Рина Осинкина

Обратный счет любви

Осень не бывает золотой? А ты забей…

© Осинкина Р., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Кирилла Николаевича избили и ограбили. Зверски и цинично. Он неторопливо шел через выстуженную длинную арку, ведущую в неухоженный замоскворецкий двор, окруженный двух-, трех– и четырехэтажными, еще начала двадцатого века, с узкими бойницами вместо окон, доходными домами, как несколько то ли состарившихся подростков, то ли жилистых и мелких мужиков налетели на него и принялись деловито и сноровисто избивать. Молча, энергично, слаженно. Стопка зеленых денег вместе с бумажником перекочевала в вонючий карман одного из них, туда же последовал совсем новый смартфон и еще что-то уже по мелочи, и, попинав напоследок грязными кроссовками Кирилла в бок, банда растворилась в сумерках Щипковского переулка.

Подонки здорово отделали ему фасад, нос сломали, выбили два зуба, но еще и ребрам досталось, и, кажется, мозги тряхануло, когда его смачно ткнули в старую кирпичную кладку тоннеля. Ткнули так, что сырая штукатурка посыпалась вниз, попав ему за воротник.

Кирилл кое-как поймал тачку, а добравшись домой, вызвонил с работы сына. Конечно, сына, не жену же. Только ее причитаний не хватало.

Срочно приехавший Андрюха уперся и вызвал неотложку. И доставил сюда, снабдив зубной щеткой, тапочками и старым мобильником. Он прав был, конечно, но так не хотелось всей этой суеты… И с финансами еще проблема. Что ж, придется жене раскошелиться, ничего не поделаешь. Она, конечно, привыкла жить за его счет, но в некоторых ситуациях нужно уметь наступить на свою скаредность.

Кириллу теперь пластику лица надо делать, как его там?.. Ринопластика, что ли. И зубы ставить. Не пластмассу же, елы-палы. А денег-то нет. Кирдыкнулись денежки. Кто бы подсказал, не ходил бы он там сегодня. Но не подсказали.

– Так я здесь и оказался, – морщась от боли, проговорил Кирилл Николаевич, завершая историю своих злоключений.

– Дела, – глубокомысленно протянул сосед по койке справа, по внешнему виду – инженер с бюджетного производства, мечтающий о ранней пенсии.

– Да что же это за жизнь такая! Простому человеку ступить негде, уголовники шныряют повсюду! Куда только полиция смотрит?! – привычно взъярился сосед напротив.

– И на сколько же тебя, братан, нагрели? – поинтересовался коротко стриженный третий сосед, а второй тут же заткнулся.

– Супруге на шубу копил, – не сдержав горестного вздоха, качнул головой Кирилл Николаевич. – На норковую. Она мечтала.

О! Вот и жена звонит, легка на помине. Вот мы ее и разжалобим. А пусть распотрошит один из счетов, не обеднеет.

– Аллё! – вскричала Надежда в трубку. – Кирюшка, что случилось? Как ты? Я к тебе сейчас приеду! Что привезти?

Кирилл откинулся на подушку.

– Ничего не надо, ласточка, спасибо. Ты всегда так обо мне беспокоишься… Ну, ничего. Ну, точно. Ну, можешь минералочки. Есть все равно не могу, больно. Ну как, как? Что ты странные вопросы задаешь?.. Голова кружится, тошнит. Ну, где ж теперь этих подонков найдешь? Да ну, какая полиция, какая полиция?.. И сигарет не забудь. Что значит нельзя? Мне без сигарет нельзя!

Надежда немного успокоилась. Раз просит сигарет, значит, жить будет.

– Кирюш, а где ты машину бросил?

– А что? Зачем тебе? – раздраженно спросил Кирилл.

– Как зачем? – не поняла его Надежда. – Забрать же надо. Мне Андрейка сказал, что ты на частнике домой добирался. А машина где?

– Машина недалеко от того места, – сдержанно произнес Кирилл. – Я припарковался и пошел к бизнес-центру. У меня там переговоры должны были быть сегодня, да какая разница! Ты все равно не поймешь, а объяснять долго!

– Что я не пойму, Кирилл? – чуть холоднее спросила Надежда.

– Короче, не важно, где машина, – отрезал он. – Ты лучше приезжай давай, а то муж в больнице, а она время тянет. И сигареты привези, у меня три штуки осталось.

– Я приеду, приеду, не волнуйся, – и в ее голосе зазвучал легкий металл. – Кирилл, где машина, отвечай быстро.

– Ну, зачем тебе, Наденька? – заканючил примирительно муж. – Водить ты все равно не умеешь. Ключи я посеял. Видимо, выпали, когда… Ну, ты понимаешь.

– У меня запасные есть, – спокойно ответила Надежда. – А отогнать ее я кого-нибудь попрошу. Я слушаю. Говори. Если не хочешь без сигарет остаться.

Надежда Михайловна торопливо натягивала сапоги.

– Девочки, мне отлучиться надо. Примерно на часик. Если кто спросит, я на мобильном. Если из руководства спросят, скажите, что форсмажор в семье, потом все объясню.

Девочки – Оксана беленькая и Оксана черненькая – приторно улыбнулись, слаженно кивая. Они не любили начальницу. Впрочем, она не навязывалась. В подчиненных у Киреевой была как-то приятельница, почти подруга, просто неразлейвода. С тех пор Надежда усвоила, что дружба между начальницей и подчиненной – вредный миф.

Надежда Михайловна возглавляла патентный отдел на «Микротроне» уже лет шесть. И по-видимому, ее карьере приходил конец.

Киреевой, закончившей в свое время Бауманку и даже успевшей до перестройки поработать по инженерной специальности, теперь вряд ли удастся найти достойную работу, разве что курьером или расклейщиком объявлений. Научно-техническая корпорация, в которой Надя состояла на службе, недавно преобразовалась в торгово-промышленный холдинг, в котором новых разработок почти не предусматривалось, а для оформления патентов на изредка случающиеся инновации держать свой штат глупо. Их главный дураком не был.

Надежда не была молодым специалистом. Она была специалистом зрелым. Сорокадевятилетним зрелым специалистом без диплома патентоведа в качестве аргумента. Любая девчонка, вчера окончившая новомодный университет, один из тех, что за последние годы вылупились, как грибы после дождя, обойдет ее на собеседовании только потому, что она девчонка, и также потому, что предъявит эйч-ару новенькие корочки. Такие дела.

Однако что за история случилась с Кириллом? К его сказкам она давно притерпелась и, не морщась, проглатывала любую туфту. Но тут дело касалось ее машины, Надиной машины, поскольку с самого начала семейной жизни автомобиль в их семье покупался на Надежду, а муж Кирилл ездил по доверенности. И прежде чем доставить ему к больничной койке «Ессентуки» и «Кэмел», она решила проделать небольшой крюк и убедиться, что с ее имуществом все в порядке.

Так, собственно, оно и было. Имущество глянцево блестело в глубине старомосковского двора, впритирочку припаркованное к бордюрным камням кособокого тротуара. Это заставило Надежду призадуматься, поскольку картина происшедшего логически не прорисовывалась. Вот ее «Ауди», а во-о-он там, не меньше чем метрах в тридцати, темнеет арка подворотни. Зачем, позвольте поинтересоваться, понадобилось Кириллу туда возвращаться? Ведь именно там его настигли грабители!

Кстати, никакого здания, похожего на бизнес-центр, в этом глухом дворе не было. И в соседних дворах тоже. И по всему переулку. Хотя, возможно, таким пышным и звучным словом именовали какую-нибудь развалюху ее тщеславные хозяева?

– Эй, мадам, отойдите-ка от машины! – услышала Надя резкий окрик и сообразила, что «мадам» – это она.

Надежда повертела головой и увидела насупленного дядьку в куртке нараспашку и полосатой шапке «петушок», который решительными шагами направлялся в ее сторону.

– Оглохли? Я к вам обращаюсь. А ну, давайте, валите отсюда! Нечего тут…

– Но это моя машина, милейший, – улыбнулась ему Надежда, вовсе не обидевшись ни на тон, ни на обороты речи.

– А вот не гони, – отрезал мужик. – Кто ее хозяин, я знаю. И понятия знаю. Уж коли взялся присмотреть, то присмотрю. Я человек честный и за просто так деньги брать не буду.

– Я тоже знаю, кто ее хозяин. Он хозяин, а я хозяйка. Смотрите, что у меня есть. – С этими словами Надежда достала из сумочки пластиковый файлик с ксерокопией техпаспорта на машину и свой паспорт тоже достала.

– Ну что ж, это другое дело, – сказал мужик, сдвинув шапку на затылок. – Забирайте. Вижу, что ваша.

– То есть вы тут сторож?

– Какой я тебе сторож?! – возмутился дядька. – Я художник, матрешек раскрашиваю, на Вернике по выходным продаю. Но, если попросят, почему бы за автомобилем не присмотреть? Такое время сейчас, на минуту оставить нельзя, в момент колеса снимут или неприличное слово нацарапают. Тем более что Кирилл Николаевич ко мне и по другим делам обращается.

– А по каким еще делам обращается к вам Кирилл Николаевич? – вкрадчиво спросила Надежда, заглядывая в расшитый бисером кошелечек.

Кирилл на фоне белой больничной наволочки выглядел даже хуже, чем она себе представляла. Здорово его отделали. Поделом. Тем не менее рожи корчит. Пока он еще не знает, что она знает, вот и строит оскорбленную морду.

Вчера Надежда так и не попала к нему в больницу. Могла, наверное, приехать, но не захотела. То, что она узнала от свободного художника Геннадия, присматривавшего за ее машиной, не особенно удивило, но осадок оставило чрезвычайно гадостный.

Геннадий время от времени сдавал квартирку ее благоверному. По запросу, так сказать. По требованию. Мог на сутки, мог на двое, иногда благоверному хватало и нескольких часов. Естественно, что не только ему одному сдавал, имелись и другие… нуждающиеся. Геннадию в жизни повезло, тетка покойная оставила по завещанию свою однушку. Хорошее подспорье, матрешками-то не прокормишься. Сам он проживал на том же этаже, только в соседнем подъезде.

А сегодня, как раз после обеда, произошел такой вот нехороший случай.

Вломились к Кириллу Николаевичу какие-то отморозки, не успел Николаич в квартирку войти, как вломились, ну и отделали. Сколько их было, свободный художник не в курсе, но, однако, отметелили конкретно, по самое не хочу. Сначала раздавались крики всякие, возня, затем грохот послышался. Геннадий мало что разобрал через стенку, однако понял, предъява Николаичу была из-за бабы.

А самой бабы там не было, не входила баба в подъезд, это Гена отследил визуально, посредством кухонного окна. А поскольку отслеживал бабу, то какие мужики входили, он внимания не обратил. Кто-то, конечно, входил, но кто именно, он не запомнил.

Немного погодя, когда за стеной поутихло, сам Николаич вышел побитый. Пошел тачку ловить, поскольку на своей ехать не решился, голова у него кружилась, да и болело все. А Геннадия, который выбежал из своего подъезда, попросил за машиной присмотреть и денег дал тысчонку.

Надежда квартирку осмотрела. Геннадий сказал, что тут было все перевернуто, а стул так вообще сломан, и намекнул, что не помешала бы некая компенсация.

Надя мельком взглянула на него, и он заткнулся. В глаза ей бросилась коробка конфет-ассорти и небольшая фляжка коньяка – без форсу, так себе, средненько. Видимо, уже не новая барышня. И ключи от автомобиля нашлись тоже, на тумбочке в прихожей.

Не было, выходит, никаких грабителей-троллей, и через арку Кирилл не проходил. Вот прямо тут, в этих стенах, он и схлопотал от конкурента. Интересно, кто его решил проучить? Брошенный любовник или рогатый муж?

По Надиной статистике, Кирилл предпочитал водиться с дамами замужними, поскольку имел заблуждение, что с ними проблем будет меньше, в загс не потянут. Действительно, сильно заблуждался Кирюша. Обиженный муж тоже может стать большой проблемой.

Она вспомнила про деньги, которые у Кирилла отобрали мифические бандиты, и поняла, что даже историю собственного позора он решил припахать к вящей выгоде, списав их на боевые потери.

Куда в действительности исчезла немалая сумма, думать ей уже не хотелось, тем более что ответ болтался на поверхности.

И о чем теперь с ним разговаривать? Продолжать строить дурочку, неизвестно какую цель преследуя? Нет, ну, действительно, зачем? Стоит оно того? Если из-за сына, то Андрей уже вырос и мало интересуется жизнью предков, да и что в ней, в этой жизни, может быть, с его точки зрения, серьезного? Вялотекущая старость и смешные разборки у телевизора в виде споров, что нынче будем смотреть?

Когда Андрейка родился, Надя столкнулась с обидной несправедливостью семейной жизни. Муж сразу начал задерживаться после работы, иногда за полночь возвращаясь домой, пьяным и беззаботным.

Надя искренне не понимала, как же так? Они так хотели ребенка, вот он, твой ребенок, а тебя не тянет домой? И ты мне даже не поможешь? Мне трудно одной справляться, ты не понимаешь?

Помочь больше было некому. Ее мама жила в другом городе и очень плохо себя чувствовала – больное сердце. Мать Кирилла умерла, когда тот был еще ребенком, а от свекра помощи ждать было смешно. Что до сестры Кирилла, Инны, то уж она-то вовсе была не обязана помогать Надежде и тратить на нее свое время.

В ответ на Надины несмелые претензии муж начинал тут же яриться и кричать, что не собирается «замыкаться в скорлупе». И не обязан. Наде казалось обидным, что они с Андрейкой – это «скорлупа», но потом она привыкла. Притерпелась. Андрейка рос, проблем делалось меньше, и Кирилл чаще стал появляться к ужину.

То, что муж хаживает налево, Надя определила рано. Что она при этом чувствовала, знает каждая женщина, прошедшая через такое, а какая не прошла, той и знать не надо. Тяжело. Тяжело, гадко, унизительно, стыдно…

Некоторые, сделав такое открытие, разводятся и потом в гордом одиночестве поднимают детей, работая на двух работах и быстро поняв, что личную жизнь теперь больше не устроить. Никогда. Нет времени, элементарно нет на эту самую личную жизнь времени, если ты, конечно, нормальная мать, а не шалава. Другие решают оставить все как есть и терпеть дальше. Надежда решила остаться.

Во-первых, она боялась, что, если они с Кириллом разведутся, то Андрюшина жизнь в детском социуме сделается трудной. Он будет чувствовать ущербность рядом с теми детьми, у которых есть и мама, и папа, а Надя не хотела, чтобы сын был ущербным. Во-вторых, ей перед ним было стыдно, и она покрывала мужа, как преданная секретарша, лишь бы Андрейка ничего про отца не заподозрил. Он и не заподозрил, Надя постаралась.

Кроме того, все взвесив, она решила, что ей самой нужен статус замужней дамы. К разведенным относятся с жалостью, с насмешкой, с подозрениями. Нехорошо относятся, иными словами.

И наконец, деньги, которые приносил в дом Кирилл, ей тоже были очень нужны, и она оставляла все как есть еще и из-за денег. Уже окончательно поняв, что за человек живет рядом с ней, она старалась вытянуть из него побольше для себя и для сына. Но парадокс – с годами доходы Кирилла росли, а его щедрость таяла. Он сделался расчетливым и своекорыстным, но Надя постепенно обзавелась хорошей прочной шкурой и почти не обращала внимания на его колкие комментарии, когда ей приходилось выклянчивать у него очередную энную сумму. Она подозревала, что в семью он отдает даже не половину. А возможно, что и не треть. Ну, хоть столько.

И еще. Она любила мужа. Надя до сих пор его любила. И ничего не могла с этим поделать. Сама себе она рисовалась практичной, циничной и абсолютно несентиментальной, но ничего не могла поделать с этим подневольным чувством. А может, она тосковала по прошлому? По себе молоденькой, девятнадцатилетней, по нему, которому только исполнилось восемнадцать? Когда каждая встреча была обещанием, залогом бесконечной радости и счастья. Никак не могла она забыть это головокружительное чувство, она даже дышала тогда счастьем, потому что они вместе, потому что нашли друг друга, потому что полюбили!..

Спустись на землю, Надя.

Спустил ее Кирилл.

– Ты специально так сделала, да? – начал он наезд, когда она приблизилась к его койке на достаточно близкое расстояние. – Тебе что, трудно было вчера сюда приехать? Какие такие у тебя могли быть срочные дела, когда муж в больнице? Сына бы постыдилась, что ли!

«Ого, – подумала Надежда, – что это он сразу шарахнул бронебойными? Так сильно не уверен в себе? Или, наоборот, так уверен?»

Она села поровнее на жестком больничном стуле, закинула ногу на ногу и сказала, изо всех сил уговаривая себя не волноваться.

– Кирилл, – сказала она, – я вчера с Геннадием говорила. Помнишь Геннадия? Кстати, там и ключи от машины нашлись.

Кирилл минуту смотрел на нее не мигая, а затем, сорвавшись с подушки, на которой только что возлежал в оскорбленном изнеможении, яростно зашипел, стараясь, однако, чтобы соседи по палате ничего не расслышали:

– Это ты виновата! Ты меня довела! От хорошей жены никто по бабам ходить не станет! А ты вечно всем недовольна, всю жизнь меня пилишь! Все я плохой, все не так делаю! А кто тебя обеспечивает, кто кормит? Ты же на мне паразитируешь! Ты посмотри на брюлики свои, вот эти цацки тебе кто накупил? Дрянь неблагодарная! А теперь она оскорбленную из себя строить! На меня это не действует, не старайся! Истерики она тут мне будет устраивать… Учить тебя надо было, а я все прощал, дурак. Меня Инна давно предупреждала, а я не хотел верить.

Это было неожиданно. Конечно, Кирилл не являлся образцом благородства, но никогда раньше он такого себе не позволял. То есть не позволял открыто признаваться в своих ходках налево. Обращал в шутку или обычным образом ярился, называя ее ревнивой дурой, даже было однажды, что и прощения просил, когда нельзя было выкрутиться иначе. Но так вот – никогда. Не по доброте душевной, а из соображений собственной выгоды, поскольку удобства семейной жизни по многим причинам весьма ценил и при этом понимал, что она, его семейная жизнь, теперь находится в неустойчивом равновесии, как затишье на передовой во время перемирия. Теперь, когда Андрей вырос.

Выходит, ошибалась Надежда на его счет, ничего-то он не ценит. И хоть ей не хотелось себе в этом признаваться, муж все-таки сумел ее уколоть. Не вздорным высказыванием, что она сварливая жена и плохая хозяйка, это было заведомо несправедливо. А тем, что он абсолютно, на все тысячу процентов уверен: из-за своего житейского прагматизма и алчности она вытерпит и снесет любые унижения вплоть до издевательств.

Сделав паузу, чтобы жена осознала, что виноватым себя он ни в чем не считает и никаких извинений ей не обломится, Кирилл продолжил:

– Так вот, дорогая, сейчас твоя очередь раскошелиться. В этом гадюшнике я лежать не собираюсь. Сейчас ты пойдешь на сестринский пост, там тебе подскажут, где оплатить отдельную палату. Полежу в больнице несколько дней, пока врачи домой не отпустят, а потом придется заниматься лицом и зубами, тоже денег стоит.

Надежда, прикрыв веки и потирая пальцами переносицу, тихо спросила, не глядя на мужа:

– Ты о каких моих деньгах сейчас говоришь, милый? Это ведь у тебя счета в нескольких банках. Были, по крайней мере. А у нас с Андреем только наши зарплаты, да еще те копейки, которые ты ежемесячно даешь на макароны. Но я знаю, как тебе помочь. Я предполагала, что закончится именно этим.

Надежда не спеша открыла сумочку и вытащила оттуда звенящий полиэтиленовый пакетик для бутербродов, завязанный узлом. Кинула его Кириллу на одеяло, пакетик бренькнул.

– Лови, милый, – жестким голосом произнесла она. – Здесь все твои цацки. Ты мне камни дарил, потому что их при разводе делить можно? Шубу не разделишь или зимние сапоги, а бриллианты – уже не та категория, ведь так? Это ведь уже совместно нажитое. Забирай. Забирай их все, без дележа. Не знаю, как ты их будешь менять на монеты, меня это не касается. Как больше не касается, в какой рубашке ты пойдешь на работу. С нами ты больше не живешь. Отправляйся, милый, по месту прописки, к сестрице. Там вам будет вместе весело и интересно. И меня сможете всласть пообсуждать. Чао.

И Киреева встала с жесткого больничного стула, держа спину очень прямо, ослепительно улыбнулась всему мужскому коечному окружению и, твердо ступая, вышла из палаты.

Надежда Михайловна была яростной жизнелюбкой. Она любила утренние пробежки в соседнем парке, потому что это ее бодрило, повышало самооценку, а также спортивный костюм ярко-бирюзового цвета с белыми вставками был ей безумно к лицу. Она любила ходить на работу, потому что, придя в офис, можно повыставляться новой тряпочкой, а еще можно позлить какую-нибудь Ириночку Звереву тем, что, несмотря на разницу в возрасте почти в десять лет, выглядишь в сто раз лучше этой самой Ириночки. А еще можно попить кофейку с девчонками и всласть с ними посплетничать. Да и работу свою она тоже любила, хоть и держала это от всех в секрете, засмеют. Она любила свой дом, потому что дома у нее было уютно и красиво, любила иногда пригласить хороших знакомых попить вина и поплясать дикие танцы под «Бони эм», а заодно похвастаться новой отделкой кухни или балкона. Она любила сына, потому что любила. И она любила мужа, потому что дура.

Надя стояла в туалете больницы, закрывшись в пахнущей едкой хлоркой кабинке, и тихо плакала. Она плакала о счастье, которое только кивнуло, плакала о жизни, так по-подлому быстро подошедшей к закату.

Зачем себя обманывать? Именно к закату. О сыне, которому она теперь мало нужна, и о муже, которому не нужна вовсе. О колечках и серьгах не плакала. О них она всласть поплакала еще вчера, когда разложила их на ворсистом кроватном покрывале и прощалась с каждым камешком, вспоминая прожитую жизнь.

«А, да ладно… – произнесла она, прерывисто вздыхая и промокая кончиками пальцев мокрые веки, – ну их, изумруды. Можно и в бижутерии походить. Сейчас делают прелестную бижутерию».

Дома было темно, сыро и холодно. Она прошлась по всем комнатам, повсюду зажигая свет. Разбудила телевизор, и он негромко зашептал новостями. В гостиной включила электрокамин и полюбовалась почти настоящими язычками пламени на почти настоящих березовых поленьях.

Сейчас придет Андрейка с работы, она накормит его котлетами и жареной картошкой, и, может, он с ней поговорит. О чем? Какая разница, о чем он захочет с ней поговорить? Хоть о футболе, хоть о новой графической программе. Хоть о своих прохудившихся носках.

Однако совсем ты разнюнилась, Надюша. Никуда не годится, подбери сопли живо. У тебя замечательный сын, и он не обязан всю жизнь возле тебя сидеть как приклеенный. Запомни: если он не сидит возле тебя как приклеенный, значит, ты его правильно воспитала. Понятно? А то!..

Запиликал телефон, и Надя вздрогнула. Трубку брать не хотелось, наверняка звонит дорогая сестрица. Не ее, Надина, сестрица, у нее ни братьев, ни сестер не было, а сестрица мужнина.

Тем не менее Надя трубку сняла, решив закончить все в один день и больше к этому не возвращаться.

Инка вступила с крика, но это никого не удивило. Хотя Надежда и не ожидала, что Кирилл так оперативно поделится новостями. Значит, воспринял угрозу всерьез. И Инка тоже, вон как заходится.

– Какая же ты змея! – визжала трубка. – Всю жизнь из Кирюши кровь пила, на двух работах заставляла работать, а теперь, когда он заболел, то сразу стал не нужен?! На помойку решила его выпихнуть?

«Ого, – подумала Надежда, – про вторую работу я и не знала… Однако… Однако мне до этого уже дела нет, а вот милый Кирюша не скажет тебе спасибо, дорогая, что ты по своей бабьей глупости так его заложила. Хотя это теперь тоже не важно. Но как она всполошилась! Не хочет, значит, снова проживать с выросшим братиком».

Инесса была старше брата на одиннадцать лет. После того как от запущенного аппендицита на операционном столе умерла их мать, сестра заботилась о Кирилле, как могла, и воспитывала, как это понимала. Инкино подвижничество папашу вполне удовлетворяло, поскольку он не планировал обременять себя новой женой, а гулял вольным казаком, выделяя наследникам некую часть зарплаты на расходы. И Инку это тоже устраивало, ей не нужна была никакая мачеха – ни злая, ни добрая.

Сама Инка пыталась выйти замуж, но у нее так и не срослось. Ее властная и нетерпимая натура проявлялась уже на втором этапе знакомства, и парень быстренько сматывался от подруги, которая постоянно прерывала его на полуслове, указывая, как и что ему нужно делать, говорить или думать, или выражалась в исключительно нелестной форме о его мозгах, руках, ногах и о прочем всем.

У Инки всегда был тяжелый характер, хотя по молодости лет Наде хотелось с ней подружиться. Не получилось.

Наде было это непонятно, она даже переживала вначале и плакала оттого, что совсем не нравится Кирюшиной сестре. Искала в себе несовершенства, пыталась вызвать золовку на откровенный разговор, хотела что-то выяснить или же объяснить.

А когда стала старше и опытнее, то успокоилась и поняла, что «нравится – не нравится» тут ни при чем. Зависть, ревность и жгучее желание, чтобы все было «по-моему». По-Инкиному то есть.

С возрастом Инесса совсем сделалась невыносимой. После того как ее под локотки проводили на пенсию, характер ее поменялся настолько, что она превратилась в желчную мумию, ненавидящую все юное и живое. Так, по крайней мере, казалось Надежде. И она, не переставая, радовалась, что живет далеко, очень далеко от своей единственной родственницы, просто на другом конце Москвы.

Но время от времени в голову Наде заползали неприятные мысли.

«Неужели я тоже обращусь в такого мутанта? – пугливо думала она. – У меня обвиснут щеки, растолстеет шея и появится второй подбородок. Но это все ерунда, подбородок можно подтянуть. Я вся поменяюсь, и пластика не поможет. Я уже не буду Надей, я сделаюсь чудовищем с уродливой психикой и извращенной шкалой ценностей. Потому что старуха – это уже не человек. Старуха – это какая-то скачкообразная мутация, которая так же отличается от женщины, как… Как самка гиены или осьминога».

Мысли такие Надежда гнала, не позволяя им задерживаться надолго, и успокаивала себя тем, что не все «мутанты» одинаковы и что среди них встречаются вполне даже человекообразные. Но это, конечно, не про Инку.

Сегодня та била рекорды, наплевав на политкорректность полностью, поскольку, вероятно, поняла, что терять больше ей нечего. На склоне лет возиться с братом, внезапно ставшим холостяком, Инке сильно не хотелось.

Надежда не собиралась с ней ничего обсуждать, тем более оправдываться, но удержаться от колкости не смогла и спросила, дождавшись паузы, что за помойку та имеет в виду? Если ее, Инкину, квартиру, то да, тогда на помойку.

И повесила трубку.

Настроение было изгажено окончательно.

Надя отправилась на кухню, на свою невозможно красивую кухню, и, занимаясь картошкой и котлетами, стала напевать вполголоса что-то очень давнее из Маши Распутиной, про казачью станицу, и взбодрилась. А потом начала громко петь про Гималаи и совсем развеселилась. И веселая, со смеющимися глазами, пошла открывать дверь, когда позвонили.

Надя кинула взгляд на настенные часы: наверное, Андрейка с работы. Он иногда ленится возиться с ключами.

Это был не Андрейка. Со сведенным в гримасу от невыплеснутой злобы лицом в окаймлении черной крашеной паклей секущихся волос, ближайшая родственница мужа впихнула Надежду в глубь квартиры, задом прихлопнув входную дверь.

Андрюха сунул руки в рукава серебристо-серого пуховика, отороченного енотом, и, застегивая на ходу молнию, побежал по ступенькам вниз на первый этаж, на волю. Рабочий день закончился полчаса назад, он пересидел слегка, но в данном случае это ерунда!.. Вот когда через неделю будут номер выпускать, тогда, может, и до часу ночи придется прокорпеть, ничего не поделаешь, специфика места.

Андрей числился в редакции журнала «Деловой курьер» верстальщиком, хотя название должности не охватывало весь спектр дел, которыми приходилось заниматься.

Андрей был хорошим дизайнером-макетчиком, чем и пользовались беззастенчиво все, начиная от главного редактора и заканчивая девчонками из выставочного отдела. И он особенно не возражал, в отличие от коллеги по цеху Витьки Пристежнюка, который любую просьбу со стороны пишущей братии воспринимал как попрание прав и наглую эксплуатацию.

Андрей вывалился на улицу и осмотрелся. Куда, к «Чкаловской» или лучше к «Марксистской»? Направо или вперед через дорогу? Вопрос решился сам, когда в вялом свете редких уличных фонарей Андрей опознал удаляющиеся спины двух своих коллежек.

Коллежек-сыроежек. Прикольнемся.

Стараясь не поскользнуться на проплешинах плохо счищенного льда, он частой трусцой, на полусогнутых, настиг девчонок и, дернув за ремешок сумки ту, которая справа, гаркнул ей в ухо:

– Гони бабло, старая плесень!

Девчонки, как им и полагается, взвизгнули и шарахнулись в сторону, а он довольно заржал.

Разобравшись, барышни тут же на него накинулись и принялись дробно дубасить в пухлые бока, уминая их острыми кулачками.

Смеющийся Андрей перехватил худенькие запястья одной из них и удивленно воскликнул:

– Ксюшка? Да я был уверен, что это ты, Даш! Ну вы, блин, даете…

Даша закатилась хохотом, Ксюша ей азартно вторила.

Даша Врублевская и Ксюша Ульянова были журналистками. Так сказать, молодая поросль. Даша писала для отдела деловой хроники, Ксюша вела рубрику «Власть и бизнес», и обе были недавними выпускницами журфака. Обе нагленькие, немножко жеманные и самую малость глупенькие, но мужикам от бизнеса, которых они интервьюировали, это нравилось.

Даша была москвичка и жила со старшим братом в новой высотке на Краснопресненской набережной, Ксюша приехала откуда-то из Сибири и снимала однушку.

– К чему сей маскарад, манкис? – спросил Андрей. – Путаем следы? Отрываемся от погони?

– Сам ты манки, – хихикнула Ксюша. – Я решила пальто себе купить, такое же как у Дашки, а она испугалась и дала свое поносить, временно.

Андрей молчал, медленно соображая. Потом высказался:

– У тебя что, бабок на прикид не хватает? А почему у Дашки не перехватишь? Даш, тебя жаба заела? Тоже мне, фрэндессы…

– Ты что, действительно не догоняешь? – взвилась в непритворном негодовании Дашка.

– А чего? – продолжал тупить Андрей.

– Вот ты, например, как отнесешься, если твой Пристежнюк такую же куртку себе намылит? Или пиджак?

– И чего? – никак не мог вникнуть Андрей.

Обе барышни молча на него смотрели, пытаясь понять, глумится он так или вправду не въезжает. Поняли, не въезжает.

Ксюша посмотрела на Дашу и, закатив глаза, вздохнула, Даша посмотрела на Ксюшу и, тоже закатив глаза, пожала плечами.

– Не парься, Киреев, – сказала она Андрею и похлопала его по плечу. – Это мы так прикольнулись.

И они пошли неторопливо по серому переулку вдоль стен серых зданий, в которых люди давно уже не живут, а лишь работают, внедряясь туда каждое утро, а ежевечерне покидая без сожаления.

Болтали о пустяках. Девочки обсуждали новую корректоршу, которая лезла не в свое дело и вносила редакторские правки в тексты, учила, как следует писать обзоры и репортажи, хотя это ее вовсе не касается. Обменивались планами на грядущие в скором времени праздники – 23 Февраля и 8 Марта.

Андрей участия в разговоре не принимал, лениво загребая ботинками по мерзлому асфальту и недоумевая про себя, зачем это он не пошел сразу через дорогу, а потащился направо за девчонками.

К девчонкам-сослуживицам, как, впрочем, и к молоденьким соседкам по дому, он относился не по годам мудро, спасибо маме. Мама у него классная. Пусть и не всегда догоняет.

Но тут уж ничего не поделаешь, старшее поколение, оно вообще малость туповато. Его мать хотя бы по сайтам шарит, а вот у Витьки Пристежнюка мамаша даже подойти к компу боится. Про то, чтобы что-нибудь себе нагуглить, вообще речи нет. И лексика у них какая-то кондовая. Кстати, и обучаться не хотят. Его мама, конечно, исключение. Она его прекрасно понимает, а он – ее.

Когда Андрей учился в девятом классе, мама выведала, что ему нравится Настя Куликова из их же класса, он уже решил ей эсэмэску отправить с предложением встречаться и все такое.

Мама сказала: «Не советую».

Он, конечно, вскинулся, а она спокойненько так произнесла:

«Ты, – говорит, – Андрейка, не торопись, изучи все со стороны. Есть у вас в классе уже парочки, наверное?»

Андрей хмыкнул. Как не быть, не ребенки же.

«Ну, так ты посмотри, что через два-три месяца будет, хорошо? Потом с Настей поговоришь, если захочешь. Ты, конечно, уже сейчас можешь с ней поговорить и пригласить в кино или покататься на роликах, но потерпи пока. Идет?»

Чисто из уважения согласился Андрей «потерпеть».

До разговора с мамой он не заострял внимания на этой стороне школьной жизни, а теперь начал следить. Мальчиком он был умненьким и в скором времени понял, от чего хотела она его предостеречь.

Парочки на глазах возникали, на глазах же и лопались, некоторые тихо, большинство же с нервными эксцессами и душераздирающими страстями. В пересудах по этому поводу участвовали все – и пацаны, и девчонки, и те, кто учился с ним в одном классе, и те, кто в параллельных. Во время затиший смаковали подробности чьих-то устоявшихся отношений, а также обсуждали, кто кому безответно нравится и кто от своей «половины» мылится слинять.

Кажется, даже педагоги, втихаря покуривавшие в учительской, были в курсе подробностей очередного школьного романа, превратившегося в скандал, возмущались, осуждали и мазали грязью. Злословили.

Насте Куликовой пока не доводилось стать героиней, зато она проявила себя обильным трепом и делилась с непосвященными пикантными деталями отношений треугольника, один из углов которого был занят ее ближайшей подругой Петуховой Любой.

Андрей ничего не взвешивал, не в том он был возрасте, но ему стало противно. И он все запомнил. И дал себе слово никогда не подставляться. Оно того стоит.

Он, конечно, допускал, что в его жизни может произойти нечто, что напрочь сломит его волю, и тогда он наплюет на здравый смысл и собственные правила, однако до сих пор фееричных встреч на местах учебы и работы у него не случалось.

Ксюха с Дашкой, конечно, нормальные девчонки, веселые и без заморочек, но его Натке они и в подметки не годятся. Кстати, нужно будет обязательно ей сегодня же позвонить и договориться на субботу.

В субботу в клубе тренировка с реконструкцией, нужно напомнить. Вдруг забудет и явится без доспехов, и не пустит Натку сотник в строй. Андрей будет за нее переживать.

Натка уже старший дружинник, Андрей ею гордится. Сам он дослужился до десятника, и ему не стыдно с такой девушкой рядом идти. В смысле, что он сам не рядовой.

Тут Ксюша сбила его с мысли, дернув за рукав. Она притормозила возле узкого прохода между четырехэтажными домами, который был перегорожен покосившимися ржавыми воротами, с болтающейся настежь такой же ржавой скрипучей дверью, вынудив всех остановиться.

– Ой, а давайте дворами рванем! Тут ведь можно здорово путь сократить, помнишь, Даш? – оживленно предложила она.

Даша язвительно ответила, что все замечательно помнит, но совершенно не уверена, что путь будет быстрее. Лучше уж спокойно прогуляться до метро по освещенным переулкам, чем ломиться на ощупь через темный замусоренный двор. Фрэндессы горячо заспорили и наконец порешили идти наперегонки.

– Будешь секундантом, Андрюш? – спросила, играя глазками, Ксюшка. – Пойдешь со мной?

– Только я не понимаю, при чем тут секундант, – бросилась в атаку Дашка. – И почему секундант должен идти дворами? Скорее, наоборот, он должен убедиться, что я никуда не свернула, чтобы сжульничать.

– Ну и пожалуйста, – фыркнула Ксюшка. – Сконнектимся у метро. Буду вас ждать у входа со стороны проспекта, не перепутайте.

И Ксюша, махнув на прощанье рукой, скрылась в проеме калитки.

Она шла, старательно глядя себе под ноги. Самое стремное место – этот проход между торцами зданий. Его минуем, и всё, победа. А Дашка пусть утрется. В этих дворах и вправду темно, почти все дома нежилые, поэтому и окна не светятся, если не считать тусклых ламп на лестницах между этажами, однако свет все же есть, и, значит, она не налетит на мусорный контейнер или выступающий бордюрный камень. А местный дворник днем посыпал дорожки той самой дрянью, и, значит, она не поскользнется на неровной наледи и не грохнется, расшибив колени и испачкав Дашкино пальто.

Но впереди ее ждало препятствие в виде размытого силуэта какой-то неопрятной старухи, неизвестно с какого перепугу здесь очутившейся, и Ксюша поняла, что вот сейчас все ее сэкономленные минуты бездарно сгорят.

Старая развалина почти распласталась бесформенной кучей на темной дорожке и что-то разглядывала у себя под ногами, водя головой, словно пресноводная красноухая черепаха на каменистом дне акватеррариума в поисках сбежавшего у нее из-под носа мотыля.

Старухино грузное тело перегородило неширокий проход, однако Ксюша не собиралась церемониться и уже примеривалась поставить обутую в мягкий унт ногу на свободную полоску асфальта между бабкиным носом и кирпичной стеной, с тем чтобы прошмыгнуть и бежать дальше. Но скрипучий старческий голос попросил «деточку» посмотреть, куда там завалился ее, бабкин, костыль, без которого она «не ходок», и Ксюша смирилась.

Бабка распрямилась, а Ксюша, напротив, наклонилась вперед, вглядываясь с темень под ногами, но вдруг почувствовала внезапно сильный толчок, нет, не толчок, а взрыв внутри себя. Пронзительный, беспощадный взрыв холодно-каменной боли. Боль взорвалась внутри, сокрушив и Ксюшино сердце, и Ксюшин мозг, всю Ксюшу сокрушил этот взрыв. До самой ее смерти.

– Блин, – ругнулась Дашка, отойдя ровно два шага от прохода с железными воротами, – мобильник в пальто оставила. Нужно Ульянову догнать.

– Да ну, забей, – попытался отмазаться Андрей. – Через десять минут у метро встретимся, тогда и заберешь.

– Ага! И чтобы она мои эсэмэски прочитала, да? Или сейчас вообще зайдет в какой-нибудь подъезд и все мои контакты просмотрит!

И Даша, не развивая тему дальше, развернулась и заспешила вслед за подругой в подворотню. Она пробежала совсем немного по темному ущелью между слепыми стенами домов и остановилась, всматриваясь.

Впереди какие-то люди копошились на земле и не могли подняться. Дашка медленно подошла ближе, и страх обдал ее ледяной волной, потому что она увидела, что это Ксюша неподвижно и мертво лежит ничком на асфальте, а рядом с ней шевелится какая-то старуха. Только старуха не лежала, она сидела на корточках. И эта старуха, в сопливом дождевике поверх пенсионерской ватной одежды и в больничных бахилах поверх пенсионерских войлочных бот, резким и сильным движением руки выдергивала нож из спины мертвой журналистки Ксении Ульяновой.

Даша вскрикнула, старуха обернулась. Их глаза встретились, и Дашу ударило чужое бешенство, рванувшееся из глаз, от оскаленного рта, от всей этой сведенной судорогой злобы скрюченной и какой-то нереальной фигуры.

Даша отчаянно закричала. Ей показалось, что страшная старуха сейчас кинется и на нее, Дашу, и тоже вонзит в нее нож, уже испачканный Ксюшиной кровью.

Она услышала, как Андрей подбежал и встал сзади, как взволнованно выкрикнул: «Что случилось?!»

Даша резко развернулась, стукнувшись носом о какую-то железку на его куртке, и посмотрела безумными от ужаса глазами. Зажав рот рукой, она метнулась прочь.

Она бежала, не останавливаясь, бежала долго и совершенно отчетливо слышала топот ног у себя за спиной. Она была уверена, что это убийца торопится ее настичь, поэтому из последних сил бежала и бежала вдоль длинного ряда домов в надежде увидеть патрульную машину или хоть кого-нибудь, кто смог бы ее защитить от ненормальной старухи с окровавленным ножом, зажатым в артритной руке.

Когда ослабевшие ноги стали подкашиваться от усталости и морозный воздух окончательно ободрал не только горло, но, кажется, даже и легкие, она услышала сзади знакомый голос, который окликнул ее: «Стоп, Даш, да остановись ты наконец!»

– Погоди, – сказал запыхавшийся Андрей, останавливаясь рядом, – давай постоим. Подумать нужно.

Но Дашка не могла ни думать, ни говорить. Ее трясло, и это можно понять. Ее сотрясала такая дрожь, что зубы клацали, как она ни старалась стискивать челюсти.

Тогда Андрей сказал:

– Я провожу тебя домой. Хотя, думается, прежде всего нужно позвонить в полицию.

Даша, туго обнимая себя за плечи, нервно произнесла:

– Я не поеду домой.

Андрей помолчал, а потом с сарказмом спросил:

– А куда ты поедешь? Или ты хочешь еще немножко погулять по вечерней Москве?

– Я не поеду домой, – с нажимом повторила Дашка. – У Игоря сейчас там тусовка, и мне не нравятся его гости. Я его предупредила, что сегодня домой не приду.

– Ну, тогда я тебя провожу, куда ты там хотела. Или я не понял?.. Или ты, может, не хочешь, чтобы я знал, к кому ты намылилась?

– Я к Ксюхе намылилась! А теперь куда?.. Нету Ксюхи… – и тут Дашку накрыло.

Она сотрясалась от плача, уткнувшись ему в пуховик, а он успокаивал, как мог, приобняв одной рукой, хотя у самого на душе было паршиво.

– Ну, как же так!.. И за что она ее, а?! – перемежала бурные рыдания жалобными всхлипами Дашка.

– Да ни за что, – ответил он мрачно. – Просто не повезло Ксюхе, вот и все. На нее какая-то сумасшедшая напала, видно же, что тетка с нестабильной крышей.

– Выходит, что, если бы ты с Ксюшей пошел, то ничего бы не случилось?

– Да откуда я знаю! – грубо проговорил Андрей. – Может, этой ненормальной по фигу было, сколько там человек через двор прется. Может, она в таком состоянии вообще реал не сканирует, ей главное, чтобы замочить кого-нибудь.

А сам подумал: «Блин…»

Потом они завернули в какой-то «Макдоналдс» и пили из пластмассовых стаканчиков обжигающий кофе.

Дашка немного успокоилась, но домой ехать отказывалась категорически.

Покряхтев, Андрей предложил ей в качестве одноразового пристанища свою квартиру, вернее, это была квартира его родителей, где он имел в личном распоряжении комнату в десять квадратов. Однако Дашка язвительно спросила, кем он представит ее своей маменьке, и Андрей, во-первых, с облегчением подумал, что Дашка пришла в себя, а во-вторых, ну, и хорошо, а то объясняйся потом с мамой.

Домой ехать Дашке не хотелось совсем. Не до такой степени, конечно, чтобы ночевать в зале ожидания на вокзале, но не хотелось.

Однако при упоминании о вокзале у Андрея возникла вполне жизнеспособная идея, которая Дашу вдохновила. Идеей была дача, опять же родительская, по Рязанскому шоссе, совсем недалеко от Москвы, на электричке можно доехать за полчасика, и от электрички минут десять, и вот оно, убежище.

– Сейчас мы с тобой махнем на три вокзала, сядем на электричку, на месте будем через час уже. Отопление там от общей котельной, не замерзнешь. Есть плитка электрическая. И еда какая-то должна быть в холодильнике. Давай, думай уже, а то устал я с тобой возиться.

Дашка надулась, но предложение приняла. Спросила только, не подвалят ли паренты внезапно. Андрей заверил, что вряд ли, поскольку фазер сейчас прохлаждается в больнице и в ближайшее время за руль сесть не сможет, а у мамы водительских прав нет, на электричке она не поедет и тоже Дашку не побеспокоит.

В полицию они позвонили с Казанского вокзала перед отходом поезда. Они старались не думать, что все это время Ксюха Ульянова лежала в грязной подворотне на грязном заплеванном асфальте. Мертвая и одна.

На следующий день Даша Врублевская на работу не вышла. Никто особенно не обеспокоился, так как быстро выяснили, что вчера она договорилась с Александром Семеновичем, их главредом, что доработает статью дома и отдаст ему готовый текст в четверг.

Народ в редакции был взбудоражен страшным происшествием, случившимся накануне. Какой-то маньяк убил их журналистку, совсем молоденькую Ксению Ульянову. Кстати, Дашину подружку.

Про убийство узнали от приходящей неповоротливой уборщицы Любы, а та, в свою очередь, от дворника Алима, с которым иногда в простоте душевной общалась через дверной проем черного входа.

Он и рассказал, перехватив Любаню возле мусорных контейнеров, жарко шепча и перевирая больше обычного русские слова, что вчера поздно вечером приезжала полиция в соседний двор, потому что там лежала убитая девочка. А его, Алима, позвали, чтобы он открыл для их машины ворота, запертые на висячий замок.

Девочку убитую он признал, видел не один раз, когда она выходила во двор покурить на солнышке. А уж когда ее короткие волосики увидел, сильно белые, совсем сомневаться перестал. Шапка с нее свалилась, когда ее упаковывали в мешок, вот Алим и узнал. По такой примете кто угодно мог бы признать девочку. Но он не сказал полицейским, что признал, потому что они не спрашивали. А потом они сами разобрались, нашли у нее в одежде какой-то документ.

Редакционные дамы и барышни строили догадки, высказывали мнения, ахали и ужасались. Мужчины обменивались междометиями. Никто не работал, и даже секретарша Верочка Дулова пропадала со всеми в курилке, а не сторожила коммутатор на ресепшне.

Андрей помалкивал, делая вид, что загружен работой.

Вчера они договорились с Дарьей, что без надобности трепать языком не будут. Спросят в полиции – ответим, если не спросят, значит, обойдутся и без них. Все равно Ксюшу не вернуть, а ту крейзанутую сволочь по-любому уже не отыщешь.

Потом по редакции пронеслось волной: «Врублевская пропала!» – и Андрей насторожился.

Верочка все же решила посидеть немножко на своем рабочем месте, то есть на входящих звонках, которые время от времени разносились по редакционному коридору и беспокоили ее в курилке. Под их аккомпанемент она прошла невозмутимо к своему столу, степенно уселась и лишь затем сняла орущую трубку.

Звонил какой-то родственник Врублевской. Он был до предела взвинчен и оттого напорист, а может, просто характер у него был такой напористый, благодаря чему он и сумел докричаться до Верочки, хотя все ее существо было занято утренней сенсацией.

Собственно, нервничал он оттого, что Дашкин сотовый не отвечает, а она ему очень нужна. Дома случилось несчастье, ее брат попал в больницу в тяжелом состоянии. Так не могла бы Верочка перевести звоночек на Дарью?

«Так-так…» – подумала Верочка, а вслух сказала:

– А Даши на месте нет, в смысле, ее вообще сегодня нет в редакции. И не будет, она отпросилась еще вчера. А вы позвоните ей на домашний. Нет дома и не ночевала?! Вот оно в чем дело… Конечно, конечно, если позвонит, мы ей все передадим, вы не волнуйтесь, пожалуйста. Хорошо, записываю.

И она записала десятизначный номер на розовом стикере и приклеила его на свой монитор. А потом побежала разносить новость по редакционным коридорам.

Галина Васильевна Шевчук, руководитель Центра возрастной коррекции и психологической помощи, кандидат медицинских наук, умница, красавица… Кто еще? А еще психопатка.

Галина Васильевна сидела перед темным монитором выключенного компьютера в своем крошечном кабинетике за своим письменным столом, вертела в руках заколку со стразами и размышляла, вяло перебирая в памяти события последних дней.

И зачем ее туда понесло? Совсем крыша поехала от переутомления. От чего же еще? Что такого произошло в ее жизни ужасного, отчего она помчалась за помощью к попам?

Еще и письмо истеричное написала контрагенту с жалобой на страхи, поделилась планами обратиться за советом к лицам, компетентным в ее проблеме.

С чего она решила, что приходской священник – компетентное лицо? Может, в чем-то он и дока, но только не в бизнесе и сопутствующих ему нервных срывах.

Сегодняшний день тоже выдался – зашибись. Пришлось сделать лишний прогон. Две группы в день, по расписанию – это уже нечеловеческое напряжение, а если групп три, как сегодня, то гул в голове, звон в ушах и предобморочное состояние в результате гарантированы.

Эти дауны из администрации не могли, что ли, предупредить заранее, что собираются крыс травить? Пришлось в срочном порядке обзванивать всех пациенток, чтобы не потерять гонорар.

Ситуацию Галина разрулила, одну группу подключила к занятиям сегодня, другую, с извинениями, переместила на послезавтра.

Есть, конечно, плюс – завтра выходной образовался. Передохнет Галя, собой займется. А то с этой хронической усталостью не то что к попам в соседний храм, а к практикующему шаману в тундру кинуться можно.

Это ей-то к шаману!..

Ну все, пора домой, Галя, засиделась. Давай мы сейчас с тобой все помещения проверим, дверочку на замочек замкнем, и домой, баиньки.

Деньги вот только куда? С собой забрать или тут до послезавтра оставить?

Если бы не внеплановая группа пациентов, она бы деньги кинула на карточку через банкомат в отделении, что по соседству, но сейчас оно уже закрыто. Как быть?

Или сходить к коменданту, попросить, чтобы спрятал в свой сейф? А с комендантом-то она как раз вчера от души полаялась по поводу этой скоропостижной дератизации. Нет, к коменданту ходить не стоит.

Да ладно, не такие уж бабки, чтобы терзаться. Ну, грабанут, ну, еще заработаю. Теперь с бизнесом у нас, Гала, все тип-топ будет, все шоколадно. Он обещал. Уже подвижки есть, реально.

Галина Васильевна встала из-за стола и прошла в смежную комнату без окон, где проводила занятия по визуализации идей. Включила свет, осмотрела столы, стулья, снаряды. Снарядов было немного, и они на первый взгляд были простоваты, но для терапии по ее методе это было именно то, что нужно.

«То, что доктор прописал», – самодовольно хмыкнула Галина Васильевна.

Вот, казалось бы, какой может быть толк от подпружиненной паркетной доски, ничем на первый взгляд не отличающейся от своих сестер, устилающих пол в этой комнате? Но как бывает страшно, когда земля внезапно уходит у тебя из-под ног!

Ты запомнила, как зашлось твое сердце, детка? Запомни, пригодится. А пока иди сюда и встань в стороночке, сейчас войдет следующая, и ты посмотришь на это со стороны. Может, чего и увидишь.

Увидеть рекомендовалось «брешь в ауре, сочащуюся жизнью». Именно так это спровоцированное нечто называла Галина Васильевна, старательно внушая ученицам, что название сие условное, что «жизнь» в данном конкретном случае означает не биосферу Земли, а некую жизненную силу, которая отличает живого от мертвого.

Слово «энергетика» на своих занятиях она запретила употреблять под страхом исключения из состава группы, а понятие души ей всегда казалось схожим с деревенскими предрассудками. Галина Васильевна уважала науку и все передовое.

Да и ни при чем тут душа, когда налицо животный ужас.

Кстати, для инициации животного ужаса имелся особый снаряд. Опыт на нем ставился в конце прохождения курса, вернее сказать, не опыт, а демонстрация. Ничего опасного. Тем более что подопытной была уже не пациентка, а наемный сотрудник. Одноразовый наемный сотрудник. И тогда «жизнь» не просто сочилась из бреши, а выплескивалась тугой бесформенной струей.

На стеллаже у правой стены стопками лежали коробки с фломастерами и блокноты ее подопечных, в которых они со всем старанием и жаром немыслимыми каракулями изображали свои недостатки, учась видеть в них злейших врагов. Для закрепления ассоциации рядом с нарисованной абракадаброй следовало изобразить и реально существующего недруга. Или нескольких.

Этот трюк, как многие прочие, Галина придумала сама и успешно им торговала. Естественно, это была торговля. Хотите жрать «химию» упаковками, валите в клиники. Да и не лечат там от того, с чем к ней приходят за помощью. А напрасно. Могли бы тоже неплохие бабки подгребать.

Выключив за собой свет, она вышла в холл, по периметру которого располагались кресла, а по центру – журнальный столик с глянцевым полиграфическим материалом на нем. Это были брошюрки и небольшие, размером с открытку, постеры, чтобы было удобно держать в руках, рассматривая составленные по типу комиксов методички, и вчитываться в крупный шрифт формул самовнушения.

Галина плавным зигзагом пробралась между столиком и креслами к двери, ведущей на выход, в коридор бывшего детского сада «Солнышко», в силу причуд муниципального правительства упраздненного и ушлыми ребятами перехваченного и преобразованного в бизнес-центр средней руки. Вплотную к входной двери размещался шкаф, в котором висела ее дубленка.

Галина уже потянула на себя его створку, как ей показалось, что по коридору кто-то идет. Мягко и вкрадчиво. Комендант так не ходит. Значит, уборщица.

Какая уборщица?! Перед нашествием дератизаторов в брезентовых комбинезонах, респираторах, грязных резиновых сапогах и с кислотным раствором ядовитой гадости в баллонах за спиной? Они же гадостью этой все здесь зальют. Зачем же уборщице сейчас делать уборку? Ковров, которые нужно было бы скатать в рулоны и упаковать от греха в черный полиэтилен, в этом так называемом бизнес-центре лет двадцать как уже не было.

Галина Васильевна решила на всякий случай дверь своего офиса закрыть на замок и чуток отсидеться. А домой можно и попозже пойти, когда шумы улягутся. Что-то она пугливая стала, но предосторожность ей точно не повредит.

Она не успела дотянуться до двери, как та начала медленно открываться. Галино сердце бешено застучало.

«Уф, напугал», – с облегчением подумала Галина Васильевна, когда увидела в дверном проеме щуплого старичка в дешевых джинсах и рябеньком пиджачке с жирной кляксой на лацкане. Галстук тоже имелся, он свешивался из-под мятого воротника серо-полосатой сорочки вялой селедкой и намекал на несомненную принадлежность его владельца к международному офисному братству.

Пегие от седины волосы позднего визитера были всклокочены, борода пострижена кривым клинышком и тоже имела вид кустистый.

– Галина Васильевна? – зачастил он суетливо и как-то даже подобострастно. – Я к вам на минуточку зашел, рад, что застал. А то, видите ли, работа моя такова, что я поздно сюда возвращаюсь, если вообще возвращаюсь… Я и сегодня не рассчитывал… Повезло, повезло. Извините, извините, я не по делу всё… Я вам быстренько сейчас свою просьбу… Позвольте войти на минуточку?

Галина Васильевна рта не успела открыть, как этот гном очутился на ее территории. Оказалось, что гному хочется попасть на ее курсы оздоровления, как он коряво выразился. Оказалось, что он много наслышан. Работает буквально через дверь на этом этаже, правда, курьером. Потому и не получается никак пересечься с уважаемым доктором. Рано утром задание получит, и всё, потом только домой. Ну, а куда же еще после восьми поездок в разные концы?.. Только к дому… А живет он в славном городе Щербинка, под Москвой. Но ради ее оздоровительного курса готов даже с работы уволиться, временно, естественно, лишь бы пройти оздоровление по ее методе. Потому что если не увольняться, то никак не получится вовремя приходить на процедуры. Он же весь день на ногах, как задание с утра получит, то до позднего вечера… А деньги есть, вот, посмотрите…

Он полез в задний карман, видимо, за деньгами, но не стала ждать Галина Васильевна, когда он их достанет.

Стиснув зубы, чтобы не сорваться на окрик, она сделала добрую улыбку и добрым голосом произнесла, тесня шебутного деда на выход:

– Мне очень жаль… Мне очень-очень жаль, но свои занятия я провожу только с женщинами. Извините, но мне пора.

– Как это только с женщинами? – распетушился вдруг старичок. – Вы меня, того, не морочьте!.. Только женщин другой врач лечит, гинеколог! А больше никаких отдельных врачей для них не существует! Так что будьте любезны записать! Я настаиваю! В конце концов, я к префекту обращусь, что за беззаконие!

– У меня. Только. Женщины. И пишите хоть президенту.

Галина Васильевна указала на дверь.

Разошедшийся дед не уходил, а яростно сверлил ее глазами.

Галина Васильевна сказала:

– Я сейчас вызову охрану. А завтра, нет, послезавтра, пожалуюсь вашему руководству. На какой фирме вы работаете, я не расслышала?

Она рассчитывала на обычную человеческую реакцию. Но дед не убежал, испугавшись неприятностей по службе. Дед всплеснул лапками и залебезил:

– Да что это я!.. Вот старый дурень! Галина Васильевна, красавица наша, не сердитесь, не обижайтесь. Сорвался, простите! Я ж ведь уже настроился… Но, может, в виде исключения, а?

– Еще раз – нет, – твердо заявила Галина Васильевна. – И, вы меня извините, мне пора.

– Я вам не верю! – сорвался на фальцет старый склочник, и, чтобы закончить весь этот абсурд, Галина со вздохом направилась в свой кабинет. Села к столу, включила компьютер, открыла папку «Списки».

– Смотрите, – произнесла она обреченно. – Вы хотя бы одну неженскую фамилию тут видите?

Старик, нависнув возле ее правого плеча, уткнулся носом в экран монитора, достал из нагрудного кармана очки. Какое-то несоответствие бросилось ей в глаза, она задумалась, рассматривая дужку оправы, но все ее недоуменные мысли были тут же вспугнуты победным кличем, взорвавшимся прямо в ее ухе:

– А вот же, Бовдур! И ниже, сразу после Киреевой – Ковальчук! А вот и Мирошниченко! Позвольте-ка распечатать! Я тут еще немало мужских фамилий найду!

– Простите, а как вас зовут? – устало поинтересовалась Галина Васильевна.

– Валентин Кузьмич, – с готовностью отреагировал курьер.

– Валентин Кузьмич, понимаете, – пытаясь сохранить терпение, начала объяснять ему Галя, – Бовдур у меня Анна Михайловна, Ковальчук – Светлана Юрьевна… Дальше продолжать?

– Значит, не запишете, – задумчиво проговорил Валентин Кузьмич.

Затрезвонил внутренний телефон. Надежде Михайловне не хотелось брать трубку, ей вообще сегодня мало чего хотелось, и она произнесла, не отрывая взгляд от монитора:

– Девочки, снимите, я не могу сейчас отвлекаться.

Оксана беленькая с недовольным и кислым видом, но так, чтобы вид этот не был виден начальнице, а лишь Оксане черненькой, проделала несколько шагов до «общественного» стола и вяло сняла трубку. Однако лицо ее тут же сделалось умильно-восторженным, и она подобострастно отрапортовала:

– Добрый день, Ираида Эдуардовна! Да, на месте! Обязательно передам!

Услышав обращение «Ираида Эдуардовна», Киреева неприязненно усмехнулась. Она не любила референта гендиректора. И ей не понравилось, как сотрудница ее отдела, ее непосредственная подчиненная Оксана Терехина, так лебезит и заискивает перед этой высокомерной обезьяной. Хотя, возможно, что и другая Оксана – Коваленко – тоже лебезит.

Плохой признак. Очень нехороший. В свете последних сплетен сие может означать, что деньки твои, Надя, в качестве начальника патентного отдела стремительно подходят к концу.

– Вас к себе генеральный вызывает, – со странной интонацией оповестила ее Оксана Терехина. – Ираида Эдуардовна сказала, что срочно.

Надежда подобралась. Не вскочила, нет. Что ей волноваться-то? Вытащила косметичку, придирчиво осмотрела отражение. Не для генерального, что за чушь. Для Зверевой старалась, с ней придется столкнуться лицом к лицу. А оно сегодня у Нади на троечку. После вчерашнего-то…

Захлопнула пудреницу, задвинула ящик стола и, не глядя на изнемогающие от жажды скандальных новостей рыльца «беленькой» и «черненькой», направилась выслушивать приговор.

«Одно скажу, – подумала Надя, – хорошо, что не через отдел кадров. Все-таки Лапин не совсем сволочь, как мы все о нем думаем».

Кабинет генерального был на том же этаже, что и Надин отдел. Но коридор был длинный, и за время пути она успела подавить нервозность и даже примерила свою обычную улыбку, которая всегда ее выручала.

Навстречу ей попался увалень с производственного участка, начальник сборки Гуляев, то ли Витя, то ли Вася, и Надя с ним поздоровалась.

Улыбка получилась, значит, Ириночка все-таки утрется.

Надежда Михайловна открыла дверь директорской приемной и, не глядя в сторону стола референта, вознамерилась двинуть напрямик в логово генерального.

– Вы куда? – холодно одернул ее Ириночкин голос, которая не собиралась ретушировать свое отношение к «наглой бабе» даже ради корпоративной этики.

– Вы шутите? – так же холодно осведомилась Киреева. – Или так мои подчиненные пошутили?

– Вас пригласят, – едко проговорила Зверева. – Посидите, пока Иван Викторович освободится.

Надя села. А что ей оставалось делать? Села на банкетку у противоположной стены, закинула ногу на ногу и принялась изучать Ириночкину прическу.

Так себе у нее прическа, лоском не блещет. Выезжает за счет мусса и фена, а форма совершенно безобразная. Видимо, где-нибудь возле дома стрижется, в эконом-классе. И кондиционер у нее фиговенький, волосы топорщатся, как пакля на дешевой кукле. О, да у нее седых полно! А что там у нас с контуром лица?

Надя переместила взгляд на Ираидино правое ухо и скулу, затем на подбородок, чтобы сделать вывод, насколько четкий у Ираиды овал. Решила, что не слишком. А вот шея…

Киреева поспешно полезла в карман за очками, водрузила. От сделанного открытия она даже забыла дышать. Потому что у помощника генерального директора, нет, генеральный – это в прошлом, у помощника президента холдинга «Микротрон», у этой вельможной статс-дамы, была грязная шея!

Зверева вскочила и пронеслась мимо Надежды в директорский кабинет.

– Входите, – несколько более пронзительным тоном, чем обычно, провозгласила она, выходя обратно и оставляя небольшую щель, в которую даже Алинка Росомахина не смогла бы протиснуться. Но Надежда и не собиралась протискиваться, она просто потянула створку на себя, потеснив плечом и локтем источающую злые миазмы Ириночку, в результате чего та покачнулась на каблуках и взмахнула рукой, ловя опору.

– Прошу прощения, – сладко улыбнулась ей Надежда и вошла внутрь.

Вошла и остановилась, вглубь продвигаться не стала. Убедилась только, что дверь закрыта плотно, сдержанно поздоровалась и осталась стоять напротив длинного, словно подиум, стола совещаний, который на противоположном своем конце был логически увенчан директорским, пардон, президентским столом.

Оказывается, главный ее ждал. Он не изображал, что что-то пишет или изучает некий важный документ. Он просто сидел и смотрел в сторону открывающейся двери, а теперь пристально смотрел на Надю, отчего она немного смешалась.

А, ладно. Терять ей теперь нечего, так что можно разрешить себе побыть собой, то есть спокойной, смелой и независимой.

Лапин жестом указал ей на самый первый от его стола стул, Надя приблизилась и села.

«Не иначе повышение», – с сарказмом подумала она, красиво размещая локоток на краешке столешницы и тщательно контролируя поворот головы и осанку, одновременно с этим исподволь разглядывая руководство. На таком близком расстоянии ей это делать пока не приходилось.

Их президент был грузен и сутул. Хотя, возможно, его так не красил мешковатый костюм, серый в мелкую елочку, и неизбежная белая рубашка с невыразительным галстуком. Прямые темно-русые волосы президента уже сильно поредели и образовали две симметричные залысины, а усы «подковкой» под крупным хрящеватым носом по непонятной причине придавали всему облику какую-то унылую измятость. Или неряшливость? Да нет, шея-то у него чистая.

«Однако не орел», – вынесла свой приговор Киреева, и тут до нее наконец дошло, что президент все это время излагал, по какому делу ее сюда пригласил, а вернее, вызвал.

– Простите, – осторожно проговорила она, – я правильно вас поняла? Вы обратились ко мне, чтобы я сделала вид, что я ваша невеста? Я переспрашиваю не потому, что плохо слышу или неважно соображаю. Но ваше предложение настолько странно, что мне нужно убедиться в отсутствии недопонимания.

Она смотрела на хозяина всего, что тут вокруг, внимательно и без малейшего удивления на лице. И как бы даже проникновенно. Без тени издевки. И без идиотской ухмылки. Вполне серьезно и доброжелательно. Она надеялась, что у нее получилось смотреть на него именно так.

Она не поверила ни на минуту. Только надо срочно разобраться, в чем здесь прикол, как любит говорить ее сын Андрейка. Чего от нее хочет этот монстр, потому что Надя не сомневалась, что Лапин именно монстр. Не монстры не делаются владельцами таких корпораций и не остаются ими на протяжении почти двадцати лет, с маниакальным постоянством сметая конкурентов, отвоевывая рынок и до отрыжки наедая себе ка– питал.

Возможно, это проверка. Хотя данная версия сильно хромает. Если ее и заподозрили в том, что она торгует коммерческими тайнами, что, в принципе, возможно – в смысле, ее торговля тайнами возможна, то Надеждой занялся бы Петрас Берзин, руководитель их службы безопасности. Или кто-нибудь еще из его отдела. Но уж никак не президент компании.

Значит, это тест. Тест… на что? Что конкретно он хочет про нее узнать? Ее поведенческие реакции в неожиданных ситуациях увидеть? Или убедиться в наличии чувства юмора? Тогда этот тест она ни за что не пройдет. Не потому, что не дружит с юмором, напротив, крепко дружит. Но так рисковать Надежда сейчас не будет.

Потому что, возможно, она сию минуту проходит проверку на лояльность. На преданность и понимание. То есть требуется не заржать и не растрепать. Мракобесие какое-то, право слово.

Что делать-то, однако?

Лапин между тем молчал, поигрывая «Паркером», и объяснений давать не торопился. Он тоже исподволь рассматривал женщину, сидящую напротив.

Красива. Уже немолода, но красива. Шелковистые волосы цвета темного меда бликуют в свете ламп так, что тянет их осторожно потрогать. А стрижка у нее называется забавно, «большой боб».

Лапин подслушал ненароком, как Ираида, общаясь с кем-то по телефону, говорила с ядовитым торжеством, что у Киреевой на голове «большой боб», который был на пике тому лет десять назад. Лапин тогда уяснил, что это не круто, иметь на голове то, что уже лет десять никто не носит, но этой женской маниакальной озабоченности сверять жизнь по модным журналам он никогда не понимал и, рассматривая начальницу патентного отдела, сделал вывод, что с «большим бобом» она не прогадала.

Видно, что она изо всех сил отбивает у времени молодость, но отбивает по уму, без экстрима. Никаких зашпаклеванных тушью глаз, густо напомаженного рта и никакой демонстрации мясистых бесформенных коленей. Стильно и умеренно. Лет пяток всего сбрасывает, молодец. Причем даже свой возраст она обратила себе на пользу, непонятно как, но обратила, шарм в наличии. Хотя Лапин не очень понимал, что такое «шарм».

Его предупреждали, что баба – не дура, скорее, наоборот, умна как змея. Такая вслепую ничего делать не станет. Что ж, придется объяснять.

И тогда он, стараясь говорить кратко и по возможности бесстрастно, обрисовал ситуацию.

– Если подвести черту, то вам не хочется чувствовать себя униженным на свадьбе вашей дочери, потому что править балом там будет ваша бывшая жена с ее теперешним мужем. Правильно? И чтобы продемонстрировать, что в вашей жизни все о’кей, вам необходимо явиться туда вместе с подругой, почти невестой.

Лапин как-то не по-доброму хмыкнул, давая понять, что Киреева оценила ситуацию правильно, и неприязненным тоном проговорил:

– Естественно, эта… услуга будет оплачена. В случае вашего согласия я обговорю с вами мои требования, и мы заключим сделку. Если хотите, можем оформить ее юридически. Непременным условием является ее неразглашение. В случае несоблюдения вам грозит… впрочем, это мы обговорим позже. Ваша цена? Только сильно не задирайте.

Надежда не знала, как ей ко всему этому отнестись и, что важнее, как ей отреагировать. Наличествует во всем этом оскорбление или не наличествует?

Если наличествует, то в чем оно конкретно состоит? Ведь не интимные же услуги он от нее требует. Или интимные тоже? Да нет, не может быть.

Надежда, конечно, себя никогда не принижала, но, чтобы соперничать с молодыми профессионалками… Это надо быть не наглой, а чисто идиоткой, чтобы подумать, что в конкурентной борьбе с холеной двадцатипятилетней эскорт-леди преимущество будет на Надиной стороне. Вот если хотя бы лет десять назад…

И она сказала:

– Есть множество агентств. Они вам предложат массу вариантов для сопровождения на банкет. И расценки у них, я уверена, твердые и вам по карману.

Лапин раздраженно проговорил, швырнув в сторону ручку:

– На них печать на каждой!.. Их легко вычислить. И если кто-нибудь пронюхает, что я девку представил невестой, вообще позор будет. Позор! И вообще я не понимаю, почему вы мне задаете такие вопросы?! Мне про вас говорили, что вы женщина умная, а вы такие вопросы мне задаете!.. Мне нужно, чтобы сопровождала меня привлекательная, хорошо одетая дама средних лет, умеющая уверенно держать себя в обществе незнакомых людей и при этом не идиотка! А вы бестолковыми вопросами сыплете! Вы идиотка?

Лапин начал подпсиховывать, это Надя сразу определила. Но она уже выяснила все, что ей было нужно, осталось только принять решение.

– Вы позволите мне подумать? – спросила она.

– Нет! – рявкнул Лапин.

Надя быстро ответила:

– Я согласна.

Когда она выскочила из его кабинета и включила мобильник, то на дисплее высветилось сообщение о пропущенных четырех звонках одного и того же абонента.

Валерия Бурова обладала могучим и труднопереносимым характером. Она за собой это знала и на работе всячески свой характер обуздывала, понимая, что за минутный кайф во время построения персонала она может расплатиться долгими и нудными поисками даже не компетентных, а хотя бы просто вменяемых подчиненных, поскольку такими деньгами, которые положил Лапин отделу маркетинга, вряд ли можно соблазнить выпускника МГУ с опытом работы от пяти лет.

Собственно, выражать свой характер не являлось для нее некоей самоцелью. Стремление верховодить было ее естественной, так сказать, врожденной потребностью. Конечно, для руководителя эта черта никогда не бывает лишней, ведь не мямля и не рохля должен рулить отделом. Но если уж Бурова прессовала, то не знала удержу, поэтому с некоторых пор она старательно блокировала свои естественные реакции. Спокойный размеренный голос, а также доводы логики и корысти – вот те инструменты, которыми здравомыслящая Валерия приучила себя воздействовать на подчиненных.

Правду сказать, подчиненных было немного, трое всего, тем более не хотелось никого из них терять. Вот психанут они после очередной взбучки, и всё, аривидерчи. Сиди, Лера, потом над рассылками сама, если такая умная.

К величайшей Лериной досаде, и дома не получалось оттянуться, поскольку муж Лерочке достался тот еще экземпляр, настоящий бульдозер.

Муж владел небольшой строительно-ремонтной компанией, с которой самолично управлялся на протяжении немалого количества лет. Понятно, что в семье он тоже не собирался пребывать в подчиненном состоянии. Авторитарные выступления жены он пропускал мимо ушей, будучи твердо убежденным, что знает значительно лучше нее, как следует поступать в том или ином случае. А также, как его жене следует поступить в том или ином случае. А чтобы его девочка не чувствовала себя несчастной, он купил ей автомобиль.

Он мог бы купить ей изящную француженку «Пежо» или послушную кореянку «Киа», но он не стал этого делать. Для своей жены он выбрал чудовищный черный джип с затемненными стеклами, шестифарной «люстрой» на крыше и массивным кенгурятником над передним бампером.

Это было именно то, что нужно. Неизрасходованная агрессия и неутоленная жажда побед теперь легко находили выход, когда Валерия Бурова пробивалась на своем танке по магистралям безумной Москвы. Свой внедорожник хозяйка ласково называла Михой.

– Пристегнитесь только, – невнятно пробурчала она, зажав в зубах сигарету, и Надежда послушно потянула на себя ремень безопасности.

Надежда ненавидела обращаться с просьбами. Ни к кому. Не то чтобы это было ее жизненным кредо. Скорее, по жизни предосторожностью. Но Андрей позвонил, и ей ничего не оставалось делать. Ехать на электричке не хотелось еще сильнее, чем просить Лерку.

А кроме Буровой, просить-то и некого. В смысле из девчонок. У Алинки Росомахиной ключи от машины отобрал муж сразу же после двух полосок на тесте. И на метро ездить запретил. Теперь каждый вечер после работы за ней заезжает, перестраховщик и зануда.

А Демидова Катя так и не собралась сдать на права.

Несколько лет назад, когда Надежда Михайловна только нащупывала с ними контакты, все трое казались ей молоденькими и глупенькими девчонками, а она уже тогда была женщиной многоопытной и взрослой. Почти другого поколения, а это в любых взаимоотношениях – серьезная проблема.

Они и сейчас оставались для нее смешными и самоуверенными мартышками. Хотя Валерии уже тридцать девять, а самой юной в их компании, Алине, скоро стукнет тридцатник. Катя Демидова была посередине со своими тридцатью пятью.

Все они работали на капиталиста Лапина в его корпорации «Микротрон НИИРТ». Валерия Бурова руководила отделом маркетинга, Катя Демидова была превосходным сисадмином, Алина стояла на страже юридической безопасности, выполняя обязанности юрисконсульта. И неизвестно еще, сдружились бы они, такие разные, каждая со своими амбициями и взглядами на жизнь, если бы Киреева не приложила к тому массу усилий.

В этом крылась немалая ее корысть, однако природа данной корысти была необычна. Надежда открыла свой эликсир молодости, вернее, выдвинула гипотезу и решила, что будет ее проверять. Мысль была очень простой – если она будет держаться своих молодых подружек, то старость не сможет ее так запросто одолеть.

Если ухватиться покрепче за этих мартышек, не дадут они ей сверзиться на покатую насыпь самодвижущейся ленты шоссе, которое равнодушно убегает все быстрее и дальше, унося тебя от того самого дня в календаре за прошлый век, когда ты, Надя, появилась на свет. Если за них ухватиться, ты не окажешься вдруг на пыльной обочине в окружении таких же ископаемых, как ты сама, горько сознавая, что уже приехала, приехала окончательно.

Надежда не являлась вампиром в абсолютном смысле этого слова. Конечно, она никогда не призналась бы даже самой себе, что любит этих дурешек, однако ни от кого не скрывала, что за них переживает, и даже несколько кичилась этим, временами выставляя напоказ.

Если она и была вампиром, то дань за свой вампиризм платила немалую. Ее постоянно заботила сверхважная задача, возведенная в степень сверхнеобходимой, – быть им нужной, полезной и интересной. И ее постоянно изводило беспокойство, что в один треклятый момент, надоев им своим нудным жужжанием и однообразными приколами, она услышит сдержанно-холодное:

«Мы с понедельника на строгой диете, поэтому кофе, Надежда Михайловна, теперь пейте без нас».

Но никогда ни жестом, ни необдуманным глупым словом не дала она им шанса хотя бы заподозрить в ней таковую постыдную фобию. Да и сама Надежда фобией это не считала. Желание покрасоваться, вот что. Вполне естественное и понятное. А никакая не фобия.

– Дачка трехэтажная? С витыми колоннами и «писающими мальчиками» со стороны старого сада? – ехидно нарушила молчание Бурова, расчистив себе крайний левый ряд и удовлетворенно поэтому расслабившись.

– Скоро увидишь, дорогая, скоро увидишь, – улыбнулась загадочно Надежда, мысленно подбирая слова, которые выскажет Андрею по поводу его «обстоятельств».

Дачей у Киреевой условно называлась покойной тети квартира в рабочем поселке под городом Гжель. Квартира, одна из восьми в этом доме, была на первом этаже двухэтажной одноподъездной кирпичной коробочки, построенной, по слухам, еще пленными немцами после войны. Но воздух в той местности чистый, и старая лесополоса рядом, значит, дача.

Надя летом изредка там бывала, впрягая мужа порулить. Все думала продать да купить нормальную, где-нибудь в хорошем дачном поселке, но на вырученные деньги нормальную купить бы не получилось, а добавить было особенно неоткуда.

Леркин джип уверенно несся по трассе, распугивая дорожную мелочь.

«Этак мы через полчаса будем на месте, – подумала Надя. – Только что за причуды у сына? Девку какую-то туда привез… Зачем? Что за существо? Главное, чтобы Бурова потом не проболталась. Хотя она нетреплива».

– Спасибо, Лерочка, это уже здесь, – проворковала она, тыча пальцем в лобовое стекло, – можно тут остановиться, вот наш домик. Без колонн, но писающих мальчиков иногда можно увидеть. Хочешь, подожди в машине. Чего тебе мотаться? Ну, как хочешь.

Буровой было любопытно. И не лень выбираться наружу…

Вошли в полутемный подъезд, подошли к двери.

Киреева решила проявить милосердие и для начала тренькнула дверным звонком, а лишь потом сунула ключ в замочную скважину.

В квартире было тихо. На вешалке висело невразумительное пальтецо с пятнистым искусственным мехом, купленное на распродаже в каком-нибудь магазине «Одежда для всей семьи». А вот сапожки… И сумочка…

«Фигасе», – подумала Надежда, которая о такой сумке только мечтала.

Что касается Буровой, то она оставалась безмятежна.

Киреева предположила, что неискушенная Валерия восприняла данную кожгалантерею как имитатор, купленный в переходе.

Странно, но на шум так никто и не вышел, в глубине квартиры тоже было тихо. Дамы осторожно продвинулись по коридорчику на кухоньку, а потом в единственную комнату, довольно просторную, кстати.

Девица полулежала на диване, укутанная старым Надиным пледом, с закрытыми глазами и в наушниках, нитками проводов тянущихся к портативному аудиоплееру. Ее рука безвольно повисла, почти касаясь кончиками пальцев архаичной дорожки, выполнявшей здесь роль прикроватного коврика, однако ступни ног, торчащие из-под пледа, ритмично подрагивали.

Надя подошла поближе. Некоторое время рассматривала бледное личико в обрамлении рыжеватых крашеных волос, хмыкнула, а потом из одного уха наушник аккуратно извлекла.

Дашка испуганно вздрогнула и распахнула глаза. Над ней возвышалась какая-то ухоженная фрау и по-змеиному улыбалась. Блин. Кто хоть это?

– Здравствуй, деточка, – приторно произнесла фрау, – нас за тобой прислал Андрей. Ты помнишь Андрея, дорогая?

Дашка неторопливо выбралась из-под пледа и свесила ноги на пол.

«Пора сваливать, что ли?»

Тут до нее дошло, что это, вероятно, и есть хозяйка царских хором и одновременно киреевская мамашка.

Она поморщилась, кивнула торопливо, сказала:

– Я сейчас уйду. Извините, если что-то не так. Вроде чашку я помыла, сейчас проверю. Я только чай пила и сушки ела. Но мне Андрей разрешил, можете его спросить.

Надежда хмыкнула.

– Ну, ела и ела. Чашку можешь не мыть. Меня зовут Надежда Михайловна, я мама Андрея. Это моя подруга Валерия Львовна. Андрей попросил приехать за тобой, сам он не может. Что-то там у тебя дома случилось, а мобильник твой не отвечает. Ты что, потеряла свой мобильник?

– Вроде того, – сказала Дашка и отправилась в сторону санузла.

Когда они устроились с ней вдвоем на заднем сиденье джипа и Бурова порулила к выезду на шоссе, стало заметно, что девочке невесело. Девочка переживала неизвестность, и Киреева молча протянула ей свой телефон.

Сначала Надежда напряглась, так как Дашка первым делом позвонила Андрею. А потом успокоилась, потому что Дашке нужен был не сам Андрей, а номер сотового, который продиктовал секретарше Верочке некто назвавшийся родственником Врублевских.

А потом Дашка позвонила этому родственнику. Всего несколько вопросов и ответов – и отбой.

– Блин, да что же это такое… – сорвавшимся голоском пропищала Дашка, возвращая Наде мобильник, и всхлипнула.

– Что-то серьезное? – спросила Надежда сочувственным голосом.

Дашка всхлипнула еще горше, ее глаза налились влагой, и, вконец умученная событиями последних дней, она все выложила Андрюхиной мамаше.

Вообще-то Дашка человек сдержанный, не привыкла окружающих грузить, просто навалилось все сразу. Только что она узнала, что вчера, в то самое время, когда ехала в электричке к ним дачу, а может, немножко позже, когда уже сидела в тепле, отогреваясь горячим чаем, ее брату позвонили из полиции и выразили требование, чтобы он с утречка пораньше прибыл на опознание трупа.

То есть ее трупа. Нормально, а?

А требование объяснили тем, что час назад в одной из подворотен была обнаружена мертвая девчонка, убитая острым колющим предметом. И при этом в кармане ее пальто имелось редакционное удостоверение на имя Дарьи Врублевской.

С братом случился приступ. У него вообще здоровье слабое. Часто повышается внутричерепное давление, а с сердцем вообще беда, шунтирование в прошлом году делали. Он из-за этого и Дашку постоянно изводит, говорит, уходи из своего дурацкого журнала, начинай вникать, мне свой человек рядом нужен.

А не хочет Дашка вникать в его торговые заморочки! Тупо все там, не прикольно. Ей на симпозиумы прикольно ездить, на всякие бизнес-мероприятия, интервью интересно брать, а не с дурацким ассортиментом разбираться. Игорь на нее всегда злился за это.

Вообще он хороший, Игорь, они вместе давно живут, никогда не расставались, вернее. Просто раньше с родителями жили в Редникино, это под Москвой город, а потом родителей не стало, и Игорь Дашку в Москву увез, поменял квартиру на меньшую, и перебрались они в Москву. А потом у него бизнес пошел, он новую квартиру купил, Дашка МГУ закончила, работать в редакцию пошла.

А Игорь все долбит и долбит, займись делом да займись делом!.. Достал уже. Ну вот. А вчера, когда ему про Дашку такое сообщили, он сразу сознание потерял, хорошо, что «неотложка» быстро приехала. Сейчас он в больнице. И Феликс говорит, что в себя пока не пришел.

Дашка все-таки заплакала. Надя погладила ее по руке.

– Погоди, девочка, не расстраивайся. Съездишь в больницу, поговоришь с врачами. Может, заплатишь кому надо. Все будет хорошо, брат поправится. Ты с этим Феликсом связь держи. Он кто тебе? Дядя?

Дашкино лицо сквозь слезы скривила презрительная гримаска.

– Да никто мне этот Зубов. Игорь с ним дружил, когда мы еще в Редникино жили. Не знаю, зачем ему такие друзья. Гнусный тип. Каждое слово с улыбочкой, и всё с подтекстом, гадости одни. Игорь считает, что у него такой юмор, саркастический. А я вижу, что сволочь. Век бы его не видеть. Он сказал, что ключи должен вернуть, поэтому придется встречаться. Они вчера с Игорем вместе ужинали у нас дома. Хотя хорошо, что этот Табаки возле брата оказался. А то некому было бы и «неотложку» вызвать.

Дашка протяжно вздохнула, а Надя подумала, что вот и успокаивается девочка, выговорилась и успокаивается.

Они довезли ее до дома и, не заезжая на охраняемую территорию огромного двора, полюбовались издали на гигантскую спираль эстакады, ведущей к трехуровневому гаражу, оценили масштабы жилого комплекса и, прежде чем ехать на остаток рабочего дня руководить вверенными им подразделениями, отправились перекусить в кафешку.

Аккуратно подъедая из фарфоровой мисочки салат «Цезарь», Киреева запоздало вспомнила, что так и не спросила свою новую знакомую, каким образом ее удостоверение попало в пальто убитой и зачем, кстати, Андрею понадобилось везти Дашу к ним в загородный дом.

А потом подумала:

«Так ведь у Андрейки все и спрошу. Он мне расскажет. Наверное».

Даша знала, каким образом оказалось удостоверение в пальто убитой. Знала и кляла себя последними словами. Ведь могла же позвонить Игорю, и не позвонила!.. Всего один звонок, минутный, не больше, и с братом не случилось бы беды. Позвонить и сказать, что ксиву эту долбаную где-то потеряла, да и мобильник тоже, что домой только завтра придет, как и договаривались!

Хотя, может, и права киреевская мамаша. Поправится брат, все будет хорошо. И ни к чему тогда Игорю знать, что Дашка могла ему позвонить, должна была ему позвонить после того, как наткнулись они с Андреем на мертвую Ксюху, лежащую в темном проулке. Ну, пусть не сразу, пусть позже, когда, обессилев, она закончила свой панический бег. Должна была она вспомнить про удостоверение, так и оставшееся лежать в кармашке на молнии. Даже мобильник – не главное, а главное – документ. Но не вспомнила вчера об этом Даша, а если бы и вспомнила, то вряд ли сообразила, какой бедой это может обернуться.

Она всегда была немножко пофигисткой. Или тот, кто не думает, как его поступок может отразиться на близких, эгоист? Ну ладно, она всегда была немножко эгоисткой. Но не циником, нет, конечно, не циником. И брата она любила.

В квартире было пусто и тихо.

Дашка прошла в ванную, вымыла руки, недовольно фыркнула, осмотрев себя в зеркало, потом отправилась на кухню. Кухня напоминала кулинарный цех в дорогом ресторане. Не слишком уютно, но просторно и функционально. Здесь чаще бывали не они с братом, а их экономка, которая бойко управлялась со всей этой навороченной спецтехникой и весьма прилично готовила им еду.

Даша вспомнила, что Эльвира третьего дня приболела и вместо себя прикомандировала повара из их агентства, чтобы не страдали хотя бы от голода, ну, а пыли за неделю много не наберется.

Интересно, есть что пожевать? У Андрюхи в его загородной резиденции, кроме сушек и сахарного песка в керамической сахарнице, и правда ничего не было.

Она обнаружила в холодильнике лоточки с чем-то мясным и вкусно пахнущим. Повеселела. Пивка бы… Нет, пока не до пива. Первым делом звонок в клинику. Узнать, как там дела и не нужно ли чего срочно предпринять.

Или все-таки поехать прямо сейчас? А толку? К нему не пустят, он в реанимации, Табаки так сказал. Хотя мало ли что сказал Табаки?..

С другой стороны, Дашка что-то такое об этом слышала, в смысле о том слышала, что если кто в реанимации, то к нему не пускают. Да и врачи все уже по домам разошлись.

И Дашка, решив, что для начала она просто позвонит в справочную больницы, отправилась искать трубку «Панасоника».

Правда, у нее в комнате должен был где-то валяться простенький корпоративный cотовый. Она его частенько забывала дома и постоянно пользовалась своим собственным мобильником, поскольку такой чепухой, как деньги на счету, заморачивалась мало.

И вот этот мобильник сейчас, скорее всего, находится в полиции.

Если мертвую Ксюху не обшмонали какие-нибудь подонки-мародеры и не присвоили Дашкин аппарат.

Даше опять стало тошно. Интересно, есть у Ксюхи родственники? Дашка даже не знает, из какого города бескрайней Сибири Ксения Ульянова приехала в Москву в поисках интересной насыщенной жизни и денег – то ли из Новосибирска, то ли из Новокузнецка.

Корпоративный сотовый нашелся довольно быстро в пузе панды, которую подарили ей на прошлый день рождения девчонки с работы. Они тогда прикольнулись, что в ее напузном кармане удобно припрятывать презервативы, и все ржали, но Дашка только притворялась, что ей смешно. Парня тогда у нее не было, да и сейчас тоже нет.

Но лучше все-таки найти трубку. Вечно Игорь ее засовывает куда попало, а сваливает на нее, на Дашку. Если и в кабинете она ее не обнаружит, то тогда просто наберет с мобильника свой домашний номер и пойдет на звук.

Она не проделала и половину пути, как трубка сама дала о себе знать. Ее сиплое пиликанье донеслось откуда-то со стороны холла, сама же трубка была обнаружена среди перчаток в нише тумбочки, стоящей у зеркала.

Дашка трубку схватила, вглядываясь в дисплей определителя. Номер был незнакомый. Оказалось, звонят из полиции. Вот, блин, докопались.

Звонивший дядька представился длинно, Дашка не успела разобрать и запомнить. Попросил к телефону ее, Дашку, и задал тот самый вопрос. Не может ли Дарья Павловна ответить, хотя бы предположительно, кому в последнее время она отдавала свое редакционное удостоверение и мобильный телефон? А если эти предметы были ею утеряны, то не могла бы она сообщить, когда и при каких обстоятельствах.

Ей очень не хотелось говорить – кому, а, наоборот, хотелось сочинить какие-нибудь обстоятельства. Но она подумала, что тогда Ксюха так и будет в полицейском морге значиться как неизвестный труп и Ксюхины родители никогда не узнают, как именно их дочь погибла. И не заберут ее тело, и не похоронят.

Она вяло рассказала историю с переодеванием, добавив, что с работы они вышли вместе, а потом Ксения свернула во дворы, после чего Даша ее не видела. Она чуть было не забыла спросить, а в чем дело. Но сообразила, что спросить все же надо.

Вопрос вышел какой-то неуверенно-вымученный, но полицейский чин, кажется, этого не заметил. Ответил коротко, что был обнаружен женский труп, что сначала решили, что это труп ваш, извиняюсь, Дарьи Врублевской, по документам, а сегодня утром точно установили, что это не так. Поэтому вот звоним, проясняем ситуацию. Потом чин поблагодарил за помощь и предупредил, что, возможно, она им еще понадобится. Дашка помочь согласилась и повесила трубку.

«Нужно сейчас Кирееву позвонить и предупредить, – подумала она, – может, всех в редакции теперь будут расспрашивать. Но сначала в больницу».

Зажав трубку в руке, Дашка направилась в Игорев кабинет. Там на его огромном письменном столе стоит большой монитор, она включит мощный компьютер и найдет в Интернете телефоны справочной службы больницы. И, наконец, туда позвонит.

Дашка открыла дверь кабинета и застыла от неожиданности на месте. Потому что в узком проходе между Игоревым письменным столом и стеллажом с книгами, спиной к Дашке, уверенно и споро просматривал содержимое томов то ли Бальзака, то ли Теккерея их временный повар. Он откладывал одну книгу и брал в руки следующую, раскрывал ее страницами вниз и тряс над столешницей, а затем брался за новую. Сбоку от него уже высилась приличная стопка отбракованных книг.

Более нелепого и возмутительного зрелища Дашка увидеть не могла.

– Ты что здесь делаешь, урод? – взвилась она, а когда повар к ней обернулся, продолжила свой глупый наезд: – Вали отсюда живо, ты понял? Ты вообще уволен! Я прямо сейчас в полицию звоню!

Повар был примерно ровесник Игоря, лет под сорок, но какой-то мужланистый. Да и фиг с ним, главное, чтобы готовил прилично и подавал вовремя. Другой отличительной чертой сменного повара была немота. Слышал он нормально, а вот речевой аппарат не действовал. По какой причине – и Игорю, и Дашке было неинтересно.

Немой повар по имени Слава положил на стол толстый том Генриха Манна, который до этого собирался подвергнуть то ли обыску, то ли досмотру, а потом тяжелыми шагами обошел письменный стол. И схватил Дашку за локоть. Больно схватил и как-то безжалостно.

Дашка пискнула, дернувшись безо всякого результата. До нее наконец дошло, какая же она дура.

– Сейчас сюда придут, – пропищала она ему в живот, когда он толкал ее кресло, стоящее возле двери.

– Значит, так, слушай сюда! – сипло пролаял ей в лицо их временный немой повар, и это было страшнее всего. – Сейчас ты мне расскажешь, куда ты дела одну вещь. Иначе…

Твердая, как разделочная доска, ладонь отвесила Дашке увесистую пощечину.

– Ну и денек, – устало пробормотала Надежда Михайловна после того, как дверь за полицейским оперуполномоченным была закрыта на два замка и щеколду.

Она проверила запоры и прошла в спальню. Плюхнулась в кресло. Как была в твидовой «двойке», так и плюхнулась. Есть расхотелось. Нужно Андрюху накормить. Иначе он за своим компьютером до трех утра просидит, а потом примется потрошить холодильник, пальцами выуживая со сковороды холодные котлеты.

Но Надя не пошла в комнату сына. Ей хотелось подумать. Сейчас она посидит минуточку, соберет мысли в кучку, а потом уж приступит к обязанностям. Ужином займется, стиркой, глажкой, уборкой… Хорошо, что уроки проверять уже не нужно.

Опер пожаловал всего минут через пять после того, как Надежда пришла с работы. Она только и успела, что скинуть сапоги и повесить в шкаф дубленку. Видимо, поджидал ее в засаде, прячась в подъезде напротив или сидя в каком-нибудь невзрачном авто.

Он позвонил, она спросила через дверь:

– Кто?

– Из полиции.

– Вызывайте повесткой.

Угу, я сейчас тебя впущу, а ты окажешься маньяком или грабителем.

Он сказал:

– Надежда Михайловна, а вы позвоните в отделение, вам подтвердят.

– Фильм «Рожденные революцией» смотрели?

Он вздохнул тяжело. Похоже, смотрел.

– Значит, мое удостоверение вас тоже не убедит? – даже не спросил, а как бы констатировал опер.

Надежда хмыкнула. Да в любом переходе метро…

Тем более что дверь на цепочку она открывать не станет. Знаем мы эти бокорезы из легированной стали.

Она не ждала полицию, не вызывала «неотложку» и не заказывала пиццу на дом. Зачем же ей тогда открывать дверь своей квартиры? Даже если Андрейка дома?.. Она откроет для одного опера, а ввалятся четверо головорезов. Рисковать жизнью сына она не желала. Да и своей, кстати, тоже.

Но опер, набрав побольше воздуха в легкие, реванул в голос, на радость соседям: «Инесса Николаевна Киреева вам кем приходится?», и Надя открыла. Не потому, что разволновалась из-за Инессы, а просто поняла, что он и вправду из полиции, и еще ей немного стало беспокойно. Из-за Инессы.

Вчера, когда после тяжких выяснений, вылившихся в вульгарный бабий скандал, Надежде удалось ее вытолкать на лестничную площадку, Инка отправилась домой даже более взбешенной, чем явилась к ней на разборку. Скандал не принес ей ни облегчения, ни каких-либо практических результатов, если она на них вообще рассчитывала. Только сорванные голосовые связки.

И вот оперуполномоченный по ее душу. Может, пришила Инка какого-нибудь несчастного гастарбайтера-таджика, когда вчера вечером, кипя злобой, возвращалась в свое Бибирево? Или руки на себя наложила, а в записке предсмертной написала, что довела ее до этого страшного дела братова жена?

Надежда почти угадала. Но поверить во все захотела не сразу. Инка, конечно, зараза, но все же своя. Со своими такое не происходит. Только с чужими и только в кино.

Опер Кутузов Сергей Михайлович, тридцати четырех лет от роду, сотрудник районного ОВД и лейтенант, хотел лишь задать Надежде свои вопросы и получить на них ответы, по возможности – подробные и правдивые. Но, на минуточку, этот фокус может пройти с кем угодно, но только не с Киреевой Надей.

«Вопросы здесь задаю я», – подумала Надежда, и он сам не заметил, как раскололся.

Она узнала, что самоубийство действительно имело место быть, только не гражданки Киреевой Инессы Николаевны. Инесса как раз жива и относительно здорова. А покончила с собой некая Шевчук Галина Васильевна, практикующий психотерапевт и хозяйка какого-то там оздоровительного центра, интерьер которого сильно смахивал на кружок детского творчества и лавку ужасов одновременно.

Обнаружили труп сотрудники санитарно-гигиенической службы, проводившие в закоулках бизнес-центра операцию по зачистке. Труп едва заметно покачивался, подвешенный на веревке в мрачном помещении, которое опрошенные пациентки Шевчук почему-то называли учебным классом. Но эта веревка не была принесена самоубийцей специально и заранее, а была принадлежностью здешнего интерьера, наряду со склянками, где плавали в формалине синеватые трупики инопланетян, и хрустальными штофами, наполненными чем-то рубиновым и вязким.

Как показал опрос, данная веревка являла собой некий символический атрибут, служащий процессу психического оздоровления, но на вопрос, что именно атрибут символизировал и как, собственно, был призван оздоравливать психику, опрашиваемые отвечали сбивчиво и невнятно.

Веревка имела вид несколько нарочитый, была толстой и ослепительно-белой и крепилась к потолку посредством массивного готического крюка. Свисающий ее конец был завязан в скользящую петлю, хищно поджидающую своего висельника. Выходит, не напрасно поджидала. А рядом колесиками кверху валялся стул, надежный помощник самоубийц-удавленников.

Было также установлено, что «оздоравливались» у нее только женщины, и только женщины старшего возраста – пред– и постпенсионного. И все они ходили сюда, чтобы получить прививку от старости. Казалось бы, ну и что?

А то, что Галина Шевчук не являлась дипломированным законопослушным геронтологом, активно предлагающим своим подопечным вести здоровый образ жизни и под шумок втюхивающим им дорогие средства, которые лекарственными не являются, вряд ли помогут, но точно не повредят.

Галина Шевчук сумела привлечь в свой центр немалое число паникующих ввиду надвигающейся старости женщин, успешно спекулируя на выдуманной ею аксиоме, суть которой состояла в том, что старение женского организма излечимо, обратимо и приговором не является.

Надо заметить, что подобные демагогии отнюдь не новы. Однако средства, которыми Галина Васильевна предлагала воспользоваться желающим заняться проблемой своей старости вплотную, позволили ей получать неплохие дивиденды.

Кстати сказать, предлагаемые приемы самоисцеления пациентки воспринимали благосклонно и с энтузиазмом, поскольку те казались им справедливыми и вполне логичными. Это дополнительно укрепляло стареющих дам во мнении, что данная методика верна и на практике должна сработать.

Справедливость методики Шевчук состояла в том, что дефицит молодости можно восполнить, отобрав некую часть «жизненной силы» у того, кто располагает ею в избытке. То есть у более молодого и сильного существа.

Но как это сделать? Элементарно, гениально, просто! Если существо испытает внезапный испуг, то произойдет спонтанный и неконтролируемый выброс той самой тонкоматериальной субстанции, которая так необходима для инициации выздоровления от любой самой тяжелой болезни, в том числе и от старости. Эманация должна быть тут же уловлена, поглощена и усвоена нуждающейся стороной.

Более всего в качестве донора, по учению покойной Шевчук, подходит девица в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, у которой этой субстанции хватит на четверых. Девица, естественно, не в физиологическом смысле, а всего лишь в возрастном. Где сейчас найдешь в восемнадцать лет «девицу»? В сибирском скиту?

Алгоритм процедуры прост: приблизься, напугай, поглоти, уходи. И молодей. Та, которую напугала, все равно скоро все забудет и заживет обычной жизнью. Вполне гуманно и даже изящно. На худой конец, потянет на мелкое хулиганство, да что со старой женщины возьмешь?

Но не все так складно.

В предсмертной записке, которую оставила Шевчук, она признается, что в приватных беседах с пациентками советовала им не просто лаять в ухо ничего не подозревающей, выходящей из-за угла девахе, а воздействовать физически, иными словами – наносить жертве раны, пустяшные, но внезапно. И затем развивала мысль далее, намекая, что при умерщвлении «донора» выброс жизненной силы будет громаден и настолько мощен, что «акцептора» ждет моментальное омоложение чуть не на двадцать лет с постоянной положительной динамикой.

При этом Шевчук усиленно подчеркивала, что без специальной методики, которой владеет только она сама, и без определенных медитационных формул, которые, опять же, известны только ей одной, все это будет вульгарным убийством, которое оздоровительного эффекта не даст, а лишь испортит биографию, и рекомендовала удерживаться в рамочках и довольствоваться малыми «уколами».

Непонятно, была ли это глупость метрессы, болезненное тщеславие или ее накрыло весеннее обострение, но, кажется, кое-кто из ее пациенток наживку заглотил, и ритуальное убийство все же произошло.

По непонятному совпадению в день самоубийства Шевчук, только несколькими часами раньше, была убита молодая девушка без видимых мотивов и причин. Нашлись свидетели, которые видели, как некая особа в бесформенной одежде появилась из прохода между домами, где впоследствии и был обнаружен труп, выбежала во двор, а затем сняла с себя дождевик и больничные бахилы и все это тут же сунула в мусорный контейнер. И моментально с места событий смылась.

Эти предметы в контейнере впоследствии были обнаружены. Как выяснилось, они были со следами крови жертвы. И, по словам все тех же свидетелей, суетилась возле контейнера «нервная пенсионерка». Когда она стаскивала с себя свой «защитный костюм», капюшон пальто съехал ей на затылок. Но об этом немного позже.

Итак, с самоубийством психологини все ясно и понятно. Это действительно самоубийство. Встала на стульчик, просунула голову в петлю, потом стул оттолкнула ногами. Вписывается в привычную картину как способ, так и мотив. Записку предсмертную, опять же, на принтере своем распечатала и не поленилась все подробно объяснить, спасибо ей огромное за это от лица их отделения полиции. Но не по этому поводу пришел беспокоить гражданку Кирееву оперуполномоченный лейтенант Кутузов. А вот по какому.

Дело в том, что к той предсмертной записке, видимо в качестве бонуса органам внутренних дел, покойная Шевчук Галина Васильевна прикрепила список своих пациенток, а также их отчеты, то есть где, когда и какое конкретно «домашнее задание» дамы выполняли. Обнаружились некие совпадения по прошлым инцидентам.

В течение января-февраля было зафиксировано несколько немотивированных хулиганских нападений на улице, а конкретно был случай, когда студентке в подворотне плеснули в лицо соляную кислоту, был инцидент с попыткой удушения в подъезде жилого дома, тоже студентки, а еще одной потерпевшей, продавцу-кассиру из «Макдоналдса», пытались резать лицо, однако все это не складывалось в общую картину.

Конечно, в отделениях удивлялись, что хулиганят именно старухи, но это были разные старухи, и происшествия случались в разных концах города. Теперь, после этого самоубийства, все похожие дела подняли и пытаются как-то объединить.

В списках пациенток Галины Шевчук имеется и Инесса Николаевна Киреева.

– И это точно родственница вашего мужа, а не ее полная тезка. Мы проверили рабочий компьютер покойной Шевчук, в базу вбиты и прочие анкетные данные, – подвел черту опер Кутузов.

– Ну и что? – спросила с вызовом Надежда, хотя примерно что-то такое она и ожидала услышать. – Она не имеет права посещать оздоровительные тренинги? Или вы имеете что-то на нее? Она тоже кого-то облила купоросом?

– Да нет, не облила. Впрочем, не знаю, может, и обливала кого-то. Я же вам объяснил, что произошло убийство. Колотая рана в сердце была нанесена девушке, которая по документам… ну, это не важно. Короче, нам удалось выяснить кое-какие подробности данного преступления. Так вот, во-вторых, на месте убийства обнаружен рекламный буклет того самого Центра.

– А во-первых? – спросила лейтенанта полиции Надежда, уже предчувствуя гадость.

– А во-первых, я же говорил, есть два свидетеля, которые видели убийцу. Правда, издалека и в свете фонарей, но тем не менее оба с уверенностью показали, что это рослая пожилая женщина с черными, вероятно окрашенными в черный цвет, волосами.

– Таких по Москве тысячи, – уже не очень уверенно проговорила Надя.

– Точно, – легко согласился опер. – Осталось убедиться, что у вашей родственницы есть алиби, и я вас оставлю в покое. Поздно уже. Я вообще-то ненадолго планировал.

– А как я могу помочь с ее алиби? Мы редко встречаемся, и я совершенно ничего не знаю о ее жизни.

– Отнюдь, – оживился опер, – подозреваемая Киреева…

Надежда вздрогнула.

– Подозреваемая гражданка Киреева уверяет, что вчера вечером приезжала к вам и гостила довольно долго. Вы это можете подтвердить, гражданка Киреева?

Надежда несколько запуталась в «гражданках Киреевых» и механически кивнула, соглашаясь.

– И во сколько это было, можете уточнить? – продолжал работать опер.

– Конечно. В половине восьмого она была уже здесь. Это могут подтвердить соседи через стенку. У Инессы Николаевны голос очень… пронзительный. Кстати, мы по телефону с ней еще разговаривали до того, как ей приехать. Это алиби?

– Не совсем, – задумчиво проговорил лейтенант.

– Почему? На какое, собственно, время ей алиби нужно?

– Убийство девушки произошло около семи часов вечера. Чисто гипотетически ваша родственница могла зарезать потерпевшую и потом приехать к вам пить чай.

– Глупости. Мы же с ней по телефону в это время говорили. Я в семь вечера как раз от мужа пришла, он у меня сейчас в больнице.

– А звонила она вам откуда?

– Из дома, конечно. А какое это имеет значение?

Опер завис, соображая.

– Иными словами, за тридцать минут ей удалось добраться к вам с улицы Плещеева? Она же на Плещеева живет, так?

Надя молчала. Помедлив, ответила:

– Возможно, я ошиблась со временем. Возможно, я пришла домой раньше. Вчера был такой суматошный день…

– Так это же легко проверить! – с деланым добродушием воскликнул лейтенант. – Ваш мобильничек можно?

– А она мне, кажется, на домашний звонила… – замялась Надежда. – И сунула я куда-то мобильник…

– Гражданка Киреева, – сдвинул брови лейтенант, – сумочку свою проверьте. Или это мне проделать?

Надежда со вздохом приподнялась со стула и отправилась в прихожую.

Опер потащился за ней. Вот зараза.

– Ну вот, – произнес он удовлетворенно, понажимав на кнопочки ее «Нокии», – вот он, этот звоночек, видите? В девятнадцать ноль семь она вам позвонила. Алиби, значит, отсутствует.

Лейтенант остался доволен разговором.

А вот Надежда – нет. Сидит теперь в супружеской спальне и не может собрать мысли в кучку.

Вляпалась, выходит, Инка, доигралась.

«Зато теперь она будет молодеть, – со злой иронией подумала Надежда, – неуклонно и с положительной динамикой. Получается, что не вляпалась она вовсе, а добилась своего».

Приоткрыл дверь спальни и просунул голову Андрей.

– Приветик, ма. А кто это к нам приходил? А есть чего пожевать?

– Котлетки будешь? Иди мой руки.

– Зачем это? – привычно дурачился Андрюха.

Надя устало улыбнулась. Вспомнила его маленького. Крошечного, только из роддома. Орущего и беспомощного. И себя, беспомощную и чуть не плачущую. Она ничего не умела с этими младенцами. И мамы не было рядом. И никого. Усталость и недосып тогда были не самым страшным ужасом. Настоящим ужасом был беспомощный и орущий Андрейка. Как пеленать, как купать, как все остальное? И когда? И как все успеть?

На второй день этого кошмара в квартиру без звонка ввалилась Инесса. Сразу же отобрала телефонную трубку, в которую пустоголовые подружки грузили ее вопросами о том, много ли у нее появилось растяжек на пузе и попе и когда она теперь сможет выбраться в парикмахерскую. Потом велела дать грудь сыну, пожрать самой, быстро сцедиться, лечь поспать хотя бы на час.

Разбудила, накормила, велела дать сыну грудь… И так три дня. Всего-навсего три дня. Одновременно изводя упреками, что взяла эти дни за свой счет. Зудела, что могла бы провести их получше. Но – стирала и гладила пеленки, ругалась по телефону с Кириллом, добиваясь, чтобы тот пришел с работы вовремя и по дороге купил молока и картошки, сама ходила за молоком и картошкой, а потом учила Надю постригать младенцу ногти и чистить от козявок нос.

Если бы не те три волонтерских дня, что было бы с Надей? Не погибла бы, конечно. Но все же, что с ней тогда было бы? Потом она узнала случайно, что бездетная Инесса всю премудрость общения с новорожденными выудила из книг, а что-то и от теток из техбюро, с которыми вместе работала, а что-то от соседок по дому, в котором жила.

Зачем ей это было нужно? Может, надеялась, что самой когда-то пригодится? А вот Надя не обеспокоилась ни прочитать, ни разузнать, хотя времени для этого у нее было аж восемь месяцев с хвостиком.

Потом Инка у них почти не появлялась. Изредка брала племянника к себе на передержку, при этом отнюдь не демонстрируя восторгов, а, напротив, демонстрируя сарказм и иронию. Но, как догадалась Надя, это была маскировка и самозащита. Чтобы, увидев ее умильную рожу, не сказали в спину с насмешливой жалостью: «Ну а как иначе? Своих-то нет».

В отношениях между Надеждой и Инессой ничего не поменялось. Инесса все так же недолюбливала невестку, а та старалась пореже к ней ездить в гости и пореже приглашать к себе в дом. Если только Кирилл не настаивал слишком серьезно.

Тот Инкин странный поступок со временем выцвел и почти стерся из памяти, утонув в крапивных зарослях взаимных обид и склок. И Наде уже не хотелось выспрашивать Инку, зачем и почему та решила прийти тогда к ней на помощь.

Да было ли это? Не помню.

И вот теперь эта молодящаяся карга попала в серьезный переплет. Что ж, как говорил классик, человек за все платит сам. Будь Инесса нормальной бабой, а не злобной мегерой, не зацепила бы ее идея-фикс о том, что можно вернуть молодость за счет чьей-то жизни. И хватит об этом. Пора ребенка ужином кормить.

И Надя побрела на кухню.

Она позвонила, когда Надежда после ужина мыла посуду. Пролаяла, не поздоровавшись:

– У меня проблемы. Если мне придется уехать, заберешь кота. А то подохнет.

У Инессы имелся дымчатый перс-восьмилетка по кличке Эдуард, которого любящая хозяйка попеременно называла то Эдичка, то Эдинька, а то Эдюня.

Эдюня был настоящей сволочью, но Надя его уважала. За постоянство в этом качестве.

Инесса коту прощала все. Даже то, что он мог подойти к ней сзади и тяпнуть за голую лодыжку, если вместо любимого минтая обнаруживал в своей миске путассу.

Озверевшая Инесска принималась гоняться за ним по всей квартире с веником наперевес, но Эдичка знал точно, что это просто фарс. Когда ему бегать надоедало, он усаживался на пухлую задницу и нагло смотрел ей в глаза, как бы спрашивая с издевкой: «И что дальше?»

Инесса трясла веником в воздухе, топала ногой, возмущенно восклицала: «Ты что, сдурел, скотина?» или что-то в этом роде – и в конечном итоге удалялась ставить веник на место, делая вид, что здорово его наказала.

Он мастерски исполнял обычные кошачьи трюки, например, запрыгивал с разгона на тюлевые занавески, а потом повисал на них шестикилограммовой тушей, вцепившись когтями и оставляя в шелковой ткани вспоротые длинные раны. Но мог изобрести и что-нибудь свое. К примеру, ему нравилось забираться на дно только что отдраенной ванны, чтобы всласть поблевать именно там, нажравшись проросшего овса. Он знал много других фокусов, этот Эдичка, но одна его выходка побила даже его собственные рекорды.

Года три назад Инка предприняла очередную попытку наладить личную жизнь.

Попытку звали Леонид Витальевич, а может, Леонтий Викторович, не важно. Он был, кажется, экспедитором в сетевом магазине электроники, это тоже не важно. Важно, что Эдичка его стойко невзлюбил.

Каждый раз, когда ЛВ появлялся у них на пороге и, переобувшись в плюшевые тапочки, направлялся пить чай и перелистывать альбомы с репродукциями шедевров Лувра или Третьяковки, его уличная обувь бывала подписана едкой кошачьей мочой до тонких струек из дырочек для шнурков.

Чтобы избежать подобного казуса в очередной раз, Инесса скрепя сердце сунула кота на антресоль в прихожей, рассыпаясь перед жирной скотиной в извинениях и обещая много вкусной кошачьей жратвы.

Чаепитие прошло на высоте, так как с возрастом Кирюшина сестра поумнела и не бросалась с критикой на претендента, а ждала штампа в паспорте, чтобы потом оттянуться.

В конце вечера экспедитор Леонид, выйдя в прихожую и надев совершенно сухие штиблеты, склонился над ручкой своей феи, чтобы запечатлеть прощальный поцелуй. Он был несколько манерен, этот экспедитор. В этот момент дверь антресолей с легким шорохом приоткрылась, и за шиворот кавалера потекла тонкая желтоватая струйка.

В конечном итоге с этим аристократом Инессе тоже не удалось наладить личную жизнь, но надо отдать должное обоим: и коту, и экспедитору, – данный случай был тут совершенно ни при чем.

– Переноска у меня есть. Я тебе позвоню, когда за ним нужно будет приехать, – скрипуче напомнила о себе Инесса. – Я бы к тебе не обращалась, будь уверена, но кота жалко.

– У меня аллергия, – быстро ответила Надежда, а потом всполошилась: – А ты куда собралась?

– На кудыкину гору. Тебе-то зачем? Кота заберешь? Или сюда приезжай кормить. Респиратор надень, и ничего с тобой не случится.

– Да хоть противогаз! – привычно сорвалась Надежда. – Если бы я мечтала кормить котов, я завела бы себе собственного. У меня аллергия, и тебе об этом хорошо известно. Возьми его с собой, куда ты там собралась, раз у тебя есть переноска, и корми сама.

– Ну, удави его тогда, чтоб хотя бы не мучился, – спокойным тоном выговорила дикое Инесса.

И тут до Надежды дошло:

– Тебя что, в тюрьму забирают? А, Инн?

Инесса тяжело задышала в трубку, потом глухо завыла.

Наде стало страшно. Она закричала:

– Инка, ты что?! Прекрати сейчас же! Никуда тебя не заберут, у них улик нет!

Инка замерла на той стороне Москвы и спросила враждебно, с истерикой:

– Ты-то откуда все знаешь, а? Заявлялся к тебе уже молодой, красивый? И что ты ему наплела? Говори живо! Небось сказала, что не было меня у тебя вчера вечером? Как же на тебя это похоже, как похоже! Отомстила? Довольна теперь?

– Инна, успокойся, – строго проговорила Надежда, стараясь, чтобы гнев по накатанной дорожке не взорвал ее череп изнутри и не помешал здраво и трезво поговорить с невесткой. Или с золовкой? – Расскажи мне про этот ваш салон. Или центр, как там он, я не поняла… И не забудь сказать, откуда ты мне позавчера звонила.

– Зачем? – в голос застонала Инесса. – Отстань от меня, мне и так тошно…

– Расскажи, – с напором повторила Надя, и Инка послушалась.

В тот вечер дурында готовила «операцию». Ей хотелось, чтобы метресса и ее тоже назвала «настоящей боевой сколопендрой». Это она так хвалила.

Она говорила жестко своим курсисткам:

– Вам нечего делать здесь у меня, если вы не спите по ночам из-за того, что обидели невестку. Вы должны стать настоящими боевыми сколопендрами, лишь тогда вы сможете добиться цели.

Все дамы из Инкиной группы уже выполнили по одному тестовому заданию, а она никак не могла решиться. Не из жалости к донору, отнюдь. Просто Инке хотелось не прогадать. Чтобы уж донор так донор, чтобы кровь с молоком, а не донор! А кроме того, и ситуацию нужно было подготовить, и средство для вскрытия «бреши».

Со средством Инесса тоже колебалась. То ли пакет полиэтиленовый на голову донору набросить, то ли приставить к горлу лезвие ножа. Естественно, пакет должен быть дырявый, а нож из мягкого пластика, чтобы ненароком и вправду девку не прикончить. Однако если набросишь ей на башку пакет, то можно эманацию проворонить. Тонкая субстанция должна пробиться через глаза, а глаза-то как раз будут от Инессы отгорожены. А нож… Страшно все же с ножом, хоть и пластмассовым. Мало ли. Вдруг дурная девка дернется, а Инка ей ненароком артерию заденет, и всё, донор одноразовый получится.

Этого Инессе точно не хотелось. Она ведь не была посвящена в технику сурового отъятия «жизненной силы», а только о нем наслышана. К чему же рисковать?

Вот так она и ходила по переулкам, присматриваясь, прицеливаясь и никак не решаясь, и тут ей позвонил из больницы Кирилл. Инесса про все свои планы мигом забыла, так как на нее обрушилась насущная житейская проблема. Она моментально рассвирепела от перспективы того, что теперь… Ну, ты понимаешь…

Надя, конечно, понимала. Она эту тему сразу поняла. Но все же Инка ее удивила. Надо же, скучно ей жить стало, к ненормальному психотерапевту на занятия подалась. Авантюристка, блин.

То, что психологиня Шевчук была с повернутыми мозгами, Надежда поняла еще из рассказа опера Кутузова, а Инесса ее мнение лишь подтвердила. Чего стоит только затея с демонстрацией шквального выхода «жизненной силы», которую она регулярно проводила перед выпускницами своих двухмесячных курсов.

Для опытов она искала безработных иногородних, заманивая их легким разовым заработком. Приговоренный мигрант, одетый в белый балахон, в ярком свете софита, лишающего его возможности видеть аудиторию, должен был просунуть голову в петлю на толстой веревке и немного попозировать, стоя на затейливой скамеечке и изображая из себя внутреннюю сущность человека, отрекающегося от тяготившего его по жизни «чувства собственной греховности».

Затем метресса неторопливо подходила к живому символу и произносила краткую, но проникновенную проповедь, обращенную к выпускницам. Суть ее сводилась к тому, что чувство собственной греховности является извне навязанными путами, мешающими человеческому существу быть свободным и, соответственно, счастливым.

Заранее предупрежденные обо всем дальнейшем, выпускницы следили за действом затаив дыхание.

Метресса неуловимым движением туфли нажимала на педальку в скамеечке, и та внезапно и стремительно проваливалась вниз, обрекая несчастного гастарбайтера повиснуть в неспешно затягивающейся петле, едва касаясь носками ботинок поверхности предательской скамейки.

У метрессы было много таких занятных приспособлений. И данная веревка была подобрана с толком. Петля из этой веревки получилась жесткая и не сразу деформировалась под тяжестью тела, поэтому долю секунды человек висел, испытывая смертельный ужас и демонстрируя жадно всматривающимся в его искаженное диким страхом лицо то, что они все называли непонятным для него словом «эманация».

Затем петля вытягивалась, терпелец касался ногами твердой полированной поверхности и, судорожно кашляя, выцарапывал себя из смертельной удавки. Он получал свою плату заранее, но по окончании представления Галина вручала ему еще один конверт. Это окончательно затыкало ему рот, а Гале позволяло избежать ненужных объяснений с какими-нибудь борзыми правозащитниками.

Инка на таком представлении еще не была, поскольку находилась только в начале пути к оздоровлению, но легенды об этом непременном ритуале имели хождение в среде адептов Галины Шевчук, поэтому Инесса была в курсе.

За подбором мишени и застал звонок брата Кири из больницы.

Из всего сказанного становится ясно, что никаких свидетелей, которые подтвердят алиби Инессы, не найти, да и искать никто не будет. Такие дела.

Трубка лежала на телефоне. Горка недомытой посуды – в раковине. Никто, как выяснилось, Инку не собирался брать под стражу и волочь в застенки Бутырской тюрьмы, это она заранее истерила. Любит театральный надрыв и преувеличение до бессмысленного абсурда. Однако подписку о невыезде с нее взяли.

Между нами, а ты уверена, Надя, что ту девчонку завалила не твоя дурная родственница? То-то. И что теперь? М-да.

Улики все косвенные. Да и не улики это вовсе. Но ведь нашли же они дождевик в помойке? А там, допустим, Инкины биологические следы остались. Например, слюна, которой она брызгала на прохожих, когда исходила своей обычной злобой. Хотя, если бы нашли следы, то Инкин кот уже слонялся бы по пустой квартире, голодный и несчастный. Вообще-то завтра на работу рано вставать, а она голову себе чужими проблемами занимает.

Надя с тоской посмотрела на жирные тарелки. И почему она до сих пор не купила себе посудомойку?

Когда перед Киреевой Надеждой Михайловной вставала жизненная дилемма, кем быть – сволочью или дурой, она никогда не склонялась в пользу дуры. Потому что «сволочь» – понятие относительное, а «дура» – поверьте, абсолютное.

Она проворочалась до утра, отгоняя от себя образ Инессы, неумело пеленающей крошечное тельце, сучащее ручками и ножками. И теперь, стоя возле двери, опечатанной узкой полоской бумаги, в коридоре, тесном от того, что в него выволокли свой хлам из двери справа и из двери напротив, Киреева Надежда чувствовала себя дурой.

Бизнес-центр, переделанный то ли из какого-то детского учреждения, то ли из районной поликлиники, она нашла быстро, так как Инка вчера все ей подробно обрисовала. Охраны у входа никакой.

Мрак, а не бизнес-центр. Пластиковые ободранные панели по стенам, драный линолеум. На дверях разномастные таблички с названиями фирмочек.

Даже спросить не у кого. Пришлось идти наобум, методично вчитываясь в надписи.

Центр коррекции ныне покойной госпожи Шевчук располагался в конце коридора на втором этаже. Надя рассчитывала разболтать секретаршу метрессы или, как там ее, ассистентку, чтобы хитростью или лестью, а может, и посредством небольшой мзды в виде припасенной коробочки «Коркунова» выудить у той список тётенек, посещавших занятия в последнее время.

Зачем? А фиг его знает.

Не знала Надя ответ на этот резонный вопрос, поэтому сама себе его и не задавала. Надежда Михайловна обладала, безусловно, трезвым и прагматичным умом, но при этом была человеком действия. И ежели рассудок пока не мог ей выдать тактическое задание на ближайшие часы, то следовало неукоснительно приступить к действию. Рассудок потому и молчит, что ему пищи не хватает, поэтому Надежда отправилась раздобывать для него эту пищу.

Только напрасно она явилась сюда. Даже вялотекущей деятельности в ждущем режиме в этом офисе не велось, а сам офис оказался опечатанным. Не было, значит, у метрессы никакой ассистентки. И секретарши тоже. Выходит, в одиночку гнобила себя на поприще психологического здоровья населения эта деятельница психологической науки. Зараза.

С недовольным видом стояла Надежда в пыльном, пахнущем какой-то химической гадостью коридоре, постукивая ножкой и сунув руки в карманы расстегнутой шубы.

Кто-то дотронулся до ее локтя, и она оглянулась. Рядом стоял священник. Обычный православный батюшка, правда, весьма молодой. Возраста примерно Андрея или чуть постарше, но из-за наличия бороды, а также из-за того, что черное пальто было наброшено поверх черной же рясы, выглядел он авторитетно и солидно. Правда, возле двери центра психологической помощи стареющим мегерам увидеть священника Надежда совсем не ожидала, тем более молодого.

– А вы не знаете, что здесь произошло? Отчего опечатали помещение? – озабоченно спросил ее батюшка густым голосом.

При этом Наде показалось, что он, как бы это сказать… неспокоен. Нервничает, что ли? Странно.

– Знаю, батюшка, – хмыкнула она невесело. – Хозяйка с собой покончила. Буквально на днях.

– Не называйте меня батюшкой, пожалуйста. Я пока не иерей, а диакон, – рассеянно поправил Надежду священнослужи тель и замолчал, насупившись.

Неужели эта Шевчук была его знакомой? Или родственницей вообще? По православным понятиям, самоубийство – это непрощаемый грех… Да, не повезло дьякону с родственниками.

– Она была вашей тетей? – осторожно спросила его Надежда.

– А? Нет, ну, что вы… Эта женщина разговаривала со мной недавно, неделю назад примерно. Делилась своими страхами и совета просила. Я ни в чем не смог ее убедить, она ушла, и, кажется, даже раздосадованная. И почему-то разговор этот никак у меня из головы не выходит. Вот попросил у отца-настоятеля благословение и решил ее навестить, чтобы поговорить еще раз. Но опоздал, опоздал. Жаль. Не надо было мне ее тогда отпускать, но разве вы, мирские, кого-нибудь слушаетесь? Своевольные, своенравные и скептичные. Чем только мысли ваши не заняты, каких только страхов в себе не носите!.. И что деньги в дефолт сгорят, и что машину угонят, и что шуба короче, чем у соседки, и что стареете. А всерьез бояться только одного надо – чтобы не умереть без покаяния.

– Батюшка… Ой, простите. А как мне к вам обращаться-то? – стараясь быть учтивой, перебила его Надежда.

– Отец Иоанн, – без намека на улыбку ответил сверстник ее сына. – Я служу в храме неподалеку. На соседней улице наш приход, знаете, наверное.

Надежда не знала, потому что этот район не знала вообще, но кивнула.

Потом, поколебавшись, спросила:

– Отец Иоанн, понимаете, с моей родственницей случилась большая неприятность. Даже, наверное, беда. И беда эта связана с этим самым центром. Ее обвиняют в немыслимых вещах, а доказать свою невиновность она никак не может. Я сюда пришла, чтобы хоть что-то разузнать, все равно что, вдруг это ей поможет. И ничего разузнать не смогла, потому что те, кто рядом на этаже работает, ничего друг про друга не знают, а больше спрашивать не у кого.

– Сколько лет вашей родственнице? – отчего-то спросил отец Иоанн.

– Пятьдесят девять, кажется. Нет, пятьдесят восемь. А при чем ее возраст? Почему вы об этом меня спросили?

– Она кого-нибудь обидела? Причинила вред? – не отвечая Надежде, продолжил допытываться дьякон Иоанн.

– Она… Ее в убийстве подозревают. Я хочу, чтобы ее оправдали.

Священник молчал. Потом, не поднимая глаз на собеседницу, спросил:

– Вы что же, в нашу полицию не верите? Они должны разобраться. У них и возможности другие, не такие, как у вас, и люди там – профессионалы. Зачем вы хотите вмешаться?

– Полиция уже все про нее решила, мне кажется.

– Так, может, и правильно, что решила?

– Может, и правильно, – потеряв весь задор, бесцветным голосом проговорила Надежда. – А может, и неправильно. Я должна попытаться.

Отец Иоанн стоял, задумавшись, и неторопливо перебирал в широких рукавах рясы нитяные четки. Потом произнес негромко:

– Та женщина приходила не на исповедь, а за советом. Значит, тайны исповеди я не нарушу. Ее уже нет в живых, а вашей родственнице мой рассказ, возможно, чем-нибудь и поможет. Правда, не знаю чем. Что ж, слушайте.

Неделю назад, когда дьякон, отслужив панихиду, вышел из храма, собираясь зайти в трапезную, а потом отправиться в келью, чтобы передохнуть до вечерней службы, дорогу ему заступила женщина, ярко одетая, ярко накрашенная, с непокрытой головой и блестящими глазами.

Дьякон приостановился в ожидании вопроса, потому что было понятно, что она хочет задать вопрос. Такое случалось время от времени, и недавний выпускник духовной семинарии отец Иоанн относился к беседам с нецерковными очень серьезно, никого от себя просто так не отпускал, стараясь разобраться в тех проблемах и недоумениях, которые подтолкнули человека искать совета в православном храме.

Женщина спросила:

– А правда, что если я продала свою душу, то тот, кто ее у меня выкупил, сможет в любой момент ее изъять?

Дьякон тут же насторожился, решив, что в округе образовалась новая иррациональная секта, однако сдержанным тоном попросил уточнить, что она имеет в виду – как это так она продала душу? Кому? Самому прародителю зла?

– Да нет же, – весело отмахнулась женщина. – Какому такому прародителю? Нет, конечно, на сайте продала. Знаю только ник покупателя, а кто он в реале, не знаю. Да и зачем знать-то? Я ведь не деньги ему перечислила.

Встревоженный отец Иоанн отвел женщину в сторонку, желая расспросить ее поподробнее.

Та непринужденно ему поведала, что она врач-терапевт, что год тому назад закончила двухнедельные курсы психотерапевтов и что теперь у нее свой собственный кабинет, где она ведет прием пациентов, нуждающихся в специальной психологической поддержке.

В этом бизнесе она нашла свою нишу, занимаясь возрастными проблемами женщин третьего возраста или переходного к нему. Но чтобы заинтересовать и привлечь пациенток, требуется хорошая реклама, на которую у нее пока нет денег, поэтому и ее бизнес дохода почти не приносит. Помещение для занятий маленькое и отнюдь не VIP-класса, а группы состоят из пяти-семи пенсионерок, которые по определению не богаты. Даже наглядные пособия и методические материалы, без которых, понятное дело, не обойтись, приобретены и изготовлены на деньги, взятые в кредит.

Галина, как зовут эту женщину, уже подумывала о возвращении в районную поликлинику, но тут на одном форуме в Интернете она наткнулась на занятную тему.

Оказывается, есть такие доброхоты, которые выкупают у населения души, предлагая за них деньги или что-нибудь еще.

Галя пошарила и действительно наткнулась на сайт, где такие сделки совершаются. И она подумала, что, если некий смешной чудак верит в сказки про загробную жизнь и какую-то душу и даже готов ее, эту душу, купить – зачем только она ему сдалась? – то можно и поторговаться.

Вывесила на том сайте объявление, сообщила, что желает обменять душу на удачу в бизнесе. Она была убеждена, что буквально ничем не рискует, выставляя на торги несуществующее нечто. С другой стороны, а вдруг сработает? И даже если это нечто и существует, на кой ляд оно Гале, если она до сих пор снимает обшарпанную однушку на первом этаже панельной девятиэтажки в спальном районе?

И поэтому, когда она получила неожиданно быстрый отклик на свое безумное объявление, ни минуты не поколебавшись, заключила сделку. И отправила по электронной почте отсканированный договор, который подписала своей кровью. Могла бы и в фотошопе смастрачить, но решила традиции не нарушать, да и по приколу.

И ничего не поменялось. Хотя он поначалу принялся давать ей советы, присылая их по электронке. А ей не советы нужны были от сделки, а реальная удача в бизнесе, ей нужна была пруха. А прухи как раз и не было. Решила наехать с претензиями. Вполне логично.

Он успокоил ее, написал, что это был всего лишь подготовительный этап и именно сейчас все и начнется. Только для этого Галина должна кое-что проделать. И это «кое-что» ей сильно не понравилось, потому что он велел зомбировать старух-клиенток, чтобы те подстерегали молодых девок, набрасывались на них и увечили. Хорошо бы, и убивали. Он даже сочинил легенду, с помощью которой пациенткам можно будет пудрить мозги. Жизненная сила и все такое.

– Мне, признаться, не по себе стало, – продолжала откровенничать незнакомка. – Я отказалась. А с какой стати, извините? Я свою часть договора уже выполнила, душу ему предоставила, а он взамен – шиш с маслом, да еще и распоряжается?.. А он представляете что мне заявил?! Что поскольку теперь моя душа юридически принадлежит ему, то, если я не буду выполнять его приказы, он ее реально отберет, иными словами – отделит от тела. И что я должна была подумать? Что пришьет он меня в темном переулке? Я ему так и отвечаю, что это уголовка, его найдут и посадят. Я ведь заранее и предупредить могу кого надо. А он мне тут же присылает ответ, что, типа, я глупая, что он чисто магическими формулами это проделает, не выходя из дома, и никто за это его привлечь не сможет, потому что состава преступления нет. И добавил с издевкой, что предупредить заранее я, конечно, могу, только о чем? Ну да, я же не знаю, кто он такой, и даже телефона его не знаю. Вот пришлось под диктовку работать. Кстати, вы не поверите, но в бизнесе помогло, новые пациентки появились. Но мне все же беспокойно. Понимаете, старушки мои хулиганят, но по мелочам, на большее у них духу не хватает. А этот уже предъявляет вопросы, когда будет основной результат. Не терпится ему, чтобы они кого-нибудь замочили. Я чувствую, скоро опять грозить начнет. И поэтому вот о чем я хотела у вас, святой отец, спросить. Всерьез он грозит или просто на психику давит? То есть, мне что интересно, могу я его послать куда подальше или все же нужно его слушаться? А там, глядишь, и бизнес раскрутится? Или, может, вы мне какой-нибудь ритуал посоветуете или тут у вас в церкви можно его заказать? Чтобы отвязался от меня этот магический деятель, а то мне не по себе как-то.

Отец Иоанн не нашелся сразу что ответить. Стоял, собирался с мыслями. Женщина маялась рядом. Ей было зябко на февральском ветру, и нос покраснел, однако капюшон пуховика она упорно не надевала.

– Да, и сколько это будет стоить? Я, конечно, заплачу, сколько надо, но в разумных пределах, естественно.

Дьякон понял, что затянувшаяся пауза ей начинает надоедать. И тогда он сказал, стараясь подобрать правильные слова и говорить убедительно:

– Вот что я вам скажу. Мошенник какой-то вступил с вами в общение. Никаких магических формул по отъятию души нет. И вряд ли вы получите ожидаемую мзду в виде успеха в делах. Однако хочу вас уверить, что бессмертная душа у вас все же имеется, как и у любого другого человека, и тут вы допустили очень большую и очень опасную оплошность. Потому что если вы выразили недвусмысленное желание выменять душу на успех в бизнесе, да хоть на что угодно, то, уверяю вас, тут же на подхвате окажутся темные силы, которые и воспользуются вашим легкомыслием. Не нужна вам душа? Они ее и заневолят. Что такое беснование, мне вам нужно объяснять или сами знаете? А одержимость? Должны знать, вы же психотерапевт. Или официальная наука не признаёт до сих пор эти заболевания духа?

Он взглянул на собеседницу.

На ее лице застыла упрямая и злая гримаса. Женщина была уязвлена? Задета? Но чем?! Она же пришла за советом, он дает ей совет. Или другое ожидала тут услышать? И тогда он закончил свою речь, сказав то, что должен был сказать:

– Поэтому вам прежде всего вот о чем нужно подумать. Вам нужно порвать всякое общение с этим мошенником, ни в коем случае его больше не слушаться, прекратить науськивать несчастных женщин на злое и обязательно принести искреннее и глубокое покаяние, придя в храм на исповедь. И как можно скорее. Покаетесь, исправите свою жизнь, и никто вам не будет страшен. Бог и защитит, и поможет. И в бизнесе, кстати, тоже. И я бы еще вам посоветовал поставить в известность полицию…

Он не договорил. Женщина хмыкнула. Потом еще раз. Затем зашлась хриплым хохотом и, развернувшись на каблуках, стремительно вышла за ворота подворья.

– Выходит, все-таки изъял он ее душу, – ужаснулась Надежда.

– Ну вот, придумали!.. Напрасно я вам все это рассказывал. Как он мог изъять душу?! Это же чушь, рассчитанная на то, чтобы легче было манипулировать! Самое большее, что тот злодей мог сделать, – это довести до самоубийства, окончательно запугав свою жертву. Только вот зачем ему это было надо? Если только он не болен психически, в Интернете таких больше, чем вы думаете. Или же ее бесы довели, сначала овладели несчастной душой, а потом замучили тоской и отчаянием. Так часто бывает в случаях с самоубийцами, светская медицина это называет «депрессия».

– Бесы довели?! Вы серьезно? Это вы почерпнули из ваших книг? – с иронией произнесла Надежда Михайловна, не выдержав его менторского тона.

– И многое другое, – невозмутимо ответил дьякон. – Когда вы тоже начнете их читать, то убедитесь сами, как много полезного и умного можно из них почерпнуть.

Надежда сконфузилась. Ни к чему хамить священнослужителю, пускай даже это не иерей, а молоденький дьякон, особенно если этот дьякон только что поделился с тобой исключительно важными сведениями.

– Спасибо вам огромное, отец Иоанн. Думаю, эта информация может на многое повлиять. Получается, что, если моя родственница в чем-то и виновата, есть люди, которые ее к этому подтолкнули. Допустим, эту Шевчук к ответу уже не привлечь, но имеется еще и тот самый манипулятор. Вы ведь не откажетесь пойти в суд, если дело дойдет до суда? Выступите на стороне защиты?

Отец Иоанн кивнул:

– Да, конечно. Вы на всякий случай запишите мой телефон и название прихода. Если понадоблюсь, вы сможете меня найти.

– А какой сайт она вам назвала, вы не можете вспомнить? – спросила его Надежда, почти не надеясь на ответ.

К ее удивлению, дьякон покопался в глубоких карманах рясы и извлек сложенный четвертинкой глянцевый буклет. Оказалось, буклет этого самого центра. А на его полях замерзающей на морозе гелевой ручкой были нацарапаны каракули.

– Вот, возьмите. Это она сама написала. Для того, видимо, чтобы убедить меня в достоверности рассказа. Только не вздумайте тоже торговать душой, тем более вы уже видели, что из этого может получиться.

Обе Оксанки спешно принимали рабочий вид. Оксанка черненькая перешла от стола Оксанки беленькой к своему и села, прилежно задвигав мышкой, а Оксанка беленькая схватилась за телефон.

«Переполошились, козы. Распустила я вас», – думала Киреева, проходя в отгороженный закуток, чтобы поправить джемпер и расчесаться.

Села за стол, включила компьютер. Заглянула в трофейный буклет. Принялась набирать в поисковой строке адрес сайта. Про дела даже и не спросила. Какие дела?

Поиском заказов у них занималась Оксана беленькая, она же Терехина. Обзванивала фирмы, объясняла, убеждала и сулила. Обычный менеджер-продажник со знанием специфики дела.

Оксана Коваленко, то есть черненькая, была делопроизводителем с функциями курьера. Или наоборот. Распечатывала, копировала, заверяла у нотариуса и отвозила туда-сюда документы. Собственно, составлением заявок занималась сама начальница, которая также компоновала весь пакет документов, необходимых, чтобы заявку приняли на рассмотрение в Роспатенте. Она же при необходимости наседала на клиентов, если те не предоставляли вовремя нужную научно-техническую документацию, она же общалась со служащими из Роспатента, разруливая непредвиденные слож– ности.

На сегодняшний день все старые дела были отработаны и сданы, деньги за них получены, а новых велено не набирать. И как только девчонки умудряются деловой вид держать при отсутствии работы?

– Надежда Михайловна, а к нам Наталья Майорова заходила.

Надежда внутренне присобралась, ожидая услышать еще одну гадость.

Наталья на фирме занималась кадрами, и хоть решающего голоса в вопросах «уволить, повысить, понизить, сократить и так далее» не имела, зато именно она доводила до сведения персонала новые веяния в кадровой политике холдинга, в том числе и про «уволить, повысить, понизить, сократить».

– Велела подумать, – не дождавшись от начальницы никакой реакции, продолжила вываливать новость Терехина. – Мне предложила перейти в цех к Шведову, в отдел комплектации, а вон Ксюхе, – кивок в сторону Оксаны Коваленко, – в маркетинг к Буровой. А вам ничего пока не предлагали?

И обе замерли, изнемогая от жгущего их любопытства.

– Предлагали, но я отказалась, – небрежно произнесла Киреева. – Больше работать не хочу. Совсем. Буду собой заниматься и семьей. С подругами давно не встречались. Я с мамой Наташи Водяновой с института дружу. И с матерью Влада Топалова. Вместе в одной группе учились, представляете? А потом закрутилось – семья, дети, карьера. Они звонят, ругаются, обидеться грозят. Вот я и решила – все, хватит уже эту карьеру дурацкую делать. Пора в тусовки вливаться, а то вся жизнь мимо пройдет. Спа-салон, фитнес и хороший визажист – вот что нужно каждой нормальной женщине.

Откинулась на спинку стула передохнуть. Эк ее. Но не говорить же им, что уже присмотрела себе вакансию хозяйки кассы в супермаркете рядом с домом? А что, нормальная работа… Выдадут ей красную жилетку и пестрый шейный платок, и будет она там блистать, за кассой.

– Какой Водяновой? Той самой? – ахнула Оксанка черненькая, не сумев скрыть едкую зависть.

Надежда кивнула, продолжая шлепать по клавиатуре пальцами.

Девчонки переглянулись. Ну, конечно, что от нее еще ждать. Вон какая, вся в бриллиантах и золоте. Муж на руках носит, деньжищи ей зарабатывает, да и сын, говорят, в каком-то риелторском агентстве зашибает. Чего ж не потусить с водяновской мамашей?

Однако Оксанку с толку сбить было трудно. Она спросила, умильно округлив ротик:

– А здесь вам что-нибудь предложили? Лапин вас для этого вызывал? Предложил что-нибудь?

– Замом предложил. По этикету. Он новую должность решил в холдинге учредить, в табели о рангах – вторая после финансового директора. Лапин со мной поделился, что планирует увеличить число загранкомандировок, ну, и делегации из дальнего зарубежья у себя принимать, заказчиков и партнеров, поэтому и понадобилась такая должность. Сопровождать наших, встречать чужих, в общем, чтобы каких-либо политэкономических конфликтов не происходило от незнания международного этикета. Но пришлось отказаться.

– Почему? – прошипела Оксанка, не выдержав такого прессинга.

– Устала, – просто ответила Надежда Михайловна. – И надоело все до ужаса.

И прихватив со стола мятый буклет, она решительно направилась в сторону двери.

– Катюш, зайти к вам можно? – поинтересовалась Киреева у Демидовой Кати, просунув голову в дверь серверной. – Или опять в разгаре ловля вируса?

Катя отвлеклась от монитора, повернулась, улыбнулась, сказала: «Заходите».

Надежда Михайловна вошла.

– Мы кофе без вас попили, здесь у меня засели и попили. Хотите растворимого быстренько?

Катя никогда никого не спрашивала, где кто был, зачем и почему. Надежду этот ее жизненный принцип забавлял, поскольку сама Надежда не преминула бы разнюхать обстоятельства, так, на всякий случай. Век информации, к ней нужно относиться трепетно и жадно, как относится грибник к поляне с опятами в неурожайный год.

Но сейчас Киреева была рада, что Катерина не меняет привычек. Ей никому не хотелось объяснять про родственницу-убийцу. Хотя вполне могла рассказать про самоубийцу-психотерапевта и про жуткую историю, с этим самоубийством связанную.

– Хочу вам кое-что занятное показать. Вот сайт, видите? – Киреева положила рядом с Катей на стол топорщившийся сгибами буклет.

Катя кивнула и молниеносно набрала в поисковой строке серию букв и цифр.

– Какой необычный адрес, – удивилась при этом она.

– А сайт-то какой необычный, и вы сейчас очень удивитесь, насколько.

Открылась главная страница, Катя принялась вчитываться, потом вопросительно посмотрела на Надежду Михайловну и спросила:

– Это все серьезно? Если серьезно, то мне как-то жутковато. Хотя очень похоже на розыгрыш.

– А вы посмотрите, посмотрите. С вашей точки зрения, сайт как создан? Шаляй-валяй? Домен бесплатный, а скрытые страницы самые примитивные? Или как?

Катины пальцы снова запорхали по клавишам. Что-то она такое делала не совсем законопослушное, но Киреевой именно это от нее и было надо.

– Внутренняя структура сложная, профи сайт создавали. Хозяевам такая работа обошлась недешево. И домен у них платный, это сразу было видно. Только я не пойму, все эти заманухи насчет купли-продажи душ, они что, всерьез или по приколу?

– Там еще у них доска объявлений есть. Вы смотрели? Мрак. Кать, а я знаете что подумала про это? Для тех, кто поведется – всерьез, а кто просто хмыкнет, для тех – по приколу. Сайт же ответственности не несет, если у кого-то тупое чувство юмора, согласны? Мало ли кто кому и какое сообщение в личку пишет?

– Это точно. Надо же, какие нынче в Интернете извращения стали попадаться. Хотя какое общество, таков и Интернет. Отражено в пропорции.

– Так я насчет лички… Катюш, а нельзя ли как-нибудь туда залезть? Ненадолго? Одним глазком?

– Ну, в принципе… Если вы все сообщения хотите подсмотреть, то это долго получится, у меня сейчас по времени не очень…

– Да нет, не все, конечно. Погоди, я сейчас покажу, что мне нужно. Осмотреться только надо, но это недолго.

И Надежда Михайловна отобрала у сисадмина мышь, полистала страницы сайта и нашла. Нашла в теме «Доска объявлений».

Объявление под незамысловатым ником «Гала», суть которого сводилась к тому, что эта Гала выставляет на продажу душу, а хочет получить взамен удачу в бизнесе. Других с подобным запросом на сайте размещено не было. Все денег хотели, не всегда больших, часто по мелочи. Недорого ценили свою нематериальную субстанцию.

Возможно, конечно, что Галина Шевчук, заключив безумную сделку, быстренько свое объявление удалила. А может, и не удалила, и тогда, скорее всего, она эта самая «Гала» и есть. Надо проверить. По крайней мере, дата публикации показалась Киреевой вполне подходящей.

– Вот, – ткнула она пальцем в аватару с неоригинальным изображением пантеры. – Давайте мы у нее в личке пошарим, а? Очень нужно! Я потом все вам объясню, честное благородное.

– Да не надо ничего объяснять, – пожала плечами Катя и приступила к взлому паролей. – Может, кофейку все-таки?

Киреева намек поняла и удалилась к окну, в другой конец вытянутого и не очень уютного помещения, служившего серверной для компьютерной сети «высшего света». Здесь царила Катерина, держа под опекой весь пятый этаж.

Здесь, на пятом, размещалась элита – финансовый директор, бухгалтерия, юрисконсульт, патентный отдел и сам президент со своим референтом в приемной.

Сеть «науки» и технарей курировал Катькин начальник Валера Сёмин, сидя на четвертом, а Рома Голомедов следил за работой процессоров на производственных участках первого этажа.

Хорошо, что сейчас весь состав сисадминов в сборе, никто не болен и не отдыхает, взяв двухнедельный отпуск, чтобы побездельничать на пляжах Турции или Египта. Не смогла бы тогда Катюха выполнить Надину просьбу, как бы хорошо к ней ни относилась, а прикрывала бы другие участки.

Катерина оторвалась от монитора и произнесла небрежным тоном: «Получите и распишитесь».

Надежда в два прыжка подскочила к ее столу и снова невежливо выхватила из-под ее запястья мышь.

– Может, вам место уступить? – ехидно спросила ее Катерина. – Принесите лучше стульчик, вон он рядом.

Киреева взволнованно произнесла:

– Кать, вы умница, это то!..

«И что мне стало известно?» – размышляла Надежда Михайловна, откинувшись на спинку стула и барабаня по столу наточенными коготками.

Оксанок она отпустила по домам, придумав для каждой по пустяковому заданию и разрешив им, по исполнении, не возвращаться обратно в офис. Пусть думают, что у нее приступ человеколюбия. На самом деле ей просто хотелось побыть одной и подумать.

Личная переписка некоей «Галы» с адресатом под невыразительным ником «Седьмой» подтвердила догадку, что «Гала» и есть та самая Галина Шевчук, хозяйка и руководитель «Центра возрастной коррекции», покончившая собой третьего дня, удавившись собственным наглядным пособием. А «Седьмой» – и есть тот самый «кукловод».

В личке сохранились все Галины сообщения и сохранились также все сообщения «кукловода». Это было странно, но он не удалил даже те из них, в которых неприкрыто требовал от зашуганной психологини, чтобы та нацеливала своих курсисток совершать убийства.

В начале переписки, еще до применения им мистических угроз, он рассуждал о том, как легко можно склонить стареющих фрау на столь одиозный поступок. Имея в душе такого рода озабоченность, они без труда смогут преодолеть психологический барьер, лишь бы вернуть себе молодость и красоту. А дар внушения, который, «Седьмой» не сомневается, наличествует у Галы, этот барьер преодолеть им поможет. Важно, что пожилым дамам предоставляется мотивация, соответствующая их параноидальной мечте. Даже если не все решатся на подобный экстремизм. Главное, чтобы решились хотя бы несколько из них.

Кстати, вопрос, зачем все это «Седьмому» нужно, Галина Васильевна все-таки задала. Оказалось, что он ставит эксперимент. Оказалось, он хочет сотрудничать с ней и в дальнейшем, чтобы иметь возможность наблюдать за результатами этих опытов. Он сам глубоко убежден, что подопытные неизбежно помолодеют, но ему нужна фокус-группа, ему нужна статистика. Псих? Псих.

Сообщение с угрозой об отъеме души они с Катей тоже нашли и прочитали. Надо же, как он заморочил бабе голову. Но перестарался. Не выдержала бедная Галина Васильевна столь жесткий прессинг и решила оставить «Седьмого» ни с чем. Теперь он не сможет довести свой эксперимент до конца, если, конечно, не найдет себе новую марионетку.

Катя, прочитав все еще раз, озабоченно произнесла:

– Надежда Михайловна, а ведь здесь попахивает чем-то криминальным. Может, вы Алине расскажете? У нее подруга – майор с Петровки. Я Марианну тоже знаю, но не настолько, чтобы ее о чем-то просить, а Алина попросить может.

Алина Росомахина – хорошая девчонка, Надежда Михайловна ее уважает. И в чем-то понимает. Особенно что касается внешнего вида, одежды, аксессуаров и всего такого. Но слишком Алина строга. Строга и требовательна не по годам. Нельзя сказать, что Киреева ее побаивалась, но… осторожничала и душу бы ей не открыла.

Вот Катя Демидова, та помягче, с критикой не пристает, не судит и не осуждает, но у нее такие принципы, такие бредовые благородные представления, что у Надежды от ее поступков иногда волосы на голове дыбом встают.

Например, она вернет продавцу деньги, если он по ошибке отдаст больше, хотя накануне, по ее же прикидкам, он обвесил ее и недосдал. Причем если она будет уверена на сто процентов, что недосдал, то схватит его за руку, а если лишь по подозрению, то смолчит и пойдет с недосданной сдачей домой.

Надежда Михайловна Катюшу любила. Но твердость Катиных взглядов на жизнь ее озадачивала и пугала, а перевоспитанию Катька пока не поддавалась.

В качестве доверенного лица из всей их компании более всего подошла бы Надежде Валерия Бурова. Не для совета, зачем ей чьи-то советы, а чтобы просто беспокойствами поделиться, душу излить, что бывает необходимо буквально каждой. Но Валерия являлась таким махровым скептиком, что никакой сангвинический оптимизм Надежды Михайловны не мог этому скепсису противостоять.

Поделись она планами с Валерией, ей грозила бы полная остановка деятельности в связи с ее полной же несостоятельностью, в чем с быстротой железнодорожного экспресса ее непременно убедила бы приземленная и здравомыслящая Валерия.

– Алинку беспокоить не хочется, у нее что-то с давлением в последнее время, – ответила задумчиво Киреева. – Опять ухнет вниз, и будем потом разбираться с ее мужем-маньяком. Странно, что он до сих пор не заставил ее бросить работу, чтобы она не вылезала из дома и находилась под надзором проверенной сиделки. Какой срок у нее, что-то я забыла?

– Пятый месяц пошел, – весело проговорила Катерина. – Говорит, что пацан.

– Что дарить будем? – спросила конкретная Киреева.

– Не представляю… – развела руками Катерина. – Нужно что-то такое, чего они не купят сами. А сами они могут купить все.

– Звучит как приговор. А мы притащим какую-нибудь крутую игрушку, а, Катюх? Игрушки никогда не бывают лишние, точно тебе говорю. Купим ему электромобиль, будет по квартире рассекать и дудеть в клаксон нянькам на радость. А что, хорошая идея!

– Я тоже так думаю. Кстати, насчет игрушек, которые не лишние. Рада, что вы наконец наш подарок надели. Мы тоже себе головы ломали, что вам на день рождения подарить, и тоже решили игрушку.

И Катя взглядом показала на кольцо с желтым бриллиантом, которое украшало киреевский средний палец.

Откровенно говоря, желтый цвет Киреевой не нравился. А поначалу она вообще решила, что девки так над ней прикольнулись и подарили цитрин в серебре. Слишком массивная оправа, слишком большой камень и слишком примитивная у него огранка. Кто же будет гранить алмаз квадратной пирамидой?

Надежда Михайловна была уверена, что подарок выбирала Алинка, которая так понимала слово «стильно». Наде тогда даже в голову не пришло, что это бриллиант редкой окраски в оправе из белого золота.

Принесла подарок домой, бросила коробочку на журнальный столик, а когда с работы пришел Кирилл и открыл футляр, то даже присвистнул. Он тоже неплохо разбирался в камнях и металлах, но у него не было предубеждения, что на день рождения ему преподнесут по приколу дешевую фигню, поэтому вещь он оценил сразу. Это был приятный шок. Теперь этот перстень остался единственным ее украшением.

– И вы правильно сделали, что сняли обручальное. Этот перстень нельзя носить с другими кольцами рядом, он либо их убивает, или сам теряется.

– Да, вы правы, Катюш, – быстро ответила Надежда, которая сняла обручальное с руки совсем по другой причине. – Похожу теперь в вашем подарке. Очень уж он мне нравится. Я вот еще о чем хочу вас спросить. А можно в принципе установить, кто писал все эти письма «пантере Гале»?

– Я могу вам сразу назвать IP компьютера, с которого слали эти сообщения, сложного ничего нет, только что вам это даст?

– Ничего не понимаю, Катюш, объясните, как детсадовцу, – жалобно проговорила Киреева.

– Ну, это как бы персональный идентификационный номер компьютера. По нему мы прямо сейчас сможем определить провайдера, а значит, в каком районе города располагается этот компьютер. И всё. Дальше данные для простых граждан закрыты. Все-таки придется вам подключать Алину с ее Путятой.

– Ну, назовите хоть, что можете, – недовольно произнесла Надежда Михайловна.

Катя не обратила на ее тон никакого внимания, давно привыкнув, что Киреева временами бывает несносна. Катя ей многое прощала.

– Тут кое-что интересное, – сказала она через минуту. – Не все сообщения отправлены с домашнего компьютера. Некоторые из них отправлены с ноутбука в районе метро «Курская», видимо откуда-то, где есть доступ к бесплатной сети. Или из самого метро, или из «Макдоналдса». Больше сказать ничего не могу. Остальные – с домашнего компьютера, примерно из района Красной Пресни. Вот его IP, вот время выхода в Интернет. Всё что могу. И что вы собираетесь со всем этим делать?

– Спасибо, Катюш. Не знаю пока. Может, и ничего, там посмотрим. Извини, что я время у тебя отняла. Если дело выгорит, выпьем за победу.

– Ну, ни фига себе! – воскликнула вдруг Катерина, прилипнув к монитору.

– Что там, что? – разволновалась Киреева.

– Он свои сообщения удаляет! Все удалил! Вся его личка пустая!

– Вот дерьмо! – выругалась сквозь зубы Надежда. – Значит, теперь эту сволочь ни за что не прищучить. И ничего ведь не поделаешь.

– Если потребуется, то прищучим, – самодовольно произнесла Катерина. – Я успела сделать копию страницы. Хотя мне было бы проще действовать, если бы я знала, что за пожар и кто подпалил вам хвост.

Надежда Михайловна выдохнула с облегчением, а потом произнесла раскаянно:

– Спасибо, Катюш. Я знаю, что на вас всегда могу положиться. Но пока попробую справиться сама. Без обид, о’кей? Да, и еще. Мартышкам пока ничего не рассказывайте. Пожалуйста.

Катя кивнула.

И вот теперь Надежда сидит, постукивает авторучкой по краешку стола и взвешивает варианты.

Их два. Вариант первый – обратиться к Росомахиной, чтобы та обратилась к своей крутой подружке. Однако вариант второй Наде нравился больше. Потому что к Алине она может обратиться в любую минуту. Если не пройдет второй вариант, она так и сделает.

И Киреева направилась к Лапину.

При виде вошедшей в приемную Надежды Михайловны лицо президентского референта окаменело, застыв в гримасе холодного презрения.

– Иван Викторович у себя? – не глядя в гипсовое лицо, бесстрастным тоном спросила Киреева.

Ираида проигнорировала вопрос, уткнувшись в какие-то бумаги, а когда Надежда, пожав плечами, направилась прямиком через всю приемную к дверям логова, взвизгнула:

– Он занят!

Надя уже взялась за дверную ручку и потянула дверь на себя, когда Ираида Зверева сильным прыжком преодолела разделяющие их метры.

В кабинете оказались одновременно, это было эффектно. Правда, не слишком изящно.

Их феодал действительно был занят, но грохот, произведенный дворовыми бабами, заставил его поднять взгляд от бумаг. Взгляд ожег холодом и вельможным раздражением, несмотря на то что скользил поверх их голов.

Ириночка была не полной дурой, поэтому, выровняв дыхание, провозгласила:

– Иван Викторович! К вам начальник патентного отдела.

И вышла, притворив за собой створку. Киреева даже начала ее уважать.

Она осталась стоять у двери одна. Она стояла и тоже выравнивала дыхание, вспоминая про супермаркет, а также про то, что она совершенно ни от кого не зависит, даже от этого носорога в серой пиджачной паре, который на счет раз может ее уволить, сэкономив на выходном пособии.

Ну и подумаешь. Кассовый аппарат от нее все равно никуда не уйдет.

Вообще-то, когда ей взбрела в голову идиотская мысль направиться к Лапину со своей нуждой, данный визит она представляла себе несколько иначе.

Вот она входит в этот кабинет, сияя победительной улыбкой, под потеплевшим взглядом приближается к его столу и усаживается напротив, а потом непринужденно и легко произносит: «Иван Викторович, не поможете?» – и он, старательно скрывая радостное волнение, сдержанно кивает ей в ответ.

Безумные плоды завышенной самооценки.

Она почему-то уверилась, что монстр Лапин в нее тайно влюблен. Как еще можно объяснить, что он попросил ее исполнить столь многозначительную роль на свадьбе его дочери?

Доводы, которые Лапин в тот раз привел, – это одно, а то, что, кроме Надежды Киреевой, в его кругу наверняка нашлась бы, и не одна, «привлекательная, хорошо одетая дама средних лет, умеющая уверенно держать себя в незнакомом обществе», это совсем другое.

Но под его холодным брюзгливым взглядом все мечтательные образы вмиг сорвались и исчезли за горизонтом, как стая вспугнутых летучих мышей. Теперь Надежде позарез нужен кураж. Только откуда возьмется кураж без чувства свободы и раскрепощенности? Без них он быстро вянет и улетучивается.

Так и не ощутив в себе его присутствия, Надежда Михайловна поняла, что приемы аутотренинга следует немедленно отставить и начать уже выкручиваться самой.

Она легонько откашлялась и, сложив губы в спокойную улыбку, стала излагать суть дела, по которому пришла:

– Иван Викторович, простите, что так ворвалась к вам и, видимо, отрываю от важных занятий, но дело в том, что… Я бы хотела обсудить с вами один аспект нашего договора.

И чуть не покрывшись холодным потом, замолкла, вообразив внезапно, что сейчас он спросит ее с невозможным удивлением в голосе, о каком договоре идет речь. И что тогда?

«Елы-палы, – метнулась в голове паническая мысль, – вдруг позавчера он просто решил развлечься? Может, он моральный садист и сейчас вызовет из приемной Ириночку, главбуха Журавлеву, еще кого-нибудь, кто окажется поблизости, и поднимет меня на смех, рассказывая в лицах, как я повелась на его идиотский розыгрыш?»

– Да, конечно, – сухо произнес Лапин. – Что вы хотели обсудить? Подходите ближе. Не стойте.

Киреева прошла к столу, уселась на тот же стул, где уже сидела недавно, и почти спокойно проговорила:

– Вы предложили мне подумать над суммой моего… гонорара.

Лапин хмыкнул, и на его физиономии мелькнула и тут же исчезла некая сложная эмоция.

– Я помню, – почти не разжимая губ, отозвался он.

Была у него такая манера разговаривать с подчиненными. Он так поддерживал их в тонусе.

Но Надежде уже было наплевать. Она наконец нащупала ту часть себя, которая у нее отвечала за дерзость и бесшабашность, граничащую с нахальством, нащупала и вытащила, трясущуюся, за шиворот из дальнего закоулка души, где та пыталась отсидеться. И Надежда, сверкнув победительной улыбкой, произнесла:

– Я хотела бы попросить вас об одной услуге, это и будет моим гонораром, если вы не возражаете. Если же возможности такой у вас не найдется, я имею в виду выполнить эту просьбу, тогда пусть моим гонораром станет ужин, которым вы, я надеюсь, меня все-таки накормите на том банкете.

– Я вас слушаю, – произнес президент корпорации, откинувшись в своем кресле и высокомерно приподняв краешек губ в холодной улыбке.

Он пока не знал, как ему реагировать на выходку своей служащей. Пока своей служащей. Но фамильярности допускать он не намерен.

Решение о расформировании патентного отдела уже было принято, приказы по персоналу подготовлены. Начальницу отдела ждало сокращение, если она, конечно, не решит сесть за сборочный конвейер.

Насколько Лапин разбирался в людях, такая не решит. Близкое увольнение этой дамы было важным аргументом в решении привлечь ее к затее с мнимой… гм… невестой. Отзвучит марш Мендельсона для дочки Асеньки, и отправится эта самоуверенная леди на биржу труда. И никаких вам сплетен и пересудов.

Но поскольку марш еще не отзвучал, Лапин решил быть терпеливым. Даже интересно, на какую услугу она рассчитывает его подписать.

– Благодарю вас, Иван Викторович, – с легким поклоном головы произнесла леди. – Я хотела бы вас попросить вот о чем. Не могли бы вы воспользоваться вашими связями и выяснить для меня адрес одного компьютера. Вот тут у меня записан его IP, время выхода в Интернет, район покрытия провайдерской сетью. Мне очень важно узнать его точное месторасположение на тот момент. Не поможете?

Лапин сдержанно удивился.

– Вообще-то я не совсем по этой части, вам не кажется, уважаемая Надежда Михайловна? И это очень непростое и щекотливое дело. Почему вы решили, что у меня найдутся такие возможности?

– Я в этом уверена, – твердо ответила Надежда.

Теперь она не улыбалась, а, напротив, ее взгляд был строг, прям и не имел ни малейшего налета кокетства. И Лапин «поплыл».

«Старый дурень, да ты на лесть повелся! – изумился сам себе Иван. – Тебе льстят все, кому не лень, а ты повелся на лесть какой-то второстепенной начальницы ненужного тебе отдела! Однако ловка, шельма. Не напрасно мне ее Васька «сосватал», ох не напрасно».

С Василием Гуляевым жизнь свела Ивана Лапина на гаражной почве, иными словами, у них обоих машины стояли в одном и том же гаражном кооперативе. Кооператив тянулся вдоль ветки Киевской железной дороги чуть не на километр, а его основательные гаражи были еще брежневской застройки, со стенами в два кирпича и тяжелыми воротами, не то что современные какие-то «ракушки» или жестяные сварные коробки.

У Лапина имелась двадцать четвертая «Волга», к которой он был иррационально привязан. Он не мог отправить эту машину на металлолом, не мог, и всё. Он давно катался на современных иномарках, которые менял не реже одного раза в год. Он бестрепетно бросал их под окнами возле дома или работы, а в «нутро» этих тачек ни разу не залезал, оставляя такую честь специально обученным людям. Зато почти каждую неделю он заявлялся в старый гараж, переодевался в грязные камуфляжные штаны и поднимал капот своей «двадцатьчетверки». Менял масло и тормозную жидкость, чистил и без того чистый карбюратор, регулировал давно отрегулированные поршни цилиндров, а потом заводил мотор и слушал его глухой довольный рокот. А потом снова загонял до отрыжки обласканного «старикана» под крышу гаража.

Никто из гаражных мужиков толком про Лапина ничего не знал, да особенно с расспросами и не лезли, обсуждая более насущные темы техосмотра, автостраховок и дешевого автосервиса в паре кварталов отсюда. Ивана это устраивало.

Но с Васей Гуляевым он как бы даже сдружился. Изредка они пили пиво, расположив банки и воблу на капоте Васиной «Шкоды» или сидя на ящиках у распахнутых ворот лапинского гаража, калякали за политику и футбол, не накаляясь, а так, полегоньку. О семье и о работе – почти ничего. То есть Вася не скрывал, что женат, воспитывает сына и работает начальником участка на производстве, а Лапин и того ему не рассказывал.

Гуляев не любопытничал, соблюдая степенность отношений и собственное достоинство. Тогда Лапин решил, что Гуляев мужик положительный и надежный, и что ему, в смысле Василию, можно было бы даже и порассказать кое-что о своем житье-бытье. Правда, дальше этих мечтаний его мысли не шли, и ничего он никому про себя не рассказывал.

А потом надежного мужика Гуляева он неожиданно увидел на производственной планерке, куда Васька пришел вместо заболевшего начальника цеха Шведова.

Лапин невозмутимо довел до верхнего эшелона информацию, накрутил кому надо хвосты, а когда планерка была завершена, директорским тоном велел Гуляеву задержаться. И проговорил, когда они остались в кабинете одни, холодно и с расстановкой:

– Значит, так, господин Гуляев. Во-первых, никакого панибратства. Во-вторых, никаких просьб. Поблажек от меня тоже не будет. И никакого трепа. Уволю тут же. Вопросы?

Гуляев, стоящий напротив стола и, как придурок, радостно лыбящийся, лыбиться перестал. Спросил:

– А в гаражах тоже пасть не разевать? Если тоже, то это тебе будет стоить.

Лапин молчал, играя желваками и яростно раздувая ноздри, а Гуляев невозмутимо продолжил:

– Совсем охренел, Викторыч? Что ты, как баба, истеришь? Просто поговорить нельзя было? Или ты совсем тут мутировал, в кабинете этом? Короче, заявление я тебе хоть сейчас напишу. Без работы не останусь.

Лапин нехорошо усмехнулся:

– Почему – мутировал? Я всегда такой, Вася. А в гаражах мое слабоумное второе «я» заправляет. Я его там выгу– ливаю.

– Чего ж ты разволновался тогда? – ответно усмехнулся Гуляев. – С тобой, мутант фигов, я не знаком и сводить знакомство не хочу и не собираюсь, а со слабоумным Ванькой в гараже пообщаюсь.

В гараж Лапин месяц, наверное, носа не казал. А потом соскучился по своей «двадцатьчетверке», плюнул и, набрав пива с воблой, подкатил.

Васька тоже был там. Они тогда хорошо поговорили.

После первой банки, высосанной молча, Васька сказал, что стукачом никогда не был. Иван возмущенно ответил, что и не собирался ему ничего такого… Хотя, конечно, мысль лелеял. Но в порядочности товарища из не своей социальной среды лишний раз убедился.

Хотя почему не своей? Все мы выходцы из одной и той же среды, однажды перемоловшей и перемешавшей в себе и белых, и красных, и никаких. А теперь пальцы гнем, вновь образовавшейся элитой себя называем.

И если ты, когда все хапали, не был в криминале замазан, то в одурачивании ближнего своего – наверняка. Ваучеры-то скупал пачками? Скупал. Знал зачем? То-то. Зато ты сейчас, блин, «элита», а порядочный и неизворотливый Васька у тебя в начальниках участка, как суслик, крутится. Каждому свое, да?

С другой стороны, еще неизвестно, кто из кого нынче больше кровь сосет.

Вот Лапин, капиталист. Он за аренду помещений такие бабки отваливает, что самому тошно. Станки, оборудование, компьютеры, всю оргтехнику, мебель, даже стулья, на которых эти задницы сидят и чаи часами гоняют, – всё он выкупил. Персонал его, свиньи, ни копейки в это не вложили. А он на свои кровные приобрел, только недавно из кредитов вылез. Никому из них дела нет, откуда сырье, комплектующие и заказы на готовый прибор берутся. А еще нужна реклама, да много всего нужно, до фигищи! Васька, видите ли, как суслик, крутится!.. А как крутится Лапин, мотаясь между банком, налоговиками, префектурой и собственным предприятием?

Они получают свой оклад, пинают грязными ботинками системные блоки, купленные не ими, оставляют включенный паяльник на пластиковой панели робота-манипулятора, за который Лапин выложил двести штук баксов, и воруют ластики и ручки! И праведно негодуют, если зарплата вовремя не проиндексирована.

Возмущают тебя мои сверхприбыли? Так в чем проблема?

Зарегистрируй свою фирму, возьми кредит под собственную квартиру, как не однажды приходилось проделывать самому Лапину, да вперед и с песней! Торгуй пирожками у метро или перепродавай утюги и пылесосы, не важно. Зато вся выручка твоя. И тоже будешь элитой. Боязно? Лениво? Кто ж тогда тебе больничный по соплям оплатит? То-то.

Но Васька был уникален. Никакой классовой ненависти после того, как инкогнито Лапина было раскрыто, Иван в нем заметить не смог, хоть и искал, и вглядывался, и провоцировал даже. Ничего в Ваське не возникло нового – ни подобострастия, ни ловкой фамильярной грубоватости, которая так виртуозно умеет подхалимничать и льстить.

Васька мог бы стать Меншиковым при нем, у него даже, наверное, получилось бы, но он не захотел. Ни духарным и жуликоватым Меншиковым, ни меланхоличным и рассудительным Агриппой д’Обинье, который слагал свои вирши, неотступно следуя конь о конь с королем Генрихом Наваррским в его тяжких военных походах.

Так и дружили, возле ворот гаража рассуждая про футбол и избегая встреч в коридорах бизнес-центра.

Но тут Лапина припекло. Даже не совет ему был нужен, а человеческое ухо, чтобы выплеснуть смуту.

В бизнесе друзей не бывает? Отлично. Он с этим согласен, их у него и нет. Весь окружающий мир тебя ненавидит и только и ждет, когда ты споткнешься, чтобы навалиться, добить и сплясать канкан на твоих останках?

Ну и пусть. У него есть Васька. Взвешивать и прикидывать, тот это человек или не тот, времени у Лапина больше не было. Припекло. И он рассказал Гуляеву все.

Про то, что живет один, но раньше имел семью. С женой развелся восемь лет назад и об этом не жалеет. Про то, что дочка выросла и замуж выходит. Про то, что назначен день свадьбы и он приглашен.

Радость? Наверное. Он Асеньке только счастья желает. Но не может он появиться на этой свадьбе, не может, и всё! Но надо. Если не придешь, бывшая такое про него всей старой и новой родне, да половине города, да всей Москве расскажет!..

Что спился, опустился или, еще хуже, что на дочь наплевать. Асенька, может, и не поверит, но каково ей будет все это выслушивать? А говорить будут, бывшая постарается.

Алла после развода почти сразу же снова выскочила замуж. А все те годы, что жила с Иваном, мужа пилила и воспитывала, старалась из него тонкого человека образовать, чтобы в театре понимал, в живописи и прочем высоком, чтобы книги читал концептуальные и мог потом в компашке про то рассказать.

Компашка подобралась сплошь эстеты и интеллектуалы, технарей в ней презирали, но не явно, а с легкой усмешечкой и исподтишка, сразу и не разберешь. Но он разобрал. Правда, заботило его это мало. А почему его должно заботить мнение посредственного фотографа, величающего себя фотохудожником, или художника, все произведения которого похожи на кучки случайного мусора, прихваченные клеем «Момент» к серому картонному полотну форматом метр на полтора? Или эстрадного конферансье, который норовит к случаю и без оного вставить в общий разговор свои идиотские репризы?

Еще она любила говорить о ком-то из знакомых, что «у него есть нерв». Это она так хвалила. Или высшая похвала – «он весь комок нервов». Могло быть – «сгусток нервов». А могла сказать и с сожалением: «У него есть нерв, но он над собой совершенно не работает».

Ивану все это казалось до безобразия надуманным, ненатуральным и каким-то уж очень кичливым по отношению к тем, кто загрубел в материальном. Среди коих был и он сам. Вся эта Алкина компашка понимающих ценителей казалась ему сборищем самовлюбленных, самоослепленных, ни на что не способных пустозвонов.

И что такое этот ваш «нерв»?

Иван мерил мужиков просто – либо ты мужик, либо ты гомик. А эти, с «нервом», были как раз похожи на гомиков.

Женщин Алка тоже разбивала по ранжиру, но по другой шкале. Либо дура, либо стерва, либо шлюха, а также всевозможные комбинации этих трех основных градаций. Подруг у нее не было, однако домашний телефон у Лапиных редко молчал и мог взвыть даже в три часа ночи, когда кому-нибудь из этих, с «нервом», срочно нужно было свой надрыв опрокинуть.

Алке нравилось, что опрокидывать предпочитали на нее.

Потом ей окончательно надоел толстокожий муж-дуболом, она не выдержала и ушла. Потому что он буквально душил ее своей ограниченностью. И своим примитивизмом. Потому что вообще ничего не понимал и ничем не интересовался, кроме пожрать, поспать и посмотреть программу «Время».

Как выяснилось, уходить ей было к кому. Теперь она счастлива замужем за чиновником из префектуры. Место не денежное, но, безусловно, хлебное. Ее теперешний муж, в отличие от бывшего, приезжает домой вовремя, а по выходным они разъезжают по тусовкам, которые, к слову сказать, никакого отношения ни к эстетике, ни к интеллекту, ни к «нерву» не имеют.

А Иван остался со своим «Микротроном» и со своей старой «Волгой» в отцовском гараже. На момент их развода «Микротрон» дохода почти не приносил, создавал лишь напряги с возвращением долгов по кредитам, и поэтому на долю в бизнесе Алка не претендовала.

Лапин аккуратно перечислял деньги для дочки, пока ей не исполнилось восемнадцать, а потом оплатил ее обучение в доброй старой Плешке. С бывшей не общался даже по телефону. Он не обиделся, нет. И сильно не страдал.

Когда она его известила, что уходит, Иван предоставил себе недельный отпуск, чтобы попить немножко водочки, сам не зная зачем. То ли свободу праздновал, то ли все-таки болело у него где-то внутри, болело и саднило. Не на пустом же месте решил он тогда на Алке жениться.

Они познакомились в начале девяностых на очередной встрече однокурсников. Иван закончил институт инженеров транспорта году в восемьдесят четвертом, потом армию отслужил, затем устроился технологом на механический завод. Был не женат, жениться не торопился, да и не нравился ему никто настолько.

А на даче у Севки Кораблева, когда собралось их человек пятнадцать бывших студентов, загрустил. Пацаны фотки достали, детьми хвастались, а Иван даже приличной зарплатой похвастаться не мог, завод, где он работал, был не от оборонки, а от Министерства путей сообщения, зарплаты были пожиже.

И тут попалась ему на глаза девочка Аллочка, совсем молоденькая, то ли соседка Севкина по даче, то ли дальняя родственница.

Она ему понравилась – умненькая чистюля, что еще нужно? Узнал, что она закончила музыкальное училище и пока нигде не работает, но мама с папой ее не торопят. Узнал, что москвичка. В компании не жеманилась и на парнях не висла.

Они обменялись телефонами и начали встречаться. Так и женился, сильно не заморачиваясь вопросом, с каким человеком, собственно, он сам себя обрекает существовать. Умненькая чистюля и москвичка – идеальный набор.

Потом наступили времена, когда зарплаты стали исчисляться не сотнями рублей, а сотнями тысяч, и все равно эти нули не успевали за ценами на хлеб, минтай и молоко, а сыра так и не было.

Ивану надоело считать копейки уже в день получки, и он, собрав еще несколько человек из заводских ИТР, принялся бригадой шабашить по выходным, занимаясь ремонтом чужих квартир и коттеджей. Тогда первые коттеджи уже стали появляться.

Он быстро понял, что без активного поиска заказов не обойтись, и вплотную этим занялся, часто оставляя сотоварищей разбираться со штукатуркой, краской и обоями без него, а когда среди мужиков поднялся ропот, что он забирает себе часть заработка наравне со всеми, психанул и ремонтный бизнес забросил, сделав выводы. И когда страна вступила в эпоху кооперативов, он уже имел твердую убежденность, что следует не туфли тачать по одной паре в месяц и не шить куртки-варенки на старой машинке «Зингер», а заняться чем-то более серьезным. Нужна идея.

В то время в бизнесе никто ничего не понимал, а само это слово раньше использовалось, чтобы бичевать капитализм с его продажной моралью и тлетворным влиянием. Делячество – позор и недостойное поведение, потому как советский человек по определению не должен гнаться за личной выгодой.

Но что-то постепенно начало меняться, однако те, кто первым решился преступить въевшийся с генами запрет, должны были пробираться на ощупь, руководствуясь здравым смыслом и скудными знаниями по политэкономии капитализма, которые в искривленном виде преподавались в средней общеобразовательной школе. Рискуя.

Рисковали деньгами, поскольку многих кидали. Рисковали под проценты заложенными квартирами, поскольку часто терпели неудачу, не просчитав затрат и не перепроверив партнеров. Рисковали жизнью, поскольку… Постольку.

По группе крови люди делятся не только на первую, вторую, четвертую. По группе крови бывают токари, пекари, врачи, инженеры, то есть специалисты. Бывают руководители, которые всей этой шайке нужны, чтобы те не запутались в собственных ногах. И есть еще организаторы, то бишь предприниматели, без которых не начнется ни одно дело. А они его начнут и будут крутиться, придумывать идеи, искать на свой страх и риск деньги, партнеров, заказчиков, рынки сбыта и рынки дешевого сырья, разрабатывать стратегии, делать все, чтобы дело не заткнулось и начало приносить прибыль, с которой уже пойдет зарплата и токарю, и пекарю, и их руководителю, а остальное – себе. Капиталисту.

Лапин решил, что он как раз капиталист и есть, и с головой погрузился в эту жизнь.

И преуспел. Он дорожил своим детищем, своим «Микротроном», жил им, старался быть хорошим хозяином для всех, кто трудился на него, несмотря на их скрытое хамство, которое сквозило отовсюду и во всем. Других людей не будет, только эти и только такие, значит, нужно принять все как данность и терпеть.

Была еще одна сторона успеха – Лапин существовал как бы в вакууме, хотя и не вел жизнь бирюка. Но он был реалист и не верил, что хотя бы один человек на всей планете Земля относится к нему с простой и незамысловатой доброжелательностью. Без примесей. Без зависти, без своекорыстия, без спрятанной ненависти. Но об этом лучше не думать.

Родители не в счет, но о них он тоже старался думать поменьше. Они состарились. Состарились так внезапно и чудовищно, что каждый раз, когда он заезжал навестить маму и отца, сердце сжимала ледяная рука, и ему приходилось прятать от них лицо с повлажневшими глазами.

Он нанял для них хорошую сиделку-экономку, оплачивал все их расходы и счета, сам возил их по магазинам, чтобы купить нормальную обувь или что там еще им было нужно, справедливо опасаясь, что они решат сэкономить и купят себе фуфло из заменителя. А вернувшись в свою жизнь, старался тут же выбросить их из головы, потому что с такой лютой занозой из боли и ожидания близкой и неминуемой утраты жить было невыносимо.

Мать как-то ему сказала:

– Сыночек, не грусти. Каждому свое, и каждому свое время. Ты так о нас заботишься, что мы уйдем счастливыми. Спокойными и счастливыми. Мы тебя там будем ждать.

– Где?! – выкрикнул тогда яростно Иван, не выдержав пытки. – Где вы меня собираетесь ждать? На кладбище? В могиле?

– Там, куда уйдем, – спокойно ответила мама и улыбнулась. – Но ты не торопись, мы тебя все равно дождемся.

Зачем все это он рассказывает? Не заметил сам, как наговорил. Да ладно, чего уж там. Теперь о главном. В чем, собственно, проблема.

Он не может появиться на свадьбе дочери, потому что придется идти одному. Ему не с кем туда пойти. Абсолютно.

– Не с кем, понимаешь? Все эти… куклы полумеханические, с которыми я… Короче, я даже мысленно не могу себе представить, что с какой-нибудь Светкой или Ленкой на свадьбу дочери пойду.

Он помедлил немного, подбирая слова, и продолжил:

– А если я появлюсь там один, то дура Алка подумает, да и все вокруг, что я однолюб и до сих пор не могу ее забыть и поэтому несчастен. Или что со мной никто ужиться не может, или я после нее, моей королевы, сам ни с кем ужиться не могу. Или что я вообще убогий импотент. Я не хочу, чтобы она так решила. Я не хочу, чтобы это даже так выглядело! Это унизительно, ты понимаешь? Невыносимо унизительно. Лучше не ходить совсем. А не ходить нельзя. Такая засада.

Василий молчал и задумчиво отковыривал этикетку с пивной бутылки.

– А почему ты и вправду не женишься? Женщин хороших много. Нашел бы себе кого. С такими-то деньжищами…

– Во-во, и ты про то же. Ты пойми, Вась, – раздраженно прокашлялся Иван, отхлебнув лишку, – у них же у всех моментально внутренний калькулятор включается, как только они начинают соображать, к чему все идет. А из голов мощнейшая телепатема в мои мозги лезет: «Купи! Купи! Купи!!» И чем они тогда от обычных проституток отличаются? Вот и я говорю. И они все без исключения стараются от меня залететь. Некоторые даже думали, что я сам об этом мечтаю. Да ну их в Караганду, Вась, не об этом… Делать-то мне чего?

– Все, что ли, прямо такие? Может, ищешь не там, а, Викторыч?

Иван начал свирепеть, совсем как на планерке:

– Ты вообще о чем тут со мной? Я тебя сватать разве просил? Да и когда мне искать? И как? На сайтах знакомств приключения на свою задницу? А вообще мне оно нужно? Я такой оргазм от хорошей сделки получаю, что вам всем и не снилось, понятно?

– А этих-то где находишь? – невозмутимо поинтересовался Василий, доковырявший наконец этикетку и со стуком опустивший бутылку на бетонный пол гаража, – тех, у кого калькулятор?

– На деловых фуршетах, где же еще… Журналистки, пресс-секретари и прочая челядь.

Василий пожевал губами, что-то прикидывая, а потом, растягивая слова, проговорил:

– Знаешь, что я тебе скажу? Тебе для твоего дела Киреева нужна. Не знаешь, кто такая Киреева? На тебя работает, капиталист фигов. Руководит патентным отделом. Уникальная женщина. Обратись к ней, она точно что-нибудь придумает. Или вообще бери ее с собой на этот твой банкет. А что, отличная мысль! Эта – справится. Она вообще… шикарная женщина.

Иван тогда скептически хмыкнул, а теперь думает – Васька прав. Женщина непростая. Однако сейчас, рассматривая ее красивое безмятежное лицо, он колебался и не знал, как ему поступить.

Конечно, то, о чем она просит, выяснить несложно. Через Кольку Потапова, сотрудника одной конторы. Но не слишком ли много дамочка себе позволяет? Может быть, после завтрашнего банкета она вообще будет обращаться к нему на «ты» и «Ванечка»? А если сейчас ее поставить на место и в просьбе отказать, то как она отреагирует? Заявит, что передумала и никуда с ним завтра не пойдет? Времени искать другую статистку у Лапина не осталось. Дьявольщина.

Он сопнул носом, вырвал из ее руки листок с информацией и неприятным тоном произнес:

– Если получится, с вами свяжется мой референт.

Однако прежде, чем набрать номер Кольки Потапова, Лапин вызвал к себе менеджера по кадрам. А потом, подумав, и начальника по безопасности.

Мысли порхали веселыми мотыльками, а щеки приятно горели. Сердце взволнованно, но тоже очень приятно билось.

На столе перед Надеждой Михайловной лежал лист бумаги с распечатанным адресом, который Лапин не стал передавать через Звереву, хотя Надежда на него за это бы не обиделась. Он сам ее вызвал к себе, и Киреева торжествующе простучала каблучками по приемной, не повернув головы в сторону надутой Ириночки. Взяла из его рук через стол протянутый листок, мельком взглянула на строчки печатного текста. Радостно улыбнулась и поблагодарила счастливым голосом. Он пробурчал что-то в ответ и вновь уткнулся в бумаги.

Но Надя вместо того, чтобы, пятясь и приседая в книксенах, тут же направиться к двери, застыла в неподвижности, а потом, несколько поколебавшись, спросила:

– Иван Викторович, а в чем вы собираетесь пойти на это мероприятие?

Не ожидавший ничего подобного, он замер, так и не поднеся золотое перо «Паркера» к поверхности листа.

– А какое это имеет значение, госпожа Киреева? Разве это не мое личное дело, а? – немного более грубо, чем ему хотелось, вскинув голову, отозвался Лапин.

– Нет, ну что вы, это же очень важно! – не заметив грубости, горячо возразила она. – Мы ведь с вами должны будем изображать пару, не так ли? Чтобы было убедительно, следует продумать все до мелочей.

– Да? А вы не преувеличиваете данный аспект? – с сарказмом поинтересовался Лапин.

– Ну, если для вас важно, чтобы все прошло безупречно и нам с вами поверили, то не преувеличиваю. Мне нужно знать, в чем вы будете одеты, чтобы самой поработать над туалетом.

– Не знаю. Подберу что-нибудь. У меня много всего.

И тут Надежда выступила так, что до сих пор себе изумлялась.

– А давайте, – непринужденно произнесла она, – я приеду к вам завтра утром и подберу вам комплект. Свадьба на два часа дня назначена? А я в одиннадцать к вам подъеду, хотите?

Она произнесла эти слова очень просто и совершенно без подтекста, как будто они не взрослые люди, а второклашки и сидят за одной партой, и двери их квартир открываются на одну лестничную площадку.

«Однако сильна. Лихо она скользит по острию, – хмыкнул про себя Лапин. – Круто. Заметь я малейшую слабину, она моментально схлопотала бы. Я не Иосиф Сталин, но летела бы она по коридорам большой испуганной птицей до самого выхода на улицу с трудовой книжкой в клюве. За развязное поведение и несоблюдение норм офисного этикета. Отличный кураж. А пусть приезжает. Забавно».

И он ей ответил:

– Если вы считаете, что цвет моего галстука – это важно, то приезжайте. Но я думаю, вы усложняете.

На пижонском сиреневом квадратике с серебристой тисненой окантовкой он быстрым росчерком написал адрес. Подумал и добавил еще номер мобильного, искоса поглядывая на Надежду.

Протянул ей листок и предупредил:

– Номером не торговать.

Надежда с удивлением сообразила, что это он так шутит. Шутить изволит наш рабовладелец. Тогда она, стараясь попасть в нужный тон, заметила, что на этот счет господин президент может быть спокоен, она ни за что не продаст этот номер, даже если ей будет грозить на завтрак пустая овсянка.

Лапин посмотрел на нее со странным недоумением, поспешно уткнулся в свои бумаги и махнул рукой, отпуская.

Киреева выдавила из себя слова, которые следует говорить большому боссу, покидая его кабинет, и торопливо вышла.

«Вот так история, – то ли смущенно, то ли растерянно думала Надежда, раскачиваясь на своем стуле. – Как меня понесло, однако. Да ладно, чего уж там. В жизни так мало приключений. Почему бы и не побузить немного, почему бы и дурака не повалять? А то он привык, что все перед ним приседают. А я не буду. Я вам не крепостная. Хотя, конечно, вылетать с предприятия не хочется. Давно я тут. Привыкла, и место достойное. Так что, Наденька, ты взвесь хорошенько, стоит ли твоя привычка дергать тигра за усы занимаемой тобою должности».

Тут ей надоело себя ругать, имеются дела и поважнее. Например, ознакомиться с данными на «кукловода», которые раздобыл для нее президент Лапин, а затем решить, чем эти данные могут ей помочь.

Вчитавшись в строчки, она поймала себя на ощущении, что чем-то этот адрес кажется ей знаком.

Вот оно что! Та же самая набережная. С номером дома Надя уверена не была, но можно же посмотреть по карте в Яндексе.

Посмотрела и торопливо принялась набирать номер Андрея. А потом быстро нажала «отбой».

Что она так замельтешила? Не нужно отрывать сына от работы. Она с ним дома прекрасно поговорит, перехватив по пути от кухни до компьютера. И ничего многозначительного в этом совпадении нет. Мало ли кто еще проживает в том самом доме.

Андрей пришел позже обычного и был мрачен. Надя накормила сына индейкой, тушенной с овощами в сметане, и вкусным рассыпчатым рисом, а потом налила кружку крепкого чая и приступила к расспросам.

Правда, настроение Андрея после ужина не улучшилось, но Надя решила не обращать внимания. Нужно выяснить, значит, им обоим придется потерпеть.

Она спросила:

– Сынуль, а Даша, она ведь на Краснопресненской набережной живет? Мы с Валерией Львовной ее подбросили до подъезда, но я подзабыла, в каком именно доме.

Андрей угрюмо спросил:

– Зачем тебе, мам? Дашка умерла позавчера.

Надежда оторопела:

– Постой. Как – умерла? Мы же как раз позавчера ее с нашей дачи везли. Она нормально выглядела! Я точно говорю, она нормально выглядела! На нее что, напали в подъезде? Да нет, не может быть. В таком подъезде, как у них, охраны полк. Что с ней…

– Мам, мам, успокойся. Никто на нее не нападал. Она с собой покончила.

Мысли в голове Надежды, как по жезлу пьяного регулировщика, заскрипели тормозами и замерли, образовав бесформенный затор.

Что?! Еще одно самоубийство? С чего вдруг нормальной девчонке сводить счеты с жизнью?

– Андрей, расскажи все подробно, – потребовала мать.

Она, конечно, не была уверена, что его разговорит. Сын был не в духе и вполне мог пробурчать в ответ что-нибудь вроде: «Да какая тебе разница, мам» и отправиться к компьютеру. Но Андрею хотелось выговориться. Тухло было у него на душе. Тяжко от тайны, которая на одного. Сначала тайна была на двоих с Дашкой.

И еще он не хотел признаться самому себе, что ему сделалось легче, оттого что ее не стало. Потому что теперь, кроме него, больше никто не видел убийцу.

И он рассказал маме, как в среду вечером получил от Дарьи какую-то дикую эсэмэску и решил, что она так прикалывается. Хотел ей перезвонить сразу же, но ее номер был постоянно занят, потом Андрей погрузился в сеть и забыл.

А вчера после редакционной летучки ее стал разыскивать выпускающий, чтобы выцарапать у нее обещанный обзор. Тут обнаружилось, что, во-первых, Дашки с утра в редакции так и не было, а во-вторых, что люди получили от нее накануне такое же, как и Андрей, сообщение, которому, так же как и он, значения не придали.

Оно гласило:

«Ухожу из жизни, потому что не могу вынести груза вины. Вместо меня умерла другая, из-за меня умирает брат».

Поскольку ни один из ее телефонов так и не отвечал, разбираться к ней домой отправили курьера Алексея Филипыча. Он сумел разговорить мужика из охраны, который сторожил подъезд. Охранник на этаж Филипыча не пустил, но, ознакомившись с его редакционным удостоверением, согласился поделиться информацией.

Оказывается, накануне вечером к Врублевским зашел родственник, который часто в последнее время у них бывал. Поскольку дверь на его звонок никто не открыл, он вошел в квартиру, воспользовавшись ключом, который у него оказался по стечению обстоятельств. Вошел и обнаружил Дашу уже мертвой. Девочка выстрелила себе в висок из пистолета, который ее брат держал для самообороны. Этот их родственник и вызвал полицию.

– Бедная девочка, зачем же она так?.. – расстроенно произнесла Надежда. – Я-то думала, что она успокоилась насчет брата. Когда мы с ней позавчера днем расстались, вид у нее был вполне вменяемый, никакой депрессии или психоза. Видимо, посидела дома одна и довела себя разными мыслями. Сынуль, а я не поняла, что она в этой эсэмэске написала? Ну, что вместо нее другая умерла?.. Что это означает, как ты думаешь?

И тогда Андрей рассказал еще и про смерть Ксюши. Про то, что во вторник вечером, за день до самоубийства Даши, какая-то ненормальная пенсионерка убила ее подругу почти у них на глазах. Похоже, что речь в той эсэмэске идет именно о Ксюше. Непонятно только, почему Дашка выразилась, что ту убили «вместо». Наверное, она вообще плохо соображала в последние минуты перед тем, как приставить ствол к виску и нажать на тугой спусковой крючок.

Надя почувствовала нервное возбуждение, как во времена Союза, когда перед тобой в очереди оставалось три человека, а босоножек твоего размера только две пары.

Ее мозг вычленил ключевые слова «ненормальная пенсионерка» и зацепился за них. А что узнала вчера Надя от опера Кутузова? Она узнала от опера то, что некая тетка пенсионного возраста зарезала девушку в подворотне и произошло это во вторник вечером. По времени – как раз перед тем, как Инесса позвонила со скандалом. День недели совпадает, время суток совпадает. А может быть такое, что Кутузов расследует именно убийство Ксюши?

Это же как повезло! Если Андрей был свидетелем того самого преступления, то он сможет пойти в полицию и дать показания, что его тетя Инна тут ни при чем. Хотя повезло – это не совсем подходящее слово. Ведь какой кошмар пришлось пережить ее сыну! И он так долго молчал, ничего ей не рассказывал. Берёг? Просто не хотел делиться? Не важно. Он же взрослый парень и уже может не жаловаться мамочке на расквашенный нос.

Надя грустно произнесла:

– Бедный мальчик, как же тебе досталось.

И сын не стал возражать, что мама назвала его бедным мальчиком, и на то, что жалеет. Это же мама…

А Надя, чувствуя себя сволочью, а не матерью, продолжила с состраданием в голосе:

– Наверное, перед глазами часто встает?

Сын ответил невесело:

– Нет, нечасто.

Нечасто, но он вспоминает, как услышал Дашин крик из подворотни, как кинулся на помощь, как встретился глазами с той старухой. Она выдергивала из мертвого тела нож. Она не испугалась, увидев около себя людей. Оскал у нее был жуткий, звериный. Дашка метнулась прочь, Андрей кинулся ее нагонять. Долго успокаивал, а потом повез к ним на дачу.

Надежда спросила безучастным тоном:

– Андрюх, это ведь не тетя Инна была?

Андрей запнулся.

Сказал неуверенно:

– Ты чего, ма?.. Что же я, тетю Инну не узнаю? Почему ты спрашиваешь?..

Вид у сына сделался несчастным, и это Наде не понравилось.

– Андрей, ты что это так разволновался? – спросила она напряженно.

– Понимаешь, ма, – начал Андрей нерешительно, – у той бабки на голове был капюшон, но, когда она к нам развернулась… Там темно было, короче. В первый момент я даже вздрогнул, потому что мне действительно показалось, что это тетя Инна. Мам, ну, зачем тете Инне такое делать? Да нет, не она это, конечно. И прикида такого у нее нет. И та бабка старше была. Просто похожая старуха, понимаешь?

Надежда понимала. Она понимала, что больше об этом спрашивать сына не будет. Ни за что.

Кстати, хорошо, что он не пошел в полицию, Инессе это точно не помогло бы. Андрей, в отличие от отца, совсем не умеет врать, а его колебаний для следствия будет достаточно, чтобы счесть дело закрытым.

Да, тучи над Инкой сгущаются однозначно. Нехорошо.

– Ты все правильно сделал, сынок, – сказала Надежда тихо. – От тебя как от свидетеля проку мало, ты же ничего толком не рассмотрел в темноте. Еще придумал бы небылицу какую-нибудь и только следствие запутал. Тем более что тетя Инна в это время была в другом месте.

Андрей благодарно ей улыбнулся, а она прошлась в прихожую и достала из сумочки сложенный вчетверо листок. Вернулась на кухню и показала сыну.

– Андрюш, это случайно не Дашин адрес?

– Не знаю. Набережная вроде бы та же, а дальше не помню. Зачем тебе, мам?

Надежда вздохнула:

– Какая разница, если ты все равно не помнишь?..

– Ну, я могу узнать у Филипыча, у него должен быть где-то записан. А зачем тебе?

– Понимаешь, сынок, этот вот Врублевский И.А. хочет, чтобы наш отдел помог ему получить патент. Не знаю, что он там изобрел, не спрашивай. Мне стало любопытно, не ее ли это брат. Если это действительно так, значит, он сейчас в больнице и, значит, с выполнением его заказа можно не спешить.

– Ну, если твой заказчик – Врублевский, то, скорее всего, он Дашкин брат и есть. Дашка тоже Врублевская. Была.

Надя проворочалась без сна почти всю ночь и заснула только под утро. Ругала себя, что водит хороводы мыслей вместо того, чтобы выспаться перед «мероприятием», гнала их, но все впустую. Словно скрипучая детская карусель, они заползали в голову утомительной чередой, одни образы сменялись другими, а потом вновь возвращались теми же нерешенными недоумениями, лезли, будоражили, мешали.

Надежда уверилась, что смогла вычислить «кукловода», но многое ли ей это дало? Да и какой это «кукловод»?.. Так, компьютерный хулиган. Из глупого подросткового озорства морочила голову Врублевская Даша недалекой и алчной психологине, а та, принимая все за чистую монету, внушала своим пациенткам идеи о «жизненной силе» и прочей научно-мистической чепухе. И толкала на преступления.

Прикольно ей было, глупой девчонке. Не думала она о последствиях. Не предполагала, что кто-то всерьез решит действовать по ее указке. А потом она стала свидетелем убийства и решила, что к нему причастна.

Почему Даша так решила? Возможно, потому, что у нее на глазах не кого-нибудь, а подругу убила не кто-нибудь, а старая карга. Все по Дашиному сценарию. Возможно, что та ненормальная пенсионерка никакого отношения к кружку мадам Шевчук не имела и не имеет, однако Даша решила, что имеет. Отсюда чувство вины и муки совести.

Правда, непонятно, почему она в предсмертном сообщении написала «вместо меня», хотя должна была бы, по идее, применить другой предлог – «из-за». Да, именно так: «из-за меня убили другую». Хотя так ли уж это важно? Андрей вообще считает, что она не очень соображала, когда набирала этот текст.

Бедная девочка. Запуталась, а посоветоваться было не с кем. Брат и тот в больнице. Но что за способ она выбрала? Стрелять в себя из пистолета – это как-то по-варварски. Лучше бы уж вены, что ли, вскрыла. Можно еще таблеток наглотаться, их достать тоже не проблема.

Действительно, какая спешка? Ну, нет у тебя сейчас дома нужного препарата, так можно и до завтра подождать, подготовиться хорошенько, а не уродовать себя, превращая висок в крошево из крови, костей и мозгового вещества.

Что же ее припекло-то так, а? Хотя для Надежды это все не важно. А важно для Надежды то, что Инессу, похоже, подозревают именно в убийстве Ксении. Оперуполномоченный Кутузов называл улицу, на которой произошло преступление, это как раз рядом с Андрюшкиной редакцией.

Ну, и какой вывод может Надежда теперь сделать? А такой. В этом деле, кроме непосредственного исполнителя, нарисовался еще и идейный вдохновитель в лице Дарьи Врублевской, ныне покойной, и руководитель, так сказать, непосредственный, в лице Галины Шевчук, тоже ныне покойной. В свете всего срок Инессе, возможно, дадут поменьше. А если доказать, что покойная метресса владела приемами гипноза, то его можно будет совсем сократить. Только как это теперь докажешь? Хотя хороший адвокат докажет.

Инесса свою причастность отрицает, но так каждая на ее месте бы поступала. У Надежды какая задача? Найти доказательства, что ее непутевая родственница ни при чем. Доказательством обратного есть кому заняться, полиция своего не упустит.

Итак, какие в свете этой задачи мы можем рассмотреть версии?

Версия первая – преступление совершила бабушка-старушка из того же Центра коррекции, но которую Гала Шевчук в свой фискальный список включить забыла. И которая по этой причине выпала из поля зрения правоохранительных органов и на предмет наличия алиби ими не проверялась.

И версия вторая – что убийство совершено кем-то не имеющим вообще никакого отношения ни к возрастной коррекции, ни к компьютерному хулиганству.

В этом случае Надежда никогда ничего выяснить не сможет, у нее нет таких возможностей, как у следаков из полиции, и вообще нет никаких зацепок. Вывод – сосредотачиваемся на первой версии и думаем, что из нее можно выжать.

Жаль, что так и не смогла Надежда раздобыть списки курсисток, за коими она, собственно, и заявлялась в пустующий офис психоцентра. Правда, сходила она туда все-таки не напрасно, ей стала известна история с «кукловодом», и потом про самого «кукловода» кое-что выяснить ей помогла Катерина. Следствию все это, безусловно, будет полезно, но Надя решила, что тут спешить не стоит. Не нужно прямо завтра бежать в полицию и вываливать факты на блюдечко, время терпит. Тут главное – Инке не навредить. Молчание действительно золото.

«Как странно, – думала Надя, глядя на узкие полоски лунного света, бесшумно крадущиеся по противоположной стене, – как все странно, подряд три смерти, из них – два самоубийства, и все это произошло в такой короткий промежуток времени. И что-то есть между ними общее. Или это просто так кажется?»

Потом ее мысли перескочили на смерть «пантеры Галы». Счеты с жизнью свела она тоже очень сурово. Хотя неизвестно, что страшнее, петля на шее или пуля в висок.

Потом Надя всерьез озадачилась, что именно выбрала бы сама, и поняла, что и то, и другое ей одинаково противно.

Затем подумала, что Дашку убили. Вот так сразу взяла и подумала, что убили. А что? Очень может быть.

Допустим, ничего не отправляла Дашка с домашнего компа. А поскольку нам точно известно, что сообщения для «пантеры Галы» отсылались именно с него, то получается, что отправил их кто-то еще. Могла Дашка что-то такое увидеть или заподозрить? Кого-то застать за этим занятием, что-то прочитать через плечо, подкравшись неслышно и незаметно? Молодежь это любит – красться незаметно и потом лаять в ухо, по приколу. Да запросто! Могла тут же задать вопрос и не удовлетвориться ответом. Много чего могла, что не понравилось бы пойманному за руку преступнику. Вот он ее и прикончил, инсценировав самоубийство.

И кто это может быть, чисто гипотетически? Ну, кто… Прислуга, соседи и имеющие обыкновение подолгу гостить друзья и родственники. Кто-то еще, кто посещал их дом регулярно. Они же богатые, поэтому это мог быть и стилист-парикмахер, и массажист, который делал массаж слабому здоровьем старшему брату, и даже кто-нибудь с его работы, время от времени доставлявший документы на подпись.

До фига. До фигищи подозреваемых. Но только не брат. Он, конечно, мог бы чисто гипотетически быть «кукловодом» и даже, как это ни чудовищно звучит, убить свою сестру, чтобы она его не выдала полиции или не шантажировала в дальнейшем, но у него есть алиби: все это время он находился в больнице и вдобавок в состоянии комы. Он даже киллера нанять бы не мог.

Сон окончательно покинул Надежду, она спустила ноги на пол и нашарила тапочки. Ее взбудоражил вывод, который напрашивался сам собой.

Если предположить, что Дашку убили, то убийца и есть тот самый «кукловод».

И получается, Надюша, что если ты вычислишь убийцу, то ставь знак равенства, найдешь реального «кукловода», в отличие от Гали Шевчук и Даши Врублевской, живого и здорового, который и ответит за весь этот цирк.

Как это поможет Инессе? Элементарно. Надежда наймет для нее адвоката, который сможет свести к минимуму ее вину, даже если ей и предъявят убийство Ксении. Но ведь, может, и не предъявят! Может, если «кукловода» сдать полиции, там из него выжмут что-нибудь интересненькое, что полностью отведет от Инки подозрения.

Только вот как его найти?

Ответ на поверхности – нужно залезть в домашние дела Врублевских. А как? Игоря сейчас лучше не беспокоить, да и не проникнешь к нему в реанимацию. Поговорить с консьержем? Рассказал же он про самоубийство курьеру из редакции, значит, не робот. Но много ли он знает о внутренних делах этой семьи? С женщиной-консьержкой еще можно было бы пообщаться с толком, а с молодым мужиком – извините, тут у него сплошное белое пятно.

Надежда успокоилась только после того, как приняла решение, единственно возможное, хотя, возможно, не особо верное.

Ей нужно побеседовать с тем персонажем, о котором рассказывала Дашка, когда они везли ее с дачи, – со школьным приятелем брата. С тем, кто поднял на ноги редакцию, когда хотел сообщить Дашке о несчастье. С кем Дашка разговаривала по телефону, когда Валерия везла их по переполненному шоссе в сторону Москвы.

Только вот как его найти?.. Да легко! По телефону-то Дашка говорила по Надиному! Его номер должен был сохраниться в исходящих звонках.

Вот и отличненько. Придумаем повод, встретимся и поговорим.

А пока пора засыпать. Спать, Надя, спать. А то завтра денек предстоит трудный. Интересный, но трудный.

Понимала ли Надежда, приняв такое решение, что убийцей может все-таки оказаться Инесса? Сознавала ли, что поиски, возможно, не принесут результата? Потому что проверить она может только одну-единственную версию, и нет у нее возможности для маневра, как у полицейских офицеров? И нет возможности провести, если понадобится, экспертизу, как у полицейских экспертов? И что она рискует напрасно потратить силы и время? И что рискует жизнью?

Сюрпризы посыпались сразу же. Киреева представляла себе эту квартиру совсем иначе.

Надежда Михайловна думала, что квартира у Лапина двухуровневая, с винтовой лестницей, торчащей посредине огромной гостиной, словно ножка гигантского опенка, и антресолями, огороженными ажурными перилами, огибающими весь периметр второго этажа. Или у него пейнтхаус с ломаным застекленным потолком, как в дачных теплицах, где трудолюбивые москвичи по весне высаживают кабачки и помидоры. Или просторная и холодная студия в стиле хайтек, метражом превышающая Старую площадь, с подушками на полу вместо кресел и с барной стойкой посередине.

Однако квартира у него была самая обычная, человеческая, правда, очень просторная, да и восьмиэтажный современный домик был сложен из кирпича, а не облицован им.

На звонок Лапин открыл дверь сам и отошел в сторону, пропуская Надежду в широкий холл. Прислугу или отпустил, или она у него приходящая.

Вид немного взъерошенный, как будто волновался. Ну, правильно, ему же на свадьбу дочери сейчас ехать, в банкетный зал гостиницы «Националь». А в остальном – обычный домашний вид, толстовка и джинсы.

Второй сюрприз подстерегал ее по дороге в глубь квартиры. Дверь в комнату слева затряслась под мерными глухими ударами, и послышалось настойчивое подгавкивание сиплым баритоном.

Ну вот, здрассте. Это с нашей-то аллергией.

Надежда моментально зажала двумя пальцами нос и ускорила шаг, но все-таки не успела. Каким-то образом собака Лапина оттянула створку на себя, и на Надю уставилась умная и наглая морда уличного негодяя.

Надя хорошо помнила это чудовище, однако совершенно не ожидала его увидеть. Не только здесь, но и вообще.

Она повернула голову в сторону хозяина квартиры, но тот невозмутимо впихнул коленом собачью морду внутрь, и дверь за ней плотно прикрыл, повернув рукоятку вертикально. Раздалось недовольное ворчание, на которое Лапин не обратил никакого внимания.

«Как же так, – размышляла Надежда, переступая ногами в мохнатых шлепанцах по направлению к дальней комнате, предположительно – хозяйской спальне, – я хорошо помню эту историю. И всех собак тогда вывезла спецмашина для дальнейшей утилизации».

Это было прошлой зимой. Собаки, которые толклись стаей у выхода на автостоянку, принадлежащую бизнес-центру, всем порядком надоели, потому что имелись в этой стае несколько совсем уж склочных псов, но люди терпели. Потому что жалко. Даже подкармливали. А потом случилась какая-то неприятная история с финансовым директором. Чуть не покусали его, что ли, хотя, скорее всего, просто дружно облаяли. Вот он и подал Лапину докладную записку с просьбой за счет корпорации пресечь и оградить.

Лапин наорал тогда на Исаева за то, что он подсовывает ему какую-то фигню, имея в виду его докладную, а потом сказал, что разберется. На следующий день приехал зловещий фургон с решетчатой дверью, и всех собак отловили.

Значит, не всех? Этого, черного как антрацит, внука добермана и австрийской гончей пригрел сердобольный Иван Викторович? Или они у него все тут в квартире тусуются, только ведут себя тихо? Занятно. Вот тебе и монстр-рабовладелец. С другой стороны тираны, они ведь зачастую сентиментальны. Наш, видимо, не исключение.

Интересно, а кто во второй комнате? Обезьяна-шимпанзе, которую злой подросток держал на ржавой цепи и кормил тухлой капустой, пока Лапин не выменял ее на новенький айфон? Крокодил с культей вместо правой передней лапы? Или одноглазая кошка с выводком котят, которая замерзала в ледяном сугробе?

Надежда хмыкнула. В отличие от тирана Лапина она сентиментальной не была.

Дверь во вторую комнату была приоткрыта, и Надежда, естественно, завернула в нее, будто решив, что ей туда и надо.

«Фигасе», – чуть не произнесла она вслух, оказавшись там.

Помещение было просторным и потому казалось почти пустым. В комнате ничего не было, если не считать компьютерного стола с большим монитором на нем, музыкального центра на низкой тумбе и удобного кресла у окна, в котором, наверное, приятно по вечерам сидеть и слушать классическую музыку. Или что слушает, сидя в кресле, Лапин? «Прощание славянки»? Видимо, это его кабинет.

Она бы так и решила, что кабинет, если бы не повернула голову в другую сторону, отметив периферийным зрением, что там, у стены, сейчас несколько заслоненной раскрытой дверной створкой, имеется что-то еще. И увидела прикрепленную к потолку стальным кронштейном массивную боксерскую грушу. Груша слегка покачивалась на тросе, как будто только совсем недавно ее оставили в покое. Это была не новенькая груша, приобретенная для понтов, а груша-ветеран, с белесыми потертостями на кожаных швах и хорошо различимыми вмятинами на теле. Рядом с ней на стене висела пара таких же неновых боксерских перчаток.

Левее груши размещалась штанга, установленная на массивных подставках тренажера. И сам тренажер. Тренажер и штанга – это все не так интересно. А вот боксерская груша почему-то привела Надежду в замешательство…

Она прищурилась близоруко. На стене, рядом с перчатками, в простой деревянной рамке немного вкривь висела фотография четырех пацанов в полевой армейской форме, облепивших броню бронетранспортера. В одном из них она рассмотрела знакомые черты, но был он тощий и почти черный от загара. А сам бронетранспортер стоял на фоне белых минаретов, и Надя почему-то решила, что это отнюдь не мирный город Душанбе.

Сюрприз. Еще один. Разве может денежный мешок, скрывающий внутри бесформенных костюмов обмылок брюха и вялые конечности, свирепо месить боксерскую грушу, пока из нее тонкой струйкой на пол не посыплется песок? Или будет вешать на стену старую черно-белую фотографию, где он снят с армейскими друзьями?

Она повернула голову и наткнулась на его взгляд.

Лапин смотрел на нее. Иронично? Насмешливо?

И тогда она вдруг увидела. Она увидела рядом с собой… Как это теперь говорят?.. Мачо. Матерого мачо. Это открытие ее сбило с толку и привело мысли в смятение, но одновременно и включило внутренний рубильник, от времени запылившийся.

Брутальные мужчины всегда пробуждали в ней алчность. Не корысть, а алчность. Ни к любви, ни к простому сексуальному интересу таковое чувство отношения не имело. Скорее, к спорту или коллекционированию. Коллекция Киреевой, правда, не такая большая, как ей приписывала завистливая молва, пополнялась в последний раз давно.

Надежда думала, что к собирательству уже охладела, и этот всплеск азартного предчувствия победы тем более ее удивил. Потому что ее коллекция состояла из побед.

Жажда победы возникала у нее, только если мужик сам напрашивался, чтобы его наказать, то есть был несносен и строптив, разговаривал не столько грубо, сколько высокомерно, и имел завышенную самооценку. Естественно, он должен быть не вульгарным трамвайным хамом, коих пруд пруди, а в нем должно иметься что-то такое, чему завидуют другие мужики и пускают слюни бабы. То есть трофей должен быть во всех отношениях достойным.

Одержать победу над мягким, как пластилин, инфантильным слабаком невелика честь. А с бабниками она даже на соседних стульях не садилась. Циничные придурки, хоть флюидов и много испускают.

Но, для справочки, Надежда никогда не опошляла свой чистый спорт финальной близостью. Никаких кроваток в перспективе побежденной стороне не светило. Потому что понятно, что до кроватки ты ему королевна, а после – просто удобная подушка. Или подстилка, которой при необходимости можно наполировать штиблеты, и подстилка не пикнет.

На последнем этапе она всегда умела вырулить ситуацию в нужную сторону. Сафари заканчивалось тем, что Киреева вытирала прирученному зверю сопли, успокаивала, сулила нежную дружбу навеки и строгим тоном наставляла ценить жену, а тот кивал, соглашаясь, и смотрел на нее с тихим обожанием.

Давненько не испытывала она такого азарта. Со временем коллекционировать победы стало скучно. Все повторялось, и каждый раз все было однообразно и очень предсказуемо. Неинтересно. Неинтересный народ мужики. И легкоуправляемый.

Неужели ей вновь захотелось почувствовать свою силу? Скрутить этого тигра-людоеда? Только потому, что у него дома обнаружилась боксерская груша?

Заиграли магическим светом глаза. Губы сами сложились в улыбку, чья магия стоила магии глаз.

Боясь выдать себя, она спешно решала, что ей со всем этим делать.

А, да что там! Нырнем? А нырнем. В конце концов, может, он меня и не заметит. Хотя зачем лукавить? Разве когда-нибудь не замечали тебя мужчины, которых ты назначала себе в жертву? Но прежде – дело.

Надежда стояла напротив разверстой ниши платяного шкафа и задумчиво смотрела внутрь на пиджачно-брючную стену.

Лапин не обманул. У него действительно было много всего. Дюжина костюмов – это вам не хухры-мухры, это сила. Тут были костюмы шерстяные, на зимние холода, были из благородного шелка на весну и осень, были льняные на лето. И все без исключения они были серые. Серые – в смысле цвета, а не в смысле того бутика, в котором были приобретены. Здесь был костюм серо-коричневый, и серо-голубой, и серо-зеленый, а также мышино-серый, серый в рубчик, в полосочку, в елочку и в серые конопушки.

Киреева была озадачена. Нет, она ничего не имела против этого чудного универсального цвета, но все же ей хотелось, чтобы они предстали перед жюри яркой парой, а не умеренно скромной, как интеллигенты из провинции.

Сама она надела маленькое темно-синее, почти черное, платье из велюрового трикотажа с кружевным воротником-стойкой под самое горло. Но платье имело спереди кокетку из тончайшей паутины синего шифона, достаточно глубокую, чтобы мужской взгляд не сразу мог от нее оторваться, а тесные шифоновые рукава до самых запястий дополняли интригующую картину. Платье едва закрывало колени и сидело на ней изумительно.

– А где у вас рубашки? – оптимистично спросила его Надежда, которая не торопилась признавать свое поражение и все еще рассчитывала соорудить ему образ из подручных средств.

Лапин гордо раздвинул соседнюю створку и махнул рукой в сторону ослепительно белых сорочек, которых было еще больше, чем пиджаков. Ни тебе черных, ни тебе красных, ни тебе в полосочку-клеточку.

– Галстуки показывать? – спросил он самодовольно, расценивая ее молчание как комплимент.

– Скажите, Иван Викторович, а что-нибудь еще из одежды у вас есть? Что-нибудь менее… официальное? Что-нибудь поярче? – спросила его Надя с жаркой надеждой в голосе.

Лапин обиженно проговорил:

– Что я вам, прощелыга какой-нибудь, чтобы как попугай одеваться?

– Ну, почему обязательно – как попугай? Просто иногда можно позволить себе небольшую вольность, – рассудительно отвечала она, проникнув в глубину шкафа и обнаружив там нечто интересненькое.

Там, на задворках, тосковали неформатные вещи, по счастью, не изгнанные хозяином насовсем. В числе прочего нашелся и черный замшевый пиджак, и песочно-рыжие, тонкой шерсти брюки.

– Я это не надену, – заартачился Лапин, но Надя умела быть вкрадчивой.

– Ну, Иван Викторович, ну, дорогой, вы только примерьте, а если не понравится, то и не надо, в сером костюме будем зажигать.

Она вышла, чтобы не мешать мужчине переодеваться, а потом снова вошла и, осмотрев его с ног до головы, все равно осталась недовольна. К чему вообще тут этот глупый галстук?

Надежда решительно произнесла:

– Иван Викторович, у вас цепочка золотая есть? Толстая? Должна иметься, вы же в перестройку наверняка пальцы гнули. Нужна цепочка, нужна печатка. Есть?

Лапин, конфузливо жмурясь, порылся на полке с водолазками и джемперами и извлек из глубин футляр, из которого достал толстенную золотую цепь и перстень-печатку.

– Супер! Настоящие вериги, – одобрила Киреева.

Она тут же заставила его снять галстук и взамен его надеть эти «вериги», расстегнув пару пуговиц. Потянула его к зеркалу и придирчиво их обоих осмотрела.

Лапин выглядел непривычно, но об этом потом.

Чего-то все еще недостает для завершения ударной мощи его нового образа. Так, чего недостает?.. Черный замшевый пиджак, песочные брюки, черный кожаный ремень, ослепительно белая рубашка с расстегнутым воротом, из-под которого проглядывает золотая цепь. Печатка на мизинце.

В чем же дело? Да в тебе, Надя, в тебе! Цвет волос не тот. Не подходит твой «темный мед» к его песочным брюкам, не тот оттенок. Нужен контраст, нужна морковка. В смысле, волосы нужно перекрашивать в лисий цвет, без этого никак. Да и его прическа никуда не годится.

– Едем в салон, – приказала Надежда, – будем вам стильную стрижку делать.

– Что вы придумали? – попытался возмутиться Лапин. – У меня отличная стрижка, делал ее неделю назад, за большие деньги, между прочим.

– Вы с вашей стрижкой похожи на безумного ученого из американской страшилки, это если в любимом сером пиджаке. А сейчас она вообще не в кассу. Голова отдельно, тулово отдельно. А ваше тулово сегодня выглядит удачнее, так что не спорьте, – раскомандовалась Киреева, почувствовав кураж.

– Ну, как юбилей племянницы прошел? Ей сколько? Двадцать стукнуло? – спросила плавным голосом Алина Росомахина, принимая у Надежды Михайловны бархатную коробочку, которую та протянула ей через стол.

– Спасибо, Алин, мне очень пригодилось. Сколько стукнуло? Двадцать, да, двадцать. Годы летят…

Киреевой не хотелось рассиживаться, но сразу уйти было не политкорректно, и она решила немножко у юрисконсульта задержаться.

Вот уже второй месяц, как Алина изменила своей обычной четкости в одежде, забросила тесные жакеты и узкие лодочки на шпильках и носила теперь вещи мягкие, драпированные и объемные. Хотя чего там драпировать-то пока? Однако драпировала.

А по поводу голых беременных животов с пирсингом в пупке заявила как-то, что так одеваться не подобает. Именно таким словом и выразилась – не подобает.

Киреева тогда едко поинтересовалась:

– А что, Алиночка, по-вашему, беременной быть стыдно? Это скрывать и прятать надо?

И тут же схлопотала в ответ, что беременной быть не стыдно, а почетно, но женщина беременная должна выглядеть целомудренно и скромно. И не страдать по поводу того, что из-за этого ребенка в пузе теряет девять месяцев полноценной жизни.

Надежда тогда решила не заводиться. Отчасти потому, что и сама так считала, но публично не высказывалась, чтобы не говорили потом, что она ханжа в силу возраста.

– Надежда Михайловна, вы слышали новость? Руководство решило отметить 23 февраля с купеческим размахом. «Елки-палки» доставят с посыльными всю закусь, а «Утконос» выпивку. Клево?

Киреевой не нравился жаргон, который Алина нахватала от своего мужа, и она непременно сделала бы ей замечание, но озвученная новость сбила ее с толку.

– Да?! – поразилась она. – И кто так решил? Иван?

Алина хмыкнула несколько удивленно:

– Кому Иван, а кому господин президент.

Щеки Киреевой покрыл предательский румянец. Это прокол. Если сей прокол дойдет до господина президента, то он решит, что она его продала. Или продает по частям и постепенно.

И она заторопилась увести разговор в другую сторону.

– И что теперь с деньгами делать будем?

Женщины «Микротрона» еще задолго до праздника скинулись мужикам на банкет. Хорошо, что еще потратить не успели на водку, шампанское и красную икру. Однако не забирать же деньги обратно?

– Девки-сборщицы бузят, раздачи требуют. А я считаю, что лучше оставить как фонд. Или купить на эти деньги мужикам сувениры. Ну и что, что Лапин раскошелился. Какая разница?

Киреева тоже считала, что разницы никакой, пусть хоть фонд, хоть мужикам сувениры, только ей надо было забить баки въедливой Алине, чтобы стерлась у той из памяти Надина оговорка. А может, напрасно она всполошилась и зря психует?

Нервы у нее всегда были крепкие. Нервы крепкие, а психика устойчивая. Но сегодня утром она входила через стеклянные двери бизнес-центра, а потом стояла в очереди к лифту с таким ощущением, будто не два дня, а, по крайней мере, два года провела в параллельном мире, который существует рядом, как версия этого, только там персонажи твоей жизни поменялись ролями, и сама ты – уже не ты. Ты там оказалась, ты там жила и с грустью при этом осознавала, что это все не твое и в полночь принц превратится в крысу.

До свадебного пира оставалось время, и они действительно завернули в парикмахерский салон. Лапин поддался на уговоры Нади и сел в кресло к стилисту, который, предварительно осмотрев его с ног до головы, подумав и взвесив, обрил его налысо. То есть абсолютно.

Реакция Лапина на этот акт вандализма Надю удивила. В первые секунды, ей показалось, он окаменел от ужаса. Однако не затрепыхался в кресле у мастера и не стал хватать его за руки, выкрикивая восклицания, а остался сидеть там, где сидел, мужественно рассматривая свое отражение в зеркале. Наде даже показалось, что он улыбается, чуть-чуть и несколько иронично.

Дамский мастер был занят, и Надежда смогла оценить мужество Лапина во всем масштабе, когда настал черед его знаменитых усов. С лысым черепом и усами подковкой Лапин был похож уже не на сумасшедшего американского ученого, а на запорожского казака Тараса Бульбу.

Волевое решение их сбрить Лапин принял сам, сверкнув глазами в сторону Киреевой, подглядывающей за событиями из кресла в холле.

Тут ее наконец пригласили пройти к мастеру, и она покинула наблюдательный пост, не дождавшись общего резуль– тата.

С ней провозились довольно долго, сначала наносили на волосы красящий шампунь, а затем сооружали при помощи горячих щипцов крутые завитки и закрепляли муссом.

«Бестия, – уважительно подумала Надя, придирчиво рассматривая в огромном овальном зеркале каскад рыжих колец. – Была бы Мэрилин Монро поумнее, она бы красилась только в рыжий».

Когда Надежда, довольная итогом, вышла в холл, Лапин от произошедшей с ним метаморфозы несколько оправился, хотя, возможно, ее значения пока не оценил.

Сама же Надя, увидев его во всей красе, даже слегка растерялась, и это было совсем на нее не похоже. Понятно, что лоб стал казаться выше, но почему хрящеватый нос теперь выглядит хищным, а подбородок твердым? А его рот без идиотских усов очерчен, оказывается, красиво.

Кстати, Иван Лапин теперь не только выглядел иначе, он и держался иначе, по-другому улыбался и произносил слова. Не как свирепый хозяин жизни, отвоевавший у нее зубами все, что имеет, а с непринужденностью человека, который владеет этим от рождения и по праву.

При виде подходящей к нему Надежды он выбрался из кресла, в котором коротал время, положил на журнальный столик какой-то яркий каталог и, сдержанно улыбаясь, произнес:

– Ты великолепна, дорогая.

О том, что не должно жениху и невесте обращаться друг к другу на «вы» да еще и по имени-отчеству, они договорились, еще сидя в салоне его автомобиля.

Наде было нелегко преодолеть барьер, а Лапин только посмеивался, забавляясь ее замешательством.

«Ну, погоди ужо, – злорадно думала она, – скоро тебе будет не до смеха».

А на выходе из салона, помогая ей набросить белую стриженого песца шубку, Лапин сделал заявление.

Он так и сказал: «Хочу сделать заявление».

Оказывается, его невеста не может появиться в свет без достойных украшений, а как раз никаких украшений он на ней и не заметил.

«Посему, – веско подвел он итог, – сейчас мы отправимся в другой салон, а именно в ювелирный. Я терпел твои капризы, дорогая, даже позволил этому коновалу побрить свой череп, поэтому теперь твоя очередь терпеть».

Надя нейтрально улыбнулась. Такое терпеть она согласна.

И они заехали в ювелирный. Уверенной поступью Лапин вошел в крошечный, как табакерка, пафосный магазинчик на Арбате и, не глядя на продавщицу, у которой бровки поднялись вверх, а губы сложились бантиком от желания угадать и исполнить, бесцветным тоном произнес: «Картье».

Продавщица мелко закивала и погрузила руки по локоть в нутро стеклянной витрины, передвигая бархатные планшеты, которые заискрили крошечными молниями.

Лапин поизучал через стекло, потом попросил показать поближе, рассматривая все это женское счастье с весьма осведомленным видом. Выбрал гарнитур, состоящий из колье, кольца и серег, и предложил своей даме примерить.

Что и говорить, комплект был хорош. Лапин умел выбрать подарок.

Надя прикидывала на глазок караты и любовалась чистым сиянием «лучших друзей». Пожалуй, соперничать с этим комплектом могли лишь парочка-тройка предметов из тех, что Надя вернула мужу, которого уже хотелось называть бывшим. Но вдруг ей стало противно.

Лапин же, видимо по-своему расценив ее замешательство, с самодовольством произнес:

– Та мелкая услуга, которую я вам вчера оказал, не в счет. Это несерьезно. Я думаю, что это неплохая идея, если ваш гонорар я выплачу бриллиантами. Мне говорили, что вы понимаете в них толк.

Надя, повернув голову в сторону продавщицы, которая, боясь спугнуть продажу, забыла дышать, сказала просто:

– Убирайте все это, девушка, обратно. Мне здесь ничего не понравилось.

А недовольно сопящему Лапину объяснила:

– Иван Викторович, не принято драгоценности нацеплять под шубу и шапку, порваться могут или потеряться. Я взяла с собой все, что необходимо, и надену, когда мы с вами прибудем на место. Уверяю вас, вам за меня не будет стыдно.

И двинулась обратно на выход мимо витрин с кольцами, цепями, кулонами, браслетами…

«В чем дело, Надя?» – зло спросила она саму себя.

Да ни в чем.

Когда Лапин с надменным видом знатока рассматривал через лупу бриллианты, приблизив сережку к глазам, она вдруг подумала: «Интересно, а скольким бабам он покупал вот это все?» И ей показалось, что серьги, которые он ей сейчас подарит, вовсе не новые серьги, только что и при ней купленные, а серьги, которые остались от прежней его любовницы. И теперь Надя будет их донашивать.

Ну, не дура? И что бы ты делала, голубушка, если бы действительно не позаботилась о достойных аксессуарах?

Она попросила Алину, и та принесла ей один из своих гарнитуров. Превосходно оправленные темные сапфиры с россыпью крошечных бриллиантов по контуру – серьги, кольцо и кулон. Алине наврала, что из собственных украшений к новому платью ничего не подходит. Она пока не была готова признаться подругам, что просто так, за здорово живешь распрощалась с целым состоянием, вложенным в золото и камни, причем со своим любимым состоянием.

На столе у Алины зазвонил телефон, она сняла трубку, послушала, что говорят, и ответила строго:

– Не верю.

Помолчала, продолжая слушать, и переспросила уже с веселым любопытством в голосе:

– И как он?

И добавила, усмехнувшись:

– Клево.

Повернулась к Наде и сообщила сенсацию:

– Лапин побрил голову. Налысо. И сбрил усы.

Подумаешь, новость.

Но Надя сделала огромные глаза и произнесла:

– Не может быть.

В воскресенье утром ее разбудил телефон. Звонил президент корпорации Лапин. Он не был обходителен, как накануне, и не был сух и сдержан, каким обычно бывал на работе. Он был взбешен. Он орал, что из-за нее, Надежды, теперь не знает, как появиться на своем собственном предприятии. Что по ее вине он попал в переплет и теперь должен бинтовать голову.

Ну и глупо. Когда они вчера явились во всей красе на эту свадьбу, папашу невесты даже сразу не узнали, а узнав, засуетились вокруг, проявляя подобострастное внимание. Что и говорить, вид у него был если не бандитский, то непростой – это уж точно. Да и спутница не подкачала, хороший из них получился дуэт.

Они сидели за столом рядом, и Надежда ловила на себе жадные и любопытные взгляды женщин и жадные, исподтишка – мужчин. Ей стало приятно, когда ее кавалера мужские взгляды начали раздражать.

«С чего бы это? – игриво думала она. – Так сильно вошел в образ?»

Когда первая часть тостов была произнесена и объявили отдых на перекур и танцы, Лапин потащил Надю к молодоженам, поздравить, вручить что-то в конверте, познакомиться с женихом и познакомить их со своей невестой. Ничего не поделаешь, это та часть ритуала, которой не избежать.

Дочка Лапина Наде понравилась, ее жених на первый взгляд тоже был хорошим мальчиком.

Крашеная блондинистая мымра, бесстрашно демонстрировавшая выступающие ключицы, сверлила Надежду издалека. Надя поняла, что это и есть бывшая жена Алла. Молодая, не больше сорока. Только что эта красотка так переживает-то? Вроде она в шоколаде, вон как ключицы блистают. Или это у нее «Сваровски»?

Возле мымры сплотилось небольшое женское общество, которое, по Надиному мнению, вовсе не собиралось проявлять солидарность и оказывать Аллочке моральную поддержку, но под видом гуманитарной помощи просто не желало пропустить скандал, если таковой последует, или хотя бы посмаковать злую и нервозную растерянность бывалой стервы, которой натянули нос. Нынешний муж бывшей лапинской жены, он же отчим невесты, солидно восседал на правом фланге «президиума» и многозначительно сверкал стеклами затемненных очков.

Судя по поведению своего кавалера, Надежда поняла, что эффектом он доволен. Он перестал волноваться, расслабил мышцы лица и наконец взглянул на свою спутницу.

Чтобы вскружить мужчине голову, что может быть лучше, чем обстановка чужой свадьбы, статус его подруги и необходимость соответствовать заявленному образу? Случайное касание рук за столом, бокал вина, шепот в ухо о каком-то пустяке, а потом медленный танец, запах кожи из-под запаха духов. Голос, тон, взгляд, пауза, прикосновение к плечу…

Лапин был обречен, и он «поплыл».

Но Киреевой не было его жаль, ведь он хотел подарить ей серьги своей бывшей любовницы.

А утром этот монстр устроил ей скандал по телефону. Проспался, выходит.

Сонная Надежда ответила, что не надо так кричать, из любого положения есть выход. Купите себе парик, и вопрос исчерпан.

– У вас что, нет денег на парик? – сварливо спросила она, воспользовавшись негодующей паузой. – Вы же вчера собрались мне бриллианты дарить. В качестве гонорара. Жертвую. Жертвую свой гонорар вам на парик, уважаемый Иван Викторович.

– Да где я… Да где я вам его куплю?! – вышел на следующий виток Лапин, и Надя поняла, что он-таки попался.

– Встретимся в ГУМе у фонтана через два часа, – весело прочирикала она и повесила трубку.

Он тут же перезвонил и рявкнул, что ждет ее в своей машине на стоянке возле «Макдоналдса» на Пушкинской через час. И тоже повесил трубку.

«Однако…» – весело хмыкнула Надежда и заторопилась умываться.

– Девчонки из цеха устроили тотализатор и собирают ставки. Одни говорят, что у него педикулез, другие – что сжег волосы, когда осветлял их пергидролью, а третьи…

– Да? – неоправданно холодным тоном прервала словесный поток Надежда. – И как они это собираются выяснять?

Алина взглянула на нее внимательно и поинтересовалась:

– Надежда Михайловна, у вас ничего не случилось?

– А что? – захорохорилась Киреева.

– Ничего. Но ведете вы себя… необычно. Вот я и подумала, что, возможно, у вас неприятности. Нет неприятностей?

– Ну, что вы, Алиночка! У нас одни приятности!

А поскольку Алина смотрела на нее уже не столько удивленно, сколько обиженно, поспешила исправиться:

– Вы же знаете, полная неизвестность с моим отделом. Да и со мной тоже. Хоть бы уж поскорее расформировали бы, что ли, а то одни слухи и предположения.

Алина сделала серьезно-сочувствующее лицо и молча кивнула.

Но Надежда покривила душой. Была у нее определенность, еще какая! И была она как раз со вчерашнего дня.

Надя опоздала на встречу на целых двадцать шесть минут, но Лапин сам виноват. Немыслимо за полтора часа одеться, накраситься, выпить чашку кофе, закусить йогуртом, а затем ехать под землей с пересадкой на другую ветку, а потом еще бежать от метро по скользкому тротуару до этого самого Пушкина и искать знакомый номерной знак над бампером автомобиля цвета «мокрый асфальт».

Лапин из-за руля даже не вышел, чтобы открыть для нее дверцу своего авто. Хотя о чем это она? Спектакль уже окончен. Это вчера он был галантен и мил и на прощанье, доставив свою даму до подъезда, поцеловал ей ручку.

Сегодня все иначе, сегодня он мрачен и свиреп. И так на нее зыркнул, когда она просунула голову в приоткрытую дверцу, здороваясь, что Надя проглотила все приготовленные по дороге шутливые слова. Неужели этот тип действительно хочет от нее сейчас только того, чтобы она помогла купить идиотский парик? Он что, решил, что про парик она говорила серьезно?

Они просидели в салоне его «BMW» часа два. Сначала Лапин выплескивал злобу и даже обозвал Надежду безголовой авантюристкой, обвиняя в том, что из-за нее попал в нелепую ситуацию, и она, вжавшись в сиденье, решала, не уйти ли ей уже отсюда куда-нибудь подальше. Потом, выпустив пар, он поутих и уже спокойным тоном произнес ключевую фразу. Он всегда боялся выглядеть смешным. И что теперь ему делать?

Надя заметила ровным тоном, что все на свете боятся выглядеть смешными. Но если он о своем внешнем виде, то как раз ему бояться не надо. И напомнила, что вчера, когда они возвращались по Старому Арбату к Садовому кольцу, чтобы поймать такси и ехать уже на мероприятие, на него одна за другой стали налетать молоденькие длинноногие макаки и просили зажигалку, спрашивали, как пройти к метро и даже – который час. Той, что интересовалась, который час, Надя от души наступила каблуком на лакированный мысок ботфорта.

Лапину она про это, конечно, упоминать не стала.

– М-да?.. Вы думаете, это о чем-то должно говорить? – спросил ее закомплексованный Лапин, а Надя усмехнулась и кивнула, подтверждая.

Что делать, придется побыть мамочкой, если уж безответной любовью побыть не удалось.

Он поерзал на сиденье и, расправляя плечи, спросил:

– Значит, советуете обойтись без парика?

– Однозначно! – снова бодро кивнула Надежда. – Я думаю, что даже любимые вами серые костюмы не смогут испортить теперешний имидж. Ну, а надоест – сможете снова отрастить. Волосы, они всегда отрастают, если вы заметили.

А поскольку говорить ей больше было не о чем, но выходить из машины почему-то не хотелось, она спросила про собаку. Все-таки любопытно.

– Собака? А! Это Колян. Вы узнали, да? Я отбил его как-то от своры. Он выкрал у них общак в виде какого-то мосла, вот они на него и набросились. Представляете, их то ли пять, то ли шесть морд, а он отбиться пробует. Его к стене прижали, знаете, там забор возле нашего бизнес-центра, я около него постоянно свою машину ставлю. Подхожу, а они все на одного. Ну, я рявкнул, они и разбежались. Хулигану этому сказал, что красть нехорошо и что в следующий раз пусть выпутывается сам. Он на меня зыркнул, схватил мосол и отчалил в подворотню. И что примечательно, после этого происшествия автосигнализация перестала гудеть вхолостую. Вам, конечно, это неизвестно, только одно время совсем докучать мне стали наши пролетарские девушки. Как идут после работы к метро, так непременно машину по колесу пнут, она и заходится руладами.

Надежде было известно. Ей даже было известны имя и фамилия той пролетарской девушки из цеха, которая с несколькими подпевалами любила так позабавиться.

Любаня Филина была уверена, что про ее шалости Лапин не узнает. Надя тоже, кстати, была в этом уверена. Однако.

Однако у Лапина есть Берзин, его начальник безопасности, и Берзин, конечно, с первого раза установил, кто мотает нервы большому боссу. Установил, доложил, но большой босс ход делу не назначил и продолжал терпеть идиотскую травлю на почве классовой неприязни.

И вот травля как-то сама собой прекратилась. Зато ежевечерне, подходя к своему «BMW» и чиркая брелоком, Лапин начал замечать вылезающий из-под передних колес тощий силуэт четвероногого охранника-волонтера. Волонтер широко зевал, демонстративно не спеша потягивался и удалялся по своим собачьим делам, не дожидаясь слов благодарности. Гордый.

Когда Викентий Исаев, их финдиректор, затеял чехарду с отловом и нейтрализацией местной своры, Лапину пришлось принимать решение.

Он подумал: «Да что мы, в трех комнатах вдвоем не разместимся?» – и пригласил Коляна к себе.

– А остальные? – спросила с неприятным предчувствием Надежда.

Хотя какое ей дело до бездомных псов, разносящих блох, глистов и смертельно опасное бешенство?

– Как вы себе представляете их всех в моей трешке? – изумился Лапин. – Тем более что с Коляном у них конфликты постоянные. Остальные в приют попали. Некоторые уже у хозяев живут, но не все. Я звонил в приют недавно, узнавал, дошли ли деньги им на счет. Заодно про питомцев спросил. Двое пока не пристроены.

– Какая милая история, – ревниво произнесла Надежда, сама не понимая, откуда взялась ревность. – Жаль, что у меня аллергия на шерсть, а то непременно взяла бы себе одного из этих… питомцев.

Потом они еще немножко посидели молча. Потом Надя сказала:

– Мне пора, Иван Викторович. Спасибо, что вытащили меня вчера на этот банкет. У вас замечательная дочь, и я от души желаю ей счастья. Всего доброго.

Лапин ответил негромко:

– Вы все спутали, Надежда Михайловна, это я должен вас благодарить. Жалко, что познакомился я с вами только недавно. Вы действительно гениальная женщина, не обманула меня моя агентура. И я не могу себе позволить лишиться такого ценного сотрудника.

Киреева насторожилась. Что-нибудь предложит? Или так, ля-ля?

– Патентного отдела у нас больше не будет. Он нам не выгоден. Но… Как вам такая должность – генеральный офис-менеджер? Или главный администратор холдинга. С окладом, соответствующим должности моего заместителя. Приказ подпишу с первого марта. А пока подчищайте «хвосты» по отделу, если остались, и сдавайте дела в архив.

– Это завхозом, что ли? – иронично уточнила Киреева.

– У вас в подчинении будут все ремонтные рабочие, электрики, кладовщики и уборщицы. Вы будете обязаны следить за жизнеобеспечением целого холдинга. По-вашему, эта должность называется «завхоз»? Или метите на место директора по науке?

Надежда поняла, что переборщила с сарказмом и что свою смелость и независимость пора засунуть… куда-нибудь засунуть подальше.

Тогда она засияла улыбкой и медовым голосом произнесла:

– Иван Викторович, миленький, да я с детства мечтала быть завхозом!

Голосом Лепса загундосил мобильник, который Киреева, не имея сегодня карманов, держала, зажав в руке. На мониторе высвечивалось «Кирилл».

– Алина Леонидовна, что-то я у вас засиделась, пойду уже, – не притрагиваясь к клавише приема, заторопилась Надежда. – Еще раз большое спасибо за гарнитур, все бабы были зеленые от зависти. Я в долгу не останусь.

Она выскочила в коридор, провожаемая пристальным взглядом юрисконсульта, приткнулась в стороночку, приложила трубку к уху. В ухе тотчас же раздался раздраженный голос почти бывшего мужа.

Кирилл исходил негодованием по поводу того, что она, Надежда, дает ключи от их дачи всем кому ни попадя и в результате туда кто-то влез и круто побесчинствовал.

Надя разволновалась, но не из-за мужниного гнева. Просто теперь любое происшествие, выходящее из ряда обыденных, заставляло ее волноваться. Не говоря о том, что воры на даче – это сама по себе неприятность. Но совсем недавно там провела ночь Даша, покончившая с собой на прошлой неделе. И отсиживалась она в их загородном доме из-за убийства подруги Ксюши, которая тоже умерла, причем незадолго до самой Даши. Естественно, что дачные воры и эти трагические происшествия между собой никак не связаны, но плотность событий напрягала.

– Что случилось, Кирилл, можешь нормально объяснить? Без истерик. И как ты там оказался, кстати?

– На машине приехал, а ты как думала? – схамил Кирилл Николаевич.

Действительно. Андрей отвозил ему ключи от машины в больницу.

Как-то вечером после работы Надежда вошла в комнату сына, присела на краешек кушетки напротив компьютера, за которым проводил очередной сеанс связи ненасытный Андрюха, и сказала, стараясь, чтобы голос ей не изменил:

– Сынуль, мы решили, что папа теперь с нами жить не будет. Я думаю, мы с ним скоро разведемся.

– Жесть, – ответил сынуля, не повернув головы.

Надю это слегка обидело, но тем не менее она сочла, что так лучше, чем объяснять причину или вообще отбиваться от воплей, что они уроды и так нельзя.

Она встала с кушетки, но прежде чем выйти из комнаты сына, сказала:

– Машину я на тебя перепишу, хочешь? Получишь права, будешь меня на рынок за картошкой по субботам возить. И в лес за грибами.

Но тут Андрей от монитора оторвался, посмотрел на нее чистым взглядом и сказал:

– Да ну на фиг машину эту, мам. Учиться водить влом, реально. Отдай ее лучше отцу, пусть дальше катается.

Надя даже задохнулась от этих слов. Это ее автомобиль! И остаться он должен за ней! А тут сын такое говорит!

Сейчас она ему скажет. Но посмотрев в глаза своего взрослого ребенка, произнесла легко:

– А и пусть катается дальше. Ты прав, сынуль.

И чмокнула его в макушку. И отдала от машины ключи. И попросила съездить к отцу в больницу, чтобы их передать.

Оказывается, из больницы Кирилл уже выписался. И видимо, решил по месту прописки пока не появляться, а махнул на дачу. Это пока понятно. Непонятно только, о чем он говорит и что имеет в виду, когда говорит, что на дачу «влезли и побесчинствовали».

Кирилл выговаривал ей минут десять, она успела устать от его гундежа, но слушала не перебивая, чтобы разобраться и вникнуть.

Он приехал в поселок утром, а квартира оказалась не заперта. Но дверной замок не взломан.

«Я точно помню, что запирала замок, – тут же мысленно прокомментировала Надежда. – Дверь закрывается туго, и я попросила Леру на нее навалиться, а сама повернула ключ в замке. Потом мы подергали ручку для проверки. Дверь была заперта».

Кирилл, обнаружив дверь незапертой, не разуваясь, быстро прошел в кухню, ибо именно там находились дачные ценности – стиральная машина, микроволновая печь, тостер и кофеварка. Ну, и холодильник, конечно. Все было на месте.

Почувствовав облегчение и решив, что это его безголовая жена зачем-то наезжала в не сезон на дачу и забыла запереть дверь, он двинулся в комнату и похолодел.

Нет, там не было чудовищного разгрома, явившегося результатом обыска, и он не увидел одни лишь голые стены. Все было на месте. Но любой человек почувствует неприятный озноб, если, войдя в свое жилище, увидит следы чужого пребывания. Чужого и наглого.

Из вещей, принадлежащих семье Киреевых, был разломан только стул модели 70-х. От него отлетела спинка, сиденье вывалилось, и стул, превращенный в остов табуретки, валялся лапками вверх. На полу рядом с изувеченным стулом, присыпанный лоскутами то ли черного дерматина, то ли натуральной кожи, лежал ноутбук, даже не ноутбук, а небольшой нетбук. Вернее, его останки. Нетбук был искорежен всмятку. Картина Кирилла впечатлила.

Это не было его вещью. Это не было вещью его жены. А сын Андрей такие вещи на даче не оставляет. Вырисовался сюжет: некто проникает в их загородную квартиру, проходит в комнату, корежит хозяйский стул, а после разбивает вдребезги нетбук, который специально для этого приносит с собой. А затем, ничего не забрав себе из имущества и не испоганив жилище, удаляется. Идиотизм. Полный.

И что теперь Кириллу делать? Ждать, когда псих вернется за останками своего портативного компьютера, чтобы похоронить под клумбой за домом? Или решит наведаться еще, только уже с каким-нибудь другим предметом домашней оргтехники, чтобы тоже его расчленить по колесикам, а после уйти, не представившись?

– Значит, так, Надежда, – выговорившись, решил поставить точку Кирилл, – я решил поменять замок. Хотя зачем я тебе все это рассказываю? Ты всегда плевала на то, с каким трудом мне даются деньги. Ты поэтому и дверь, уходя, не закрыла, потому что не ценишь то, что не тобой заработано. Ты думаешь, что тебя все просто обязаны осыпать купюрами.

Он что-то еще говорил, такое же несправедливое и оттого звучащее особенно гнусно.

Надя невпопад отбивалась, а потом просто отсоединилась, перед этим пожелав ему удачно поменять замок. Ей пришла в голову мысль, и с этим она медлить не желала. Она набрала номер Андрея.

И Андрей сказал, что точно не помнит. Но, возможно, у Дашки в тот день и был с собой нетбук. В тот день, когда он вез ее к ним на дачу. Он припоминает, что, кроме сумочки на плече, у нее в руках был какой-то несуразный портфельчик. Или большая папка. Достаточно большая, чтобы служить переноской для маленького нетбука.

«Блин… – устало думала Киреева, направляясь по коридору к дверям своего отдела. – Что же это творится-то?.. Катерина сказала, что сообщения отправляли с двух разных компьютеров, один из них – ноутбук. Выходит, что Дарья Врублевская все же была при делах и второй компьютер как раз Дашкин и есть. Так, что ли? Она его таскала с собой повсюду, а на даче забыла в спешке. Или специально не взяла? А что, может, и специально. Может, она боялась кого-то. Тогда получается, что боялась она кого-то в собственном доме».

Голова шла кругом. Надежда включила чайник и снова задумалась. Фигня получается. Предположим, Дашка и есть тот кукловод «Седьмой». Предположим, что это она отправляла провокационные сообщения – как с домашнего компьютера, зарегистрированного на имя брата Игоря, так и со своего нетбука, сидя на скамеечке возле «Макдоналдса» или в метро. Тогда получается, что убивать ее некому, и она действительно покончила с собой. Вот таким суровым мужским способом решила Дарья прервать свои дни.

Но кому потом понадобилось разыскивать ее нетбук, чтобы затем уничтожить вместе со всей изобличающей информацией? Этот кто-то должен быть о многом осведомлен, если нагрянул к Киреевым на дачу. Следил за Андреем и Дашей, что ли? Может, и следил. От самой редакции и до самой дачной квартиры. Не означает ли это, что Андрей тоже в опасности?

Пожалуй, нет. Если компьютер уничтожен.

А вдруг над кукловодом Дашкой был еще один кукловод? Он и убил свою главную марионетку, боясь с ее стороны разоблачения, и теперь прячет концы в воду. Сначала он стер все ее сообщения из личной переписки, а теперь уничтожил ее личный комп.

И тут до Надежды кое-что дошло. К Катерине Демидовой она обращалась за помощью в пятницу. В пятницу Катька влезла в кишки того инфернального сайта и раскурочила личную переписку «пантеры Галы» с таинственным «Седьмым». В пятницу на их глазах этот «Седьмой» производил удаление своих постов, хранить которые на сайте, конечно же, глупо и опасно.

А Даши не стало вечером в среду.

Мягко завибрировал телефон. Феликс взглянул на определитель. Номер, который высветился, был ему незнаком. Он, помедлив, нажал кнопку приема.

Голос был женский, мягкий, не бархатный, а синего шелка, и молодой.

Голос сказал:

– Прошу меня извинить, но дело, по которому я вас беспокою, кажется мне важным, а я даже не знаю, как вас зовут. Меня зовут Надежда Михайловна, и мой сын дружил с Дашей. Нам было крайне тяжело принять известие о ее кончине. Она нам всем была очень симпатична. Поверьте, мы скорбим вместе с вами.

«Значит, не такая уж ты и молодая, если твой сын дружил с Дашей», – подумал Феликс, пропустив мимо ушей слова соболезнования, которым он не верил.

– Дело в том, что Даша забыла у нас цепочку с кулоном, а это вещи недешевые. Мне необходимо с вами встретиться, чтобы их вернуть. Если только Игорь не выписался еще из больницы.

Феликс посмотрел на удаляющуюся каталку, которую пара санитаров поспешно катила в сторону больничного лифта, и пробормотал:

– Увы, Игорь пока в больнице. Только откуда вы знаете мой номер и то, что я какое-то отношение имею к этой семье?

– Все просто, – ответил женский голос, – вы звонили на работу Даше, в редакцию, и оставляли номер для связи с вами. Ваш телефон дал мне Андрей.

«Странно, – подумал недовольный собой Феликс, – совсем старый стал, номер засветил в какой-то редакции».

– В принципе, это дело не срочное, я так понимаю, – пытался он отбиться от Надежды Михайловны.

– Да вы что! – воскликнула собеседница. – Как вы не понимаете! Девочка погибла, и мы категорически не хотим, чтобы вещь, которая принадлежала ей и стоит немалых денег, оставалась у нас в доме! Что мы, по-вашему, мародеры? Воры? Я хочу ее вернуть как можно скорее! Давайте сегодня!

– Давайте на неделе, – пресек ее напор Феликс. – Позвоните мне во вторник или среду. Попробую что-нибудь придумать. Поверьте, времени совсем нет.

Последние слова он произносил уже с некоторым раздражением, вспомнив, что впереди у него масса незаконченных дел, а к некоторым из них он даже не знает, как подступиться.

Прямо сейчас он должен найти главного эскулапа и с ним серьезно поговорить. Почему Игорь до сих пор не оправился? В больницу его доставили вовремя, денег Феликс им заплатил и заплатит еще, но где результат? Завтра будет неделя, как Врублевский у них на исцелении, а толку никакого.

Они, правда, говорят, что из комы его вывели быстро, ну, так и что из этого? Может, не надо было спешить, а? Вот они его вывели быстро, а теперь он опять, может, в кому впадет или еще чего похуже, а между тем ничего особо страшного Феликс ему не сообщил, а с ним опять приступ случился. Значит, плохо лечат.

Феликс Зубов давно уже должен был лететь домой, но так просто все это взять и забросить не мог. И Дашиными похоронами пришлось заниматься именно ему. И с медперсоналом общаться, и с прислугой, работающей на Игоря, которая по понятным причинам волновалась, мучаясь вопросом, что с ней будет дальше.

Сегодня Игорь почувствовал себя лучше, и поэтому Феликсу разрешили с ним поговорить.

Он вошел в светлую чистую палату, широко улыбнулся, подойдя к кровати, похлопал по холодной руке, неподвижно лежащей поверх одеяла, сказал, что выглядит тот молодцом. Потом произнес оживленно, что видел недавно знакомого из их городка, как же его звали?.. А, Бэтээр, кажется. Точно, Макс Бэтээр. Правда, видел издалека, но хоть они давно не встречались, Феликс его все-таки узнал.

При упоминании имени давнего знакомого Игорь радости не проявил, хотя в его положении мало что может обрадовать.

Потом Игорь тихо спросил, где похоронили Дашу. На Феликса его больной, измученный голос подействовал так, что он не выдержал и сорвался. Конечно, не надо было так эмоционально говорить, и, может, не надо было об этом вообще говорить, по крайней мере до тех пор, пока Игорь в больнице, но Феликс не утерпел.

Он кричал, задыхаясь от гнева, какие менты сволочи, козлы и уроды. Что, неужели, прежде чем звонить родственникам и призывать их на опознание трупа близкого человека, нельзя было как-то поточнее выяснить, чей на самом деле этот труп?

Игорь ничего не понял сразу, он почему-то решил, что Дашка жива и никаких похорон поэтому не было, что вышла такая идиотская ошибка, но теперь все будет в порядке. И он скоро поправится.

Но тут Феликс взял себя в руки и спокойно закончил свою речь. Он обстоятельно рассказал, что похоронили ее на Даниловском кладбище, заплатив администрации неплохой куш за место, и похоронили позавчера.

Он не видел, как снова побледнели щеки друга, он не смотрел на него. Лучше бы смотрел, и тогда, может быть, сообразил, что не следует продолжать вываливать информацию.

Он рассказал брату, как умерла его сестра. Он рассказал про записку, отправленную всем знакомым на мобильники. И про Игорев пистолет, когда-то рассверленный им из обычного газового и превращенный в огнестрельный, из которого она и пустила себе пулю в висок. И во всем этом виноваты безголовые тупые дебилы, которым было влом лишний раз перепроверить и убедиться, что на столе патологоанатома лежит раскромсанное тело именно Дарьи Врублевской, а не какой-нибудь Маши Ивановой.

Он не мог остановить поток гневных слов и умолк только тогда, когда зуммер на пульте какого-то сложного медицинского прибора, размещенного рядом с высокой койкой, пронзительно заверещал. Глаза Игоря закатились, лицо исказила мучительная судорога, и он захрипел.

Кстати, а что это за дела с Дашкиными цацками? Бабенка какая-то нарисовалась, встречайся теперь с ней… Непонятно, почему она не захотела оставить бирюльки себе. Болезненная честность? Вряд ли. Скорее, суеверия.

С утра никто не работал, все жаждали застолья. Не Новый год, конечно, но все-таки праздник, который позволит размочить скучные рабочие будни алкоголем, легким флиртом и сплетнями.

Именно за сплетни, которые на следующий день расцветали гроздьями, Надежда не любила все эти коллективные посиделки. Хотя к ней прилипало мало.

Во-первых, она всегда была начеку, а во-вторых, ей было плевать. Плевать, но не настолько, чтобы вовсе не чувствовать гадливость, смешанную с раздражением, когда какая-нибудь Шура с откачки или Валя из архива с ухмылкой пересказывала виденное или слышанное, добавляя грязный комментарий в любую цитату. Но от корпоратива не отвертишься. Это обязательная повинность. Хотя, может, кому-то и в кайф.

С утра Катя Демидова, как обычно, была занята под завязку в своей серверной, а Алину от запаха столовки теперь тошнит, поэтому Надя взяла в компанию Валерию и с ней вдвоем спустилась на первый этаж, чтобы в буфете прицепить по марципанчику и выпить по чашечке кофе.

Их впустили буквально на минутку, так как зал столовой для своего корпоративного чаепития арендовала риелторская фирма с третьего этажа, и там уже собирались выстраивать столы двумя длинными рядами.

Надежда заверила, что они успеют.

Их собственный праздничный банкет будет греметь в стенах цеха у Толика Шведова. Это была устоявшаяся традиция, и он терпел, потому что, кроме его площадей, разместиться всем вместе можно было разве что в длинном и узком коридоре бизнес-центра, а это унизительно. Тем не менее перед каждым подобным мероприятием Шведов не забывал недовольно побухтеть, поскольку он руководил цехом точной электронной сборки и доводки, где нужна медицинская стерильность, где даже химсостав воздуха должен соответствовать технологическим требованиям, а после всех этих сборищ вечно приходится выгребать отовсюду мятые пластиковые стаканы, апельсиновую кожуру и грязные салфетки вагонетками.

Торопливо выпив свой кофе, Надежда с Лерой прошлись по первому этажу и сунули нос в дверь цеха, чтобы убедиться, что подготовка к корпоративу началась.

Подготовка действительно шла полным ходом. Никто почти не работал, и Шведов поэтому ходил злой как собака.

Надежда ему улыбнулась мягкой улыбкой и поздравила с праздником. Шведову пришлось улыбнуться в ответ.

Он знал совершенно точно, что Киреева кобра, но и кобры бывают разные. Эту кобру он уважал, что было неудивительно. Если бы не ее изобретательный ум, ничто не спасло бы Анатолия от крупных неприятностей, которые могли для него закончиться сроком на нарах.

Больше года назад у них в цехе произошла попытка кражи уникального прибора, назревал не просто скандал, а целая катастрофа. Именно Надежда Михайловна предложила остроумный ход для поимки вора, увенчавшийся успехом. Толик Шведов не привык быстро менять свое мнение о людях, поэтому в данном случае он его просто дополнил и подкорректировал. Чувство благодарности подсказало ему, что негоже быть столь категоричным, из всей палитры различая только два цвета. Да и симпатичная она тетка, что и говорить.

Пройдя в глубь цеха, Надежда с Валерией свернули в стеклянные двери сборочного участка. Им было любопытно, как выглядят подарки.

Собранные на банкет деньги, которые остались невостребованными, женская часть коллектива решила потратить на подарки для мужской его части. Но с этим тоже было не все так просто, вышли дебаты.

Ирина Груздева из отдела комплектации, спонтанно председательствующая на сходке, предложила подарить по пузырю одеколона, но идея встретила дружный отпор.

– Ни в коем случае, – категорично заявила технолог Сидякина Наталья, чем выразила мнение абсолютного большинства, – вы представляете, девочки, что со всеми нами будет, если они дружно примутся обливаться халявным одеколоном?

Тогда Ирина сказала, что можно купить крем для бритья и лосьон после.

Тут же встрепенулась Танюша Петрова из конструкторского бюро и сказала, что не все тут бреются, вот, к примеру, их Слава Тимофеев носит бороду и усы, ему этот ваш лосьон совершенно ни к чему.

Женское собрание отнеслось с пониманием к ее мнению, тем более было хорошо известно, что Слава и Танюша ходят вместе в курилку.

Груздева выдала следующую сентенцию, добавив при этом с раздражением: «Но душ-то они, я надеюсь, все принимают?», однако предложение купить всем мужчинам гель для душа и кондиционер для волос задело тонкую натуру системного администратора.

Демидова Катя высказала опасение, что многие могут расценить это как намек. Обижать Кате никого не хотелось.

– Так, – проговорила Груздева с растущим раздражением, – значит, дезодорант, по твоей логике, тоже не подойдет.

Катя пожала плечами.

– А что подойдет? – рявкнула на нее, потеряв терпение, Ирина.

– Давайте мы купим им по мультитулу, – тихо проговорила Катя.

Некоторые девки заржали, а старуха Орлова-Березкина проскрипела:

– Ты думай, что говоришь. Стыд потеряла.

– Катюш, – весело спросила Киреева Надежда, – а что же это за фигня такая, побоюсь повторить?

Красная как рак Катерина пояснила, что это такой карманный набор инструментов, наподобие складного перочинного ножичка, но кроме него там еще имеются пассатижи, отвертка, шильце, ножовочка и открывалка для бутылок.

Собрание одобрительно загомонило, и Ирина барственно произнесла:

– Открывалка для бутылок точно подойдет. Вот ты это и закупишь. А к этому твоему, гм, мультихрену мы добавим еще по складной сумке-авоське, чтобы не забывали домой картошку покупать.

Надежда с Валерией появились в тот момент, когда это богатство покомплектно сортировалось и упаковывалось в яркую оберточную бумагу.

Что ж, вид у подарков получался праздничный и вполне уважительный. Мужчины должны быть довольны.

Девчонки-сборщицы сидели вокруг стола и споро орудовали ножницами и степлерами, а Любка Филина их развлекала, возмущенно и страстно высказываясь в адрес отсутствующей здесь и теперь Орловой-Березкиной Нинели Тимофеевны.

Нинель Березкина была ветераном профессии и «старым кадром». В этих стенах она начала работать еще в те времена, когда никакого бизнес-центра не было и в помине, а был какой-то НИИ – то ли твердых сплавов, то ли точных приборов, и дослужилась она там до должности старшего лаборанта.

Когда капиталист Лапин по-хозяйски вломился в здание, взяв в аренду сразу три этажа, ей хватило смекалки задать тогдашнему его кадровику вопрос, не найдется ли и для нее какой-нибудь работы.

Работа нашлась. Обладая завидным здоровьем, несмотря на почтенный возраст, она ловко управлялась сразу с двумя камерами вакуумной откачки.

Претензий к ней была масса, но не у начальника цеха Анатолия Шведова, а у рядовых сотрудников, вернее, сотрудниц. Березкина была параноидально обидчива, скандальна до истерики, подозрительна и злопамятна. Ей постоянно казалось, что ее чем-то обделяют, затевают козни у нее за спиной, а еще она требовала к себе Отношения. Но главное, она любила говорить правду и постоянно искала для этого возможности.

И тогда в глубине ее глазок, поблескивающих над складчатыми щечками, загорались веселые фонарики, голос делался звонким, и она принималась мучить.

Могла, например, загнать в угол недавно разведенную Зину Шурыгину, которая развод переносила тяжело и болезненно, и сказать, что коли ее бросил муж, то, значит, сама, шалава, и виновата.

Могла прицепиться к сорокадвухлетней Алене Пономаревой и громко провозгласить, что та одевается, как старая шлюха, поскольку носит коротенькие, выше пупа, маечки и надевает стринги под светлую, тонкого трикотажа юбку.

Могла загородить дорогу беременной Машке Усовой, матери двойняшек, и спросить, как к ее новой беременности относится муж и не пойдет ли он теперь шляться по бабам.

Непонятно, почему завелась именно Любка Филина.

К Любке у Нинели претензий отродясь не было, как, впрочем, и к Надежде Михайловне. Возможно, взыграло в Любке ее чувство стихийной справедливости, а может, просто вдохновение нашло, но ораторствовала она с жаром. Девчонки вставляли реплики, соглашаясь, поддакивали, пока сидящая тут же Сидякина Наташка, их технолог, не произнесла с примирительным смешком:

– Ой, да не обращайте вы на Нинель внимания, девочки. К старости все меняются. Сами такими станем. Еще неизвестно, может, мы с вами еще и похуже Березкиной будем.

– А вот не надо! – взорвалась Любка. – Не надо вот гонива этого! Сами такими станем!.. – передразнила она Наташку. – Может, ты и станешь, по себе не суди. Вон Алевтина наша, уборщица, нормальная же старуха. Или Елена Трофимовна. Та вообще бухгалтер, однако никаких гадостей никому не делает. Со мной по соседству две бабки древние живут, сестры родные. Разница два года. Так вот младшая всех своих изводит истериками, все ей не то, и все ее не уважают, и все ей смерти желают. А старшая с пенсионерских копеек внуку ежемесячно по три тысячи денег откладывает, чтобы он кредит за машину выплатил скорее, и никогда не упрекнет, что он давно ей не звонил. Они, кстати, не очень ладят между собой, бабки эти. А старшая как-то мамке моей пожаловалась, что ее сестрица с малых лет отвратительный характер имела, понятно? Короче, старая сволочь из ниоткуда не берется, она сначала бывает сволочью молодой.

– Люб, не пузырись, – осадила ее Груздева Ирина, – с возрастом женщины действительно меняются, это факт. Естественно, когда здоровья до фига и морда гладкая, ты всем улыбаешься, а как начнет припекать климакс, так и света белого невзвидишь. Тогда все наглыми тебе покажутся. Так что, подруга, тебя это тоже впереди ждет, не сомневайся. Тогда и посмотрим, человеком ты останешься или тоже в сволочь обернешься.

– А ты-то откуда про все знаешь? Климакс приспел? – ядовито поинтересовалась уязвленная Любка.

– При чем тут это? Я сейчас за своей мамой наблюдать могу, трудно ей, девочки, ох как ей трудно на нас не срываться. Нам тоже, кстати, нелегко с ней стало, но мы терпим.

– Да чего ты Березкину эту защищаешь?! – искренне возмутилась Филина. – Нашла кого защищать! Она сначала гадость сделает, а потом несчастную морду строит, пенсионерка фигова. Раз пришла работать в коллектив, то веди себя прилично! На работе все равны. Какая мне, на фиг, разница, что там у тебя за проблемы?..

Надежда Михайловна в течение всего этого разговора ощущала себя весьма некомфортно. Ее климакс тоже пока не приспел, но ведь на подходе.

Противные девчонки. Неделикатные и бессердечные. Но тут же решила, что оттого они не деликатничают, что к Надежде их треп не имеет никакого отношения, поскольку они считают ее почти сверстницей, а значит, пусть себе болтают что хотят.

Но тут внимание аудитории неожиданно переметнулось в ее сторону.

Она даже вздрогнула от вопроса, который игривым тоном задала ей неугомонная Любка, которой, видимо, надоело бодаться с Груздевой:

– А что это у вас, Надежда Михайловна, цвет волос поменялся? Экспериментируете? Или влюбились в кого?

«Видела бы ты цвет моих волос в субботу, девочка», – ядовито подумала Надежда, а сама рассмеялась:

– Влюбилась?! Нет, конечно! Не влюбляюсь никогда и тебе не советую. Пусть лучше нас любят. А то влюбишься, и начнет он тобой крутить и вертеть как захочет.

Тут очень кстати позвонили с проходной и сказали, что прибыли закуски.

Все забегали, разыскивая Шведова, чтобы тот подписал для экспедитора пропуск или снарядил кого-нибудь из наладчиков тащить снедь.

Надежда перевела дух. И что пристали?

Ну, а потом было застолье, мало чем отличавшееся от прочих. По крайней мере поначалу.

Президент Лапин произнес какой-то тост. Поскольку бывших или будущих военнослужащих в числе его подчиненных не водилось, кроме Петраса Берзина и, как Надя теперь знала, его самого, тост вышел несколько невнятный. Но он все равно выкрутился, оформив мысль таким образом, что каждый мужчина генетически и по призванию является защитником своей семьи, и своей женщины, и своих детей и так далее, и так далее, поэтому он благодарит присутствующих здесь дам за атмосферу праздника.

Выпили за защитников, выпили за дам, потом прошла церемония вручения подарков, к коим, кстати, мужчины отнеслись благосклонно.

Опять расселись за столы догоняться кто коньячком, кто шампанским.

Надя толкнула Бурову в бок, чтобы та подтянула поближе нарзанчику для непьющей Алины.

Катерина сказала, что ей сегодня еще работать, и тоже присосалась к минералке. С другого конца стола слышался сиплый бас повеселевшего главного сисадмина, Катькиного начальника.

Валера опять травил байки, которые выдавал за быль.

– Кстати, про подарки. Случай такой со мной был, не поверите. Когда я еще работал в «Юрисконсульте плюс». Женщины не слышат? Отлично, тогда расскажу. Так вот. Отмечали дни рождения у нас там скромно, без этих разносолов, – и он махнул рукой в сторону разномастных бутылок и мисок с салатами, – торт «Птичье молоко», кока-кола и все дела. А подарки делали в основном прикольные, чтобы поржать. И вот приношу я это самое «Птичье молоко», день рождения у меня был, но не успеваю нож вонзить, как наш разводящий Серега Полищук вваливается в комнату и говорит: «Срочная заявка, Валера, выручай. Нужно до одиннадцати успеть, а не то трындец, эти гоблины расторгнут с нами договор». Мы программку юридическую ставили, а среди клиентов попадались абсолютные придурки. Ну какая тебе разница, скажи, в десять тридцать я тебе ее залью или в тринадцать ноль-ноль? Или вообще к вечеру? Короче, сорвали меня с мероприятия, но одно хорошо, по поводу днюхи с концами уезжал, в офис разрешили не возвращаться. Пацаны мне подарок сунули, по плечам настучали, и всё, отбыл я. А они остались мой торт жрать. Подарок они упаковали в «Юрисконсультовскую» фирменную коробку и заклеили стикерами, тоже фирменными, видимо, из экономии. И на коробке, и на стикерах белочка рыженькая была изображена как графический символ компании. Типа, все ваши проблемы разгрызем, как эта белочка орешки. И символ этот «Юрисконсульт» активно продвигал. Знаете, что есть такое материализация идеи? Объясню. Этой самой белки в виде мягкой игрушки отдел маркетинга заказал офигенное количество. И раздаривали мы их пользователям массово, чтобы главбух, к примеру, или юрист, или кто там у них на нашей проге работает, вешал ее за петельку себе на монитор или куда-нибудь около. С одной стороны, теткам приятно подарок получить, халява все же, а с другой стороны – хитрый психологический прием наших маркитантов. Нехай пользователи смотрят и привыкают, условный рефлекс, по Фрейду. Или это по Павлову? Ну, не важно. Материализация эта, скажу я вам, прямо до абсурда доходила. Как-то к Новому году нас как придурков заставили развозить белок размером в полменя. Представили монстра? И его так нужно умудриться запихнуть в рабочую сумку, чтобы эта тварь там внутри не измялась и ничего себе не оторвала. Матерились мы тогда, помню!.. А в тот раз ничего объемного у меня с собой не было, кроме коробок с дистрибутивами и бухгалтерского журнала, который тоже на халяву. Ну вот. Приезжаю, еле успел до назначенного упырями срока. Вваливаюсь к ихнему директору. Прогу на директорский комп нужно было заливать. В кабинете два стола буквой Т составлены, за «перекладиной» восседает рыжий хомяк в галстуке. Морда насупленная. Приступаю к работе. Нервы он мне тогда измотал от души. Не уходит никуда, жаба, и зырит, что я у него в компе вышариваю. И вопросы подозрительные задает. Ну, вымучил наконец я свою работу, от его стола откатился и направился к своей сумке, документы доставать. Упырю на подпись. Акт о выполненной работе, акт поставки, договор, то-се. И оно все это у меня почему-то на самом дне оказалось. А сумку, для справки, на стул поставить он мне не разрешил, подонок. Побоялся, что я ему чистые поверхности дорожной грязью изляпаю. Сумка у меня была обычная, спортивная, но объемная, чтобы в случае чего белок-мутантов перевозить. И вот полез я в нее, присев на корточки возле торца. Выложил на край журнал, подумал, что хорошо ведь, что не забыл, а то этот крендель и накляузничать может. А ему не передаю, рано еще. Потому что он еще подписи свои нигде не поставил. Поверх журнала выкладываю коробку, которую мне пацаны вручили. Снова ныряю. А когда я голову задрал с актами в руках, то увидел, что этот гоблин так не спеша пододвигает мой подарочек к себе и начинает его рассматривать. И тут как раз его главная бухгалтерисса входит, какой-то свой вопрос решить. Директор берет в руки нож для бумаги и вскрывает не принадлежащую ему коробку. Я, конечно, офигел, а потом понял, в чем дело: она упакована как была? Вся в логотипах, поэтому клиента понять можно. Вот наш клиент открывает коробку, и я, и он, и все мы трое видим, что в коробке размещен непонятный глянцевый сверток, а рядом втиснут пластмассовый брусок с полкирпича с двумя кнопочками. Как нормальный мужик, директор на сверток внимания не обратил, а сразу взял в руки брусок и стал жать на кнопки, после чего послышался щелчок и глухой размеренный звук, наподобие шипения. Тут я заметил, что от него тянется тонкий шланг к тому самому глянцевому свертку, и шланг этот начинает ритмично подрагивать. Брусок пыхтит. До меня доходит, что это есть не что иное, как насос со встроенным аккумулятором. Это все я как бы автоматически про себя отмечаю, однако с места не двигаюсь и звуков никаких не издаю. Мы замерли, как суслики, ждем чего-то. Не прошло и трех минут, как вместо свертка на столе у начальника образовалась голая негритянка с белыми волосами. В натуральную практически величину. «Падлы!» – подумал я про пацанов. А сам сползаю ближе к сумке, чтобы ползком достичь двери и рвать когти как можно скорее. Посмотрел снизу на главбухгалтериссу, и меня чистый ужас охватил. Лицо у нее такое сделалось, что вам, коллеги, такого лучше не видеть никогда. Сейчас, думаю, заорет, люди сбегутся, прибежит охрана. Кранты, вот ведь вляпался, теперь точно уволят. Но сначала упекут за хулиганство. А «хомяк» взял безобразие за подмышки, покрутил туда-сюда и говорит довольно: «Ну, что ж, молодцы, юрисконсультовцы. Наконец что-то нормальное презентовали. От белок этих выворачивает уже. Одену ее посмешнее и поставлю у входа визитки на поднос собирать».

Застолье грохнуло хохотом.

А Надежда подумала: «Хороший у Катюхи начальник, повезло ей».

Потом молодежь налаживала музыкальный центр, который притащил из своей серверной тот же Валера. А пока подсоединяли шнуры и спорили, где лучше разместить колонки, бригадир наладчиков Леня Кучеренко достал гитару и начал перебирать струны, склонив голову к деке и слушая звучание ладов. Вокруг него сразу же собралось несколько человек, кто-то сказал: «Спой, Лень», но он отложил инструмент на соседний стул, потянулся с ленцой и проговорил: «Может, попозже и спою».

Все снова разбрелись, а гитару взяла Надя.

Она спросила Леню: «Можно?»

Он пожал плечами, но не ушел, остался бдительно сидеть рядом. Надя погладила лаковый корпус кончиками пальцев, которые вспоминали радость владения инструментом, перехватила гриф и легко коснулась струн.

Из-за общего гама Лапин сначала подумал, что радио включили, бардов передают, а потом увидел, что это за бард. Его недавняя «невеста» играла на гитаре, и играла, кстати, весьма прилично для женщины. И пела.

Ивану стало любопытно, и он подошел ближе. А почему нет? С самого старта мероприятия он делает вид, что они не знакомы, а это ненормально. Со всеми он знаком, а с начальником патентного отдела почему-то нет.

На окруживший ее люд она не смотрела, а смотрела только на свои пальцы, перебегающие по грифу. Песня грустная и не современная. Он прислушался.

В пустынных аллеях парка,

По улицам мокрым и зябким,

По гулким лесным палатам,

Окрашенным в цвет заката,

Тревожа речную просинь,

Гуляет старушка-осень.

Хозяйкой гуляет осень.

Устав от жары и света

Неугомонного лета,

Земля о прохладе просит

Эту добрячку осень

И молит дождю пролиться

На утомленные руки.

О новой долгой разлуке

Кричат, печалятся птицы.

– Красивая песня, – произнес уважительно Лапин, когда Надежда закончила петь.

Он знал, что женщин надо хвалить. Тогда они делаются добрее и мягче.

– А как она называется? – выдал он еще одну порцию лести, придав ей вид заинтересованности.

К ним следует проявлять интерес, это он тоже знал. Только почему он сейчас этим озаботился?

Надежда пожала плечами и легкомысленно произнесла:

– Не знаю. Просто песня. Слышала когда-то где-то, а как называется, не знаю. Она заунывная, я ее для разогрева спела. Сейчас мы…

Она подкрутила колки и ударила по струнам. Толпа после первых задорных аккордов вокруг нее загустела, и Надя выкрикнула, кинув насмешливый взгляд на Лапина:

– Хау ду ю ду, май Мурка!

Народ развеселился, и к ее голосу присоединились другие голоса, задорно выкрикивая слова англоязычной «Мурки»:

– Хау ду ю ду, май дарлинг!

Хау ду ю ду, май дарлинг энд гудбай!

Ю зашухерила олл ауэ малина

Энд ит из зе ризон ю шуд дай!

Лапин, поморщившись, отвернулся. Он был эстет. Она его разочаровала.

Потом музыкальный центр наконец наладили, и начались танцы.

Надя осталась сидеть за столом с Алиной, которая танцевать категорически не желала, а Катюха с Леркой бросились зажигать в середину импровизированного танцпола, решив не отставать от юных сборщиц. Надя, спрятавшись за стакан с апельсиновым соком, бросала взгляды по сторонам. Настроение отчего-то упало.

Ей было кисло. Грустно, кисло, хотелось поскорее домой.

Лапин достоинство не ронял и в диких танцах не участвовал, а общался с ровней – Димкой Никиным, их директором по науке, с финансовым директором Исаевым, с Павленко Константином, главным кадровиком. Хотя кто ему тут ровня?..

Однако от цепкого взгляда Надежды не укрылось, с каким новым интересом посматривали на него бабы. Это новость. Хотя что тут странного? Череп, покрытый короткой щетиной, здорово его преобразил. Он стал выглядеть…

«Ну, как? Как он стал выглядеть-то? – с раздражением подумала Надежда.

А так. Он перестал выглядеть бесполым и злобным роботом-андроидом, вот в чем дело. Он остался таким же надменным и сухим, каким был до сих пор, но теперь его высокомерие и холодность вкупе с суровой самцовостью стали притягивать местных барышень и дам, как миска с медом на городской кухне притягивает тучи жужжащих дрозофил.

Киреева злилась.

А потом, когда из колонок полилась томная мелодия «Отель «Калифорния» и раздухарившиеся мужики решились пригласить на медленный танец порозовевших женщин, «пролетарская девушка» Любка Филина, непонятно как оказавшаяся за столом напротив Лапина, противно гундося, кокетливо произнесла:

– Иван Викторович, а вы почему не танцуете?

И он, слегка растянув губы в небрежной улыбке Бонда, повел ее на расчищенный от столов и стульев пятачок, обхватив сильной ладонью за талию.

Надя это видела.

Потом танец закончился, а она все сидела и решала, не пригласить ли Ивана и ей тоже, и все не могла решиться, и дождалась, что его пригласила Ириночка-референт. А вслед за Ириночкой уже он сам пригласил на медленный танец Наташку Сидякину. Он их обнимал за плечи и талию и что-то говорил на ушко, а они опускали глазки долу, а потом жеманно хихикали. Причем Надежда была уверена, что говорил он им о прогнозе погоды или об утренних пробках на Большом Каменном мосту. А с Ириночкой так вообще обсуждал распорядок дел на послезавтра.

Но ей хватило. И надоело. Поэтому она не отказала Петрасу Берзину, когда он широко прошагал через весь зал и пригласил ее на танец. Они неплохо исполнили фигуры танго, а потом закружились в вальсе. Эти танцы вообще редко кто сейчас мог танцевать, сальсу какую-нибудь экзотическую еще может быть, но не вальс.

Она больше не смотрела на Ивана Лапина. Она смотрела только на своего партнера. Иначе она непременно заметила бы, каким мрачным взглядом сопровождал их танцевальный номер этот самый Иван, и, возможно, ее настроение бы улучшилось.

Но она ничего этого не заметила и поэтому, натанцевавшись, отправилась к себе на пятый этаж, хотя Петрас предлагал ей выпить еще немного шампанского и послушать увлекательную историю о том, как он ходил в горы покорять вершины Тянь-Шаня.

Надежда отказалась. Надоел шум, и голова у нее разболелась. Хорошо, что обе Оксанки остались тусить дальше.

Надя вошла в свою комнату и села за стол. Включила компьютер. Какие там новости на Рамблере? Или игрушку запустить, пока никого нет? У нее есть замечательная стародавняя бродилка, выполненная еще в 2D-графике, плоская и двухцветная, но Надю она грела.

Открылась дверь, и вошел Лапин. Надя, откинувшись на спинку стула, выжидательно ему улыбнулась. Ну, не здороваться же с ним снова.

Лапин – руки в карманах брюк, на морде загадочная улыбка – приблизился вплотную к ее столу, наклонился, нависнув, и вполголоса многозначительно произнес:

– Надежда Михайловна, вчера мне звонила моя бывшая жена.

Надежда молчала.

– Она мне не звонила ни разу после развода.

Надя сделала неопределенное движение бровями и опять улыбнулась, только на этот раз отстраненно.

– Вас критиковала очень. Настоятельно советовала не торопиться со свадьбой. И даже намекнула, что в свое время тоже поторопилась. Теперь иногда жалеет.

– В этом вы можете ее смело успокоить. Можете даже ей сказать, что абсолютно и полностью согласны с ее оценкой меня, поэтому никакой свадьбы не будет.

– Ну, я бы так не сказал…

Надя метнула на него смятенный взгляд. Он, кажется, усмехнулся.

– Какого вы мнения о Наталье Сидякиной? Хорошая она женщина? Мне ведь вас как мудрого советчика рекомендовали. Так посоветуйте. И возраст у Натальи подходящий, не старая. Она на восемь лет меня моложе. Правда, Аллочка была меня моложе на десять.

Надежда, застыв, смотрела в окно. Не могла вспомнить, когда в последний раз попадала в такую мерзкую ситуацию. И что делала, когда попадала.

– Я пошутил! – захохотал Лапин. – Я смотрю, вы так серьезно мой вопрос восприняли, лоб наморщили. Не надо, не напрягайтесь. Разве я стал бы присматривать себе партию здесь?

Щеки у Надежды вспыхнули пунцовым пламенем. Ей захотелось его ударить. Схватить со стола папку с документами и как следует, от души шарахнуть по лысой башке. Или наотмашь по морде – сытой, наглой, зажравшейся морде циничного негодяя.

Она сжала покрепче кулачки, заставила себя успокоиться и проговорила:

– Вам вообще не следует жениться, Иван Викторович. Вы ведь этот фарс с подставной невестой затеяли лишь для того, чтобы раненое самолюбие прикрыть. Странно только, что так в роль вошли. Но раз вы у меня совет попросили, то извольте. Продолжайте жить так, как жили до сих пор. Если вам жена столько лет не была нужна, значит, не понадобится и в будущем. Но если решитесь все же, то вот вам еще замечание, напоследок: совершенно не важно, где вы себе присмотрите вариант – здесь или где-нибудь в более подходящих для вас кругах. Здесь, возможно, даже предпочтительнее. И из Наташи Сидякиной жена получится ничуть не хуже, чем из какой-нибудь топ-модели, за большие бабки рекламирующей кружевное белье.

На скулах у Лапина заходили желваки, взгляд сделался злым и тяжелым. Но сам напросился. Разве не так?

Он пошарил в кармане брюк и вытащил бумажник. Отсчитал несколько купюр и стукнул ими по столу.

– Ваш гонорар. В расчете.

Надежда сидела очень прямо, зажав большим и указательным пальцами кончик носа, чтобы не разреветься.

– Кстати, – перед тем как покинуть место побоища, задал еще один вопрос Лапин, – а ваш муж, госпожа Киреева, как относится к тому, что вы отплясываете краковяк с посторонними мужчинами и те на виду у всех лапают вас за бока?

Лапин с силой толкнул дверь и, не потрудившись ее закрыть за собой, зашагал в сторону своего кабинета. Он слышал, как створка хрястнула о косяк и заскрипела, медленно закрываясь. Плевать. Как он ее ненавидел! Как он ненавидел эту псевдоневесту, полномочия которой давно истекли.

Войдя в кабинет, он яростно выплюнул ругательство и с силой врезал кулаком по стенной панели. Бешенство не покидало.

Когда в воскресенье она забралась в его машину и как ни в чем не бывало засияла улыбкой, он захотел схватить ее за руку и сжать. Сжать сильно, чтобы она закричала и принялась вырываться, а он бы все сжимал и сжимал, оставляя на белой коже страшные кровоподтеки.

Неужели эта стареющая русалка надеялась, что он не заметит, как в ресторане она умело его обрабатывала, пустив в ход весь арсенал многоопытной женщины, как разжигала интерес, как пробуждала тягу, как заставляла бешено пульсировать кровь?

Он не семнадцатилетний сопляк, которому невдомек, что с ним пытается сделать и уже делает молоденькая городская ведьмочка, которая только нащупывает свои силы, но уже жаждет всласть насосаться покорной зависимостью жертвы.

Нет, он не сопляк, и ему показались смешными все ее потуги. Наверное, поэтому он не заметил, как увлекся. Его лишь позабавили всплески собственных эмоций, и он, самоуверенный кретин, прозевал тот момент, когда следовало делать ноги, хоть бы и ставя свадебный водевиль под угрозу провала.

Проснувшись на следующее утро, он поймал себя на чувстве радостной нервозности и трезво его проанализировал. Он понял, что все-таки укушен. И тогда он совершил очередную глупость в череде последних многих. Он решил встретиться с ней, чтобы убедиться, что это глюк, что вовсе он не заразился, что до сих пор свободен. Встретиться, чтобы развеять наваждение, успокоиться и выбросить этот эпизод из головы. И уволить ее, к едрене фене, наконец.

Но в тот день она была совсем другой. Как сестра. Или как соседка по парте в пятом классе, когда гормоны еще не начали свою подлую пляску и с девчонками можно было просто дружить. И он опять повелся. А она тем временем еще глубже вонзила свои острые ядовитые зубки. Мерзавка. И Ваську уволю.

И эти фазаны вислоухие на нее пялились сегодня и слюни пузырем пускали, когда она с концертом выступала. Пение, пляски, а что на десерт?

Лапину не хотелось идти вниз, где продолжался банкет и плескалось веселье, но он вспомнил, что Киреева сидит где-то рядом на этаже, и ему стало противно.

Он вышел в приемную, поднял трубку местного телефона, набрал номер, сверяясь со списком, висящим над Ираидиным столом, и сухо произнес:

– Идите домой. Или ступайте на этот ваш корпоратив. Не сидите здесь.

И бросил трубку.

«И вправду, чего мне тут больше делать?» – отстраненно подумала Надежда, тихо вешая свою трубку.

Она достала из принтера чистый лист бумаги и написала заявление об уходе. Недавно совсем она собиралась шить себе новую форму. Генеральный офис-менеджер. Завхоз с маршальской звездой. Значит, не судьба.

Что-то не так пошло на этот раз, что-то сорвалось, не склеилось, не сложилось. А может быть, она с самого начала обманывала себя?

«Редкий экземпляр, чистый спорт, азарт поединка».

Фа-фа, ля-ля… Си-бемоль, си-бемоль.

Какая же ты, Надя, дура. Дура.

Почему ты пропустила незамеченным тот холодок, что мягкой волной прошелся по сердцу, лишь только ты увидела старую фотографию, где он с друзьями, свесив длинные ноги, сидел на броне? Холодок непонятной ревности. И потом, войдя в комнату, служащую ему спальней, и наткнувшись взглядом на узкую тахту, заправленную по-армейски, и на застиранные камуфляжные штаны, комком приткнувшиеся в нижний угол платяного шкафа, ты ведь уже не могла не заметить этот тревожный холодок, не так ли?

Почему ты не одернула себя и разрешила исподтишка рассматривать крепкий мускулистый торс и шрамы, изуродовавшие его спину ниже правой лопатки, которые тебе захотелось потрогать?

Разве раньше бывало, чтобы ты чувствовала такое к добыче? Ты обманула себя и теперь поплатилась. Ты что хотела – расставить силки? Или все-таки капканы? Чтобы ставить капканы, нужно иметь холодное сердце, а для силков этот зверь слишком велик.

Чтобы достичь своей неумной цели, ты подошла к нему непозволительно близко и сама поверила, что этот человек – твой. А теперь твое сердце разрывается от ревности, когда Иван Лапин лишь смотрит на другую женщину. Лишь смотрит. А этот негодяй почувствовал, как это тебя задевает, и специально дразнит и мучает.

Ей хотелось с ним говорить. Безразлично о чем. Но как она могла? Ей хотелось с ним пройтись до метро, но он на метро не ездит. Напроситься к нему в автомобиль, чтобы подбросил до ближайшей станции? Он не занимается извозом, и она не его близкая женщина.

А кто у него близкая женщина? Ириночка Зверева? Или здесь, внутри фирмы, он себе никого не завел? Наверное. Если бы завел, Надежда об этом давно бы знала.

Как же ей плохо!.. Внутри все рвется на кусочки, а она должна изображать из себя веселую змею.

Иван ее ненавидит. Ну что ж, в ее коллекции бывали и такие экземпляры. Сильный мужик. Но в тех немногих случаях она могла спокойно пожать плечами и улыбнуться. Бывает, что охотник мажет, и зверь ускользает, подраненный и рассвирепевший. Его счастье. Что ж, это не последний зверь, на Надин век дичи хватит.

Сейчас все по-другому. Он ей нравился так, что ее губы растягивались в улыбке, а сердце заполняла радость, если в дальнем конце коридора показывался знакомый силуэт. Только и всего.

«Это пройдет, – сказала себе Надежда, – так не бывает, чтобы внезапно влюбиться в человека, которого знаешь давно и который никогда тебе не был приятен. Он плохой человек, он плантатор, а все мы, кто на него работает, – средство для обогащения, причем не самое качественное средство. Средство средней паршивости».

Ну почему все так несправедливо? Она натерпелась с Кириллом по самую макушку, и, по логике вселенской доброты, ей полагается долгий и безмятежный отдых, а тут на тебе – новый геморрой. Хотя, по этой самой логике, она вполне могла заслужить такую оплеуху.

Плох Лапин или хорош, но для него она готовила не слишком радужный финал. Теперь терпи, что заслужила. Или что-нибудь предпринимай, но только не жалуйся, что все вокруг нелюди и подлецы.

Ты считаешь, что он тебя оскорбил, кинув в лицо деньги, ты не без основания предполагаешь, что дальше будет только хуже, потому что он не на шутку распалился в своей ненависти к тебе? Посмотри на себя, посмотри хорошенько, и ты поймешь, что твое самовлюбленное тщеславие подлее.

Раненый зверь, плененный зверь, зверь с перебитым хребтом – это же люди, в конце концов, это надтреснутые судьбы. Или сломанные? Ты никогда не думала, что бывало с ними дальше? С их душевным покоем, с миром и согласием в их семье? Конечно нет. Тебе было весело.

Она подошла к большому зеркалу, висящему возле двери. Всмотрелась в свое лицо.

«Какая же ты гадина», – подумала она без осуждения.

Потом перечитала еще раз заявление, проверила, точно ли указала даты, аккуратно сунула листок в пластиковую папку и отправилась в отдел персонала к Наташке Майоровой. Если она все еще на банкете, то папку можно будет просто подпихнуть ей под дверь.

Он не любил Москву. Не понимал, за что ее любят другие. И не верил, что они, эти самые «другие», вообще в природе существуют, а не являются красивым вымыслом.

За что ее любить? За вечные пробки, давку в метро и заплеванные тротуары? За толкущихся в оранжевых жилетах нелегалов с метлами и лопатами или в кожаных пальто – официально зарегистрированных? Или за размалеванную шмару за рулем тачки, на которую она сама и за две свои никчемные жизни не заработала бы?

Там, откуда он родом, все достойнее и чище, но жить там трудно. Потому что там негде работать и не на ком зарабатывать.

Если его московское дело не выгорит, то он покойник. Может, не в прямом смысле, сейчас не те времена, но без квартиры он точно труп. А квартиру уже через неделю заберет у него Леня Костоеда. Классная кликуха, да? Он Ленчику должен. И вернул бы сполна уже в конце года, но какая-то падла подсыпала в соль мочевину, пакет с которой он держал в подсобке на случай нашествия крыс и тараканов, и люди траванулись. Повезло, что не насмерть, иначе не отделался бы он так просто. Все, что смог собрать, пошло на штрафы в СЭС, компенсацию тем, кто попал в больницу, и участковому, чтобы тот закрыл дело.

Участковый спросил: «Не хочешь узнать, кто тебя так подставил?»

Смешной дебил. Смешной, но добродушный. Там же ничего не докажешь. Тем более что он узнал, кто его так подставил, и сам решил вопрос.

Жаль, что сейчас не прежние времена, и решать пришлось цивилизованно. Дело в полиции закрыли, а вот СЭС заартачилась и разрешение на работу не дала, пока не будет сделана санобработка, за которую ему тоже пришлось выложить бабла.

Выкрутился. Начал работать. Осталось только Ленчика уломать. А тот уломать себя не дал.

«Мне по барабану», – сказал ему Ленчик.

Если продавать квартиру, то второй раз из такого дерьма ему не подняться.

Ленчик всегда был гиеной. Не то что Федька Шиловерт.

Когда Федьку так звали, он всегда обижался, потому что кликуху себе придумал совсем иную – Шипохвост. А Баскетболист над ним прикалывался. Баскетболист тоже поначалу был нормальным пацаном, пока не скурвился.

Но Федька Шиловерт погиб под кирпичными обломками, а Баскетболист попал в больницу и долго там провалялся, полгода, наверное.

Когда оттуда вышел, ему уже было не до подвигов. Говорят, что травма что-то там у него в башке произвела, что не лечится. Поговорить с Баскетболистом так и не получилось.

Какой же год это был? Может, девяносто девятый, а может уже и двухтысячный.

У них маленький город, каждый второй знакомый.

Ларка, одноклассница, в обменнике работала. Она и слила, что охранник загремел с аппендицитом, а на его место пока никого не взяли. Их было двое, ухарей-идиотов. Он и еще один кент, с которым они познакомились в бильярдной у Паши Цыгана. У кента была старая охотничья двустволка, из которой они за полчаса смастрячили обрез. Менты подоспели как-то уж нереально быстро, и их загребли. Не успели пацаны рассовать по карманам тощие стопки зелени, которые через узкое оконце в обитой листовым железом двери протянула им дрожащая Ларкина сменщица, как в обменник ввалились ребята в бронежилетах с автоматами и с лычками на погонах и, накостыляв прикладами по загривкам, заковали в браслеты.

Он так и не разобрался, за что ему дали так много, но отсидел он полных четыре года. Зона его многому научила, он ей сказал спасибо. Но, вернувшись в родной городок, понял, что выброшен грязной пенной волной на замусоренный берег, как размокший окурок, и будет валяться на этой помойке рядом с другими окурками до тех пор, пока не сгниет окончательно.

Бывшие приятели его сторонились и делали вид, что они незнакомы, а девчонки, те так и просто шугались, завидев его в переулке.

Он узнал, что Ларка теперь работает в милиции паспортисткой и замужем за милицейским лейтенантом. Когда ему об этом рассказали, он выругался грязно и страшно, как ругаются зэки на зоне. Он узнал, что Баскетболист после смерти родителей переехал в Москву и зажил там неплохо на наследство какой-то дальней родственницы из Тамбова. Про тамбовскую тетку он не поверил ни разу, а решил, что все-таки удалось тогда Баскетболисту, несмотря на прореху в черепе, прихватить кой-какой хабар, хоть он и говорил, что вернулся пустой.

Все это ему рассказала, вздыхая, мама, когда они сидели на их маленькой кухоньке и пили чай с шиповником и мятой.

Мама из квартиры его не выселила и хахаля не завела. Теперь нужно найти работу, только вот по той специальности, что он получил за уральским хребтом, наемную работу найти невозможно, а в грузчики идти не хотелось. И он снова сказал зоне спасибо и рванул напропалую в бизнес, в тот самый, малый, в котором теперь не минируют тачки конкурентов, а цивилизованно перекрывают кислород, чтобы потом прибрать к рукам чужое добро за бесценок.

Мама отдала ему все, что смогла прикопить. Она очень боялась, что сын свяжется со шпаной и снова сядет. Она готова была отдать и большее, лишь бы он образумился и сделался человеком. Почему-то ей казалось, что то, чем он решил заниматься, сможет сделать его приличным человеком. Он ее не разуверял.

И у него все начало получаться. Но в бизнесе топтаться на месте нельзя. Бизнес – что пловец против течения. Грести надо, иначе снесет на мель или затянет в воронку водоворота. Решил взять кредит. Только не дали ему кредит в банке. Нет, видите ли, у него поручителей, а мать не в счет. Разве может стать поручителем утюжильщица из химчистки? Пришлось соглашаться на кабальные проценты Лени Костоеды.

Но он же все рассчитал, у него все на калькуляторе получалось!

Если бы не эта подстава с травленой солью. Живьем бы гниду закопал, но нельзя! Мы же теперь законопослушные. Главное, пользы никакой тот чмошник не поимел, только чистая радость оттого, что так хозяину нагадил. Быдло, блин.

Маме ничего не говорил, чтобы не испугалась раньше времени. Собрался и поехал в Москву. Сказал, что искать партнеров. Она поверила. Только перед этим ему нужно было кое-что прояснить, и он прояснил. Ларку-сучку подстерег, когда она вечером одна шла по пустырю. Навалился тушей, вытащил опасную бритву из кармана, сунул ей в хайло и пригрозил расписарить.

Ведь есть за что, правда, лапа? И не вздумай своему менту стукануть, только хуже будет. Короче, разузнаешь московский адрес Баскетболиста, понятно? Можешь, можешь, постараешься. А я постараюсь забыть твою подлость, хоть это и против понятий. И Ларка разузнала.

Первым делом он ему позвонил. Но скрипучий голос Баскетболиста произнес, что помочь ничем не может. Что все его деньги вложены в бизнес, а на счетах пусто.

«Ты не понял, – сказал он Баскетболисту, – я у тебя не в долг шакалю, мне доля моя нужна, по справедливости. Я знаю, откуда у тебя бабло. Верни мою часть, и я исчезну. Или скажи, где искать остальное, и я тоже исчезну».

Но Баскетболист повесил трубку. Что ж, его право. Если с ним говорить бесполезно, надо действовать. Наверное, понадобится маскарад, но маскарад не проблема. В Интернете чего только не сыщешь.

У него все тогда получилось. За исключением главного.

«Интересно, похоже это на вещь, которую могла носить Даша? Ох, чуть не забыла ярлычок срезать, балда!»

Надежда еще раз осмотрела купленную в ювелирном на углу Новокузнецкой золотую цепочку и золотую горошину к ней и сложила украшения в простой полиэтиленовый пакетик. Покупка обошлась недешево, но что делать? Если она приедет на встречу с незнакомым бизнесменом из провинции без этого реквизита, то слушать он ее точно не будет, а тем более не будет разговаривать. Этот саратовский друг семьи ей был нужен как источник информации, значит, его необходимо расшевелить, разговорить и добиться того, чтобы он выложил Наде какие-нибудь факты. Правда, она до сих пор не совсем понимала, куда потом с ними пойдет, но решила, что разберется с проблемой позже, когда факты окажутся у нее в кармане.

Бизнесмен по имени Феликс Зубов любезно согласился подъехать прямо к Надиной работе. Хотя на его месте Надя поступила бы точно так же, чтобы узнать побольше о незнакомом человеке, который так настойчиво домогается встречи.

Они договорились на половину третьего под окнами офиса.

Было уже семнадцать минут, и Надя несколько волновалась. Ей предстояло отпроситься, а у кого отпрашиваться в данной ситуации, она не знала. Обычно все происходило просто: она говорила Оксанкам, что будет через два часа или вообще только завтра, и спокойно уходила. Но теперь она боялась репрессий. Ее заявление об уходе пока подписано не было, и Наде очень не хотелось быть уволенной по статье вместо увольнения по собственному желанию.

Но она подумала: «Плевать» и сделала все, как обычно – предупредила девчонок, набросила шубку, подхватила сумочку и побежала в лифтовый холл.

Пылила меленькая льдистая пороша, было зябко от ветра, и снег мешал смотреть по сторонам. Надя еще раз набрала номер Зубова и, услышав «алло», сказала, что не видит, где он поставил машину. Она не очень разбиралась в моделях иномарок и ориентировалась только по эмблемкам на их передках и задках, а в такую порошу даже эмблемки было не различить.

Дверь одной из машин, припаркованных у тротуара, открылась, и водитель, спустив на бордюр узкую туфлю и развернувшись корпусом в ее сторону, помахал ей перчаткой.

Он был, что называется, мелкий мужчина, среднерусый, гладковыбритый, с чертами лица резкими, но приятными.

Надя заключила, что человек сей непрост, умен и язвителен, как и большинство мужчин такой породы.

Она плюхнулась в теплый салон, хлопнула дверцей и, слегка улыбнувшись, сказала ему: «Добрый день».

Феликс с веселым удивлением осматривал профиль дамочки, устроившейся рядом. Далеко уже не девочка, но красива, ухоженна, нравится мужикам и осведомлена об этом. Такие бабы, как правило, сразу начинают водить туда-сюда глазами и смеяться грудным смехом. Он удивился дважды, потому что этого не произошло. Зубов решил, что с ней расслабляться не стоит.

– Как Игорь? – поинтересовалась Надежда с умеренной озабоченностью в голосе.

– Игорь? – удивился вопросу ее собеседник. – А вы и с Игорем знакомы? Не только с его покойной сестрой?

– Нас познакомил муж, – пояснила Надежда. – Мы мало общались, однако виделись пару раз в компаниях.

– Странно. Мне точно известно, что он почти никуда не выходит, здоровье не то. Даже бизнесом частенько из дома руководит. А уж про тусовки и заговаривать с ним бесполезно. Вернее, некорректно. А кто ваш муж?

– Муж… – Надежда медлила, собираясь с мыслями. Потом сказала: – Муж одно время увлекался пейнтболом, и Игорь учил его обращаться с арбалетом.

– Может быть, с маркером? Маркером, а не арбалетом?

– Наверное, вы правы, кажется, это называется маркер. Я не очень разбираюсь.

– А Игорь разве разбирается?

– Ну, значит, разбирается, раз муж к нему обращался. Мы с небольшой компанией выезжали вместе на природу, в наш загородный дом, – совершенно беззастенчиво гнала Киреева, справедливо полагая, что очную ставку с Врублевским, пребывающим в отделении интенсивной терапии, никто ей устраивать не будет. – Вот, возьмите, – произнесла она, протягивая Феликсу пакетик. – Это Дашино.

– Вы уверены, что это ее? – спросил недоверчиво Феликс, вытряхнув на ладонь содержимое.

Надежду его вопросы начали злить. Вот чего цепляется? Он что, все Дашкины висюльки успел пересмотреть и запомнить? Но она ответила доброжелательно:

– Ну, конечно, Феликс, это ее. Иначе зачем мне с вами встречаться, тратить свое и ваше время?

– Я тоже так думаю. Однако странно. У Дарьи не было ничего из золота. Она носила какой-то жуткий эксклюзив из керамики, пробки и петушиных перьев. Кстати, за большие бабки покупала. А из драгметаллов – только серебро, но тоже все такое… Цепь в палец толщиной, а на ней куриная лапа в масштабе один к одному. Вы представляете красоту, да?

– Но, Феликс, для чего мне это представлять, если мы с ней виделись неоднократно? – резонно произнесла Надежда. – Просто у девочки начал исправляться вкус.

– Перед смертью, – бросил Зубов с непонятной интонацией.

– Что вы хотите этим сказать? – дернулась Надежда.

– Да это я так, не обращайте внимания. Жалко девчонку, хоть и безалаберная она была. Ваш сын тоже… безалаберный?

– Почему же безалаберная? – проигнорировав вопрос про сына, пошла в наступление Киреева. – Даша была хорошая девочка. Она нам говорила, что весь дом на ней держится, что она все делает сама – и готовит, и стирает, и рубашки брату гладит.

Зубов насмешливо созерцал собеседницу, а потом с сухим смешком спросил:

– Мы сейчас о Дарье Врублевской говорим?

А потом без улыбки продолжил:

– Обстирывает, обглаживает и делает уборку приходящая экономка. Готовит тоже, кстати, она.

– Но все экономка успеть не может! – горячилась Надежда. – Особенно когда гости наезжают и живут неделями!

– Да кто вам такую чепуху сказал?! Гости… Да единственный гость у них – это ваш покорный слуга. И то в гостинице живу. А к Игорю так, поболтать захаживал в свободное время. Повезло еще, что в тот вечер я тоже был у них дома, а то некому было бы и «неотложку» вызвать.

– А!.. Вы, видимо, говорите о том вечере, когда из полиции позвонили, чтобы якобы Дашенькин труп опознать?

– Именно что якобы. Идиоты.

– Согласна с вами. Все, что произошло тогда, я считаю – просто возмутительно. Но как же вы поняли, что Даша жива? Вы ведь на следующий день звонили к ней на работу, чтобы передать, что брат попал в больницу.

– Да, звонил. Потому что на опознание мне пришлось вместо Игоря ехать. Представляете, что я почувствовал, когда убедился, что это вовсе не Даша? Я так на эту маленькую дрянь разозлился, что стал всюду разыскивать. Вот что ей в тот вечер дома не сиделось, а? А она куда-то навострилась и брата не предупредила. Он же из-за нее в больницу попал, и неизвестно пока, выкарабкается ли.

Это выступление Надю покоробило. Хоть брат и в больнице, но жив, а «маленькая дрянь» все-таки в могиле. Но Надя проглотила вялое возмущение, не желая настраивать источник информации против себя, и проговорила сочувственно:

– Так плох? Какое несчастье… В себя он пришел? Вы знаете, Феликс, в чем еще дело. Не знаю, могу ли я вам доверить такие вещи…

Зубов скроил заинтересованное и очень серьезное лицо:

– Ну, конечно, Надежда Михайловна. Все, что касается моего друга, вы можете мне смело доверить.

Надежда тоже развернулась к нему вполоборота, но тут ее периферийное зрение зацепилось за что-то, чего в «Фольксвагене» бизнесмена, пусть даже и из провинции, быть не могло.

Надя резко вывернула шею и увидела на заднем сиденье кожаную дорожную сумку с торчащей из ее расстегнутого зева человеческой головой. Она вскрикнула.

Хорошо, что в кабинет президента компании никто без доклада не вваливается. Лицо у господина президента было такое… Больное было лицо. Гримаса, а не лицо. То, что называют расхожим штампом – гримаса боли.

Полчаса назад Ираида принесла в папке документы на подпись и с какой-то детской радостью положила их на край стола.

Когда он с ними ознакомился, то природу Ираидиной радости понял. Но не разделил.

Значит, решилась. Сильная. Или тут, наоборот, слабость? Ну какая, на фиг, тебе теперь разница? Сильная, слабая, гордая, падшая, какая еще?.. Восставшая…

Он сидел в своем президентском кресле за своим президентским столом и размышлял.

Она молодец, что решилась. Только при чем тут она? Разве это не ты, ухарь-добрый-молодец, в считаные дни затравил ее настолько, что находиться здесь ей стало невыносимо?

А может, она просто нашла себе подходящую вакансию, на хорошие деньги, вот и уходит. Почему ты решил, что не найдет? Из-за возраста? Ерунда. На возраст сейчас одни дебилы внимание обращают. Правда, таких большинство. Значит, ей попался не дебил. Она знала, что отдел ее скоро будет расформирован, и давно подыскивала себе место. Вот и нашла. Просто совпало, ничего нет здесь многозначительного.

Да, естественно, знала, ведь ты сам ей об этом сказал. И еще сказал, что такими кадрами разбрасываться не намерен. Теперь передумал?

Если не передумал, то давай, делай что-нибудь. Уговаривай ее остаться. Все руководители, которые не желают разбрасываться кадрами, именно так и поступают: вызывают к себе, уговаривают, убеждают, сулят. Заявление ее не подписывай, мало ли что она хочет уволиться за два дня. Две недели по КЗОТу, будьте любезны. Вызови к себе «на ковер», предъяви аргументы. Ты же хороший администратор? Или ты только как бизнесмен хорош?

Да ни в чем ты не хорош, ё-моё, даже сам с собой справиться не можешь. Других в бараний рог каждый сможет скрутить, если есть власть и сила. Попробуй себя скрутить, тогда ты поймешь себе цену.

Так, а при чем тут – справиться с собой? Вроде речи об этом не было? Где прокол, в чем это я справиться с собой не могу?

Все просто, ревность. Разве женщина виновата, что ты ее ревнуешь? Конечно, можно совладать с приступами воющей тоски, если заняться чем-нибудь полезным и увлекательным. Можно справиться и с другими приступами, не такими тонкими, полчасика помутузив боксерскую грушу или потягав хороший вес на грифе. А как быть с ревностью, если все на глазах? Да и без реальных сцен ему воображения хватает.

Он выяснил про нее много разных подробностей, подключив законные и не вполне законные источники, перепроверяя и сличая. Не было противоречий. Не было! Ей приписывали много разных грешков, но чем она себя не опорочила, так это супружеской изменой, хотя именно в этом ее подозревали многие, если не все. Слишком яркая, слишком своенравная, чтобы, как простолюдинка из села, хранить верность похабнику-мужу. Что у нее муж именно такой, Лапин тоже выяснил. Он должен был бы успокоиться на этот счет, но ревность все равно его не отпускала.

Потому что Лапин к этой женщине прилип. Хорошее слово? Вопрос спорный, но ему не хотелось уличать себя в том, что влюбился. А прилип – это другое, это что-то попроще, поприземленнее. Прилип, однако пыжится отлипнуть. Ну, а теперь ответь, зачем пыжишься и почему.

И он ответил. Во-первых, он не верил, что сия до цинизма здравомыслящая леди может быть бескорыстной. Наверное, она с молодости была такой – практичной и расчетливой. Значит, она примет предложение, гм… да о любом предложении можно порассуждать, так вот, она предложение его примет, но только из соображений корысти. В ее глазах несимпатичный и немолодой Лапин будет смешон, и смеяться над ним она, вполне возможно, будет с кем-нибудь менее смешным, хоть и меньше обеспеченным. Гнусно, конечно, о ней так думать, но он тоже реалист. Потому, кстати, и разбогател.

Тут он внезапно представил, как они с Надюшей мчатся в его автомобиле: лето, ветер бьет в лицо через открытые ветровики, небо синее, а они едут к морю. Просто дикарями к морю. Сейчас дикарями к морю никто не ездит, так, чтобы палатку на побережье разбить, костерок зажечь и сварганить на нем макароны с тушенкой. А ему вдруг очень этого захотелось, чтобы смеялась она своим радостным смехом, и плечи ее были голые и слегка обгоревшие, и чтобы болтали они о ерунде, а вечером чтобы она ему под гитару спела. Только ему одному. А он, может быть, ей тоже тогда споет песню, которую они с пацанами привезли из Афгана.

Лапин встал из-за стола, подошел к окну с опущенными жалюзи. Раздвинул и посмотрел на улицу. Синего неба из мечты там не оказалось.

Он подумал: «А во-вторых, я хочу, чтобы она меня любила. Но это на заказ не делается. А это значит, что, если я ее не уволю, она будет улыбаться всем наладчикам, технологам, лаборантам, и зануде Исаеву, и Берзину, который и так смотрит на нее во все глаза, как восторженный подросток. Интересно, чем она смогла его зацепить?»

В его голове мелькнуло какое-то воспоминание, что-то связанное с ними обоими и еще почему-то со Шведовым Анатолием. И он вспомнил. Точно! Это было полтора года назад, осенью. Иван как раз собирался заключить свой первый контракт с китайцами. В это время в цеху и произошел неприятный инцидент – исчез один из опытных образцов уникального прибора, разработанного людьми его корпорации. Они даже патент на него тогда оформили, чтобы предотвратить кражу технической идеи. Но произошла кража готового продукта, и именно эта женщина придумала, как поймать вора и вернуть прибор. Лапин тогда, кажется, премию ей какую-то собирался выписать. Интересно, выписал? Как же он про этот случай забыл?!

Он почувствовал нечто похожее на тщеславное восхищение и начал понимать своего начальника безопасности. Действительно, если бы тогда Надежда не выступила со своей идеей, многим бы не поздоровилось, но ведь дело не только в снесенных головах. Если бы конкурентам все-таки удалось выкрасть изобретение, прежде всего сам Лапин понес бы убытки и навсегда упущенную выгоду. Не говоря уже о том, что обидно. Когда у тебя что-то крадут, всегда обидно.

Да, ё-моё, такую женщину не то что генеральным администратором, генеральным советником следует сделать, а заодно – главным доверенным лицом.

Лапин напоследок взглянул вниз, на тротуар и мостовую их переулка, и увидел свою Надюшу в той самой белой пушистой шубке и смешной маленькой шапочке, и увидел, как какой-то мелкий хлыщ в куцей дубленке обнимает ее за талию и как они оживленно переговариваются, стоя над раскрытым багажником синего «Фольксвагена» с иногородними номерами.

– Выходит, к морю ее повезет кто-то другой, – мрачно проговорил Иван Лапин и размашисто поставил подпись на ее заявлении.

Феликс с изумлением посмотрел на застывшую от ужаса Надежду, перевел взгляд в сторону сумки, лежащей на заднем сиденье, вновь непонимающе уставился на Надю и спросил с легким раздражением:

– Мышь увидели?

– Что у вас в сумке? – прошептала она, уже несколько успокоенная.

Феликс перевалился через спинку своего кресла, вытащил баул, устроил его в промежутке между сиденьями и извлек наружу пенопластового шляпного болвана с надетым на него косматым париком, черным как вороново крыло.

– Вас это так взволновало? Это часть моего сценического костюма. Не признался бы никогда, но раз уж вы так изумились при виде парика в сумке, то сообщаю – я рок-музыкат. Мы с друзьями в свободное время так отдыхаем, рок-композиции исполняем на вечеринках. На своих вечеринках, не за деньги. Я достаточно обеспечен, чтобы валять дурака для души бесплатно. У меня в багажнике костюм целиком. Показать?

Надя кивнула.

Феликс вздохнул, пробормотал под нос: «Зачем я это делаю?» – и вышел из машины, Надя направилась следом. Феликс поднял крышку багажника, и она увидела пухлый кожаный чемодан, лежащий поверх запасного колеса и канистры для бензина.

Зубов подтянул чемодан к себе, щелкнул замками. Под крышкой топорщилось что-то черное, кожаное, в металлических заклепках и шипах. Феликс черно-кожаное извлек, встряхнул и расправил. Брюки, куртка-косуха, бандана. В отдельном пакетике у него были уложены какие-то ремни и ошейники, также пестрящие клепками и шипами. Имелись даже короткие сапоги с металлическими клювами на мысках и шпорами на пятках.

«Ай да бизнесмен из провинции», – удивилась про себя Надежда и посмотрела на Феликса внимательно. Ей стало любопытно, чем он там у себя в глубинке занимается, и она его об этом спросила, когда они вновь вернулись в салон автомобиля.

– Ну, чем мы можем заниматься у себя в глубинке? Выращиваем и консервируем, чем же еще? У нас фермерские хозяйства в области неплохие, так вот я, например, овощи у них скупаю и перерабатываю, а здесь, в Москве, ищу сбыт. Мой бренд уже достаточно известен, я вам сейчас одну этикеточку покажу, может, узнаете. Конечно, с белорусами конкурировать трудно, но свою часть рынка я отвоевал.

Он порылся в бардачке, из которого, зашелестев, просыпались Наде на сапоги какие-то квитанции и чеки, отыскал этикетку овощного ассорти, маринованного, слабосоленого и, протянув, проговорил:

– Вот такая моя продукция. Сейчас расширяться хочу, дополнительный цех запускаю.

Надя повертела в руках огуречно-помидорную бумажку и вежливо произнесла:

– Красивая этикетка. И название продукта неизбитое. Обязательно куплю, чтобы попробовать.

– Так о чем вы хотели со мной посоветоваться? – вытащив у нее из пальцев образец наклейки, вернул разговор в прежнее русло бизнесмен Зубов.

– О! Спасибо, что напомнили, Феликс, – поблагодарила Надежда и принялась импровизировать.

Она всегда считала, что провокация – лучший из способов пробить информационную пробку. Этот Феликс фрукт еще тот, неразговорчивый и подозрительный. Но если ему рассказать что-нибудь этакое… Что-нибудь шокирующее… И она рассказала:

– Видите ли, Феликс. Мне очень важно как можно скорее увидеться с Игорем. В свое время он совершил одну глупость, и я хочу ее непременно исправить.

Брови Зубова слегка приподнялись вверх, изображая удивление и внимание одновременно.

– Да-да, я вас слушаю, – поощрил он ее откровенность.

– Дело в том, что примерно полгода назад Игорь оставил завещание, в котором указал, что хочет, чтобы его имущество было полностью распродано, а на освободившиеся средства был учрежден приют для бродячих животных.

– Что за бред? – не выдержал и сорвался Феликс Зубов. – Что за ерунду вы несете? И откуда, кстати, вам все это известно?

– Это не бред! – строго произнесла Киреева. – А знаю я все это потому, что он меня назначил своим душеприказчиком. Я сама собственными глазами видела это завещание. Я подумала, что он так решил пошутить, но он не шутил. Я видела подписи и печати, поверьте, я хорошо разбираюсь в таких бумагах. Все было подлинное. Тогда мы вместе с мужем принялись Игоря убеждать, чтобы он поменял завещание или хотя бы назначил исполнителем воли кого-то другого. Видите ли, у меня аллергия на шерсть животных. Он сказал, что ничего не знал про аллергию и завещание непременно перепишет. Но он был постоянно занят со своим бизнесом, и документ до сих пор остается в том самом виде. А теперь он в больнице в состоянии, как вы говорите, тяжелом. Если вдруг с ним случится что-то непоправимое, мне придется заниматься этой его безумной идеей, к которой у меня совершенно не лежит душа! Поэтому мне нужно попасть к нему в палату, пригласить туда нотариуса и все это переписать прямо сейчас. Но если я заявлюсь к нему с нотариусом, он решит, что мы считаем, что его дни сочтены, и из-за этого ему опять может стать хуже! И что мне делать? Что мне теперь делать, уважаемый господин Зубов?

– То есть вы не пошутили насчет завещания? – неожиданно весело спросил ее Феликс.

– Ну, конечно, я же вам сразу сказала, что у меня серьезное недоумение, и вы, как близкий друг Игоря с детства, можете дать мне совет. В конце концов, вы его в больнице навещаете, с врачами беседуете, можете мне подсказать, как быть. Ведь беседуете?

– Вы не представляете, Надежда Михайловна, какой груз вы с меня сняли! – проговорил Феликс, пропустив ее вопрос мимо ушей, и Надежда с удивлением отметила, что он и вправду непонятно чему рад. – Давайте заедем перекусим куда-нибудь? У вас же сейчас обеденный перерыв? Тут неплохой ресторанчик есть, на Полянке. Не возражаете?

Надежда автоматически кивнула. Феликс завел мотор и тронул машину с места.

– Дело в том, что я не совсем ему друг детства, хотя мы, конечно, дружили. На самом деле дружили между собой наши бабушки, а мы как бы вынужденно общались, когда те обсуждали новый узор для кофточки. А бабушки наши были двоюродными сестрами. Теперь представляете мою проблему?

Надя не представляла.

– Ну, как же! – с тем же весельем в голосе укорил ее за несообразительность Феликс. – Посмотрите, как все нехорошо со стороны выглядит: некий дальний родственник, который, кстати сказать, давно уже забыл дорогу к своему четвероюродному брату, приезжает к нему погостить, после чего при загадочных обстоятельствах погибает сестра этого четвероюродного, и сам он оказывается на краю могилы. Если он тоже умрет, то по праву наследования все имущество переходит к его дальнему родственнику, то есть ко мне. Вы спасли мое честное имя и мой душевный покой, уважаемая Надежда Михайловна. Мне хочется вас расцеловать.

– Что вы имеете в виду? – недоуменно спросила его Надежда. – Почему вы думаете, что эти трагические события могут отнести на ваш счет, что за чепуха? И почему вы сказали, что смерть Даши произошла при загадочных обстоятельствах? Да и Игорь пока жив и, я надеюсь, скоро станет на ноги.

Феликс бросил в ее сторону мимолетный взгляд и снова уставился на дорогу. В этой Москве он всегда нервничал, когда вел машину. Тут ненормальные водители, борзые пешеходы и слишком перегруженные предписывающими и запрещающими дорожными знаками магистрали.

Он проговорил:

– Я реалист, Надежда Михайловна. Игорь плох, и помочь ему может только чудо. А что касается Дашиной смерти, то вы сами подумайте: если ей вдруг приспичило наложить на себя руки, то почему бы ей в таком случае не воспользоваться острой бритвой и теплой ванной? Кстати, у нее на лице еще и кровоподтек был свежий, на левой скуле. Так о край стола не ушибаются.

– Вы откуда про кровоподтек знаете, Феликс? – вскинулась Надежда.

– Ну, это же я ее нашел мертвую. Подошел к двери, из-за нее звуки тяжелого рока доносятся. Позвонил, она не отпирает. Решил, что не слышит из-за грохота. А у меня ключи с собой были от их квартиры, я же Игоря накануне в больницу сопровождал и дверь запирал. Поэтому позвонил, позвонил да и вошел. Пошел ее искать по апартаментам. Она в кабинете у Игоря сидела в кресле. С простреленным виском. Вызвал врача и полицию.

Неожиданно запиликал Надеждин телефон. Она вздрогнула, бросила нервный взгляд на Зубова, посмотрела на определитель. Звонили из кадров.

– Киреева, – коротко и сухо бросила она в трубку.

– Это Майорова говорит, – сказала трубка, – ваше заявление подписано, заходите за трудовой.

Надежде сделалось тошно. Так тошно, что даже захотелось заплакать. И обидно. Она же столько лет здесь отпахала, а ее даже не пытались отговорить… Хотя в кадрах, наверное, даже обрадовались. Не нужно напрягаться и подыскивать ей вариант внутреннего трудоустройства. И двойной оклад теперь ей платить не надо, как пришлось бы делать в случае сокращения штатов. А что же Лапин с его нежеланием терять ценные кадры?

Потом она себя оборвала. Разве ты писала заявление для того, чтобы тебя уговаривали остаться? Или подсознательно все же для этого? Тогда твое подсознание, Надя, проделало с тобой плохую шутку. Но если ты хотела разрубить узлы, то ты должна только радоваться, потому что ты их разрубила.

Феликс Зубов все это время внимательно посматривал на собеседницу, а потом произнес:

– Вы знаете, госпожа Киреева, а ваша фамилия мне знакома. Видимо, все-таки слышал от Игоря.

Но Надя пропустила его замечание мимо ушей, сейчас ей было наплевать на благоприятные совпадения.

Она сидела, как-то сразу осунувшись и обмякнув, пропуская мимо сознания сменяющие друг друга картинки городского пейзажа, и ни о чем больше не думала. Потом встряхнулась и попросила остановиться.

– Простите, Феликс, но у меня поменялись обстоятельства. Мне, видимо, придется вернуться на работу, не пообедав. В конце концов, то, ради чего я просила вас о встрече, я сделала.

Зубов принялся озирать окрестности. Пробормотал:

– В этой вашей Москве нигде не приткнешься.

Ему пришлось свернуть в переулок, прежде чем он нашел свободное пространство у тротуара. Остановив автомобиль, он начал рыться по карманам, а потом растерянно произнес:

– Вот дьявол. Мне сейчас срочно звонок один нужно сделать, а смартфон я опять куда-то засунул. Вас не затруднит еще минуточку посидеть в машине? Можно, я вашим мобильником воспользуюсь? Очень важный звонок, извините великодушно!

Надежда безучастно пожала плечами и протянула ему мобильник.

Зубов широко улыбнулся, мобильник принял и выкарабкался на улицу. Он принялся часто нажимать на клавиши телефона, искоса посматривая то по сторонам, то через распахнутую дверь на Надежду.

Приложил трубку к уху, замер. И так с трубкой возле уха наклонился к Наде в салон и просительно сказал:

– Надежда Михайловна, вы уж извините, задергал вас совсем. Там у меня в бауле должна быть бутыль с жидкостью, это незамерзайка, ну, стеклоомыватель. Вы мне ее не достанете? Я бы залил, а то совсем не чистят дворники. Можете?

Надя вновь пожала плечами и принялась рыться на заднем сиденье. Стеклянная бутыль действительно нашлась, но, когда она протянула ее в дверной проем Зубову, тот, скорчив виноватую физиономию, попросил открутить крышку, делая свободной от мобильника рукой пассы, означающие, что в одиночку ему не справиться.

Надежда все-таки разозлилась. Она резко вывинтила крышку, которая тут же упала куда-то ей под ноги, и собралась, поменяв бутылку на телефон, пойти погулять по февральской Москве, чтобы привести мысли и чувства в порядок, а уж потом явиться по вызову Натальи Майоровой за трудовой. Но Феликс так неловко перехватил пузырь, что гладкое тельце бутылки выскользнуло из Надиных пальцев, не задержавшись в зубовской ладони. Жидкость оросила ее замечательную шубку и обильно полилась на ковролин под ногами. Бутыль закатилась под сиденье. Запахло ванилью и еще чем-то кисло-сладким.

Она возмущенно взглянула на Зубова, но негодующие слова так и не сорвались с ее языка. Зубов смотрел на нее колючими глазами и улыбался. Продолжая улыбаться, он проговорил:

– Минут через пять, максимум – через семь вы, мэм, умрете. Это не очиститель для стекла, это синильная кислота. Ничего страшного, вас ждет обычное удушье. Вы должны знать, как это происходит, у вас же аллергия. Жидкость испарится и выветрится быстро, поэтому я скоро снова смогу сесть за руль. А затем мы с вами прокатимся на одно замечательное озерцо. Москву я знаю неважно, зато в Подмосковье ориентируюсь хорошо. Но озерца этого вы не увидите, жаль. Говорят, что душа какое-то время следует за покинутым телом, и вам, мэм, это предстоит скоро выяснить самой. Так сказать, из первых рук. Мобильник я вам потом в сумочку положу, не беспокойтесь. Должен ведь я был удалить свой номер из ваших контактов?

– Зачем же тогда мобильник мне возвращать, если вы все равно собираетесь утопить мое несчастное задохнувшееся тело? – не поверив ни единому слову и все-таки начав немного беспокоиться, с нервной иронией спросила его Надежда.

Все это сильно походило на жесткий стеб, как иногда выражается Андрюха. Дашка ведь говорила, что Игорев заезжий друг большой мастер издевки и любитель говорить гадости, глядя в лицо со змеиной улыбкой на морде. Совсем как сейчас. Хотя сейчас это не издевка, а розыгрыш какой-то идиотский. Надо же, шубу из-за этого мерзавца испортила.

– Ну как же, зачем возвращать? А если дорожная полиция остановит, а у меня тут вы дохленькая на пассажирском сиденье сидите? Мне придется им объяснять, что вы сами по неосторожности вылили реактив на себя, пока я бегал за сигаретами. Глупое женское любопытство, за которое и поплатились. Это любой патрульный поймет. Еще я им скажу, что тороплюсь в ближайшую больницу, поскольку надеюсь, что вас еще можно спасти. Ближайшую от того места, где нас с вами остановят для проверки документов. Я еще и дорогу попрошу их указать для большего правдоподобия. Как вы считаете, такая история прокатит? Еще как прокатит!

И глядя в наполняющиеся ужасом глаза Надежды Михайловны, он снисходительно пояснил:

– Простите, мэм, я не воспринял ваш милый треп про завещание всерьез. Но мне не нравится, что вы Киреева. Если бы не это, мы даже могли бы подружиться. Теперь извините, жидкость выветривается понапрасну. Я покурю тут пока.

И с этими словами он захлопнул водительскую дверь и нажал на кнопку брелка, заблокировав все окна и двери сразу.

Замки клацнули, Надежда осталась задыхаться внутри. Она поняла, что не ванилью, не ванилью пахнет, а миндалем! Цианидом, смертью, смертью скорой, но тем не менее мучительной. Когда она будет умирать от паралича дыхательных путей, эти семь минут покажутся ей вечностью. Или что он там парализует, яд этот? Или не парализует, а что-то разрушает?

Она торопливо натянула до самых бровей воротник водолазки, но рецепторы носа все равно ощущали проникающий сквозь тонкий трикотаж едкий запах, и ее охватил отчаянный ужас.

Она принялась дубасить по стеклу, дергать дверные рукоятки, лупить по каким-то клавишам и рычагам…

Бесполезно и безнадежно. Сквозь тонированные стекла никто не увидит, как она будет биться в предсмертных конвульсиях, которые наступят сразу же за ее беспорядочными метаниями внутри салона авто, который превратится в газовую камеру.

Смешавшись со смертным страхом, волна обиды и острой жалости к себе подкатила к горлу, хлынули слезы. Она поняла, что умрет. Что умрет, так и не успев пожить. Что все время ждала и надеялась на будущее счастье. Оно впереди непременно будет, непременно к ней придет. А его все не было и не было.

Она не унывала и старалась весельем заполнить то, что должно было быть заполнено счастьем. Она очень хотела любить и любила. Но мужу ее любовь показалась никчемным пустяком, и он кинулся заполнять скуку будней, ища на стороне иных впечатлений и утех. И сына Надя любила, но он быстро вырос и материнскую заботу начал воспринимать как попрание свобод и прав. Надежда с трудом к этому привыкала. Привыкла, когда поняла, что теперь она не часть его жизни, увы.

А Иван? Ведь правда же ты увидела лучик надежды? Глупо, конечно. Надежда часто бывает глупой, такой вот каламбур.

Иван ее презирает и ненавидит, она это заслужила. И теперь она даже не сможет попросить у него прощения и объяснить. Объяснить, что…

Объяснить, что ей очень жаль, что все так получилось. Что она не хотела причинить ему боль. Что теперь его боль болит у нее в груди.

Не лги себе хотя бы сейчас, Надежда. При чем тут твое раскаяние и чувство вины? Ты полюбила. Как девчонка, острой пронзительной любовью. Как, наверное, даже в Кирилла никогда не была влюблена. Совсем недавно тебе казалось, что молодость прошла и в этой жизни с тобой уже ничего случиться не может – ни сумбурных желаний, ни заполошного сердцебиения, ни злой неистовой ревности, ни бессонных ночей. Но ты полюбила. Что это – жданное счастье? Или наказание? И теперь твоя совесть велит тебе просить прощения?

Не лги себе. Если бы ты не попала стремительно в неволю к этому тотальному чувству, от которого, кажется, душа расстается с телом, разве ж ты терзалась бы тем, что причинила боль какому-то монстру Лапину? Да ни за что! Еще и гордилась бы, и ликовала, и приговаривала бы, что так тебе, монстр, и надо.

Ты полюбила. А он возненавидел. Сделанного не исправишь, но ей захотелось ему хоть что-то объяснить! Например, рассказать о своем абсолютном и абсурдном одиночестве даже в разгар бешеного веселья в кругу хохочущих подруг и их приятелей. О том, что и подруг-то настоящих у нее нет, давно нет, еще с института. О том, что никогда у нее не было надежного мужского плеча рядом, надежного и верного, хотя она и была замужем много лет за одним и тем же человеком. О том, что всю жизнь мечтала обрести такое надежное плечо, но видела вокруг себя только похотливых павианов, желающих без хлопот получить свое павианье удовольствие. О том, что за все годы супружества привыкла полагаться лишь на себя и выкручиваться самостоятельно из любых житейских передряг, только бы у сына, у Андрея, все было. О том, что ей стыдно об этом рассказывать и стыдно жаловаться. И она никогда об этом никому не говорила и не жаловалась. И что иногда ей хочется отомстить. Отомстить мужикам как классу. Как явлению. Как породе. И она мстила.

А как же девчонки – Катюха, Алинка, Лера? Подруги они тебе или кто? Или ты от них тоже открещиваешься, как только что открестилась от всего обидевшего тебя мира?

Вот они-то как раз и подруги. Но Надя мудрая. И опытная. И поэтому никогда не испытывала этих трех на порядочность и надежность. Не хотела их соблазнять и не желала в них разочаровываться. Поэтому почти ничего о себе им не говорила. Только по верхам, только до прихожей. Кто сказал, что для хорошей дружбы нужно знать, какого цвета у подруги фекалии? Дружбе вообще ничего не надо, кроме уважения друг к другу. Уважения и теплых чувств. А общие интересы – это по возможности, это как повезет. Главное – уважение. И теплые чувства.

Сквозь пелену слез Надежда благодарно взглянула на свою правую кисть и тихонько улыбнулась. На среднем пальце сиял перстень с желтым камнем. Их подарок и ее последнее и единственное украшение. Значит, они тоже к ней хорошо относятся, если не пожалели денег на такой дорогой подарок. На очень дорогой подарок. Настоящий природный алмаз. Правда, огранка дурацкая.

Идиотка! Алмаз! У нее же есть алмаз!

И стремительно развернувшись к боковому окну, она со всей силой отчаянной жажды жизни ударила по темному стеклу сжатым кулаком, впечатав камень в гладкую тонированную поверхность, стараясь вдавить его как можно сильнее, а потом медленно и со скрипом провела кривую неровную борозду. А потом еще одну. И еще.

Надо, чтобы они стали как можно глубже, эти борозды. Надо, чтобы проникли в глубь толстого многослойного автомобильного стекла. Оно почти не поддавалось. Оно в большей степени напоминало вязкую тугую смолу, а не хрупкий и звонкий хрусталь. Но разве у Нади есть выбор?

Не дышать становилось все труднее. В глазах появилась сильная резь, их заволокло серой пеленой. В заложенных ушах грохотал пульс. И ей хотелось разодрать свое горло. Но она давила и давила на скользкую поверхность стекла, не обращая внимания на боль от содранной кожи искореженных пальцев, а потом, когда перед глазами заплясали колючие искры, она сдалась и решила, что хватит. Она все равно не успеет. Процарапанный бриллиантом кривенький и неказистый прямоугольный контур уже расплывался перед ее глазами и начал скользить и перемещаться, плавая то влево, то вправо.

Стиснув зубы, Надежда откинулась на водительское сиденье, прицелилась и из последних сил ударила в ускользающий прямоугольник каблуками сапог.

Ничего не произошло. Стекло не поддалось. Прямоугольник лишь заполнился паутинкой неопасных трещин и выгнулся слегка наружу, но стекло не треснуло, не лопнуло, не разлетелось на куски.

Надежда всхлипнула в отчаянии, ударила еще раз, и неровный кусок стекла вялой тряпочкой, как бы нехотя, как бы раздумывая, стоит ли ему это делать, соскользнул по дверце на мерзлый асфальт. И Надя услышала уличный шум.

В образовавшуюся брешь медленно заполз городской смог. Она приблизила лицо к стеклянной дыре, не заботясь, что может поранить щеки и подбородок, и потянула на себя рукоятку двери, хотя знала, что та заперта.

Однако дверь клацнула замком и приоткрылась. И Надя услышала, что дверь со стороны водителя клацнула тоже, а затем с резким скрипом распахнулась.

Зубов с перекошенным от ярости лицом, не успев сесть в водительское кресло, рванулся через салон к Надежде, чтобы не дать ей уйти. Он должен увезти ее отсюда, а потом в другом месте закончить дело. Пусть не так изящно, но непременно закончить. И быстро.

Все это время он неспешно прохаживался вдоль левого борта своего автомобиля, делая вид, что озабочен уровнем давления в шинах и состоянием рессор. Он не успел докурить сигарету, как ему почудились с противоположного борта нетипичные звуки. Шум проезжающих машин помешал ему вовремя отреагировать. И он не отреагировал. И не насторожился. Он не мог даже вообразить, что в ситуации, в какой оставил жертву, можно дергаться и что-то предпринимать. У этой мадам не было ни одного шанса.

Чисто на всякий случай он решил посмотреть, что же там происходит, и неторопливо обошел автомобиль спереди. Когда он полностью обогнул правое крыло, то оторопел от неожиданности. Он видел, как кусок стекла на передней дверце медленно отрывается, поддаваясь ударам изнутри. И, соскользнув по полировке двери, падает на асфальт.

Зубов с бранью кинулся обратно к водительской двери. Нельзя позволить этой живучей стерве поднять шум и позвать на помощь. Нужно быстро, очень быстро уезжать с этого места. Он попытается справиться с ней на ходу, долбанув хорошенько чем-нибудь тяжелым. Теперь главное, чтобы она молчала и хотя бы временно не шевелилась.

Он нажал на кнопку брелока и разблокировал двери. С ходу прыгнув в водительское кресло, он правой рукой ухватил стерву за мокрый и скользкий мех шубы, стараясь левой попасть ключом в замок зажигания. Шуба выскользнула и дернулась, освобождаясь от захвата. Он рванулся через сиденье следом, но события приняли новый оборот.

Надя взвизгнула, с силой толкнула дверь наружу, и неуклюжим меховым тюфячком вывалилась на кромку тротуара, прямо на неопрятный пузырчатый наст недочищенного сугроба. Нужно встать и бежать, звать на помощь, но ничего, совсем ничего она сделать не могла. Часто и хрипло дыша через рот, она попыталась встать на ноги, упираясь перепачканными ладонями в ледяной горб, но ноги так ослабели, что подогнулись под ней, и Надя опять плюхнулась наземь. Тогда она принялась сдирать с себя пропитанную смертоносной эссенцией шубу, и у нее тоже это не получалось.

«Сейчас он выйдет из машины и потащит меня снова за собой, чтобы убить окончательно», – пульсировала в висках паническая мысль, и Надя предприняла еще одну попытку подняться, решив на этот раз повернуться кверху попой и утвердиться сначала на четвереньках.

Но тут кто-то подхватил ее под мышки, приподнял, заставив стоять ровно, развернул к себе лицом. Она приготовилась орать, что ее убивают, но не заорала. Потому что это Иван Лапин, как по волшебству, пришел ее спасать. Молча он проволок ее над снежным отвалом и поставил на тротуаре.

– Что вы тут на земле развалились? – рявкнул Иван Лапин и зачем-то сильно ее тряхнул, как большую тряпичную куклу. – И чем от вас так мерзко воняет? «Амаретто» с вашим ухажером наклюкались?

– Это не ликер! – шепотом выкрикнула ему в лицо Надежда, и Лапин увидел ее расширенные зрачки, из которых тугой струей в него ударил ужас, смешавшийся с адреналином. – Это не ликер, а синильная кислота. Мне он сам сказал. Он меня хотел убить, понимаете?! И я знаю почему.

Лапин как-то сразу понял, что это не истерический бабий вздор и не залихватская ложь вконец завравшейся особы, что с Надей в самом деле чуть не стряслась страшная беда. Он еще не знал, насколько эта беда могла стать непоправимой, но в том, что Надя только что выпуталась из серьезной передряги, уже не сомневался. Он решил, что сейчас она зарыдает, кинется ему на грудь, уткнется мокрым носом в галстук, обильно пачкая и сам галстук, и двухсотдолларовую белую сорочку потекшей тушью для ресниц и нестираемой губной помадой.

Почти угадал. После своей тирады она как-то странно то ли кашлянула, то ли поперхнулась и спрятала лицо в пушистый воротник своей шубы. Рыдания, которые ее настигли, мало походили на обычный женский плач. Скорее, на тяжкое дыхание и твердый кашель от сведенного судорогой горла. Так плачут те, кто привык прятать свои слезы.

Лапин знал, он сам так кашлял однажды, но это было давно, и он тогда был не в костюме от «Армани», а в испачканной Пашкиной кровью армейской разгрузке. Он не любил это вспоминать.

Иван невесело взглянул на Надежду, которая старалась победить новый приступ бьющих рыданий, и притянул ее к себе. Она послушно подалась ближе. Тогда он прижал широкой ладонью ее голову к своей груди и подумал: «Фиг с ней, рубашкой».

«Фольксвагена» бизнесмена Зубова рядом больше не было. На том месте, где только что стоял темно-синий седан, остался валяться насквозь пропитанный какой-то пахучей гадостью коврик и небольшая бутылка, в которую вряд ли наливали что-либо, пригодное для питья.

Мимо прорычал, набирая скорость, чей-то знакомый джип.

Свободной рукой Лапин вытащил из кармана мобильник и набрал номер Петраса Берзина.

Валерия Бурова стояла рядом с Михой и мрачно рассматривала корявую загогулину. На полированном, как черное зеркало, Михином крыле за время от начала рабочего дня до перерыва на обед возникла вот эта самая гнусная загогулина.

Лера хотела бы посмотреть в лицо подонку, который оцарапал ее машину. Не похоже, что кто-то просто не вписался, протискиваясь на освободившееся место. В этом месте задеть крыло мог только джип такого же роста, и то если будет пробираться впритирку. А когда она оставила свой «Мерседес» утром на стоянке, никакого родственного джипа рядом не было, как нет и сейчас. Да и вид царапины сомнений не вызывал.

«Сволочи, – подумала Лера, – сволочи безлошадные. Ничего, мальчик мой, вечерком мы твою носяру полирнем, следа не останется. Обидно, понимаю, но тут уж ничего не поделаешь, таков мир».

Она уже собралась вернуться в тепло офиса и заесть обиду бутербродом, но тут на нее налетел ненормальный и потребовал:

– Мотор заводи. Заводи, не тупи. Я свои ключи в куртке оставил.

Ненормальным оказался лысый Лапин, президент холдинга. Ни больше ни меньше. Вид расхлюстанный, глаза злые. Действительно, куртки на нем нет, выбежал в костюме, и галстук съехал набок.

Валерия хмыкнула, распахнула водительскую дверь.

Пока устраивалась, Лапин уже взгромоздился на соседнее кресло.

– Внуково? Домодедово? – невозмутимо поинтересовалась Лера, поворачивая ключ зажигания.

– Гони вон за тем синим «Фольксвагом».

Валерия скривила губы, но требование большого босса выполнила.

Синий «Фольксваген» ехал не очень быстро, позволяя себе обгонять лишь троллейбусы.

Валерия поинтересовалась:

– Скрытно ехать или по фигу? Извините, или все равно?

– По фигу, – проронил Лапин, из чего Валерия сделала вывод, что тот, кого он пытается выследить, приговорен.

«Фольксваген» между тем начал двигаться совсем уж еле-еле, а затем свернул в какой-то малозаметный переулок.

Лапин пробормотал ругательство.

Синий автомобиль остановился.

Лера, сохраняя разумную дистанцию, остановила свой.

– Я все правильно делаю? – с едва уловимой иронией спросила она большого босса.

Большой босс иронию не расслышал, как и ее вопроса, и Бурова облегченно перевела дух. Неполезно над ним иронизировать, плохо, что она об этом забыла. Лера аккуратно скосила в его сторону глаз. Лапин сидел молча, о чем-то напряженно размышляя, а может, принимал решение.

Тем временем водительская дверь автомобиля, за которым они шпионили, распахнулась, и Валерия увидела выбравшегося на асфальт худосочного пижона средних лет в дорогой дубленке с мобильником возле уха. Пижон ей был незнаком. Сначала он коротко поговорил с кем-то по телефону. По крайней мере, Лера сделала такой вывод, потому что трубку он держал возле уха около минуты. Потом он общался с кем-то сидящим внутри через открытую дверь. Затем дверь он захлопнул и нажал на брелок, запирая замки и включая сигнализацию. А дальше Валерия что-то пропустила, отвлекшись на эсэмэску, пришедшую ей из банка.

Когда она вновь подняла скучающий взгляд поверх бампера синего авто, то зафиксировала лишь, как пижон дернул ручку водительской двери, как-то нервно ее дернул и затем ломанулся внутрь. А буквально в следующую секунду на ледяную обочину дороги из правой двери вывалилась Надежда Михайловна Киреева с шапкой, съехавшей набок, в растерзанной шубе, с кровоточащими костяшками фаланг на правой руке. Лицо Киреевой было не просто испуганным. Лера решила, что ей там, в «Фольксвагене», здорово досталось – такой ужас был написан у Киреевой на лице.

«Фигасе, – ошарашенно подумала Валерия, – выходит, это за ней устроил гонки наш кадавр? Обалдеть».

В ту же секунду Лапин с грохотом вырвался из джипа и кинулся помогать Надежде Михайловне подняться. Валерия пометила эту странность номером два, но решила не ломать понапрасну мозги, а в подходящей обстановке обо всем выспросить саму героиню.

В настоящий момент ее голова была занята другой задачей. Вот эта сволочь явно намылилась уехать. Что должна сделать Лера? Позволить сволочи просто так уехать, после того как она, то есть он терзал у себя в машине бедную Кирееву?

Как именно он ее терзал, пока непонятно, но после романтического свидания такой рожи, как сейчас у Михайловны, быть не должно. И способ, которым она воспользовалась, чтобы покинуть его драндулет, Бурову смутил и возмутил одновременно. То ли он ее выпихнул подошвой ботинка, то ли она оттуда вырвалась, причем с трудом. Вывод таков, что не должен он так просто взять и свалить.

«Мы это ему категорически не позволим, – твердо решила Валерия. – За Михайловну есть кому заступиться».

«Бумажник у босса с собой, – подумала она, закладывая вираж мимо обнимающейся парочки, – значит, не замерзнет в пиджачке. Поймает тачку, и домчатся они до офиса. Или куда захотят, туда и домчатся, короче».

И больше не отвлекаясь на посторонние мысли, вновь прилипла к хвосту едва не смывшегося синего седана.

Первоначально она не хотела ничего слишком агрессивного. Программа максимум, она же минимум – пусть принесет извинения Киреевой, скотина. Однако ее добрый замысел реализован не был, несмотря на то что она все делала методично и правильно. На короткой дистанции включила левый поворотник и одновременно дала длинный гудок дальним светом.

Ежу понятно, что хочет обогнать. Но тупень за рулем «Фольксвага» либо не знал азбуки сигналов, либо не хотел уступать полосу, справедливо опасаясь, что таким образом его могут вынудить прижаться к обочине и остановиться.

Вместо этого он притопил еще больше и рванул в закоулки за Садовым кольцом, стараясь прорваться к третьему транспортному. Валерию его тупое сопротивление разозлило чрезвычайно, и она решила пренепременнейше его догнать.

Пижон рвал когти не по-детски, проскакивая перекрестки на желтый свет. Бурова не пасовала, хотя ей доставался уже красный, и все это под зорким взглядом камер наблюдения. Превышение скорости, обгон через две сплошные и поворот под запрещающим знаком гибэдэдэшники ей тоже не простят. Но Бурова, забыв про окружающий мир, с азартом маньяка неслась за негодяем, посмевшим обидеть Надежду Михайловну и задумавшим смыться, не подчинившись Лериным приказам.

Автомобиль негодяя, по-ковбойски лихо взвизгнув покрышками, свернул в тесный проулок между домами, Валерия рванулась за ним, и Миха сердито заскрежетал, продираясь следом и царапая бок о раскорячившийся не к месту ржавый короб мусорного контейнера.

Лера крепко зажмурилась, чтобы не слышать его возмущенного вопля, и поэтому прозевала бак поменьше, видом напоминающий стакан из «Макдоналдса» и тоже не очень удачно торчащий у них на пути. Бак гулко откатился к бетонной стене, посланный в нокаут Михиной фарой, из его зева вывалились отбросы, упакованные в разноцветный полиэтилен. Лера подумала мельком, что фара, скорее всего, кирдыкнулась. Крутанувшись от бака, она напоролась передним правым на щербатые ступеньки, ведущие к какой-то замурованной двери, Миху хорошо тряхнуло.

Валерия озверела. Сейчас они выберутся на нормальную дорогу, и она поймает этого гоблина. И тогда он ответит за все. И за Кирееву, и за Миху, и за ее, Лерины, нервы и испорченное на фиг настроение.

На нормальную дорогу они так и не вышли. Феликс Зубов почему-то был уверен, что все московские дворы насквозь прошиты магистралями. Но он наглухо застрял, когда пытался проскочить на параллельную улицу по узкому проезду между обшарпанной стеной бойлерной и решетчатым металлическим забором пустующего детского сада. Он бы и проскочил впритирочку, ширина проезда позволяла, но впереди его ждал сюрприз в виде железобетонной сваи, уложенной поперек дороги и уже основательно вросшей в асфальт. Он поздно заметил преграду и не сразу сообразил, что попал в ловушку.

В зеркале заднего вида совсем близко от его бампера виднелось рыло внедорожника из семейства «Мерседесов», обвешанного блестящими шнягами. Внедорожник гнался за ним с того момента, как Феликс покинул место событий, а вернее, сбежал, потерпев фиаско. Это было неправильно, такого быть не должно, но это случилось.

Та отвратительная женщина ему не подчинилась, и он был зол. А еще она проковыряла дыру в стекле, и теперь придется менять стекло. Она ускользнула, а значит, теперь у него появилась новая проблема. Возникла ли мадам на его горизонте спонтанно или сумела что-то разнюхать, было уже не важно. Затея с цианидом дала сбой. Хорошо хоть, обеззараживание проводить не придется. С момента старта он ехал с открытыми окнами и здорово мерз, но зато пахучая дрянь полностью выветрилась. Летучая штучка, ничего не скажешь.

Пузырь с цианидом он позаимствовал вчера во время визита на одно невзрачное предприятие, которое специализировалось на изготовлении пластиковой тары. Так, прихватил на всякий случай. Он приезжал туда договориться о небольшой поставке для нужд своего консервного цеха, а самодовольный и тщеславный хозяин пошел водить его с экскурсией по всем закуткам этого убогого заводика. В том числе и на склад, где у него просто так, без всякого должного охранения, на нижней полке стеллажа стояли картонные коробки вот с этими самыми бутылями.

Но акция не удалась, и теперь нужно срочно покидать этот город. Хотя почему срочно? Он купит себе новый мобильник, съедет из гостиницы на съемную квартиру и посмотрит, как будут разворачиваться события дальше. А этой бабе в любом случае никто не поверит. Она пьяная была и все придумала. Так что можно никуда не съезжать.

Здравый смысл подсказывал, что следует срочно вываливаться из салона и ходко чесать через дворы, не допуская контакта с загнавшими его в тупик бандитами. Вот только машину здесь бросать не хотелось. С дырой в боковом стекле «Фольксваген» разденут на счет раз. Конечно, он может покататься на Игорька авто. Тому машина не скоро понадобится. Но свой «фольк» все-таки жалко.

Поэтому Феликс решил перетереть с ребятами из «мерса». Вполне возможно, что его приняли за кого-то другого, или же он сможет с ними договориться мирно, разобравшись в предъяве.

Его осенило. Ну, конечно, его приняли за другого! Он даже хлопнул себя по лбу. В этом городе о нем вообще мало кто знает и гоняться за ним просто некому. А он, придурок, перепугался, кинулся удирать. А надо было притормозить, когда намекали. Хотя себя он ругать не будет. Стальные нервы нужно иметь, чтобы все оценивать трезво, после всего того, что с ним произошло в течение последнего часа.

Он выбрался из-за руля, демонстративно потянулся, разминая плечи, и расслабленной походкой направился к «мерсу».

Водитель внедорожника при его приближении тоже открыл дверь и выступил наружу. Собственно, и не водитель это вовсе был, а барышня, правда, не тургеневская. Ни своей конституцией, ни возрастом, насколько Феликс мог судить о ее возрасте, на тургеневскую она никак не походила. Напротив, на кустодиевскую – ее крепкие икры, обтянутые джинсами, были втиснуты в мягкие голенища полусапожек на толстой рифленой подошве, а сама она была одета в короткую куртку-дубленку. Из-под куртки по-рэперски топорщился длинный свитер, который с задачей маскировки не справлялся, а, напротив, даже несколько усугублял богатырские обводы бедер. Тем не менее это была барышня, а кроме нее, в машине никого не наблюдалось.

Феликса ничуть не насторожил ни задиристый курносый нос, ни волнистые каштановые волосы, туго стянутые в толстенькую метелку, торчащую на макушке, как у воинственных аборигенов новозеландских островов.

Зубов хищно усмехнулся и решил не тратить время на переговоры. Он остановился в метре от нее и сказал холодно и презрительно:

– Тачку убери. Живо.

И так же холодно и презрительно сморщился, оглядывая ее с ног до головы.

Другая бы смутилась, а Валерия только разозлилась еще больше.

– Слушай сюда, – процедила она, – никто никуда не едет. Я бы могла тебя одной рукой в свою машину засунуть и доставить, куда надо, но не хочу салон пачкать. Мы с тобой тут подождем в тенечке, а я Киреевой позвоню. Знаком с Киреевой? Она приедет, ты извинишься, и мы подумаем, прощать ли тебя, а дальше – видно будет.

– И как же вы собираетесь меня удержать? – ерничая, спросил ее Зубов и, сунув руку во внутренний карман, вытащил складной нож.

Однако не перочинный. И щелкнул, выбрасывая лезвие. Теперь он больше не изображал глумливого идиота. Он смотрел на нее со злым прищуром уголовника, которому нечего терять. От взгляда этих глаз даже Валерию проняло, и она тихонько ойкнула.

Лера не знала наверняка, применит ли психованный ублюдок свое оружие или только пугает. Еще Лера не знала никаких приемов самообороны. Она не могла молниеносно схватить его за запястье и заломить за спину руку, вывихнув плечевой сустав, а потом, в азарте схватки, садануть ребром ладони по предплечью и сломать уроду еще и предплечье. Не могла она и, лихо выбросив ногу в тяжелом ботинке, выбить нож сильным ударом стопы, чтобы нож пролетел несколько метров и вошел по самую рукоятку в мерзлую землю, а обезоруженный ублюдок, сложившись пополам, визжал, держась за свою раздробленную правую кисть.

Но она сказала, хмыкнув:

– Как удержать? Да делов-то.

И перехватив поудобнее баллон порошкового огнетушителя, который, вылезая из машины, для собственной безопасности вытащила из-под сиденья и держала у себя за спиной, она размахнулась и щедро впечатала красным цилиндром ему в лоб. Исключительно в качестве самообороны.

Потом, дотащив отключившегося Феликса до его «Фольксвагена» и впихнув внутрь, выдернула из зажигания ключ и заблокировала двери. Достала из кармана мобильник, пальцы забегали по кнопкам.

Лера звонила Киреевой, но та трубку брать не хотела. Лера прислушалась и ругнулась. Из салона законсервированного Феликса глухо, еле слышно пробивался меланхоличный напев старой доброй «Желтой субмарины», которая парадоксальным образом ассоциировалась у Надежды Михайловны с активной личностью Валерии Буровой.

Лера прошагала к корявой дыре в тонированном стекле и уже четко и без всякого сомнения услышала голос Пола Маккартни и его ребят. Понятно. Мобильник Киреева посеяла, когда вырывалась наружу, и сейчас он валяется внутри машины где-нибудь между сиденьями или под бардачком.

Несколько поколебавшись, Валерия выбрала из списка контактов другой номер. Этим номером пользоваться не хотелось, он достался ей не совсем честным путем, так, на всякий случай достался. Вот случай и приспел.

– Иван Викторович? Вы не могли бы передать Надежде Михайловне?.. Я этого извращенца поймала. Если хочет, пусть приезжает и с ним разбирается.

И только проделав все это, она подошла к верному другу Михе и, поглаживая его новые шрамы, зашмыгала носом.

Вчера Надежда так и не смогла толково объяснить Лапину, кто такой Феликс Зубов. Его, кажется, только этот вопрос и интересовал. А еще то, зачем она села к нему в машину и куда с этим хлыщом собралась ехать.

Зато она постаралась это объяснить ребятам из полиции, приехавшим забрать бизнесмена из глубинки с собой. Ребят вызвонил Берзин.

После звонка Ивана Петрас довольно быстро примчался их выручать, оседлав служебный микроавтобус. Благо, что драма, похожая на фарс, развернулась не особенно далеко от их офиса.

До его приезда Лапин к Надежде с расспросами не лез, они стояли на краю тротуара молча, подставляя спины холодному февральскому ветру. Он больше не обнимал ее за плечи и не прижимал ее голову к груди. Как-то так получилось. Надежда жалела, а с другой стороны, что толку обниматься?

Надина шуба на удивление быстро обсохла, но она все равно чувствовала озноб, и сердце билось какими-то неправильными толчками, и спазм стискивал горло.

«Все-таки надышалась», – подумала она почти равнодушно.

Ее больше беспокоило то, что Лапин был голый, точнее – без дубленки. Лапина ей было жалко, и она боялась, что он может простудиться и заболеть.

Когда Петрас подкатил свой микроавтобус, и они оказались в тепле салона, то, прежде чем ехать куда-либо дальше, Лапин потребовал от Надежды объяснений.

Надя попыталась, но получалось бестолково и слишком длинно. Однако суть рассказа была понятна: Киреева по уши влезла в чужие дела и чуть было не поплатилась за это.

Лапин слушал ее негодующе, Берзин – невозмутимо. Чистый прагматик, он вычленил все, что относилось к недавнему инциденту, и сразу же вылез посмотреть на брошенный коврик, а потом подобрал с мостовой почти пустую бутыль.

Бутыль понюхал осторожно, покашлял. Остатки жидкости вылил прямо на асфальт, а саму бутыль и коврик упаковал в пакет, вернулся в автобус и пристроил пакет на одно из сидений. Спросил Надежду, как все-таки она себя чувствует. Потом раскрыл свою аптечку, извлек из нее какую-то ампулу, надломил, сунул в нос и приказал дышать.

Надя послушно дышала, и через какое-то время ей стало легче.

– Что это? – спросила она Берзина, возвращая стекляшку.

– Антидот. Им армейские аптечки комплектуют, а я по привычке вожу.

Тут как раз позвонила Валерия. Трубку Лапин Надежде так и не дал, а сразу сунул ее Петрасу, чтобы тот уточнил у Буровой адрес и проезд.

Когда они домчались до места и встали, уткнувшись капотом в тяжелый зад Лериного джипа, Лапин приказал, чтобы Надежда не выходила, но она, конечно, не послушалась. Пока выбиралась из микроавтобуса и протискивалась мимо бока внедорожника, из «Фольксвагена» уже успели вытянуть «извращенца» и поставить возле дверцы его машины. Зубов стоял, зажатый в полукольцо двумя мужчинами и одной женщиной, которая по штурму и натиску не уступала многим мужчинам. Ситуация ему не нравилась.

Да и вид у хлыща и пижона Зубова был не очень. Надя решила, что кто-то из мужчин уже успел его приложить, но потом оказалось, что это Лера, огнетушителем. Кровь из носа он к тому времени остановил, но шишка на лбу наливалась соком и под глазами проступили синяки.

Надя подошла к Лере, обняла ее и сказала на ухо: «Спасибо».

Киреева чувствовала себя не просто разбитой, она чувствовала себя опустошенной. Выпотрошенной и обескровленной. Даже злорадствовать у нее не было сил. Не было сил ликовать и радоваться, что она вычислила преступника и может реконструировать, как именно он совершал свои злые дела. Единственная мысль о том, что Инесска теперь будет вне подозрений, немножко ее согревала, и то сквозь кору отупения, бывшую не чем иным, как защитной реакцией психики, которой сегодня досталось.

Зубов тем временем верещал, что он совершенно не понимает, что происходит, не понимает, почему на него напала эта ужасная женщина, и он требует, чтобы его немедленно отпустили, принеся извинения.

Петрас бросил на него еще один взгляд, сплюнул, отвернулся. Обратился к Лапину:

– Иван Викторович, я сейчас позвоню знакомым ребятам из отделения, потом мне придется их подождать. И Надежде Михайловне тоже, как потерпевшей.

Лапин ответил, что и он останется ждать, а Бурову отправил работать.

Бурова, скрипнув зубами, полезла в свой джип. Лапин, обернувшись ей вслед, проговорил:

– Валерия Львовна, я вам очень благодарен. За все.

Бурова что-то пробурчала, а потом крикнула Берзину, чтобы тот убрал с дороги «буханку».

Вскоре приехали сотрудники полиции и принялись составлять протокол. Надежда сидела у них в машине и отвечала на вопросы, а сама держала в голове, что обязательно надо не забыть кое о чем сказать им.

Когда вопросы закончились, она сказала:

– Я хочу сделать заявление. Это очень важно, это имеет отношение к убийству, а может быть, и не к одному. Там у него в бардачке вы найдете буклет одного медицинского центра. Передайте его, пожалуйста, оперуполномоченному Кутузову. Передайте, чтобы ваши эксперты осмотрели внимательно нож. И еще. Им надо будет обязательно получше изучить парик и некоторые вещи, которые лежат на дне чемодана в багажнике у этого… человека. И его ноутбук тоже нужно изучить. Ноутбук вы видели, он на заднем сиденье. Только вы непременно все передайте. Это важно. Я не знаю, в каком отделении служит лейтенант Кутузов, но ведь вы сможете узнать?

Берзин, который при сем присутствовал, что-то забубнил на ухо капитану, составлявшему протокол. Видимо, просвещал его насчет Надеждиных детективных способностей.

Капитан, довольно равнодушно слушавший до сих пор ее директивы, после берзинских комментариев посмотрел на нее внимательно и тут же направился к машине задержанного.

Задержанный заверещал, втискивая лицо между прутьями решетки, что никакого буклета у него не было и что буклет ему подсунула эта стерва.

Сегодня она на работе. Видимо, это ее последний рабочий день. Только почему – видимо? Последний и есть. Нужно идти в отдел кадров, ее уже заждались. И еще непременно надо будет с девчонками пообщаться. О ее скоропостижном увольнении они, скорее всего, ничего не знают.

Вчера после всех дел Берзин на микроавтобусе завез ее домой, так распорядился Лапин. Он сам сел рядом с водителем, а Надежда осталась в салоне. Ей было обидно. Особенно обидно оттого, что не может поговорить с Лапиным и выспросить, как он-то оказался на месте происшествия да еще подоспел в такой момент, когда Наде понадобилась помощь. Да и Валерия тоже весьма ловко смогла подсечь негодяя Зубова.

Все это было удивительно кстати и оттого очень непонятно, а Надя не любила неясности. С Валерией она сможет разобраться и завтра, а вот историю Лапина ей хотелось бы узнать уже сейчас.

Когда микроавтобус подъехал к ее дому, было уже темно. Надя, еще раз поблагодарив своих спасителей, спустилась с порожка и направилась к подъезду, с удовлетворением отметив, что Лапин выскочил следом. Она уже приготовила проникновенную речь, но так и не произнесла ни слова, Лапин ее опередил. Он догнал ее возле дверей подъезда, окликнул: «Надежда Михайловна, погодите-ка», а когда Надя остановилась и повернулась лицом к нему, сухо проговорил:

– Завтра зайдете к Майоровой в отдел кадров и отзовете заявление.

Надежда усмехнулась легонько и сказала:

– Нет.

А затем, нарушив каменное молчание, светским тоном произнесла:

– Еще раз огромное спасибо за все, Иван Викторович, и всего доброго, мне пора. Муж, наверное, места себе не находит.

Лапин повернулся и пошел к серому силуэту микроавтобуса, в котором на водительском сиденье скучал невозмутимый Берзин. А Надя, поднимаясь в лифте на свой этаж, думала, что поскорее бы начался и закончился завтрашний рабочий день.

Она решила, что нужно будет одеться с шиком и накраситься тщательно, чтобы никому даже мысль не залетела в голову, что она неудачница и отработанный материал.

Судя по реакции Оксанок, привыкших ко многому, это ей удалось.

Оксанка Терехина даже с умеренной фамильярностью спросила, куда это начальница сегодня собралась после работы.

А по дороге в отдел кадров ее перехватил Лапин, который покуривал в лифтовом холле, мимо коего как раз и пролегал путь к Наташке Майоровой. Он сильно дернул ее за руку и приказал следовать за ним. Они в полнейшем молчании проследовали в лифт, а потом спустились на первый этаж, вошли в цеховое пространство, наводя страх и трепет на сборщиц, обмотчиц и даже господ наладчиков, прошли в дальний конец большого, как самолетный ангар, цеха и оказались перед невзрачной дверью начальника участка Гуляева Василия.

Лапин толкнул ладонью дверь и, увидев, что хозяин на месте, протащил Надежду внутрь каморки, с трудом вмещавшей в себя письменный стол, два стула и потертое велюровое кресло.

Гуляев таращился на них ничуть не меньше, чем давеча наладчики и сборщицы. Он приподнял зад от стула, собираясь как-то по-особому поздороваться с высоким начальством, но Лапин не дал ему это сделать.

Лапин прорычал:

– Ты все это затеял? Ты! Тогда давай говори, что мне с этой твоей… гениальной и шикарной дальше делать. Не понимаешь? Ах, он не понимает, надо же!.. – и Лапин с театральным изумлением обернулся в сторону Надежды Михайловны, призывая и ее тоже поизумляться такому тупому непониманию, а потом вновь взглянул на ошалелого Василия: – Она же мне все жилы вымотала за эти две недели, веришь?

Василий посмотрел с любопытством на Надежду, та встретила его взгляд и улыбнулась. Улыбка получилась неуверенной и робкой, совсем не такой, как обычно, ничего победительного или хотя бы задорного в ней сейчас не было. Однако Лапин заметил, что они переглянулись, и это вызвало новый приступ его буйства.

– Переглядываетесь?! Клоуна из меня сделали?! Переглядываются они!..

Васька споро полез в нижний ящик своего письменного стола, зашуршал чем-то и извлек почти целую бутылку перцовки.

– У меня из закуски только вода из чайника. Позвонить мужикам, чтобы чего-нибудь подогнали?

– Да иди ты со своей закуской!.. – продолжал бушевать Лапин.

Василий кивнул, быстро извлек из того же ящика две разнокалиберные чашки и несколько пластиковых стаканов и поспешно наполнил емкости алкоголем. Стакан взял себе, а кофейную чашку подвинул Надежде.

Мужчины выпили. Надя отхлебнула и тут же метнулась в сторону чайника. Лапин утих. Гуляев спросил:

– Иван Викторович, а можно оформить ваш вопрос как-то более определенно? А то я что-то не совсем понял, чего вы от меня хотите.

– Я и сам не знаю, Вась. Да брось ты с Викторовичем. Зови, как обычно. Она вон все равно увольняется, рассказать никому не успеет. Я ее сам под белы ручки через проходную проведу и распоряжусь, чтобы ни под каким видом больше сюда не пускали.

Надежда молчала, отвернув голову в стену. Василий тоже молчал, а потом спросил все же:

– А от нее-то чего ты хочешь?

– Вась, вот ты спроси ее, зачем она увольняется? Нет, вот возьми и спроси?

– А зачем вы мне деньги в лицо кинули? – с жалобной обидой в голосе выкрикнула Надежда. – А перед этим про девок каких-то рассказывали, про фотомоделей!

– Да про фотомоделей ты сама мне прогнала, не помнит уже, а на меня валит! Не нужны мне твои девки!

– Тихо, тихо, друзья, – засуетился Василий, наливая еще перцовочки, – вот выпейте и успокойтесь.

Лапин выпил. Надежда, сунув нос в чашку, понюхала и пить не стала.

– Понимаешь, Вась, у нее аллергия на шерсть.

– Ну, – не стал спорить Вася.

– А у меня Колян. Я ее поэтому даже на чай пригласить не смогу. И что мне теперь прикажете, Коляна на улицу гнать? А она увольняется!

– То есть ты о чем, Вань? – никак не догонял Гуляев.

– А я о том, что… – Лапин замолчал.

Сидел ссутулившись. Посмотрел на Василия, тяжко выдохнул и произнес:

– Тянет меня к ней, Вась, со страшной силой тянет. Думал, хоть на работе время от времени ее видеть буду. Я ее, вообще-то, каждый день видеть хочу. Вот ты прикинь, что2 она меня вынудила сказать, а? Ну, начал бы я за ней ухаживать, а что потом? К ней в дом напрашиваться? Не по-мужски это, как ты считаешь? Снимать номер в гостинице? Это свою женщину не уважать. Да и глупо, у меня же есть квартира, в которой, кроме меня, никто не живет.

– Кроме тебя и Коляна, – вставил Василий, наливая по новой. – А давай мы ее спросим. Вот же она, тут сидит.

Он развернулся в сторону Надежды Михайловны, которая сидела с пунцовыми щеками, как девчонка, и не могла придумать слова, какие было бы уместно вставить в этот сугубо мужской диалог.

– Надежда Михайловна, вы почему увольняетесь?

– Он меня обидел.

– А он сейчас прощения попросит. При свидетелях. Попросишь? Вот видите, он уже просит. Останетесь?

– Нет, – процедила Киреева сквозь зубы.

Разговор ее начал раздражать.

– Почему? – с дотошностью подвыпившего адвоката наседал Гуляев.

– Потому что хватит вашему Ване и других девок. Они на него теперь гроздьями вешаются. Нет у меня никакого настроения на это смотреть. Казанова хренов. В джинсы вырядился, тонкую водолазку напялил, торсом своим выставляется. Знала бы, ни за что не просила парикмахера так тебя постричь.

– Так это все-таки ты его надоумила? – воскликнул Лапин. – Ты? А я ведь что-то такое подозревал! Ну, ты и змея!

Киреева вскочила, собираясь уйти и хлопнуть как следует дверью, но Василий ее опередил. Он сказал торопливо:

– Прошу прощения, люди, но мне надо на участок, а то там без меня они наколбасят. Я вас пока снаружи закрою.

И опрометью кинулся к двери, не забыв и в самом деле закрыть ее на замок.

– И что мне теперь делать, госпожа Киреева? Меня к тебе тянет… Сильно тянет… – прошептал ей на самое ухо Лапин и прижал ее ладонь к своей рельефной груди, плотно накрыв своей ладонью.

– Меня тоже. Меня тоже к вам тянет, Иван Викторович, – взволнованным шепотом призналась Надежда, уткнувшись носом в его водолазку.

– Может, возьмешь заявление обратно? Я тебя сделаю начальницей над всеми уборщицами. И разрешу ходить без синего халата. А в обеденный перерыв мы с тобой будем вместе ездить обедать в какое-нибудь кафе. Или ресторан, если тебе больше нравится ходить по ресторанам. И Ираиду я прогоню, хочешь?

– Нет.

– Почему?!

– Грязно.

– В смысле?

Но он понял, о чем она говорит.

– Тогда давай уже лечить твою аллергию. Сейчас масса всяких препаратов. И врачи попадаются хорошие. Я поспрошаю среди знакомых, мне кого-нибудь порекомендуют. Согласна?

– Видишь ли, Иван. На самом деле у меня нет никакой аллергии. Это такая исторически сложившаяся ложь. Она меня часто выручала. Но… Есть одно но. Есть человек, который может быть против того, чтобы я пила чай в компании с тобой и Коляном.

– Твой муж, – желчно проговорил Иван.

– Муж? Ах, муж… Мы разводимся скоро, я не говорила? Нет, не муж. Я беспокоюсь, что сыну может это не понравиться.

И Лапин с непонятной для Нади интонацией произнес:

– Сыну… Да, твой сын действительно мужик серьезный.

С Инесски все как с гуся вода. Как будто и не было бессонных двух недель и ожидания, что позвонят и заберут на нары. Она командовала на Надиной кухне так же нагло, как и обычно, хотя нет, кое-что новенькое все же появилось.

Инесска спросила, какого чаю Наде заварить.

Можно и чайку попить, время есть. Сегодня у них один гость на двоих, и этот гость сам к ней напросился. А потом уже напросилась и Инка, когда узнала, кто придет к невестке на чай. И даже испекла торт. Бисквитный торт ей всегда удавался.

Они сидели, звенькая ложками в чашках в красный горох, и молчали.

– Надь, ты точно решила разводиться? – наконец коснулась больной темы Инесса.

– Да. Точно.

– Ты, Надь, прости его. Не держи зла.

– Защитница нашлась. Да не собираюсь я на него ничего держать. Если на то пошло, я ему сыном обязана. А что до обиды и прочего… Со временем, наверное, и это пройдет. Он сейчас у тебя обитает? Я хотела сказать, он домой вернулся?

Инесса сопнула носом:

– Нет. Наверное, на даче вашей. Или у бабы. Извини, Надь.

– Да пошел он, – в сердцах проговорила Надя и встала неизвестно зачем. Полезла на полку за печеньем.

– Ты чего, печенье жрать собралась? – возмутилась Инесска. – Аппетит перебьешь, торт есть не будешь, а я старалась, пекла.

Зазвонил дверной звонок, и с розовым букетом наперевес в прихожую ввалился Сергей Михайлович Кутузов, оперуполномоченный полицейский лейтенант. Нет, минуточку, теперь уже капитан. Ему недавно дали капитана, и именно это явилось причиной и поводом напроситься к Надежде на чай. Он считал, что кое-чем обязан Надежде, а она не отрицала. Это очевидная вещь. Конечно, обязан.

Кутузов выпучил глаза, увидев на кухне недавнюю подозреваемую по делу, но быстро сориентировался, принялся громогласно высказывать Надежде Михайловне восхищение ее умом и дерзкой смекалкой и призывал Инессу к нему присоединиться.

Торта он съел много, больше половины схомячил. Инесса была довольна. Интеллигентно вытер губы салфеткой, поблагодарил милых дам за шикарное чаепитие и спросил:

– А почему это вы, милые дамы, ко мне с вопросами не пристаете?

– А зачем нам приставать, Сергей Михайлович? Мы и так всё знаем. Можем сами вам все подробно рассказать, – с самодовольной ухмылкой ответила Надежда.

– Это даже интересно, – саркастически произнес задетый за живое опер, – расскажите.

– С самого начала?

– Давайте с самого начала.

И Надежда, поигрывая чайной ложечкой, принялась излагать.

Феликс Зубов действительно был дальним родственником брата и сестры Врублевских. И он действительно про них не вспоминал, живя в относительном благополучии в подмосковном городке Редникино, откуда Игорь и Даша уехали около десяти лет назад, перебравшись на постоянное жительство в Москву. Хотя в столицу Зубов наезжал регулярно – по делам бизнеса или развлечься.

Совершенно случайно он узнает, что владельцем известной сети магазинов электроники является не кто иной, как тот самый четвероюродный Игорь, и тогда собственное Феликсово благополучие, состоящее из цеха по переработке капусты, двухкомнатной квартиры в пятиэтажке рядом с железнодорожной платформой и год назад приобретенного «Фольксвагена», померкло в тени чужого богатства. Он теряет душевный покой. Зависть – очень сильное чувство.

– Он узнал неслучайно, – перебил ее Кутузов, – вернее, не совсем случайно. Общий знакомый, вернувшись из Москвы, рассказал ему, что видел, как Игорь садился в крутую тачку после того, как гарсон подогнал ее к дверям ресторана на Моховой. Зубова это задело, и он решил позвонить Врублевскому, чтобы убедиться, что общий знакомый обознался или напутал.

– Да, наверное, ему действительно на этот счет требовалось успокоиться. Для этого он звонит Игорю и напрашивается к нему в гости. Приезжает и убеждается, что Игорь действительно богат, причем богат даже по столичным меркам. Я думаю, что первый визит к Врублевским он сделал давно. Год назад или полгода как минимум. С каждым следующим посещением его зависть все больше наливалась силой и матерела. И наконец, настал момент, когда он просто не мог ее в себе носить, она потребовала выхода. Зависть, как известно, действует двояко, либо – либо: вариант первый – уничтожить, вариант второй – отобрать и присвоить себе. Зубов остановился на втором варианте, как вполне проходном, и начал разрабатывать стратегию. Он выяснил, что здоровье Игоря весьма слабое. Я сама про его диагноз толком не знаю, предполагаю лишь, что связан он либо с внутричерепным давлением, либо вообще с опухолью головного мозга.

– И то, и то, – подтвердил ее предположение Кутузов. – И с сердцем проблемы. Ему нужен уход и покой, тогда, может, и протянет подольше. Уход он себе обеспечит, а вот без стрессов в бизнесе не обойтись.

Надежда согласно кивнула и продолжила:

– Так вот, Феликс узнает, что по здоровью Игорь находится в группе риска. А также что он очень привязан к сестре. Вывод напрашивается сразу: если случится несчастье с сестрой, то брат на этом свете задержится недолго. Конечно, расчет Феликса на скоропостижную смерть Игоря мог и не оправдаться, но ведь все равно надо было с кого-то начать. Феликс выбрал Дарью. У него не было в Москве знакомых в определенных кругах, и он не хотел обращаться к наемникам. На профессионального киллера денег Зубову было жалко, а с любителем из шантрапы могут случиться проблемы. Не выполнит заказ, попадется полиции, сольет заказчика, ну и так далее. Он решил сделать все сам. Если это могут делать другие, почему бы то же самое не сделать самому. Я сейчас рисую картинку предположительную, прервите меня, если я ошибусь в выводах.

Кутузов произнес с улыбкой:

– Пока все так. Рисуйте дальше.

– Так вот. Он изобретает схему. Ключевая ее идея заключалась в том, чтобы замаскировать убийство Дарьи в ряду схожих убийств. Но как это сделать? Средство достижения невольно подсказала ему Галина Шевчук, психотерапевт и хозяйка клиники, покончившая с собой у себя в медцентре. Вероятно, на сайт с объявлениями о купле-продаже душ Зубов так же, как и она, наткнулся случайно. Вероятно, что-то его позабавило, что-то показалось интересным. Но когда он прочитал объявление «пантеры Галы», в его голове родилась авантюрная затея. Галина хотела успеха в бизнесе и поведала, каков ее бизнес. Очень Зубову понравилось, что метресса прочищает мозги старым теткам.

Инесса конфузливо кашлянула.

Надя добавила:

– А также не очень молодым. Он понял, как именно можно воспользоваться Галой и ее паствой для обеспечения массовки. Пускай ее тетки немножко побузят на улицах города. Но в определенном ключе – объектами их нападений должны быть только молодые девчонки. И лучше, чтобы эти нападения со временем сделались более агрессивными. Он регистрируется на сайте под ником «Седьмой» и откликается на Галино объявление, соглашаясь на сделку. Иными словами, в обмен на ее душу обещает прорыв в бизнесе и кучу бабок, но с условием, если Гала будет слушаться его советов. Шевчук обрадовалась и дурацкий договор подписала. Вслед за этим Зубов подкидывает ей идею о выбросе «жизненной силы» и прочих эманациях и подталкивает к определенным действиям, то есть вынуждает провоцировать курсисток на членовредительство и тому подобное, вплоть до убийства. Она его слушалась некоторое время, затем взбунтовалась и принялась предъявлять претензии, поскольку проку от заключенного контракта так и не увидела. Тогда Зубов весьма изобретательно пригрозил применить к ней магическую формулу для отъятия души, и Гала снова ведется. Однако по прошествии времени она решает искать у кого-нибудь помощи или совета. Кстати, она получила хороший совет от одного человека, но, как теперь выяснилось, не воспользовалась им. Я имею в виду ее беседу с отцом Иоанном. Она подходила к нему с вопросом, правда ли, что возможно применить магическую формулу. Насколько я помню, в числе прочего он посоветовал ей обратиться в полицию. Я вам оставляла его телефон, Сергей Михайлович. Как, приглашали вы его к себе на интервью?

– Какая вы деликатная, Надежда Михайловна. Приглашали, на интервью приглашали. Он все подтвердил.

– Переписку с Галиной Зубов вел с двух разных компьютеров – со своего ноутбука и с компьютера из квартиры Врублевских. Это мы с Катериной Демидовой выяснили, вы ее не знаете. Очень хороший айтишник. Это я отвлеклась. Когда Зубову показалось, что почва достаточно унавожена, то есть хулиганские выходки старух общественностью замечены и органами правопорядка запротоколированы, он решил приступить к самому действию. Сначала он следил за Дашей, стараясь выяснить, каким маршрутом чаще всего она возвращается с работы. Не всегда, но все же бывало, когда она направлялась в сторону метро через плохо освещенный двор. Для его целей это было идеальным местом. Вероятно, он потратил несколько вечеров, сидя безрезультатно в засаде, пока наконец ему не повезло, хотя везение оказалось обманчивым. Именно в тот вечер Даше заблагорассудилось поменяться верхней одеждой с подругой, Ксенией Ульяновой, и это Ксению погубило, а Дашу спасло. Зубов ждал Дашиного появления, притаившись в глубине подворотни. Он подготовился, переодевшись в старушечье пальто и надев под капюшон черный патлатый парик. В темноте двора даже и грима особенно не понадобилось бы, хотя я не исключаю, что он гримировался. Именно плохое освещение, да еще то, что девочки поменялись одеждой, да еще то, что ждал он увидеть именно Дашу, сыграло с ним такую шутку. Он понял не сразу, что убил не ту, но все-таки понял. Потому что та застала его на месте злодеяния, появившись минутой позже со стороны освещенного переулка. Ей захотелось непременно забрать мобильник из кармана пальто, которое в то время было на Ксении, за ним и вернулась. Зубов, возможно, и решился бы напасть уже на Дашу, но в это время на ее крик подбежал Андрей. Поэтому Зубов был вынужден спешно покинуть место преступления, не забыв, однако, оставить возле трупа смятый буклет Центра коррекции. В полутемном дворе он обнаруживает мусорный контейнер и засовывает в него плащ-дождевик и бахилы, которые были нужны ему, чтобы не выпачкать одежду в крови жертвы и не оставить рифленых следов ботинок на асфальте. Но старушечье пальто и парик остаются на нем. Затем он, скорее всего, побежал к метро. Тут я вам точно сказать не могу. Я бы на его месте так и сделала.

– И вы угадали. От той подворотни до дома Врублевских два перегона подземкой. Он заблаговременно оставил свой «Фольксваген» за квартал от их дома, с тем чтобы после совершения убийства доехать туда на метро. В машине он снял старушечье тряпье и поспешил в квартиру Игоря, который его уже ждал на дружеский ужин. Планируя покушение, он рассчитывал, что никто его не сможет заподозрить, так как возможные свидетели увидят старуху, полицейские обнаружат буклет, а если все же потребуется алиби, то и здесь он был спокоен. Он намеревался, оставаясь в обличье нищей пенсионерки, пошарить возле супермаркета и добыть чек с подходящим временем на нем. Кстати, чек он тогда нашел. Но даже если бы нужного чека не нашлось, он был уверен, что под подозрение не попадет, так как, повторяю, будут искать старуху.

– А потом ему подыграла судьба.

– Да, – проговорил Сергей невесело, – судьба подыграла. И ведь ничего не сделаешь, никого не накажешь. Если в кармане у трупа лежит документ, следует убедиться, что документ принадлежит данному трупу. Собственно, для этого и вызывают родственников на опознание.

– Мне сын сказал, что девушки были совершенно не похожи, только рост и немножко фигуры.

– Мне нечего сказать, – сухо отрезал Кутузов. – Что касается меня, то я на лица смотрю. И это не я был у патологоанатома тем вечером. Однако, на минуточку, в кармане убитой был обнаружен еще и мобильник, и зарегистрирован он был тоже на имя Врублевской. Если господину Врублевскому будет угодно, пусть затевает расследование по факту. Только зачем? Сам он идет на поправку, а сестра его по-любому была обречена.

– Что вы имеете в виду?!

– Потом объясню. Продолжайте.

– Значит, ваши эксперты обнаружили следы пороховых газов?

– А вы и об этом догадывались?

– Да вот… предполагала. Уж очень способ был суровый – пуля в висок. Я потом девчонок на работе опросила. Так вот, они все без колебаний сказали, что уж лучше вены порезать, но лишь в том случае, если снотворного под рукой нет, а сильно приспичило. У меня есть одна подруга, Катя Демидова, она замечательно стреляет из всех видов оружия. Ей муж столько всего надарил, просто маньяк. И то она проголосовала за таблетки. Чисто гипотетически, конечно. И потом, что за странный текст в эсэмэске все-таки?

– А что с эсэмэской? – заинтересованно спросил опер.

– А вы ее не читали? А мне Андрей показал, ему тоже такая приходила. В ней написано, якобы Дашей, что она винит себя за то, что брат попал в больницу и что вместо нее убили подругу. И поэтому она не может больше жить. Так вот я хочу сказать, что болезнь брата – не мотив для самоубийства. Виделась я с Дарьей в тот день, нормально она на все отреагировала, без истерик. Из-за Игоря переживала, но все в рамочках. Да и чего убиваться-то, если он жив, хоть и не очень здоров? Мы с ней так и порешили, что, мол, поправится брат и все будет нормально. А по поводу второй причины для суицида, то с какой стати она решила, что подругу убили вместо, а не просто так? Разве она не была уверена, что на Ксюшу набросилась случайная сумасшедшая старуха? Откуда вообще из-за подруги такой надрыв? Я даже подумала поначалу, что Даша и есть тот самый инициатор «Седьмой», оттого она и терзалась чувством вины, оттого и с собой покончила, но и тут не все сходилось. Во-первых, в этом случае она должна была как-то иначе оформить свою мысль, то есть примерно так: «Из-за меня убили другую». А во– вторых, что важнее, переписка настоящего инициатора с «пантерой Галой» была им удалена из Интернета, когда Даша была уже мертва. Тому мы с Катериной были свидетели. По всему выходит, что данное эсэмэс-сообщение сочинял человек, который знал, что вместо Дарьи убили другую. Причем сочинял в спешке, иначе не допустил бы такой косяк. А кто это мог знать и почему он спешил? Только тот, кто не смог убить Дашу в подворотне, но зато инсценировал ее самоубийство дома. Логично?

Кутузов покрутил головой и сказал:

– Ну вы, Надежда Михайловна, даете…

– Сергей Михайлович, не преувеличивайте мои заслуги, – кокетливо улыбнулась Киреева. – Я предположить не могла, что все это сделал бизнесмен из провинции. Иначе не села бы к нему в машину. Вы не представляете, что я испытала, когда он поставил меня в известность, что является родственником Врублевских. Это же прямой мотив, а я даже никого не предупредила, с кем отправилась покататься по Москве. Жуть. И что Зубов? Признался?

– Не сразу, но признался. Что касается убийства Ксении, то признаться его вынудили улики – нож с микрочастицами крови и буклет Центра коррекции, который он забыл выбросить из своей машины. С ножом жадность его подвела конкретно. Избавился бы от орудия убийства, мы бы его еще долго щучили, буклет – улика косвенная. Правда, ножик хорош, немецкое качество. Но я не об этом. Нам стало интересно, а зачем он вообще пошел на это преступление? Неужто и вправду маньяк? Ведь с Ксенией Ульяновой он раньше нигде не пересекался, и мотивов для убийства у него не было. Я ознакомился с показаниями, которые вы, Надежда Михайловна, дали коллегам из другого района, и обратил внимание на одну подробность. Похоже, что покушение Зубова на вас посредством жидкого цианида было спровоцировано вашим же ему рассказом о некоем завещании Игоря Врублевского. Это натолкнуло меня на мысль подробнее ознакомиться с контактами Зубова и проследить цепь последних событий. Таким образом я выяснил, что Зубов, будучи проездом в Москве, часто захаживал в гости к другу детства Игорю Врублевскому, а также то, что сестра Игоря недавно покончила с собой. Я запросил у коллег дело об этом самоубийстве и внимательно в нем покопался. Прежде всего, мне показался существенным тот факт, что Ксения Ульянова и Дарья Врублевская были знакомы и работали в одном месте. Могло ли быть совпадением то, что убийца Ульяновой был вхож в дом Врублевских? Настораживающий факт, не так ли? Далее. На оружии, из которого Дарья в себя стреляла, никаких отпечатков пальцев не обнаружили. Странно? Мне тоже так показалось. Поэтому я и попросил провести экспертизу верхней одежды Зубова. Экспертиза показала остатки на ней пороховых газов, и Зубов не смог объяснить, как они там оказались. Улики и здесь его приперли к стене, и он был вынужден признаться, что застрелил Дашу, а потом инсценировал ее самоубийство. Вот как, с его слов, это было. После того как Игоря отвезла «неотложка», Зубов отправился к себе в гостиницу и оттуда принялся названивать Дарье домой, но трубку так никто и не взял. На следующий день он продолжил ее поиски по всем телефонным номерам, которые нашел в органайзере Игоря. Он проявлял такое упорство, так как хотел по интонациям ее голоса определить, узнала она его в старухе-убийце или не узнала. Феликса беспокоил факт, что Дарья не пришла ночевать домой, а не пришла она, возможно, именно из-за того, что его заподозрила. Это серьезное осложнение могло помешать разобраться с Дарьей в дальнейшем. Для начала ему нужно было с ней поговорить и запудрить мозги. Он был уверен, что сможет это сделать, девчонка-то глупенькая. Однако в целом ситуация радовала: Игорь в тяжелом состоянии, так и не пришел в себя, а если когда и придет, то Феликсу ничего не будет стоить огорчить его чем-нибудь снова. Или правильно преподнести известие, что сестрица жива. Радость тоже может стать стрессом. А потом и с Дашкой можно будет не спеша управиться. Но прежде ее надо найти и развеять все ее страхи, ежели таковые имеются. Когда после тщетных попыток до нее дозвониться он услышал по телефону ее голос, то просто возликовал. Она ему звонила откуда-то с пути и с чужого мобильного. Я так понял, что звонила она как раз в то время, когда вы, Надежда Михайловна, перевозили ее с вашей дачи. Зубов с ней договорился, что подъедет и вернет ключи от квартиры. Что он задумал на самом деле, мы теперь не узнаем. Сейчас-то он говорит, что все вышло почти без его воли, но верится с трудом. Когда он приехал и позвонил в дверь, звонка Даша не услышала, потому что в квартире громко играла музыка. Он вошел, воспользовавшись ключами, и нашел ее в кабинете брата, сидящей в кресле спиной ко входу. Он понял, что это хорошая возможность. По его словам, музыка грохотала так, что он не расслышал бы даже собственного голоса. Где Игорь держит свой пистолет, Зубов знал – в шкафу, сбоку от двери. Вот так это и произошло. Потом, когда Даша была уже мертва, на полу рядом с креслом он увидел мобильник, проверил список контактов и понял, что этот мобильник Дашин – корпоративный, то есть служебный. Там было много имен с указанием должностей: корректор, главред и так далее. Сочинил сообщение и отправил всем сразу.

– Значит, сообщение вы читали?

– Как вам сказать… Зубов сам про него рассказал на допросе, когда выкладывал все начистоту. Но мы же и без текста нашли виновного? Надежда Михайловна, вы согласны?

– Поздравляю, Сергей Михайлович, – сказала Киреева, – хорошая, профессиональная работа. Не удивлюсь, если и светило психологии он тоже отправил на тот свет, хотя не представляю, как это было бы возможно.

– А я вам объясню.

– Вы не шутите?! – ахнула Надежда.

– А чего мне шутить? Я серьезен. Вы же нам наводку дали на его гардеробчик?

– В смысле чемоданчик?

– В смысле чемоданчик. Так вот, там удивительная подборка вещей нашлась…

– Прикид рок-музыканта?

– Да. Но это сверху. А на самом донышке совершенно неуместный пиджак, джинсы и рубашка, все мятое и чрезвычайно ношенное. Возможно, не обратил бы я на эти детали никакого внимания, если бы не комплект – седой парик, борода, усы, которые были засунуты в общий тюк с этим тряпьем. Не там они должны были лежать, вовсе даже не там. Зубов, он же педант и вещи свои любит. Парику надлежало быть нанизанным на пластмассовую голову и уложенным в холщовый мешочек вместе с черным собратом, а получается – голова катается по багажнику отдельно, а парик в куче с обносками – отдельно. Что-то у меня внутри засвербело… Я попросил наших ребят проверить эту одежду тоже. Представьте себе, свербело не напрасно, на пиджаке обнаружился длинный рыжий волос. Женский. Вспоминаю, с чего все началось. Вспоминаю, какого цвета были волосы у самоубийцы Шевчук. Правильно, рыжие. Эксперты проверили – волос принадлежал ей. Значит, Зубов встречался с ней лично, хоть и категорически это продолжает отрицать. Более того, уверяет, что в ее центре тоже не был, а буклеты ему Шевчук прислала по почте, вот только конверт он не сохранил, не видел необходимости. Значит, врет! Зачем? Подняли материалы по тому самоубийству. Все чисто, не придерешься. Тогда я вызываю его на допрос, надеваю на себя злобную морду и ору прямо в харю, что мы всё знаем, потому что волос вот он. Сработало, не выдержали нервишки, раскололся. Там что вышло? Эта дурында, хоть о мертвых плохо не говорят, написала ему одно сообщение по электронке, несколько нервное. О том, что намерена обратиться за помощью к лицам, компетентным в данном вопросе. Мы теперь можем предположить, что она имела в виду помощь священника, если все же с ним имела впоследствии беседу. И вопрос ее был связан с мистической составляющей этой истории, в которой она так запуталась, а не с криминальной. Про криминальную Галина, по всей видимости, и не думала. А этот псих решил, что она грозит обратиться в компетентные органы, то есть к нам. В тот вечер, когда он совершил убийство Ксении, Зубов уже был на взводе. Во-первых, убивал он все же не каждый день, понервничал, а тем более потом оказалось, что готовился и нервничал понапрасну, убил-то все равно не ту, огорчился, наверное. В таком заполошном состоянии приехал к Игорю на ужин. Потом звонок из полицейского морга. С Игорем случается приступ, и он практически у Зубова на руках впадает в кому. Вроде бы что-то обнадеживающее засветило для нашего злодея, да? Отправил друга в больничку, приехал к себе в гостиницу, понабирал несколько раз Дашу, не дозвонился, открыл ноутбук развеяться. И в электронной почте обнаружил затерявшееся непрочитанное письмо, то самое, как раз про компетентные органы. Он сразу же решил, что это нужно срочно урегулировать. Позвонил по телефону Центра коррекции и убедился, что Галина все еще на месте и будет там до позднего вечера, переоделся, изменил внешность при помощи парика и прочего и рванул по пустым вечерним улицам на автомобиле до ее офиса. И урегулировал. У него, кстати, это легко получилось. Зубов ведь уже провел дистанционно психообработку своей марионетки. Она хоть и бодрилась, однако все мы немного суеверные. Да еще и специфика места. Вы там не были? Оно и к лучшему. Жуткий кабинетик.

– Я была, – пискнула Инесса.

– И как впечатления?

– Давящие, – призналась Инесса, – но нам всегда казалось, что Галина Васильевна там как рыба в воде. Она так держала себя, словно была вершительницей судеб и повелительницей тонких материй. Ну, нам так казалось.

– А у этой властительницы оказались расшатанные нервы и податливая психика. Феликс Зубов принялся ее пугать. Во-первых, заявил Галине, что он есть не кто иной, как теперешний хозяин ее души, а во-вторых, приказал умереть. Прикиньте, Надежда Михайловна, вот, например, я вам приказываю умереть. Ваши действия?

– Пошлю вас на фиг, извините, Сергей Михайлович.

– А эта дамочка сразу же поняла про себя, что подчинится. И что по-другому – никак. Ей этого здорово не хотелось, она отступала от этой сволочи в глубь учебного класса, пока не задела плечом висящую веревку с петлей на конце, а потом послушно полезла на подставленный стул. Он довольно живописно все рассказал, подонок. Такое впечатление, что хвастался. Он даже приказал ей стул отпихнуть самой, после того как петля была спущена на шею. Что она и выполнила.

Надежде сделалось жутко. И к такому сладострастному убийце она бестрепетно села в машину? Она посмотрела на содранные костяшки. Кажется, ей повезло даже больше, чем она полагала.

– А зачем он к ней в старом пиджаке явился? Из предосторожности?

– Естественно. Борода и седой парик как раз и были призваны ввести в заблуждение вероятных свидетелей. Но дело не только в этом. Уж, видно, такая у него натура, тянет на фарс с переодеваниями. Вы представляете, дамы, эти пиджак и брюки он возит с собой постоянно, на тот случай, если произойдет какая-то незапланированная деловая встреча или переговоры, на которых полезнее выглядеть бедным, а не богатым. В этом случае он изображает опустившегося интеллигента. Но седой парик и борода из другой оперы. Они как раз принадлежность его концертного костюма, когда он желает создать образ рок-музыканта в годах, этакого ветерана и монстра рока. А Дашу убивать он отправился в черном парике – исключительно из-за длины волос. Черный парик, как вы понимаете, тоже из его передвижной костюмерной.

Инка вдруг сказала:

– Надь, а я ведь его видела. Ну, убийцу этого, Зубова. Точно как вы его описали, Сергей Михайлович. В рябом пиджаке и борода нечесаная.

– Ну-ка, ну-ка, – произнесла заинтересованно Надежда.

– Если можно, поподробнее, – тоже заинтересовался капитан.

– Примерно месяц назад это было, а может, чуть больше. Я как раз на очередной тренинг шла. Вот. Вхожу в фойе, а этот козел меня тормозит. Здравствуйте, говорит, Галина Васильевна дорогая. Не запишете ли на ваши знаменитые курсы мою старшую сестру, а то она совсем, говорит, опустилась, за собой не следит, и нам с женой жизнь бесконечными скандалами портит. Ей нужно заново смысл жизни открыть, а я знаю, что на своих курсах вы как раз этим и занимаетесь. Я ему отвечаю, что я не Галина Васильевна и что поднимайтесь, гражданин, к нам на второй этаж и с ней разговаривайте. Но тут он неожиданно обеспокоился, что непрезентабельно одет, и попросил меня вынести ему из офиса Галины хоть какую-нибудь визиточку с контактами, и тогда он с ней созвонится и договорится заранее о дне, когда можно будет к ней прийти.

– И ты все это скушала?! – возмутилась Надежда.

– А что такого?! – возмутилась Инка в ответ. – Что особенного? Эти буклеты у нее в холле на журнальном столике навалены высокой кучей! И именно для того, чтобы желающим раздавать. Она, кстати, один раз даже нас просила, чтобы мы их по почтовым ящикам распихали. А на первый этаж не выносила, потому что толку не было. Местная уборщица всю макулатуру сразу сгребает – и в мешок. А Галина к полиграфии бережно относилась, на тиражах экономила.

– Вот оно как… – удовлетворенно протянул Кутузов. – Отличненько. Теперь вообще все на своих местах. Не люблю белых пятен, знаете ли.

– Но мне все-таки непонятно, – вернулась к предыдущей теме Надежда. – Как-то очень кстати оказались у него под рукой все эти театральные принадлежности. Он что, никогда с этим чемоданом не расставался? Зачем?

Кутузов пожал плечами:

– Говорит, забыл вытащить из багажника после последней вечеринки. Но я думаю, возил специально. Он же не с бухты-барахты пошел на преступление, он к нему готовился. И с нетерпением ждал возможности, когда представится случай уничтожить этого друга детства, который так бесил его своим благосостоянием.

– А пенсионерский набор для старушки Зубов нашел на помойке? Или в секонд-хенде приобрел?

– Вот не уточнял, Надежда Михайловна, извините, – усмехнулся опер. – Думаете, с этим у него были большие проблемы? А хотите узнать, за что он на вас так взъелся?

– Ну, чего же тут непонятного? Объявилась наследница еще одна, лишнее звено, нужно устранить. Сама себе удивляюсь, как это я так сымпровизировала безошибочно?

– Страшно не было?

– Сначала не было. Все-таки среди бела дня, в центре города.

– Не хочу вас огорчать, но вы ошибаетесь. Хотя я сам поначалу думал, что дело именно в этом мотиве. Но – нет. Что объявилась наследница, его напугало не очень. Ведь даже если такое завещание и существует, его легко можно будет оспорить или, по крайней мере, попытаться что-нибудь оттяпать в свою пользу. Но то, что вы Киреева, его не просто напугало, а напугало сильно. Иначе он не стал бы так торопиться с этой синильной кислотой.

– При чем тут моя фамилия по мужу?

– Дело в том, что, когда Феликс явился в офис к Галине, чтобы окончательно с ней разобраться, он видел списки пациенток и читал их. Помните, была ее предсмертная записка, распечатанная на принтере? И приложенный к ней перечень кандидаток на роль бабушки-потрошительницы? Вы, конечно, уже догадались, что и письмо, и приложение состряпал наш одаренный преступник? Этот список обнаружить ему было нетрудно, он лежал в компьютере у Шевчук прямо на рабочем столе. А вы поняли, зачем вообще понадобилось ему предъявлять полиции этот список? Правильно, чтобы увести нас по ложному следу. И у него это почти получилось, если бы не ваши, Надежда Михайловна, трезвый скептицизм и настойчивость. Так вот в том списке была и ваша фамилия, а какие инициалы, он вряд ли запомнил. Поэтому Зубов не просто испугался, его охватила настоящая паника. Смотрите, что получается. Вы ему объявили, что знакомы с Игорем Врублевским, рассказываете ему подробности, которые должны были его в этом убедить, а потом он слышит, какой фамилией вы представляетесь по телефону. И вспоминает, где именно встречал точно такую же! Какой вывод он должен был сделать? Правильно. Что вы имеете отношение и к Галине Шевчук тоже. В таком случае вернуть вещицу покойной Дарьи Врублевской – не единственная ваша цель, и уж точно не основная. Он предположил, и не без основания, что вы заподозрили какие-нибудь нити, связывающие семью Врублевских и Галину Шевчук, и теперь ищете тому подтверждение. Если уже их не обнаружили, а это катастрофа. Поэтому он и решился на новое убийство. Кстати, вы можете меня звать просто Сергеем.

– Потому что вы мне годитесь в сыновья? – сорвалось у Надежды, но она тут же пожалела об этом.

– Что за бред несете? Какие сыновья, если разница у нас лет двенадцать, не больше? Просто теперь вы должны сказать, чтобы я называл вас Надеждой.

– Это еще зачем? – развеселилась Киреева. – Вы что же, намерены продолжить знакомство?

– А что, разве с ментами не дружат? Или это вы принципиально с ментами не дружите? – ощетинился опер Кутузов.

– И при чем тут, скажите, мент? Ненавижу это слово… Только какие точки соприкосновения могут быть между нами, а, уважаемый Сергей Михайлович? Дело-то вы закрыли, не так ли? А других общих дел у нас с вами нету.

Кутузов приподнялся из-за стола, помолчал, посопел носом. Сказал:

– Круто вы меня отшили. За чаепитие спасибо. Пора мне. От души желаю больше ни в какие истории не вляпываться. Но если что, то вот вам моя визитка.

И положил на край стола визитку. Потом посмотрел в упор на Надежду и проговорил:

– Бывает, что встретишь интересного человека, а потом жалеешь, что мимо прошел. Я это не о себе говорю, интересным себя не считаю. Но если решите мне как-нибудь позвонить, с Новым годом поздравить или с Двадцать третьим февраля, то мне будет приятно.

– Дела… – протянула Инесса, когда дверь за ментом Кутузовым захлопнулась. – Когда ты успела его закадрить, а, Надежда? Он же тебе в сыновья…

Она не смогла договорить и едва успела прикрыть голову от летящей в нее чашки. У Киреевой Нади сдали нервы.

Инесса заверещала на нее, а она на Инессу, потом они одновременно сдулись и начали хлюпать носами, потом просто сидели обнявшись на кухонной кушетке. Потом Инка встрепенулась:

– Надь! А на дачу-то к вам кто залезал?

– Представления не имею, – пожала плечами Надя.

– Игорь Павлович, к вам посетитель.

Это дежурная сестричка заглянула. Ее зовут… Наташа. Она рыженькая. А темненькая с длинным носом – это Света. Хорошие девочки. Простые, без жеманства.

Игорь кивнул. Улыбаться не хотелось. Они знают, они привыкли.

Если бы было здоровье и силы, он бы забылся в работе. Работая по четырнадцать часов в сутки, можно забыться.

Он лежал и завидовал наркоманам.

Ему для жизни всегда хватало работы и Дашки. Он был не очень общителен, скорее, наоборот.

Вчера, кажется, или позавчера заходил Пахомов. Сказал, чтобы Игорь не волновался, с магазинами все в порядке. Поставщики не разбежались, торговля идет хорошо. Банк, конечно, уже пронюхал, что клиент дважды за десять дней побывал в реанимации. Но раз волну гнать не спешит, значит, от шпионов получил сведения, что состояние здоровья у господина Врублевского вполне удовлетворительное. Это Пахомов так пошутил. Игорь криво ему улыбнулся.

Давно что-то Феликса не видно. Хотя Игорь его не ждал. В смысле не скучал он по Феликсу. И без Феликса не скучал.

Дашка его не любила. Он так и не понял, за что. Возможно, что Зубов в отсутствие Игоря вел себя с ней как-то иначе. А может, просто Дашка придиралась.

Игорь стиснул покрепче зубы. Опять заболело. Хватит, не надо, только не сейчас. И вообще больше не надо. Он должен ей могилку как следует обустроить, оградку, то-се… Что там еще полагается? Памятник? И памятник тоже. И дерево посадить нужно будет. А если он сейчас подохнет, то ничего этого у Дашки не будет. Не Пахомов же заниматься этим будет? И не Феликс.

Вошел повар. Игорь даже сразу не смог вспомнить, кто стоит в дверях, а это, оказывается, повар. Временный, он им с Дашкой еду готовил вместо заболевшей Эльвиры. А потом… Потом Игорь оказался в больнице.

«Зачем он здесь?» – подумал про повара Игорь.

Затем догадался. Хочет получить свою зарплату. Нужно отправить его к Пахомову.

Повар подошел ближе, остановился. Заговорил.

Как только повар заговорил, Игорь вспомнил, что тот повар был немой. Игорь совсем запутался. Тогда, значит, это кто-то другой?

– Ну, здорово, Баскетболист, – произнес повар хриплым голосом Бэтээра, а потом сдернул парик. И залез сардельками пальцев за плотные щеки, чтобы вытащить изо рта какую-то белёсую гадость. Марлю, что ли? Или вату? А потом помассировал всей пятерней нос и отодрал от него, поочередно с каждой стороны два лоскута неизвестно чего, цвета кожи и противно дрожащее. И оказался полностью Бэтээром.

– Здравствуй, Макс, – сказал Игорь напряженно. – Ты классно готовишь. У тебя ко мне дело?

Макс Стычкин по прозвищу Бэтээр сказал:

– Хреново выглядишь, Баскетболист. Тебе, наверное, гонят, что хорошо, только не верь, врут, подонки. Выглядишь как труп.

– И чего же тебе от трупа нужно? Пойди в мой дом и возьми что хочешь. Разве у тебя нет ключа, стряпуха? – проскрипел Баскетболист, не отводя взгляд.

Макс хищно усмехнулся.

Годы на зоне не прошли понапрасну. Его пирожки и пельмени кум ставил на стол, когда приезжали проверяющие из Москвы. Кулинарной премудрости учил Макса желчный и мстительный зек Филимонов по прозвищу Филин, который отбывал за бытовуху. Борзой был, кого-то порезал, соседа, что ли. Лагерный начальник, прознав, что тот работал на гражданке шеф-поваром в ресторане, сразу же назначил его готовить жратву для себя. Филину потребовался подручный, и он присмотрел Макса. Филин не был падлой. Сволочью был, но падлой не был. Он заставлял Бэтээра готовить, когда ему влом самому было возиться со стряпней. Так и натаскал.

А сосед Стычкина по нарам, которого все звали Гаврей, хоть лет тому было под шестьдесят, в минуту тщеславного откровения научил менять внешность простыми приемами. Гавря на воле имел хорошую специальность, он ловил на бабки лошар, желающих погнуть пальцы перед друганами, и толкал им всякое фуфло под видом костей тираннозавра или статуй древних божков из окаменевшего дерьма мамонта. При такой работе без умения перевоплощаться Гавря долго на этом свете не задержался бы.

Когда Макс понял, что от Баскетболиста ему ничего добром не обломится, он решил выкрасть у него план лабиринта. Вот просто так, взять и выкрасть у скурвившейся сволочи каракули, которые тот выводил, прижав к покрытой зеленой плесенью холодной стене старый замызганный блокнот.

Макс выследил тетку, которая каждый день приходила в Игорькову квартиру наводить чистоту и готовить, и позвонил в дверь ее хаты. Дура открыла, Бэтээр ввалился. Он был спокоен, так как знал, что тетка живет одна, соседи подсказали.

Денег у него оставалось немного, но он отдал ей половину из того, что осталось, пообещав столько же потом.

Он сказал ей: «Ментам сольешь – потом найду и урою» и как аргумент показал наколку на руке.

Одуревшая экономка часто закивала, потом все же спросила, а зачем это Бэтээру нужно, но тут же прикусила язык.

– Не парься, мамаша, – сказал ей Стычкин, – ничего твоему буржую не сделается. И потом, разве у тебя есть выбор?

В его присутствии женщина набрала номер работодателя и забубнила, зажав нос двумя пальцами, что свалилась с высокой температурой. И что непременно пришлет на эти дни себе замену.

– Это очень хороший повар, он прекрасно готовит, а остальное я все сама потом переделаю, хорошо? Игорь Павлович, хорошо? Вы не обидитесь? В агентство не сообщите? Этот повар тоже из агентства, но это как бы… частным порядком, – волновалась экономка, чувствуя себя последней гадиной.

Макс все продумал и взвесил. Баскетболист его давно не видел, да и зона людей меняет. Но кое-какие меры принять все-таки стоит, воспользовавшись бесплатными советами Гаври. А вот голос… Придется побыть немым.

И Бэтээр вошел в дом бывшего друга, и его не узнали. Хороший грим и хороший парик. Целых два дня, с утра до вечера, он находился в квартире один, но так и не смог найти то, ради чего все это затеял, то, на что надеялся как на свой последний шанс.

Он был уверен, что Врублевский не станет доверять такие секреты компьютеру. Компьютеры ведь часто взламывают. Значит, следует искать тот самый старый блокнот или вырванный листок из него. Но где? Макс все перерыл. Не в банковскую же ячейку запрятал записи Баскетболист? Если так, то дело тухлое, ему никогда до него не добраться.

Потом надежда вновь засветила, когда Бэтээр вспомнил про старую кожаную папку на молнии, с клацающим замочком на боку, которую видел у Баскетболиста еще в Редникино, и эта затертая коричневая папка попадалась вчера Максу на глаза. Он ее даже открывал, а потом отбросил в сторону, придурок, не прощупав хорошенько подкладку. Мог Игорек прятать записи в ней? Однозначно. Именно в ней он их и прятал.

Но когда Макс, опомнившись, кинулся ее искать, чтобы проверить догадку, он ее не нашел, папка исчезла! Кто мог ее взять? Феликс Зубов, который тоже не признал в умственно отсталом поваре Макса? Кстати, что общего у Врублевского и этого шакала? Зубов всегда был гнидой, только Баскетболист этого не замечал. Хотя, может, замечал, да ему было это по фигу, они особо никогда не корешились.

Зубов здесь крутится с каким-то своим резоном, о той истории он знать ничего не может. А если эта папка ему понадобилась просто как тара для переноски каких-нибудь бумаг? Вот это вряд ли. Такой распальцованный фраер погнушается даже на пути от подъезда до машины держать под мышкой потертое старье.

Значит, взяла сеструха. А зачем? Зачем молодой девке потертое старье?

Когда свирепый от неудачи Бэтээр в десятый раз шмонал Игорьковы книжки, в кабинет ввалилась помянутая сеструха. И как он не расслышал, что она в квартире?! Блин. Хотя…

Макс решил ее допросить. Не надо размахивать бритвой, не надо тыкать в розетку утюг. Достаточно одной крепкой оплеухи, а потом включить погромче музыку, и девка сообразит, что музыка для того и нужна, чтобы ее воплей не услышали соседи.

Девка, конечно, все ему моментально выложила, тараща круглые испуганные глаза. Все просто. Утром она сунула в эту папку свой нетбук, который был нужен ей в тот день на работе. В спешке она не нашла ничего более подходящего, и только. А нетбук, который так и оставался лежать в той папке, она забыла на даче друга, куда поехала сразу после работы. Просто поехала и просто забыла.

Макс ругнулся. Теперь еще за город пилить.

Но он решил быть последовательным и поехал. Вскрыть смешные дверные замки не составило труда, и папку он увидел сразу же, на стуле возле дивана. Только не было в ней ничего, кроме этого долбаного нетбука. Ни в боковых отделениях, ни за подкладкой, нигде. Он порезал ее в лоскуты, пытаясь найти потайной карман с лежащими внутри него ломкими от времени полосками бумаги, и, не найдя ничего, отбросил лохмотья в сторону, а потом кинул нетбук на пол и в бешенстве хрястнул ногой, обутой в тяжелый ботинок, по серо-розовой клавиатуре идиотской «пудреницы».

И что ему делать дальше? В квартиру к Баскетболисту ходу больше нет. Да и толку там появляться тоже никакого. Он позвонил тетке-экономке и сообщил ей радостную весть – она может возвращаться к своим холуйским обязанностям. А на следующее утро тетка позвонила ему сама и завыла в трубку, что он зверь, что на ней теперь страшный грех и что самому ему гореть в аду. И никаких денег от него ей не надо.

Макс с трудом смог от нее добиться внятных объяснений.

Вот так так! Молодая хозяйка покончила с собой, а сам хозяин в тяжелом состоянии находится в реанимации. Фигасе. А Макс и не в теме.

Когда он в последний раз видел Баскетболиста? Дня три назад или четыре, когда тот ждал на ужин Феликса Зубова. Макс приготовил для них жратву, дождался прихода Игорька с работы и отчалил в микрорайон Ясенево, где на время своей «командировки» снимал комнату у одинокой пенсионерки. В тот день Врублевский выглядел усталым, но не более того.

А в больницу-то он когда загремел? Может, из-за сеструхи и попал? Но Бэтээр тут точно ни при чем. И Дарью эту он не доводил. Оплеухой такую не проймешь. Такая, скорее, пивка потом тяпнет и сигареткой догонится.

Он понятия не имел, что теперь делать, долго ни на что не решался. Возвращаться домой в Редникино и продавать квартиру? Или замочить сволочь Ленчика, когда тот будет садиться в свой замызганный «жигуль»? Если замочить, то тогда, по крайней мере, жилплощадь останется маме. А Макс опять на нары. И надолго.

Неудачник ты, Макс, неудачник. И мама в этом не виновата.

Еще напоследок можно зайти в больничку и добить Баскетболиста, хотя такой ненависти, как к Костоеде, Макс к нему не питал.

Он решил, что зайти все же стоит. Правда, его долго не пускали, говорили, что состояние больного не позволяет. А сегодня с утреца, когда он опять позвонил в их справочную, ему сказали, что можно. И вот он тут и смотрит.

Здорово шарахнул по нему инсульт. Или у него был инфаркт? Лицо серое, губы серые, под глазами черно-коричневые круги. Сами глаза ввалились. Макс ожидал увидеть вокруг всякие мигающие фигни, которые щупальцами тянулись бы к немощному телу, чтобы питать лекарствами и едой, но ничего такого не обнаружил. Отключили, выходит, Игорька от аппарата. Перешел на автономию. Может, и вправду, оклемается Баскетболист.

Под его пристальным взглядом Бэтээр неспешно подвинул один из стульев поближе к подушке, сел на него с размаху и хрипло проговорил:

– Вот ты, Баскетболист, подохнешь скоро, и похоронят тебя в полированном гробу из красного дерева, с кондиционером и видеомагнитофоном внутри. Наверное, даже попа пригласят и панихиду закажут. А потом засыплют землицей и сверху посадят анютины глазки. И памятник возведут. Ты какой памятник себе хочешь? Гранитную плиту небось? Или статую какую? А, Баскетболист? А Федька, между прочим, так и сгнил под землей. Небось одни кости остались. А может, и те крысы растащили, как думаешь?

Игорь молчал, только желваки заходили.

– Давай знаешь что? – продолжил громыхать гусеницами Бэтээр. – Давай ты мне скажешь, где у тебя план той катакомбы припрятан, а я обещаю, что, так уж и быть, поделюсь с тобой хабаром. Если, конечно, ты оклемаешься. И Федькины кости достану и похороню его по-человечески.

Макс Стычкин не кривлялся и не глумился. Он просто не хотел его щадить. Он сидел, смотрел на Игоря без улыбки и ждал. И Игорь смотрел на Макса Стычкина. А пока Игорь на него смотрел, он вспомнил, что Бэтээр ему друг.

Их было трое, не считая одной девчонки, но она и вправду не в счет. Она с ними никогда не спускалась, а Макс не спускался в тот раз. Кто-то должен был вытягивать их обратно, выпало Бэтээру. А Игорь и Федька полезли, оставив запасные обвязки и карабины и максимально разгрузив рюкзаки.

Им нравилось это дело, да и башли оно сулило, правда, часто обманывало. Было им лет по двадцать, может, чуть больше, их головы кружились от собственной нереальной крутизны. В то время еще не было диггеров с опытом, не у кого было спросить или поучиться, а подземелья манили. Снарягу себе подобрали почти наобум, руководствуясь исключительно здравым смыслом. И все у них получалось.

Они садились на последнюю электричку и ехали в Москву. С вокзала ловили частника, благо в районе трех вокзалов их всегда было хоть отбавляй. Отпускали частника и какое-то время шли пешком по ночным улицам, путая следы и сбивая с толку. Кого? Им так было кайфово, вот и петляли. Потом подходили к намеченному люку, и приключение начиналось.

Иногда им везло, и они находили интересные предметы, по-диггерски – «хабар». Хотя главное все-таки было не это. Могли найти лишь старый башмак, могли и башмака не найти, но погружение в подземелья старой Москвы само по себе пьянило романтикой и одуряло мощными волнами адреналина.

В тот раз они наткнулись на жилу. Хотя не надо было туда идти. Наверху, метрах в ста, вбивали бетонные сваи под фундамент высотки. И вбивали их днем и ночью.

Но когда они свернули в узкое ответвление от основного туннеля, то поняли, что это уже совсем другой тоннель. Не было труб, не было кабелей. В свете электрических фонариков они увидели стены, выложенные кирпичом. И кирпич, и сама кладка были старые, наверное, старинные. А потом Федька Шиловерт чуть не свалился в провал.

Когда они осветили дыру в полу, то стало видно, что внизу есть еще один уровень и дыра образовалась потому, что обрушилось перекрытие. Фонарики блуждающими пятнами освещали фрагменты старинной архитектуры нижнего этажа, и они смогли рассмотреть низкие каменные арки, толстые колонны и чернеющие ниши в стенах. И решили спускаться.

Подумаешь, долбят. Стены-то вон какие. Их бронебойным снарядом не прошибешь. Про перекрытия не подумали.

Макс топтался сверху, прислушиваясь к звукам тоннеля, чтобы не пропустить появления возможных местных обитателей, которые вполне могут обидеться на их непрошеное вторжение в их дом. Тогда нужно будет притихнуть, выключив фонарики, в надежде, что не заметят. Но было тихо, даже крысы не шебуршились по углам. Только мерные глухие толчки раздавались с одинаковыми промежутками. Это вбивали сваи.

Что-то посыпалось ему за шиворот, и там внизу у ребят тоже что-то дробно застучало по каменному полу.

Макс зашипел: «Харэ, пацаны, вылезайте», но Игорь невнятно ответил, что Федька нашел еще один ход и там что-то есть.

Через несколько минут произошел обвал. У ребят. Обвал коротко пророкотал и затих. Макс услышал, как кто-то, то ли Федька, то ли Игорь, коротко вскрикнул. Сделалось тихо.

Макс сначала вполголоса, а потом все громче, перейдя на крик, принялся звать их, но ему отвечало только вязкое эхо. Макс не знал, что ему делать.

Он не мог спуститься вниз! Он не мог спуститься вниз, потому что потом он не сможет забраться обратно. Он не умел подтягивать себя в веревочной люльке, как это делают альпинисты. А просто хватаясь руками и ногами за прочную, но тонкую веревку, ему не забраться никогда. И почему они не взяли с собой веревочную лестницу, уроды? Потому что не круто.

Он перестал стрематься посторонних шумов и даже был бы рад, если бы какой-нибудь шум раздался. Он кричал вниз, в этот проклятый лаз, но лаз молчал страшной могильной тишиной. Потом послышался каменный скрежет. Это Игорь выцарапывал себя из-под обломков. Его завалило, но не так, как Федьку. Федьку пришибло куском треснувшей колонны, который раздробил ему череп, заодно продавив плечи и грудь. Он был мертв.

Макс долго потом видел в тяжелых снах эту упавшую колонну в кляксах крови по краям, освещенную овальным пятном электрического фонаря.

Потом он подтягивал Баскетболиста наверх. Нормальной опоры для ног не было, Макс боялся, что не удержится, и Игорь своим весом утащит их обоих в Федькину могилу. Но вытянул. Игорь почти терял сознание, повезло, что он смог прицепить поясной карабин к спущенному через дыру тросу. Домой Бэтээр волок его на себе.

Они не знали, как сказать Федькиным родителям, и не сказали им ничего. Парня посчитали пропавшим без вести, в то время такое часто случалось. В основном, конечно, исчезали дети всех возрастов и молодые женщины, но и мужики иногда тоже. По крайней мере, у Федькиных матери и отца осталась надежда.

Игорь попал в больницу с травмой головы, контузией и еще с чем-то хреновым. Родителям он сказал, что свалился с платформы. Прокатило, поверили.

Несколько раз Стычкин делал заходы, пытаясь вызнать у Баскетболиста, что все-таки нашел в той яме Федька. Но Игорь уворачивался и нес пургу насчет какого-то церковного архива, а всем было известно, как Федька был повернут на археологии.

Баскетболист валялся с забинтованной башкой и терял сознание при малейшем повышении мышечного тонуса. В такой ситуации приставать с расспросами к нему было трудно и абсолютно безнадежно. И Макс отстал. Про свое диггерство они забыли.

Потом налет на обменник и зона.

Затем снова воля и задница, в которую Бэтээр сам себя засунул, когда решил занять денег у гиены Костоеды.

И чтобы из этой задницы вылезти, Максу срочно и позарез нужны деньги. Или товар. Сейчас много сталкерских сообществ, не то что в те времена. Он пошарит в Интернете, найдет себе напарников и возьмет их в долю. Они достанут эти архивы и найдут кому их толкнуть. А если Ленчик Костоеда будет торопить с выплатой долга и наступать ему на гланды, Макс не станет заморачиваться с экспедицией, а просто найдет покупателя на карту острова сокровищ, которая тоже может стать хорошим товаром.

Баскетболист разжал губы и с трудом произнес:

– Федьку достать надо. Ты прав, Максимка. Достать и похоронить. Родители его как, живы?

– Не знаю. Не узнавал, – огрызнулся Макс, которого тоже ощутимо болезненно цапанули воспоминания, – ну, что, отдашь каракули? У меня времени почти не осталось, скорее решай. Если зажилишь, я снова отправлюсь на зону. Одна радость, что в нашем Редникино без этой мрази Костенко будет почище.

– Сколько тебе надо денег?

После паузы Макс ответил:

– Много. Сразу не отдам.

– А я и не прошу, чтобы ты мне что-то отдавал… сразу.

Игорь, морщась, свесился с кровати, залез в прикроватную тумбочку, пошарил в ящике и вытащил оттуда толстое портмоне. Портмоне сунул Стычкину.

– Мне трудно самому, башка болит. Возьми там авангардовскую кредитку. Пин-код запомнишь, не записывай. Если не хватит, досыплю еще, с другого счета.

– А сколько на этом? – по-деловому осведомился Бэтээр, запихивая карточку в свой бумажник.

– На этом двести тысяч.

– Рублей? – обиделся он.

– Евриков.

– Нормулек, – удовлетворенно произнес Стычкин, – а карта?

– Поправлюсь, вместе пойдем. Хотя давай нарисую.

– Нет. Поправляйся. Припереть тебе жратвы какой-нибудь? Давай я смотаюсь в маркет по-быстрому, а то мне домой хочется поскорее, долг этой гиене в клюв сунуть.

– Да постой ты, не пыли. У меня тут всего навалом из жратвы. Откуда у тебя проблема, лучше расскажи.

Бэтээр пожал плечами и рассказал. Как мыкался в поисках работы, а его никто нанимать не хотел. Он повар классный, только кому нужен работник общепита, окончивший такой колледж? Тогда он решился открыть собственную столовку, и это у него получилось. Он арендовал нежилое помещение в бывшей заводской медсанчасти, которая вплотную примыкала к территории механического завода, а вокруг и около завода вообще сплошная промзона, и покормиться в обед трудовому человеку просто негде. То есть имеется, конечно, заводская столовка, но она внутри проходной и туда не попасть человеку, работающему по соседству на складе стройматериалов, или на овощной базе, или в одной из фирмочек, которые квартируются в трехэтажном кирпичном здании бывшего ПТУ. Так что с нишей Макс Стычкин не прогадал, его столовая процветала. Он сам у плиты и разделочного стола стоял, а чуть позже еще повариху нанял, кассиршу, судомойку и приходящую уборщицу. Все путем было. Если бы не одна завистливая падла. И если бы не жилы-банкиры. Вот, собственно, и все.

Макс развел руками, подводя итог рассказу.

Игорь покивал, соглашаясь насчет падлы и банкиров.

Бэтээр засобирался. Встал со стула, протянул ему широкую ладонь.

– Ну, мне пора, Гарик, – сказал он. – Я, как разберусь с делами, приеду, навещу. Ты давай тут не залеживайся. Дома по-любому лучше.

Лицо Игоря болезненно скривилось, и он плотно закрыл веки. Пальцы, худые, как у узника концлагеря, судорожно стиснули край одеяла.

Макс ругнулся про себя, сообразив, что сказал что-то не то. Как ему может быть лучше дома? Баскетболист теперь остался совсем один.

Стычкин снова уселся, уперев руки в колени. Пожевал губами. Спросил:

– А скажи мне, брателло, вытащил ты тогда что-нибудь из-под завала?

Баскетболист поднял веки, но на Максима так и не посмотрел. Уставился в потолок. Произнес без интонации:

– С десяток николаевских червонцев. Золотых.

– И много их там оставалось?

– Оставалось. План нарисовать?

Стычкин непонятно хмыкнул.

– Поправляйся. Вместе пошарим. Я вот что хотел… Ты Аньку Гусеву помнишь?

– Ну, – после паузы отозвался Игорь.

– Встретил я ее как-то недавно на улице, постояли, покалякали. Про тебя, урода московского, тоже вспоминали. Но недолго калякали, торопилась она. За сыном в спортивную школу.

– Надо же. Значит, замуж Аня вышла. Счастья ей.

– Ну, ты кретин. Чтобы родить, замуж выходить не обязательно. Она одна пацана растит. Задиристый такой пацанчик, нагленький.

– А сколько лет пацану? – вдруг заволновался Игорь.

– Ну как сколько? Одиннадцать.

Стычкин без улыбки смотрел на Игоря.

– Ты хочешь сказать… И она мне ничего не сказала?! И столько лет ничего не говорила?! А ты?!..

На последнем восклицании Баскетболист осекся.

Макс недобро усмехнулся и с растяжкой произнес:

– Так ведь, старик, это ведь ты уехал в столицу, а не она. А я вообще… сам знаешь, где парился. Да и с какой стати мне тебе что-то такое говорить? Только кретин не догадается, что его девчонка от него беременна. Так что жалобу, брателло, пиши на себя.

Игорь с силой выдохнул. Потом нервно заговорил:

– Она всего один раз тогда пришла ко мне в больницу. Знаешь зачем? Чтобы сказать, что я жадный ублюдок. Что Федька погиб из-за меня. Она ведь знала, что мы спускались под землю. Я не стал перед ней оправдываться.

– Ну а зачем ты ей подробности-то рассказал? Ну, спускались, ну, мало ли что там могло на самом деле случиться? Зачем ты себя оговорил, придурок?

– Потому что я действительно считаю, что Федька погиб из-за меня! – почти выкрикнул Игорь. – Он же всегда меня слушался. Мне просто надо было ему сказать, что мы возвращаемся, и оттащить от этого проклятого сундука. И все, Максимка, и все! И он бы был сейчас с нами!

– Запомни, глупый, – зло проговорил Бэтээр, – Федька погиб потому, что его час настал, тебе понятно? Ни ты, ни кто другой в этом не виноват. Если бы тогда пробил твой час, то, будь спокоен, камень бы не промазал.

– Ты еще что-нибудь про судьбу мне расскажи.

– Про судьбу не буду, потому что не верю. Но брать на себя лишнее не собираюсь и тебе не советую. Я пошел. Пока. Поправляйся, короче.

И он пошел, но возле двери его остановил голос Баскетболиста:

– Слышь, Максим. А что она про меня говорила?

– Я думаю, подростки какие-нибудь залезали погреться, – неуверенно произнесла Надежда.

– Почему не бомжи?

– Так не воняло же. Кирилл, сама знаешь, какой брезгливый, он запашок учуял бы с самого порога, если бы эти захаживали. И не пропало ничего, даже из еды.

– А подростки, по-твоему, такие благородные? Залезли погреться и даже ни одного неприличного слова на стене не написали. А нетбук они тогда зачем расколотили?

Надя пожала плечами. Ей самой эта версия казалась слабой, но никакой другой все равно не было. И она сгенерировала предположение:

– Наверное, они просто на него рассердились. Видят – компьютер, захотели включить, а он на пароле. Пароль взломать не смогли и обиделись.

Инка недоверчиво посмотрела на нее, но промолчала, а потом спросила со значением, где это разгуливает ее племянничек и почему его до сих пор нет дома. Надежда ответила, что Андрей уже взрослый и позволяет себе иногда задержаться по вечерам, забывая, к сожалению, предупредить ее об этом. Но именно сегодня он позвонил и сказал, что приедет не раньше одиннадцати. И тогда Инка предложила тяпнуть.

Они тяпнули по маленькой и заели сыром и маслинкой. Тяпали коньяк, поэтому закосели быстро, и Инессу проняло. Она разнюнилась, хотя Наде было не очень понятно, то ли она жалуется на судьбу, то ли ругает себя. Все вместе, все в одном флаконе.

Инка говорила с пьяным надрывом:

– Вот скажи мне, Надь, как я только дошла до такой жизни, а? На эти позорные курсы рванулась, омоложения, блин, ждала… И между прочим, уже собиралась плеснуть в какую-нибудь накрашенную морду уксусной кислоты. С собой в сумке таскала, ты прикинь? Я же умный человек, Надь, у меня же высшее техническое образование! Ну как же я не прочухала сразу, что она мошенница, обычная мошенница! Но я все-таки думаю, что и гипноз тоже был, как ты считаешь? Точно, был, не обошлось здесь без гипноза! Какая же она тварь, на чем играла! На нашем женском горе играла, сволочь! Ты ее не защищай, не защищай, не надо! Ей бабла захотелось до опупения, душу свою на продажу выставила. Надо же быть такой алчной идиоткой! И этот Феликс, я считаю, не самый негодяй, Надь, хоть и убийца. Хоть он и на тебя покушался.

Она посмотрела на Надежду косым взглядом опытного провокатора, но Надежда помалкивала, опасаясь не без основания, что при ее участии Инкин надрыв может шквально перерасти в истерику, а в истерике та была неукротима.

Инесса продолжила выступать в одиночку:

– Надь, ну а я сама в кого превратилась, ты мне ответь?! В монстра? В ведьму?! И все из-за чего? Вернее, ради чего? Вот ты можешь это понять, а, Надежда?

Надя методично пережевывала сыр и упорно хранила молчание, стараясь не особо вникать в Инкины причитания из опасения самой заразиться микробом злой тоски. Тем не менее если уж она вытащила ее из передряги, то теперь придется продолжать творить добрые дела, успокаивать и вытирать сопли.

Инка еще плеснула, и они снова выпили, сунув в рот по маслинке. Тут выяснилось, что самобичевание вкупе с самообличением ей уже надоело, и она перешла в атаку, хотя никто ее не думал задевать.

– Вот ты на меня с осуждением, а что ты обо мне знаешь? Ты хоть знаешь, каково это – смотреться в зеркало и видеть, что сделалось с твоим отражением? Как оно изменилось? И наблюдать изо дня в день, как оно продолжает меняться? Обрати внимание – бессильно наблюдать. И понимать, что это даже не старость. Это ее преддверие. Но старость уже тебя ждет, где-то тут, поблизости, в засаде. Причем это будет именно твоя старость. Не тети Нюры, не бабы Мани, а именно твоя. Персональная. А ты ведь уже привыкла быть молодой, и тебе совершенно не хочется, чтобы без твоего согласия в тебе, подчеркиваю, в тебе, а не в тете Мане, вдруг начала грузиться какая-то программа самоликвидации. И в зеркале ты скоро увидишь не себя, а сморщенную жабью морду. Или что у жабы, рыло? Прикинь, как весело. Так весело, что выть хочется, веришь?

Надежде не было весело. Все-таки заразила ее Инка своим микробом, как Надя ни вертелась. Она резко отодвинула свой стул, закинула ногу на ногу и потянулась за сигаретой.

И сказала холодно:

– А ты, Инн, забей.

Инка заткнулась и уставилась на нее недоуменно. А Надежда продолжила неприязненно, чеканя слова:

– Ты зачем время гонишь? Ты разве дура? Забей. Живи. Я не призываю тебя прятать голову в песок, старость неминуема, но зачем ее приближать? У тебя есть в запасе кусок жизни, у тебя есть еще несколько нормальных лет, так ты сама хотя бы их не убивай. Сама себя не обкрадывай. Это все равно что с середины отпуска терзаться, что скоро нужно будет выходить на работу. И пол-отпуска коту под хвост. Я тебе доступно объяснила?

– Наверное, ты права, – сказала, помедлив, Инесса. – Только ведь все равно страшно. Тебе страшно не бывает, а, Надежда?

– Ну, и чего именно ты боишься? – спросила ее Надежда, которая знала ответ.

– То, что стану сморщенная и дряхлая. Что молодые будут на меня смотреть брезгливо. Что отстану от жизни. Вообще не смогу ее больше догнать. Я даже про смерть вспомнила, веришь? У меня как лампочка в башке включилась – умирать-то все-таки придется!..

– От жизни ты не отстанешь, – спокойно проговорила Надежда. – Что в ней может быть нового? Ну, слова появляются новые да кое-что еще по пустякам. Смартфоны вместо мобильников. А что некрасивые мы станем… Ты знаешь, Инн, я передумала пластику делать. Ну ее, к бесам. Какой-нибудь нерв перережут, и будешь ходить с вечной улыбкой. Или чего похуже. Да и толку от операции мало. Через год опять кожа обвалится, так что не хочу. И тебе не рекомендую. О чем это я?.. А, о наших старых мордах. Ну, значит, будем жить со старыми мордами, и молодые будут смотреть на нас брезгливо. А мы наплюем. Или потерпим. Не это главное.

– А ты знаешь, что главное? – с невеселой усмешкой спросила ее Инесса.

– Главное, Инн, в старую сволочь не превратиться. И вообще, Инесска, не того мы с тобой боимся. Оказывается, бояться надо, чтобы не умереть без покаяния. Мне так один знакомый дьякон сказал. А он знает. Ты поняла, кулема?

Инка кивнула. Но она была уже прилично подшофе, поэтому Надя особенно ей не поверила.

Потом они выпили на посошок, и Инка наконец решилась сказать ей генеральное спасибо. Со «спасибо» у нее всегда бывал напряг, но тут она с собой справилась и конфузливо произнесла:

– Надежда, я тебе очень и очень обязана. Если бы не ты, точно бы меня упекли. Спасибо тебе, Наденька. Я ведь понимаю, иногда я была к тебе строга, даже, наверное, сгоряча и несправедлива. А ты тем не менее пришла ко мне на помощь. Скажи, почему? Ведь могла же спокойно остаться в сторонке и ничего не делать. А ты решила вмешаться.

И Надя ей ответила:

– Инесс, у меня просто не было выбора. Я, в принципе, так рассуждала, что немножко КПЗ тебе не повредит, но, если бы тебя забрали, мне пришлось бы все это время кормить твоего негодяя кота. А ты знаешь, что у меня аллергия.

– Ну, ты ж и змея, – выдохнула возмущенно Инесса.

– А что ты от меня ожидала услышать? – хмыкнула Надя.

– Знаешь, милочка, такого даже от тебя не ожидала.

В шестом часу позвонил Андрей и предупредил, что снова задержится. С начала марта он проводил много времени в своем клубе, готовился к соревнованиям. Через два месяца, как раз ко Дню Победы, их клуб будет проводить реконструкцию какого-то древнерусского сражения, и Надя обязательно поедет на железнодорожную станцию Запашино, в нескольких километрах от которой на краю большого поля расположатся двумя лагерями войска «противников». Андрей будет выступать за дружину князя Мстислава, а с кем им предстоит сражаться, Надя не запомнила, да и не важно. Кажется, с каким-то хазарским воеводой.

Клуб назывался «Ратибор», и был он военно-исторический. Наде нравилось это увлечение сына. Правда, Андрей особенно не распространялся, чем конкретно они там занимаются, но Наде было достаточно, что возвращался он после тренировок абсолютно трезвый и непрокуренный. В отличие от мамаши, ребенок был некурящий, а в этом клубе и все его члены, по всей видимости, придерживались здорового образа жизни.

Еще Наде было известно, что у Андрея там есть девочка и что ее зовут Наташа. Узнала она об этом, конечно, не от Андрея, а из случайного источника. Что делать, он вырос, и с тех пор о жизни сына она узнавала из разных источников чаще, чем от него самого.

Также она сделала вывод, что Андрей однолюб, по крайней мере, в обозримом временном промежутке. По меркам современной жизни дружба с девочкой в течение двух с половиной лет вызывает уважение. Эта его черта Надежду восхитила и удивила одновременно. Втайне она боялась, что тяга к легкомысленным интрижкам передастся ему от отца генетически. Хотя, чего за парня бояться? Но ей все равно не хотелось. А когда получила желаемое, снова начала бояться, на этот раз совсем другого. Вдруг Андрейка слишком серьезно относится к жизни и слишком привязчив? Тогда если девочка его бросит или изменит с эгоистичной непринужденностью молодости, то Андрей переживать будет тяжело, хорошо, если не до депрессии.

Она себя успокаивала тем, что, ежели и свалится на него такая беда, она сможет ее вовремя рассмотреть и прийти на помощь, найдет что сказать, как отвлечь и успокоить. Хотя, признаться, в последние дни она редко задавалась вопросом, о чем думает сын, пережевывая ужин, или с кем часами разговаривает по телефону, закрывшись в своей комнате.

За первую неделю отпуска, который ее уговорил взять босс Лапин, аргументировав это тем, что она устала от стрессов и ей нужно хорошенько отдохнуть и лишь потом принимать судьбоносные решения, Надежда хорошенько отдохнула, вычищая квартиру. Она ее скоблила с таким рвением, будто год в этих комнатах размещался чумной лазарет, а она была и не в курсе.

Наверное, она это делала напрасно, наверное, в дом своих девок Кирилл не водил, но тем не менее у Надежды было стойкое ощущение повсеместной тотальной грязи, и она решила, что с этим чувством не станет бороться, а просто все вычистит и выбросит чужое.

Вещи Кирилла, уложенные в два чемодана и три коробки, она еще в начале недели переправила в квартиру к Инессе, а сейчас просто «ловила блох».

«Блохи», а вернее, одна «блоха» обнаружилась, как ни странно, в комнате сына, и у Нади появилось смутное ощущение, что эта вещь не совсем чужая. Но она никак не могла вспомнить, где видела этот смартфон. Его матовый экран был изувечен продольной трещиной, и корпус безобразно поцарапан, но было ощущение, что Надежда уже когда-то держала в руках этот коммуникатор и тогда он был в нормальном, неповрежденном виде. И это был точно не Андрюшкин, потому что все игрушки сына она хорошо помнила.

А не тот ли это смартфон, который Кирилл купил себе в подарок к Новому году и который, по его словам, отобрали у него налетчики? Или кто там на него налетел? Тогда почему он оказался у Андрея?

Эта мысль настолько Наде не понравилась, что она тут же ее отбросила, решив, однако, что разберется с этим позднее непременно.

Взглянула на часы. Есть у нее время ополоснуться? Обычно Андрей возвращался с тренировки такой пропотевший и измотанный, что Надя давно вывела для себя правило: ни одна лишняя минута не должна отделять сына от вожделенной душевой кабины. Она не успела дойти до ванной, как он позвонил еще раз и огорошил сообщением, что придет не один.

«Неужели приведет свою Натку?» – засопротивлялась неизбежному Надежда, но все было тривиальнее.

Явится с другом, и Надя поняла, что все-таки ей придется стать к плите. Если Андрей приводил приятеля, это значило, что до трех часов ночи они будут резаться в интерактивные танковые бои или что там у них нынче в тренде. Будут резаться, попеременно вытягивая из супницы крошечные блинчики с ветчиной и сыром, которые в качестве угощенья предложит им добрая мама.

Как же ей не хотелось, елки-палки, как она устала от этой стряпни. Она спросила сына весело:

– Что вам приготовить, сынуль?

– Да не надо ничего, мам, не парься. Мы с собой привезем.

«Какой забавный глагол для общения с мамой», – привычно подавила обиду Надежда, а вслух с улыбкой произнесла, что так уж и быть, париться она не будет.

Когда зазвенел дверной звонок, она с полагающейся к случаю приветливой минкой пошла открывать дверь. И открыла.

На пороге ее квартиры, несколько возвышаясь над силуэтом сына, блестел лысой башкой и широченной улыбкой Иван Лапин.

Андрей произнес:

– Проходите, Иван Викторович.

Самым обыденным тоном, каким он приглашает какого-нибудь Серегу или Димку пройти в глубь квартиры, он предложил это сделать Лапину Ивану Викторовичу, успешному предпринимателю и владельцу крупной корпорации. Почти олигарху, а может, и олигарху тоже.

Взял у него из рук коробку конфет и вино в черной непрозрачной бутылке и расположил все это на тумбочке у входа. Потом принял у Лапина куртку и повесил на крючок. Затем подпихнул шлепанцы, и Лапин нанизал их на свои большие ступни, обтянутые черными носками, о стоимости которых Надежда предпочитала не думать. После Лапин одернул свитер – свитер, а не пиджак! Правда, свитер был привычно серого цвета.

Лапин одернул свитер и посмотрел вопросительно на Андрея. Андрей его взгляд поймал, успокаивающе кивнул и, повернувшись к Наде, солидным голосом произнес:

– Мам, познакомься, пожалуйста, с моим другом. Это Иван Викторович Лапин. Иван Викторович проводил с нами занятия по современному вооружению и, когда увидел мою фамилию в списке присутствующих, сразу же спросил про тебя. В смысле, не родственники ли мы. Он работает с тобой в одной фирме, но до сих пор не решался подойти, чтобы познакомиться. Поэтому я предложил ему вас познакомить в домашней обстановке. Проходите, Иван Викторович, не стесняйтесь. Мам. Мам!!

Надя очнулась и спросила невинным тоном:

– Давно подрабатываете?

– С неделю, – ответил Лапин степенно.

Глаза его смеялись.

– Будем чай пить? – неестественно оживленно предложила Надежда.

– Я не буду, мам. Вы там одни попейте. Мне кое-что в компьютере нужно сделать.

И ушел, прикрыв за собой дверь своей комнаты. А эти двое так и остались стоять в тесной прихожей

– Что все это значит, Иван? – придушенным голосом нервно спросила Надя, задрав голову, чтобы смотреть ему в лицо.

– Ты же хотела получить от сына благословение? Вот ты его и получила, – ответил Лапин, нашел ее ладонь и легонько сжал.

– Как ты все это провернул? Ты что, аферист по натуре? – спросила она, не отнимая ладони.

– А что тут такого? Ты мне ставишь задачу, я ее выполняю. Теперь дело за тобой, красавица.

– То есть?

– Я не буду встречаться с замужней. Разводись. Пожалуйста. Почему ты до сих пор не развелась? Ты специально тянешь? Он тебе все еще дорог? Если я прав, то ты мне так и скажи, а не морочь голову. А то довела мужика, что он лекции подвязался читать по досуговым центрам.

Конечно, Иван шел в клуб «Ратибор» не наобум. Конечно, он имел начальное представление о том, что за человек Надин сын. Но он удивился, увидев перед собой не мускулистого атлета, а подвижного и смешливого студента, хоть тот уже таковым не являлся.

Наверное, Иван мог найти другую возможность, чтобы поговорить с ее сыном. Заехать к нему на работу, перехватить по дороге домой, в конце концов. Но ему захотелось сначала произвести на него впечатление и втереться в доверие. Нет, не втереться в доверие, а завоевать симпатию, Лапин не хотел держать его за дурачка.

Однако не банковским же счетом завоевывать? А чем?

Лапин так рассудил: раз пацан любит военные игры, то можно попробовать вызвать его уважение чем-то подобным. Иван ничего не понимал в баталиях древности, зато кое-что знал о современной войне. Ему пришла мысль предстать перед Надиным сыном опытным солдатом, знающим толк в огнестрельном оружии, инструктором и спецом. Мысль Иван оценил как вполне жизнеспособную и принялся ее реализовывать.

Клуб «Ратибор», конечно, исторический, но ведь и военный тоже. Лапин навязал свои услуги их главному, и тот, когда понял, что это халява, согласился предоставить ему аудиторию слушателей, якобы для шлифовки Лапиным лекторского мастерства.

Лапин в который раз мысленно поблагодарил Надежду за свой обновленный вид. С коротким ежиком волос на голове, в свитере и джинсах, он на этих занятиях смотрелся не просто уместно, но и органично. Поскольку он знал, о чем говорил, а также потому, что не пожалел денег на наглядные пособия, то на фоне автоматических и снайперских винтовок, боевых пистолетов и россыпи патронов и обойм к ним, а также гранат нескольких систем вид его был не только органичен, но по-военному серьезен и крут.

А после лекции он попросил у тренера поприсутствовать на тренировке в спортзале и, получив согласие, издали наблюдал за тем, как парни двигаются. Были там не только парни, несколько девчонок тоже, но для бывшего сержанта-срочника все они были парни.

Рубились пластиковыми мечами и кинжалами. Рубились всерьез и с азартом. Некоторые даже забывались в пылу схватки и переставали ощущать реальность, явно зверея. Таким Лапин не доверил бы никакого оружия, кроме картонного. Лапин не любил берсеркеров.

Киреев Андрей был ловок и увертлив, при этом он хорошо чувствовал дистанцию и имел сильный удар мечом – и прямой, и круговой. Нагрудный доспех его противника не раз глухо лязгал, принимая на себя разящую силу клинка, а вот Андрея тот достать так и не смог. Неизвестно почему, но Лапину стало приятно.

Теперь познакомиться с Надиным сыном проблемы не составляло. Явившись через день на второе занятие и успешно проведя его, Иван остановил парня прямо в коридоре, когда тот направлялся переодеваться для тренировки в спортзале. Но как вести себя с ним дальше – вот в чем вопрос. Иван узнал об Андрее нечто, что кроме него и самого Андрея знали еще только два человека, но те будут молчать. Можно ли для достижения цели воспользоваться этой информацией? Или, наоборот, лучше свою осведомленность оставить при себе? Лучше бы, конечно, оставить.

Он не планировал искать на пацана компромат. Он просто хотел иметь более полное представление о том, что за человек Надин муж и прочен ли их союз. И понять, почему временами ему казалось, нет, не казалось, он чувствовал, он видел, что эта удивительная, прекрасная женщина заразительно и весело смеется, превозмогая ноющую боль.

Иван нанял человека, и тот в довольно короткий срок дал ему полный отчет. Отчет касался настоящего времени, но Лапин мог предположить, что изменяет жене господин Киреев не впервые.

Сыщик выяснил координаты его действующей любовницы, для профессионала это не сложно, и пообщался с нимфой за чашечкой кофе в «Шоколаднице», приложив в качестве десерта несколько фотоснимков, добытых им по своим каналам с уличных видеокамер, чтобы развязать ее язычок.

Реакция мадемуазель была настолько неожиданной и бурной, что лапинский профи с трудом смог унять ее истерику и кое-как успокоить. Тогда, шмыгая носом, барышня призналась, что сильно напугана и чувствует себя виноватой в происшедшем с ее «любимым человеком». И пояснила почему.

Лапина полученный отчет озадачил, поскольку он не мог дать однозначную оценку узнанному. Поразмышляв, решил не судить парня строго, не зная в подробностях его обстоятельств.

Ты сам никогда не можешь быть уверен, что вел бы себя иначе, окажись в таких же условиях жизни. И он решил, что просто будет держать в голове этот факт, как пометку на полях, до поры до времени не составляя на этот счет никакого определенного мнения.

Однако Лапин отмел глупое благородство сразу же, как только сообразил, что со строптивым мечником без шантажа не договориться. Что ж, значит, будем шантажировать.

Лапин отвел парня в сторону и прямо задал вопрос, ради ответа на который он и затеял всю эту клоунаду. Он решил не юлить, поскольку счел, что приложил уже достаточно усилий, чтобы завоевать симпатию Надиного сына, больше или дольше – смысла нет. И спросил, не будет ли уважаемый Андрей против, если он и его мама…

Надеждин сын ему ответил:

– Пошел ты.

И отвернулся. И собрался уходить.

«Н-да… Все не так просто, – нахмурился Лапин. – Ну что ж, мальчишка сам напросился. Я по-хорошему хотел».

И Лапин сказал ему в спину: «Ты погоди», а затем изложил Андрею, повернувшему к нему скучающее лицо, одну историю.

Историю о том, как некий молодой человек нанял нескольких отморозков, чтобы те отдубасили его папеньку. И они отдубасили его настолько качественно, что тот лишь недавно вышел из больницы.

Лапин спросил у помрачневшего Андрея, а как отнесется ко всему этому его мама? Конечно, если Андрей уверен, что мама будет в восторге, то вопрос Лапин снимает. Но все-таки?

Андрей спросил его:

– Зачем вам моя мама? Прикольно вам, что ли?

Лапин молчал. Лапин думал: «А действительно, зачем?»

Он ответил шутливо:

– Ну, может, я жениться на ней хочу.

– Что ты гонишь, – почему-то презрительно произнес Андрей. – Ты владелец заводов, газет и еще чего-то там, а… пароходов, решил жениться на моей маме? Думаешь, я не знаю, кто ты на самом деле? Не знаю, что ты единственный владелец всех акций «Микротрона»? И заодно уж – тамошний президент?

Вот это Лапина потрясло. Потрясло непритворно.

Андрей не стал дожидаться его вопросов. Он сказал:

– Я знаю, как зовут вашего главного бухгалтера, вернее – вашу. И директора по науке, и по финансам. И как они все выглядят. И как выглядит сам президент. У вас приличный сайт. Наверное, тетя Катя обновляет. А мне не влом поинтересоваться, какая обстановка у мамы на работе.

Лапину хотелось спросить, кто такая тетя Катя, но вовремя прикусил язык. Владелец газет, пароходов будет спрашивать у постороннего пацана, кто в его холдинге «тетя Катя», обновляющая сайт?

Однако, надо заметить, переговоры зашли в тупик. Этот упрямый переросток, скорее, сам себя заложит, чем позволит кому-либо обидеть мамашу. Надя в своих опасениях была права. Только Лапин не собирается ее обижать. Как ему это объяснить-то, елы-палы?

Он потер лоб и поводил ладонью по колючему темени, а потом сказал:

– Давай порассуждаем вместе. Можно я с тобой на «ты»?

Андрей неприязненно хмыкнул.

– Вот смотри, что получается. Я владелец, как ты говоришь, того, сего, пятого и десятого, а если точнее, то крупной корпорации, той самой, в которой работает твоя мама. Я приехал к тебе, я – к тебе, поговорить. И о чем? Чтобы попросить твоего согласия на то, чтобы с твоей мамой видеться. Я, ее работодатель, который может у себя на предприятии делать все, что только ему пожелается, приезжаю к тебе за разрешением. Скажи, ты веришь, что я могу устроить так, что у твоей мамы будет дополнительный выходной, в который мы беспрепятственно будем встречаться? И что я могу возить ее с собой по командировкам, ближним и дальним? Что даже без всяких этих выкрутасов мы можем, наплевав на приличия, проводить часы в моем кабинете? Я тебя уверяю, у меня хороший кабинет.

Андрей молчал, но как-то подавленно. Ему не понравилось упоминание о кабинете, но ведь Лапин был прав, он был тысячу раз прав!

Лапин тем временем полез в задний карман штанов и вытащил портмоне. Достал оттуда паспорт, открыл на нужной странице. Ткнул Андрею:

– На, читай.

– Чего читать-то? – тот, кажется, оробел.

– Видишь? Был женат, теперь разведен. Штамп о разводе видишь? Молодец. Переверни страницу. Чистая? Теперь понятно?

Андрей повел упрямо плечами.

– Послушай, пацан, не зли меня, – не вытерпел Лапин, – ты, конечно, крутой, но меня все равно злить не надо. Я тебе ясно все объяснил – мне нравится твоя мама. Я не женат, а это тоже большое значение имеет, не так ли? А как там дальше у нас с ней получится, я не знаю, и никто не знает. Итак, что скажешь?

И Андрей с показным равнодушием произнес:

– Что ж, встречайтесь, если она согласна. Только запомните. За нее есть кому заступиться. Кстати, сведения у вас левые. Мне не нужно было нанимать никаких отморозков. И если уж я с отцом так разобрался, то можете себе представить…

Лапин с сомнением смотрел на его субтильную фигуру, но, наткнувшись на твердый взгляд, произнес без улыбки:

– Выходит, заступников теперь у нее будет двое.

И протянул Надеждиному сыну руку.

Андрей тоже смотрел на Лапина, стараясь заглянуть в его глаза, как будто глаза никогда не лгут. И откуда этот бритоголовый верзила все пронюхал? Хотя у него ж деньги. На деньги можно многое купить, информацию в том числе.

Андрей отца очень любил. Он его любил долго, лет до четырнадцати, наверное. Он до сих пор вспоминает, и сердце щемит, как от утраты, как они с папкой вместе гоняли мяч во дворе и ходили на рыбалку на речку Лихоборку. Это когда они еще жили на старой квартире.

Андрею не было обидно, когда папа сердился на него и отвешивал подзатыльники, если у Андрея не получалось попасть по воротам, или правильно подсечь рыбеху на крючок, или что-то другое, что папа считал обязательным для любого мужика. Зато папа покупал ему сухарики и картофельные чипсы, чего никогда не позволяла мама, и иногда рассказывал ему всякие интересные случаи про свою службу в армии. Но и маму Андрей тоже очень любил.

Когда Андрей подрос, то стал замечать, что не все у них в семье благополучно. Папа слишком часто задерживался допоздна на работе, и в те вечера, когда его долго не было, мама плакала. Сначала Андрейка думал, что маме просто страшно оставаться ночью в квартире без папы, и тогда Андрей ее успокаивал, он ей говорил, что никаким разбойникам не даст ее в обиду, пусть только сунутся, а она обнимала его и плакала снова.

Еще он думал, что она так сильно волнуется за папу. В то время Кирилл Николаевич служил инспектором ГАИ, но для Андрея это было все равно что милиция, которая ловит воров и убийц, сидя в засаде и устраивая погони по ночным улицам. Если он выполняет какое-то опасное задание, то мама, конечно, боится, что его могут ранить или даже убить, и Андрей опять ее успокаивал, говорил, что все будет хорошо, и папа обязательно вернется целым и невредимым, и что его, наверное, задержало начальство.

Но годам к четырнадцати вся мура насчет опасных заданий улетучилась. Не сама по себе, просто он кое-что подслушал.

Сидя на унитазе с компьютерным журналом на коленях, он услышал через решетчатое оконце под потолком, как отец, закрыв за собой дверь ванной, разговаривает по телефону с какой-то «киской», договариваясь о встрече. То, что встречаться он собрался не с мамой, было понятно, мама в это время готовила на кухне для всей семьи завтрак. В тот вечер отец опять пришел домой поздно.

В другой раз Андрей слышал, как родители поругались. Они были в своей спальне и сначала переговаривались обычными голосами, а потом мама спросила отца, откуда у него эта рубашка, а он на нее разорался и обозвал неряхой, которая не помнит, какие у мужа есть рубашки, и еще назвал дурой и выскочил в коридор прямо на Андрея. Сына он, кажется, даже не заметил.

Андрей все понял и решил обязательно с отцом поговорить. Тому была единственная, но весомая причина. Она именно в том и состояла, что Андрей все понял, а поняв, не захотел делать вид, что ничего плохого в их семье не происходит. Как же не происходит, если маме плохо?

Он долго не мог подгадать удачный момент. Но как-то по весне они с отцом поехали на дачу вешать полки, а мама осталась дома делать уборку и что-то еще. Андрей все не решался начать, да и дрель постоянно визжала, но когда шурупы были вкручены и шкаф водружен на стену, он выпалил:

– Па, ну, зачем тебе все эти телки? И мама, кажется, догадывается.

Кирилл поначалу не въехал, о чем его сын говорит. Потом все-таки сообразил, растянул губы в деревянной улыбке, положил руку ему на плечо и сказал проникновенно:

– Понимаешь, Андрюх… Раз ты об этом заговорил, то, значит, уже взрослый мужик. А нормальный мужик, если он не импотент и не евнух, всегда и постоянно хочет новых баб. Неужели ты считаешь, что, когда женишься, больше никогда не посмотришь ни на одну задницу? Еще как посмотришь, сынок, еще как. А теперь ответь мне на вопрос: почему ты обязан хоронить себя заживо рядом с одной и той же, пускай даже красивой, бабой, в то время как жизнь проходит мимо, а? Ты представь, жизнь проходит мимо, она совсем рядом, за дверью твоей камеры, но ты с тех пор, как женился, приговорен отказывать себе в ее радостях и, более того, должен про них забыть. Все эти брюнетки, блондинки, рыженькие, толстушки и худышки – уже не для меня? Ни с одной из них и никогда? Ну, с какого перепугу, сынок? Кто такое право имеет, чтобы меня на это подписывать? Запомни, Андрюх, требовать от мужика такого воздержания – верх эгоизма. А маму я люблю, она у нас хорошая. И понимает она все правильно, я тебя уверяю. И потом, откуда тебе известно, что она сама не того?..

Конечно, откуда это могло быть известно сыну?

В отличие от Кирилла, который достоверно знал, что она не «того». Необязательно устраивать слежку и сажать «жучок» на телефон, чтобы увериться, что тебе наставляют рога, отнюдь. Слежка нужна, чтобы знать точно, кому ты обязан этим атрибутом, а сам факт их наличия скрыть трудно, атмосфера в спальне делается другой. Это только дебил не заметит.

Кирилл дебилом не был, и если бы что-нибудь унюхал, то не потерпел бы этого самого «того». Он не позволил бы, чтобы жена его позорила и над ним глумилась. Да и обидно. Ты для нее вкалываешь на работе день и ночь, себя не жалеешь, а она, тварь, над тобой глумится.

Может быть, и не стоило ему мазать сейчас жену грязью, тем более что и без того он был абсолютно и полностью уверен в своей самцовой правоте. Но ему отчего-то вдруг захотелось поуменьшить в глазах сына степень собственного цинизма, отчего-то вдруг его обеспокоило, что Андрюха сочтет отца мерзавцем и подлецом.

– Только не смей про маму плохо думать! – строго приказал он сыну, подводя итог. – Ты еще мало в жизни разбираешься, поэтому и маму судить не берись.

Андрей слушал все это оторопело и растерянно. Он не был ребенком, который провел всю жизнь в голубой лагуне, он на самом деле знал о жизни все. Теперь все о жизни узнают гораздо раньше, чем в четырнадцать с половиной. Но откровения отца его потрясли, потому что это были откровения отца.

Андрей ведь просто хотел его попросить, чтобы он не мучил изменами маму. Ну, надоела тебе жена, ну, разведись, а уж с тобой мы как-нибудь найдем возможность встречаться. Пусть не в футбол играть, но так, поговорить, может быть, о чем-нибудь.

И когда отец сказал такое о маме, Андрей не выдержал и прокричал отцу в лицо отчаянным петушиным криком:

– Не смей так о ней говорить! Ты же подлец, ты сам подлец! Ты самый настоящий подлец!

Будь он постарше, будь ему хотя бы лет двадцать, наверное, он воздержался бы, струсил, не решился. Или подобрал другие слова. Или проговорил бы все это, но несколько иронично и как бы не всерьез. Но Андрею было только четырнадцать, и его подростковый честный максимализм все перекрыл, и он заступился за маму.

Кирилл тогда здорово его отделал. Он всегда был крепким мужиком. А здесь еще и рассвирепел вдобавок. Потом, немного успокоившись и глядя с какой-то чужой злобой на взрослого ребенка, он проговорил:

– Матери скажешь, что подрался со шпаной.

И всё.

Мама так ничего и не узнала.

Ахала, плакала от жалости, все спрашивала мужа, как же так, он не уследил, а Кирилл огрызался в ответ и говорил, что Андрей размазня.

Андрей после того случая размазней себя считать не начал. Тем более что со временем, к удивлению, заметил, что отлучки отца по вечерам почти прекратились и по выходным он скучал в кресле у телевизора.

Отец никогда не вспоминал тот инцидент, в присутствии гостей хлопал сына по плечу и ерошил волосы на макушке, но временами Андрей ловил на себе его странные взгляды. Он не мог понять, что эти взгляды означают – то ли приценивается, то ли прицеливается.

Но и это прошло и улеглось. Андрей закончил школу, и поступил в институт, и институт закончил. У него появилось много новых друзей, а свободного времени стало совсем мало. Взрослая жизнь закрутила, и он лишь изредка общался с родителями и совсем редко проводил с ними время. Почти и не проводил. Еда на кухне не считается.

Однако жизнь не хотела давать ему больших передышек, и из-за картонки семейного благополучия внезапно показалась скверная физиономия реальности. Андрей понял, что они оба его водили за нос, каждый на свой манер, каждый со своей целью.

Это открытие Андрей сделал недавно, примерно месяц назад, когда зашел в отдел рекламы, чтобы показать их начальнице, Вике Коваленко, в какой папке на сервере лежит новый рекламный модуль.

Пока он, нависнув над Викиным плечом, шарил мышкой по директориям, показывая путь к папке, девчонки-рекламщицы развлекали его болтовней. Непонятно, почему отложилась у него в голове информация об Ольке Турусовой. Видно, судьба.

Двадцатисемилетняя Олька тоже работала менеджером по продаже рекламных площадей, но занималась не обзвоном клиентской базы, а посещала всевозможные тематические выставки и тому подобные тусовки. Сегодня ее тоже не было в редакции, и в ее отсутствие девчонки с упоением предавались зависти, поскольку недавно Олька пришла на работу в новой шубе, а какова цена той шубы, Олька сказать отказалась и лишь загадочно щурила накрашенные глаза. Потом все-таки раскололась, поддавшись на приватные расспросы одной из них, но это все равно что выступить публично.

Короче, мужу своему, таксисту, она, конечно, сказала, что это кролик. И что купила она его на распродаже. Ну, ты понимаешь… А так, сколько стоит, сказать не могу, подарок. Да, Машуль, подарок. А что такого? Мужчина должен на тебя тратиться, правда же?

– Умеют же некоторые устраиваться, – с досадой проговорила одна из рекламщиц, – мало того что муж ее башляет на своей тачке, так еще и любовника богатого нашла.

– Да не переживай ты так, Ларис, может, гонит она про подарок, цену себе набивает. А на норку бабла у мужа выклянчила. Ты у своего супруга попроси, пусть тоже тебе норочку купит, – ехидно успокоила ее Карина.

А уже на следующий день Андрей убедился, что Олька не гонит. Он стал свидетелем того, как в своей шикарной новой шубе она усаживается в автомобиль, который поджидал ее за углом через квартал от редакции.

Он не мог с уверенностью сказать, был ли это тот автомобиль, который часто стоял под окнами его дома, но сердце неприятно похолодело. Он успел заснять на мобильник процесс посадки, а потом и задницу машины, отъезжающей от тротуара. Посмотрел на экран, приблизив изображение. Рассмотрел номер. Тот самый. Папаша, значит, зажигает.

«Какая же мразь», – неизвестно про кого подумал Андрей. Может, про Ольку.

На следующий день он имел с ней беседу. Он все продумал за ночь и успокоился.

С утра Турусова была в редакции, он вызвал ее на площадку между этажами и показал фотку из мобильника.

– Ну и что? – пожала плечами Олька.

– Как хочешь, – сказал Андрей, пряча мобильник в карман. – Вот мужу твоему покажу, пусть порадуется. Он, конечно, в мехах не шарит, зато, я слышал, с теми, кто его обидел, обходится сурово. На такой службе, как у него, приходится быть суровым. Да, Ольгунь?

Она очень испугалась. Андрею даже стало неловко, как это он женщину так напугал. Но зато выведал у нее, что хотел.

А заодно узнал, как Олька с его папашей познакомилась. Все просто. На какой-то выставке в «Крокусе». Кирилл Николаевич там тоже был по делам, поскольку работал на обувной фабрике то ли по снабжению директором, то ли по развитию, вот и подыскивал сырье подешевле. Нашел он его или нет, Олька не знала, а вот ее, Ольку, не пропустил. Или уж она его. Закрутилось у них с осени. Олька думала, что к весне все притухнет, но нет, пока все чики-поки. Вот шубку ей презентовал недавно. К сожалению, они не могут видеться часто, все из-за Олькиного мужа. Кириллу проще, его жена просто ленивая и неряшливая корова, а вот Олькин муж – совсем другое дело, с ним лучше не шутить.

Андрею жутко захотелось ее ударить, но вместо этого он спросил, кривя рот в недоброй улыбке:

– Ну, и как фамилия твоего спонсора?

Олька возмутилась:

– Ты вообще как это себе представляешь, Киреев? За мной начинает ухаживать такой кадр, а я его фамилию буду спрашивать? Как будто я в чем-то его подозреваю. Может, еще паспорт нужно было посмотреть? Ну, ты дурак. Это же неприлично, понимаешь? Неприлично. И потом. Он запросто может обидеться и передумает развивать отношения. Догоняешь?

– Догнал, не тупень. Короче. На хату эту больше не ходи. Ни на той неделе, ни на следующей. Делать тебе там будет нечего. А впрочем, как хочешь. Хотя я думаю, ты сначала со своим людоедом разведись, потом лучше продолжишь. Убьет еще.

Зачем он пошел по этому адресу? Конечно, не ради того, что произошло там позднее, хотя руки чесались. Он просто захотел папаше посмотреть в лицо, когда тот откроет ему входную дверь, ожидая увидеть молоденькую пассию. Посмотреть на выражение его морды и высказать все, что о нем думает. И потребовать от него прекратить раз и навсегда его блудливый марафон. Он бы потребовал, чтобы тот проваливал на все четыре стороны, но вдруг маме от этого будет хуже?

Ничего-то не изменилось у них в семье, просто отец стал лучше шифроваться. Он научился неплохо скрывать свои зигзаги от сына, но мог ли он скрыть их от жены?

Андрей подумал, что мама, наверное, все знает. Мало того что знает, так еще и покрывает этого борова, чтобы Андрей ничего не заподозрил.

Он вдруг припомнил ее мигрени, от которых она пряталась в спальне и сидела там подолгу, плотно задвинув занавески и не включая свет. Вспомнил, что курить она начала, хотя раньше не переносила дыма. Вспомнил, как замечал иногда нервозное дрожание кисти ее руки, когда она тянулась за солонкой или салфетницей на другой конец стола. Знает. Терпит. Молчит. Зачем?! Почему?!

Андрей догадался, что это, видимо, оттого, что она до сих пор мужа любит. Иначе зачем терпеть такое унижение и обиды? Если бы он, Андрей, был еще маленький, то логику понять было бы можно, но сейчас?.. Выходит, любит.

Андрея это возмутило, но тут уж он ничего поделать не мог. Значит, нужно воздействовать на отца.

Он решил, что ультиматум предъявить отцу все-таки надо. Пусть выбирает одно из двух: будет ли он честно жить с мамой или уже катится к своим блондинкам, брюнеткам. Андрей не позволит больше позорить мать и издеваться над нею. Рассказывать ей он тоже ничего не будет, хватит с нее ее мигреней. Он все сделает сам, избавив ее от тяжкого права делать выбор и принимать решение.

Сказать, что Кирилл Николаевич был всего лишь удивлен, увидев вместо красотки Турусовой в дверях притона любви прищуренную физиономию своего взрослого сына, значит, сильно разбавить краски. То был удар, но не такой, который валит с ног или вышибает из седла, а что вызывает тестостероновый взрыв и кидает в драку. И Кирилл Николаевич полез драться, взревев как рассвирепевший ишак. Он сейчас навсегда отучит подросшего щенка лезть не в свои дела и путаться у отца под ногами.

Если бы он немножко больше знал о сыне, то непременно избрал бы путь переговоров. Однако он теперь знал о нем удручающе мало и сразу же потерпел неудачу. Вместо того чтобы смачно вмазать по наглой физиономии, он с грохотом впечатал свой кулак в деревянный косяк входной двери. Косяк возмущенно крякнул. Ничьей физиономии в его окрестностях видно не было.

Андрей исполнил обычный уход от клинка, поднырнув под плечо нападающего, и, обойдя справа, очутился у него за спиной. Оказанный родителем прием был несколько жестковат, однако отказываться от своих намерений Андрею не хотелось.

Фазер скоро выпустит пар и утихомирится, и вот тогда с ним можно будет поговорить. И Андрей безбоязненно прошел в комнату.

Однако Кирилл Николаевич рассвирепел еще пуще. Он рванулся вслед за сыном и, напрыгивая на него с кулаками, принялся наносить направо и налево удары, каждый из которых вполне мог отправить Андрея в нокаут, если бы только достиг своей цели.

Кирилл Николаевич корежил и таранил мебель, сила инерции мотала и била его о двери, шкафы и стены, с каждой очередной неудачей он приходил во все большее неистовство, но так и не смог ни разу хотя бы по касательной задеть нахального юнца, который просто достал его своими назойливыми попытками разбудить обкуренную совесть. А тот, словно голографический фантом, легко и непринужденно уворачивался от сжатых кулаков и растопыренных в бешенстве пальцев и, кажется, знал заранее, куда будет направлен следующий удар, молниеносно перемещался, уклонялся, разворачивался, приседал…

Андрей не задел отца даже пальцем, напрасно новый мамин друг так нехорошо про него подумал. Хотя пусть лучше так и считает, Андрею спокойнее будет. Их идиотский поединок закончился тем, что Кирилл Николаевич зашиб переносицей дверной косяк. Покачиваясь, он сполз на пол и ненадолго потерял сознание.

Когда пришел в себя, то увидел Андрея, сидящего на корточках напротив.

Андрей сказал:

– Зря ты так. Я вообще-то поговорить пришел. Но нет так нет. Значит, в другой раз. – А затем добавил: – Маме про это не рассказывай. Скажи ей лучше, что тебя так отделала шпана.

Кирилл люто взглянул на него, но тут же застонал от боли. Андрей подумал, что болеть теперь у фазера будет много чего и долго.

Он помог отцу одеться и запереть квартиру, но из подъезда они вышли поврозь. Андрею не хотелось, чтобы кто-нибудь видел их вместе возле этого дома. Потом он ждал в подворотне, пока папаша бакланил с каким-то пестрым типом. Оказалось, что этот тип и есть хозяин «любовного гнездышка на час». Потом Андрей поймал машину и загрузил Кирилла Николаевича на заднее сиденье.

Сначала они думали, что поедут домой, но по дороге папашу затошнило, и Андрей велел водителю ехать в ближайший травмпункт. Из травмпункта отца прямиком отправили в больницу, и Андрею пришлось туда специально приезжать, чтобы передать зубную щетку и старый мобильник. Новенький смартфон, которым Кирилл так гордился, в процессе корриды был разбит вдребезги и восстановлению не подлежал. Андрей пожалел его выбрасывать, он любил разбираться в кишках всяческой электроники.

А потом мама сказала, что они с отцом разводятся.

«Жесть», – сказал он в ответ. И не знал, рад он или напротив.

Отец неисправим. Чувствовал ли Андрей на него обиду? Пожалуй, да. Что-то вроде обиды. Но больше – боль. Потому что отец не должен был с ними так поступать. Он так и подумал – с ними. С ним и мамой.

Андрей давно сделал свой выбор. Он не захотел принять подлый нейтралитет, ни за кого не заступаясь и никого не обвиняя. Это неправильно – не замечать, что один блудит, а другой по ночам плачет в подушку. Это предательство, разве не так? И он решил, что не будет предавать маму.

«Да пошел он, – подумал с горечью Андрей. – Мама хоть поживет спокойно. Конечно, если она его все еще любит, то поначалу ей будет тяжело. Значит, надо ей какое-нибудь хобби придумать или на соцсеть подсадить, новые впечатления, то-се. Отвлечется и забудет».

Но мама, кажется, решила вопрос по-своему. И как должен к этому отнестись ее взрослый сын?

Андрей размышлял, глядя пристально на Лапина. Вот этот буржуй, например. Должен ему Андрей доверять? Однозначно не должен. Андрей его в первый раз в жизни видит, не считая фоток на сайте. Ну, накидал он понтов с курсом военной подготовки, ну и что? Это говорит о чем-то? Только о том, что у него есть бабло и на свои прихоти он его не жалеет. Вотрется к ним в доверие, поморочит маме голову, потом она ему надоест, и все, привет вам, новые мигрени. Фигнево.

– Видите ли, Иван Викторович, – проговорил Андрей, несколько поколебавшись. – Мама вам, наверное, не говорила. Но я должен вас предупредить. Она больна.

– Я знаю, – ответил легкомысленно Лапин, – она рассказывала, что у нее аллергия. Но оказалось, что все не так страшно.

– Я неправильно выразился, Иван Викторович. Дело в том, что у нее нет обеих ног. По самые колени.

Лапин ошарашенно смотрел на Андрея, тот не отводил правдивых глаз, в которых уже блеснули предательские слезинки.

– Да как же так?.. – пробормотал огорошенный Лапин. – Да нет, чепуха это, бред. Я же сам видел, как она отплясывала на нашем банкете… Что вы мне заливаете, молодой человек?

– Протезы, – проникновенно ответил Андрей. – И сильные обезболивающие средства. Про летчика Маресьева читали? Вот и она тоже, даже танцует иногда. А потом придет домой, в комнате своей закроется и плачет. После этого вашего банкета тоже плакала. Потому что обезболивающее со спиртным было нельзя.

Лапин смотрел на Надиного сына и торопливо соображал: стебется подросток или и вправду с Надей такая беда? И что теперь он должен делать? Зачем мальчишка вообще ему об этом сообщил?

– И зачем вы мне об этом сообщили? – спросил Андрея Иван, забыв, что они уже на «ты».

– Вы мне понравились, – кротко ответил Андрей. – Я не хочу, чтобы вы оказались в ложном положении, когда решите предложить маме руку и сердце. Она вам, конечно, сразу же расскажет о своем физическом недостатке, будьте уверены, расскажет, но вам-то каково будет узнать об этом так внезапно? А вы уже ей предложение сделали, что же теперь, обратно его забирать? Да и хоть бы просто захотите с ней… позагорать, к примеру. Поедете с ней на пляж, а спутница ваша, как была в плотных колготках и юбке, так и осталась, на солнцепеке. Вы с вопросами, она в слезы. Надо мне это? Нет, не надо мне, чтобы мама опять в слезы. Она свое уже выплакала.

Последнюю фразу он сказал другим тоном.

Лапин стоял, задумавшись. И вдруг поверил, что у его Нади такая беда. И что плачет она по ночам от боли. И что ей тяжело смотреть на свои культи, тяжело каждое утро стягивать на них грубые кожаные ремни, крепящие к натруженному телу жесткие, неудобные протезы.

Он протянул Андрею руку и сказал:

– Спасибо, что предупредил, Андрей. Так действительно лучше. У меня будет время подумать, что тут можно предпринять. Ну что, после тренировки поедем? Я тебя в машине подожду.

– Куда? – тупо спросил его Андрей.

– Как куда? К вам домой, куда же еще. Ты будешь знакомить меня с твоей мамой, тянуть я не намерен. Придумай какую-нибудь историю поромантичнее, лады? Чтобы она ничего про наши первичные противоречия не знала, ни к чему ей это.

– А как же протезы? – не отставал Андрей.

– Да ну, что ты ко мне с этими протезами пристал? Съездим с ней на майские в Австрию, там хорошие ортопеды. Будут у нее ножки лучше прежних. Как понял, рядовой?

Андрей все понял. Андрей пожал протянутую руку.

Бурова скучала. Время пить утренний кофе, а Катерина опять что-то переналаживает в сети и загружена по макушку, Алинка снова в поликлинике сдает очередные анализы, а Киреева вообще на работу не ходит, и что там у нее, непонятно.

«А позвоню-ка я ей», – решила Валерия и вышла с мобильником в коридор, подальше от любопытных ушей своих «маркитанток».

– Да, Лерочка, здравствуйте, – услышала она веселый голос Киреевой, который несколько перекрывал мерный собачий баритон.

– У вас что там, собака поблизости?

– Какая собака? Ну, что вы, Лера, вы же знаете, у меня на них аллергия. Тут площадка собачья рядом, но я сейчас отойду.

Колян возмущенно взглянул на нее и обнажил клыки, готовясь еще раз гавкнуть, но Надя просительно приложила палец к губам, и Колян обиженно отвернулся. Она отцепила его от поводка и бросила мячик. Колян ускакал играть с мячиком. Надежда перевела дыхание.

Она приехала специально, чтобы погулять с Ваниной собакой, пока ее хозяин торчит на работе. Она приезжала вчера и приедет, наверное, завтра. Это целиком ее инициатива, но Иван, кажется, рад.

Пес пока еще вредничает, но Надя сможет подобрать к нему ключик.

– Что нового у вас на работе, Лерочка? – оговорилась она.

– Что значит «у вас»? Увольняться собрались?

– Вы же знаете. Отдел расформировывается.

– Ну, так ко мне переходите. У меня Кошелева на пенсию собирается, а вы как раз на ее место. Хороший вариант.

– Этот хороший вариант уже занят моей Оксанкой, вы не забыли? Да и не понимаю я ничего в вашем маркетинге.

– Ага! Гордость не позволяет! В подчиненных у меня ходить не желаете!

Киреева рассмеялась:

– И это тоже, Лера, и это тоже. А вообще, я работу себе уже нашла. Отдохну недельку и выйду на новое место. На новое место по старой специальности.

Она не лукавила. Работу ей нашел Лапин, поговорив с партнерами по бизнесу. Правда, он сразу не смог понять, почему бы ей не остаться в компании, приняв его заманчивое предложение насчет генерального офис-менеджера, но Надя коротко сказала: «Нет», а он, пораскинув умом, с ней согласился.

С их патологической ревностью лучше держаться на работе друг от друга подальше, не давая возможности восхищенным зрителям наслаждаться разворачивающейся перед ними панорамой мексиканских страстей, а любителям дергать за веревочки не предоставляя шансов развлечься. Ежели какая-нибудь Любка или Наташка только учует Надину болевую точку, то просто ради удовольствия сделать гадость начнет со своей галерки строить Лапину глазки, а потом рассказывать в курилке небылицы, заставляя Надю страдать. А уж Ираидочка-то Зверева постарается подобные небылицы, только уже про Надю, донести до чуткого уха шефа. Да и кроме Ираидочки сволочи найдутся.

– Ну, так что у нас нового? – повторила Надежда вопрос.

– У нас Катюха беременна, – бухнула Валерия.

– Как?! Откуда вы взяли, Лера? Она что, ходит бледная и ее тошнит в туалете?

– Не знаю, – недоуменно ответила Бурова, – насчет тошнит я не знаю. Мне ее Алинка слила. Я насела на Алинку легонько, она и слила.

Как Бурова может насесть, Надежда Михайловна хорошо представляла. У девчонки не было шанса.

– Они шушукались, а при мне прекращали. Я решила выяснить.

– Так у Кати вроде это…

– Ни фига, все получилось. Двойню ждут.

– Да вы что! И уже понятно, что двойня?

– Вы сильно отстали от жизни, Надежда Михайловна, – с самодовольной укоризной произнесла Валерия.

– Не хами, – одернула ее Надежда Михайловна, – рассказывай дальше.

– Ее Демидов сошел с ума. Катька сказала, что он собирается новый дом срочно закладывать, уже землю под него купил. А двухэтажную халупу с гаражом в цоколе хочет Вике, их старшей, оставить. Говорит, выйдет девочка замуж, а у нее домик свой будет. Или не выйдет, а с нами, стариками, жить не захочет, а у нее уже домик есть. Прикиньте?

– Как же я рада за нашу Катю, Лер! Мне всегда казалось, что она из-за этого страдает. Что дарить-то будем? А, потом решим. Главное, чтобы все у нее было благополучно.

Если Валерия Бурова отчего и страдала, то только не от отсутствия собственных детей. Поэтому, пропустив Надеждины восторженные ахи, она продолжила выливать новости:

– Случай расскажу, который сегодня со мной случился. Прикиньте, сижу я в электричке по ходу движения…

– Как в электричке? Не на машине?

– Пробки достали, – произнесла досадливо Бурова, и Надежда поняла, что та временно безлошадная.

– В ремонте коняшка? – спросила она ее раскаянно.

– Да фигня все. Скоро вернут. А Леня мне сказал, что, когда я эту окончательно добью, он мне БТР купит.

– А чего это?

Валерия хмыкнула:

– В армии не служили? Бронетранспортер. Говорит, даст бабла гаишникам, они тот БТР зарегистрируют как джип-внедорожник и номера выдадут, и вот тогда я смогу оттянуться по полной.

– Сердился Леня-то?

– Ну как… Поругался немножко. Говорит, шею себе сверну, если не научусь ездить. Мне пришлось рассказать ему кое-что. Вы не обидитесь?

– Что рассказать, Лерочка?

– Ну, про то, как вас увидела, что вы из машины вырвались, пораненная, а потом… Кстати! – вскричала вдруг она: – А с какой стати вы тогда с Лапиным обнимались?! Все забываю вас спросить. И девки на сборке пургу несут, что вы с ним у Васи Гуляева в каптерке полчаса взаперти сидели. Врут?

– Э…

– А перед этим он вас туда за руку волок!

– Не волок, а вел! – огрызнулась Киреева.

– Значит, правда?! И как это можно понять, уважаемая? А что же Кирилл?

И Надежда сказала:

– Кирилл, я, думаю, не пропадет. А приезжайте вы лучше, девчонки, как-нибудь ко мне. Посидим, пообщаемся. Я вам кое-что расскажу. Если уж я теперь вдали от вас буду, то нужно нам искать новые пути коммуникации, я правильное слово употребила? А то красавицы наши родят, и тогда не скоро нам посидеть всем вместе придется. Будем с тобой на твоем бэтээре поочередно к ним мотаться, памперсы подвозить. А за Кирилла ты не волнуйся, детка, он не пропадет.

– Солнышко, ты чаек с молочком будешь? Или лучше с шиповником заварить?

– С шиповником, – пробурчало «солнышко», не отводя глаз от монитора, – только не как прошлый раз.

– Конечно, конечно, я все помню, радость моя.

– И больше ничего не надо! Ты слышишь? Не пичкай в меня это твое курабье. У меня от него изжога.

– Ты совсем ничего больше не будешь, котеночек? Может, бутербродик?

Тело в кресле молча развернулось и обожгло злобным негодованием.

«Достала», – раздраженно подумал Кирилл, торопливо семеня на кухню.

Хотя зачем судьбу гневить? Зиночка очень хорошая партия и женщина неплохая. Она у него настоящая бизнес-леди, хозяйка рынка. У Кирилла теперь не раздолбанный старый драндулет, который скинула ему злобная бывшая жена, а солидный джип «Хёндай», в нем не стыдно кататься не только по Зиночкиным делам, но и вообще куда угодно. Правда, куда угодно Кирилл не ездил очень давно. Очень давно. Да какая разница?

С работы, правда, пришлось уйти, Зиночка настояла. Ей нужен помощник, правая рука. Вот Кирилл Николаевич и выполняет функции, крутя баранку и помогая таскать тюки и коробки штатным грузчикам, несмотря на ноющую спину. Зиночке не понять, она молодая, ей тридцати шести еще нет, но Кирилл и не думает ей на спину жаловаться, еще чего. Кричать начнет. Или подшучивать. У нее чувство юмора.

Несколько раз, когда Кириллу совсем уж бывало невмоготу, он, психанув, отправлялся по месту прописки под бок старшей сестрицы. Но у той совершенно поехала крыша, и самоволки его заканчивались быстро.

Не успев надышаться свободой, он возвращался к своей бизнес-леди выслушивать брань, соглашаться с тем, что он есть чмо и дармоед, и вновь садиться за руль, кляня съехавшую с катушек Инессу.

А Инесса зажигала. Ее квартира, конечно, не сделалась проходным двором, но компашки пенсионеров у нее собирались регулярно. Дедки и бабульки, прифранченные по такому поводу, развлекались по полной, распевая под гитару блатной шансон и старинные романсы, а также отплясывая летку-енку и твист. Натанцевавшись, пили чай и читали собственного сочинения стихи и прозу, или играли в лото на конфеты, или смотрели по видику хорошие старые фильмы. Да мало ли что можно придумать, когда вокруг друзья и наконец появилось свободное время?

Хотя как раз свободного времени у Инки теперь оставалось мало, тем более что она планировала обогатить программу мероприятий своего самостийного клуба культпоходами по музеям Подмосковья и вылазками на природу. Времени мало, зато энтузиазма хоть отбавляй, как и полагается настоящей боевой сколопендре.

В начале лета Надежда, обеспокоенная долгим телефонным молчанием, решила ей позвонить сама, и Инка прокричала, стараясь перекрыть общий гвалт и хохот:

– Надька, ты смотри там, не кисни! Будешь киснуть, приезжай к нам, мы тут тебя растормошим! Или сами к тебе подвалим!

И Надежда ответила, улыбнувшись в трубку:

– Приеду. Обязательно как-нибудь приедем. Придержи мне парочку билетов.

Литературно-художественное издание

ЛОВУШКИ МЕГАПОЛИСА. ГОРОДСКОЙ ДЕТЕКТИВ

Осинкина Рина

ОБРАТНЫЙ СЧЕТ ЛЮБВИ

Руководитель группы И. АрхароваОтветственный редактор А. АнтоноваМладший редактор В. ЛосеваХудожественный редактор С. КурбатовТехнический редактор И. ГришинаКомпьютерная верстка Е. КиселеваКорректор Т. Кузьменко

В коллаже на обложке использованы фотографии: © BABAROGA, xkunclova / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Подписано в печать 23.03.2020. Формат 70x108^1/32.Гарнитура «FranklinGothicBookCondC». Печать офсетная. Усл. печ. л. 14,0. Тираж экз. Заказ

Content

Рина Осинкина
Обратный счет любви