в себе, превращаясь в эффективные «машины смерти». Под конец они ведут себя с беспечностью и надменностью, убедив себя, что их не сможет поймать ни один человек на свете. Они верят в свои несравненные достоинства и в право распоряжаться чужими жизнями.

Как известно читателю, я много лет вел выездные школы для сотрудников ФБР, посвященные оценке личности преступника и психологическому профилированию, ряд из них проходил в районе Милуоки. После моего выхода в отставку меня в январе 1991 года пригласили провести похожие курсы при поддержке Висконсинского университета в Милуоки, и я провел их вместе с Кеном Лэннингом, ставшим главным экспертом Бюро по преступлениям, связанным с эксплуатацией детей и сексуальным насилием над ними. Во время выездных школ я в этом районе завел многих знакомых среди полицейских, юристов и специалистов по психическому здоровью. Поэтому для меня вовсе не стало сюрпризом письмо, которое я получил в августе 1991 года от полицейского детектива из Милуоки, в то время принимавшего активное участие в расследовании преступлений Дамера.

«Не могу выразить, насколько полезной оказалась информация, которую вы представили на последних мероприятиях здесь, в Милуоки, – писал он. – Для меня и других следователей, занятых в этом деле, стало огромным подспорьем знание того, что именно следует искать».

Я был рад такому признанию, но все же и огорчен действиями некоторых полицейских, причастных к тому же делу Дамера, уволенных за то, что позволили остаться в квартире Дамера четырнадцатилетнему лаосскому мальчику, даже несмотря на крайне подозрительную обстановку. Я жалел, что эти полицейские, в отличие от детектива, не посещали моих курсов; уверен, что в противном случае результат первого допроса Дамера был бы совсем другим. А так Дамер убил лаосского мальчика буквально через несколько минут после того как полицейские оставили их в покое. Более того, в течение следующих двух месяцев Дамер убил еще четырех лиц мужского пола, прежде чем был задержан. Скорее всего пять этих жизней удалось бы спасти, если бы полицейские лучше разбирались в образе поведения и мотивах серийных убийц. Если бы все полицейские в Милуоки были более просвещенными в этих вопросах, то, возможно, включили бы Дамера в число подозреваемых еще раньше, когда из городских гей-баров пропали несколько молодых людей. Впрочем, рассуждая здраво, милуокскую полицию не следует винить за такие ошибки в суждениях; вообще в целом по стране очень мало полицейских прошли подготовку, позволяющую распознавать сложную динамику поведения насильников. Недавний инцидент только в очередной раз убеждает меня в необходимости большей подготовки специалистов в этой области.

Осенью 1991 года со мной связались обе стороны, как обвинения, так и защиты, с просьбой выступить в этом деле экспертом. Мой друг Парк Дитц собирался сотрудничать с обвинением, а мне, по странному повороту судьбы, в итоге пришлось представлять другую сторону – защиту.

Для бывшего агента ФБР выступать на стороне защиты в любом случае крайне необычно, и большинство посторонних, как и некоторые мои бывшие коллеги по ФБР и правоохранительным органам, восприняли бы это превратно. Но с момента выхода в отставку, став платным консультантом и привлекаемым экспертом, я пришел к мнению, что у настоящего эксперта бывает только одно мнение, и на самом деле неважно, какая сторона запрашивает это мнение, потому что оно основано на фактах и опыте, его нельзя изменить и подстроить под стратегии защиты или обвинения. На этих основаниях я согласился сотрудничать с Джеральдом П. Бойлом, адвокатом из Милуоки, которому поручили вести защиту Джефри Дамера. Я никогда не выступлю в защиту действий или поведения Дамера, никогда не оправдаю возмутительные убийства семнадцати человек, но я понимаю, каким образом эти действия связаны с состоянием разума Дамера. Моя позиция – не оправдывать и не обвинять Дамера, но в наилучшей степени воспользоваться опытом, чтобы все стороны как можно более объективно вынесли свои суждения. Я выступаю за то, чтобы уголовное правосудие надлежащим образом рассматривало такие трудные случаи, как дело Дамера.

13 января 1992 года адвокат Бойл объявил, что Джеффри Дамер готов поменять свое заявление о невиновности из-за невменяемости по каждому из предъявленных ему пятнадцати случаев убийства на «виновен, но невменяем». «Решение принял мистер Дамер, не я, – сообщил Бойл прессе. – Это дело, посвященное его психологическому состоянию. Это его намерение – объявить себя виновным». Согласно законодательству Висконсина, обвиняемый может признать себя «виновным, но невменяемым», хотя во многих других штатах это запрещено. Я всецело поддержал такую формулировку. В вине Дамера сомнений быть не может, и он пройдет ускоренное судебное разбирательство, вторая стадия которого будет сосредоточена только на его психологическом состоянии. Вне зависимости от исхода этой стадии, он практически наверняка проведет остаток жизни в тюрьме под охраной, либо в психиатрической клинике, либо в исправительном учреждении – и это, на мой взгляд, верное решение. Согласившись поддержать заявление Дамера о виновности, Джеральд Бойд сэкономил судам Милуоки многие недели, возможно, и месяцы заслушивания скучных показаний, а также миллионы долларов; заодно способствовал решению, которое сослужит добрую службу обществу.

Вместе с представителями защиты Дамера я опрашивал его на протяжении двух дней. В ходе подготовки я подробнее ознакомился с делом. Мне на ум сразу же пришел жуткий образ «убийцы-вампира» Ричарда Трентона Чейза из первой главы. Дамер тоже пил кровь и поедал плоть своих жертв, но не был настолько неорганизован, как Чейз. В поисках жертв он посещал гей-бары Милуоки и приводил их к себе в квартиру, хотя понимал, что такой образ действий может повлечь расследование со стороны полиции. В этом отношении он напомнил мне Джона Гейси. Дамер хранил части трупов, такие как кости скелета и черепа, зная, что они тоже могут стать уликами против него. Из судебных документов я также узнал кое-какие сведения, тогда еще не известные широкой публике: Дамер пил кровь, поедал куски мяса и предпочитал сексуальные акты с расчлененными трупами своих жертв. В этом последнем отношении он напомнил мне Теда Банди и Эда Кемпера.

С удивлением я узнал, что, когда последней жертве Дамера удалось выбраться из квартиры прямо во время нападения, Дамер спокойно подождал приезда полиции и совершенно не пытался скрыть находившееся у него в комнатах огромное количество улик. А количество это было поистине огромное: сотни фотографий жертв, как живых, так и мертвых, черепов и частей тел в холодильнике, ящиках и коробках. По всей квартире были разбросаны инструменты для связывания и убийства жертв. Я с тяжелым сердцем узнал, что в течение нескольких месяцев до ареста Дамер впускал к себе в квартиру посторонних, включая домохозяина и полицейских, где в гостиной и в соседних комнатах с открытыми дверями у всех на глазах лежали эти вещи. Все признаки убийцы были налицо, но никто не обратил на них внимания.

Дамер демонстрировал многие признаки организованного убийцы – он охотился на жертв, заманивал к себе в квартиру, обещая деньги или под иными предлогами, а после убийства прятал трупы и избавлялся от следов преступлений, – но вместе с тем ему были присущи некоторые особенности, характерные для поведения неорганизованных преступников: он занимался сексом после убийства, поедал тела, калечил их и хранил части трупов в качестве сувениров. Согласно нашей терминологии, Дамер был «смешанным» типом. По сути, его поведение охватывает столько не связанных между собой особенностей, что нам, пожалуй, придется сделать его образцом совершенно новой категории серийных убийц.

Был ли он психически здоров или болен? За два дня бесед с ним я ощутил лишь сочувствие к сидевшему передо мной человеку с искаженной психикой и раздираемым сознанием. Дамер был едва ли не самым откровенным и готовым на сотрудничество серийным убийцей, с которым мне довелось общаться; при этом он не мог понять, как он совершил все эти жуткие дела, хотя прекрасно помнил о них. В контролируемом тюремном окружении он смог осознать, до какой степени его импульсивные желания и фантазии взяли верх над рациональным разумом и заставили убивать одного человека за другим. Во время интервью он курил одну сигарету за другой и предположил, что, возможно, решением его проблем станет рак легких. Такого запутавшегося человека с измученным сознанием никоим образом нельзя было признать душевно здоровым. Я рад, что при любом судебном решении он проведет остаток жизни под стражей.

Также рад, что в штате Висконсин нет смертной казни, потому что нет никакого смысла государству казнить Дамера. Штат Флорида потратил семь или восемь миллионов долларов на казнь Теда Банди; на эти деньги лучше было построить криминалистическое учреждение, где исследовались бы такие люди, как Банди, Кемпер, Гейси, Берковиц и Дамер, настолько ужасно нарушившие доверие общества. Криминологи давно уже пришли к мнению, что смертная казнь не сдерживает жестоких преступников. Она служит только средством удовлетворения жажды мести со стороны родственников жертв и общества в целом. Если, как в случае с Дамером, мы уверим общественность, что этим чудовищам через несколько лет заключения не позволят выйти на свободу и вернуться в общество, если согласимся держать их под стражей всю оставшуюся жизнь, то определенно добьемся прогресса в этом плане. С тем, где и как именно нужно будет держать их подальше от общества, проблем возникнуть не должно.

Существование таких, как Дамер, заставляет меня продолжать исследования. В тюрьмах по всей стране до сих пор много убийц, с которыми я еще не поговорил. Я до сих пор профессионально связан с Национальным институтом юстиции при Министерстве юстиции и Национальным центром пропавших и эксплуатируемых детей, который занимается теми, кто похищает, убивает детей и издевается над ними. Поддерживаю академические связи со Школой уголовного правосудия при Университете штата Мичиган и Программой психиатрии и правосудия Джорджтаунского университета; иногда читаю лекции в некоторых других университетах. Хотя я вскоре выйду в отставку и покину армейский резерв и армейское управление расследования уголовных преступлений, все равно планирую продолжать вести курсы для сотрудников управления по всему миру, насколько это позволит мне армия. Мне было бы приятно верить в то, что проделанная мною работа и исследования образа мыслей преступников в какой-то степени способствовали сокращению количества насильственных преступлений, но регулярно всплывающие в национальных газетах заголовки о жутких убийствах и сообщения полиции в вечерних новостях по телевидению говорят о том, что борьба с чудовищами продолжается, а я должен оставаться на ее переднем плане.

Примечания

1

Эктоморф – человек, характеризующийся относительно короткой верхней частью тела, длинными конечностями, узкими ступнями и кистями, небольшим корпусом и сравнительно узкими плечами.

2

Аутоэротизм – сексуальное поведение человека, направленное на раздражение эрогенных зон собственного тела, направленность его сексуальных влечений на самого себя.

3

Энурез – распространенное в детском возрасте заболевание, характеризующееся неспособностью ребенка контролировать акт мочеиспускания.

4

В США младший колледж – это двухгодичная средняя школа, основной целью которой является предоставление академического и профессионального образования.

5

Трансмиссия – механизмы, соединяющие двигатель с тем, что должно двигаться.

6

Фурман против штата Джорджия (1972) – решение Верховного суда США, установившее фактический мораторий (запрет) на смертную казнь на всей территории Соединенных Штатов.

7

Дэниел Джеймс Уайт (2.09.1946 – 21.10.1985) – американский политик, член Демократической партии США.

8

Джордж Москоне (24.11.1929 – 27.11.1978) – американский политик, член Демократической партии США, мэр Сан-Франциско, застрелен в своем кабинете Д. Уайтом.

9

Харви Бернард Милк (22.05.1930 – 27.11.1978) – американский политик и первый открытый гей, избранный на государственный пост в штате Калифорния в качестве члена городского наблюдательного совета Сан-Франциско, был застрелен Д. Уайтом.

10

Twinkies – американский кекс-закуска, описываемый как «золотой бисквит с кремовым наполнителем».

11

Сэм Спейд – вымышленный частный детектив, главный герой «Мальтийского сокола» американского детективного писателя в жанре «нуар» Дэшила Хэммета.

12

Гауптвахта – специальное здание с помещениями для содержания арестованных военнослужащих вооруженных сил своего государства.

13

Дэвид Берковиц (при рождении Ричард Дэвид Фолко) – американский серийный убийца, известный под псевдонимами «Сын Сэма» и «Убийца с 44-м калибром», действовал в 1976–1977 годах, убивал в основном молодых людей 18–20 лет, гуляющих или сидящих в автомобиле. Всего совершил шесть убийств. 31 июля 1977 года, в день последнего убийства, был арестован.

14

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – готическая повесть шотландского писателя Роберта Стивенсона, где главный герой ведет двойную жизнь.

15

Джон Варнок Хинкли совершил покушение на президента США Рональда Рейгана в 1981 году.

16

Марк Дэвид Чепмен – убийца Джона Леннона, основателя и участника группы The Beatles.

17

Артур Герман Бремер пытался убить кандидата в президенты США от демократов Джорджа Уоллеса 15 мая 1972 года.

18

Имя «Джордж» является вторым именем самого Уильяма Хайренса и его отца; «Мерман» (Murman) созвучно со словом «Murderman», что означает «убийца», поэтому после огласки пресса вымышленного «Джорджа Мермана» превратила в «Джорджа Убийцу».

19

Долина Смерти – межгорная впадина в районе пустыни на западе США, в штате Калифорния.

20

Винсент Буглиози – американский юрист, был представителем обвинения на процессе по делу Чарльза Мэнсона.

21

8 августа 1969 года четверо членов «Семьи» по приказу Мэнсона совершили жестокое убийство актрисы Шэрон Тейт, находившейся на 9-м месяце беременности, и трех ее друзей.

22

На следующий день после резни в доме Тейт, 9 августа, члены «Семьи» совершили двойное убийство владельцев сети небольших магазинов – Лено и Розмари Ла-Бьянка в их доме.

23

Ричард Спек еще подростком начал употреблять алкоголь, несколько раз подвергался арестам за различные мелкие преступления, совершенные в основном в состоянии алкогольного опьянения. Перед тем как пойти в общежитие медсестер, целый день провел в баре.

24

Рудольф Валентино (6 мая 1895 – 23 августа 1926) – американский киноактер итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино.

25

Вуайеризм – сексуальная девиация, носит характер побуждения подглядывать за людьми.

26

Антисемитизм – термин, обозначающий враждебность по отношению к евреям и/или иудеям.

27

Джоди Фостер – американская актриса и кинопродюсер.

28

Нэнси Дэвис Рейган – американская киноактриса, супруга Рональда Рейгана, первая леди США с 1981 по 1989 год.

29

Аэрофотосъемка – фотографирование территории с определенной высоты от поверхности Земли.

30

Песня Thank You for Being a Friend была выпущена в 1978 году Эндрю Голдом.

31

Биологическая обратная связь – метод лечения и реабилитации, основанный на развитии у пациента навыков самоконтроля и саморегуляции различных функций организма для улучшения общего состояния.

32

Пенитенциарная система – совокупность государственных средств и методов, обеспечивающих осознание человеком своей вины в совершенном преступлении, выражение сожаления о содеянном.

33

Рональд Уилсон Рейган – 40-й президент Соединенных Штатов Америки, был на посту в 1981–1989 годах.

34

Мэри Хиггинс Кларк (24.12.1927 – 31.01.2020) – американская писательница, автор более сорока бестселлеров в жанре триллер и книг для детей.

35

Джозеф Уэмбо – американский писатель, автор художественных и документальных произведений о работе американской полиции.

36

Джим Джонс – американский проповедник, основатель секты «Храм народов». 18 ноября 1978 года Джонс собрал всех жителей Джонстауна и в результате проповеди убедил большинство из них совершить «революционный акт самоубийства», приняв яд. В результате этой акции 918 человек погибли.

37

Херальдо Ривера – американский адвокат, журналист и телеведущий. Ведет тележурнал Geraldo at Large на Fox News Channel, известен как ведущий ток-шоу Geraldo с 1987 по 1998 год.

Content

Роберт К. Ресслер, Том Шахтман
Кто сражается с чудовищами. Как я двадцать лет выслеживал серийных убийц для ФБР

Благодарности

1. Убийца-вампир

2. Кто сражается с чудовищами

3. Интервью с убийцами

4. Детство жестоких преступников

5. Смерть разносчика газет

6. Организованные и неорганизованные преступления

7. «Что» плюс «почему» равно «кто»

8. Инсценировка: схема обмана

9. Убьет снова или не убьет?

10. Сеть затягивается

11. Шоу на двоих

12. Расширяя границы

Примечания