Рина Осинкина

Аллергия на ложь

© Осинкина Р., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Кошмар повторился снова. Не в смысле сновидений, а в виде результата.

Более всего не нравилось Артему подозрительное совпадение, тянущее на закономерность. Естественно, два случая закономерность не выявят, но тенденцию обозначить могут. Еще раз проверять не хотелось.

И не надо ничего проверять. Вчера он был вынужден запустить программу, потому что получил ехидное послание от Влады. Типа, прежде чем хвастаться, следует сто раз убедиться, что это не глюк. Она предложила выявить соответствие. Под скрепкой были фотки пяти предметов и десяти разных людей.

Ему самому стало интересно, азарт обуял, но и волнение, конечно. Облажаться перед Владькой не хотелось, хотя кто она ему?

Баба молодая, разведенная, бездетная, тридцать с небольшим. Снимает полдома у Татьяны Гущиной с начала лета, говорит, чтобы воздухом дышать, а сама сиднем сидит в библиотеке.

Библиотеку, кстати, сама замутила, на общественных началах. Артем не верил в успех, но дело пошло. Договорилась кое с кем по электронке, чтобы ей разрешили занять пустующее помещение в бывшем клубе, где сейчас с одного входа промтоварный магазин, а с другого продуктовый. Развесила объявления по поселку, люди книг натащили, мужики шкаф приволокли, а письменный стол и несколько стульев в комнате и так имелись. Самое интересное, что приходят поселяне и книгообмен устраивают с непременным последующим возвратом.

Письмо от Влады Артем получил вчера до обеда, а проверкой собрался заняться ближе к вечеру. Во-первых, ни к чему указания выполнять по первому дамочкиному писку, во-вторых, решил, что если чего-то сильно хочется, а программой заняться у него прямо руки чесались, то следует себя укоротить и не вестись на порывы. Незачем расхлябанность натренировывать. Что значит хочу? А ты потерпи, повремени немного. У тебя и другие дела имеются.

Его айтишное бюро «Цифрониум Байт», специализирующееся на создании различного софта, недавно смогло выцарапать тендер на госзаказ, суть которого состояла в разработке приложений для йотофона. Так сказать, даешь отечественному телефону родное ПО. Лично Артем занимался графическим редактором с опциями коллажера. Программа шилась для йотофона, но примонтировалась и к компьютеру. А примонтировавшись, проявила дополнительную возможность, в которую Артем поначалу и верить не хотел.

Когда он инсталлировал ее в компе и запустил проверку, на опции просмотра споткнулся. Хрень какую-то демонстрировала прога. Вокруг каждого объекта на снимке, будь то дерево в лесу или стол в офисе, тонким слоем рисовалось сопливо-туманное облако, повторявшее очертания предмета. Артем было решил, что данная размытость оттого возникла, что глючит программа и ее следует доработать, только вот не все так просто оказалось. В отличие от столов и деревьев, то бишь вещей неодушевленных, человеческие фигуры выглядели не так банально. Люди рисовались помещенными в пухлые прозрачные эллипсоиды, но не полностью, а где-то до середины бедра. Ниже колен туман делался тонкослоен. Гигантские яйца на ножках.

Артему стало любопытно.

«Может, все же сбой?» – подумалось ему, и он принялся копаться в настройках. В результате информации прибавилось: коконы у разных людей могли отличаться плотностью. Могли иметь геометрические изъяны. Рассматривая слайд-шоу одного сюжета, он понял, что толщина облака вокруг одной и той же фигуры нестабильна по времени.

Вот те на… Это же… аура?

Та самая. Которую могут видеть лишь экстрасенсы, мнящие себя индиго. Какие ж вы индиго, если вот машина бездушная зафиксировала ауру, да еще с подробностями?!

О каких таких тонких астральных телах вы толдычите, чувачки? Чуть ли не бестелесную человеческую сущность пятернями якобы сканируете. Не бредьте, аура – это всего лишь тепловое излучение. Как от холодильника или компьютера. Как от автомобильного двигателя. Или как от колебания атомов, если ты не организм и не механизм, а табурет. Отсюда вывод: о состоянии твоих внутренних органов можно судить по толщине и плотности твоей же ауры, но мистику сюда не приплетайте. Ничего нематериального тут нет.

Однако вывод этот тянул только на гипотезу, которую следовало неоднократно проверить, прежде чем бежать оформлять патент. Ребятам он ничего не сказал, а вот с соседкой поделился почему-то.

Она тогда зашла, чтобы пироги ему скормить. Третьего дня это было. Говорит, ждала подруг в гости, а те подвели, не приехали. А пирогов она много напекла, не пропадать же добру.

Пироги были с капустой и мясным фаршем. И еще с вишней парочка попалась. Дуры ее подруги, абсолютные дуры. И постоянно необязательные. Не первый раз он таким образом соседку выручал.

– По ходу, я тут открытие сделал, – глядя не на Владу, а в монитор, проронил Артем. – Вернее, изобрел. А куда с ним податься, не знаю. Сначала предполагал показать кому-нибудь… из специалистов… Для экспертизы. Я же не биоэнергетик, верно? Но тут кое-что дополнительно обнаружилось. Сейчас увидишь. Ты присядь, это займет время.

Влада подтащила стул от окна, согнав недовольно вякнувшего Шедулера, и присела, взглянув на Артема подозрительно.

Шедулером звался кот, а с какой стати он так именовался, Влада не интересовалась. Предполагала, что термин айтишный, демонстрировать серость в этой области ей не хотелось. Это во-первых. А во-вторых, не хотелось давать возможность мальчишке распушить хвост и раздуть щеки, когда он решит заполнить прорехи ее кругозора парочкой-тройкой свежих килобайтов.

Темкин питомец был бежевого окраса с коричневыми подпалинами на лапах, хвосте и рыльце. Когда он с важностью монаршьей особы ступал крепкими лапами по лакированным доскам половиц, мышцы играли и перекатывались под его гладкой шкуркой, искрящейся, как у норки. Кот был огромен и совершенно беспороден. Влада его не любила.

– Ночью с настройками повозился. И вшил кое-что в прогу. И теперь думаю, не убить ли мне ее на фиг, пока не поздно.

– Прогу убить?! – поразилась Влада. – А за что? Почему, вернее?

Программа уже демонстрировала снимки. Заурядные уличные снимки, на которых были изображены обычные люди. Артем застучал по клавишам, и снимки преобразились, на фигурах людей появились ожидаемо-знакомые белесые коконы.

– Ого, – проговорила Влада. – Не иначе как твоя программа ауру моделирует. И зачем? Наглядное пособие для начинающего экстрасенса?

– Не моделирует. Фиксирует, – пробурчал недовольно Артем.

– Иди ты, – с веселым скептицизмом хмыкнула Влада.

– Погоди веселиться. Я еще не все показал. Сейчас контрастность прибавлю.

Коконы начали изменяться, становясь различными по цвету, к тому же на их поверхностях обозначились рельефные узоры. Слабо обозначились, но Влада заметила. Артем выбил новую дробь. Снимки опять трансформировались.

– А это что? – удивленно спросила соседка, указывая на продолговатые мазки пятен, облепившие коконы аур, если это, конечно, были они.

Пятна не казались плоскими, напротив, имели объем, и эти нашлепки выглядели достаточно упитанными, напоминая жирных пиявок, изогнутых дугой или свернувшихся спиралькой. В отличие от блеклых коконов, они имели яркую окраску.

Артем не ответил, продолжая мрачно смотреть в монитор. Влада, быстро взглянув на него, проговорила:

– Если следовать твоей теории, то это как бы некие энергетические импульсы, которые могут свидетельствовать… О чем они могут свидетельствовать, кстати? Может, о патологии какой-нибудь в организме? Или о сильных эмоциях?

– Нет у меня никакой теории, – проговорил Артем, отчего-то раздражаясь. – Целостной, я имею в виду. Однако могу предположить, что это не энергетические импульсы, а напротив. Энергетические вампиры. И я не удивлюсь, если эти хрени имеют личность. По крайней мере, перед сном с этой прогой лучше не работать.

– Ну, про личности это ты загнул, – усмехнулась Влада. – А вот как тебе еще один феномен, или ты его не заметил? Отчего, как считаешь, портфель у дядьки заляпан тем же цветом, что и его, гм, аура? Кейс рядом на скамейке лежит, дядька его даже не касается, а ручка и латунный замочек пятнистые?

Артем, удивленно взглянув на соседку, прильнул к экрану. Увеличил изображение, просмотрел еще несколько снимков. С ошарашенным видом почесал затылок и произнес:

– А вот это и вправду круто. Ты просто космос, Константиновна. Соображаешь, что сейчас ты отследила?

– Не дура, – холодно сказала соседка. – Отпечатки. Энергетические отпечатки владельца.

– А может, не владельца? – вскинулся было Артем, но сразу же пожалел о сказанном.

Конечно, владельца или, по крайней мере, того, кто часто с вещью соприкасался. Вон скамейка обычный вид имеет, не в цветах дядькиной ауры, несмотря на то, что он на нее облокачивался.

– Подведем итоги, – вставая со стула, проговорила Влада. – Выводы по первым двум феноменам сомнительны, а третий вполне подходящий для науки криминалистики. Если повторяемость будет, МВД с руками оторвет. Кстати, вот тебе еще гипотеза. То, что ты обозвал энергетическими пиявками, может оказаться всего-навсего проекцией определенных личностных свойств конкретного индивида. Как то: жадность, щедрость, злоба, доброта и так далее. Иными словами, схема его психики с узлами и связями. На этой гипотезе не настаиваю. Полет фантазии, поскольку пример заразителен.

Ни восхищения, ни хотя бы вежливого удивления Темкиными талантами. И зачем он перед ней разливался? На какие кайфы рассчитывал? Вдобавок опозорился, не заметив сразу то, что она разглядела. Да еще под конец по носу его щелкнула. Все-таки холодная она. Бездушная. Хоть и с симпатичной мордашкой.

Проводив соседку, Артем еще немножко посидел в компе, потом направился на кухню к пирогам и откушал их, не утруждаясь разогревом в микроволновке. Задал Шедулеру сухого корма и плеснул в его миску молока, потом, прихватив кружку с чаем и оставшиеся два пирога, вернулся к компьютеру и вновь погрузился в изучение небывалых возможностей цифрового детища. Ближе к полуночи улегся спать на широченной кровати, стоящей тут же, в его временной комнате на втором этаже пустующей от хозяев дачи, отстроенной как капитальный дом.

Проснувшись среди ночи, понял, что дико хочет курить, и зашарил в потемках в поисках прикроватной тумбочки. Сообразил, что ее тут нет и не было, вылез из-под одеяла, собираясь найти пачку где-нибудь возле компьютера. Не нашел, включил настольную лампу и вспомнил, что уже пять лет как бросил.

Открытие его удивило, потому что курить хотелось душераздирающе, как в те жуткие полгода, когда он выцарапывал, выдирал себя из этой привычки. Были бы поблизости курящие соседи, ломанулся бы к ним, невзирая на время суток.

От попытки раскурить самокрутку из щепоти листового цейлонского удержался как от заведомо никчемной, поэтому поскакал по деревянным ступеням вниз, выхватил из холодильника банку пива и опустошил ее крупными глотками, после чего смог заснуть.

Утром ломка была слабее, решил к пиву не прибегать, отвлекся минералочкой, но озадачен ситуацией был чрезвычайно. Он давно забыл эту дьявольскую дымно-никотиновую жажду, мог спокойно переносить вблизи себя курящих людей, глядя с состраданием на дымящих молоденьких девчонок или с недоуменной грустью на взрослых тетенек и пожилых мужиков с сигареткой в зубах.

Так что с ним? Ответ был очень близко, но ускользал.

К вечеру Артем сумел преодолеть остатки сигаретной тяги, а на следующее утро о ней забыл, как и о необходимости искать ответ. Прошло, и хорошо, и ладненько.

Все последующие дни он был занят бюрократическими делами фирмы, хорошо хоть, что по электронке. Выкроил время, чтобы съездить в Москву и навестить в офисе ребят. Завидуют пацаны, что он от жары в пригороде прячется. Но в Тимофеевке с понедельника дожди наладились, так что завидовать особенно нечему.

Инцидент ночной, трехсуточной давности, подзабылся, причинно-следственной связи между приступом никотиновой ломки и новым графическим редактором выявлено не было. Абсурд чистый – какая еще связь?!

Когда от Влады письмо получил, стало прежде всего приятно, что соседка помнит о его то ли открытии, то ли изобретении. Хотя теперь он уже не считал, будто настолько оно эпохальное, даже конфузился слегка, что с такой патетикой о нем говорил. Однако Влада прислала материал для проверки, и он с энтузиазмом взялся за нее.

Запустил программу, скормил ей фотоснимки, дал команду сканировать их и сличить. Отметил совпадения между предметами и их владельцами, программу закрыл. Посмотрел в соцсетях новостные ленты, отправил несколько прикольных картинок на свои страницы и, довольный прожитым днем, отправился спать.

Проснулся рано, в начале седьмого, с жуткого бодуна и с определенным намерением опохмелиться стаканом портвейна, густого и терпкого, затянуться сигаретой, после чего остатки портвейна допить, смакуя. Затем снова дать храпака, проснуться и, уже со здоровой головой, поискать подходящую компанию, чтобы расписать «пульку». Или забить козла в домино. В домино даже предпочтительнее. А после – с мужиками по пиву.

В одурелых метаниях по дому он наткнулся на дверь в ванную. Мимо колонки водонагревателя ринулся в душевую кабинку спасаться от накатившего безумия холодным душем.

Промерзнув до серых мурашек, выбрался наружу и торопливо зашлепал по дощатым ступенькам наверх, оставляя голыми ногами мокрые следы.

Его осенило. Ответ был найден.

Он вспомнил два снимка, которые вчера ночью в числе прочих прогонял через графический редактор. Фотографии одного мужика в солнцезащитных очках за рулем крутой тачки и другого, небритого и грязного, больше похожего на спившегося грузчика.

Теперь же, всматриваясь в них мысленно, Артем различил струйки миазм, плывущие от «хозяйских» силуэтов в окружающее пространство, и ощутил необъяснимый с ними резонанс, породивший в его душе хотение и решение. Жгучее хотение и непоколебимое решение. Не свои. Вот этих грязных струек, кем бы или чем бы они ни являлись, хотение и решение.

Приплыли. Инвазия. Но не биологическая, а психическая. Или ментальная? Или ментально-психическая. И Артем теперь инвазивный.

Интересно, симптомы долго продержатся, если подпитки не будет? И чем эти гельминты изгоняются?

Будем надеяться, что со временем воздействие их ослабеет, а потом и совсем пропадет. Артем тоже приложит усилия, он все же не хлюпик слабовольный, поборется, сбросит с себя налипшую гадость.

А вот развлекаться с прогой больше не нужно. Хорошо еще, что вчера он не отправил Владе результаты. Как там она, интересно? Тоже подхватила какую-нибудь виртуальную заразу и мучается немотивированной тягой к чему-нибудь эдакому?

Придется ей сказать, что тестирование провалилось, а ее ехидство он как-нибудь переживет.

И программу с компа удалит. И лишние алгоритмы тоже. А на йотофоне она работать будет стандартно.

Однако объяснять Владе ничего не понадобилось.

В поселке случилось ЧП, и Темкин фоторедактор с его дивными возможностями больше соседку не интересовал.

Исчез ее любимый мальчик.

Ушел из дома и не вернулся.

Она его прождала почти час, а потом поняла, что Иван передумал. Или вообще ехать передумал, или передумал ехать с ней.

Или проспал.

Нужно ли его в таком случае разбудить? Можно бы, конечно, но Ваня не хотел, чтобы о его планах знала Евгения Петровна. Не потревожив Евгению Петровну, нельзя разбудить Ваню.

Влада закрыла библиотеку на замок, скотчем прикрепила к двери написанное маркером оповещение, что обмен книг откладывается до после обеда, извините. И неторопливо направилась вдоль по улице Ильича, чтобы, свернув через квартал направо, а потом еще раз, пройти мимо дома Ваниного опекуна.

Населенный пункт под названием Тимофеевка не был ни дачным, ни коттеджным поселком. Не был он в анамнезе и колхозным селом. Тимофеевка – это классический пригород на расстоянии от Москвы в одну остановку на электричке или двух кварталов пешим ходом до бетонного ограждения Московской кольцевой. Застройка пестрая: и срубы с мансардами, еще сталинские, и аккуратные кирпичные домики брежневских времен, и несколько современных коттеджей – опять же либо бревенчатых, либо из бетонных плит, либо из кирпича.

Воздух в поселке был не идеален, но и не слишком загазован, и уж конечно чище и приятнее, чем в любом спальном районе Москвы. А преимущество очевидно – близость к столице. Тимофеевская молодежь и люди среднего возраста предпочитали ездить на заработки в Москву, а не в ближний райцентр, до которого, кстати, добираться было сложнее и дольше. Имелись в поселке и дачники – бывшие аборигены, которые, обзаведясь жилплощадью в столице, не пожелали расстаться с загородной недвижимостью и наезжали сюда для отдыха.

Влада Лукианова тут тоже в каком-то смысле для отдыха пребывала. Нельзя сказать, что семья Лукиановых, состоящая из мамы, бабушки, младшего брата с женой и двух их малолетних отпрысков, в четырехкомнатной квартире теснилась, но шуму, сутолоки и суеты было очень много. Как только появлялась возможность съехать на пару месяцев от родных и любимых, Влада подыскивала дачку для аренды и собирала чемоданы.

В Тимофеевку она прибыла впервые, поскольку коттедж в соседней Коммунарке, предоставлявший ей в течение шести последних лет кров на летние месяцы, был хозяйкой продан, а новые владельцы плотно обосновались на всех его этажах. Да и не стала бы Влада селиться под одной крышей с табором. В Москве у нее собственный табор, от которого и бегает регулярно.

Семья ее любила, и Влада любила свою семью тоже. Но еще она любила уединение и тишину и, кроме всего прочего, не могла избавиться от ощущения, что ее родные, хоть и сочувствуют ей по поводу разрыва с мужем, однако отнюдь не рады, что Влада опять вселилась в свои пятнадцать квадратов, на которые рассчитывали брат и невестка. Наверное, рассчитывали. Прямо об этом ей никто не говорил. Наверное, ждут не дождутся, когда она снова выйдет замуж и освободит помещение. Хотя предположение это из разряда гадких мыслей о самых близких, такие мысли нужно гнать.

Но как ни гони, а лезут, проклятые, поэтому Влада старалась относиться к ситуации философски, а про себя думала иронично, что лучше бы домочадцы беспокоились о том, чтобы не привела она в эту свою, вновь занятую, пятнадцатиметровку следующего мужа, и не оказался бы он дебоширом и пьяницей.

Ей нужно жить одной, но как это исполнить? Снимать постоянно квартиру – это маму обидеть и бабушку. Купить? На какие шиши?

Может, поселиться здесь, у тети Тани Гущиной? Продолжать выплачивать мизерную ежемесячную аренду, а родных известить, что выкупила полдома у хозяйки.

Если вранье вскроется, будет очень неприятно. Причем сразу всем.

Влада поначалу удивилась и, конечно, обрадовалась, что мадам Гущина запросила копейки за все два месяца проживания в половине дома да еще с отдельным крыльцом. А потом поняла, в чем дело, но было поздно.

Татьяна Степановна любила заложить за воротник, и об этой ее особенности успели прознать все постоянные съемщики летнего жилья в Тимофеевке. Притока новых съемщиков не предвиделось, что здорово Гущину огорчало. Она была взвешенной дамой и тратить на выпивку пенсию не хотела. Арендную плату можно, а пенсион – ни-ни.

Покумекав, Татьяна обратилась за помощью к Артему, который был в поселке новеньким. Он недавно вселился в коттедж по диагонали напротив, выполняя обязанности смотрителя, а вернее – сторожа усадьбы, как он всем объяснял. Поговаривают, что прежде он наезжал в Тимофеевку проведать дом, но посещения были буквально двух-трехчасовые. За это время трудно погрузиться в жизнь поселян, чтобы иметь представление о местных новостях и нравах. Артем мало кого знал, зато все были в курсе, что он программист. Человек с компьютером, не сведущий о Татьянином пристрастии к перцовке, – это именно то, что нужно.

Артем по просьбе Гущиной разместил в интернете объявление, и вот, пожалуйста, желающая арендовать полдома отыскалась.

Наверное, потом ему было неловко перед Владой.

Квартирная хозяйка в первый же вечер по получении от постоялицы денежных средств нализалась как зюзя и до ночи на полную громкость слушала Таню Буланову – у Гущиной имелась радиола с проигрывателем и пластинки к нему, – причем одну и ту же песню про «ясный мой свет», выводя вторым надрывным голосом, а потом пьяно рыдала и материлась. Через стенку все было отлично слышно.

Владе пришлось перебраться с постельными принадлежностями в дальнюю от общей стены комнату, и звуки дебоша сделались почти неслышными, даже тише, чем в московской квартире, когда у соседей собираются гости.

Таким образом, вопрос с ночным спокойным сном был разрешен. А чтобы сократить для квартирной хозяйки, случись той напиться спозаранку, возможность приставать к жиличке с пьяными разговорами в течение дня, Влада затеяла в поселке библиотеку, дабы отсиживаться там среди книг. Запах книг, особенно старых, Владе нравился.

У нее всегда хорошо получалось что-либо организовать. Надо было ей в менеджеры податься, а она библиотечный окончила. Теперь вот при НИИцветмет в библиотеке заведует отделом художественной литературы и редактурой подрабатывает. Статьи с инженерного на русский переводит для институтского толстого ежемесячника.

Относительно роли Артема в истории с ее заселением в гущинские хоромы она узнала от самого Артема. Вероятно, тот решил, что заслуживает благодарных слов. Зашел с улыбкой до ушей в почти еще пустое помещение общественной библиотеки и сказал:

– Привет, я тот самый, кто устроил тебя на постоялый двор.

– Мы на «ты»? – поинтересовалась Влада с холодной усмешкой.

– Естественно, – с готовностью ответил новый знакомый. – Не старые еще. Можно на «ты». Даже необходимо.

Мальчишке было года двадцать два, не больше. Ну, может, двадцать три – это максимум. Нагленький, вальяжный, тощий, длинный. Волосы на макушке собраны в хвост и стянуты пучком под резинку. Остальные – те, что ниже верхушек ушей – стрижены коротко, почти под ноль.

Весьма по-хипстерски, но именно это Владу раздражало в мужиках более всего – когда изо всех сил стараются выделиться и повыставляться. Дешевый способ, кстати. Если не брать в расчет траты на барбершоппера.

В остальном – обычный пацан. Старые джинсы, обрезанные ниже колен до состояния бриджей, стоптанные сандалии на босу ногу, майка широченная навыпуск. Руки у мажора… Руки были мужские.

– Желаете что-то про сталкеров почитать? Или про постапокалипсис? – спросила посетителя Влада. – Пока у нас небольшой фонд, но кое-что имеется. Кстати, если дома завалялась какая-либо беллетристика, несите.

Тот прошелся не спеша вдоль книжного шкафа с почти пустыми полками, обернулся к ней и сказал:

– Артем Адамыч. Адамыч – это у меня отчество такое. Но ты можешь звать меня Артем.

И слегка поклонился всем корпусом. С руками в карманах его жест нельзя было истолковать как особо почтительный. Скорее уж хамоватый.

– Владислава Константиновна. Можно Влада, – сказала она и тут же уткнулась в блокнот, изображая, что делает пометки.

– Фигасе. Круто. Из западных славян?

– Из московских.

Тут в библиотечную комнату вошли какие-то люди, и высокоинтеллектуальный разговор закончился.

Артем приходил еще несколько раз, и Влада узнала, что живет он в доме каких-то дальних родственников, решивших переехать на жительство в Питер, за постой им не платит, поскольку вселился по их же просьбе присматривать за недвижимостью, они ему тоже за присмотр дома не платят – по-родственному. Денег ему хватает, поскольку довольно времени их заработать: он программист и заниматься своим делом может в любом месте, был бы нормальный комп.

«Жрет одни чипсы. Или макароны, – думала она. – Хорошо, если сначала их сварит».

Владе не было никакого дела, ну абсолютно никакого, чего он там жрет. Но ей нетрудно затеять опару, замесить тесто и испечь дюжину пирожков. Два съесть самой, остальное – студенту.

Хоть и говорит, что программист.

Среди ее мотивов не было червонного интереса ни в малейшей степени. После двойной прививки от всех этих «любовей» ей в принципе никакой подобный интерес не грозил.

Влада презирала особей мужского пола. До полного безразличия и абсолютной свободы.

Исключение составлял Филька, потому что он ее брат. И ее племянники – потому что маленькие еще.

Недавно к списку прибавился Ваня, потому что друг, хоть ему тринадцать и он не знает, что друг.

А студент этот для Влады – пустое место.

И подкармливает она его пирожками, как подкармливала бы какого-нибудь спаниеля, оставшегося внезапно без хозяев. Обычное сочувствие, выраженное в поступке.

Мальчишка, кстати, одаренный. Хотя – нет, ни при чем его таланты. Софт он писал рядовой, а если и получился некий побочный эффект, то произошло это спонтанно. Посему ни удивляться, ни тем более восторгаться на его счет не стоит.

Наверное, не нужно было ей обращать лишний раз на себя внимание. Фотографии случайных прохожих слать, подначивать его что-то там проверить…

Зачем тебе все это, Влада? Ты лучше книжки читай, вон у тебя их теперь сколько, отдыхай, расслабляйся. Отпуск быстро пройдет, потом снова в НИИ нужно будет ездить. На электричке до трех вокзалов, а затем на метро две остановки – и ты на месте, даже ближе, чем от дома, получается.

Сейчас она уймет глупую тревогу за Ваню и вернется в библиотеку. Надо каталог до ума довести, распечатать карточки каталожные – в продуктовом имеется принтер, ей позволят. С бумажными карточками ей нравилось работать больше, чем с базой в компьютере. Казалось, что так именно и должно быть в библиотеке – бумажная картотека и бланки читательских формуляров.

Вчера Ваня рассказал про странное послание, которое он получил по электронке, и даже дал ей его прочитать. Дословно Влада не запомнила, а по смыслу – мальчишку предупредили о пакости со стороны опекуна и предложили встретиться в Москве в парке Сокольники, чтобы Иван смог ознакомиться с неким документом. Без подписи послание.

Дичь полная. Влада сказала: «Забей. Никуда не езди. А лучше покажи письмо Антону Дмитриевичу».

И тут же прикусила язык.

А вдруг как раз этого делать и не стоит? Что она знает о Боброве, кроме того, что ей рассказали тетка Татьяна и сам Иван?

Ваня проговорил: «Антона нет дома, в Казань рванул. До конца недели не вернется. По делам фирмы, наверное».

Тогда она сказала: «Я поеду с тобой».

Они договорились, что Ваня зайдет за ней в библиотеку в восемь утра, чтобы не маячить под окнами любопытной тетки Тани. Зачем разводить лишний треп в поселке?

Для Влады это ни свет ни заря, но она согласилась. На месте была без двадцати восемь, наскоро позавтракав мягким творожком и чашкой кофе эспрессо. Перед выходом сунула в рюкзак две плитки шоколада для перекуса, а воду брать не стала, Иван был категорически против. Сказал, что таскать жидкость литрами – это не для девочек, он сам с вечера наберет кипяченой воды в бутылку из-под минералки и сразу поставит в рюкзак. В летнюю пору путешествовать без воды, рассчитывая купить питье по дороге, – верх легкомыслия.

Она просидела в библиотечном помещении до десяти, периодически набирая Ванин номер. Каждый раз выслушивала, что «телефон абонента выключен или…» и так далее. Перед каждым очередным разом надеялась, что оболтус поставит наконец смартфон на подзарядку.

В десять с минутами решила пойти взглянуть на их усадьбу.

Может, зайти и спросить у Евгении Петровны?

А что спросить? Дома ли Ваня и выйдет ли гулять? По возрасту Влада в подружки по играм Ивану никак не подходит.

Ерунда. Как-нибудь выкрутится.

Дойдя до монументальных бобровских ворот, она подумала, что ведет себя нелепо и неадекватно. Решила, что нужно прекратить немую истерику, в которой не желала себе признаваться.

Мальчишка и не собирался никуда ехать. Это была такая игра в понарошку. Письмо ему, конечно, прислали, оно существует, но вот значения ему Иван никакого не придал. И молодец. А сейчас он мирно спит, посапывая, в своей постельке на втором этаже особняка.

Влада развернулась на сто восемьдесят и даже произвела несколько шагов в обратном направлении, но резкий звук распахнувшейся настежь металлической двери заставил ее обернуться. Из калитки, врезанной в ворота, вышла Евгения Петровна с пылающим лицом, за калиткой виднелся борт хозяйской «Ауди», выпачканный глиноземом по самые стекла.

– Владочка? – окликнула ее бобровская домработница, забыв поздороваться. – К вам в библиотеку Ваня не заходил? Вчера, поздно вечером?

– Нет, – помедлив, ответила Влада. – Я до вечера, тем более позднего, там не сижу. А в чем дело, Евгения Петровна?

– Да, в общем… Я подумала, может быть, он зашел в библиотеку по дороге на станцию. Может, передумал идти на электричку… Или вы его отговорили… Может, он там у вас на стульях переночевал… Ну, раз нет, так я в Москву поеду, там его искать буду. Адрес его квартиры мне Антон Дмитриевич вот тут написал… Не потерять бы…

Именно так, у Ивана была своя квартира в Москве. Весьма неплохая трешка в брежневской девятиэтажке. Сейчас там ремонт, а три месяца назад его не было. Были Ольга Сергеевна, Ванина мама, и Надежда Игоревна, Ванина гувернантка, а сам Ваня оканчивал шестой класс.

Гувернантка по большому счету уже была не нужна, Ваня вырос, но мама считала, что кто-то должен накормить ребенка обедом, когда он придет из школы, и помочь с домашкой. Мама подолгу пропадала на работе, у нее был художественный бутик и при нем небольшая гончарная студия, где она в компании трех подруг лепила, а потом обжигала стильную утварь из какой-то угольно-черной глины. Чайники, чашки, миски получались жутко кривобокие, со множеством вмятин, но именно такими они и должны были быть. Из липового лыка дамы плели сундучки и хлебницы, из перьев домашней птицы изготавливали креативные подвески и браслеты, скрепляя их эпоксидной смолой, но самым шиком была, конечно, посуда.

Мама много работала, чтобы накопить денег Ване на образование в будущем и на спокойную, обеспеченную жизнь им обоим в настоящем. Она пропустила момент, когда надо было остановиться и пойти к врачу. Угасала беспощадно быстро. Ваня не видел, как она умерла, это случилось в больнице. А он был все эти дни с Надеждой Игоревной.

Он не очень запомнил все дальнейшее. А что вспоминал, то хотел забыть.

«Знаешь, Влада, как больно маму потерять?»

«Нет. Расскажи».

«Это когда всегда кричишь, но молча. И внутри все рвется на части, и ты молча кричишь».

«Ты бы поплакал, а?»

«Не мог тогда. А сейчас не нужно. Мне так она сказала».

«Кто, Ваня?!»

«Так мама же. Она мне приснилась. Чуть больше месяца прошло после похорон. Я все это время и говорить-то ни с кем особенно не мог. Не хотелось совсем».

«Сорок дней, может быть?»

«Не знаю. Может быть, я не считал. И вот. Приснилась. Красивая такая! Лицо светлое, веселое. И одежда у нее какая-то необычайно красивая. Говорит: «Не хандри, Иван, сам не мучайся, и меня не терзай стенаниями своими. Мне тут счастливо. И тебе так же будет скоро. Через семьдесят примерно годков».

«Семь, наверно? Если “скоро”?»

«Семьдесят. Ты, говорит, и не заметишь, как они пролетят. Только так живи, чтобы нам здесь встретиться. “Это как?” – спрашиваю. Она мне: “Честно и по совести”. Еще сказала о человеке, на которого я могу положиться, но это я уже неясно помню. Вроде бы ниоткуда он появится. Потом она вдруг пропала, и чепуха всякая началась: паровоз, цыгане, убегал от них. Обычный бред, короче. А начало сна помню хорошо. Правда, здоровский сон?»

«Правда. Здоровский».

Влада не решилась сказать, что не каждому сну можно верить. Откуда ей знать? Возможно, именно этому верить можно и нужно.

Когда в его жизни появился Бобров, Ваня не удивился. Мама же предупредила.

Антон Дмитриевич сначала позвонил, сказал, что приедет.

Они уселись в большой комнате друг против друга, в креслах. Надежда Игоревна спросила, принести ли чаю, и, услышав отказ, понимающе кивнула и ушла на кухню, чтобы не мешать.

Бобров сообщил, что хотел бы оформить над Ваней опеку. Иначе придется Ивану перебираться в детский дом, а квартиру оставить под присмотр государства, мамин же бизнес вообще за бесценок уйдет. А если Иван согласится на предложение Антона Дмитриевича, то станет жить в его доме, где у Вани будет своя комната, окончит школу, пойдет учиться, опять же на кого захочет. Антон Дмитриевич выгодно продаст бутик вместе со студией, деньги положит в банк, пусть растут, а квартиру можно отремонтировать и сдавать в аренду. Когда Ивану исполнится восемнадцать, Антон Дмитриевич отчитается перед ним в расходах и доходах, передаст в его полное распоряжение квартиру и счета.

– Как вы вышли на меня? – совсем по-взрослому спросил Иван, сведя брови к переносице. – И кто вы такой?

Накануне к нему приходили две приторные тетки из опеки и велели собираться. Если бы в квартире не оказалось Надежды Игоревны, сразу бы забрали, не дав ни дня на сборы.

Тетки Ване не понравились.

Этот чел не рафинад. Жилистый, сутулый, неулыбчивый. Носастый блондин с серыми глазами, лет под сорок. Ваню именно неулыбчивость Боброва успокоила. Иван все решил уже для себя, но вопрос интересующий задал, потому что спрашивать нужно сейчас, а не позже, когда будет пройдена точка возврата.

– Иван, это твоя мама вышла на меня, а уж потом я на тебя вышел. Она сделала распоряжение своему адвокату, он, кстати, знакомый мой, мир тесен. Я сам юрист, но занимаюсь сделками с недвижимостью, а он – делами наследства. Так вот, мама твоя сделала такое распоряжение… Она завещала найти твоего отца, своего бывшего мужа, с которым рассталась, когда ты был младенцем. Либо для того, чтобы он усыновил тебя, либо для того, чтобы оформил над тобой опеку, – это на его усмотрение. Указала его имя, фамилию и возраст, место рождения, а больше ничего сообщить о нем не могла. Она почему-то была уверена, что тому человеку можно тебя доверить. И имущество твое тоже ему можно поручить, а оно весьма приличное, поверь. Адвокат после кончины твоей мамы принялся искать гражданина и, как ему показалось, нашел. То есть меня. Мы с ним встретились, быстро выяснили, что произошло недоразумение, и это его чрезвычайно огорчило. Органы опеки подступили к тебе вплотную, если ты попадешься к ним, выцапать тебя оттуда будет проблематично. Юрист, не выполнивший распоряжения доверительницы, лишается гонорара, оговоренного в завещании. Других же кандидатур, подходящих по описанию, выявить ему не удалось. В Москве не удалось, если быть точным. Поиски затягивать ему не хотелось по вышеназванной причине. Я тоже огорчился, потому что успел обрадоваться, что у меня, оказывается, есть сын. И тогда у нас с Эдуардом Гавриловичем – адвоката твоей мамы так звать – родился план. Мы решили воспользоваться тем, что в тексте завещания не было конкретно указано, что гражданин Бобров, тот самый мой однофамилец и полный тезка, является твоим отцом. С формальной точки зрения меня можно счесть за искомое лицо, что мы с Эдуардом Гавриловичем и сделали. Сейчас я здесь, чтобы предложить себя в качестве твоего опекуна. На вышеперечисленных условиях. Я обязуюсь соблюдать твои финансовые интересы, тратить твои деньги только на тебя и только на твои крупные нужды, а все остальные расходы возьму на себя, поскольку не бедствую. Вот здесь небольшое досье о том, кто я такой. Мне нравится, что ты дотошный мальчик. Ознакомься.

Ваня, не перебивая, дослушал посетителя до конца и произнес: «Мой папа нас не бросал. Он погиб. Он был подводник. На лодке случился пожар. Мама не смогла даже его похоронить. Зачем вы обманываете меня, Антон Дмитриевич?»

Кажется, тот был озадачен. «Даже не знаю, что тебе сказать, Ваня, – потер переносицу Бобров и осторожно продолжил: – Понимаешь, у тяжелых больных случаются такие сумеречные состояния перед… смертью. Она, мама твоя, могла вообразить, что ее муж жив. Ни врач, ни адвокат – никто не понял этого, и распоряжение было составлено. Давай исходить из этой данности. Читай документы и решайся».

Иван решился, и на момент появления Влады в Тимофеевке жил с опекуном почти месяц.

С тутошним пацанским сообществом он контакты налаживать не торопился и не стремился, зато ему понравилось бывать в библиотеке. Первый раз он завернул туда от нечего делать, а потом уже приходил ради бесед с неразговорчивой библиотекаршей. По крайней мере она так расценила его почти ежедневные посещения – библиотечных книг Иван не брал.

Он тоже не был многословным, но время от времени человеку необходимо что-то выложить вслух, а не держать внутри. Впечатление, наблюдение, новость, переживание, мысль. Он и выкладывал, а Влада хранила. Иван это чувствовал и ценил.

«Ты знаешь, – делился он, – а Евгения Петровна нормальная тетка. Я сначала думал, что угрюмая, а она нелюдимая. И не ругается на меня совсем. Антон тоже нелюдимый, но меня обещал свозить на рыбалку, просто у него времени нет. Я понимаю: юрфирма, бизнес. Зато мы с ним в «Макдоналдс» недавно ходили. Тайком от Евгении. Она мозг ему ест из-за фастфуда, а нам понравилось. Весело было. А Евгения эта Петровна очень об Антоне печется, просто как нянька какая. Как ты думаешь, сколько ей лет? Я в женских возрастах плохо разбираюсь. Лет шестьдесят, наверно?»

Насчет бобровской домработницы Владу успела просветить тетка Таня. Сообщила, что той шестьдесят четыре, держит дом она справно, за хозяином присматривает, как иная мамаша не будет. И вроде бы, бабы судачат, чуть не с детства она при Антоне, еще с тех пор, когда его родители были живы. Хотя, может, и привирают, откуда им знать… Бобров ведь недавно коттедж в Тимофеевке выстроил. Купил участок с хибарой, ее снес, новое жилье построил. Неброское, даже скромное на вид, если внутрь не заходить. Мог бы в другом месте обосноваться? Мог бы, легко. А он тут решил. Видно, от завистливых глаз прячется, чтобы меньше разговоров было. Человек-то не бедный.

«Ей больше шестидесяти, Иван. Но не намного».

«Выходит, я угадал почти что. А еще, ты прикинь, Влад, она кролей разводить задумала. Уши у них прикольные. И носы все время шевелятся. А сами – туповатые, им пофиг, гладишь ты их или просто зыришь, полный игнор. Антону долго нельзя рядом с ними находиться, у него приступ астмы начаться может».

«У хозяина аллергия, а домработница меховых животных завела?» – удивилась Влада.

«Ну да. Их клетки в полуподвале, в котельной. Антону туда ходить и незачем. А в котельной много места свободного осталось. Думали раньше, что углем топить будут, чтобы не зависеть от перебоев электричества. Там даже чулан угольный отгородили, но он пустой. Потому что незачем углем запасаться, если газ провели. А кроликов она для Антона решила разводить. Из-за его пищевой непереносимости какой-то. Вроде другого мяса ему нельзя, а мужику без мяса никак, вот Евгения Петровна и придумала звероферму в подвале».

И вот сейчас эта преданная и надежная женщина стоит напротив Влады, мнется, переминается, и лица на ней нет.

– Как такое случилось, что вы не знаете, где Иван? – разволновалась Влада, досадуя на медлительность бобровской домработницы и отчетливо понимая, что та вовсе не обязана выкладывать, какая беда произошла в доме хозяина.

Хотя почему непременно беда? Пустяк какой-нибудь, недоразумение, а Евгения Петровна элементарно боится взбучки, как и любая прислуга на ее месте.

– Я… Кажется… глупость сморозила… насчет стульев… Извините… Я с утра растрепанная немножко.

Она прерывисто вздохнула.

– Видите ли, я вчера душ перед сном принимала, голову помыла… Сижу с чалмой из полотенца, в халате… Тут Ванечка входит на кухню и говорит, что позвонил ему какой-то мужчина и велел срочно ехать на Курский вокзал, потому что он, мужчина этот, уезжает через полтора часа, а у него важный документ, который может нашего Антона из беды выручить. Я ему говорю: «Ваня, милый, ну из какой беды? Все у Антона Дмитриевича в порядке, успокойся, спать ложись лучше». А он не послушал. Сказал, что ему все равно нужно завтра в Москву, поэтому он лучше сегодня поедет, чтобы не мотаться. И ушел. Я переоделась, в гараж кинулась, чтобы догнать, а у моей «Шкоды», оказалось, колесо спустило… Побежала пехом, да какой там… Звонила ему на мобильный, звонила, трубку не берет. Вернулась домой, под утро только заснула, все его ждала. И проспала, вон, до десяти аж. А тут Антон приехал, хоть и говорил, что через неделю только вернется. Я так обрадовалась, но и страшно стало, все же беда-то какая… Не досмотрела… Он же мальчика нашего как любит, хоть и не родной тот ему… Сейчас он меня отправил в Москву, чтобы я в Ванину квартиру наведалась. Надеется, что он там переночевал. А сам Антон Дмитриевич не может сейчас со мной поехать, у него слушание в суде на одиннадцать тридцать назначено. Сказал, что после суда сводку происшествий запросит. У него в железнодорожной полиции знакомые есть, так они предоставят.

На Ваню охоту объявили? То электронные письма неизвестно от кого, то звонки мужским голосом. И все на одну тему – встретиться, причем срочно и неотложно. Подростка явно выманивали из дома.

Сердце царапнула тревожная мысль, точнее – воспоминание.

Дня три назад Иван, жестикулируя и выпучив от негодования глаза, живописал, как в кабинете опекуна застукал дядю Гену Шабельникова.

Геннадий Михайлович – правая рука Антона по бизнесу. Не компаньон, поскольку не совладелец, а глава центрального офиса. А есть еще и филиалы в соседних губерниях, те поменьше.

И этот самый глава шарил по ящикам секретера владельца фирмы. А Ване сказал, что не шарил. А Ваня видел, хоть и не подглядывал. Он зашел, чтобы маршрутизатор перезагрузить, потому что на его ноутбуке вайфай слетел, а роутер в кабинете у Антона.

Дядя Гена держал в руках глянцевый лист формата А4, а ящик был выдвинут. Он сказал Ване: «Смотри, Иван, я кладу документ обратно, мне нужно было ознакомиться с деталями, Антон Дмитриевич в курсе».

А рука с документом мелкой дрожью трясется.

Ага, в курсе, как же.

«Поэтому ты, Иван, не говори про это Антону, чтобы мелким стукачом не выглядеть. Но можешь и сказать. Кстати, хочу тебе айфон подарить. Получу гонорар за одно дело, и купим с тобой наикрутейший. Подождешь недельку?»

Влада спросила:

– И что ты думаешь обо всем об этом?

– Мухлеж какой-то, – ответил он сердито. – Или воровство, или подстава. Думаю забацать прикольчик один, чтобы шакалу неповадно было по чужим столам копаться. Свой план Антону рассказывать не стану, у него с юмором не очень, а про дядьку Генку шакалистого, может, и расскажу. Мы теперь с Антоном все равно что одна семья, я его интересы защищать должен.

– Правильно. Расскажи. Это никому не повредит, даже если ты дядю Гену этого подозреваешь понапрасну. И не вздумай капканы по ящикам распихивать. Антон Дмитриевич руку прищемит, а с его чувством юмора твой прикол он не поймет.

Капканы Ваня обещал не распихивать, посмеявшись от души над ее приколом. На следующий день, в субботу, кажется, явился с сиреневой пластиковой папкой на кнопке. Спросил, можно ли ее в библиотеке оставить, в письменном столе. Да никакой ценности, сказал, запирать необязательно. Цена бумажки – билет на электричку до соседней Семеновки, где дом быта, и обратно, а Ваня все равно зайцем катался, да тридцать рублей за распечатку и ламинирование одного скана. Можешь посмотреть, сказал.

Влада посмотрела.

Хорошего качества цветная копия какой-то дарственной, закатанная в пластик. «С того самого документа копия? – спросила она и, дождавшись самодовольного кивка, поинтересовалась: – И зачем тебе она понадобилась?»

«Ну ты не догоняешь, Влад! Я на нее подменю настоящую. Пусть схавает, жучара. Сто пудов, он снова полезет. Антон сегодня и завтра дома пробудет, так что документ в безопасности, а в понедельник я эту липу положу, а оригинал перепрячу, только надо придумать, куда. Антона я потом перед фактом поставлю, а иначе он мне может и не поверить. Дядьку этого Генку очень уж Евгения Петровна уважает, хвалит – просто заливается. У Антона он тоже на доверии. Могут решить, что хорошего человека оговариваю».

Если Иван все-таки рассказал о скандальном событии опекуну, то что из этого может следовать?

Что Бобров турнул с теплого местечка шефа головного офиса, а тот захотел отомстить Ивану и вызвал его ночью на вокзал? Чтобы – что?

Чтобы каким-то способом расплатиться с подростком за его неподкупность и принципиальность?

В таком случае найдет ли Евгения Петровна мальчика в его квартире? Может, лучше поискать вороватого Шабельникова, чтобы потрясти его?

Она спросила у экономки:

– Хотите, я поеду с вами?

Та, вздернув подбородок, неприязненно спросила в ответа:

– А зачем вам ехать со мной?

В общем, незачем. Хотелось действовать, а придется ждать.

Возвращайся в таком разе в библиотеку, Влада. Там тебя ждут картотека и каталог, а может, и читатели у входа.

Дойдя до здания бывшего клуба, она чуть было не прошла мимо библиотечной двери. Отчего-то захотелось наведаться в промтоварный, размещенный с противоположного торца дома. Купить себе новую кофточку, или сумочку, или кружевной гарнитур из трусиков и лифчика. Сообразив, что в пристанционном магазине она ничего из перечисленного не приобретет, идти раздумала.

Кстати, Влада, а что за порыв? И не первый же раз за последние несколько дней. Хорошо еще, что до супермаркета на электричке ехать. А то бы ты оттянулась.

Мелькнула искоркой неясная мысль о возможной причине, но тут же исчезла, не позволив хозяйке ни рассмотреть ее, ни осмыслить.

Глупая, видно, мысль. Не стоящая внимания.

Когда перфоратор умолк, стали слышны глухие удары в дверь.

– Слав, взглянь, кто там, – с дрелью в руках, скособочившись на стремянке, прокричал Толик.

– Соседи, кто ж еще, – буркнул из ванной Слава, где сбивал кафель со стен.

Похлопал ладонью о ладонь, стряхивая цементное крошево, прошел в коридор и отворил тяжелую створку, за которой его ждала возмущенная соседка.

– Ивана позовите, – проговорила крупная дама за шестьдесят, в джинсах и клетчатой рубахе навыпуск, похоже – мужской.

– Кутепова? Так ведь нету Ивана. Он на другом объекте нонче.

– Панфилова. Хозяина квартиры этой самой! Несовершеннолетнего! Он тут должен быть. И почему дверной звонок не работает? Вам деньги платят, а вы халтуру лепите, – плевалась восклицаниями визитерша, возмущенно выкатив глаза.

– Толь, это не соседка! – прокричал напарнику Славик, после чего обратился к пришедшей:

– Дамочка, успокойтесь. Звонок не работает, потому что дверь недавно новую поставили. И звонок нам с Толяном ни к чему. Никаких Иванов тут с нами нету. Вы уверены, что по адресу пришли? Тут у нас ремонт конкретный, жить невозможно. Если, конечно, не привыкшие, как мы, например.

Дама сделала глубокий вдох и рявкнула:

– Как это нету?! Как нету, если он тут, под дверью вашей, ночь простоял? Вот это вы видите?

И сунула под нос Славе картонку, раскрашенную цветными фломастерами. Слава не отпрянул, картонку из пальцев нервной гражданки вытащил и, ознакомившись, процитировал:

– Иван Панфилов. Школа номер 1002, класс седьмой, вэ. Адрес…

– И адрес! – гаркнула Евгения Петровна, вырвав самодельную визитку из рук плиточника и штукатура. – Эту визитку Иван сам изготовил. Она за вот эту дверную притолоку засунута была. А вы тут, видно, пьете беспробудно и не слышали, как он к вам ночью колотился. Дайте пройти. Может, прячете его.

Отодвинув Славика в сторону, дама решительно проследовала вглубь квартиры, захрустев кроссовками по клокам жухлых обоев и брезгливо морщась при виде вполне закономерной пыльно-цементной разрухи. Штукатур поспешил следом.

– Вы поаккуратней, гражданочка! Мой напарник сейчас на верхотуре, стену долбит в большой комнате, как бы вы друг другу не навредили…

Послышался грохот и изумленные матюги. Гражданочка, неприязненно поджав губы, уже шла Славику навстречу. Двинув попутно тугим бицепсом его в плечо, процедила:

– Провожать не надо. – И прибавила: – Вас товарищ зовет. Неприятность у него какая-то.

В общей сложности Влада приходила к нему четыре раза. Запомнить нетрудно, потому что четыре – это не десять и даже не семь. Это четыре.

Каждый раз с пирожками или с чем-нибудь еще съестным и вкуснейшим. Приготовленным для необязательных подруг, которые опять подвели, не приехали.

Сегодня пирогов не было, а была одна только Влада.

Артем не возражал. Разнообразие в программе не помешает. Зато он сможет угостить ее пельменями из морозилки, очень, кстати, приличными на вкус и по составу, если не брешут. В смысле, если производители не врут, а не в том смысле, что пельмени, гы-гы, брешут. Чай, не собаки. Артем ухмыльнулся.

Он закрылся в ванной, чтобы, как Владе озвучил, космы расчесать, а на самом деле с утра еще зубы не чистил. Заработался до ночи у компьютера, дело обычное, ну и допоздна проспал. Крендель на голове тоже нужно наладить, чтобы все было на должном уровне. Кажется, Владе его причесон нравится.

Поднялся на второй этаж, где у окошка его поджидала гостья. Вот у нее на голове всегда порядок, и когда успевает? «Колоски» такая прическа называется, он в интернете посмотрел. Плести их каждое утро сущая морока. А Влада из своих светло-русых плетет.

Бабой назвать ее язык не поворачивается: фигурка – как у подростка, движения стремительные, если забывает флегму изображать. Стильная девочка. Ничего особенного, а – стильная. Комбез из тонкой джинсы просторный, без рукавов. Штаны на лямках и с грудкой-спинкой. Под комбез надевает всяко-разно. Может майку, может льняную рубаху в горошек, может вообще из шелка блузочку. Штанины выше щиколоток, ноги без этих глупых гольфов, голенькие, пальчики розовые, ноготочки розовые тоже… Почему он об этом знает? Потому что обувает она по жаре сандалии из трех ремешков.

Влада не сидела у окна, а стояла, барабаня пальцами по подоконнику.

Интересно, что ее привело к нему на этот раз? Без важной причины не придет, не такая. В смысле, не любительница она пустого трепа.

А может… А может, у нас претензия выявилась? Проблема?

На душе стало погано.

– Если хочешь, кури. Пепельницу сейчас принесу, – кинул пробный шар Темка.

Влада посмотрела дико, вскинув взгляд. Пожала плечами, покачала головой: с какой, мол, стати.

– Винца бокальчик? – продолжал наседать Артем, рискуя нарваться на акт агрессии с тяжким для себя итогом. – Сухого? Или лучше крепленого? А может, баночку пива?

Влада не спешила с ответом, и у Артема тревожно забилось сердце.

Неужели девочка подхватила психическую заразу, от которой ему самому удалось избавиться большими трудами?

Какая же он свинья.

Ты виноват в ее ломках, подонок, не юли, именно ты виноват. Гений хренов, идиот бахвалистый. Потому и пришла с утра. За винцом крепленым или сухим.

А если у нее воля слабая?

«Что, конечно, вряд ли», – тут же успокоил себя он.

Не перебивай! Если у нее воля слабая, то пропадет девчонка. Сопьется за считаные месяцы. Вон уже синяки какие под глазами.

Нужно что-то срочно предпринять. Только вот что?

Перво-наперво открыть ей глаза на проблему.

Но Влада его опередила.

– Не отказалась бы, наверно. Надо нервам отдых дать. Но сейчас мне нужна ясная голова и твои уши.

– Что, извини? Голова и уши? И зачем они тебе? Вот, можешь потрогать.

Отлегло. Никаких у нее ломок нету. Что-то еще произошло у Влады, и сейчас она все расскажет. Ей нужны его уши.

Часом позже он выкатывал свой «Опель» из гаража.

И подал экипаж к правой калитке усадьбы Татьяны Гущиной.

Влада попросила его одеться во что-нибудь более консервативное. Во что-нибудь отличное от бриджей с неряшливой бахромой по линии обреза и с оторванным карманом на заду. Обрез, кстати, мог бы быть более линейным. А карман мог бы быть оторван окончательно и не висеть безвольным косячком, удерживаемый двумя оставшимися строчными швами.

– Лады, – сказал покладисто Артем и, когда она отправилась готовиться к поездке, извлек из платяного шкафа стильный костюм темно-синего шелка, а ноги обул в черной кожи узконосые мокасины.

«Блин», – подумала Влада, увидев его в этом прикиде.

«Блин», – подумал Артем и обозвал себя дуралеем. На Владе был ее верный комбез.

– Нам на Лавочкина. Подруга теперь там живет. Переехала, когда вышла замуж.

– Одна из тех, что постоянно тебя динамят?

– В смысле – как?

– В смысле, в гости на пирожки не приезжают.

– А… Нет. Те – подруги, а эта… Не совсем подруга. Одноклассница бывшая. Хорошая девчонка. Маргарита мне контакты обещала другой одноклассницы. У которой связи в полиции.

– Та тоже хорошая девчонка?

– С чем сравнивать, – ответила уклончиво Влада.

С Линой Трофимовой по прозвищу Росомаха в школьные годы Влада не дружила. Если точнее, Росомаха ее раздражала. В подростковом возрасте сложные психологические определения Владе были недоступны, сейчас же стало очевидно: не могла она терпеть Трофимову из-за властных ее манер, безапелляционных суждений и, главное, абсолютной уверенности в собственной правоте. Ритку Радову, которую классная «прикрепила» к Трофимовой, чтобы та ее подтягивала, напротив, жалела.

Ритка была славной девчонкой, но несколько тугодумной и очень ленивой. За что и огребала от отличницы Трофимовой по полной – хоть один на один, хоть при всем классе.

За одну только единственную подобную выходку Влада разругалась бы с шефиней вдрызг, наплевав на полезность так называемой дружбы. А Ритка терпела.

Сейчас Влада смотрела на их странное партнерство иначе.

Возможно, Радова ничего такого и не замечала. Она просто-напросто не видела, что над ней измываются.

Или замечала, но реагировала спокойно и без обид. Или оценивала Алину как-то по-своему.

К сожалению, в нынешних обстоятельствах Владе нужна не ведомая, а ведущая, и по причине абсолютно меркантильной.

Несколько лет назад Рита вышла замуж за Женьку Анисимова, тоже их бывшего одноклассника. На свадьбе гулял весь выпуск, все те, кого смогли найти. Разговоров в перерывах между застольем было много, а одной из основных тем явилась история о том, как Алина Трофимова, свидетельница со стороны невесты, выручила из беды бывшую подшефную, то бишь Ритку, раскрыв преступление, в котором Радову обвиняли. И немалую роль в успехе дела сыграл тот факт, что имелась у Росомахи подруга на Петровке, то ли капитан, то ли майор, а фамилию полицейской подруги никто не знал, да и не важна она была в кулуарных разговорах.

В настоящий момент Владе очень, ну просто позарез, нужна была эта трофимовская подруга, хоть бы не уволили ее из органов за какую-нибудь провинность. За превышение полномочий или за взятку, мало ли за что еще.

Придется, стиснув зубы, поклониться Алинке в ножки. Кстати, та давно не Трофимова. По слухам, вышла замуж за несчастного с фамилией Росомахин. Такое вот совпадение. А мужика жалко.

Владиславе необходимо было набраться решимости для очень простого поступка – позвонить Маргарите. Затем – Алине. Просто позвонить им обеим в таком вот порядке. Этого так не хотелось, что не моглось.

Звонить надо.

Чтобы себя подстегнуть и отрезать путь к отступлению, она решила свое намерение озвучить. Например, Артему. Например, под видом обсуждения некой проблемы, а также необходимости получить от него совет, хотя ничего такого ей не было нужно, тем более от студента.

«Я скажу Артему, что мне непременно нужно передать важную информацию следственным органам, а в какое именно отделение полиции, не знаю. Поэтому собираюсь обратиться к давнишним знакомым, хотя делать это как-то неловко. Потому что я не уверена, что они меня помнят».

Темка скажет: «Все будет нормуль, Константиновна, действуй. Оно того стоит».

А завтра спросит, как все прошло.

И что она ответит, если спасует сегодня?

Влада произнесла заготовленный текст, но Артем отреагировал иначе.

– Отлично, – произнес он бодрым тоном, потирая ладонь о ладонь. – Через час выезжаем. А ты звони пока подруге своей. При мне звони. Вдруг ее в Москве нету. По России придется рыскать.

И прыснул. Весело ему стало, оболтусу.

Владе ничего не оставалось делать, она позвонила. Выслушала Риткины восторженные: «Вау! Ладочка! Я так рада!» – и, улыбнувшись в трубку, попросила переслать ей Алинин номер телефона.

Ритка неожиданно воспротивилась. Она пожелала увидеться с Владой лично и вволю поболтать. Она обожала сплетничать, называя это «быть в теме».

Трындец. Еще и с ней. Будто мало Владе одной Росомахиной, с которой тоже придется «поболтать».

Куда деваться. Влада согласилась.

Встречаться с кем-либо из школьной беззаботной жизни было тяжко. Невыносимо демонстрировать постаревшее лицо, отвечать на дуболомные вопросы и глотать пилюли чужого неискреннего участия. Да и не нужно ей ничье участие, и сострадание не нужно. За прошлое стыдно, и проехали.

Но не было у нее иного выхода, если только не вымести из головы все мысли про Ваню. Повздыхав для порядка: «Какая жалость, какая жалость», его забыть. И жить дальше. Найдут же мальчика. Наверное.

Только разве она вот так сможет?

Вчера после блиц-разговора с бобровской домоправительницей Влада не находила места, беспокоясь за мальчишку. Ругала себя, что не попросила Евгению Петровну непременно позвонить по возвращении из Москвы, а лучше передать эту просьбу Ване.

Вернувшись в библиотеку, уселась на стуле возле окна в надежде увидеть пацана среди пассажиров очередной прибывшей электрички. Ни картотекой, ни составлением каталога заниматься не могла. Просидев без толку около часу, отправилась домой и сделала по поселку большой крюк, чтобы пройти мимо особняка Боброва. Там было тихо и безлюдно.

Дома сжевала половину бутерброда с сыром, недоеденный кусок замотала пленкой и отправила в холодильник. Выпила чашку чая. Кажется, без сахара.

За стеной завела рулады тетка Таня. Видимо, к обеду у нее было что-то покрепче чая. Обреченно вздохнув, Влада решила, что среди книг ей будет комфортнее.

На двери библиотеки обнаружилось объявление. На двери продуктового такой же листок. Надо полагать, что с торца здания, где вход в промтоварный, имеется аналогичный.

Объявление гласило, что утеряна КПП на имя Смирновой Екатерины Павловны, просьба к нашедшему вернуть. Заодно уточнялось, что карточка заблокирована, так что не пытайтесь.

КПП – это не что иное, как «Карточка постоянного покупателя», и таковой прогресс внедрил в поселке нынешний владелец бывшего клубного здания, которого мало кто видел, но многие хвалили. Были и такие, кто говорил, что, мол, нефиг умиляться, подумаешь, КПП. Наворовал, гад, себе миллиарды зелени, отчего же теперь не бросить объедки нищебродам Тимофеевки.

Однако карточки эти были хорошим подспорьем для местных пенсионеров и малообеспеченных семей. При предъявлении удостоверения полагалась солидная скидка на товары в обоих пристанционных магазинах. Дачники в акции не участвовали, как и те из поселян, кто трудоустроился в Москве, добираясь к месту работы на собственном авто.

Судя по тому, с каким треском был уволен из продавцов пронырливый Макс Чернявский, отпускавший дачникам провизию с половинной скидкой, а вторую половину складывавший в свой кошель, у владельца бывшего клуба имелись в поселке глаза и уши. С тех пор воровать никто не пытался, а продавщицы сестры Семины, Тоня и Клава, правила местной торговли блюли неукоснительно.

Влада как-то даже подумывала, не обратиться ли к филантропу, чтобы тот помог с мебелью для библиотеки, тогда люди могли бы приходить и читать, и о книжках разговаривать, но решила, что не следует наглеть, тем более что она сама в Тимофеевке постоянно обитать не собирается, а без нее, организатора и вдохновителя, проект загнется и умрет, как это ни печально. Человек всегда нужен. Для любого дела – прежде всего человек.

Следом за ней в библиотечное помещение протиснулись две пухлые тетеньки. Ждали, что ли, снаружи? Тетеньки принесли книги для пополнения фонда – брошюрку стихов советских поэтов, второй том Лермонтова из четырехтомника, почти новые «Мертвые души» Гоголя и «Историю России» Ключевского.

В принципе, нормально. Кому-нибудь придется по вкусу. Молодые больше интересуются современной беллетристикой, а кто с возрастом поумнел, тот возвращается к школьной программе. Возвращается и удивляется.

Заполняя формуляры новых дарительниц и читательниц, Влада узнала, что одну из них зовут Наталья Сергеевна, а вторую – Людмила Михайловна, они обе работают в районной поликлинике в регистратуре, а возраст их, который был слегка за сорок, уточнять не стала.

Тетеньки между тем продолжали разговор, начатый, видимо, еще на улице, обсуждая тимофеевскую сенсацию и делясь мнениями и предположениями по поводу того, где сейчас может быть мальчик, опекун которого неулыбчивый юрист Бобров.

Тетеньки согласились друг с другом, что мальчик странный, имеет, вероятно, психические отклонения, иначе не сторонился бы сверстников. Поэтому неудивительно, что на ночь глядя дернул из дому, придумав небылицу про телефонный звонок.

Экономка вообще не обязана была кидаться его искать. Она этому мальчику не нянька и не гувернантка, и не виновата, что неадекватный подросток уехал по месту прежнего жительства.

Дальше их точки зрения расходились. Людмила Михайловна считала, что мальчишка провел ночь на Курском вокзале, где ему якобы была назначена кем-то встреча. Хотя первым делом заехал в свою квартиру, надеясь переночевать там, но не сумел войти, поскольку дверь поменяли, а новых ключей у него не было.

Однако Наталья Сергеевна с ней не соглашалась, аргументируя это тем, что по позднему времени транспорт уже не ходил, а значит, вернуться на вокзал мальчишка не смог, поэтому ночевал в парке на скамейке.

Куда он направился потом, обе дамы придумать не могли. Вероятно, заблудился в мегаполисе, поскольку слабоумный. Но его, конечно, найдут.

Затем Людмила Михайловна поделилась с Натальей Сергеевной свежайшей информацией о том, что ее пожилая мама видела, как буквально десять минут назад от особняка юриста отъезжала полицейская машина с двумя некрупными чинами. Похоже, Бобров решил обратиться в органы по поводу исчезновения, а так как дело касается ребенка, то заявление приняли сразу. Да и схвачено у юриста все в районном отделении, иначе и быть не может.

Однако Наталья Сергеевна возразила Людмиле Михайловне, что не прямо сейчас это произошло, а несколько раньше. Ей доподлинно известно, не важно от кого, что чины осмотрели дом, поговорили с хозяином и домработницей, та показала полицейским Ванину визитку, которую нашла в двери его московской квартиры. Сказала – и Бобров подтвердил, – что мальчик изготовил таких визиток штук двадцать, и не на принтере распечатал, а, вырезав из картонной коробки прямоугольники, расписал их цветными фломастерами.

– Это лишний раз подтверждает, что мальчик с отклонениями, – подвела итог Людмила Михайловна, не огорчившись, что ее сведения были не вполне свежи и подробны, тем более что огорчаться глупо, если двоюродная сестра Натальи Сергеевны замужем за сержантом местной ДПС, а при наличии мобильной связи бабий телеграф работает в разы быстрее.

«Сами вы с отклонениями!» – сердито подумала Влада.

Отличный, замечательный человек Иван, очень взрослый в свои тринадцать, серьезный и вдумчивый!

Ему нравится работать руками, в маму пошел. У Влады тоже имелась его визитка, вручил, когда только-только они познакомились. Важный такой был, гордый, визитки у него, видите ли… Целая стопка. Извлек одну из забавного такого чехольчика, сплетенного из бечевки техникой макраме. Пояснил, что чехольчик этот был на самом деле ключницей, в нем его мама ключи носила. Вещь уникальная. Было таких всего две, но вторая, по маминым словам, сгорела в пожаре.

А вы – глупые курицы, уверенные, что использование плодов цивилизации, изобретенных и произведенных, кстати, не вами, есть признак развитой личности, а бестолковая тусня в толпе безликих сверстников – признак подростковой нормальности и залог всех будущих успехов и побед.

Вежливо попрощавшись с Владой, дамы направились к двери, продолжая тарахтеть.

– А что полицейские в результате сказали? – поспешно спросила она, и обе тетеньки, обернувшись, воззрились на нее с удивлением.

– Влада Константиновна, вы не волнуйтесь, все хорошо, – проговорила Людмила Михайловна ласковым тоном, как говорят с больными.

Надо же, они, оказывается, знают ее по отчеству. Но отчего такой тон, интересно?

– Да, да, все кончилось очень удачно, – закивала Наталья Сергеевна. – Дело решили передать в Москву, поскольку следы подростка ведут туда. Наши районные были весьма тому рады. Мы Евгению Петровну по дороге сюда встретили, она нам и дополнила подробности. У несчастной женщины хотя бы вид немножко посвежее стал. Все-таки столичная полиция, если возьмется за поиски, быстро найдет. Фотографии мальчика Бобров предоставил полицейским со своего телефона, скинул на их служебный. А Евгения Петровна смогла вспомнить, что в тот день мальчик был одет в джинсы и белую рубашку в мелкую клетку. И еще добавила, что мобильник был при нем, она совершенно в этом уверена. Сотрудники полиции все зафиксировали и обещали в Москву переслать. Только не уточнили, в какое отделение: может, по адресу его квартиры, а может, прям на Петровку. Хотя, думается, лишнее все это. Мальчик вполне может оказаться в гостях у какого-нибудь своего московского приятеля. Небось заигрался на компьютере и все на свете забыл.

Значит, пропал.

Ничего утешительного в последних событиях Влада не находила, в отличие от пухлых медработниц, которым по большому счету никакого дела не было ни до Вани, ни до его опекуна, ни до Евгении Петровны.

А Владе – было.

Судя по контексту только что услышанного, Евгения Петровна сообщила полицейским о звонке незнакомца, из-за чего, собственно, и отправился Ваня в Москву так внезапно. Но вряд ли ей известно, что у господина Шабельникова, правой руки юриста Боброва по бизнесу, у того самого дяди Гены, который настолько ей симпатичен, что она разрешает ему разгуливать по дому из комнаты в комнату в отсутствие хозяина и ожидать прихода Антона Дмитриевича, сидя в его кабинете, могут быть серьезные причины избавиться от Ивана. И это очень тревожно.

А также навряд ли экономка знала и посему до сведения полицейских чинов довести не могла, что Ване по электронке пришло приглашение встретиться на следующее утро, и если бы не треклятый вечерний звонок, Влада с Иваном отправились бы к девяти часам утра в парк Сокольники к третьей скамейке слева по центральной аллее. Кстати, мотивом для встречи тоже была информация про опекуна, но с обратным знаком.

Какие еще компьютерные игры, дамочки, что вы несете! Жив ли Ваня?!

По всему выходит, нужно Владе Лукиановой доложить следствию недостающую информацию. Жаль, что не пересеклась она с ментами из района, когда те посещали бобровский особняк. Видимо, как раз в это время хлеб с сыром в себя впихивала и слушала тетки-Танины рулады.

Нужно ехать в Москву. И она поедет, и найдет к кому обратиться. Даже если это будет Линка Росомахина.

– Вау, – оторопело проговорила Ритуся, пропуская в квартиру вслед за бывшей одноклассницей стройного брюнета лет тридцати в блещущем дороговизной костюме и со скандальным пучком на макушке. – Ты с бойфрендом?

– Артем не бойфренд, – буркнула Влада.

– Да? – в голосе Радовой-Анисимовой тугими волнами билось непонимание, а также панический протест тому, что все может оказаться так, как оно выглядит.

Хотя зачем Маргарите завидовать? Ее Женька – прекрасный муж, и Алешеньке скоро четыре. А каков супружник получится из этого красавца, что рядом с Лукиановой, еще большой вопрос. Да и с детками Лада здорово отстает.

Ритка провела гостей в просторную комнату, усадила рядком на диване, сама устроилась в кресле напротив. Темка тут же вытянул левую руку вдоль велюровой диванной спинки, намекая, что приобнял спутницу. Та неслышно фыркнула, но стерпела, дабы ситуация не сделалась совсем уж комичной.

На низеньком столике уже располагались чайные чашки, чайник под грелкой в виде желто-розового слоника, вазочка с печеньем, коробка шоколадного ассорти. Печенье было домашней выпечки, это Влада определила сразу и оценила Риткино гостеприимство.

Переводя внимательный взгляд с одного на другую, Ритка принялась болтать:

– Мой Анисимов на фирме сейчас, вырваться не смог, заказов много. У него фирма своя, сервис-центр «На все руки». Десять человек в штате, не считая уборщиц, но чего их считать, если они на все здание общие. Он, когда фирму регистрировал, думал ее мастерской назвать, но я воспротивилась. «Сервис-центр» красивше звучит, правда? И солиднее, конечно. У нас сыночек, ну, ты про это, наверно, знаешь. Алешенька спит сейчас в детской, еще часик проспит, поэтому время для разговоров имеется. А потом мы можем вместе на прогулку его сводить, тут недалеко детская площадка есть замечательная. Вы ведь временем располагаете? Ты сможешь с масюсеньким нашим пообщаться. С детками общаться – это такая радость, такая радость, ты не представляешь! Алешенька очень развит для своих лет, так что не удивляйся. Евгений тебе привет шлет. Говорит, надо бы как-нибудь встретиться и тоже пообщаться. Школу вспомнить, то-се… Я ему обязательно расскажу, что у тебя… Артем есть. Вы вместе приходите, будем рады.

– Спасибо, – деревянно проговорила Влада. – Артем… у меня… тоже постоянно занят. Вряд ли выберется.

– Отчего же, киска? – оживленно возразил негодяй, улыбнувшись во все два зубных ряда. – Я специально время выкрою для твоих друзей. Предчувствую, будет весело.

Бросив взгляд на застывшее Владино лицо, сообразил, что лучше бы ему заткнуться, а еще лучше скрыться с глаз долой.

Растопыренными пальцами правой руки он коснулся ее комбеза в районе желудка, приблизил губы к ее ушку, куснул за мочку и проговорил, интимно гундося:

– Подожду в машине. Поговори с подругой вволю, киска. Но я буду скучать.

Пружинисто встал с места, повернулся в сторону хозяйки, улыбнулся, глядя в пространство над ее макушкой, отчего улыбка сделалась абсолютно пустой и мимо Ритки летящей, но по форме не придерешься, и произнес:

– Рад знакомству, леди. Евгению привет.

Прежде чем подняться с кресла, чтобы проводить гостя, тугодумка Ритка ошарашенно посмотрела на школьную подругу, ища ответы на шквал не успевших сформулироваться вопросов, и наткнулась на ее невозмутимо-спокойный взгляд и каменную улыбку Джоконды.

Двадцатью минутами позже дверь подъезда распахнулась, и на улицу вышла Влада.

Сидящий за рулем Артем втянул голову в плечи.

Сейчас тебе достанется, ухарь. Если, конечно, она мимо не пройдет на ближайшую автобусную остановку.

Но Влада села на пассажирское сиденье и сказала:

– Спасибо.

А Артем вдруг так сразу оживился, смеяться начал: типа всегда к вашим услугам, леди, только намекните.

А она вдруг сжатым кулачком в щеку его ткнула и сказала:

– Нахал.

А он вдруг этот кулачок аккуратно своей рукой перехватил и поцеловал легонько косточки.

А она кулачок вырвала. Но не сразу. Растерялась, наверно.

Посидели молча, отчего-то несчастные.

Потом Влада заговорила:

– Представляешь, Ритка, такая дурочка…

– Дурочка? Разве? Я думал – ума палата, – грубо сострил Артем и сам понял, что получилось грубо. – Извини.

– Ничего. Бывает. Так вот, Ритуся. Ходила на прием к одной дамочке-экстрасенсу. По секрету от мужа причем. Женька в этом отношении человек очень взвешенный, не разрешил бы. У Ритки часто случаются головные боли, таблетки глотать не хочет, чтобы, как выразилась, печень не посадить. А экстрасенс без таблеток пролечит. За деньги, естественно.

– Любопытно, – отозвался Артем, заводя машину. Ему и вправду стало любопытно. – А почему она дурочка? Напрасно денег шарлатанке дала?

– Да не совсем она шарлатанка оказалась. Голова у Ритки вроде болеть перестала. Правда, неизвестно, надолго ли. Две недели всего прошло с процедуры. А дурочка Ритка потому, что легкомысленная. Мало ли чем ее изляпает экстрасенс в процессе? Он же не святой ангел, а обычный человек. Может, он вообще негодяй в душе. Или психически больной, а косит под неординарную личность. Дипломов и лицензий я могу столько на принтере распечатать и в рамочки поместить, что на стенах места не останется. Короче. Сеанс был групповой, шесть человек присутствовало. Целительница распорядилась, чтобы пациенты друг от друга экранировались, и объяснила, как. Чушь собачья. Вообразить нужно было какой-нибудь щит вокруг себя. Какой кому больше по вкусу. И дело в шляпе. Но от нее, от целительницы то есть, никакой защиты ставить нельзя, а даже напротив – нужно максимально открыться. Иначе она не сможет проводить манипуляции с их аурами. Представляешь? Я раскроюсь перед первой встречной теткой, чтобы она своими грязными лапами в моей начинке шуровала? А откуда я знаю, что она все правильно там нашурует? Из ее рекламного объявления и проплаченных отзывов? И откуда я знаю, что она, наоборот, не навредит? Ведь не проверишь и не докажешь, одни субъективные ощущения.

Артем насторожился:

– А что ты имеешь в виду про «изляпать»? Форма речи такая? Или что-то конкретное?

– Я же объяснила. Все мы морально больные, а значит, заразные. При этом каждый считает себя здоровым, а сам между тем является носителем и распространителем. Но одно дело, если чужой микроб на мою одежду попадет, а совсем другое – в открытую ранку на моей руке. Вот представь ситуацию: лег ты на операционный стол на предмет удаления у тебя аппендицита.

– Не хочу я себе такую ситуацию представлять, – шутливо всполошился Темка. – Давай я другую представлю.

– Давай представим, что некто оказался в такой ситуации. Так пойдет?

– Так пойдет. И что дальше?

– А дальше видит тот самый некто, что инструментарий хирург из помойного ведра извлекает, руки у эскулапа в фекалиях, а резиновых перчаток нет и в помине. Что предпримет наш некто?

Артем хмыкнул, оценив ее смелую терминологию, но возразил:

– Ты слишком плохо думаешь о человечестве, Владислава, причем огульно. Не все же вокруг… в фекалиях. Мне, например, встречались люди порядочные и без дурных наклонностей. Не экстрасенсы, правда, но нам же принцип нужен, не так ли?

– А если принцип, то являться и выглядеть – немного разные вещи, – парировала Влада и тут же добавила, испугавшись, что он о ком-то из близких говорил: – Не обижайся за своих знакомых, Артем. Мы не знаем, что у кого в голове. Мы даже сами себя не знаем.

– Да я что, я не в обиде, – задумчиво произнес он. – Надо же, как все серьезно. Ну а инфекция-то какого толка бывает? И вообще, это все сочинения твоего ума или вычитала где-то?

Влада язвительно спросила:

– Если моего ума, то и всерьез принимать не стоит?

– Отнюдь, – поспешно ответил он. – Твоего ума плоды – они даже ценнее. Особенно если на чужой опыт опираются.

– Виртуоз, – хмыкнула Влада. – И то, и то. А зараза может быть всякая. Например, клептомания. Или обжорство. Или вот тщеславие, как у Ритки. Я про Радову недоговорила. Никогда не замечала за ней тяги к хвастовству. И она, кстати, мне поведала, что целительница в начале сеанса расписывала красочно свои возможности и результаты. В качестве начального психотерапевтического воздействия, я так понимаю. Просто упивалась, когда все расписывала.

– А теперь и твоя Радова что-то такое расписывает?

– Ну ты же слышал…

– Прикольно… – проговорил задумчиво Артем. – Сейчас куда? К другой твоей подруге?

– К другой не надо. Я позвонила ей от Ритки и попросила помочь. Она согласилась. Я отправила Алине по мессенджеру Ванину электронку и его номер телефона. Теперь нужно ждать. Если ее знакомая с Петровки не очень занята, то сразу же выяснит, кто этим делом у них занимается, и эти данные туда передаст. И будет держать нас в курсе. Странно, но Росомахина отнеслась к моей просьбе, как бы это сказать… с сочувствием. Или с пониманием?

– Это ко мне вопрос? Тогда я не знаю.

– Это вопрос ко мне. И я тоже не знаю.

После разговора с Алиной на душе стало немного попросторнее, но саднящее чувство, что больше ничего для Вани сделать Влада не может, сохранилось.

Алина спросила: «Сколько времени прошло?» Влада ответила: «Две ночи и сегодняшнее утро». Алина, помолчав, сказала: «Пока некритично, – и, не дав Владе возразить, добавила: – Поверь моему опыту».

И откуда у нее опыт такой?

Влада уточнять не стала, а поверила.

– Значит, едем домой? – спросил Артем, искоса взглянув на пассажирку. – Мы можем по дороге где-нибудь перекусить.

– Перекусить – это здорово. Обязательно нужно перекусить. Только давай сначала заедем еще в одно место. Хочу кое-что проверить.

И она протянула водителю картонную визитку, расписанную фломастеровыми вензелями.

– Вот по этому адресу.

Иван, в отличие от Влады, не мог сказать точно, сколько прошло времени, зато он знал, где это время проводит.

Отвратительное место и объективно безнадежное.

Сначала был шок, потом – гнев, задним числом. Потом навалился страх.

Со страхом Иван пробовал бороться путем простых рассуждений: если его не убили, значит, он нужен живым.

Надо ждать, и его отпустят.

Дрожь унялась, и он на ощупь открыл рюкзак, попил воды из бутылки. Подумал, что воду, может, нужно экономить, и бутылку убрал. Потрогал стены. Ни одной щели. Подергал створку. На всякий глупый случай подергал. Он помнил лязг, с которым с наружной стороны была наброшена петля навесного замка.

Еще раз попытался оживить телефон. Мобильник был безнадежно убит. Безнадежно, потому что основательно.

Потом он сделал то, чего стыдиться будет до конца дней, – расплакался. Наплакавшись, уснул. Была поздняя ночь.

Сколько спал, знать он не мог, зато точно мог сказать, что в окружающем тесном пространстве не имеется отхожего места. Это его доконало.

Он снова принялся торопливо ощупывать стены и, проведя пальцами по периметру двери, наткнулся на петли, нащупал шурупы.

Какое-то время ушло на раздумья, каким образом и чем можно их открутить. Нечем. Хотя…

Антон Дмитриевич заставил его носить вкладные супинаторы. Якобы у Вани плоскостопие. И с чего он решил? Однако втемяшилось опекуну, и он свозил мальчика в ортопедический салон, где с обеих его ног сняли мерки и изготовили стельки по спецзаказу. Ходить с ними было противно, потому что давили на свод стопы чем-то твердым, похоже металлическим, но Иван решил терпеть, чтобы не сердить Антона. Все же деньги уплачены, время потрачено, да и забота проявлена.

Если внутри стельки окажется металлическая пластина, он сможет использовать ее как отвертку. Даже если пластина пластмассовая, попробовать стоило, иначе он загнется от собственных нечистот быстрее, чем от голода и жажды.

Глупости, узников должны кормить. Их всегда кормят и поят.

Если они узники, а не смертники.

– Слав, звонют! Ты че, не слышишь? – крикнул напарнику Толик, справлявшийся в одиночку с навесным потолком в дальней комнате. – Наверно, пиццу принесли, пойди, выкупи.

Славик аккуратно уложил на табурет фрагмент кафельной мозаики цвета «морской прибой», обтер об тряпку руки, вышел из ванной, извлек купюру из спецовки, висящей на крюке в прихожей, и отправился за пиццей.

Однако пиццы не было, а стояла перед ним парочка страховых агентов. Ан нет, страшнее. Кто-то из администрации района. Или управы. Чувак сильно смахивал на должностное лицо, причем сильно коррумпированное, а его напарница походила на чиновницу, которая предпочитала не демонстрировать явно свои доходы, но, если судить по прическе и маникюру, средств на себя не жалела. Славик про это знал хорошо, потому как его супруга тоже не жалела на себя средств.

Обреченно вздохнув, он крикнул вглубь квартиры:

– Толян, это не пицца. Это из управы инспекция.

И, развернувшись к «проверяющим», зачастил:

– Мы все нормы соблюдаем. Работаем с обеденным для жильцов перерывом. Сегодня и не сверлили. Почти. С утра немножко. И плитку я еще вчера всю сбил, можете убедиться. А если другие претензии, то это к нашему начальству. Я сейчас вам визиточку ихнюю дам.

Артем спросил Владу:

– Тебе нужна ихняя визитка?

Усмехнувшись тихонько, Влада отрицательно качнула головой.

– Спасибо, это лишнее, – сказала она штукатуру-плиточнику. – У меня к вам просьба. Вот такая визитка вам знакома?

Предъявленную картонку Славик брать не стал. Зачем? И так видно.

– Значит, вы не из управы?

– Выходит, так.

– Покедова, – буркнул он и, ухватившись за дверную ручку, попытался мощным торсом выдавить посетителей на лестничную клетку и захлопнуть дверь.

– Ну так что, милейший, знакома вам эта визитка? – повторил вопрос Артем, плечом удержав створку на месте, а поясницей приняв тычок Славикового кулака, сжимавшего рукоятку.

– Ну, знакома. Тетка одна пожилая вчера заходила, в нос совала. Говорит, за косяком дверным ее нашла и спрашивала про пацана, который тут прописан. Он, вишь, достучаться не мог, чтобы ему открыли. Потому что звонка не было, кнопку-то сегодня подсоединили. Он и оставил визитку за косяком. Значит, не нашелся пацанчик пока? А кому ж квартира достанется? Я в том смысле интересуюсь, что вот мы тут ее ремонтируем, корячимся, а может, и не надо это никому? Извиняюсь, конечно. Нам главное, чтобы оплата была. Остальное не наше дело, это вы правильно заметили.

Никаких похожих замечаний Влада и Артем не делали, но хотелось. Не успели, плиточник сработал на опережение.

Влада сказала твердым голосом:

– Найдут. Уже ищут. Если он здесь появится или что-то вы узнаете о нем, не сочтите за труд, позвоните мне по этому номеру.

Аккуратным почерком она написала свой мобильный на обратной стороне Ваниной визитки и протянула штукатуру. Тот молча смотрел на картонку, наморщив лоб. Вздохнул:

– Забыть могу за всякими делами.

– А я вам на память бумажку оставлю, – проговорила догадливая Влада, открывая сумочку.

– Мы вам две бумажки оставим, – опередил ее Артем, прикладывая к визитке две тысячные купюры. – На «с двойным сыром» чтобы.

Попетляв между корпусами девятиэтажек, Артем остановил машину в проулке перед выездом на проспект. Взглянул весело на пассажирку. Дурашливо провозгласил:

– Большое дело сделали, товарищи! Даже два дела! Ура!

Тут же обеспокоившись, что говорит не то и не так, продолжил, все еще оживленно, но уже по-деловому:

– Мы намеревались перекусить. Ты не забыла? Варианты такие: ресторанчик под названием «Котлетная». Суперская котлетная, не пожалеешь. Вариант второй, простецкий – в ближний ТЦ набить желудок фастфудом. Вариант третий: закупить там бургеры и схавать по дороге. Не на ходу, подчеркиваю, а по дороге. Устроим пикник на обочине и дадим конечностям отдохнуть.

Влада, прикрыв веки, улыбнулась. Было бы неплохо, совсем неплохо, дать себе отдых.

Она представила себе опушку молодого леса, белую скатерть, подмявшую высокую траву, и расставленные по скатерти сине-белые эмалированные миски с незамысловатыми яствами: черный хлеб, нарезанный толстыми ломтями, картошку в мундире, вареные яйца, скляночку с крупной солью, огурцы в зябких пупырышках и алые помидоры, и снопик петрушки поверх. И светлый деревенский квас в стеклянной бутылке, запечатанной пробкой из туго свернутого газетного листа.

И чтобы на ней был ситцевый сарафан в меленький цветочек и льняная панамка с большими полями, а на нем сатиновые синие шаровары, а майки не было вовсе, и чтобы они были босы, и чтобы…

«Куда тебя несет?!» – с внезапной яростью подумала она.

И проговорила сухо:

– Вариант четвертый, окончательный. Поехали-ка до дому. Не люблю общепита. И тебе не советую.

Лицо Темкино посерьезнело. На малую долю секунды. Потом разгладилось, и он легко сказал:

– Желание дамы – закон. Тем более что у меня прога одна не доведена, а обещал заказчику завтра сдать.

– Артем, спасибо за помощь! Если бы не ты… – опомнившись, поспешила исправиться Влада.

Коза неблагодарная.

– Обращайтесь, леди, – с улыбкой прервал ее Артем, выводя машину на трассу.

До Тимофеевки они больше не проронили ни слова.

После школы Влада окончила гуманитарный колледж, потом – по профилю институт. С замужеством не торопилась. Не была она этой целью озабочена, не беспокоило ее, что передержится в девках и никто ее, старую, замуж не возьмет, когда и если юные нимфы бегают стаями.

По окончании института ей было все еще двадцать три, и на нее положил глаз взрослый, по тем Владиным меркам, тридцатилетний менеджер крупной лизинговой компании, которая не скупилась на проценты от сделок для своих профессионалов. Менеджера звали Федор по фамилии Игнатюк.

Год длились его ухаживания, и о том, что это ухаживания, Влада узнала лишь после того, как Федор Игнатюк сообщил, что намерен на ней жениться. Он был надежный и рассудительный, словно Ипполит из культового фильма. И совсем не походил на ее отца.

Мамин муж оставил семью, когда Владе шел тринадцатый год. Опасный, сложный возраст. Она очень любила отца. Она не понимала, как это его больше не будет с ними вместе. А будет он с другой какой-то женщиной и с другими, этой чужой женщины, детьми. Она бы возненавидела мать из-за того, что та оказалась такой плохой и такой дурой, отчего папа больше не может с ними находиться. Если бы не одна подробность.

Последний разговор родителей на повышенных тонах был слышен по всей квартире, отец не стеснялся, а мама не могла сдержать почти крика из горла и очень громко говорила, все спрашивала: «Может, ты передумаешь? Может, это просто порыв? Так я все пойму, только уходить не надо».

А он ей сказал спокойно и холодно, что ее не любит и жить с ней не будет. Что надоели ему ее обломанные ногти, немытые волосы и растянутые футболки поверх линялых треников. Ему плевать, что она старается для него и не успевает следить за собой. Успевала бы, если бы хотела. И ушел.

Филиппке, брату, было восемь, и он как-то легче это все пережил. Или делал вид, что все нормально, подумаешь. И даже навещал новую папину семью, пока не вырос. Потом перестал.

А Влада отца не простила. Хуже всего – в душе ее ко всем без исключения представителям мужского пола зародилась неприязнь с сильной примесью презрения и злорадной уверенности в их низости и подлости по природе.

С годами эмоции поутихли, спрятавшись в дальних уголках сознания под напором молодого оптимизма.

Она решила быть мудрой. И мудро рассуждала: «Хватит подросткового максимализма. Жизнь сложнее, она не монохром, она цветная». И позволила себе поверить. И влюбилась.

С первых дней супружества Федя принялся «воспитывать из нее жену», переделывая под себя.

Женщины – народ гуттаперчивый, почти жидкость. В какой сосуд нальешь, такую форму и примет. Особенно любящая женщина. Особенно та, которая страшится мужа потерять, наученная горькими примерами.

Но способы! Они бывают разные. Да и требования… идиотскими.

Муж придирался к пустякам, ища повод устроить ей выволочку. Именно выволочку устроить, а не сделать замечание мягко и без укора. Или, что было бы еще лучше, не высказать пожелания, чтобы жена поступала так-то и так-то.

Замечания касались ее привычек, вкуса, внешности. Он диктовал, в какую одежду она должна одеваться, какого цвета лаком красить ногти, какую прическу носить, какие книги читать, а какие, напротив, читать не сметь категорически. Как подавать на стол, как мыть посуду, как гладить его, Федины, кальсоны и трусы. Как пережевывать пищу, как сморкаться, как сливать воду в унитазе!

Перенеся некую критическую меру унижений, Влада почувствовала, что ей стало трудно обманывать себя. Ее муж – никакой не мудрый воспитатель, а обычный семейный деспот, эгоистичный и мелочный.

Тем не менее Влада послушно и старательно выполняла мужнины повеления, перестраивая себя под его представления о правильном и даже прекрасном, и, получив очередную оплеуху, не теряла оптимизма. Скоро она все в себе исправит, кончится горькая полоса, и жизнь наполнится радостью, как мечталось.

Лишь оптимизм и отчасти пофигизм ее и спасали. Некоторое время. Когда спасать перестали, держалась на гордости.

Ей было стыдно разводиться в первый же год замужества. Она боялась и не хотела толков и перетолков подруг и просто знакомых. И терпела. Где-то вычитала, что первый год бывает одним из самых трудных, а потом притрется, притерпится, полегчает.

Она выдержала два.

Наверно, выдержала бы и дольше. А может, и пообвыклась бы в результате, мозолистой шкурой обросла бы до бесчувствия.

Судьба распорядилась иначе, плеснув в чашу терпения солидную порцию гадости, отчего чаша переполнилась, опрокинулась и развалилась на черепки. Причиной стал подслушанный Владой разговор.

Именно подслушанный, потому что сидеть в гостиной на диване, когда муж и его маменька чаевничают на кухне, попросив подождать вне, стало невыносимо.

Было у них такое обыкновение – свекровь приезжала в гости к сыночку, и родственники уединялись поболтать. Сначала Влада робела, чтобы возразить, потом ситуация сделалась хронической, и возражать было поздно.

Но в тот раз ее проняло, и она решила немножко расстроить их вечеринку. Однако решила как-то нерешительно. Взялась за дверную ручку, а толкнуть медлила. Услышав обрывок разговора, не смогла не послушать его окончание.

Муж делился с родительницей интимными подробностями супружеской жизни. Такими, что от стыда и негодования у Влады запылали щеки. А потом он спрашивал маменькиных советов и получал их. Потом свекровь поинтересовалась, не жалеет ли он, что выбрал эту, а не ту, и не звонит ли той, и не встречаются ли по старой дружбе, и он ответил, что эта, конечно, скучновата и простовата, но все-таки есть шанс сделать из нее что-то приемлемое, а та… Та, конечно, классом выше… Но, ты же понимаешь, мам, с ней не сладишь. Она же львица!

И оба понимающе рассмеялись. Тихонечко, чтобы Владе слышно не было.

А ей было слышно все.

Ей очень хотелось убраться отсюда, пока эти двое упиваются чаем и общением, и она совершила совсем уж дикий поступок.

Опасаясь, что кто-то из них прямо сейчас направится размять ноги до клозета, подперла кухонную дверь тумбой из прихожей, а на тумбу взгромоздила галошницу, а потом, выдрав шланги из стиралки, припечатала баррикаду машинкой.

На вопли она внимания не обращала. Несчастная, свирепая, свободная. Уже свободная.

Поначалу жила в съемной квартире. Не хотела ничего рассказывать маме, бабушке, брату. И братовой семье. Филипп женился, его Лизавета родила ему сына, второй был на подходе.

Но правда вскрылась, когда маме позвонила скандалить бывшая свекровь. Она совершенно напрасно звонила: у Влады не имелось никаких претензий – ни квартирных, ни финансовых, у них к Владе тем более не должно было быть ничего такого. Но бывшая лаяла в трубку о неблагодарной простолюдинке, которую подобрал ее сын, и много сделал для нее, и она сама, свекровь то есть бывшая, тоже очень и очень чего для нее, Влады, сделала, а та так поступила, опозорила, и прочее, и прочее.

Мама повесила трубку, а потом набрала номер дочери и сказала: «Приезжай». И они вдвоем плакали потом весь вечер, а после Владе стало легче.

Но цену природного явления под названием «самец человека» Влада усвоила окончательно и бесповоротно.

Забывать ей об этом не надо.

Волнение в душе, неожиданное, глупо-радостное, следует задавить.

Она и задавила. При первом его шевелении задавила, как ядовитую гадину.

Нельзя, Влада. Берегись.

Чтобы снова горя не случилось.

– Высади меня здесь, пожалуйста, – попросила Влада, когда они проезжали мимо бывшего клуба.

– Как скажешь, – сухо проговорил Артем, тоже заметивший возле ступеней библиотеки долговязую фигуру юриста Боброва, а поодаль – сияющую темно-синими боками, стеклами, зеркалами его бешено дорогую тачку. – Но ты собиралась пообедать. Хотя мне плевать.

И высадил, и уехал, рванув с места до визга покрышками.

– Есть новости? – подойдя к Ваниному опекуну, спросила Влада.

– Добрый день, Владислава Константиновна. Если вы спрашиваете про Ивана, то ничего утешительного. Мне позвонили из полиции и сообщили, что проверили, как это у них полагается, морги, больницы, социальные гостиницы – и безрезультатно. Опрос свидетелей ничего не дал за неимением оных по позднему времени. Камерами видеонаблюдения дом Ивана не оснащен, как и близлежащие здания. Посетили его бывшую гувернантку, она ничего не знает. Разместили объявления в интернете, откликов нет. Все глухо и тухло.

Последние слова он произнес по-человечески.

– Жаль, – помолчав, приговорила Влада. – Надеюсь, что Ваня отыщется скоро. Мы с ним дружили.

– Мне это известно. Хотя и несколько странно. Именно поэтому я здесь. Он заходил в библиотеку накануне того дня, как уехать.

– Он заходил в тот самый день, – уточнила Влада, удивившись оговорке.

– Да-да, конечно, в тот самый день. У меня путаница в голове. Столько событий. Не говорил ли он вам о своих планах? Или, может быть, что-то такое говорил, о чем полиции неизвестно?

– Надеюсь, что теперь полиции это известно. Да, говорил кое-что, и я передала информацию по назначению. Постаралась передать. И тоже жду ответа.

Бобров, насупившись, изучал изгибистую трещинку на асфальте у себя под ногами. Из трещинки топорщились резные листочки гусиной лапчатки.

После паузы сказал:

– Буду признателен, если вы станете держать меня в курсе новостей. Признаться, удивлен и рад, что вы принимаете участие в наших проблемах. Разрешите откланяться.

Владе хотелось уточнить, что до его бобровских проблем дела ей нет никакого, она просто за Ваню боится, но в этот момент ожил ее телефон, а на определителе высветилось «Росомаха».

– Да! – вскричала она. – Да, я слушаю, Алина! Что-то узнали про Ивана?

Бобров замер на месте.

Влада торопливо отпирала дверь библиотеки и никак не могла справиться с ключами.

– Погоди, погоди, Алин, я сейчас вот войду в комнату, а то тут шум мешает.

Бобров прижал палец к губам, вытащил из ее рук ключи, отпер замок, распахнул дверь и следом за ней вошел в комнату с дощатым полом, одним окном, книжным шкафом, письменным столом и несколькими стульями.

Влада, плюхнувшись на ближний стул, слушала трубку, не перебивая, Бобров стоял у подоконника, замерев в ожидании.

Наконец она отложила смартфон в сторону и произнесла задумчиво:

– Звонили вечером Ване с телефона некоего Типунова, пять лет как уже покойного. Мобильный оператор выдал справку, что разговор длился не более десяти секунд. Сообщение на электронку, которое Ваня получил днем, отправили через вайфай в метро. Провайдер уверяет, что подключение было произведено на станции «Полянка». Это все.

– «Полянка»? О каком письме со станции «Полянка» идет речь? – насторожился Бобров.

– В котором Ваню пригласили на встречу. Она должна была состояться на следующее утро в парке Сокольники, и на ней Ване обещали сообщить о…

О некой опасности, исходящей от опекуна.

– О чем сообщить-то?! – с нетерпеливым раздражением поторопил ее Бобров.

– О чем-то важном. Но он ведь туда не попал, отчего же так волноваться, а, Антон Дмитриевич?

– Да оттого так волноваться, уважаемая Владислава Константиновна, что на улице Большая Полянка расположен офис…

Бобров умолк.

– Впрочем, это простое совпадение. Но очень все-таки странно… Звонок от покойника был, вы говорите? Получается, краденым мобильником кто-то воспользовался. Как-то все это очень нехорошо выглядит. Спасибо, что про «Полянку» выяснили. Думаю, я должен до следствия один нюанс донести. А почему он мне ничего не рассказал про это письмо? Зато рассказал вам?

– Во-первых, не мне спасибо, а знакомой моей, у которой другая знакомая. Во-вторых, вам рассказать Ваня не мог, поскольку вы были на тот момент в отъезде, если я ничего не путаю. А почему со мной поделился, вы выясните у него сами, я очень на это надеюсь. Кстати, Иван застал вашего партнера, когда тот какие-то бумаги просматривал в вашем кабинете. Этот факт вам известен? Если уж все перечислять, о чем мы с Ваней говорили.

– Что Шабельников копался в моих бумагах, мне известно. Извините, мне пора. Благодарю за помощь.

Сразу вывалить на соседа ворох свежей информации не получилось.

Бобров ушел, на его место прискакали две девчонки-семиклассницы, которым понадобились альбомы по вязанию, и они втроем эти альбомы вытаскивали с самого низа журнальной стопки, переворошив старые номера «Работницы» и «Огонька», пороняв их на пол, а выудив нужное, долго листали, рассматривая узоры и схемы, чтобы определить, то ли это, что им было нужно, или придется искать в интернете, а потом распечатывать.

Глупо, но она до сих пор не потрудилась обменяться с Артемом мобильными номерами. Теперь приходится идти, а могла бы просто позвонить.

Она набрала код на домофоне его калитки, прошагала по асфальтовой дорожке через двор, взбежала по ступенькам крыльца, забарабанила в дверную створку.

Темка долго не шел открывать. А когда открыл, не предложил войти, а стоял и смотрел на нее, молча и выжидательно. Секунд пять, не меньше.

Ну и ладно, она и на пороге ему расскажет новости. С кем-то ведь надо поделиться новостями?

И Влада приступила увлеченно выкладывать соседу все, что узнала от Алины и Боброва, а также какие мысли пришли ей в связи с этим в голову.

– Я не понял, а зачем ты мне все это вываливаешь? – прервал ее Артем, и она как споткнулась. Как в бетонное заграждение врезалась на скорости сто восемьдесят в час. Не от слов, а от интонации, которой слова были сказаны.

От него таким холодом дыхнуло, незаслуженным, обидным, что Влада испугалась, не расплакаться бы. Она заморгала веками часто-часто, носом втянула воздух поглубже, а он, подняв в удивлении брови, смотрел с любопытством на все эти трансформации.

Это ее добило.

– Пока, – пробормотала она, разворачиваясь. А он вроде и вовсе ничего не сказал. Просто захлопнул дверь у нее за спиной.

До гущинской усадьбы Влада почти бежала. От злости на себя шарахнула калиткой. Напрасно она так. Теперь войти незамеченной в дом не удастся.

На лавке, прислонившись к теплому срубу, закинув ногу на ногу, а руки сложив кренделем на животе, сидела тетка Татьяна и скучала.

– Все мужики козлы, – внезапно высказалась она.

– А все бабы стервы? – спросила Влада.

– Нет. Не все. Попадаются меж них и дуры. Ладочка, милок, а не заплатишь ли ты мне вперед квартплату? И тебе спокойнее, и мне веселее. А? Давай, заплати!

– Ни за что! – строго сказала Влада.

– Тогда я тебя турну. Через неделю и турну.

– Ну что ж поделать, Татьяна Степановна. Турнете так турнете.

– Тебя Фомина искала. Минуту назад.

– А кто это?

– Юриста домработница. Замели ее Антончика в КПЗ, прям тепленького взяли возле их ворот. Поджидали, выходит.

– Да вы что? – обомлела Влада. – Я же с ним полчаса как разговаривала…

– И что такого? Его поджидали, я же говорю. А Евгения, как тебя не застала, просила передать, чтобы зашла ты к ней. Я, конечно, поинтересовалась, а она отмахнулась и ушла. Но, веришь, я не в обиде. Не обязана она отчитываться перед каждым встречным. Ну ты как, сходишь к Фоминой-то?

Обед откладывается.

«…Станет талия поуже, это мне к лицу к тому же, буду прыгать я не хуже кенгуру…»

С домработницей Боброва Влада знакома не была, и разговаривала с ней лишь однажды, в тот самый раз, когда Евгения Петровна остановила ее вопросом, не ночевал ли Ваня в библиотеке. Странная идея, но в ситуации свалившегося несчастья вполне объяснимая.

Нынче домоправительница тоже выглядела подавленно, а то, что губы сжимала в ниточку и нижние веки напрягала в прищуре, так это по въевшейся привычке, как полагала Влада.

Отворив калитку, Евгения Петровна кивнула и предложила гостье пройти вглубь двора, подальше от ограды и посторонних ушей. В дом не пригласила – вероятно, разговор предстоял недлинный. Хотя могла бы чаем угостить, если уж ради ее прихоти Лукианова тратит время, силы и к тому же всерьез проголодалась.

Влада с любопытством осмотрелась, стараясь делать это незаметно, как бы между прочим и мимоходом. Трехэтажный особняк красного кирпича был основателен и архитектурно красив, и при этом парадоксальным образом казался бетонным бункером, вывернутым наизнанку, – холодным, сухим и очень функциональным.

Садовые насаждения, оставшиеся от прежних хозяев, были беспощадно прорежены, из новых растений – только низкорослые, неизвестной Владе породы, безликие кустики по фронту решетчатой ограды. Просторный двор сплошь в асфальте, за исключением нескольких квадратных брешей, заросших изнутри клевером и горчицей. Видимо, травка выросла в местах, намеченных для клумб, но пока не разбитых.

Асфальт был настолько тщательно выметен, а может, и вымыт, что хотелось переобуться в шлепанцы с войлочной подошвой. Ни следа не осталось от комков глины и потеков бурой жижи, которые натащил внутрь двора хозяйский «Ауди» двумя днями раньше.

Ворота гаража на две машины были в правом полуподвале особняка. С левой стороны, симметрично, Влада увидела металлическую дверь в котельную, по совместительству – крольчатник. Слева от дома виднелось одноэтажное строение, выполняющее роль то ли сарая, то ли небольшого склада для инвентаря. За домом должны быть площадка для шашлыков и беседка – со слов Вани.

Выражение «аккуратно» ко всему увиденному не подходило. На просторах бобровского двора царил маниакальный порядок, за соблюдением которого зорко присматривала домоправительница, убивая в зародыше малейшие признаки энтропии. Даже стопка кирпичей возле сарая была уложена по линеечке, и Влада отчего-то не сомневалась, что Евгения Петровна самолично переложила кирпичик к кирпичику после того, как остаток стройматериала рабочие распихали в кривобокий штабель.

Как поведал Иван, каменщиков вызывали, чтобы заштуковать – или это у них называется по-другому? – загрузочное окно в котельной, а заодно и все продухи в фундаменте – это такие крошечные оконца по периметру полуподвала размером с тетрадный лист. Окно было прямоугольной формы, метр в длину и сантиметров восемьдесят в высоту и располагалось на уровне асфальта – это если со стороны двора, и на уровне полутора метров от пола – если с внутренней стороны, то есть по стене угольного отсека.

Потребность в заглушках возникла из-за разговоров о семействе лис, которых в лесополосе за поселком неоднократно видели грибники. Антон решил уважить страхи домоправительницы за ее кролей и распорядился все окна заделать, намереваясь в перспективе провести в полуподвал скрытую вентиляцию, но начали с заглушек. Евгения Петровна была ему весьма признательна.

– Владочка, – проговорила бобровская экономка надтреснуто. – Тебе Татьяна Гущина уже доложила, наверно. Совершенно нелепая ситуация, возмутительная, как им только в голову могло прийти, что Антоша… Антон Дмитриевич может быть причастен к исчезновению этого мальчика… нашего.

– Разберутся и отпустят, – напряглась Влада, быстро подумав: «А если?..»

– Я уверена, – проговорила Евгения Петровна. – Но понимаете… Везде нужны связи… Антон Дмитриевич откуда-то узнал, что у вас есть знакомые в московской полиции. Нет-нет, ни о чем недозволенном он вас не просит. Только об одной услуге. Не могли бы вы рассказать вашему знакомому, что офис фонда «Утренние лучики» расположен вблизи метро «Полянка». Это фонд благотворительный, распоряжается в нем некая Надежда Петелина как исполнительный секретарь. Антон Дмитриевич в совете учредителей председательствует. И очень хорошо помогает фонду деньгами.

– А почему это важно, Евгения Петровна?

– Потому что недавно Антоша… извините, Антон Дмитриевич кое-что поменял в завещании. И это стало известно Петелиной.

– То есть он ее вычеркнул из завещания?

– Ее не было в завещании, что за чушь. Но она неплохо кормится от фонда и, как я полагаю… извините, как, я думаю, полагает Антон… она не собирается менять привычки. Ей могло прийти на ум, что генеральный спонсор не только завещание поменяет, но и вообще выйдет из состава благотворителей, найдя другое применение своим деньгам.

– Если иметь под подозрением всех, кто указан в завещании, то…

– Я не указана в завещании, – отрезала Фомина. – И очень надеюсь, что не застану момент, когда завещание вступит в силу.

– Разве я имела в виду вас?

– Полагаю, вам просто хотелось съязвить.

Владу начала раздражать эта экономка. Она сказала холодно:

– Если бы я хотела съязвить, я бы так и сделала. Информацию усвоила. При возможности передам.

Евгения Петровна криво заулыбалась, заизвинялась за резкий тон, оправдывая его «гнетущим состоянием души». Влада отрицательно повела рукой, давая понять, что это все пустяки, она вообще ничего такого не заметила.

Притихшая Фомина проводила ее до калитки, и створка за Владой затворилась.

Алина сказала: «Мне можешь ничего не рассказывать, я тут немножко занята. Сиди на телефоне, тебе позвонит майор Путято».

«А как его зовут?»

«Ее. Ее зовут Марианна Вадимовна, она в курсе этого дела. Ну, давай. Мне некогда».

И все. Отбой, гудки.

С другой стороны – это даже лучше. Без слащавых речей оно как-то понятнее. Предотвращает иллюзии теплых отношений. Тем более что Владе они не нужны.

Ждать пришлось около часа. Прослонявшись из комнаты в комнату без всякого дела минут сорок, Влада решила, что ведет себя глупо. Не ждать нужно, а невозмутимо продолжить свою жизнь, например приготовив что-нибудь и пообедав.

Пирогов не было, домашних котлет тоже. А были пельмени из заморозки, вполне по составу приличные. Она поставила на огонь кастрюльку. Когда вода закипела, опустила туда пельмени в количестве восьми штук, повозила шумовкой по донышку, отделяя налипшие.

Звонок. На дисплее – неизвестный ей номер. Видимо, Путято.

Ерунда. Влада справится. Влада многозадачная.

Не то что однозадачные братья наши меньшие.

Вспомнила про Темку. Кольнуло в груди.

«Алле», – включая громкую связь, проговорила она и, уложив смартфон на край кухонного стола, с шумовкой в руке продолжила наблюдать, как поочередно всплывают пельмени.

Из смартфона донеслось сухо-холодно: «Владислава Константиновна? Путято говорит. Пять минут, потом обед».

– Здравствуйте, Марианна Вадимовна. Спасибо, что перезвонили.

– Можно Марианна. Излагайте.

– Можно Влада. К Боброву утром приезжали из полиции и увезли с собой. Он беспокоится, что к его показаниям отнесутся без внимания, если вы не проконтролируете. Просил передать вам, что возле метро «Полянка» расположен офис благотворительного фонда под названием…

Путято ее перебила:

– Я знаю. Что-то еще?

Влада растерялась.

– Да? Знаете? А откуда?

– Он только что у меня сидел. Дело Панфилова передали в мой отдел. В виду неотложной срочности я решила фигуранта не повесткой вызвать для допроса, а послать за ним сотрудников. Про фонд Бобров рассказал, про подозрения тоже. Лажа. Будем оформлять задержание.

– Почему? – удивилась Влада.

– Он сам мог отправить это письмо со станции «Полянка». Тем более что у него нет алиби на день исчезновения опекаемого.

– А зачем ему? Я хотела сказать, мотив не просматривается, не так ли?

– Мотив может быть обычный – шкурный.

– Иными словами, имущество Ванино достанется опекуну, если мальчик умрет до совершеннолетия?

– Иными словами, есть нюансы. А также основания полагать, что пропавший подросток завезен опекуном в ближний лесок, где и убит. Данной версией можно объяснить, почему никаких требований похитители не выдвинули. Ею же объясняется звонок Панфилову на мобильник поздно вечером. Опекун мог подговорить пацана встретиться где-нибудь на окраине поселка, чтобы, допустим, вместе на ночную рыбалку поехать, но по секрету от всех. Так сказать, игру в конспирацию предложил, а мальчишка повелся, прикольно ему было. Как обосновать прислуге его отлучку на ночь глядя, придумал, скорее всего, тоже Бобров, а именно – приглашение от неизвестного лица встретиться, причем в Москве, подальше от места замышляемого преступления. Подросток, без отца выросший, такое запросто скушает. Или же другой вариант, если опекун непричастен: никто парня не похищал, а имеется у нас несчастный случай, в результате которого подросток, например, потерял память. Например, после травмы головы. И слоняется второй день по московским улицам, где до него дела никому никакого нету. Или валяется на скамейке в парке. Но ведь это маловероятно, согласна?

– Страшные вещи вы полагаете.

– Что делать, работа такая, – хмыкнула Марианна.

– Марианна, визитка-то Ванина за дверным косяком была. В Москве, а не в ближнем лесочке.

– Для Боброва это стало бы проблемой? Заехать накануне в квартиру опекаемого, чтобы проконтролировать, как проходит ремонт, а на выходе незаметно сунуть визитку за притолоку?

– Но рабочие не сказали, что Бобров к ним наведывался! Или говорили?

– Ты отчего-то его защищаешь, Владислава. Не пойму отчего. Говорили. Наведывался дня за три. Указания раздавал, с их точки зрения ненужные.

– Он зануда, он мог. И кстати, не защищаю я Боброва. Я о Ване беспокоюсь и хочу, чтобы его скорее нашли.

– Я того же хочу, – спокойным тоном проговорила Марианна. – Кстати, у Боброва еще приключилась пропажа. Глава его центрального офиса исчез. И тоже с того самого дня. Бобров уверяет, что устроил за ним слежку, поскольку подозревал в какой-то подставе. Домработнице Бобров сказал, что должен уехать на многодневное мероприятие в Казань, а сам до конца рабочего дня сидел в засаде напротив своей конторы, ждал, когда к Шабельникову люди подкатят, которым тот намеревался некий документ на деньги обменять. Никому не доверяет наш юрист, даже преданной прислуге. Соврал, как ревнивый муж перед командировкой. Посетителей не дождался, поэтому устроил слежку за топ-менеджером, когда тот покинул офис и выехал со стоянки. Шабельников направил машину в сторону МКАД и дальше, в область. Когда дорога перешла в проселочную, Боброву пришлось отстать на значительное расстояние, а потом его «Ауди» застрял в глиноземе. Дожди и трактора размесили колею до состояния непотребства. Выбирался сам долго и мучительно, и вылез только под утро.

– Так ведь на навигаторе…

– Юрист Бобров катается без навигатора. А смартфон разрядился, почему и не вызвал он техпомощь по телефону. Такая вот полоса неудач у нашего фигуранта случилась. Резюме: алиби у него нет, а Шабельников, даже если найдется, вряд ли признается в афере, которую затеял против работодателя. Если таковая вообще не вымысел Боброва, с целью предъявить нам непроверяемое алиби.

– Так вот этот Шабельников как раз и может быть причастен к исчезновению Ивана! Бобров не рассказал вам, что Ваня его практически за руку поймал, когда тот бумагу хитил?

– Шабельников ее и похитил. Я разве неясно излагаю? Потому Бобров и ездил за ним хвостом до ночи, что Шабельников документ выкрал и собрался продать. А Бобров хотел его вернуть. Надеялся, по крайней мере. Посему ваше предположение, что Шабельников, завладев бумагой, решил еще и подростка устранить, критики не выдерживает. Однако искать его будем.

– У него тоже навигатора нет?

– В точку.

– А Ивана? Его ищете?

– Вы зачем со мной говорить хотели? Информацию передать или отчет потребовать? – желчно поинтересовалась Путято.

Заносит тебя, Влада, остепенись. Все же с майором полиции говоришь, а не с квартирной хозяйкой тетей Таней Гущиной.

– Если можно, то и отчет, – промямлила она, а Марианна расхохоталась.

– Значит, так. Ориентировку на пацана разослали повсюду. Людей из фонда аккуратно опросим, показания проверим. Посмотрим, что на видеокамерах осталось, которые на остановках электричек из Москвы. Он ведь мог выйти раньше или позже нужной станции. Посмотрим видеокамеры на проспекте возле его дома. На самом доме, к сожалению, камер нет. Свидетелей, которые могли его видеть около подъезда, не нашли, потому как спали все уже, и с собачками своими тоже нагулялись. Отрицательный результат не означает ровным счетом ничего. Все пока.

– А ближайший лесок с собаками не прочешете?

– Про ближайший я для красного словца сказала. Юрист не дурак, а лесков и оврагов в Подмосковье много, все не прочешешь. Ты кто пацану?

– Я? – растерянно спросила Влада, но, переведя взгляд на кастрюльку, торопливо проговорила: – Извините, Марианна. Кажется, у меня проблемы.

Пельмени с легким шипением дружно лезли наверх и наружу.

Шепотом обругав себя, Влада спешно выключила горелку. Такая вот ты многозадачная, Владислава Константиновна. Молчала бы уж, не задавалась.

Она стояла у окна и смотрела на улицу. Ей нравился вид. Артем это знал.

Несмотря на то что сидел спиной к ней и работал.

Несмотря на то что вид за его окном они никогда не обсуждали.

Сейчас она подойдет неслышно и положит ладони ему на плечи. А он не удивится. Он улыбнется молча и склонит голову, чтобы щекой коснуться почти детской руки. А она…

Артем резко развернулся. Он знал, что никого в комнате нет.

Сгорбившись, словно недужный, выбрался из рабочего кресла. Склонился над клавиатурой, задал компу обновление операционки.

Все равно думается туго. Не идет работа, хоть тресни.

На вопрос, зачем и почему он нахамил Владиславе, отвечать не хотелось. Ответ, лежащий на поверхности, был не ответом, а ехидным дознавателем, к которому Артем попал в ловушку.

Нахамил, потому что разозлился.

А разозлился почему?

Потому что приревновал.

Шах и мат в три хода.

С какой стати ты, придурок, ревностью занедужил, да еще столь яростно? И к кому? К этому вяленому налиму? Отчего тебя вдруг так пробрало, что взбесился, увидев «налима», подкатившего к клубу на своей крутой тачке? Какая тебе, блин, разница, что за отношения у них?

Какая разница тебе, скажи, что Владька опрометью кинулась здороваться с папашкой пропавшего пацана?

Какая тебе разница, что про пацана этого пропавшего она не переставая говорит, а значит, постоянно о нем думает? Неужели и к нему ревнуешь?

Ну да. Ревную.

Аллес капут.

Или полный трындец по-нашему.

У Артема были очень хорошие папа и мама. Собственно, почему – были? Они есть. Сейчас в Питере. Открыли там студию, пишут свои полотна, проводят вернисажи и что-то даже продают. Два года как из Москвы перебрались в северную столицу, насытившись московским духом и возжелав петербургского. Творческая интеллигенция, что с них возьмешь. Очаровательна и изменчива, как море. Мамино выражение, а значит, и отца.

Коттедж, в котором проживает нынче Темка, их недвижимость. Мама сказала: «Ты его продай, что ли. Или как хочешь. Не обижайся, сонни. Ну, не в кассу он нам».

«Не в кассу» – это уже Артемов сленг. Хотя было обидно, а потом он подумал: «Да ладно… Они такие…»

Он никогда не будет живописцем. Талант есть, да, но живописцем не будет. Кичлива и чванлива богемная тусовка, Артему это претит.

Он никогда не женится. А если женится, то очень нескоро, и ни в коем случае не по любви. Только по здравому расчету. Более жалкого зрелища, чем заневоленный подкаблучник, он не наблюдал.

Отец не просто любил жену, а был по любви ее пленником. На унижения и самые дикие моральные жертвы готов был идти, лишь бы ее не прогневать, а тем более – не потерять. Нехорошее состояние, больное.

Артем наблюдал не единожды, как у отца, сильного и умного мужика, дрожали губы и от волнения бледнело лицо, если мама недовольно поводила бровью. Одной только бровью! И было не важно, по серьезной причине ей что-то не нравилось, или по капризу, или она была не в духе оттого, что неудачно сделала маникюр. Отец постоянно лебезил и заискивал перед женой, купируя ее возможную резкость, и вечно улыбался неуверенной улыбкой.

Потому и ушел Темка из родительского дома. Пусть живут, как привыкли, не он им учитель, а тем более не он им судья. Но смотреть на это безобразие желания не было.

Урок, однако, усвоил: ни в коем случае не терять себя, не тонуть в другом человеке. Голову нельзя терять, а тем более волю. При первых признаках привязанности все обрывать.

Он очень не хотел, чтобы с ним случилось то же, что и с отцом.

Когда решит, что пора жениться, присмотрит себе какую-нибудь неизбалованную дурнушку, а до тех пор со всеми встречными-поперечными девицами, яркими, смелыми, задорными, будет клоуном и бесполым зубоскалом. И пусть думают о нем что хотят.

Собственно, а отчего ты так разволновался из-за Владьки? Никогда раньше такого не было?

Остынь, чувак, все под контролем. Подумаешь, подпустил слишком близко эту разведенку. Думал, безопасно с ней калякать о том о сем, с этой израненной, переломанной.

Ведь не нужна же тебе такая, сто пудов не нужна.

Ну, ошибся, бдительность потерял, но ведь все поправимо.

Во-первых, не общаться. Или сократить до минимума общение, а расстояние увеличить. Хамить почаще и побольнее.

А во-вторых, снесем-ка мы на фиг красотищу на башке, которая нравится Владьке. Эпатаж, конечно, греет тщеславие, но безопасность дороже.

И, вооружившись ножницами и машинкой для стрижки волос, Артем отправился в ванную.

Евгения Петровна могла бы обойтись и без хлеба. Могла напечь блинчиков и, начинив их паштетом, превосходно пообедать. Но для себя одной заниматься готовкой было непривычно и до слез грустно. К тому же дома не сиделось. Пошла в продуктовый на станцию.

А потом пожалела. Сейчас бабы с расспросами полезут. Сплетни пойдут. Хотя они уже во всю ходят. Про мальчика, про ее Антошу.

Он был поздним у родителей даже по нынешним меркам. Умерли поочередно в один год – сначала Елена, от сердечного приступа, за ней Максим. Несчастный случай, не справился с управлением и врезался в столб.

Евгения Петровна была у Бобровых домработницей и немножко гувернанткой для их сына. В семнадцать с половиной Антоша остался сиротой. Евгения его не бросила.

Антон воспринял ее попечение как нечто само собой разумеющееся и не возражал, чтобы она заняла маленькую комнату в их большой квартире.

До его совершеннолетия расходы на жизнь взяла на себя домработница.

Денег на счетах покойных родителей должно было хватить на обучение Антона в вузе и на скудное прожитье, но не на жалованье экономке. Евгения Петровна нанялась приходящей прислугой в семью по соседству, продолжая заботиться о мальчике вечерами и по выходным. Совсем как если бы была ему мамой.

У нее появилась цель – поставить Антошу на ноги, попутно сделавшись ему незаменимой.

Когда студент Бобров пропускал по болезни лекции, она переписывала ночами для него какие-то уникальные конспекты, взятые у одногруппников напрокат и лишь на одну ночь. Когда у мальчика уставали глаза от компьютера, а нужно было учить материал к зачету, она читала вслух сколько потребуется, лишь бы запомнил.

Готовила фуршеты для друзей, чтобы он мог достойно отметить очередную сдачу. Подруг его не любила, правда. Оно и понятно. Вертихвостки. Меркантильные вертихвостки, особенно из иногородних.

Однако когда мальчик женился, супругу его приняла с пониманием и с ним же месяц спустя взяла от Антоши расчет.

Около полугода она была в разлуке с дитем.

Потом он узнал, что жена обманула его, и он простить не сумел. И не захотел.

Евгения Петровна не была мастерицей утешать, хотя мальчика очень жалела. Она просто сказала: «Я сейчас супчику тебе сварю, сырного. С сельдереем и яичком. Соскучился небось по супчику моему? А девок у тебя этих будет…»

Недоговорила, потому что вскинул на нее Антоша мокрые от слез глаза, а в них вместо боли – гнев. Евгения и заткнулась, кляня себя за болтливый язык. Разговор забылся, но мальчик накрепко усвоил, что чем ближе подпускаешь к себе женщину, тем больнее она укусит. Вывод не имел отношения к тете Жене, домработнице: беспокойство по поводу душевной привязанности к прислуге нелепо, потому что таковая привязанность невозможна.

Евгения Петровна все понимала, но не претендовала на большее. Даже матери бывают ненавидимы сыновьями, ей жаловаться грех.

Хотелось ли ей, чтобы он замечал ее заботу?

Каждой захотелось бы. Но она не лезла за благодарностью. Все, что ей нужно, она имеет. Большего – не получится.

Выйдя к пристанционной площади, она увидела небольшое сборище местных кумушек, оживленно о чем-то судачащих. Если при ее приближении умолкнут, значит…

Умолкли, но не сразу. Солировала Гущина Татьяна, стоя к ней спиной. Ее толкнули, она оглянулась опасливо. Улыбнулась фальшивой улыбкой и торопливо скользнула в магазин. Но главное Евгения Петровна расслышать сумела.

Горе.

Антона после допроса задержали. Из-за того, что подозревают, будто он в соседнем лесочке труп подростка зарыл. Завез, прикончил и зарыл. Из соображений шкурных.

Нужно что-то делать, Евгения! Думай, кобыла ты старая!

Но что она могла?!

Если только объявления развесить. Пусть отыщутся люди, кто видел у билетной кассы или на перроне мальчишку – Ивана Панфилова, из-за которого столько бед.

Воды оставалось на донышке, да и та сделалась тухловатой. Аккумулятор в фонарике-брелке тоже сдувался, нужно беречь и то и другое.

Шурупы с дверных петель выкрутить удалось, и он выбрался в более просторное помещение, ну а толку? Темнота, духота и неясные шумы снаружи – вот и все бонусы.

Несколько раз ему слышался невнятный голос, однако свой подавать остерегся. Если человек, заперший его, поймет, что Ваня получил частичную свободу, то предпримет новую пакость.

Как ему следует поступить, если он услышит за дверью голоса других людей, Ваня не решил. У киднепера могут быть сообщники.

В школе им рассказывали, что нужно делать, если тебя возьмут в заложники террористы. Типа, не спорить, выполнять требования, не провоцировать агрессию и ждать прибытия ОМОНа.

А если попадешь в лапы маньяка, то, наоборот, попытаться его разговорить, назвать свое имя, очеловечиться в его сознании.

Все это в Ваниной ситуации не работало. Не с кем очеловечиваться, не с кем быть покладистым и незаметным.

Странно, что еду не приносят. Может, забыли о нем?

Есть Ивану хотелось до тошноты, до судорог в желудке. Шоколадку, обнаруженную в рюкзаке, он с жадностью проглотил еще накануне и пожалел об этом дважды – не оставил себе пищевого припаса и выпил много воды.

Когда выпьет последние миллиграммы, что делать будет? Употреблять свою урину по совету супервыживальщика Тимофея Баженова Иван не готов психологически, хотя… А что делать?

Вон у той стеночки ведерко, его Иван обнаружил, когда выбрался на относительный простор. Подходящая для его целей емкость.

Ведро стало тем самым предметом, которое парадоксально удержало мозги на месте, и Ваня не сошел с ума от ужаса и безысходности.

Временами он тихонько скулил, но слезам ходу не давал. Если будешь слезы проливать, много влаги уйдет из организма.

Иногда спал, но засыпал ненадолго, опасаясь пропустить какой-нибудь важный момент в окружающем пространстве. Правда, он не мог с уверенностью сказать, надолго ли засыпал. Желудок теперь подсказать ему это не мог.

Кружилась голова, но руки и ноги пока не ослабели. Только им холодно было, рукам и ногам. А ему самому было страшно.

Он успокоил себя: его, конечно ищут. Найдут и выручат.

Но помощь извне он будет ждать до определенного момента. Он не должен совсем ослабеть. Если ослабеет, не сможет прорваться, когда решится на прорыв.

Молодец Влада, что надоумила его взять с собой в дорогу воды. А ты, Ванька, олух, что взял так мало.

И олух, что так и не предупредил ее про чела, который вокруг нее крутится. Тебя пацаны предупредили, а ты ее – нет.

Иван, как только обустроился в Антоновом особняке и подключил свой ноут к вайфаю, принялся шарить в соцсетях, чтобы через общих друзей выйти на приятелей из Тимофеевки.

Потратил полдня и сразу на пятерых наткнулся. Нормальные пацаны, фейсбучные, а кто-то из «ВКонтакте». По возрасту – сверстники или постарше Вани. Был один дядька взрослый, под пятьдесят, но в интернете все ровня. Сконнектились, зафрендились, начали общаться. Не обязательно для этого гурьбой мотаться по поселку.

Они бы в качалке встречались, но в Тимофеевке качалки не было, даже уличной спортплощадки не имелось. Пацаны писали, что «богатенький буратино» собрался расчистить кинозал от кресел и расставить тренажеры. Может, и расставит.

Заодно про Владиного соседа инфой поделились, чисто чтобы Иван был в теме. Похоже, двойную жизнь ведет чувак, и главное, непонятно зачем. Если, конечно, ты не агент вражеской спецслужбы.

А вот Влада без двойного дна. По возрасту в мамки Ивану годится, а по характеру – настоящая старшая сестра. По крайней мере, именно так он представлял себе старшую сестру. Интересно, волнуется ли она о нем? Пробует ли разыскать?

Мама бы искала. Если бы мама была жива, она бы его со дна моря достала, а уж отсюда точно бы выручила.

Если бы она была жива, Ваня здесь не очутился бы.

Очень хотелось увидеть ее во сне.

Слезы подкатили, и, чтобы не заплакать в голос, он с силой прикусил правое запястье. Помогло, оттянуло.

«В морге решат, что меня пытали», – мрачно пошутил Иван.

От идиотской шутки стало не по себе. Придурок. Накличешь.

Антона не вспоминал. Не желал о нем думать.

Влада любила поесть. Но не в смысле облопаться до отвала или деликатесом полакомиться.

Процесс поедания пищи всегда был для нее маленьким праздником, приятной отдушиной в ходе нудного дня, особенно если уже не нужно никуда спешить и никто над душой не маячит.

Она могла радоваться даже зожевской овсянке на воде, при условии что «правильный» завтрак увенчается чашечкой крепкого, сладкого, горячего кофе, а по левую руку на столе будет лежать ридер с хорошей книгой. На обед полагалось не читать книгу, а слушать – из соображений удобства. На ужин предусматривался просмотр незамысловатого фильма, без мозгов, но и без грязи. Мозги она напитывала произведениями литераторов, не ограничивая себя жанрами и эпохами.

Посему Влада смело могла рассчитывать, что пельмени, приправленные сливочным маслом и сметанкой, присыпанные молотым черным перчиком, красиво уложенные на плоскую тарелку – белую, с позолоченным волнистым ободком, – примирят ее с отдельными неприятностями сегодняшнего дня, отвлекут, успокоят, порадуют.

Не тут-то было. Произошла неожиданная осечка. Пельмени были проглочены безвкусно и неуважительно, а про чай она забыла вовсе.

Ей стало обидно.

Отчего это такое произошло? Зачем и почему, Влада, ты испортила себе праздник? Отчего и почему даже не потрудилась выбрать, какую книжку будешь слушать в качестве основной приправы к блюду?

С какой стати сейчас ты, не помыв посуду, тупым маятником мотаешься по двум своим комнатам, и, проходя мимо окон, таращишься наружу? Чего тебе не достает, крыска моя дорогая?

Напомни мне, пожалуйста, детка, какая мечта была у тебя в конце мая, когда ты присматривала себе жилище в Подмосковье? Вспомнила? Ты хотела, нет, ты просто жаждала одиночества. Распоряжаться своими днями, делами, отдыхом, бездельем, сном до двух дня, если заблагорассудится.

Ты это имеешь. Чего еще тебе надо? Про Ивана не ври, он ни при чем.

Влада расстроенно призналась: ей надо к человеческой душе. Какой-нибудь. Хотелось ощутить участие к себе и самой поучаствовать в чьих-то, нет, не проблемах, это слишком серьезно, хотя можно и в проблемах. В чьих-то интересах. Чтобы поведала некая человеческая душа, чем живет, какие новости она, душа эта чужая, узнала, как на них отреагировала.

«Вот врушка! – изумилась себе Влада. – Что значит – “некая”»?! Что значит это вранье, я тебя спрашиваю?!»

К малолетнему хаму она не пойдет ни за что. Если только он в содеянном не раскается. Что вряд ли.

Тогда хоть к тете Тане зайти, что ли. Чайку с ней попить, о проблеме тонконогих свинушек поговорить, которых, оказывается, в пищу потреблять нельзя категорически, а они с тетей Таней и не знали. И употребили их на прошлой неделе в варено-жареном виде с лучком, под сырком и майонезом.

Выйдя во двор и проникнув на территорию квартирной хозяйки узким лазом в штакетнике – да-да, еще и штакетник имелся, разделявший пространство перед тети-Таниным домом на две половины, – Влада поднялась на крыльцо и постучала в оконце веранды.

Пока ждала, когда отворят, пожалела о своем порыве. Если Гущина не торопится, то может и в подпитии пребывать. В той стадии, когда торопиться уже сложно.

– Входи, – сказала Татьяна недовольно и развернулась, пошлепав через сени на кухню.

Пьяной она не была, а лишь слегка наживившей. Причина ее недовольства стояла на столе – почти пустая пивная бутылка, и не полторашка, а всего-то полулитровая.

Влада спросила строго:

– Решили отступить от правила? Купили алкоголь на пенсионные?

– Правило, дорогуша, мое второе имя. Меня угостили. В сельпо ходила за макаронами, с бабами потрындели чуток, а потом они меня угостили.

– Вы им что же, частушки пели? И какие такие бабы? Фамилии назовите, я разбираться пойду!

– Не кипишуй, Ладочка, присядь лучше, а я тебе про свое житье горемычное расскажу. Хотя на сухую, конечно, какие рассказы? Я тебя подожду, а ты еще пивка принеси, нам обоим.

– Обеим, – сердито поправила ее Влада. – Чаю хотите? Сладкого и крепкого.

– Хочу, – манерничая, ответила Гущина. – И сладкого, и крепкого. Но не чаю.

– Сопьетесь.

– И что?

– Как хотите.

Влада пошла в библиотеку. Про горемычное житье тетки Тани Гущиной она слышала от нее, и не единожды.

Татьяна Степановна всю жизнь занимала какие-то посты – то партийные, то профсоюзные. Это тянулось параллельно основной работе. А по профессии она была кадровиком на швейной фабрике. Деньги хорошие зарабатывала, связи имела по базам: овощным, продуктовым, мебельным, одежным. Понятно, да? Барыня и хозяйка жизни. Характер имела непереносимый – это Влада самостоятельно вывела. На работе всех строила, домашних своих шпыняла, соседям тоже доставалось. Искренне считала, что имеет на это право, поскольку добытчица, и попутно получала от процесса и результата неописуемое удовольствие.

Пока был жив Миша, ее супруг, дочерям жилось более или менее сносно. Муж не давал девчонок в обиду и не боялся скандалов. Миша дотянул до совершеннолетия младшей и умер от инфаркта. Обе дочери, встав на ноги, с маман скандалить не стали. Сначала дом разделили на две половины, а потом и вовсе съехали. И все дела.

Теперь Татьяна на них в обиде. И на мужа покойного тоже. Не помер бы, так и жили бы все вместе. А теперь никому-то она не нужная, бросили ее, забыли, а она ведь столько для них сделала, кормила, поила, модно одевала и так далее по списку.

«Не заедала бы их жизнь, никто бы тебя не оставил», – отгоняя жалость, раздраженно думала Влада.

Девок понять можно. Но они все равно неправы.

Теперь они уже взрослые, вполне от деспотиссы своей независимые. Ни к чему мстить матери вплоть до гроба. Как бы самим впоследствии из той же кружки не нахлебаться.

Перед библиотекой она решила пройтись до местного промтоварного и поглазеть на витрины. Назывался магазин «Наше все» и был абсолютно всеяден, как и полагается магазину типа сельпо.

Войдя, вспомнила, что явилась без денег. Досадно: настроение у нее нынче было покупательное.

Ей захотелось кофточку вон ту, в крупный черный горох по зеленому полю. Ну и что такого, если в ней она на тетку будет похожа. Зато свежая вещь появится, хоть и не по размеру. И неплохо было бы посуды прикупить, пластиковой. На стеллаже за спиной у Клавы Семиной, продавщицы, очень миленькие контейнеры стоят – оранжевые, бирюзовые, салатовые. Потом можно будет их в Москву забрать. Или не забирать, такие у мамы в достатке. Ой, а шлепки какие классные в отделе обуви! Бархатно-вишневые, с меховыми помпонами и на умеренной танкетке. Надо вернуться домой за кошельком.

– Владислава, приметила что-то? – отвлеклась от смартфона Клава. – Давай поближе покажу.

– Я без денег, – вздохнула Влада. – Зайду в другой раз. Конечно, приметила. Товар у тебя хороший.

– Да? – недоверчиво спросила продавщица. – Хотя, в общем, да, хороший. Ты к Тоне не заходила в продукты? Не передавала она для тебя информацию?

– А что? – насторожилась Влада, которую новости нынче скорее пугали, чем радовали. – Я не заходила, она не передавала. В чем дело, Клава?

– Распоряжение пришло от Дубровина. Велел персонально тебе скидки делать как постоянной жительнице Тимофеевки. Без оформления КПП.

– Это ошибка, – возмутилась Влада, почувствовав себя одновременно и униженной, и в чем-то как будто уличенной. – Я вашего Дубровина ни разу в глаза не видела, он меня тоже соответственно. С какой стати мне скидки? К тому же я не бедствую.

– С какой именно стати, я не знаю. Он позвонил, я его услышала. А ты радоваться должна. Деньги лишними не бывают. А если будут, ты мне их отдай, я мальчишкам своим чего-нибудь куплю, их к школе скоро собирать надо. Только я не поняла один момент. Как ты говоришь, что не видела его, если комнату под библиотеку у него отжала?

– Клава, вот что ты такое несешь?! Не отжала, а попросила во временное пользование. Она все равно пустовала у него. Не было желающих снять ее в аренду. Я поинтересовалась, он согласился.

– Телепатически, что ли, интересовалась? – съехидничала Клава.

– По интернету! По почте электронной! Вот из этого самого объявления его адрес взяла! – Влада раздраженно ткнула пальцем в распечатку, упакованную в прозрачную файловую папку и косо пришпиленную кнопкой к боковой стене над кассовым аппаратом. На бумажке были указаны фамилия владельца недвижимости, его инициалы, а также электронка для контактов. – И все разрешающие документы он мне тоже по электронке прислал. Вернее, их сканы.

– А что ты так волнуешься? Я тебе верю, успокойся. Не видела, так не видела. Пользуйся его добротой, коли так подфартило.

– Швабру возьму. И ведерко, – обиженным тоном проговорила Влада, которой идти за кошельком расхотелось.

– Бери, – пожала плечами Клава. – Где взять, ты знаешь. А вроде ты позавчера у себя мыла?

– Еще хочу, – буркнула Влада, отправляясь в магазинную подсобку за инвентарем.

Настроение было испоганено.

Вот что она сделала этому Дубровину? Мстит, что арендную плату не берет, за это и унижает? Мерзавец.

Задержалась на минуточку, чтобы сфоткать объявление с контактами. На бумажке заметила надпись синим фломастером – номер мобильного. Может пригодиться.

Обогнула здание по задкам, чтобы не маячить перед чистой публикой со шваброй наперевес и с полным воды ведерком, из которого свешивалась, покачиваясь, мешковина половой тряпки.

Бывший клуб был отстроен добротно, но без изысков. Из серого кирпича прямоугольный параллелепипед в два этажа, поваленный на широкую сторону, без колонн по фасаду, полагающихся по статусу, и без треугольного фронтона над козырьком крыльца. Крыльцо, правда, имелось.

Если подняться по его ступенькам и войти в центральные двери, окажешься в бывшем фойе и теперешнем продуктовом магазине – не самообслуживания, а с прилавком. Там сейчас распоряжалась Семина Тоня. С правого торца вход в магазин промтоварный, который Влада только что посетила. Дверь с левого торца вела в библиотечное помещение. Второй этаж пустовал, кинозал – тоже.

Ходили какие-то невнятные слухи, будто планирует владелец здания открыть на втором этаже кафешку-перекусочную, где будут реализовывать выпечку местных кулинарок, а кинозал переоборудовать в спортзал, но откуда слухи брались, было непонятно. Типичное народное творчество.

Магазинами заведовал шестидесятичетырехлетний ветеран торгового труда Федор Петрович Кучеренко, он и товароведом был, он же частенько подменял продавщиц в залах, когда и если Клаве или Тоне требовался дополнительный выходной. Бухгалтерию вел кто-то неизвестный в Москве, этот же столичный товарищ разбирался с налоговой.

Люди поговаривали, что таинственный благодетель для того и придумал карточки постоянного покупателя для поселян, чтобы платить меньше налогов от основного бизнеса – наверняка полукриминального.

До сегодняшнего дня вопрос, кто же он такой, этот щедрый Крез, Владу вовсе не занимал. Но выходка «благодетеля» по поводу льготных цен на товары для нее, вполне платежеспособной молодой гражданки, здорово ее задела, и Влада уже прикидывала, а не позвонить ли.

Вот так вот прям взять и позвонить, и высказать негодование.

Но передумала. Да ну. Отберет бесплатную комнату в наказание за грубость, и будешь ты, крыска дорогая, тетки-Танины рулады слушать через стенку без перерыва, круглосуточно.

А за продуктами можно и в Москву ездить, если ты такая гордая и глупая.

Она вошла в помещение библиотеки и, поставив ведро у входа, а швабру приткнув к стене, вытащила из стола многоразовое объявление «Заходить можно, но не нужно. Санитарный час», после чего скотчем прикрепила его к наружной стороне двери.

Осмотрелась, убедившись, что порядок в интерьере ничем не нарушен. Три стула, обитые коричневым дерматином, придвинуты к стене, еще один, точно такой же, задвинут сиденьем под стол, книги в шкафу стоят безупречно ровно, стопка толстых журналов на подоконнике не разъехалась. Планшет дома, потому что там же остался рюкзак.

Блокнот, подставка с перекидным календарем, а также карандашница с синей гелевой ручкой, розовым маркером и остро отточенным простым карандашом, размещенные с артистичной небрежностью на толстом оргстекле, закрывающем поцарапанную полировку столешницы, придавали помещению в целом деловой вид, но придраться к чему-то хотелось, поэтому Влада решительно распахнула дверцу тумбочки, выдвинула ящик и отправила настольные предметы внутрь.

Проверила заодно прочие ящики и ничего лишнего не обнаружила. Кроме, пожалуй, вот этого.

Вот этой сиреневой папки конвертиком, оставленной Иваном на хранение, про которую Влада успела забыть.

Внутри папки лежала другая, файловая, с единственным документом, а точнее – копией документа, для пущей сохранности ламинированной. Точнее – ламинированной для большей похожести на оригинал.

Дарственная какая-то. Фамилии персон, указанные в строках, Владе были неизвестны. Предмет дарения – фирма под неоригинальным названием «От Прошиной. Мясные деликатесы».

Дарительница, соответственно, та самая Прошина Екатерина Витольдовна. Одариваемым, точнее – одариваемой, значилась Прошина Кристина Алексеевна. Еще были паспортные данные, адреса и прочее, что полагается иметь на подобных документах.

Неплохо кто-то промотивировал пресловутого дядьку Генку, если ради того, чтобы овладеть оригиналом, он шарил по секретеру нанимателя.

Чтобы рассмотреть распечатку получше, Влада придвинулась к окну.

Завидный, однако, подарок получила гражданка Прошина-младшая, которой, если посчитать, в этом году исполнилось двадцать восемь, тогда как возраст дарительницы перевалил за шестьдесят.

Сзади стукнула входная дверь, глухо ударившись о березовый чурбачок, уложенный возле плинтуса в качестве упора.

Влада поняла, кто пришел.

Она ждала, поэтому не удивилась.

Удивилась бы, если бы не пришел.

Мысль, что она ждала мальчишку, едва не ускользнула от сознания, выпорхнув в ближний космос, чтобы там перемешаться с прочими соображениями иных землян, но все-таки не ускользнула. Влада успела заметить негодную, ухватить за шкирку, встряхнуть, рассмотреть и запомнить.

И затем отпустила, чтобы на досуге подумать над ней.

Ибо – с какой стати?

– Уборочку делаем? Похвально, похвально, – произнес за спиной ехидный баритон. – Потому как, ежели без физкультупражнений, то заплывем жирком окончательно и в любимый комбезик не влезем.

Изумленная наглостью и несправедливостью слов, Влада обернулась и увидела самодовольную морду… кого?

Вроде Артем, а вроде бы и не…

На физиономии вошедшего обнаружились очки с толстыми стеклами и в какой-то уродской оправе из темной непрозрачной пластмассы. Может, все же костяная была оправа, а не пластмассовая? Из рога индийского буйвола, например?

Тогда это круто. Но дело не в этом.

С Темкиной макушки исчез отвратительный помпон. Пардон, у них это называется «пучок», за состоянием коего полагается следить у высококлассного барбершоппера, посещая процедуры не реже двух раз в месяц.

Пучок был замещен беспретензионным ежиком, и теперь сосед стал выглядеть… солиднее? Весомее? Опять не то.

Он стал выглядеть строже и одновременно ярче.

Сколько же ему лет?

Влада усомнилась в своей первоначальной оценке. Не двадцать. И не двадцать два. Постарше.

«Негодяй. Зачем он это сделал?» – с горечью думала она, не отводя недоуменного взгляда от соседа.

Ведь пучок ей так не нравился, так ему не шел…

Артем вдруг смутился, потеряв кураж.

Минуту назад он был страшно доволен собой, предвкушая, как здорово Владьку заденет. Может, даже расплачется она или хотя бы разозлится. И впредь не будет таскать ему пирогов, когда ее подруги снова к ней передумают ехать. А если принесет все-таки, то он скажет: «Трескай свои пироги сама, надоело». Вот именно так ей и скажет.

Однако что-то пошло не так. От Владькиного затянувшегося молчания он растерялся и одновременно ощутил себя скотиной.

Непривычное чувство и не вполне комфортное.

Как в этом случае следует поступить? Заглаживать вину или сглаживать ситуацию? Или вообще высмеять Владиславу, потому что она шуток не понимает?

Продолжая задумчиво смотреть на визитера, Влада медленно произнесла:

– У меня один комбез и три кофточки.

– Четыре, – быстро поправил ее Артем и, смутившись, добавил: – Если черную майку за кофточку считать.

– Хорошо, пусть будет четыре. До последнего времени мне вполне хватало этих вещей, они мне нравятся, я выбирала их тщательно и не торопясь. И прочих вещей мне хватало. И я не понимаю, с какой стати что-то должно было поменяться. Тем не менее поменялось. Не поможешь решить задачку, почему меня теперь тянет покупать всякую фигню без разбора и необходимости, лишь бы купить? И отчего я прикидываю, не рвануть ли в Москву, чтобы в торговом центре типа XL порадоваться жизни?

Шутовская улыбочка сползла с Артемовой физиономии, теперь он слушал ее внимательно и серьезно. Между бровей образовалась складка, а во взгляде появилась едва заметная виноватость.

– Ты понимаешь, Владислава, – начал он, подбирая слова, – понимаешь, какая штукень произошла…

– Да-да. Очень внимательно тебя слушаю, – проговорила она с легкой ехидцей, будто ответ знала, но хотела, чтобы он сам сказал, – буду признательна за любую идею.

Артем потрогал ладонью ежик на голове, метнул на соседку взгляд, снова отвел глаза. И неожиданно ляпнул:

– Ты влюбилась. Поэтому решила приодеться.

– Ну да? Забавно. И в кого же, если уж ты настолько проницательный?

– К бабке не ходи: в налима вяленого.

– Извини?

Артем с расстановкой пояснил:

– В юриста. Боброва. Втрескалась.

– А, вот оно в чем дело, – с заметным облегчением произнесла Влада. – Еще версии имеются?

– Значит, эта не проходит?

– Эта не проходит.

– Ну, что еще можно предположить… Если с тобой одна лишь ониомания случилась, то это пустяки.

– Шопоголизм то есть? – вскинула бровь Влада.

– Он самый.

– Могло быть и хуже?

– Еще как могло! Клептомания, к примеру. Или тяга к алкоголю. Много чего. Пойдем-ка до дому, там мне сподручнее будет все тебе объяснять.

Он ухватил Владу под локоток и потянул в сторону двери. Чтобы ей удобнее было запирать замки, вытащил из ее пальцев сиреневую пластиковую папку, а когда Влада попыталась объяснить, что сначала швабру и ведро следует вернуть в магазин, уверил, что похищает ее ненадолго, инвентарь Влада вернет получасом позже.

Влада огорчилась.

– Ты за что Шедулера невзлюбила? – поинтересовался Артем, когда Влада по обыкновению согнала кота с компьютерного кресла, которое ей никто не предлагал. Вдогонку шлепнула по его меховой заднице, чтобы не тормозил ради соблюдения кошачьего достоинства.

– Твой Шедулер типичный мужик. Морда наглая.

– Выходит, мужененавистница ты, Владислава. Как же ты в таком случае меня терпишь? – с усмешкой проговорил Артем и испугался своего вопроса.

Скажет сейчас соседка, что не мужик он, потому и терпит, что делать будешь?

– Просто тебя я мало знаю, – ответила Владислава и испугалась своего ответа.

– Ну, это мы легко… – начал Артем, к которому вернулось самодовольство.

Влада торопливо его перебила:

– Ты зачем устраиваешь котам коллективную кормежку? Хочешь заботиться о бездомных, выставляй им миски за ограду.

– Не желаю, чтобы Шедулер эгоистом рос.

– Лучше пусть эгоистом растет. А эти беспризорники его плохому научат.

– Да брось!

– Уже научили! Кто завалил куренка у Никитичны?!

– Во-первых, не завалил, а придушил чуток. Куренка откачали. А во-вторых – наветы.

– Да? Не скажешь, в таком случае, откуда у внука той Никитичны Сергуни новенький самокат появился, очень похожий на тот, что в твоем гараже стоял?

Артем выпятил грудь и сказал значительно:

– У пацана днюха была. Мне нравится делать подарки.

– У пацана днюха была в апреле.

– Но подарки мне все равно делать нравится.

– А очки ты для красивости нацепил? Или для пущей важности? Они без диоптрий!

Артем молча снял очки со своего носа и водрузил на Владиславин. У той моментально закружилась голова, она ухватилась за край подоконника.

– От линз глаза устали. Пора дать отдых. Откуда ты знаешь, когда день рождения у Сергуни?

– Он ко мне в библиотеку ходит. Я про своих читателей много чего знаю. Ты хотел мне что-то такое рассказать. Я слушаю.

– Может, присядешь? Если уж моего кота прогнала?

Влада усмехнулась и села в кресло, теплое после Шедулера. Артем продолжил.

– Помнишь, ты излагала теорию о возможности заразиться каким-то свойством нехорошим или привычкой?

– Помню. Что дальше?

– Ты права.

– Похоже на то. Но при чем тут мой шопоголизм внезапный? Я экстрасенса не посещала, гадалок и прочих колдунов тоже. Или ты у нас тайный суггест, страдающий ониоманией, и теперь собираешься мне в этом признаться?

– Я с трудом от тяги к портвейну избавился. И от никотиновой зависимости. И очень боялся, что с тобой то же самое приключилось. Пронесло.

– Ценю твою откровенность. Могу успокоить, со мной такого не было. Так при чем тут моя теория?

– Видишь ли, Влада. Ты, похоже, решила, что я в прошлых своих проблемах тебе признался. Нет, девочка, не о том речь. Речь о моей новой программе, которая визуализирует якобы биополе. Хрен его знает, что она визуализирует на самом деле. Вообще-то в данном эффекте ничего экстраординарного нет. Давным-давно начали получать фотоснимки с аурой, поэтому побочная опция моего фоторедактора бума не вызовет. Если не парочка нюансов.

– Один нюанс я помню. Аурой мы заляпываем предметы, с которыми соприкасаемся. Корректнее выразиться – оставляем следы. Эти отпечатки проступают на фотографиях, пропущенных через твою программу. Эти же отпечатки, по идее, видят люди, имеющие к тому способность – либо врожденную, либо приобретенную тренировками. Каков второй нюанс?

– Инвазия, – со вздохом проговорил Артем. – Психоментальная, или как хочешь назови, но подцепить дурную привычку можно элементарно. Стоит лишь внимательно всмотреться в изображения на этих снимках. А мы с тобой их просто глазами ели.

– Почему тогда я не кинулась к тетке Татьяне за порцией спиртного? Или за сигареткой? Почему ты не изводишься желанием накупить ерунды у Клавы Семиной? Или просто скрываешь?

– Где тоньше, там и рвется, это элементарно.

– Иными словами, к чему человек более склонен, но волевым усилием себя сдерживает…

– Волевым или рассудочным…

– Да, волевым или рассудочным усилием сдерживает, но все же склонен…

– К тому месту зараза и цепляется.

Влада выбралась из кресла, прошлась по комнате, остановилась у окна.

– Тебе нравится вид? – спросил Артем.

– Вид? Да, вид хороший. Получается, что твоя программа не только транслирует некий информационный поток, но еще и усиливает его воздействие. Опасная штука. И ты вновь собирался продемонстрировать мне ее в работе?

– Ну что вы леди, отнюдь!

Влада, помолчав, проговорила:

– Все, что ты только что мне выдал, мог вполне сказать в библиотеке.

Артем собрался ответить шутейным тоном, что в библиотеке нет чайника, заварки и чашек, а после обеда полагается устроить чаепитие. Но передумал.

– Да, – сказал он просто. – Мог бы.

– Я пойду. Меня швабра ждет.

– Ты папку забыла.

Он взял с подоконника пластиковую папку и протянул ей. Из папки на пол выскользнул файлик с копией дарственной от Прошиной к Прошиной.

Артем наклонился, поднимая его. Задержал взгляд. Посмотрел удивленно на Владу.

– Тебе доверили хранение важного документа? Спрячь в сейф, а если его нет, то арендуй.

– Это копия. Скан, распечатанный на принтере в доме быта на Семеновке.

– Влада, это документ. Странно, что ты не заметила.

Документ?! Это не копия, а настоящая дарственная?!

Она не заметила, потому что Иван сказал, что это копия.

Знал ли он, что в его руках документ?

В таком случае, что было изъято из бобровского секретера вороватым дядькой Генкой? Копия?

Он изъял копию, потом увидел, что это копия… И каков был его следующий шаг?

Похитил Ивана и теперь истязает, чтобы тот выдал место хранения дарственной?

Нужно срочно звонить Марианне Путято.

Вернув трубку на базу, Марьяна потерла ладонями глаза, лоб, щеки и, так и не оторвав ладоней от лица, отчего слова прозвучали глухо и невнятно, проговорила: «Надо ехать за Шабельниковым».

– Что за спешка? – поинтересовался вальяжный Лева Скоморохов.

– Вот такая вот спешка. По дороге объясню. Набери Пахомова, Лев Алексеевич. С его ребятами поедем.

Третий член команды, Саша Пастухов, их новенький, молча пошел к сейфу за табельным, вытащил свое и Левкино. Спросил у Марьяны:

– У вас при себе?

– У нас при себе, – ответила Марьяна и вылезла из-за стола, прихватив из ящика пачку «Парламента».

– А зачем нам группа захвата? – удивился Лева, принимая у Саши свой «ПМ». – Шабельников – обычная офисная сопля, я один его взять могу.

– Ты уверен? «Сопля», как ты его обозвал, может с заложником прорываться. И как себя поведет психопат, мы с тобой знать не знаем, а только догадываемся.

– Фигасе, – озадаченно проговорил Левка. – А откуда инфа про заложника?

– Мне только что позвонила одна настырная девица из Тимофеевки. И сообщила, что документ, за которым наш фигурант в бобровскую берлогу лазал, к Шабельникову не попал, поскольку у нее находится. А передал ей эту бумагу, как бы на хранение, еще на прошлой неделе Иван Панфилов, но сказал, что не оригинал он, а распечатка на цветном принтере. Она предполагает, что пацан организовал подмену, и в результате Шабельников выкрал копию. Есть опасность, что он у себя Панфилова держит, чтобы тот признался, где находится оригинал, а мальчишка упирается. Или не упирается уже, и именно это нам предстоит выяснить. Вопрос, зачем и почему Шабельников отсиживается в старых гаражах, с повестки снят. Потому и отсиживается, что с заложником.

– Да, может, парень давно уже все выложил, – скептически заметил Скоморохов.

– Если бы выложил, – ответила Марианна, – то Шабельников наведался бы в Тимофеевку к нашей юной помощнице милиции. Резонно?

– А то.

За руль «Ниссана» уселся Левка, Марьяна – рядом, новенький Саша устроился сзади. За ними по пятам шел фордовский микроавтобус с ребятами из группы захвата.

Марьяна развернула книзу козырек над лобовым стеклом, чтобы солнце в глаза не било, пристроила затылок на подголовник и постаралась выбросить все мысли из головы. Сейчас предстоит оперативная работа, надо расслабиться, а в нужный момент быстро собраться, это она умеет.

Не забыть зайти после работы в какую-нибудь кулинарию.

Или купить чебурек на выходе из метро?

Если по-быстрому накромсать в миску огурчик с помидорчиком и заправить майонезом, то вкупе с чебуреком отличный ужин получится.

В одноразовую миску накромсать. Чтобы не мыть потом.

Ногти заросли кутикулой, волосы давно стрижки ждут, из заколки метлой торчат, опустилась ты совсем, детка, распоясалась.

Кроссовки пора новые купить, а тебе лень потратить на себя выходной. И джинсы тоже нужны на смену старым, если уж ничего, кроме кроссовок и джинсов, ты не признаешь.

Вон с какой жалостью на тебя Сашка смотрит, аж противно.

Наглаженный, начищенный, хорошая жена ему попалась. Менту нужна хорошая жена. Для мента хорошая жена – как тыл надежный. А если мент – баба?

А бабы – дуры.

Если ты мент, то ты не баба. По определению.

За полкилометра до места кавалькада остановилась. Из «Ниссана» вышла Марианна, из микроавтобуса ей навстречу выбрался мужик в бронике, капитан Еремин.

– Паш, ты проедь мимо гаражей по наружной стене и заблокируй тот выезд. Мы с ребятами встанем у въезда. И отправь кого-нибудь, чтобы задники осмотрели, нет ли там брешей каких. Ну, и крыши тоже на вас. И главное – все делаем шепотом.

– Ну, это понятно. – сказал Еремин. – А остальное? Сама действовать решила?

– Сама. Если что, свистнем. – И улыбнулась.

С шоссе кавалькада съехала на второстепенную двухполоску с правым ответвлением к гаражному кооперативу – пустому, в связи с его упразднением. Власти планируют расширять трассу, а два ряда гаражей, тянущихся вдоль обочины, создают помеху.

Гаражи были капитальные, все больше из кирпича или шлакоблока, жестянки почти не попадались. Над отдельными строениями имелись пустые голубятни. Будка сторожа, водруженная на бревенчатые сваи, напоминала одновременно и вышку охраняемого периметра, и голубятню.

«Форд» проехал мимо въезда и свернул за угол, чтобы прокрасться вдоль тыльных стен. «Ниссан» у въезда притормозил. Саша выбрался наружу, осмотрел ворота. Те оказались не заперты. Он распахнул поочередно обе створки, пропустил машину, створки прикрыл. Левка подал назад, запечатав выезд.

– Е-мое, – приглушив голос, проговорил он озабоченно. – И как мы его искать будем, Вадимовна? В каждый гараж ломиться? Спугнем, в натуре.

Геолокацию мобильного телефона гражданина Шабельникова выявили довольно быстро, и еще пару раз получали подтверждение. В первом случае фигурант связывался со своей приятельницей, в остальных – разговаривал, по-видимому, с клиентами фирмы.

О чем шла речь, Путято не знала, поскольку разрешение на прослушку получить не удосужилась. Не сочла нужным Марианна слушать пустой треп персонажа, проходного и совершенно маловажного. Выходит, ошибалась.

– Как искать-то? – повторил настойчивым шепотом Левка.

Марианна психанула:

– Ты следак или где? Замки на гаражах видишь?

– Ну.

– А без замков гаражи видишь?

– Понял, – бодро отрапортовал Левка. – Где нет замка, там и клиент наш обретается.

– Точно. Надо придумать, как его выманить. Его гараж будет заперт изнутри. Есть идеи, парни?

Саша повздыхал, бросил взгляд на Леву, потом на Марианну, потом вдоль ряда гаражных ворот с намалеванными масляной краской номерами и тихим басом проговорил:

– Можно в дверь покричать, что типа предупреждаем. Мол, подъехал экскаватор с такенным ковшом. Сейчас снос начнется, всем бомжам на выход.

Марьяна хмыкнула:

– Нормуль. Мы с Сашей опрашиваем аборигенов, ты, Лев Алексеевич, идешь по той стороне и нас страхуешь. Йес?

– О’кей, – проговорил Скоморохов.

– Есть, – сказал Пастухов.

Рассредоточились.

Скоморохов переместился на левую сторону, Марианна начала двигаться по правой, жестом указав новенькому идти следом. Тот дотронулся до ее рукава, она оглянулась, посмотрела вопросительно. Саша обогнул ее по малой дуге, отодвинув за спину.

Лева на противоположной стороне выпучил театрально глаза и с притворным ужасом зажал рот ладонью. Жжет новенький. Сейчас получит. А не сейчас, так после завершения схлопочет точно.

Он же объяснял ему про командира. Их майор – такая баба, в особенности если разозлить, опасней кошки уличной в седьмом поколении. Не смотри, что мелкая. Кошка уличная тоже невелика, а домашнего ротвейлера так располосует, что ветеринар умается накладывать швы. Поэтому на задержании и прочих мероприятиях за майора Путято беспокоиться не стоит.

К тому же терпеть не может Вадимовна, когда ее опекать начинают, из себя выходит на счет раз. Похоже, для нее любая помощь со стороны мужика как посягательство на личную свободу.

«Феминистка, что ли?» – скучным тоном спросил его Санек.

«Да не думаю я, что она из этих. Просто натура такая. Холостячка, короче. Не потому, что никому не нужна, а потому что ей никто не нужен. По этой причине, кстати, служить с ней вполне нормально».

Позабыл, что ли, Санек предупреждение? Не мог он забыть. Значит, дурень. Или дюже самоуверенный.

Они осторожно двигались от одних ворот к другим, заглядывая внутрь кирпичных мешков, если створки были не заперты. Саша входил, Марьяна оставалась на подстраховке. Кроме хлама на бетонном полу, пустых стеллажей вдоль стен и кое-где верстаков, ничего обнаружено не было.

Толкнувшись в очередные ворота с пустующими проушинами для навесного замка и убедившись, что заперто изнутри, Саша принялся дубасить по ржавому металлу кулаком и орать, что сейчас начнется снос гаражей, если есть кто живой, то со шмотьем на выход.

Ворота скрипнули засовом, створка боязливо приотворилась. В просвете показалась настороженная физиономия – помятая, сизая, воняющая перегаром. Саша дернул на себя створку, расширяя проход, ладонью в грудь впихнул постояльца внутрь, вошел следом. Осветил фонариком интерьер. Две лежанки с тряпьем поверх досок, на одной лежит кто-то, укутанный по самые уши, ящик-стол, с газеткой вместо скатерти, еще два ящика – стулья. Уют.

Блин, как вот так можно? Неужто жизнь так прибила ко дну, что не выбраться, не приподняться даже?

– Летняя резиденция? – спросил Саша дядьку в лоснящихся от грязи трениках, такой же футболке и резиновых шлепанцах на босу ногу. На его синюшные ноги он старался не смотреть.

– Чего? – не понял тот.

– Того. Сколько вас тут отдыхающих? Двое или к вечеру еще подгребут?

– А ты кто? Из ментуры, что-ли? На фиг мы вам сдались?

В спину ткнулся кулачок Марьяны. Настойчиво и возмущенно.

– Марианна Вадимовна, тут вонища такая, вам не обязательно…

Он не договорил, получив увесистый шлепок по затылку, и от неожиданности отодвинулся в сторону, пропуская начальницу вперед.

Войдя, она развернулась к подчиненному лицом, близко, очень близко сверкнули яростью серые глаза. Прошипела, больно стукнув щепотью пальцев ему в грудную клетку:

– Больше так не делай.

Пастухов растерянно моргнул. Марианну это устроило.

Она прошагала к лежанке с телом, легонько потыкала носком кроссовки в то место, где предположительно могли быть ребра. Тело пробурчало что-то невнятное. Живой.

– Можешь кемарить дальше, – проронила она и обратилась к отворившему им засовы: – Кто, кроме вас, обретается в гаражах?

Тот поскреб грязной пятерней майку на груди, широко, с подвыванием, зевнул и сообщил:

– А никто. Только мы с Окурком.

Марианна покладисто покивала, затем задумчиво осмотрела интерьер. Подошла к пустующей лежанке, откинула тряпье.

– А ордер у вас имеется? – заволновался бомж.

– Александр Михайлович, а взгляните-ка сюда. Не узнаете вещицу?

Саша Пастухов торопливо снялся с места от входа, к которому прилип после недавнего конфуза, приблизился к Марьяне. Начальница рассматривала наручные часы – с электронным циферблатом, копеечные.

– Так точно, – сказал Саша, – узнаю. Из квартиры префекта. Его котлы, сто пудово. Пять кусков зеленых по описи. Остальные тоже тут найдем, если поищем хорошенько.

Марианна одобрительно хмыкнула. Посмотрела укоризненно на бомжика, произнесла:

– Не будем мы без ордера искать, Александр Михайлович. Особенно потому, что гражданин шибко грамотный. А будем мы задержание оформлять и изъятие ценности. Доставай бланки.

Саша тоже посмотрел на бомжика, и тоже укоризненно. Подошел к нему вплотную и шепотом проговорил в ухо, стараясь не вдыхать убойную вонь:

– Напрасно ты ее разозлил, братан. Она повесит на тебя все квартирные кражи за последний квартал. Но ты не дрейфь, все путем будет. На зоне кормежка трехразовая и крыша над головой. Хотя там, конечно, впахивать заставляют, и блатные по баракам рулят, но ты, вижу, крутой, пообвыкнешь. Уже через годик-другой не жизнь будет, а малина.

И хлопнул его по плечу.

– Меня тоже Сашком зовут, – с жаром в голосе прошептал ему бомжик, хватая за руку. – Отзови начальницу, паря, я тебе сейчас все расскажу.

– Говори, – так же тихо ответил Пастухов, пропустив мимо сознания словечко «отзови». Не служебно-разыскная собака Марианна Вадимовна, чтобы о ней таким образом выражаться.

Сашок торопливо зашептал, проглатывая слова:

– В номере двадцать втором бабы живут, их там много, штук четверо. Борзые, лучше к ним не лезть. Это я себя с Окурком имею в виду. Вас-то небось не тронут, побоятся.

– И все?

– Фраер затихарился в пятьдесят четвертом. Вместе с тачкой. Тачка у него что твой танк, «Ровер», похоже. Чудно как-то. На такой тачке рассекает, а сидит тише мыши.

– А еще?

– Только мы, бабы и фраер.

Александр выпрямился, вытащил из чумазых клешней свою руку, вытер об штаны. И от бомжа отвернулся.

Тот сник.

– Марианна Вадимовна, – окликнул Пастухов начальницу, которая с сосредоточенным видом перемещалась по тесному пространству гаража в поисках, видимо, остального похищенного у префекта имущества. – Товарищ майор. Тут дело такое… Не те это часики. Извиняюсь, ошибочка с моей стороны произошла.

– Да ты что?! – изумилась Путято. – Жаль. Ведь как похожи! Перед гражданином извинись за меня, раз такое дело. И за себя тоже. На выход, Пастухов, на выход. А вы, ребятки, не высовывайтесь покамест. Ветошью прикиньтесь, ясненько? И не забудьте дверь за нами запереть.

Выйдя из гаража, Марьяна махнула рукой Скоморохову, тот подтрусил ближе.

– Не он? – спросил озабоченно.

– Не он. Но теперь мы знаем, где тот, кто нам нужен. Идем к пятьдесят четвертому, располагаемся напротив, и пока ни с места. Надо координироваться с Ереминым. Я сейчас ему месседж отправлю, а ты, Саш, сходи в двадцать второй, предупреди местных барышень, чтобы не высовывались. Пригрози им чем-нибудь страшным.

Работа началась.

Снайпер залег на противоположной крыше. С такого мизерного расстояния он легко снимет Шабельникова, даже если тому вздумается прятаться за пацаном. Остальные бойцы разместились по сторонам ворот с цифрой пятьдесят четыре. Если створки заперты на стальной засов, придется использовать газовый резак. Пластид нельзя. Да и резак опасно, поскольку в гараже автомобиль, а в нем – бак с бензином. Но в данном случае риск оправдан.

Пастухов осторожно потянул на себя створку, и та, скрипнув, подалась. Саша недоуменно сдвинул брови, взглянул на командира.

Марианна жестом показала, что пойдет первой. Саша, насупясь, отступил. Путято просунула в образовавшийся промежуток шлем омоновца, держа его кончиками пальцев. Никто шмалять не начал. Прячась за металлическую створку, она заглянула внутрь.

В полуметре от нее блистал внушительный вороненый зад внедорожника с черно-серебристой эмблемой на крышке багажника. Действительно, «Ленд Ровер». Только отчего водитель загнал его в гараж мордой вперед? Как-то не по-пацански это. Так дамочки поступают из опасения, что не впишутся в проем. Либо нервничал сильно наш клиент, либо по темному времени суток рулил, а фонарные столбы на территории кооператива обесточены.

Если преступник слышал, как Пастухов призывает бомжиков покинуть гнездовья, то наверняка насторожился и ждет, что ему предложат то же самое по той же причине. Не стоит его разочаровывать.

– Эй, развратники, вам особое приглашение требуется?! – зычно крикнула Марьяна внутрь гаража. – Кончайте дурью маяться и мотайте отсюда! Экскаваторщик ждать не будет, у него два объекта еще на сегодня!

Прислушиваясь к невнятным звукам – похоже, в дальнем конце гаража кто-то зашевелился, задвигался, – Путято с пистолетом в правой и невключенным фонариком в левой сторожко направилась вдоль левого борта. Пастухов – вдоль правого.

Задняя левая дверь внедорожника была приоткрыта. Правое переднее сиденье откинуто, образовав спальное место.

Никого. В водительском кресле – тоже.

Марьяна медленно присела, заглянув под брюхо «Ровера», и обнаружила смотровую яму. Но звуки шли не оттуда.

Она выпрямилась и включила фонарик. Яркий сноп электрического света прошелся по дальней стене, высветив неоштукатуренную кирпичную кладку, тумбовый, с голубенькой столешницей, стол от кухонного гарнитура брежневских времен и двухстворчатый навесной шкафик, тоже кухонный. На столе початая бутылка водки, пластиковые стаканчики вповалку, пакет с остатками хлеба, два почти опорожненных поддончика с нарезкой сервелата и буженины, банка маринованных огурцов без крышки. Та валялась на бетонном полу рядом с двумя пустыми бутылками пшеничной.

В углу на продавленном кресле с потертой обивкой – предмет тоже, видимо, брежневской эпохи – полулежал пухлый коротышка лет тридцати пяти, местами лысый. Он упирал правую ногу в колесо «Ровера», левую оттопырил в сторону. Ноги были обуты в мокасины из кожи цвета слоновой кости, а сам толстяк имел на себе мятые светлые брюки и будто пожеванную белую, с закатанными рукавами, рубаху в серую полоску. Галстук тоже присутствовал, но висел косо, а узел аксессуара был оттянут до третьей рубашечной пуговицы. Отсутствующей, кстати, как и верхние две. Обильные пятна засохшей крови выглядели на белом эффектно. Судя по фингалу под глазом и ссадинам на лбу и подбородке персонажа, кровь была его собственная.

Он приподнял голову, загораживаясь от света рукой, и пьяно, во весь рот, осклабился.

Пастухов, хмыкнув, сообщил, что пойдет и откроет ворота настежь. Заодно предупредит Ермаковцев, чтобы оставались на месте. Марианна в знак согласия кивнула. Когда дневной свет проник в помещение, выключила фонарик, а пистолет отправила в подмышечную кобуру.

Толстячок всмотрелся в женский силуэт, подсвеченный послеполуденным солнцем, и со словами: «А ты классная, киска» вознамерился ухватить ее за руку. Такую «киску» нужно непременно усадить к себе на колени и предложить халявной выпивки, а там посмотрим.

Он бы не дотянулся, да и не слишком-то ловко водил рукой, но подоспевшему Пастухову было плевать. Грубо подвинув командира в сторону, Саша дернул гаражного обитателя за грудки и замахнулся, намереваясь смачно вмазать ему по физиономии.

– Ты как разговариваешь с майором полиции, пьяное отребье?! – взревел новенький с неподдельной яростью.

– Саша! Александр Михайлович! – тоненько воскликнула Марианна, повиснув на занесенном кулаке. – Гражданин ведь не знал, кто мы! Не надо так сердиться, ну, пожалуйста! Тем более, а вдруг у него больное сердце.

Не выпуская из пятерни воротника жертвы, Саша повернул голову в сторону Путято и задумчиво спросил:

– Да? Больное, думаете?

– Ну, конечно! Гражданин, у вас сердце здоровое? Или не очень?

Гражданин не ответил. Он вдруг захныкал. Хныканье переросло в стенания с подвываниями, а физиономия исказилась страдальческой гримасой.

Пастухов развел руки в стороны, отступил на шаг и вопросительно посмотрел на командира. Майор Путято, бросив ему встречный взгляд, едва заметно усмехнулась, поводила бровями вверх-вниз и отвесила толстяку звонкую оплеуху, после чего он умолк, подобрав ноги под кресло.

Не получился из нее «хороший» мент.

Снова не получился.

А вот из новенького «плохой» вышел отменным.

– Гражданин Шабельников? – спросила Марьяна спокойно и безразлично.

Притихший толстячок мотнул головой, подтверждая.

– Документы при вас имеются?

– Водитл-ские пы-рава, – проговорил он заплетающимся языком. – А в чем, собс, дело?

– При вас?

– В п-пинжаке. В-в машине.

Неожиданно он расправил плечи, задрал подбородок, руки сложил на груди кренделем и изрек достаточно твердо, чтобы можно было разобрать с первого раза:

– Вы ворвались в пределы частных владений.

Покачнувшись, вытащил правую руку из «кренделя». Уставил указательный палец в потолок, потряс им для пущей весомости. Продолжил:

– Тем самым посягнули на мои права.

Снова сунул руку под мышку и с пьяным смешком добавил:

– Все, что вы тут у меня найдете, не считается.

На него напала смешливость, и он зашелся визгливым хрюканьем, ликующе-торжествующим. От силы чувств он стучал по пыльному бетону подошвами мокасин, лупил руками подлокотники кресла, мотал головой из стороны в сторону, заливисто хохоча. Лишь глаза в общем празднике участия не принимали.

Марианна помрачнела.

Так ведут себя трусливые подонки после совершенного ими тяжкого преступления. Не потому, что раскаиваются в содеянном или боятся расплаты.

Они чего-то другого боятся.

Может, себя нового?

Или того, что убиенный начнет им являться ночами?

Этому, может, уже является?

– Если не заткнешься, получишь добавки, – безразлично проговорила Марианна.

Шабельников закашлялся посреди кипучего гоготанья и обиженно притих, рыгнув напоследок.

В наступившей тишине Путято сухо поинтересовалась:

– Гражданин Шабельников, где вы были вечером одиннадцатого июня, начиная с двадцати одного часа и вплоть до утра следующего дня? И кто может подтвердить ваше алиби?

– Алиби?! – юрист так удивился, что даже, кажется, протрезвел. – Зачем вам мое алиби на это время? Хотя мне не жалко, извольте. У меня имеется алиби и именно на этот день и на это время. У меня такое, блин, качественное алиби, что самому страшно. И свидетели моего присутствия найдутся. Не думаете ли вы, что я сам так отделал свою физиономию? Кстати, уточните, господа, в чем меня подозревают.

– Вас в похищении подростка подозревают. Как минимум в похищении. Мне вопрос повторить или вы его помните?

– Это какого же подростка похитили? Бобровского щенка, что ли? Ну надо же! Есть справедливость на свете!

– Как это вы так стремительно догадались, о ком речь?

– Потому что в моем окружении нету других подростков! И когда же пацанчик исчез? Не отвечайте, сейчас сам догадаюсь. В тот день исчез, выходит, когда меня Бобр пасти удумал. Значит, вот почему вы здесь. Ошиблись, господа ищейки, обознались. Непричастен. Непричастен, но удовлетворен. А я-то уж решил, что Бобр вам заяву на меня подал. Послушайте, господа, а не могу ли я к вам за помощью обратиться?

Лицо его просветлело, как если бы он долго не мог отыскать выход из тяжкой ситуации, и вдруг внезапно нашел его – простой и гениальный.

– Мне позарез нужна охрана. Иначе трындец. Просто полнейший трындец мне настанет. В ваши обязанности входит профилактика преступлений, я знаю!

Он снова погрозил полицейским пальцем, показывая тем самым, что его не проведешь.

– Я сейчас вам одну бумажку покажу.

Шабельников сделал попытку выбраться из кресла, но Саша легонько ткнул его пальцем в грудь, и он свалился обратно. Зыркнув злобно на Пастухова, продолжил:

– Как вас, кстати, не представились. Между прочим, нарушение норм, могу и жалобу подать.

– Майор Путято, – холодно сказала Марианна.

– Это вот он? – кивнув на Сашу, спросил Шабельников.

– Это вот я, – наливаясь раздражением, ответила Марианна, извлекла из кармана служебное удостоверение и сунула фигуранту под нос.

– Капитан Пастухов, – показав свое удостоверение, проговорил Саша и, убирая корочки обратно, брезгливо спросил: – Что достать и откуда?

Достать потребовалось документ, который был небрежно брошен на переднем сиденье «Ровера». Вернее, не документ вовсе, а его копию, распечатанную на цветном принтере. Разламинированную, если судить по остатка пластика по краям, и изрядно помятую.

– Выходит, это не Бобр натравил на меня ментов. Извиняюсь, полицейских. Он ведь мотался у меня на хвосте битый час, пока я его не сбросил. Еще бы мне не суметь. Он на своей «мыльнице» до первой хляби меня проводил и сдулся, и не догадывался по ходу, что это я его веду, придурка. Жаль, что он сразу подмену засек. Я ведь не лох, я ему вместо оригинала копию в секретер подложил, абсолютно похожую копию. Ну, думаю, засек и засек, потом отболтаюсь, скажу, что знать ничего не знаю, как такое могло получиться. Для меня самым главным на тот момент было от его слежки оторваться. Из-за чего и на встречу опоздал. Мне бы простили. Если бы не эта подстава!

Он со злобой лягнул колесо своей тачки, вовремя передумав лягать Пастухова. Надо полагать, потому он целился по Сашиной ноге, что тот держал в руках «подставу».

Пастухов снова замахнулся на него кулаком. Шабельников быстро загородил лицо локтем. Марианна издала успокаивающее: «Ш-ш-ш, Саша, ш-ш-ш…», словно капитан был капризным ребенком. Пастухов с сожалением опустил руку.

Марианна спросила у Шабельникова:

– Обиженные родственники бумажку заказали?

– Ну а кто же еще?! – удивился он тупости полицейской дамочки. – И заказали, и аванс выдали, что редкость по нынешнему времени. А щенок настучал! И тогда Бобр подстраховался, сволочь изворотливая! Я, такой довольный, приезжаю к заказчикам, у них на столе коньячок и все что полагается. Вручаю. Они фен берут, который тоже наготове, греют пластик на бумажонке, извлекают и натурально бьют мне в рыло. Безо всякого промежутка лупят, без объяснений. А потом опять же в рыло это самое фуфло мне суют. С вопросом, кого это сявка, то есть я, решил кинуть? У покойного Вити Прошина братья имеются, Коля и Сережа. Им оченно обидно стало, что мамаша свое богатствие вдове младшего сыночка, любимого, оставила. И оттого она это сделала, грымза, что внуков они ей подарили, а старшие сынки, раздолбаи, только по подпольным казино шастают и по девкам. Пацаны судиться с невесткой овдовевшей хотят, а дарственная поперек горла. Не будь дарственной, а лишь завещание, все бы выгорело без лишних хлопот. Катя Прошина, как узнала диагноз и прогноз, сразу в нашу контору обратилась, но не ко мне, а жаль. Ее дела Бобр с самого начала вел, кое-что про ее ситуацию знал. Он и дарственную оформить помог, и нотариуса ей в клинику доставил. Катя ушлая баба была, земля ей пухом. В завещании указала, чтобы дарственную вручили невестке после ее, Кати то есть, кончины. Самое гадство, что документ он из офиса увез. Я все сейфы в конторе прошерстил, когда пацаны ко мне обратились. Значит, думаю, дома держит, жучара. Нужно у него шманать. Хорошо, что экономка ихняя ко мне неровно дышит. Для нее, дуры старой, главное, чтобы Атношеньку расхваливали. Я быстро это прочухал, а уж расхваливать умею, не будь я адвокат. Со второго визита документ нашел, но изъять помешал щенок бобровский. Пришлось снова рисковать, и тут дело не в авансе, вы ж понимаете. Аванс вернуть можно, он на банковской карте лежит целехонький. Дело в клиентах. Не уголовники, но борзые.

Он осторожно потрогал пальцами распухшее лицо и жалобно проговорил, скосив глаз на недопитую бутылку:

– Можно глоточек? Нервы в порядок привести. Разволновался я что-то с вами.

Саша взял с тумбы пластиковый стакан, налил на два пальца водки. Подумал, часть выплеснул на пол под протестующее вяканье Шабельникова.

– Бери, сколько дают, – проговорил сурово. – Нам еще с тобой говорить и говорить, а ты возьмешь и отключишься.

Подождав, пока тот потребит дозу, спросил:

– Иными словами, позавчера после восемнадцати ноль-ноль ты мотался по Москве и пригороду, чтобы уйти от Боброва, который устроил за тобой слежку.

Неверным движением руки Шабельников поставил стакан на место, попутно смахнув на пол два других, моргнул, икнул и поинтересовался:

– То есть одиннадцатое позавчера было?

– Ну.

– Уходил. И ушел.

– После чего посетил граждан Прошиных, Николая и Сергея, и пробыл с ними… Сколько ты с ними пробыл? – уточнил Пастухов.

– Так до утра падлы продержали! В сарае с курями!..

До утра. С курями.

Дальнейшие вопросы были ни к чему.

Вывод, к которому пришла Марианна, ей не понравился.

Похоже, придется объясняться с Ереминым, а также с начальством Еремина, а также со своим начальством, с какого ляду она выдернула группу захвата на ничтожное мероприятие, не давшее результатов.

– Эй, эй, вы куда, господа хорошие?! – разволновался Шабельников, когда представители правопорядка, обменявшись взглядами, развернулись к выходу, чтобы покинуть его нору. Он даже попробовал выбраться из кресла, но ноги разъехались, и он плюхнулся обратно.

– Чего тебе? – устало спросила Путято.

– Мне охрана нужна! Эти Прошины, они же бандиты натуральные, хоть и не уголовники! Они на счетчик меня поставили! А где я им эту клятую дарственную возьму?

– Не грохнут они тебя, успокойся. Может, поколотят маленько для профилактики. Верни им аванс. Компенсацию пообещай. Не нам тебя учить, как это делается.

– А если они потребуют, чтобы я им недвижимость свою передал? Квартиру, дом загородный, тачку вот эту заодно уже? В качестве компенсации, как вы мне тут советуете.

Пастухов посмотрел на командира просительно:

– Марианна Вадимовна, можно я ему врежу все-таки? Разик один-единственный, а?

Путято никак не отреагировала, и Саша не решился. Обернувшись к Шабельникову, проговорил сквозь зубы:

– Если потребуют, значит, передашь. За все платить надо, чувачок. Ты ведь засучил рукава, чтобы вдову с детьми обчистить? Вот и жри теперь свое дерьмо. Бог – не Тимошка, видит немножко.

Устроившись на переднем пассажирском, Марьяна задумчиво проговорила:

– Выходит, алиби Боброва подтвердилось. Нужно отпускать.

– Частично подтвердилось, – поспешил поправить начальницу Саша Пастухов, бросив взгляд на ее смурной профиль. – Он мог специально все подстроить. Мы не знаем, сколько он проторчал в канаве. Может, и нисколько.

– Но выпускать придется. Аргументов нету дольше держать.

Лева, поворачивая ключ зажигания, бодрым тоном произнес:

– Все путем, камрады. Мы к нему наружку приставим, сам выведет нас к потерпевшему.

– Хоть наружку, хоть прослушку. Он затихарится теперь, – сквозь зубы проговорила Марианна. – А если наш потерпевший – труп, то Боброву вообще никаких действий предпринимать не понадобится.

– Ну почему… Может, он ентот труп фигнево спрятал. Захочет исправить, а мы его цап, – возразил Скоморохов.

– К тому же у нас сутки в запасе. Хорошенько его допросим. Сломается, – высказался Пастухов.

– Ты будешь допрашивать? – хмыкнула Марьяна.

– Почему я? Вместе навалимся.

– А если не сломается? Он потом такую знатную телегу на нас накатает, что мама не горюй. Утомишься объяснительные писать. Бобров – юрист, если ты забыл. Надо другие версии отрабатывать. Фонд благотворительный трясти, но аккуратно. Поняли, камрады?

– Яволь, натюрлих, – осклабился Левка.

– Так точно, понял, – сказал Александр.

Влада ножками кверху водрузила на письменный стол стулья и взялась за швабру.

Пол в библиотеке дощатый, покрашенный масляной краской травянисто-зеленого цвета. Две стены – желтые, две оранжевые, а оконная рама голубая.

Интересно, что было в помещении, пока клуб функционировал, по выходным крутили кино, а после сеанса устраивали танцы? Кружок «Умелые руки»? Или рисования? А может, здесь проводились занятия детской театральной студии, где попутно выправляли дикцию, натаскивая учеников на скороговорки?

Грустно видеть, как это капитальное строение медленно разрушается. Однако если неизвестный доброхот всерьез возьмется за дело, чтобы получать прибыль от аренды, он эту домину и восстановит, и в порядке будет держать. Наймет комендантом какого-нибудь военного пенсионера, свирепо-непрошибаемого, а с таким смотрителем не забалуешь, с кашей съест съемщика за малейший ущерб хозяйской собственности.

Обмакнув в ведре кончики пальцев, Влада обреченно вздохнула. Вода остыла, а возиться в холодной не хотелось абсолютно.

Был бы электрочайник… Всего-то нужно пару литров воды, доведенной до кипения. Но чайника здесь не было, как и водопроводной воды.

Снаружи заскреблись, зашуршали. Дети, что-ли, балуются? Нужно турнуть.

Влада толкнула створку и чуть не заехала по носу бобровской домработнице. В одной руке у нее была файловая папка, плотно забитая листами формата А4, в другой – бобинка скотча, а из нагрудного кармана рубашки выглядывали ножницы. На сгибе локтя у Евгении Петровны висел, покачиваясь, матерчатый рюкзак.

– Ой, вы тут? А я думала, дома, – произнесла экономка удивленно и поспешно прибавила: – Не возражаете, если на этой двери я объявление повешу?

– Смотря о чем объявление, – не торопилась давать согласие Влада. – Взглянуть разрешите?

Фомина протянула ей папку целиком.

Сквозь прозрачный пластик Влада рассмотрела типовое содержание – просьбу сообщить любые сведения о пропавшем мальчике. Верстка тоже типовая: в верхней части Ванина фотография, ниже – краткий текст и чей-то номер телефона. Видимо, Евгении Петровны номер.

– Вам помочь? – спросила Влада.

– Помогите, если не трудно. Мне рук не хватает.

Они наклеили листок на библиотечную дверь, и на центральную дверь, ведущую в продуктовый, и на дверь промтоварного «Наше все». Они повесили объявление на фонарный столб возле клуба и на такой же возле платформы.

– Может быть, возле билетной кассы стоит разместить? – спросила Влада.

– Давайте. Я сама хотела предложить. Электричка на Москву не скоро, мы успеем до сутолоки.

В эффективность мероприятия Владе верилось мало, но что-то делать нужно, в этом отношении бобровская домработница права. Кроме того – а откуда Влада знает? Может быть, и отыщется человек, который видел в тот день Ивана и даже с ним разговаривал. Или знает, где мальчик сейчас. Не все смотрят объявления в интернете. Старики точно в Сеть не ходят, а бумажки на столбах прочитывают.

Мимо дощатых заборов и палисадников они направились к станции, огибая мелкие лужицы на асфальтовой дорожке, оставшиеся в ложбинках после вчерашнего дождя.

Навстречу им попалась группка тетенек, и в их числе Татьяна Гущина, одетая в оливкового цвета плащ-дождевик с подтянутыми до локтя рукавами и обутая в резиновые сапоги, укороченные садовым секатором по щиколотку.

Тетеньки были нарядные и оживленно переговаривались, Татьяна мрачно молчала. В руке несла прозрачный полиэтиленовый пакет с «белым наливом», падалицей – килограмма два примерно.

Не распродала, выходит, вот и не в настроении. Не на что теперь портвешком разжиться или хотя бы пивасиком. А на пенсионерские денежки – ни-ни.

Евгения Петровна и Влада посторонились, пропуская процессию. Тетеньки нестройно поздоровались, Гущина метнула на обеих неприязненный взгляд и что-то раздраженно пробубнила себе под нос. Влада в ответ ей подмигнула. Как отреагировала Фомина на мелкую грубость, ей было не видно. Похоже, что никак.

Они поднялись по выщербленным ступеням на платформу, двинулись вдоль неширокого перрона к билетным кассам. Рельсы – внизу слева, решетчатый парапет – справа.

К поручню ограждения была привязана тесемкой детская рукавичка, слегка покачивающаяся под легкими вздохами ветерка.

Малышовая совсем, годика на три. Видимо, потерялась во время прогулки. Кто-то поднял и привесил: авось, мамаша-раззява увидит и возьмет. Чумазая настолько, что цвета не разобрать. Дети – они такие.

Стоп.

Какая еще рукавичка?

Какие рукавички в июле?

Влада сделала широкий шаг в сторону ограды и всмотрелась в предмет. Не отцепляя от перил, положила вещицу на ладонь. «Рукавичка» была холодная, грязная и очень знакомая. Уникальная в своем роде. Не ошибешься.

– Что там, Влада? – спросила, подходя ближе, Евгения Петровна.

Всмотрелась. Тихонько охнула.

– Узнали? – не ожидая ответа, поинтересовалась Влада. – Выходит, правильно мы сюда зашли. И у кассы тоже нужно объявление повесить, и у щита с расписанием. Иван тут был, есть шанс, что кто-то его видел. Вы молодец, Евгения Петровна.

Та кисло улыбнулась.

Повозившись с узлом на тесьме, Влада сняла с изгороди Ванину визитницу, бывшую когда-то ключницей его мамы. Из папки с объявлениями, которую прижимала к груди Евгения Петровна, вытянула один листок. Обернула им находку. Кулечек уложила в нагрудный карман комбинезона, отряхнула ладони и сказала:

– Я могу отвезти вещдок в полицию, но сначала туда позвоню. Или, может быть, вы хотите это сделать?

– Позвоните сами, если не трудно, – слабым голосом проговорила Евгения Петровна. – Своим знакомым позвоните. Так будет надежнее. Только я не знаю, чем она, эта ключница, поможет.

– Как же вы не понимаете? – удивилась Влада. – Она тем поможет, что перенаправит следствие по нужному пути. Они разрабатывают ошибочную версию, теряют время. Иван был в тот вечер на перроне, это очевидно, а это значит, что он уехал в Москву поездом.

Евгения Петровна, тихонько всхлипнув, произнесла:

– Как мне с вами повезло, Владочка. Что бы я без вас… Плохо, когда дом без хозяина остается. А съехать не могу, хоть и никому я сейчас там не нужна. Теперь я за сторожа, выходит.

– Ну как же не нужна? Еще как нужна, – успокоила ее Владислава. – Вот, к примеру, живность ваша без вас пропадет. Крольчиная.

Экономка вздрогнула, будто пощечину получила, и Влада пожалела, что брякнула про кролей, не подумав.

Евгения Петровна ради своего Антончика питомник затеяла, а ему немалый срок грозит, если в полиции настоящего преступника не отыщут. А зачем им париться, в полиции, если подходящий претендент припасен? Наберут на него кучу косвенных улик – и в суд присяжных. Те и засудят.

В полном молчании дамы расклеили оставшиеся листки. У Евгении Петровны, судя по всему, настроение упало, хотя куда уж ниже. А Владе было о чем поразмышлять, не отвлекаясь на пустые разговоры.

Как можно увязать между собой версию причастности топ-менеджера бобровской фирмы к Ваниному исчезновению и сегодняшнюю находку?

Спору нет, находка богатая, но прольет ли она свет на ситуацию, или же, напротив, ее запутает?

Звонить Путято было боязно. Похоже, женщина она суровая и в выражениях стесняться не привыкла.

Сколько, интересно, ей лет? Если Марианна Путято и Алина Росомахина – бывшие однокурсницы, означает ли, что все они ровесницы?

Не означает. И какая тебе, Влада, разница? Ну, поговорит с тобой майор Путято резко, а ты потерпишь. Велика беда. Тренируйся сдерживать эмоции, по жизни пригодится.

Твое дело информацию донести. Довезти, если потребуется. Ты это хотя бы для Ивана сделай.

Жив бы был мальчишка. Нашелся бы скорее.

Но верилось в такой исход все меньше.

– Путято, – отрывисто сказала Марианна в трубку.

– Марианна Вадимовна?

Путято забарабанила пальцами по столу. После паузы подтвердила, соглашаясь:

– Марианна Вадимовна.

Влада окончательно стушевалась. Ей послышалось, что собеседница процедила что-то мимо микрофона, и, кажется, что-то не очень любезное.

– Это Владислава говорит. Которая из Тимофеевки. Алины Росомахиной подруга.

– Не надо биографию.

Влада тоже сделала вдох – сильный, глубокий, затем выдохнула, вспомнила, что она все-таки взрослая женщина, независимая и самодостаточная, звонит не по ерунде, и информация, которую она желает донести следственным органам, в большей степени нужна этим самым органам, а не ей. Если, конечно, они заинтересованы найти Ивана, а не отправить хоть кого-то на нары, махнув на пропавшего мальчика рукой.

– На платформе Тимофеевка найдена вещь, принадлежащая Ивану Панфилову. Это говорит о том, что подросток был там и с большой долей вероятности уехал в Москву на электричке.

– Что за вещь? – вяло спросила Марианна.

– Сплетенная из бечевы техникой макраме визитница в виде небольшого кисета. Я ее узнала. Вещь уникальная. Иван очень ею дорожил, и если бы потерял, то непременно рассказал бы мне об этом. Кроме того, я припоминаю, что видела кисет, когда Ваня заходил в библиотеку накануне исчезновения.

– Ты еще скажешь, что визитки внутри тоже обнаружились, – хмыкнула Марианна, впрочем, несколько заинтересованно.

– Визиток нет, – решив не обращать внимания на иронию, спокойно ответила Влада. – Но на ней должны быть Ванины отпечатки. Или потожировые, как вы это называете… Хотя…

Она запнулась.

Какие еще потожировые, а тем более отпечатки, если ключница, прежде чем оказаться привязанной к парапету, побывала в луже, причем в луже мазутной, а потом какое-то время болталась на ветру. С другой стороны, криминалистика сейчас движется гигантскими шагами, вдруг еще какой-то способ научники придумали, чтобы идентифицировать вещь?

– Что притихла?

– Извините, задумалась. Вам привезти ее? Могу завтра с утра, только мне нужно знать, куда именно подъехать.

– Не надо. Ждите звонка утром, часиков в девять. Завтра в Тимофеевку выедут криминалисты обследовать машину Боброва и набрать образцы для экспертизы. Покрышки и кузов, может, подследственный и отдраил, а днище вряд ли. Ребята багажник просветят ультрафиолетом, по салону пошарят. Коллеги из области мне сказали, что в доме все чисто, а вот тачку его они посмотреть не удосужились. Хотя понять их можно. На тот момент Боброва никто не подозревал. Поэтому не нужно тебе заявляться в Москву, передашь вещдок Степашину Федору, он тебе наберет на мобильник, а потом подгребет, куда ты ему скажешь. Думаю, концы у вас там, в Тимофеевке, небольшие. Что-нибудь еще?

– У Боброва пищевая непереносимость мяса, кроме крольчатины. Помрет от аллергической реакции, и некого подозревать будет.

– Записала. Хотя не помрет, если не осел. Поголодает маленько, и всего-то. Все у тебя?

– Ну как бы да… А Шабельникова искать не будете?

– Шабельникова? – переспросила вкрадчиво Марианна, и мысленным взором Влада явственно увидела, как яд крупными каплями стекает с Путятиного языка. – Шабельникова мы нашли. Твой подозреваемый пьян в хлам, но алиби имеет. А я, кажись, буду иметь взыскание. Небольшое такое, зато чувствительное.

Нажав на клавишу отбоя, Влада тоже захотела постучать пальцами по столу, что она и сделала, благо звонила из библиотеки, предварительно заперев дверь на замок. Ни к чему посетители, ни к чему чужие уши.

Следует признаться, с Шабельниковым она облажалась.

Неприятно. Особенно потому неприятно, что из-за нее Алинкина подруга схлопотала фитиля. Или схлопочет, вопрос времени.

Похоже, Марианна не торопится приобщать к делу найденный вещдок. Без энтузиазма восприняла она эту новость. Видеть Владу она не желает, а распорядиться, чтобы неизвестный Степашин Федя сделал небольшого крюка по Тимофеевке и забрал бандерольку, – почему же нет, это можно.

Сложившееся положение дел Владу не на шутку задело и встревожило. Если криминалисты у себя в лаборатории не сумеют доподлинно установить, что ключница-визитница – Ванина, то выглядеть Лукианова будет полной дурой.

Особенно не хотелось ей позориться перед Алинкой, а это уж, будьте любезны, случится обязательно. Доложит Марианна подруге, не поленится. Да еще и выскажет той претензию какую-нибудь, раскрасив речь яркими эпитетами.

Имеется слабая надежда на Темкину прогу, но студент себя странно ведет весь сегодняшний день, неровно как-то, может и отказать. Это во-первых.

Второй вопрос: можно ли в принципе довериться результатам его экспертизы?

И, наконец, третье: не воспримут ли полицейские как прикол сочиненную им методу на основе разработанной им же компьютерной программы, изначально предназначенной для редактирования фоток? Или не воспримут ли софт как продукт психопата, страдающего манией Кулибина?

Влада схватила ведро за дужку, в другую руку – швабру и направилась в «Наше все».

Не заладилось сегодня с уборкой, придется задвинуть, но инвентарь вернуть надо и давно пора. Клавдия в другой раз откажет в аренде и формально будет права.

Влада вышла на задворки клуба, выплеснула воду из ведра под куст сирени, растущий неподалеку у изгороди, и налегке зашагала мимо задней стены здания, абсолютно глухой, если не считать ряда узких окошек на уровне второго этажа.

Свернула за угол, вошла в магазин.

Клавдия была занята с покупателями – дедком и двумя шестилетними барышнями, его внучками, желающими получить в подарок то ли настольную игру с принцессами, то ли парочку пластмассовых поняшек с пушистыми гривами и хвостами.

Влада пробралась за прилавок, стараясь не задеть рукояткой швабры пищащую мелюзгу, и, вернув орудия труда в подсобку, поспешила на выход. С Клавой разговаривать не хотелось.

У центрального крыльца клуба проводили раут тимофеевские дамы. Пятачок возле продмага был местом их ежедневного слета.

В уголке, образованном фундаментом дома и ступеньками крыльца, грустила, усевшись на пластмассовый ящик из-под пива, тетка Таня Гущина. Сбоку от нее на песчаной отмостке лежал, растекшись боками, пакет с нераспроданной падалицей. Гущина с задумчивым видом курила сигаретку, после каждой затяжки отгрызая от яблока, которое держала на отлете в другой руке.

– Я слышала, Дубровин собрался качалку открыть заместо кинозала, – с гордым видом предложила новость малорослая толстушка в розовых лосинах и узкой черной майке навыпуск, фигурой похожая на гусеницу.

– Тоже мне, сенсация, – желчно усмехнулась такая же пухлая, но повыше, дама в джинсах, желтом топе с пайетками на животе и бело-синих кедах на босу ногу. – И не Дубровин, а Дубинин.

– Ну ты ж меня поняла? – несколько смутилась дама в лосинах. – И ничего удивительного, что я оговорилась. Фамилии похожие.

– Ну ничего же общего! – вознегодовала толстушка в джинсах, решив морально добить собеседницу. – А про спортзал у нас любая пенсионерка знает. Правда, Елена Трофимовна? Известно вам, что скоро у нас спортзал появится?

Елена Трофимовна, бодрая старушка в байковом халате и шлепанцах на босу ногу, важно кивнула и высказалась:

– Однако, думается мне, девки, что у него вообще фамилия другая. Думается, шифруется он. Боится, что найдут его родичи Комаровых и линчуют.

– Это с какой же стати? – с недоверием спросила крашеная блондинка в клетчатых шортах и белой рубахе, завязанной узлом под грудью. – И кто такие Комаровы?

– А это, деточка, такие Комаровы, которых сродников двадцать лет назад в кроватях перерезали, а потом дом сожгли. Маньяка, однако, поймали и приговорили. Теперь он вышел и таким вот макаром грехи искупает. Дотацию на продукты нам обеспечил, спортзал собирается открыть.

– Что за чушь, – поморщилась блондинка. – Если бы Дубровин был уголовником в прошлом и решил грехи замаливать, то церковь бы какую-нибудь отстроил. А не с нами возился, с нищебродами.

– А откуда ты знаешь, Наталья, что он храм не отстроил? Может, он уже два храма отстроил, просто нам забыл доложить.

– Не Дубровин, а Дубинин, – вставила свое толстушка в кедах.

– Да блин, ты же меня поняла?! Или не поняла? – рассердилась блондинка.

– Да говорю же, другая у него фамилия! Какая-то с «быр-быр». Бурмистров, что ли, али Барсуков, – повысив голос, встряла старушка в байковом халате.

– На объявлении у Клавки «Дубинин» написано! – отмахнулась от нее толстушка.

– Да мало ли кого там напишут! – рявкнула пенсионерка. – Может, этот Дубинин – подставное лицо, шестерка по-ихнему. Говорю же, шифруется козырь.

– Не ссорьтесь, девушки, – проговорила, пришепетывая, брюнетка в цветастых шароварах, гипюровой блузке и босоножках на высокой танкетке. – Я доподлинно знаю, что никакой он не бывший уголовник. Мой Виталик смог кое-что про него в интернете раскопать. Дядьке этому уже под семьдесят, и он инвалид. Перемещается на коляске, спит даже в ней, такая у него она специальная. Он много денег надыбал на приисках в Якутии, перебрался в Москву, бизнес начал какой-то крупный. Что-то с ценными бумагами связано. А потом у него здоровье рухнуло, он и решил благотворительностью заняться. Тимофеевок, как наша, у него штук двадцать по России. Мания у мужика, представьте: как найдет на карте страны пункт под названием Тимофеевка, сразу туда своих агентов засылает, чтобы они помощь людям разворачивали.

– И где ж это твой Виталик такое раскопал? – с сарказмом в голосе рассмеялась блондинка в шортах, ее поддержали толстушки в лосинах и джинсах, а Елена Трофимовна, которая в халате, обиженно поджала губы.

– Вот только лажу не гоните, – заявила подошедшая девица – стриженная налысо, в мини-юбке, джинсовой жилетке и с пирсингом повсюду. – У мужика здесь поместье было. До революции. В ихнем особняке потом клуб разместили. Потому он и занялся реставрацией. Типа, тоска по родовому гнезду.

Вслед за минутой тишины раздался дружный хохот. Сейчас начнется избиение.

– Владислава! Ты, что ль? – окликнула ее зычно тетка Таня, в то время как Влада пыталась незаметно миновать площадку, жалея, что не обошла дом с задней стороны.

Разновозрастные тусовщицы были крайне ехидны и очень себе на уме, про Владу они насочиняли больше, чем она могла представить. С ними лучше в контакт не вступать, и даже на глаза не показываться, иначе на остаток дня рискуешь испоганить себе настроение.

Но тетки, поглощенные спором, переросшим в перепалку, на библиотекаршу не обратили никакого внимания, и Влада подошла к Гущиной поближе. Спросила:

– Вы домой сейчас? Пойдемте вместе.

– Да не… Неохота пока. Подышу здесь воздухом маленько, с людями пообщаюсь. Я что тебе сказать-то хотела. Загадку отгадай. Кто это такое: сначала мочит, потом сушит?

– Стиралка, – сказала Влада, стараясь сохранить ровный тон. – С опцией сушки белья.

Что с нее возьмешь – с тетки Таньки, пьянчужки. Кривляется, юродничает, дебилку изображает, а сама ведь не такая, далеко не такая. Это горечь ее наружу рвется, а потому горечь, что по собственной вине дочерьми позаброшена, но признаться в своих огрехах выше ее сил.

– А вот и не отгадала! За бутылку скажу. Давай-ка, беги за крепленым.

Влада осуждающе фыркнула и отвернулась.

– А за две не скажу! – выпалила Татьяна ей в спину.

Влада приостановилась. Оставлять Гущину в бузливом состоянии нельзя. Как-то надо угомонить, урезонить, иначе опозорится тетка Таня на всю Тимофеевку, а скандальные выходки долго людьми не забываются.

Влада вновь подошла к ней, с укоризной и неодобрительно покачала головой.

– За одну скажу, а за две не скажу! – не унималась Татьяна, на которую мимические жесты квартирантки не подействовали вовсе, а лишь раззадорили.

Что за бред она несет, что за ахинею?! Еще и бабы эти стоят, пересмеиваются, переглядываются, локотками друг друга толкают. И с крыльца уже кто-то на Гущину смотрит брезгливо, и прохожие, следующие на станцию и с нее, головы поворачивают. А эта – знай горланит в пространство.

Татьяна не смотрела на Владу. Татьяна ни на кого не смотрела. Она устремила хитровато-мечтательный взгляд на верхушку ясеня, что на другой стороне улицы стоял в ряду своих собратьев, и даже, кажется, ему подмигнула.

Плохо дело. Такого с Гущиной не было ни разу. Что это? Начало припадка? А какого? Шизофрении или белой горячки?

Влада подошла к соседке вплотную и твердо произнесла:

– Татьяна Степановна, идемте. Идемте же. Нечего вам тут больше делать.

И протянула руку, чтобы помочь подняться.

Гущина вцепилась в нее крепкой хваткой, встала на ноги и сказала с ухмылкой:

– Твоя правда. Нечего.

Вместе они дошли до ее палисада. Тетка Таня сказала, что пора вечерять, и направилась в дом, а Влада заспешила через дорогу и наискосок.

Код Темкиного домофона ей был известен, но после сегодняшней выходки, когда он за порог ее не пустил и нахамил вдобавок, она твердо решила соблюдать все правила. Если бы Артем не предпринял шагов к примирению, Владиной ноги здесь не было бы. Но он предпринял, хотя и с натяжкой. На голубом глазу разговаривал как ни в чем не бывало, а мог бы извиниться, между прочим. Но в этом Влада виновата сама, не сумела себя правильно поставить.

Она нажала клавиши, Артем снял трубку. Она сказала: «Это я. Есть дело». Он сказал: «Заходи. Встретить не могу, извини, должен следить за процессом».

За каким еще процессом он следит? Что такого может быть в работе программиста, из-за чего он не может оторвать зад от стула и спуститься со второго этажа на первый, чтобы встретить гостью у дверей?

Хотя ей плевать. Не обязан.

Артем следил за пельмешками.

– Тебе следовало бы позвонить мне заранее, я тогда замутил бы их больше, – попенял он Владе, наблюдая за кипением и всплыванием. – У меня в холодильнике припасена коробочка рокфора, догонимся сыром. Тебе нравится сыр с голубой плесенью? Получится отличный банкетный ужин.

Он непривычно выглядел со своей куцей стрижкой. Влада рассматривала его профиль с любопытством. Исключительно с любопытством.

– Сыр? С плесенью? – переспросила она. – Извини, я не подумала, что ты, возможно, ужинаешь. У меня к тебе дело, но оно подождет. Зайду попозже.

Артем выключил горелку, снял фартук – сине-зеленый, клетчатый, а оборка в горошек, – бросил его на спинку стула.

– Бульон сливать не обязательно, а мы и не станем. На ужин у нас будет пельменный суп, а его, как известно, можно разогревать без потери качества. И что за дело?

– Не мог бы ты еще разок загрузить свою программу?

– Какую программу, Влада? – с внезапной холодностью спросил Артем.

Что это с ним?

Наверно, хочет, чтобы Влада его упрашивала.

Или тут что-то другое?

Он, накаляясь, продолжил:

– Мы с тобой все обсудили, пришли к выводу, что этот софт вредоносный, более того – опасный. Практически пси-оружие. Ты забыла, о чем сама мне вещала? Или помнишь, но пришла немножечко развлечься?

– В каком смысле – пришла развлечься? Ты что имеешь в виду, Артем? – возмущенно воскликнула Влада.

Голос ее зазвенел, и начали пылать щеки.

– Развлечься – в смысле поприкалываться. Если не нравится сленг, то изволь: пришла исключительно чтобы испытать интеллектуальное удовольствие пытливого ума. Экспериментировать и изучать – чем не кайф для тонкой натуры?

«Сейчас обижусь и уйду», – решила про себя Влада. «Нет, не уйду, – передумала она. – Ивана спасать нужно. С этим хамом потом разберемся. А пока засунем самолюбие… куда подальше. Засунем, а хаму спокойно и размеренно объясним свою нужду».

Артем брезгливо морщился, разглядывая то, что недавно было изящной плетеной вещицей. В настоящее время на измятом бумажном листке стыдливо расположилось грязное и скукоженное нечто, очень похожее на ботиночек хулиганистой чихуашки, которая вырвалась из любвеобильных объятий хозяйки и устроила беготню по лужам с глинистыми берегами и дном. Песика отмыли, а обувку – не удалось.

Влада проговорила стесненно:

– Извини, Артем. Я не подумала, что визитницу необязательно предъявлять. Достаточно было ее сфоткать, а я…

– Ну, значит, сфоткаю сам, – ворчливо сказал Темка, нацеливая глазок фотокамеры на табурет с уликой.

– Ты здесь останешься, – добавил он сурово.

– Это почему же? – робко возмутилась Влада. – Я с тобой. Мне интересно.

– Сидеть, я сказал! – рявкнул он, чем гостью сильно удивил и отчасти даже напугал. – Нахватаешься какой-нибудь астральной заразы, возись потом с тобой, отучай от клептомании.

– Иван не воришка!

– И откуда ты знаешь, каков этот Иван?! – ехидно поинтересовался Темка.

– В любом случае, он не алкоголик, не курильщик и не…

– Все, диспут окончен. Сиди здесь и жди. Скоро буду. А чтобы не скучала, я тебе Шедулера пришлю.

– Очень надо, – надулась Влада.

Кряхтя, словно древний дед, Артем полез в нишу компьютерного стола за кейсом, где хранил накопители. Вытащил флешку с программой. Инсталлировал на жесткий диск. И приготовился принять на себя наезд из соседнего мира, незаметный в процессе воздействия, но ошеломляющий по результату.

Хмыкнул от внезапно пришедшей мысли, развеселился. А мы им по щупальцам жахнем из огнемета!

А и вправду, интересная тема. Что будет, если, работая с прогой, мысленно вооружиться лазером или вот хоть тем же огнеметом? И как бы лупануть воображаемым факелом по мерзости, прущей из астрала… Сработает или как?

Похоже, что да. Но если сработает, есть опасность, что заодно испепелятся отпечатки аур на вещах, природа-то у них одна. А смысл сегодняшней затеи именно в идентификации аур и отпечатков.

Вывод. Придется без огнемета. В надежде, что пацанчик не клептоман. Хотя в его возрасте почти все в группе риска.

Шедулер запрыгнул на соседний табурет. Влада посмотрела на него равнодушно и отвернулась.

«Ну, здравствуй, что ли, трусохвостка», – подумал кот и разлегся кренделем, чтобы лизнуть пузо, и вытянул заднюю лапу, чтобы лизнуть тоже.

«Я не трусохвостка, – обиженно подумала Влада. – Я умная. И рассудительная. Я зрю в будущее».

«Ты трусохвостка. Малодушная и хитрохвостая».

«Сейчас шлепну!»

«Ну, естественно. Все как обычно, – ухмыльнулся кот. – Только почему ты себя умной называешь, трусохвостка? Была бы умной, не того бы ты боялась, что привяжешься ко мне, а когда подохну, горько плакать будешь. Поплачешь и перестанешь. Эгоистка. Лучше пораскинь мозгами, что бывает с животинкой, когда и если она своего человека переживет».

«Эгоистка? Что-то новенькое».

«Развиваемся, – флегматично подумал кот. – Совершенствуемся».

«И почему же я эгоистка, по-твоему?» – прищурилась Влада.

Кот зевнул. «Ты в курсе, что мой человек на помойке меня нашел слепым еще?»

«Ну, в принципе… Вроде он говорил что-то. Я плохо слушала».

«Спрашиваешь, почему эгоистка?»

«Шлепну!»

«Не шлепнешь. Ты любопытная трусохвостка, захочешь про моего человека послушать. Он выкормил меня, выходил, смотри, какой я красавчик. Кличку ко мне приставил. Знала бы ты, как важно, чтобы твой человек тебе кличку дал».

«Ну, допустим. И дальше что?»

«Да ничего дальше. Если бы не взял он меня с улицы, подох бы я через сутки, а у него хлопот не было бы. Со всеми этими блохами, глистами и прививками. И не переживал бы теперь, как ему будет грустно, когда я у него на коленках подыхать буду. А ты, трусохвостка, себя от боли бережешь. Могла бы приютить помоечного щенка, если котов не любишь, он бы с тобой прожил свою песью жизнь, сколько ему отмерено, в тепле и достатке. И помер бы с благодарностью к тебе».

«А он… человек твой… переживает?»

«Эгоистка», – подытожил кот и отвернулся.

Что-то Артем медлит. Вдруг с ним что-нибудь произошло, пока он с этой опасной программой работал? Владе стало неловко. И вправду эгоистка. Плевать ей было, какую цену заплатит сосед за ее прихоть. Лишь бы цели достичь.

Не исключено, что в полиции даже слушать не станут об их экспертизе, а к Артему в итоге прилипнет какая-нибудь привычка нехорошая, похуже курения или тяги к алкоголю. Их очень много, разных гадких зависимостей, и шмоткоголизм не самая из них тяжкая.

А вдруг он в монстра превратится? Спустится сейчас по лестнице как бы Артем, а на самом деле уже не он, а некая сущность разрушительная, вселившаяся в его тело? Об этом ты подумала, интеллектуалка хренова? На тебя вина ляжет, учти, не на Артема.

Кошки, между прочим, и коты тоже, отлично реагируют на всякую скрытую нечисть, Влада в кино видела. Только Шедулер хозяина не выдаст, слишком предан.

Погоди, Влада, ты все спутала. Если в теле Артема будет уже не Артем, значит, коту, наоборот, станет за своего человека обидно. Тогда кот будет на ее стороне. Шедулер кинется на монстра и начнет драть его когтями, монстр из Артема сбежит, и все станет нормальным. Кроме Артемовой физиономии. Физиономия от когтей пострадает.

А вот еще интересно: вспомнит Темка, что к нему в организм подселялась чужеродная сущность? Или на это время его сознание будет отключено? Тогда коту трудно будет объяснить свой поступок. Придется Владе встать на его защиту. Но Артем все равно им не поверит и разозлится. Прогонит их обоих из дому, и пойдут-пошкандыбают они через дорогу в тетки-Танину берлогу. Почти в рифму.

Когда по деревянным ступеням гулко загрохотали шаги, Влада вздрогнула и вскочила со стула. Сначала в промежутке между лестницей и полом второго этажа показались ноги по колено, потом на площадке лестничного пролета появилось туловище до плеч, и наконец некто всей своей персоной обратился к ней лицом, преодолевая последние ступени.

Внутренне она была готова встретить взгляд остекленевших глаз без намека на что-то человеческое. Или увидеть вместо лица застывшую маску с оскаленной пастью и стекающими из нее струйками слюны. И удивилась, не найдя ничего устрашающего или странного. Лицо соседа было самое обыкновенное, усталое, может быть, но и только.

Лицо усталое, а вот выражение на нем наблюдалось комбинированное – смесь недоумения с раздражением, причем недоумения было больше.

– У меня две новости.

– Начинай с плохой.

– Начну с хорошей. Прога действует. Просто-таки летает. Плохая: никаких отпечатков твоего протеже на шняге нет.

– Этого быть не может.

– Ты лучше спроси, чьи отпечатки есть.

– Чьи есть?

– Немного домработницы, немного твоих.

– Это понятно. И все?

– И очень много следов «вяленого налима». Извини, Боброва.

Влада молчала, собираясь с мыслями.

– А как ты смог определить, что они принадлежат Боброву и Евгении Петровне? Разве у тебя в компе есть их фотографии? Ванина фотка – вон она, на бумажке распечатана. Ведь ты ее использовал? Я имею в виду, оцифровал и использовал?

– Ну что ты, нет, конечно, девочка моя. Это мусор, а не фотография, – самодовольно проговорил Темка, и от слов «девочка моя» Владу передернуло.

Нахал. Мальчишка.

– На сайте Тимофеевки имеются фотографии всех местных граждан, а также их контакты. Информация предоставлена добровольно, многие страницы заполнялись пользователями самостоятельно.

– Существует сайт Тимофеевки?

– Странно, что ты не знаешь. Да, имеется. В начале лета администрация района обратилась ко мне, и я за небольшую плату…

Влада не дала ему договорить.

– Ты понимаешь, что это значит, Артем? – взволнованно произнесла она. – Это означает, что Бобров и есть отец Ивана! Иван мне говорил, что таких ключниц было две, очень похожих, близняшек, их Ванина мама сплела, а куда делась вторая, он не знает. Это означает, что Бобров специально оставил свою ключницу на перроне, чтобы все думали, что вещь принадлежит Ивану, и он ее обронил, когда садился на электричку. Я даже знаю, когда Бобров это сделал. Сегодняшним утром! Он якобы поджидал меня для разговора, а разговор был пустой! Абсолютно бессмысленный был для него разговор, ничего не давший! Но ему нужна была формальная причина, по которой он болтается вблизи от станции. Ему же там нечего делать, он на машине повсюду. Опекун подсунул улику, чтобы отвести подозрения от себя. Права была Марианна на его счет!

– Тихо, тихо, малыш, успокойся, – торопливо проговорил Артем, взяв ее ладони в свои. – В твоих рассуждениях имеется логическая прореха и не одна, а значит, не все так страшно.

– Какая?! – выдернув руки, нервно спросила Влада. – Какие? Ни одной не имеется!

– Первая: это необязательно ключница, сплетенная матерью Ивана.

– На девяносто девять и девять в периоде процентов – та самая.

– Но не на сто. Второе. Даже если та самая, то необязательно Бобров – Ванин отец. К юристу вещь могла попасть случайными путями. Кстати, то, что он может оказаться отцом – имеет серьезное значение?

– Конечно. Иван получил неплохой капитал в наследство. А после его смерти папаша будет претендентом первой очереди. И единственным к тому же.

Артем задумчиво проговорил:

– Мотив просматривается. Но понимаешь…

Со стороны санузла послышался звук сливаемой воды, и Шедулер неторопливо выплыл на кухню. Сел посередке и принялся вылизывать лапы.

Влада выжидательно смотрела на собеседника, он молчал.

Его лицо сделалось отрешенно-сосредоточенным, белки глаз начали зарастать нежной сеточкой кровеносных сосудов. Рот повело на сторону. Ноздри расширились, напряглись.

– Темка, что с тобой? – испуганно спросила Влада, делая шаг назад и оглядываясь на вход, не заперто ли, и соображая, куда кидаться, если дверь на замке, а времени повернуть ключ в скважине не будет, точно не будет!

Бедный Артем! Это ты, Влада, виновата, и больше никто. Теперь его заберут в секретную клинику, будут ставить на нем опыты, если только в карете «Скорой помощи» существо, вселившееся в него, не заставит Темку загрызть насмерть сначала санитаров, а потом и водителя.

«Пчхи!» – сказал Артем. Нет, не сказал, он чихнул. Второй раз. И третий. И опять. Его глаза заслезились, веки покраснели, нос стремительно распухал, вид сделался удивленным и обиженным. Он схватил со стула фартук и высморкался, глухо извинившись. Отняв физиономию от передника, чихнул снова.

Кот посмотрел негодующе на хозяина и, запрыгнув на подоконник, исчез по ту сторону окна, мягко приземлившись на бортик гипсового вазона с белыми петуниями.

– Будь здоров! – вскричала Влада с облегчением.

Артем, приподняв брови, стоял и прислушивался к себе. Пошмыгал носом. Извинившись, отправился в ванную умыться.

– Могло быть и хуже, – прогундосил он, вернувшись. – Аллергия на кошачью шерсть – мелкая фигня. Причем легкопоправимая. Мне нужны антигистамины какие-нибудь, я завтра с утра в аптеку сгоняю и куплю.

– Вообще-то тебе в больницу надо с такими симптомами, пусть врач препарат назначит. Я слышала, что с некоторыми взрослыми людьми такое случается – жил себе поживал без соплей, и потом аллергия – раз и накрыла без видимой причины. У тебя похожий случай.

– Абсолютно другой у меня случай. Хотя в чем-то похожий. Спроси меня, Влада, как я догадался энергетические отпечатки на чехле сличить с аурой Боброва?

– Да, действительно, как? По наитию, может?

– Врать не буду – не по наитию. По стечению обстоятельств. Сайт поселка имеет такую конфигурацию, что аккаунты жителей на нем не персональные, а семейно-домовые. Внутри аккаунта фотографии владений и фотки жильцов. Давай в смартфоне покажу, чтобы понятнее было.

– Я поняла, не надо. И что дальше?

– Бобров загрузил не три фотографии, а одну, общую. На ней он сам красуется, рядом – Иван, на заднем плане – их прислуга в профиль стоит. Похоже, объектив ее случайно зацепил, потому что не захотела она в семейном фото участвовать по присущей ей скромности. Программа скушала все изображение и целиком его обработала. И выдала результат, нас удививший.

– Согласна, стечение обстоятельств действительно удачное. При чем аллергия?

Артем пожал плечами:

– У кого-то из них, видимо, она есть.

– Но аллергия – это болезнь! Не дурная наклонность, как табакокурение, не жажда хвастовства или воровства! Не психическое расстройство, в конце концов! Обычная медицинская болезнь, которая лечится таблетками! И ты говоришь, что подцепил ее, насмотревшись на ауру Боброва?

– Почему именно на его ауру?

– Потому что он аллергик. Правда, другого немножко толка.

– Природа аллергии до конца не выяснена. Есть мнение, что она имеет психосоматические корни. Ты должна это знать, а делаешь вид, что не знаешь. Зачем?

Влада взглянула жалобно на соседа и проговорила еле слышно:

– Мне очень неловко, Тем. Извини. Все из-за меня.

– Ерунда, – бодро провозгласил Артем. – Сочтемся. Возьмешь на одну ночь Шедулера, и сочтемся.

– Ты что?! – всполошилась Влада. – Мы же с ним антиподы, я не могу.

– Значит, не сочтемся, – покладисто проговорил Артем.

– Послушай, Адамыч, – принялась взывать к его здравому смыслу Влада, от волнения припомнив Артемово отчество. – Зачем тебе эта акция? Только для того, чтобы я с тобой морально расплатилась? За твои страдания – своими? Это неблагородно. И что мне прикажете выбрать? Устраиваешь мне цугцванг какой-то.

– Где ты так научилась выражаться? – заржал сосед.

– Не ври! Тебе известно, что такое цугцванг!

– Знаешь, в чем твоя проблема, Владислава? Ты любишь заумные слова и такие же фразы.

– Почему она моя?

– Согласен. Это проблема тех, с кем ты общаешься. Короче. Жаль, что отказываешься мне помочь. За цугцванг не беспокойся, я тебя не собираюсь ни в чем винить, а значит, выбор у тебя есть. Котейку запру в гараже, потерпит одну ночку без унитаза.

– Да зачем его вообще куда выселять? – в отчаянии вскричала Влада, понимая, что кота все же придется взять с собой.

– Чтобы я смог поспать до первого приема лекарства, Влада, – сказал он спокойно и без улыбки. И добавил: – К тому же психосоматическое облучение, под которое я попал, должно постепенно сойти на нет. Предполагаю, что без внешнего раздражителя это произойдет скорее. Только держи дверь туалета открытой. Он пользуется исключительно унитазом, в противном случае устроит концерт. Его корм я сейчас упакую, и обе миски тоже. Следи, чтобы вода в миске всегда была. Кипяченая! Возьмешь еще витаминки, он любит лакомства. Но больше двух шариков зараз не давай, избалуется. И…

– Стоп. Эта наглая морда и так уже избалована. В целом я все поняла. Где он?

– Я покличу его через окно, а ты выходи на крыльцо и переноску ему открой, он любит ее. Не захочет если, я подключусь, ничего не поделаешь. Придется вам какое-то время терпеть меня с соплями, – и, погружая нос в бумажную салфетку, добавил: – Извини, но наш совместный ужин откладывается.

– Да я и не навязывалась, – с независимым видом проговорила Влада.

Шедулер был огромен и тяжел. Килограммов шесть или больше в его туше. Влада несколько раз меняла руку с переноской, пока шла до тетки-Таниного дома, потому что пальцам становилось больно и они затекали. Войдя во двор и заперев за собой калитку, она опустила пластиковый короб на землю и открыла дверцу, предлагая коту прогуляться пешком.

Тот поводил носом, обнюхивая грунт под передними лапами, приподнял морду, настороженно и внимательно изучая окружающее пространство, вспомнил, что прибегал сюда не однажды, охотясь на землероек, и успокоился. Взглянул вопросительно на Владу, сипло мяукнул.

Влада сделала приглашающий жест рукой:

– Ну, пойдем, животинка, я тебе туалет покажу. Твой хозяин уверяет, что без унитаза жизнь тебе не в радость.

Кот потрусил к крыльцу, но с полпути передумал и, свернув в прореху штакетника, оказался на половине двора тетки Тани.

– Шедулер! – строго окликнула его временная нянька. – Возвращайся, нам не туда.

Кот не повел ухом, и Владе пришлось проследовать за ним. Приметив погоню, он ускорился, проскакал по ступенькам и нырнул в дверь на хозяйскую половину, лапой подцепив скрипнувшую створку и расширив проход.

Первым, что увидела Влада, когда вошла в сени, заглянула в кухню и громко произнесла: «Татьяна Степановна, извините, что без стука», – оказался кот на кухонном столе, с упоением вылизывающий клеенчатую скатерть рядом с двумя пузырьками коричневого стекла, едко пахнущими валерьянкой.

Второе – сама хозяйка, распростершаяся на полу рядом с опрокинутым табуретом и вяло шевелящая конечностями.

Влада вздохнула и направилась к ней. Нужно дотащить тетку Таню до дивана в комнате. Если она не захочет идти самостоятельно, то хотя бы принести ей под голову подушку и укрыть пледом.

– Татьяна Степановна, пойдемте до кроватки, – проговорила Влада, присаживаясь на корточки рядом с храпящей пьянчужкой и дотрагиваясь до ее плеча.

И тут же отпрянула, увидев искаженное в судороге лицо, желтоватую пену возле губ, конвульсивно подрагивающие веки полуприкрытых глаз. Татьяна не храпела, она хрипела – страшно и окончательно.

Влада вскочила на ноги, заполошно осматриваясь по сторонам, увидела на столе рядом с пузырьками сердечного средства хрустальный фужер, – Татьяна была манерна, когда потребляла, – распечатанную плитку шоколада и лежащую на боку стеклянную фляжку из-под коньяка, которую поначалу закрывал от обзора Шедулер, и самого кота, намеревающегося лизнуть горлышко фляжки.

– Не сметь! – завизжала она, не узнавая собственного голоса. – Вон, быстро вон!

Презрительно на нее взглянув, кот лениво спрыгнул на пол. Влада схватила его под передние лапы и выволокла наружу. Подбежала к тетке Татьяне, пощупала пульс, трясущимися руками вытащила из кармана мобильник.

Пока ехала «Скорая», выполняла все, что велели по телефону врачи, и не сказать, что это было легко или приятно.

Татьяна утробно стонала, ее рвало в подставленный пакет, а Влада вновь и вновь заливала в нее воду с марганцовкой. Владе приходилось ворочать нехилое тело квартирной хозяйки, то приваливая ее спиной к стене, то наклоняя вбок, к полу, чтобы она не захлебнулась рвотной массой.

Счастье, что марганцовки у Гущиной было хоть завались. Запас реактива остался с того времени, как тетка Таня пробовала наладить коммерцию и разносила по вагонам товар в ассортименте: садовые перчатки, универсальные ножеточки и прочую дребедень, на которую пассажиры в электричках не особенно зарились. Может, много запрашивала она, а может, внешний вид продавщицы не располагал. Только марганцовку и раскупали. Хорошо, что не всю.

Между приступами Гущина надсадно кашляла, выпучив глаза, и протестующе водила руками, отпихивая от себя очередной стакан с бледно-розовым раствором. Владе показалось, что тетка Таня пытается что-то сказать, но с речью у нее были проблемы. Была ли Гущина пьяна и оттого нечленораздельно мычала, или же имелась другая причина, Влада разобрать не могла, да и не до того ей было.

К моменту появления медиков на пороге она обессилила, хоть в голос кричи, и готова была сама рухнуть на пол, заткнув уши руками, чтобы не слышать мучительные стоны страдающего существа.

Медиков было двое – молодой мужик со складными носилками под мышкой и женщина с чемоданчиком в руке, постарше. Оба в костюмах спецзащиты из белого нейлона и в респираторах. Они вошли с деловито-отрешенным видом, почти безучастным, и уж точно не изумленным. Работали не спеша и в то же время споро. Что-то вкололи Гущиной внутривенно, погрузили на носилки и отбыли, не забыв прихватить коньячную бутылку и пузырьки, а также взять пробы извергнутой из Татьяниного желудка мерзкой жижи.

Ее паспорт и страховой полис тоже взяли. Влада извлекла документы из висящего на крючке у входной двери красно-синего полиэтиленового пакета с логотипом какой-то строительной компании, которым в качестве дамской сумочки пользовалась тетка Таня.

Провожать процессию до фургона Влада не пошла. Только попросила, чтобы плотнее закрыли калитку, перед тем, как уехать. Прочитав неодобрение на лицах медиков, которые были уверены, что она поедет с ними, поспешила объяснить, что для пострадавшей она никто, просто соседка. Просто соседка, которая выполнила свое дело и очень устала.

Она выбралась на завалинку и тихонько заплакала. Плакала оттого, что страшное пришлось пережить. Что противно было видеть, обонять, руки пачкать во всем этом. Плакала, потому что жалко было эту дуру. Выживет ли? Если выживет, то, может, хоть пить перестанет, алкашка несчастная.

Если паленый коньяк она прикупила в местном маркете, то тимофеевскому благодетелю не поздоровится. Роспотребнадзор наедет, полиция подключится, налоговая выполнит контрольный. И правильно, так ему и надо. Он не сам, конечно, закупками занимается, а доверенные люди, но кадры подбирать нужно пообдуманнее и проверять почаще. А то рулит откуда-нибудь с Мальдив, а местные нищеброды страдают.

Рассматривая на комбезе пятна, отвратительные как на вид, так и на запах, почувствовала горькую обиду на соседа и расплакалась пуще. Ну почему, почему он не пришел ей помочь? Его дом рядом, наискосок через дорогу. Он же видел «Скорую» возле тетки-Таниных ворот, мог бы обеспокоиться! А вдруг это к Владе приехали медики, об этом он не подумал?

Нарыдавшись всласть, опомнилась, сообразив, что после приезда бригады помощь Артема была уже не нужна, а до приезда он и знать не знал, что происходит под крышей напротив.

Влада, Влада. Все бы тебе искать, кто перед тобой провинился. Гадкая привычка и гнилое устроение, отвыкай. Иначе сама себя трезво оценивать не сможешь.

Кинув взгляд поверх штакетника, она убедилась, что Шедулер сидит на перильце крыльца в позе сфинкса, сомкнув бархатистые веки. Ее внимание он почувствовал и повернул голову, беззвучно мяукнув. Влада сказала: «Потерпи, котейка. Мне тут прибрать надо» и, тяжко вздохнув, отправилась отмывать хозяйкин пищеблок.

Мыла пол тщательно, добавив в воду стирального порошка. Потом протерла еще раз, чтобы не осталось белесых разводов. В завершение щедро вокруг попшикала тетки-Таниным дезодорантом, поскольку освежителя воздуха у квартирной хозяйки не обнаружила.

Шедулер ее заждался. Переводя возмущенный взгляд с дверной ручки на Владу, он издавал противные мявы и бил когтями по обивке двери. Когда Влада его впустила, сразу же кинулся в туалет, безошибочно определив его местонахождение, сориентировавшись, надо полагать, по запаху.

Она поставила обе кошачьи миски на пол возле рукомойника, в одну налила холодной кипяченой водицы, в другую насыпала корма. Раздался звук спускаемой воды. Прирысил кот, потерся о ее руку мохнатой щекой, принялся аппетитно грызть сухие катышки.

Сама Влада есть не хотела. Вернее, очень хотела, но не могла. Поэтому решила лечь спать натощак, рассчитывая, что быстро заснет, несмотря на то что под ложечкой противно сосало.

Утром все будет иначе. Черный кофе, крепкий, сладкий и обжигающий, омлет из двух яиц, конфетка как бонус. У нее имеется замечательная конфетка, «Грильяж в шоколаде» называется. Много их нельзя, зубы испортишь, а одну вполне можно себе позволить.

Утром она наступила босой ногой на труп.

Конечно, это незаконно. И даже Владька не знает о том, что у него есть.

Хотя почему, собственно, даже Владька? Чем она отличается от прочих всех?

А насчет законно или нет, то тут как повернуть. В смысле, куда направить глазок объектива.

Когда Артем решил обосноваться в Тимофеевке на длительное время, то вывел сканер видеокамеры под козырек крыши, в самую верхнюю точку, замаскировав его под ласточкино гнездо. Картинка с камеры поступала на компьютер, на планшет, на смартфон. Ориентировать объектив можно было тоже с любого гаджета.

Дело было не в болезненном любопытстве. При помощи камеры он смог бы подсматривать в окна соседних домов, но не делал этого никогда. Во-первых, он считал, что это некрасиво. А во-вторых, его интересовала только улица. Он предпочитал держать все, что можно, под контролем. А какой контроль без мониторинга среды?

Он подумал: «А как там кот?» – и, свернув программу, над которой корпел второй день, подключился к видеокамере в режиме онлайн. То, что показал монитор, заставило его вскочить с места и быстро приблизиться к окну.

Он с силой дернул на себя створку, распахивая окно настежь. Подался вперед, чтобы лучше видеть. С высоты второго этажа и без бинокля было понятно, что происходит возле Владькиных ворот.

На обочине был припаркован белый микроавтобус с красной полосой и красными крестами по бортам. В его задние двери вталкивали носилки с кем-то на них лежащим. Двое в защитных комбинезонах – одна из них женщина – держали носилки снаружи, кто-то еще – возможно, водитель – помогал изнутри. Ан нет, водитель был один из тех, кто снаружи. Двое бегом направились к кабине, оставив коллегу вместе с лежачим больным.

С кем вместе? Кого сопровождать они его оставили?

Владиславу?!

Микроавтобус сорвался с места, направляясь, по видимому, к федеральной трассе.

Тревожно пошарив глазами по приусадебному участку пенсионерки Гущиной, Атрем увидел Шедулера. Его кот сиротливо сидел на дубовом поручне Владиславиного крыльца. Входная дверь на ее половину закрыта. Владьки видно не было.

Сбежав по лестнице на первый этаж, чуть было не проскочив мимо портмоне, лежащего на тумбочке у двери, едва не забыв запереть снаружи эту самую дверь, Темка кинулся в гараж, радуясь, что по безалаберности не закрыл на замок ворота, и ругаясь, что по той же безалаберности не залил полный бак, когда они с Владой возвращались из Москвы.

Вслед за белым «Фольксвагеном» с орущей мигалкой он мчался по вечерним магистралям и улицам, беспокоясь только о том, чтобы не сбить ненароком пешехода, пропустившего на свой законный зеленый «Скорую», но не догадавшегося, что вслед за «Скорой» через перекресток просвистит еще один автомобиль.

Гонка закончилась у больничных ворот, даже раньше – у больничного шлагбаума, который опустился, пропустив спецтранспорт, но преградив проезд «Опелю» с Артемом за рулем.

Не утрудившись припарковаться получше, чем въехав правыми колесами на бордюр возле будки КПП, он выскочил из машины и заспешил вслед за удаляющимися габаритными огнями «вагена», уверенно лавирующего между больничными корпусами.

Запыхавшийся, подбежал к дверям приемного покоя. Створки уже сомкнулись за каталкой, на которую вместе с матерчатыми носилками переложили неподвижную Владьку.

В вестибюле ему заступил дорогу тип в униформе, огромный, как голем, и такой же молчаливый, жестом указал на дверь.

– Мне бы узнать кое-что, – решил пробиться к его человечности Артем.

– В справочную, – не разжав губ, прогудел охранник, и Артем понурившись, вышел наружу.

– Слышь, пацан, ты зачем гнался за нами? Мы уж отстреливаться собрались, – услышал он спокойный и насмешливый голос из кабины «Скорой».

Покуривая сигаретку, на него смотрел водитель микроавтобуса, тот самый, который в Тимофеевке помогал заносить носилки в салон.

– Она тебе что, мильон задолжала? – продолжил водитель расспросы, не сводя с Темки ироничного взгляда. – Других причин мы не нашли.

– Да нет… Не задолжала… Просто… – Он не нашелся что сказать. Ему не хотелось говорить правду, а в ситуации, когда жизнь Владиславы висела, возможно, на волоске, врать будет кощунством.

Быстрой походкой к микроавтобусу подошла женщина средних лет, на ходу распечатывая на себе защитный комбез, отчего стал виден нагрудный кармашек медкуртки с бейджем «Кириллова А.А., врач». Волосы на голове А. А. Кирилловой были даже короче, чем у Артема, зато от затылка по шее вился змейкой локон пепельного цвета.

– Запарилась, зараза его забери, – сообщила она водителю, обходя Артема слева и направляясь к пассажирской двери. – Главное, что незачем. Но Горынычу разве объяснишь… Поехали, Вова?

– А где Леонидов? – поинтересовался Вова.

– Его остаться попросили. Там сложно все.

– Не померла, выходит? Довезли?

– Ты довез, молодец. Откачать бы.

– А что с ней? – не выдержал Артем.

Врачиха посмотрела на него удивленно, как будто не замечала ранее. А может, и вправду не заметила.

– Это вот он молодец, – хмыкнул водитель. – Устроил, понимаешь, ралли, едва оторвались.

– Отравление. Неизвестным веществом. И кто она вам? Мать? – спросила врачиха с сомнением в голосе.

– Ну прям уж и мать, – обиделся за Владьку Артем. – Сказали бы уж сестра, а то сразу – мать.

– Ты ему веришь? – повернулась А.А. Кириллова к водителю.

– А что, бывали такие случаи.

– Какие? Чтобы у брата с сестрой разница в… – она окинула Артема оценивающим взглядом, – почти в сорок лет была? Ей же шестьдесят девять по паспорту.

– Кому? – поразился Артем. – Лукиановой Владиславе?

Воцарилась пауза. Врачиха вкрадчиво поинтересовалась:

– Ты за кем гонялся, парень? – и добавила язвительно: – Не знаю, сколько лет твоей Лукьяновой, а Гущиной, которую мы только что доставили при твоем почетном эскорте, под семьдесят будет.

Артем с минуту молчал, не сводя взгляда с врачихи.

– Гущина? – слабым голосом переспросил он. – Тетка Таня Гущина отравилась неизвестным веществом? А вовсе не Лукианова Влада?

Он хохотал громко, заливисто, долго, сгибаясь пополам, хлопая себя ладонями по коленкам и вытирая проступившие от смеха слезы.

– Ты знаешь, Алексевна, – задумчиво произнес Вова, – думается мне, что ента Лукьянова тоже ему не сестра.

Он сел за руль. Навалилась апатия. Артем ей не противился. Ему надо отдохнуть и расслабиться.

Однако, парень, ты попал.

Теперь ты понимаешь, до какой степени ты попал?

С перепугу рвануть вслед за «Скорой», не потрудившись разобраться, кого она забрала, – это симптом.

Твой героический подвиг, когда ты для Владьки пару часов назад подставился под психоментальный обстрел, ничто по сравнению со свеженькой выходкой.

Если крыша едет из-за страха, что можешь потерять… кого-то – это уже нечто иное. Это уже не выпендреж ради понтов.

Что делать-то будешь, чувак?

А есть варианты?

Кстати, а где наши сопли? Где заложенность носа и полное отсутствие обоняния?

Неужто отпустило?

Артем оживился.

А что, вполне может быть. Похоже, стресс шарахнул по щупальцу, присосавшемуся к его тонким структурам, оно и свалило. Хорошая новость, чувак! Вторая по значению после первой. Первая – это что с Владькой все в порядке.

А вот что стрелка топливомера на нуле – новость не особо хорошая. Нужно срочно искать бензоколонку.

Удобно, если знаешь Москву. Не парадную, а окраинную, промзонную, спальную. Это совсем не та Москва, что на открытках. Два разных мира, и Артем задумался бы, отвечая на вопрос, какая она настоящая. И на второй – какая ему ближе.

На последних граммах горючки дополз до заправки, и только здесь вспомнил про канистру в багажнике. Совсем ты, парень, ошалел. Хватит уже, поправляйся.

Долить бензина в бак все равно было необходимо, поэтому Артем решил себя не заедать. Выруливая с площадки автозаправочной станции, удивился стечению обстоятельств – в этих краях они с Владой побывали нынешним утром. А вот и переулок, где стоит дом ее протеже. Пропавшего пацана, иными словами.

«А не сфоткать ли мне дверочку его квартиры?» – подумал Артем.

Можно будет по фотографии определить, приближался ли действительно пацан к ней, трогал ли ее. Штукатуры-плиточники утром сообщили, что дверь недавно заменена, значит старых следов пацана на ней быть не должно, а будут только свежие, если он их там оставил.

Артема этот вопрос не озадачивал совсем, но Владьке должна понравиться его инициативность. Завтра будет повод к ней зайти. Про сегодняшние гонки он ей рассказывать не собирается, не дурак. А про дверь поведает. Можно будет приврать, что специально ездил в Москву ради этой акции.

«Тебе сегодняшних соплей мало?» – удивился сам себе Артем.

«А, да фигня все, – ответил легкомысленно себе же он же. – Я огнемет опробую. Должно получиться».

Нажав на подъездном домофоне код, который не поленился с прошлого раза запомнить, отворил тугую дверь и попал в бетонный колодец с почтовыми ящиками на левой стене. В полутора метрах от его ног начиналась лестница с пятью ступенями вверх, ведущая к площадке первого этажа и к лифту.

Решил лифтом не пользоваться из опасения, что лязг раздвигающихся на этаже металлических створок привлечет внимание соседей. Может, кто-то бдит, сидя на банкетке в прихожей и ожидая припозднившуюся с корпоративной вечеринки половину, или сын заигрался на компьютере у приятеля, а мамаша звонить ему не хочет, дабы в чужих глазах ребенка своего не унизить. Лифт услышат и прилипнут к дверному глазку. И увидят, как некий субъект наводит смартфон на дверь соседей, временно в квартире не проживающих. У Артема могут быть неприятности.

Посему решил он подняться на четвертый этаж по лестнице, тихо и аккуратно.

Миновав площадку третьего этажа и взяв смартфон на изготовку, Артем размышлял, хватит ли тусклого освещения лестничной клетки для качественного снимка, и не будет ли слишком борзо, если он задействует вспышку и тут же кубарем скатится вниз на этаж, во избежание возможных осложнений.

Поднявшись еще на пролет, насторожился, расслышав невнятную перепалку двух людей. Голоса были мужские и смутно знакомые. Базарили штукатуры-плиточники Славик и Толик, подряженные ремонтировать квартиру Владькиного протеже. Искомая дверь была приотворена, голоса доносились изнутри и были хоть и приглушенные, но явно взбудораженные.

– Звонить то есть не будем? Телке этой? – недоумевал один.

– Ты офигел? – ярился второй. – Нас заметут, в натуре! Ты на нары захотел, урод?

– Чегой-то заметут? – не соглашался первый. – Сам урод. И мы обещались, если что…

– Ты и впрямь тупой? Короче, забудь, что видел, понял? Я один к помойке сгоняю. И не вздумай ей стукануть, а то я тогда…

– Не помешаю? – вклинился в беседу третий.

– Ексель… – ругнулся Славик.

– Ну да, – согласился Артем. – Нашли чего-нибудь? Не покажете?

– Ничего не нашли, проваливай. – Полез на него Славик, толкая в грудь.

– Мы! тут! это, – потеснил коллегу плечом Толик и поднес к лицу Артема полиэтиленовый пакет.

– Ексель-пиксель, – присвистнул Артем, извлекая из пакета подростковые джинсы и белую рубаху в мелкую черную клетку.

– Моксель, – поправил Толик.

– Возможно. А что за пятно? Кровь? И где обнаружили одежку?

– Мы тоже поначалу решили, что кровь, – буркнул Славик. – А опосля пригляделись – не, не кровь, красная охра засохшая. Но стремно же, парень, согласен? Ментам дело пришить, что на два пальца чихнуть, нам оно надо? Под вешалкой валялся.

– Пакет под вешалкой валялся? И с каких пор?

– Да хрен же его знает, с каких! – выкрикнул несчастным голосом Толик.

– Умолкни, – приказал артельщику Славик. – Не знаем мы, с каких. Тут бардак повсеместный. Старье повсюду валяется, и обои отодранные, и плинтуса, и…

– Понял, не продолжай. А нашли только сегодня?

– Ну.

– Пиццу заказывали?

– Чего?

– Пиццу. Хавали?

– Ну.

– Пиццу схавали, а на уговор забить решили?

– Тебе теперь деньги вернуть? – набычился Славик.

– Утром в ментуру позвоните, – не удостоив его ответом, велел Артем. – Пусть приедут, изъятие улики оформят, все тут осмотрят заодно. Не вздумайте чудить, хуже будет! Или мне самому звонить?

– Так заметут же нас… – тоскливо проскулил Толик. – Если в ментуру. Мы ж обещались барышне вашей позвонить, а не в ментуру вовсе…

– Не заметут. А ежели заметут, барышня… наша… отмажет. У нее с ментами контакты.

Труп был еще теплый, но уже не пищал.

В метре от трупа, возле комода, сидел Шедулер и самодовольно щурился.

Влада тоже сидела – с ногами на кровати – и не решалась их спустить, чтобы просунуть в шлепанцы.

Наконец, свесившись к коврику, опасливо взяла сначала одну тапку, потом вторую и потрясла ими поочередно, проверяя, не завалялся ли в них кто-нибудь еще.

– Спасибо, – сказала она коту, ставя тапочки подальше от церемониального подношения. – Но больше мышей не надо. Если хочешь, скушай сам. Без обид, хорошо? Я себе омлетик приготовлю. Понимаешь, хвостатый, я с вечера на омлет настроилась. И можно тебя попросить? Не в помещении. Иди чавкай на двор.

Кот не двинулся с места и явно чего-то ждал. Влада вздохнула, присела около и погладила его по лобастой башке. Тот подставил ей ухо и потерся о руку мягкой бархатистой щекой, затем неторопливо снялся с места, ухватил добычу поперек тулова и удалился.

Влада, как и обещала коту, направилась стряпать омлет, предварительно умывшись, прополоскав рот и причесавшись. Косички плести настроения не было. Она соорудила на макушке пучок, очень похожий на тот, который до вчерашнего дня носил Темка.

А настроения не было, потому что происшествие с котом его испортило. И это было странно.

Влада открыла настежь входную дверь, чтобы впустить в дом свежие запахи подмосковного летнего утра вместе с клинышком солнца, упавшим на дощатый кухонный пол.

Шедулер сидел на крыльце и умывал морду лапой.

«Ну и зачем я тебе?» – подумала она.

Он приподнял голову и в ответ подумал: «Для комплекта, конечно. Не задавай глупые вопросы, трусохвостка».

Для комплекта, значит.

«Эгоист», – обозвала она Шедулера.

«Ну да», – не стал спорить тот.

Позавтракав, она устроилась допивать кофе на ступеньках рядом с котом, меланхолично наблюдавшим за перемещением букашки вдоль щелястой половицы.

Нужно собраться с мыслями и определить очередность дел. Вчерашний день выдался на редкость хлопотным и оставил на утро несколько «хвостов», ими и следует заняться.

Наверное, нужно позвонить в справочную «Скорой помощи» и узнать, в какую больницу доставили тетку Таню. Затем позвонить в справочную той больницы и выяснить, как у Гущиной дела. Узнав, определять, что в этом направлении делать дальше. То есть везти передачку с апельсиновым соком и минералкой, или же коннектиться с дельцами из ритуальных услуг, а заодно с дочечками хозяйкиными, мамкой до гроба обиженными.

Потом нужно связаться с майором Путято и выложить сенсацию, рассказав про экспертизу, проведенную с помощью Темкиной инновационной IT-разработки, и выводах, которые напрашиваются сами собой.

Марианна производит впечатление человека скептичного, язвительного и резкого. Влада получит еще одну порцию противных пилюль, которые придется скушать, если она все еще хочет помочь Ивану.

Скорее всего, она высмеет их с Артемом, но Влада сделает, что должна, а что решит Путято – это уже ее дело.

Жив ли мальчишка? Верилось все меньше.

Мысли о нем стали привычным фоном, невеселым и тревожным, но сейчас Влада порадовалась, что его опекун, или кто он на самом деле для Вани, пребывает под стражей в СИЗО, откуда никуда не денется, как если бы находился дома, а значит, предъявив ему ключницу с результатами компьютерного анализа, его можно будет прижать к стенке и вынудить признаться в содеянном, каково бы оно ни было.

Далее. Нужно узнать, как дела у Артема. Немного попозже, часиков в десять. При его симптомах он должен был проснуться ни свет ни заря и отправиться в ближайший аптечный пункт за лекарством от аллергии. Помогло ли?

Чтобы справиться о здоровье соседа, придется идти пехом. И отчего она до сих пор не взяла его номер телефона? Стеснялась, что ли? Или гордость так называемая женская мешала? Пожалуй, она, гордость. Артем не обращался, Влада не предлагала.

Есть вариант написать ему на электронную почту. Так она и поступит.

Но сначала она отправит в стиралку комбез. Ей не хотелось еще и завтра расхаживать в белых спортивных штанах и бежевой футболке – домашнем варианте отпускного гардероба.

Еще важно не пропустить звонок от Марианниного посыльного, которому Влада передаст улику. Криминалисты должны подрулить к бобровской усадьбе утром. Когда у них начинается утро? После девяти? Или еще раньше, в восемь? В таком случае они уже на месте и вовсю орудуют пинцетами, лопаточками и контейнерами для сбора образцов.

Евгении Петровне не позавидуешь. Люди из полиции могли ее и не предупредить о предстоящей акции, но даже если и предупредили, процедура обыска хозяйского авто навряд ли ее порадует. Судя по внешности, нервы у нее должны быть крепкие, но и она сдала за последнее время.

Влада загрузила и включила стиралку. Машина зашумела насосом.

Влада панически нажала клавишу «стоп».

Улика до сих пор лежит в кармане комбеза, завернутая в бумажный кулечек. Обругав себя коровищей безмозглой, она проверила на всякий случай остальные карманы. Она не удивилась бы, найдя в одном из них смартфон.

Где он, кстати?

Смартфон обнаружился на комоде в спальне.

И он был разряжен.

Иван не любил книжки про хоббитов и эльфов. И про Поттера не любил, хоть и прочитал две первые.

Ему нравились истории про корабли и моряков, и про войну Великую Отечественную тоже, только чтобы без поддавков, не сказочки для малышни. Если, допустим, наш разведчик по ходу повествования попадал в лапы гестаповцев и молчал, не собираясь выкладывать пароли и явки, Ваня понимал, что разведчику кранты, расстреляют на рассвете, и не сбежит он, каким бы крутым ни был. Если партизанский отряд натыкался на засаду возле знакомой деревеньки, потому что предатель их выдал, Ваня не надеялся, что выберутся все. Половина наших поляжет, если вообще кто-то в живых останется. Злое время было, но настоящее.

Вот чем смог бы помочь Ивану в его теперешней ситуации Гарри Поттер? Или, к примеру, его друган Рон Уизли? Без всяких там волшебных палочек и летающих метел?

Ни фига бы они не помогли. Скорее всего, разнюнились бы тоже.

Ну да, Ваня и не обманывает себя, дал слабину вначале. И носом хлюпал, и про маму вспоминал жалобно. Все ведь понятно – стресс от неожиданности.

Когда пошли вторые сутки, он решил, что хватит скулить, потому что стыдно. Нужно сосредоточиться и, главное, не терять самообладания. Раскиснуть всегда успеешь.

Мама все-таки приснилась. В самый отчаянный час, когда он уснул, наплакавшись и от слез обессилев. Решил, что хана, никто не выручит, помирать придется. А она приснилась и говорит: «Не торопись сюда, малыш, ты пока зеленый. Тебе доделаться надо, на это много годов уйдет». Так и сказала – доделаться. Он удивился, переспросил, как это – доделаться? Может, дела какие закончить, ну так нет у него никаких важных дел… Она засмеялась, как раньше, да и во сне как живая была. Засмеялась и говорит: «А кто же за тебя доделывать тебя будет? Только сам. А если раньше срока сюда перейдешь, то на доработку попадешь, а это невкусно».

Приснится же такое.

Ему так радостно было во сне, что он проснулся счастливым. И решил, что обязательно что-нибудь придумает.

Мама часто повторяла, что хороший план – половина дела. Жить без плана – все равно что идти ночью по лесу с карманным фонариком. Еще она говорила, что не нужно беспокоиться, если люди тебя сочтут занудой. Пусть себе. А ты не торопясь составь план и действуй. Этому ее Ванин папка научил, подводник. Так она сказала.

В Ваниной теперешней ситуации не помешал бы план. Точнее – концепция дальнейших действий.

Поесть ему так и не принесли, попить тоже. Вода в бутылке закончилась. В бетонном мешке, где его держат, было душно, сыро и зябко.

В активе – пижама, кроссовки, рюкзак. Бутылка из-под воды, обертка от шоколадки, сдохший фонарик, авторучка, бумажные носовые платки. Должен быть еще проездной в кармашке рюкзака, несколько самодельных визиток в маминой ключнице и несколько мелких купюр – там же.

Почему и зачем он здесь, Иван понять не мог. Одно утешало – его не собираются схарчить, приготовив под сметанно-чесночным соусом и пригласив на банкет друзей-каннибалов. В противном случае его кормили бы до отвала.

План родился. Он был предельно прост и состоял из двух пунктов. Первый: нужно искать пропитание самому.

На ощупь искать трудно, и все, что он сумел найти, – это несколько шершавых катышков с тухлым запахом на полу возле второй двери. Иван решил не рисковать, пробуя их на вкус.

Вода в мизерных количествах обнаружилась случайно – на стенах его каземата. Бетон «потел», капли могли быть насыщены химической дрянью, но Ване настолько хотелось пить, что он их слизнул, а потом еще. Ничего плохого не случилось, и мальчик взбодрился.

Вторым пунктом плана Ваня наметил вырваться из окружения с боем. Так в военных книжках пишут про наших бойцов, попавших в кольцо к фашистам.

Для боя у него имелось оружие – ведро, которое в эти сутки служило ему унитазом. Было бы прикольнее нахлобучить ведро врагу на уши вместе с хлюпающим содержимым, но Иван понимал, что содержимое может помешать действовать резко и выверенно.

Несколько раз, еще в самом начале, Ваня слышал шаги снаружи, кто-то приближался к двери близко, останавливался ненадолго, снова уходил. Ваня знал, что это враг прислушивается к шорохам внутри каземата. Не желая выдавать, что он выбрался из тесной клетки в смежную, более просторную, Ваня замирал в неподвижности и тоже прислушивался.

Когда враг наведается снова, Ваня будет готов с ним сразиться. Он начнет колотить руками и ногами в дверь и орать что есть мочи. Створка открывается наружу, а это значит, за распахнутой дверью спрятаться у Вани не получится, но это фигня. Ваня притаится от проема сбоку, а когда враг сделает шаг внутрь, двинет ему по злобной роже ведром. Роже будет больно, а ушам гулко.

В результате такого приемчика любой выпадет из реальности на пару минут. А Ивану будет достаточно и одной, чтобы отпихнуть в сторону очумевшее тело и сделать отсюда ноги.

Влада его похвалит. Он уж расстарается, живописуя. Мамино словечко.

Странно только, что давненько никто не шарился по ту сторону. Сколько именно не шарился, Ваня не мог себе ответить даже примерно, потеряв счет часам. Но он был спокоен – у него появилась стратегия, а это даже лучше, чем план, который, как известно, – полдела.

Влада торопливо подсоединила шнур зарядника к телефону. Как только экран проснулся, принялась проверять неотвеченные вызовы. Успокоилась, обнаружив лишь один, поступивший от неизвестного абонента. Наверняка робот-спамер названивал с предложением ипотечного кредита или зубного протезирования на льготных условиях.

А если это звонили Марианнины архаровцы? Можно проверить.

Нажав кнопку «перезвонить», она безрезультатно прослушала двадцать длинных гудков, после чего связь прервалась. Криминалисты, наверно, заняты, а Влада их отвлекает. Тогда она набрала номер майора.

– Марианна Вадимовна, это Лукианова вас беспокоит. Доброе утро.

– Доброе.

– Мне ваши сотрудники звонили, а телефон был разряжен.

– Сотрудники? Какие сотрудники?

– Ну как же… Вы команду дали кому-то из криминалистов, чтобы ко мне заехали за уликой, после того как закончат обследовать автомобиль Боброва. Что сперва позвонят мне уточнить адрес, потом подъедут…

После недолгой паузы Путято произнесла:

– Из головы вылетело. Они уже по дороге в Москву. Надо было напомнить раньше!

Последнюю фразу Марианна проговорила с возрастающим раздражением, заглушая обвинительной эмоцией досаду на себя.

Влада решила не стесняться и ответила в тон:

– Если бы вы поручили напомнить, то напомнила бы. Могу и под личный контроль взять дело целиком, труда не составит. Вот только трубку швырять не надо. Бобров – отец Ивана.

– А ты откуда знаешь? – быстро поинтересовалась Путято.

Влада чуть было не буркнула: «От верблюда», но передумала. Успеется.

– Вряд ли мои объяснения покажутся вам заслуживающими доверия, но объясню. Один мой знакомый айтишник сочинил компьютерную программу, которая умеет распознавать энергетические отпечатки людей на предметах, к которым те люди притрагивались. Что-то вроде следов личной ауры. На ключнице, о которой речь, не нашлось подобных отпечатков Ивана, зато она густо залеплена следами его опекуна. Мне было известно от самого мальчика, что его покойная мать изготовила две одинаковые вещи, и, куда делась вторая, она не уточняла. Вернее – говорила уклончиво на этот счет. То ли сгорела ключница, то ли утонула. Я делаю вывод, что вещица была подарена Ваниному отцу, когда тот еще был в семье. Вероятность того, что вещь случайно попала к Боброву, стремится к нулю. Вероятность того, что похожую вещь изготовил кто-то еще и она попала к Боброву – еще меньше.

– Мамаша Панфилова могла изготовить немножко больше таких ключниц, не находишь?

– Да хоть бы и так. Но если одна из, допустим, десяти похожих оказалась у Ваниного опекуна, это тоже о чем-то говорит, не находите?

– Достаточно. Поняла. Полезный софт. Нужно будет познакомиться с этим айтишником. Но вы ничего нового мне не сообщили. Бобров действительно является отцом Панфилова. Процедура оформления отцовства была им завершена неделю назад, а почему не поставил в известность сына, он объяснить нам так и не сумел. Развел психологию на допросе, что-то про чувство вины плел и прочую лабуду. Когда его жена родила семимесячного, он не поверил, что роды были преждевременные. Ему подсказали, что маловесность младенца еще не показатель недоношенности, что и девятимесячные, бывает, рождаются маловесными. Заподозрил ее во вранье и развелся со скандалом, не слушая заверений. Другой на его месте проверил бы, прежде чем истерить. ДНК-тесты давно уже доступны. А Бобров этот, я полагаю, к такой категории людей относится, что по кайфу ему ощущать себя жертвой, а прочих – свиньями. Обидчивость у таких возведена в степень культа, а реакция на якобы оскорбление наступает моментально, минуя мозг.

– То есть Бобров официально усыновил Ивана? – запинаясь от волнения, переспросила Влада. – И следом Ваня исчез! Выходит, Бобров нацелился на его наследство?

– Такую версию я выдвинула одной из первых. А вы, помнится, сомневались.

Влада и сейчас не могла поверить. Слишком чудовищно было предположение.

А велико ли наследство? Бобров что – погряз в долгах и обязательствах, поэтому и пошел на циничное преступление? Или подросток наследовал нефтяное месторождение на Таймыре?

– Много мать завещала Ивану? – резким тоном спросила она. – Или вы не догадались выяснить? Извините, я неправильно выразилась. Я хотела…

– Извиняю, не облекай. Но хамить не советую.

– Случайно вырвалось, – буркнула Влада, удивляясь своей внезапной наглинке.

Микробом, что ли, заразилась от Путято? В таком случае – остановись, Владислава, в себя приди. Что майору полиции позволительно, то непозволительно тебе, утонченной библиотекарше, практически аристократке.

– Отвечать я тебе не обязана, заметь. Но просвещу немного. Наследство неплохое. Во-первых, фирма – художественный салон с бутиком. В настоящее время они в штатном режиме функционируют, прибыль приносят, деньги стекаются на депозит Ивана Панфилова. Во-вторых, трехкомнатная квартира Панфилова, которую Бобров планирует сдавать в аренду. По мелочи – машинка у них в семье была неплохая, «Рено» прошлогодний, Бобров его реализовал за ненадобностью и деньги от продажи тоже положил на счет Ивана. Имеются счета в двух разных банках, в совокупности миллиона три в рублях. У самого Боброва дела обстоят неплохо, не нуждается. Но этот факт не гарантирует.

– Не гарантирует, – согласилась Влада. – Будете ждать результатов осмотра машины? Надеетесь найти доказательства преступления и заставить признаться?

– На доказательства надеемся, естественно. Но не факт, что обнаружим. К сожалению, подозреваемого придется отпустить сегодня. Срок задержания истекает, а он у нас юрист, сама понимаешь, что это значит. Небось уже сочиняет в уме жалобу. Придраться всегда к чему-нибудь можно, если подойти умеючи. Не кипятись, мы к нему наружку приставим. Может, проколется где.

– Да когда он проколется-то?!

– Проколется когда-нибудь.

– Так зачем ждать, если вот она, ключница! Пусть объяснит, как она оказалась на платформе! Я зачем звонила вам, забыли? Про нашу с Артемом экспертизу рассказать! Это же факт установленный, уже сейчас на него опереться можно!

– Какой факт?! – потеряв терпение, рявкнула Путято. – Что за хрень вы несете, гражданочка?! Кто этот твой распрекрасный факт во внимание примет? Какой прокурор, какой судья? Исходя из обстоятельств, в каких вы ее обнаружили, отпечатков пальцев на этой тряпице нет. И соплей, и слюны, и прочих жидкостей. Дождичком отмылись, ветерком выветрились! Так что и гонять моих парней к тебе не нужно было, и не погнала.

– То есть искать Ваню вы не будете? А преступника, который его похитил, вообще отпустить решили?! – гневно вопросила Влада.

– Послушай, Лукьянова, – вкрадчиво начала Путято.

– Не Лукьянова, а Лукианова!

– Именно так, Лукьянова. Послушай. Ты, конечно, можешь не верить, что мне хочется найти этого твоего Ивана, а заодно и его похитителя, это твое дело. Можешь не верить. Однако если бы мне было на все это накласть, хрен бы я стала работать в полиции. Собачья служба, поверь. Хотя не поверишь. Посмотри в словаре, что означает слово «глухарь», а заодно слово «висяк» применительно к следственной группе. А также их последствия. Кстати, никакой пищевой непереносимости у твоего Боброва нет и, судя по всему, никогда не было.

Марианна бросила трубку.

Влада сердито смотрела на умолкший мобильник и недоумевала, почему это, интересно, Бобров – ее. Взялись, понимаешь, приписывать ей небывальщину. Сначала Темка ей предъявил без всяких причин и оснований, теперь вот Путято.

А кот Шедулер неодобрительно смотрел на Владу. Раскричалась, расшумелась, эфир эмоциями взбаламутила. С хозяином лучше, потому что тише.

Сходить, что ли, проведать своего человека? С другой стороны, если хозяина дома нету, а Шедулеру пописать захочется, где он унитаз возьмет? Без унитаза никак нельзя. У Шедулера в этом смысле железная установка.

Придется с трусохвосткой пока побыть, хоть и шебутная она. А поначалу казалась спокойной.

Мир обманчив, привыкай, котейка.

«Нельзя паниковать.

Но нервы сдали.

Столько времени получалось держать их в тисках.

Дамбу прорвало. Вдруг.

Да полноте, разве – вдруг? Без причины?!

Мысли закружили, залаяли, принялись в клочья раздирать броню невозмутимости. Как жаль.

Причин было много. Ошеломляюще много.

А ты начни снова. И все будет хорошо.

Все образуется.

Пусть не по первоначальной программе. Ерунда, пустяки, программу можно подправить.

Его не должны были ни в чем заподозрить. Тем более не должны были забирать.

Сегодня шарили в машине. Что придумают завтра?

Выпустят ли? Будут держать дальше?

Сколько вопросов.

Нужно решать, нужно быстро решать, исходя из самых худших прогнозов.

И действовать. Как можно скорее.

Крысеныш не должен жить, значит, он умрет.

Убивать его будет легко.

Ненавижу».

Евгения Петровна сидела возле кухонного стола – вполоборота, ссутулившись, положив локоть на край столешницы, – и апатично вертела в руке фарфоровую чашку, рассматривая поочередно мелкие розочки по ее бокам и такой же цветочек на донце. Чашка слегка подрагивала. Противное ощущение.

Досталось Евгении сегодня. Ни свет ни заря ввалились менты, предупредив о приезде минут за десять. Видимо, боялись, что она что-нибудь припрячет. Что она может припрятать? И что они рассчитывали обнаружить в машине Антона?

Голосом, звенящим от напряжения, она спросила их главного: «В доме тоже будете смотреть?» Главный пожал плечами: «Сегодня – нет. А вообще, как начальство прикажет».

Вот возьмет их начальство и прикажет. И будут мужчины в замызганных джинсах и пыльных кроссовках расхаживать по стильным дизайнерским коврам и лапать полировку шкафов и комодов. Подмосковные уже ходили. Правда, по верхам и недолго. Как-то эти себя поведут?

Кстати, пылесосить давно пора. Забыла ты обязанности, Женя.

Вот вернется Антон, а дома пыль по углам, как перекати-поле клубится.

Почему-то ей казалось, что мальчика скоро отпустят. Может быть, подписку о невыезде возьмут, а может, и подчистую.

Не судья она Антону Дмитриевичу, не судья. Она ему защитник. Она ему помощник и понимающий близкий человек.

Захотел Антон опеку над сиротой оформить, в дом привел, не поставив свою тетю Женю в известность, – его право. Антошин выбор она приняла, хоть в душе и не согласилась.

Понял, что ошибся, решил ситуацию подправить – и это Евгения Петровна приняла. Как тяжелую и неизбежную данность.

Главное, чтобы ее мальчику, ее Антоше, хорошо и спокойно жилось. Когда жизнь в колею войдет, именно так все и будет. Что от нее зависит, Евгения сделает.

Могла ли она уехать из Антошиного дома?

Технически – да, могла. Года четыре назад он подарил ей отличную двушку в новостройке и отделку оплатил, и обстановку. Подшучивал, негодник, что не хочется ему, чтобы домработница ждала кончины работодателя, если он в завещание ее впишет.

Евгения тогда обиделась всерьез, а он поспешил исправить свой несмешной юмор и пояснил, что дарит жилплощадь, чтобы было где тете Жене голову приклонить, если его инсульт в могилу сведет или завалят конкуренты.

Про конкурентов он тоже, видимо, шутил. Какие сейчас разборки могут быть? Чай, не девяностые.

Евгения Петровна благодарила его со слезами на глазах. Подарок немалый, но здесь главное чувство. Дорожит он ею, выходит.

Она попросила позволения пустить в квартиру жильцов, он сказал: «Ну да, конечно». Велел деньги от аренды под хорошие проценты в банк переводить. Замечательный он мальчик, ее Антошенька.

Жильцов турнуть не проблема. Турнуть и въехать на свои метры. Но Евгения Петровна останется тут, выдюжит все, что им судьба послала. Его отпустят, и тогда он оценит ее преданность. Это главное.

Да, трудный день сегодня и нервный. Не успела Евгения после отъезда ментов хоть немного в себя прийти, позвонила Петелина. Интересовалась, как у Антона Дмитриевича дела и не нужно ли чем помочь.

Да чем ты можешь помочь, кукла фарфоровая? И какая тебе разница, как дела у Антона Дмитриевича?!

Делает вид, что не понимает, отчего к ним в фонд люди из полиции приходили, алиби у всех спрашивали, документы поднимали. Сидела бы тихо, не высовывалась.

Или и вправду не понимает?

Да, скорее всего. Ей же не стали докладывать, кто навел следствие на мысль, что их распорядитель может быть причастен к похищению мальчишки. Или сказали? Сказали, что от Антона сведения, а она не обиделась, не оскорбилась?

Чудеса. Бывают же такие чудеса.

Тебя практически обвинили в преступлении, а ты знай себе лезешь. Хоть плюй в глаза.

Евгения Петровна сразу просветила Антошу про эту гадину. Как только он взял за обыкновение рассказывать за ужином про «Наденьку», а после ужина, уединившись в спальне, подолгу висеть на телефоне, ведя с той же Наденькой пустые разговоры, домоправительница скумекала, в чем дело. Она решила, что с претенденткой следует познакомиться лично, дабы уберечь мальчика от новой беды.

Прямо об этом хозяину она не сказала. Выразилась иначе.

Ему не помешает знать, какая атмосфера царит в офисе «Утренней улыбки». Антон там бывает редко, а деньги туда переводит немалые. Евгения Петровна вышла с инициативой посетить фонд по незначительному делу и разведать обстановку. Финансовую отчетность фальсифицировать можно, а живой человеческий глаз не обманешь.

– Я войду тихонечко, посижу в приемной, в уголке, послушаю, о чем люди говорят, как об управляющей отзываются. Потом и в кабинет к ней зайду.

Он согласился. Видимо, был уверен, что офис фонда, вкупе с его «Наденькой», получит от верной прислуги, почти члена семьи, отличный отзыв. Видимо, он жаждал его услышать.

– Цены тебе нет, теть Женя, – сказал он одобрительно.

«Ты не представляешь, насколько», – подумала она, кивнув, и улыбнулась в ответ.

Ничего скрывать от него Евгения Петровна не собиралась и не стала.

Да, познакомилась с Петелиной. Да, милая женщина, вежливая. Со всеми приветливая. Жалко ее, одинокая, видно. Мужчину себе ищет. Даже курьеру улыбается с прищуром. Ну, это без намерений, конечно, просто чтобы форму не потерять. Думается, комендант здания к ней неравнодушен. Евгения Петровна недолго совсем просидела в ее кабинете, полчаса всего, пока пила кофе. Отличный, кстати, кофе Надежда ей заварила. За это время комендант дважды в кабинет заглядывал, лыбился, но, увидев посетительницу, исчезал. Интересный мужчина, осанистый, хоть и в летах. Дело житейское, всем счастья семейного хочется. Правда, Надюше придется голову поломать, кого предпочесть. На обед в столовую ее пригласил учредитель «Уникума». Это оптовая фирма по продаже канцтоваров, расположена на том же этаже. А склад у них под Москвой где-то, но это не важно. Конечно, этот Павел моложе Наденьки лет на пять, но ведь усатого коменданта он еще больше моложе. Если быть правдивой до конца, то не он пригласил Надежду, а она напросилась, позвонив по телефону. Сначала то есть напросилась, а уж потом он пригласил. Но эти все сведения вряд ли заинтересуют Антошу. Отвлеклась, извини, дорогой, заболталась. Главное, что обстановка в офисе приятная и ни одного слова дурного об управляющей сказано не было.

Антон как-то сразу не вник в услышанное. Уточнил:

– Надя звонила этому Павлу, когда ты у нее в кабинете кофе пила?

– Да, при мне звонила.

– Иными словами, она знала, кто ты? И понимала, что ты мне об этом расскажешь?

Евгения Петровна ответила с некоторой заминкой:

– Я в это время изучала рекламный буклет. Надежда говорила в трубку, приглушив голос. Скорее всего, она была уверена, что я не обращу внимания на их переговоры. А в чем дело, Антон? Что-нибудь не так?

Антон поиграл желваками и успокоился. Вот и ладненько, вот и хорошо.

С той поры никаких разговоров о топ-менеджере «Улыбки» не заводилось. Евгения Петровна сделала вывод, что все правильно поняла про эту профурсетку. Антон не такой человек, чтобы не проверить информацию. Наверняка проверил и перепроверил, и если не нашел подтверждения про коменданта или курьера, то на нечто подобное в процессе дознания все же наткнулся. Иначе почему тишина?

А тут эта коза вдруг звонит и интересуется, как обстоят дела у главного спонсора. Что ли беспокоится, кто ей выплачивать жалованье станет, если Антона осудят на реальный срок?

Евгения Петровна уже рот раскрыла, чтобы съязвить по этому поводу, но Петелина спросила, нету ли какой-то информации о Ванечке.

Именно так и произнесла: «О Ванечке».

Внутри у Евгении Петровны все похолодело.

Она поинтересовалась:

– Вы знакомы с… Ванечкой?

– Ну конечно, – ответила Петелина. – Они с Антоном Дмитриевичем заезжали как-то в наш офис, мы потом обедать вместе ходили.

Как-то… Заезжали… Да единожды ли?

Помирились? Сговорились?

Но почему, в таком случае, Антоша сам попросил передать в полицию через гущинскую квартирантку про офис на «Полянке»?

С того раза, как заезжали, поменялось что-то?

Или не помирились, но Петелина решилась действовать сама?

– Полиции вы рассказали, что знакомы с Иваном? – не разжимая губ, поинтересовалась Евгения Петровна.

– Не помню… – растерялась Петелина. – Наверное. Зачем это скрывать?

– Вам виднее, – процедила Евгения Петровна и разъединила связь.

Поможет ли Антону эта информация? Допустим, если Евгения Петровна сейчас наберет номер, который оставили ей полицейские, приезжавшие за Антошей, – это какая-то справочная служба, – так вот, если она позвонит им и попросит передать следователю, который ведет дело об исчезновении Ивана Панфилова, что курица с «Полянки» виделась с мальчишкой и поэтому могла оценить реальную опасность для своего благополучия, то как это отразится на Антошеньке? Поможет ли? Не повредит ли?

Непростой вопрос. Нужно оставить эту возможность на потом. А пока…

Евгения Петровна отставила чашку и встала с табурета.

А пока следует заняться уборкой.

Это только кажется, что времени много. А его может и не быть совсем.

Она не любила роботы-пылесосы, которых в доме имелось целых два, потому что считала, что те не убирают, а лепят халтуру, но сегодня решила дать им задание на втором этаже. А на первом она воспользуется пылесосом обычным, с аквафильтром и турбонасадкой, а потому оглушительно шумным.

Главное, что она себе задание дала и может приступать к выполнению.

Напиться, что ли, вечером, после всего?

Хотя… Не стоит. Одна вон напилась, и где она сейчас?

– Лев Алексеевич, готовы документы на Боброва? Отпускать будем.

– За фигом?! У нас еще сутки в запасе. Пусть посидит, может, вспомнит чего-нибудь, – распрямляясь над клавиатурой и массируя пальцами зажмуренные веки, проговорил Скоморохов.

– Ты, конечно, резонно говоришь, Лева. Но давай-ка мы сегодня его уже отпустим. Ребята ему жучка посадили в машину? Вот и славненько. От проходной тоже нужно будет за ним немного походить. Возьмешься? Или Пастухова назначим? Нет, давай лучше ты, Саша у нас заметный.

– А я, выходит, у вас невзрачный? – сделал вид, что обиделся, Лева.

– А ты у нас, как Сол Пензер, ловкий и незаметный.

– А кто это за Соло такое?

– Сыщик. При Ниро Вульфе состоял. Не надо спрашивать, кто такое Ниро Вульф, лады? Так вот, про Боброва. Нужно будет посмотреть, куда в первую очередь он стопы направит.

– У него варианты, что ли?

– А то. – Марианна усмехнулась. – Имеются, как я полагаю. Мне запись анонимного звонка передали. Звонили на общую линию, могло и в спам попасть, но девчонки у нас на приеме хорошие сидят, прям хоть премируй. Вчера звонила дамочка, сообщила, что у нашего подозреваемого шуры-муры наблюдались с некоей Надькой Петелиной, но она ему наставила рога, он узнал и отношения с шалавой прекратил. А она, шалава эта Надька, долгое время успокоиться не могла и допытывалась настойчиво, кто из персонала ее грязью в глазах кавалера обмарал.

– Погоди, Вадимовна, это не та ли Петелина, которая…

– Именно та, которая. Та, что рулит фондом «Утренняя улыбка», а данный фонд спонсируется нашим подозреваемым.

– И пацана вызвали на встречу в Сокольники, отправив сообщение из подземки рядом с офисом фонда. Но на встречу он не попал.

– А откуда ты знаешь, Лева, что не попал он на встречу? – вкрадчиво поинтересовалась Путято.

– Да блин… И не знаю я этого, выходит… Получается, была причина у Боброва отправить пацану сообщение именно с «Полянки». Смотри, Вадимовна, что прорисовывается. Бобров решает устранить усыновленного Панфилова. Заодно он запланировал подставить неверную пассию, чтобы таким способом отомстить. Он же сам навел нас на мысль, что к исчезновению подопечного может быть причастен кто-то из фонда. Рассчитывал, видно, что следаки начнут там рыть и докопаются, что Петелина затаила на бывшего ухажера зло. И решат тупые ментяры, что есть у нее мотив расправиться с ни в чем не повинным Панфиловым, поскольку знает она о трепетном чувстве спонсора фонда к приемышу. Думаешь, зачем Бобров сейчас изображает, как сильно дорожил парнем? Настолько сильно, что даже усыновил. С целью усиления акцентов изображает. А для подстраховки он еще и шебутную особу из Тимофеевки привлек, чтобы она вам доложила о том же о самом. Так сказать, продублировал инфу.

– Лукианову имеешь в виду? Она не знала, что дело Панфилова мы ведем. У нее задача была попроще – передать с кем-нибудь эти сведения в следственную группу, ну а я именно тот самый «кто-нибудь» и была для нее. Знакомые у нас с ней общие. Сегодня она снова звонила. Пятнадцать минут назад. Сообщила любопытный факт, практически ничем не подтверждаемый. Конечно, если не брать в расчет пургу про какой-то невиданный софт, при помощи которого была произведена экспертиза. Я пока не знаю, как к этому факту относиться… Но, пожалуй, сбрасывать со счетов его не стоит. Лукианова уверяет, что та вещь, про которую я забыла совершенно, чехол какой-то из бечевки, не Ивану Панфилову принадлежит, а его папашке, то есть Боброву. А поскольку найден он был в знаковом месте, на железнодорожной платформе в сторону Москвы, то приходит мысль о подтасовке улик. Догоняешь, кто вещдок нам подбросил? Правильно, Бобров. И сделано это было с единственной целью: чтобы мы решили, что Иван уехал на электричке в Москву. Рыло в пуху у Боброва по самые уши. Но предъявить мы с тобой ему ничего не можем, поскольку нас с этой экспертизой он на смех поднимет. Посему отпускаем сокола и садимся ему на хвост.

– Так почему у него варианты есть, не понял я?

– Потому. Если он сам отправил Ивану приглашение приехать в Сокольники, вызовет такси и домой поедет. Ну а если к исчезновению сына он непричастен и подозревает Петелину, к ней разбираться рванет.

– А если подозревает, но не рванет? Душ ему, к примеру, принять сильно хочется, вши замучили. Будем выводы делать?

«Или поедет в какое-то третье место. Чтобы завершить незавершенное. Если оно не завершено», – подумала Марианна.

– Лев Алексеевич, мы наблюдать будем, я же сказала. А потом уж и выводы делать.

Влада сказала коту:

– Сейчас мы займемся выпечкой. Если тебе неинтересно, отправляйся на крыльцо.

Шедулеру не было интересно, однако еще никто из двуногих не добился успеха, управляя котами. Он остался на кухне, усевшись столбиком на табурет возле стола.

После разговора с Путято Владе непременно требовалось отвлечься от мрачных мыслей. Толку от них не было, они лишь ели мозг и гадили туда же. Вторым пунктом на утро был звонок в справочную «Скорой», но нервы он точно не расслабит, да и делать этого Владе не хотелось. Она позвонит, но позже.

А пока можно покулинарить. Давненько не подкармливала она студента пирожками. Напечет сейчас пирожков, отправит ему сообщение на электронку с вопросом, как дела, получит ответ и отнесет гостинец болящему.

– А тебя я в доме запру, – сказала она Шедулеру строго. – Сама пробегусь через дорогу, к твоему хозяину. Ненадолго, не дуйся. Если он уже может существовать с тобой под одной крышей, то придет за тобой. Или ты сам своими лапами дотопаешь. Слишком ты толстый, голубчик, чтобы таскать тебя в переноске.

Дрожжей в холодильнике не нашлось, досадно. Придется лепить халтуру, хотя…

Если взять обычной блинной муки и замесить на сметане, получится вполне съедобное тесто. Такие пирожки следует делать крошечными, тесто раскатывать тоненько, начинять мясцом и яичком, сваренным вкрутую.

Фарша говяжьего тоже не было, запустила хозяйство Влада. Был кочан молодой капусты, а пирожки с капустой еще поспорят с мясными, кто из них козырнее.

Кот флегматично и вполглаза наблюдал за процессом готовки, в основном рассматривая обои, потолок и половицы и еле заметно шевеля ушами. Его больше интересовали посторонние шумы и запахи, нежели невкусное занятие временной прислуги.

Шинковка капусты с последующим ее тушением кота не впечатлили совершенно. А потом из холодильника была извлечена сметана в полулитровом контейнере, которую трусохвостка тут же испортила, смешав с мукой. В принципе, с мукой сметана тоже должна быть съедобной. А не попробовать ли?

Кот переместил передние лапы на краешек кухонного стола, вытянувшись мостиком, и обеспокоенно наблюдал, как еда превращается в невесть что, начиненное невесть чем. Не вытерпел и сказал, что он желает отведать вот эти липкие лоскутки, пока еще не все испорчено.

Влада кота не поняла или не захотела понять, и тогда Шедулер смахнул лапой ближний лоскутик, который шмякнулся на половицу, распылив вокруг себя облачко муки. Следом за лоскутиком спрыгнул кот.

– Шедулер, – проговорила Влада с укоризной, – ты же это не ешь.

Кот приподнял на нее морду, облизнувшись.

– Как бы у тебя заворота кишок не случилось, – сказала Влада озабоченно. – Не смей воровать со стола! Если не угомонишься, прогоню на улицу. Но прежде сделаю тебе промывание желудка, теперь я это умею.

Кот прекратил чавкать и, бросив тесто недоеденным, степенно удалился в комнату, чтобы, запрыгнув на подоконник, погонять по оконному стеклу муху, если таковая к окну подлетит.

«Оказывается, с котами можно вести диалоги. Надеюсь, это не симптом психической болезни», – улыбнулась Влада, отправляя противень в духовку.

Дом наполнился дразнящим запахом домашней выпечки, и, взглянув на часы, Влада решила, что минут через пятнадцать, когда пирожки можно будет аккуратно переложить в маленькую корзинку, устланную белой льняной салфеткой, она напишет сообщение Артему. И подождет ответа.

Пирожки в любом случае не пропадут. Даже если вредный мальчишка ответит, что он категорически против, чтобы Влада появилась у него на пороге, хоть бы и с пирогами.

Может ли такое случиться?

«Это вряд ли», – с самодовольной улыбкой подумала Влада.

И тут же, возмутившись, спросила себя: «И отчего ты так считаешь, милочка? И почему ты этому так рада?»

Посмотри на себя в зеркало, кошелка старая, хорошенько посмотри. Выбрось из головы прикидки и примерки, ты не права. Хотя бы сама с собой не лукавь, это плохо кончится, и не только для тебя.

И оставь мальчика в покое.

Влада в сердцах шлепнула пустой корзинкой по столу.

Ну, посмотрела, выражаясь фигурально.

А дальше что?

Скормить пироги Артемовому коту? Отнести к станции и продать по дешевке? Лишь бы не навязывать заботу с целью охмурить?

Так, значит, признаешься? Охмуряла все это время?

Она засмеялась злым смехом. Шедулер возмущенно оглянулся.

Что ты мне дело шьешь! Разве так охмуряют современных молодых мужиков? Разве не одевают для этого мини-юбки и топы без бретелей? Не поливаются парфюмом с феромонами? Не смотрят загадочно и зазывно из-под густо накрашенных ресниц, кончиком языка касаясь верхней губы, распухшей от геля?

Сказанула. Так охмуряют простушки простачков. А ты у нас девушка умная, тонкая и хитрая. А он у нас мальчик умный и сторожкий.

Думаешь, нашла подходец, ведьма загребущая? Вкрадчиво, исподволь действовать принялась, запасясь терпением? Оттого и радуешься, что добычу почуяла? Ууу, змеюка-подлюка…

Влада плюхнулась на табурет, на котором недавно сидел Темкин кот, и горестно вздохнула. Похоже на правду?

Похоже.

Что с пирогами-то делать будешь?

А что с ними делать можно… Конечно же есть.

На комоде загудел телефон в режиме вибрации. Номер незнакомый. Кажись, тот, с которого звонили утром спамеры. А может, другой.

– Да, – проговорила Влада вялым голосом.

– Але, – отозвался телефон голосом испуганным, совсем не похожим на спамера.

– Да. Я вас слушаю, говорите, – повторила Влада.

– Это кто? – испуганно отозвался голос.

– А кому вы звоните? – спокойно поинтересовалась Влада.

– Мы девушке одной звоним. Которая со своим напарником к нам вчера заходила. Вы еще про пацанчика спрашивали. Мы ремонт у него делаем, в квартире. Это вы, что ли, девушка?

– А, это вы! – вскричала Влада. – Я вас помню, ребят, конечно. Толик и Сережа? Что-то нашли интересное?

– Славик, – обиделся Славик.

– Да-да, конечно, Славик. Неужели есть новости по нашему вопросу?

После паузы трубка спросила:

– А напарник ваш разве вам не передал?

Артем что-то узнал от них и должен был ей передать? Но когда узнал? И почему не передал?

– Он приболел, напарник наш. Вы можете повторить, о чем ему рассказали?

– Так ведь мы ему не рассказывали, а показывали. А он велел позвонить ментам, чтобы те, значит, приехали сюда и забрали, как полагается по процедурам. Мы согласились, но прям не лежит душа к этому, хоть волком вой. Мы вот зачем вам звоним. Чтобы вы сами прозвонили в ментовку, а то нас повяжут, а если вы позвоните, то нас не тронут. Он, напарник ваш, сказал, что у вас связи есть в полиции, так получается, вам и сподручнее. А если вы у них на службе, то вообще звездочку дадут.

Очень это странно.

Зачем и почему Артем появлялся в Ваниной квартире, не сообщив предварительно, не согласовав, не предложив, наконец, поехать вместе? Все это можно выяснить потом у самого Артема. И Влада выяснит непременно.

Однако что ребята обнаружили? Отчего такая суета?

– Конечно, в полицию я позвоню и расскажу. Только о чем? Давайте по порядку, Славик.

– Мы одежу нашли в пакете под вешалкой. Не наша одежа. Рубаха и джинсы.

– И давно нашли?

– Да сразу, как вы свалили… То есть как только вы ушли от нас. Толик и нашел. Прям как по заказу, блин. Не было печали. Я ее в мусорку хотел по темному времени снести, да и Толян почти согласился, но тут напарник ваш подвалил. Мы и передумали.

Выходит, Артем приезжал в Москву, когда уже стемнело. Забавно. Она голову ломала, почему сосед не поторопился на помощь, когда она с теткой Таней возилась, а сосед просто по московским проспектам катался.

Да-да, можешь не повторять, помню. Он не мог знать, что тебе нужна помощь, пока к гущинским воротам не подъехала машина «Скорой». Видимо, Темка выкатил свой «Опель» раньше.

С ним же приключилась аллергия на кошачью шерсть. Поехал за препаратом, не дожидаясь утра, и решил заскочить к ремонтным рабочим? Большой крюк он сделал, однако.

– Ну, мы договорились? – разорвал поток ее мыслей голос Славика.

Влада сказала:

– Я сейчас найду ваш номер в вотсапе. Вы там есть?

– Ну, – сказал Славик не очень радостно.

– И сделаю видеозвонок. А вы мне покажете вещи, которые нашли.

– Да на фига?! – вспенился Славик.

– Это мое условие. Иначе ментам звоните сами.

Потом она сосредоточенно всматривалась в видео на дисплее смартфона, которое транслировал ей Славик-штукатур, а может, плиточник, и не могла понять, как такое может быть. Джинсы, похожие на Ванины, и рубашка, похожая на ту, в которой Влада неоднократно видела мальчика в библиотеке, как могли оказаться там, куда Ваня не заходил? А потом она увидела пятно на рукаве и похолодела.

– Это кровь? – по возможности невозмутимым тоном поинтересовалась она.

– Да нет. Что вы все: кровь да кровь!.. Краска засохшая, масляная. Вовремя не вывели пятно, теперь уж не отмоешь. Хоть в бензине отмачивай, хоть в уайтспирите. Здесь у нас такой нет, потому как уличная она. Але! Вы тут, девушка?

– Спасибо, – произнесла она отрешенно. – Вы очень помогли.

– Так вы позвоните в полицию? Нам не волноваться?

– Позвоню. Непременно. Можете не волноваться.

И она вновь набрала номер Марианны.

Она набирала раз десять, выслушивая короткие гудки, а затем сообщение, что абонент временно недоступен, и вновь короткие гудки. Она не любила автоответчики, но сейчас свою неприязнь преодолела.

«Марианна Вадимовна, – сказала она в бездушную пустоту, – нельзя выпускать Боброва. Ни в коем случае. Он опасен для Ивана. Вы только поверьте. Я вам попозже перезвоню».

Если ее догадка верна, шанс выжить у Вани сохранится лишь до того времени, как Бобров возвратится в логово.

Если, конечно, Иван еще жив.

«Никакой пищевой непереносимости у твоего Боброва нет», – сказала Путято.

«Вовремя не вывели пятно, теперь уж не отмоешь», – сказал плиточник Славик.

Догадка зажглась яркая, уверенная, и не догадка вовсе, а озарение, отчего дух перехватило, разметало все прочие мысли, будто вал штормового ветра, внутри которого невозможно дышать. Игнорируя причинно-следственные звенья заумных рассуждений, она мгновенно взлетела в степень знания – бесспорного и абсолютного.

Она не отвечала на вопрос – почему. Она отвечала на вопрос – где.

Страха не было. Владе было азартно-весело. И возбуждение вспыхнуло веселое, ликующее. Еще немного, какие-то полчаса, а может, меньше, и она отыщет Ваню и спасет.

Пугающую мысль, что вместо мальчика она наткнется на его останки – каменно-твердый труп, скорчившийся, безобразный, – гнала, гнала, гнала!

Она ни к кому не станет обращаться для подмоги, тем более – к соседу. Подумает еще, что Влада ходы к нему подбирает. И пирожки сама потребит, за несколько дней справится.

Влада обратилась бы к тетке Таньке, как ни странно.

Как она там?

Несчастный человек, если разобраться. Оседлал ее алкоголь, поперед стреножив. До чего дошла Татьяна – загадки сочиняет без отгадки, лишь бы бухло получить. Что она там орала в голос возле сельмага? «За бутылку скажу, за две – не буду»? Бред полный, нелепица и стыдоба. Суть загадки Влада помнила не особенно отчетливо. Помнила свой ответ – стиральная машина с опцией сушки. А тетка Танька загорланила: «А вот и нет!» И прибавила про две бутылки.

Тем не менее была бы нынче квартирная хозяйка дома и трезвая, именно ее попросила бы Влада оказать поддержку – моральную, не физическую. Пока Бобров в СИЗО или в пути, много мускулов для освобождения мальчика не потребуется. Ну а если Ванин опекун, он же папенька, на подходе или уже прибыл в конечную точку, мальчика не спасет даже супергерой. Потому что будет поздно.

Наказав Шедулеру занавески не драть и горшки с фиалками не ронять, она заперла его в доме, не забыв оставить приоткрытой дверь санузла.

Влада слыхом не слыхивала о котах, которые отказывались бы справлять свои дела на травке, на грядке, в детской песочнице, требуя предоставить им унитаз. Темка делился, как однажды забыл позвать хвостатого в дом перед тем как уехать в Москву по работе. Все пять часов хозяйского отсутствия несчастное животное промаялось на улице под дверью, а потом рвануло с громким мявом в сортир. Сутки кот не общался с хозяином, обиженный. А Влада рассудила, что не от обиды, а из вредности тот не общался. Наказать решил своего человека, чувство вины вызвать и усилить. Она тогда так коту и сказала. Кот не отрицал.

Торопливыми шагами – хотелось бы бегом, но ни к чему внимание граждан привлекать – она направилась на соседнюю улицу к усадьбе юриста.

Волновалась ли она? Не очень. Позвонит в домофон, к калитке выйдет экономка и ее впустит.

Влада резко остановилась, не дойдя до первого поворота.

Окажись ты на месте прислуги, да не простой, а преданной и надежной, позволила бы посторонней гражданке проделать то, что собираешься проделать сама?

Нет, нет и еще раз нет! Ты толчками и тычками выпихнула бы нахалку вместе с ее дурацким предложением за пределы владений и еще обругала бы напоследок да пообещала написать кому следует.

Влада побрела обратно. Время, конечно, дорого, но смысла нет поторапливаться, если не знаешь, что предпринять.

Возле Темкиного особняка план был сгенерирован.

Удачный день, сплошные озарения.

Осмотрев свои спортивные брюки цвета слоновой кости, решила, что следует переодеться. Она зайдет на половину тетки Тани и позаимствует хозяйкин дождевик и ее же камуфляжные штаны, в которых Гущина хаживала за грибами. Если испачкается амуниция, то и отстирается без проблем, чего не скажешь о деликатном трикотаже.

Переодевшись, она вытащила из сарая стремянку из потемневшего алюминия с треснувшими в нескольких местах синими пластмассовыми накладками – ею тетка Таня пользовалась, когда хотела вымыть оконные наличники. Потом направилась к воротам Артема.

Набрав код домофона, Влада отворила калитку и быстрым шагом пересекла двор, всем сердцем желая, чтобы Артем не заметил ее появления, не вышел на крыльцо, не начал задавать вопросы, отнимая драгоценное время, не воспрепятствовал бы ей, услышав ответ. К счастью, никто не помешал ей обогнуть особняк и углубиться в дебри сада.

Она прошла мимо грядок с петрушкой и укропом, которые, судя по всему, выросли сами, без участия человека, по привычке к этому месту. Продралась сквозь малинник, цепляясь полами плаща за колкие гибкие лозы, усеянные мелкими бурыми ягодами, от вида которых сводило оскоминой скулы. Достигла угловой зоны Артемового участка, огороженного забором из сайдинга – надежным, высоким, опирающимся на столбы из красного кирпича. Раскрыла стремянку и забралась наверх.

Если ты делаешь по утрам приседания, взяв в каждую руку по гантеле, пусть всего-то килограммовой, даже не каждый день, а два-три раза в неделю, то перетащить стремянку с одной стороны забора на другую, усевшись верхом на широкую сваю, будет делом хоть и не совсем пустячным, но в чем-то даже жизнерадостным.

Однако, перебравшись на сопредельную территорию, Влада поняла, что попала в западню. Чтобы проникнуть в сад юриста Боброва, ей требуется преодолеть еще одну ограду, на этот раз возведенную этим самым юристом. Не им собственноручно, но согласно его идее.

Конечно, было бы странно, если бы ограды не было вовсе. На это Влада не рассчитывала, однако представляла ее несколько иной – точно такой же, как по передку его усадьбы, ажурно-решетчатой, метра в полтора высотой, через которую можно было бы перебраться без всяких дополнительных подъемно-транспортных приспособлений.

А этот забор даже с имеющимся приспособлением не одолеть. По сравнению с тем, через который Влада только что перемахнула, бобровский был выше более чем на полметра. Из плюсов – он был целиком сложен из кирпича и имел верхнюю кромку, соответствующую толщине стены – в две ладони, как предположила Влада. Но это ей мало чего давало. Допустим, вскарабкавшись на последнюю ступеньку лестницы, Влада сможет подтянуться на руках, ухватившись за эту кромку, и вползти на нее животом, а затем оседлать, но перетащить стремянку на другую сторону, чтобы по ней спуститься, уже не получится.

«Придется прыгать», – с неудовольствием подумала она.

Прыгать с высоты двух с половиной метров было страшно и очень не хотелось.

И что там внизу по ту сторону? Она не знает.

«Радуйся, что юрист не протянул по изгороди «колючку» в три ряда, – съязвила Влада. – И не пустил по проволоке ток».

Хватит острить, пора действовать.

Она вцепилась пальцами в край кирпичной кладки и, оттолкнувшись ногой от лестничной перекладины, рывком забралась на забор. Стремянка, покачнувшись, с лязгом свалилась набок, подмяв под себя нежные ростки редиса.

Ну и подумаешь. Влада не собиралась возвращаться тем же путем, она рассчитывала цивилизованно выйти из усадьбы через парадный вход, когда закончит здесь все дела. А тетки-Танину стремянку Влада выручит позже. Объяснит что-нибудь артемово-бобровским соседям и вынесет стремянку с их участка – тоже цивилизованно.

Прыгать с верхотуры не понадобилось, Влада вовремя сообразила, что можно повиснуть на руках, а потом пальцы разжать. Падение на мягкий грунт, поросший травкой, составило в итоге не более метра, но было все равно страшно, и локоть она ушибла, и бок, и ладони оцарапала.

Время близилось к полудню, и солнце включилось на полную мощь. Плащ из прорезиненной ткани раскалился и прилипал к взмокшим плечам, рукам, шее, но Влада гасила раздражение. Благодаря защитному колеру дождевика она не сразу привлечет внимание экономки, если той вздумается посмотреть в сторону редких фруктовых деревьев, именующихся у Боброва садом.

Не то решит Петровна, что за периметр проникли злоумышленники, и пульнет по силуэту из двустволки.

Владе только бы к фундаменту особняка без помех добраться, а там до цели рукой подать.

Что она предпримет, если ее догадка окажется верной, она не знала, и это было плохо. Нельзя вот так наобум действовать, не просчитав варианты. Но разве у нее было для этого время? Влада полагала, что нет.

В конце концов, не такая уж упертая идиотка Фомина, чтобы из соображений лояльности к нанимателю чинить препятствия закону и порядку.

Владе хотелось в это верить.

Крадучись и прошмыгивая от яблони к яблоне, от ажурной беседки, увитой плющом, до барбекюшницы из красного кирпича, она наконец приблизилась к тыльной стене особняка и смогла явственно расслышать доносящееся из окон первого этажа грохочущее завывание мощного пылесоса.

Правильно, что Влада не пошла в калитку. Из-за такой какофонии в пространстве комнат экономка не смогла бы разобрать треньканье домофона.

И хоть Евгения Петровна занята уборкой, вести себя надо тихо и осторожно. Тем более сейчас, когда проникновение уже совершено.

Прижимаясь спиной к высокому фундаменту, в надежде что так ее не будет видно из окон особняка, она медленно перемещалась вдоль стены, пока не добралась до угла. Выглянула. Во дворе никого. Удача.

Пришедшая в голову мысль заставила ругнуться шепотом.

Что будешь делать, Влада, если нужная дверь окажется запертой?

Да ничего особенного делать не буду.

Попрошу домоправительницу отпереть. Все дела.

Прослушав сообщение автоответчика, майор Путято простонала сквозь зубы.

Послание было записано, когда она сидела на утреннем совещании у генерала. С отключенным телефоном, что естественно. По приходе в отдел проверила звонки и обнаружила вот это.

Что этой девице надо, а? С какой стати она все время лезет, путается под ногами и не дает компетентным органам уж как-нибудь самим разобраться с делами, на которые, между прочим, они и поставлены?!

И как Марианне следует отнестись к новому всплеску активности этой Лукиановой?

Марианна не была дипломированным психологом, но на службе, которую когда-то выбрала делом жизни, многого не добьешься, коли не являешься психологом по природе.

Она не усомнилась ни на миг, что девица намерена предпринять какие-то резкие шаги. Позвонив, чтобы высказать опасения насчет Боброва, подсознательно попросила Марианну о поддержке. А может, и осознанно попросила. Вопрос только в том, настолько ли серьезна ситуация, насколько Лукианова психует.

Марианна набрала номер Скоморохова.

– Лев Алексеич, как у тебя? Ведешь его?

– Все нормуль, Вадимовна. Клиент поймал тачку от проходной. Я за ним крадусь потихоньку. Сейчас мы по МКАДу пилим уже.

– Ты на «Калине»?

– Обижаешь. Еще бы заподозрила, что на «жигуле». На «Киа» еду. Самая что ни на есть незаметная машинка, беленькая и в меру пыльная.

– Ну ты молоток. Звонил он кому-нибудь?

– Похоже, звонил. Прям с тротуара. Я бы подумал, что такси вызванивает, ан нет, поймал потом частника.

– То есть сначала говорил по телефону, а затем тачку поймал?

– Так точно. Тьфу ты, нахватался от Сашки, – рассердился на себя и на Пастухова Левка. – Я говорю, в таком порядке все и произошло. Разговор велся минуту, не дольше. Похоже, что с кем-то о чем-то он договорился. По роже видно было, что без лирики. Пастухов не докладывал?

– Я у Тищенко была на совещании. Только вошла.

– Дыни раздавал?

– И дыни тоже. Когда соберемся, доведу. Значит, разговаривал… Я уточню у Саши Михайлыча, о чем и с кем, и тебе коротенько напишу. Или аудиофайл вышлю. Чтобы ты тоже в курсе был.

– Зачем ты это сделала?!

– О чем ты?

– Не догадываешься? Я через час буду в «Улыбке». Не уходи никуда.

– Тебя… отпустили?

– Удивлена? Сиди у себя, нужно поговорить.

– Я… не на месте. За час добраться до офиса не успею.

– Где ты?

– В дороге. Не важно. Буду в фонде после обеда. Подъезжай после двух. Или мы могли бы встретиться как обычно...

В трубке короткие гудки.

Он услышал знакомые страшные шаги в соседнем помещении, затем – шум отодвигаемых предметов, невнятное бормотание – очень близко, за переборкой. И почувствовал исходящую оттуда, извне, чужую ненависть и для него, Ивана Панфилова, предрешенность.

Он замер в испуге, соображая, как должен поступить, но, набравшись мужества, сказал себе, что поступит по плану.

Исключив пункт первый.

Ему не понадобится колотить ногами в дверь и орать дурниной, принуждая врага действовать. У врага были собственные расчеты и планы. Враг начал действовать сам.

Оттого и растерялся Ваня, оттого и засуетился, поспешно занимая позицию сбоку от двери с ведром на изготовку. Он потерял время, чтобы освободить свое оружие от содержимого, выплескивая остро пахнущую жижу в дальний угол, и это неучтенное обстоятельство прибавило нервозности. Но разве он мог все учесть?

Он говорил себе, стуча зубами: «Легкотня, а не работка. Пусть только сунется, сразу получит по бубну. Со света фиг чего тут разберешь, у меня преимущество. Нет, целых два преимущества, а первое – внезапность».

Он услышал скрежет засова, а потом дверь начала со скрипом приотворяться. В образовавшуюся щель проник клинышек тусклого света, показавшийся Ване вспышкой электродуги. Он загородил глаза ладонью, отвернулся, и в тот же момент лампочка, торчащая изнутри над проемом, слабенькая, максимум в сорок ватт, нанесла по его глазам второй и окончательный удар.

Вскрикнув от подлой и жгучей боли, Ваня выронил ведро, с гулким грохотом покатившееся по бетонному полу, и плотно прижал к глазам руки, боясь нового светового удара.

Враг, схватив его за локоть, дернул от стены, дернул с такой ненавистью и злобой, что Ваня похолодел от ужаса. А потом враг принялся отдирать Ванины руки от лица, и у него получилось, он был очень сильный. Ваня крепко-накрепко зажмурил веки, но обжигающий свет достигал роговицы все равно.

«Выбрался, ловкий гаденыш, уродец, мерзкий щенок», – бормотал голос монотонно и без интонаций, и от этого нечеловеческого голоса стало страшно до невыносимости. Ваня закричал отчаянно, не надеясь на помощь, от ужаса закричал и от полной безнадежности, но крик его был недолог и слаб. Ему на голову вздернули пакет из супермаркета, дышать стало нечем. Кричать тем более. Ваня сполз вдоль стены на пол.

Так же боком, прилипнув к высокому фундаменту, Влада преодолела несколько метров, отделявших ее от двери в котельную. Бывшую котельную, в нынешнем качестве – крольчатник. Потянула металлическую створку на себя, та подалась. Вот и славненько. Внутри можно будет расслабиться. Экономка наверху, хозяин избы – в дороге.

А что, если хозяин-то как раз в котельной? Потому и дверь незаперта!

«Не может такого быть, – строго одернула себя Владислава. – Юрист закрылся бы изнутри, если твои предположения хоть чего-нибудь стоят».

Она увидела у ног лестничную площадку метр на метр, огороженную стальными перилами. От площадки четыре ступени вели вниз, в котельную, которая оказалась квадратным помещением, довольно просторным, с полом, выложенным бело-коричневой плиткой, и стенами, оштукатуренными и окрашенными светлой краской. Окон под потолком не было, однако полуподвал был освещен настенными светильниками ради ее теперешних обитателей – кроликов в количестве восьми особей, разнесенных по четырем вольерам.

Вольеры размещались уголком справа и вдоль стены, противоположной от входа. Еще имелся стеллаж в левом углу, загруженный, судя по всему, упаковками крольчиного корма. В левую стену была вмурована топка с чугунной дверцей, округлой в верхней своей части, и массивным засовом на ней.

В помещении стоял тугой запах зверинца. Грызуны в клетках топали сильными лапами и, смешно подбрасывая зад, беспокойно перемещались внутри вольеров. Влада решила, что переполох из-за нее.

Ивана видно не было, но Влада и не думала, что он тут. Ей нужна другая дверь. Он за ней. Влада его выпустит.

Вход в угольную кладовку нашелся не сразу. Если припомнить, где по отношению к наружным стенам расположено загрузочное окно, которое совсем недавно заложили кирпичом, то кладовка должна быть слева. А вход в нее где-то за стеллажом. Который, кстати говоря, от стены отодвинут.

Криво так отодвинут, неаккуратно.

Твердыми шагами Влада пересекла крольчатник.

Сердце испуганно забилось – из-за стеллажа до нее донеслись невнятные звуки.

Заглянув за шкаф, она увидела в стене дверь, которую искала.

Дверь была приоткрыта наружу. Звуки раздавались изнутри – неприятные, страшные. Пахло уже не зверинцем. Пахло клозетом.

Стало не по себе, и, вместо того чтобы броситься в кладовку, она замерла в нерешительности.

Пока ты переминаешься с ноги на ногу, с Ваней может случиться непоправимое.

Влада рывком распахнула створку настежь.

– Что вы тут делаете?! – удивленно и растерянно воскликнула она, обращаясь к человеку, сидящему на корточках к ней спиной.

Он ее не расслышал, на окрик не отреагировал, напряженно двигая плечами и лопатками и продолжая цедить сквозь зубы невнятную брань.

Чем-то весьма для себя важным был поглощен одетый в синий спортивный костюм обладатель мощного торса и накачанных бедер.

Влада заполошно завертела головой, ища Ваню, и никак не могла найти, свет был тусклый, пол и стены серые, да и смотрела она все время не туда.

А потом совсем близко увидела мальчишечьи ноги, обутые в кроссовки, которые беспомощно скребли бетон, – это все, что можно было рассмотреть из-за спины фактурного незнакомца.

Она кинулась вперед и сразу увидела, чем занят убийца.

Потому что это был убийца.

Навалившись всей массой на Ванины запястья, он прижимал их к полу, не позволяя освободиться от мешка на голове.

От мешка на голове!

Смешного, желтого, с красной надписью «Самые низкие цены».

Стянутого скотчем на Ваниной шее.

– Прекратите немедленно! – визгливо, с подступающей к горлу истерикой, выкрикнула она, дернув человека за плечо, и тут он распрямился.

Распрямлялся не спеша, с разворотом, а выпрямившись, не стал прятать лицо. Его черты были до неузнаваемости обезображены гримасой ненависти и безумной ярости, и взгляд его жег Владу той же ненавистью, сдобренной той же яростью.

Оттого она его не узнала сразу.

Человек поднял руку с открытой ладонью и широко замахнулся от плеча, целясь ей по глазам. Пальцы с большими узлами фаланг, толстой сморщенной кожей, как на лапе стервятника, с такими же страшными, хищными когтями, были напряженно полусогнуты, веки презрительно сощурены, и судорогой злобы сведен рот.

В этот момент Влада поняла, кто стоит перед ней, и открытие настолько ее поразило, что она замешкалась и пропустила удар, успев лишь отдернуть голову вбок.

Пятерня с силой впечаталась ей в ухо, под черепом зазвенело, перед глазами поплыли радужные круги. Влада отлетела к боковой стене каземата.

– Ах ты стервозина, – проговорила она, прижав к уху ладонь и помотав головой, чтобы разогнать туман перед глазами.

Ухо болело, голова болела, спина, которой она шарахнулась о бетон, тоже болела, будет страшный кровоподтек, но полученное знание придало ей силы и отваги.

Она быстро осмотрелась, надеясь найти в тесном пространстве кладовки, чем бы вооружиться и двинуть без разбора куда попадет по Ваниному врагу, вот бы бейсбольная бита нашлась, но смогла разглядеть лишь перегородивший противоположную стену дощатый ларь метровой высоты со съехавшей набок откидной крышкой, опрокинутое оцинкованное ведро около него, и, наконец, почти новую совковую лопату в метре от себя, прислоненную к стенке.

Лопата – вещь полезная хоть в хозяйстве, хоть в потасовке, не хуже биты, а чем-то и получше. Можно черенком по коленным чашечкам заехать, а можно и совком по кумполу.

Но не успевала Влада схватить древко. Враг двигался хоть и неторопливо, и в своей неспешности был глумлив, однако уже приблизился почти вплотную и отводил руку для второго удара, а Владиславе и первый-то не понравился.

Осталось на выбор – либо закрыться руками, либо самой махнуть кулачком по морде врагу, но в этом смысле Влада не была в себе уверена.

Что ты все остришь, идиотка, как будто красуешься перед кем. Ситуация такова, что нужно моментально принимать решение, а не упражняться во внутреннем остроумии.

Однако если она перестанет юморить, то испугается, а страх для нее всегда был плохим советчиком, из-за него мысли путались-разлетались, а поджилки начинали трястись.

«Убьет, – отчетливо поняла она, прочитав в глазах преступника приговор. – Порешит нас обоих. А останки скормит свиньям. Или пустит на начинку для пирожков».

Ну, коли так, и терять все равно нечего, Влада вдарит головой во вражье пузо, авось не промажет.

Как хоть это делается? Нужно сначала присесть, а потом резко боднуть, или бодаться сразу, согнувшись в пояснице?

Она колебалась, а враг – ни секунды. Он действовал с той прямолинейностью, которая гарантировала стопроцентный успех, и опережал Владу на несколько ходов.

И опередил бы, если бы не подоспела помощь.

Его клешню в замахе перехватил Артем.

«Спокойно, бабуля, не дергайся», – процедил он, выворачивая за спину руку Фоминой Евгении Петровны.

Экономка согнулась от боли, ее физиономия наконец отразила вполне человеческие чувства – растерянность, испуг, негодование, но через миг она испустила гневный вопль и начала дрыгаться и извиваться всем телом, пытаясь добраться до противника зубами. От этих попыток ее руке стало больнее, и она принялась лягаться.

– Притихни. Сломаю, – зловещим голосом проговорил ей в ухо сосед.

Экономка притихла. Наверно, поверила.

Обратившись к Владе, он сказал раздраженно:

– Ведешь себя как дура.

Влада не стала спорить, она бросилась к Ивану. Мальчишка был плох. Он уже не пытался отодрать скотч, которым несостоявшаяся убийца туго стянула на его шее полиэтилен, и Владу это напугало. В особенности напугало, что обеими руками Иван прижимал пакет ко рту.

Она в растерянности замерла, спешно стараясь придумать, где раздобыть нож, может в крольчатнике найдется что-то похожее на нож, или ножницы, или хоть что-то пригодное, чтобы растерзать пластик. Она уже собралась выкрикнуть Темке, что был бы тот мужиком, носил бы перочинный ножик в кармане и пассатижи, но, вновь взглянув на Ивана, поняла, что именно мальчик пытается предпринять. Он пытается прогрызть пакет зубами, и, обругав себя тормозной идиоткой, принялась рвать руками плотный полиэтилен, налипший на его лицо.

Из обрывков мешка показалась Ванина физиономия – измученная, изнуренная, с воспаленными слезящимися глазами и черными кругами возле глаз.

«Привет, Влада. Рад тебя видеть», – сказал он хрипато и провел сухим языком по потрескавшимся губам, и закашлял сухим кашлем.

«Привет, Вань, – сказала Влада, вымученно улыбнувшись. – Я тоже рада видеть тебя живым».

Она помогла ему встать на ноги, и они молча двинулись через крольчатник на воздух следом за Артемом, пихающим перед собой экономку.

На нее старались не смотреть, но приходилось.

Влада зло проговорила:

– Надо было запереть ее там.

– Еще успеем, – ответил Артем.

Его слегка потряхивало от адреналина, но не настолько, чтобы внутреннюю дрожь нельзя было скрыть.

Наблюдая на мониторе, как Владька с непонятной целью пробирается садами и огородами в ареал обитания юриста Боброва, одетая неизвестно во что, да еще в обнимку со стремянкой, он не взволновался. Он заинтересовался.

Волноваться за нее и пугаться он начал позже.

Хорошо, что решил двинуться следом и посмотреть. Это он правильно решил.

Вряд ли она справилась бы в одиночку. Бобровская домоправительница, пребывая в состоянии аффекта, не думая о законном возмездии и вообще ничего не соображая, могла до смерти забить внезапную помеху, да и жертву, наконец, прикончить.

Почему, кстати, медлила? Почему не прикончила тремя днями раньше?

Разберемся.

– Что здесь происходит? – раздался властный окрик, когда процессия выбралась наружу.

Евгения Петровна, услышав голос, резко распрямилась, крякнув от боли, и саданула Артема затылком по носу. Тот от неожиданности выпустил ее запястье и прижал к носу щепоть.

Экономка метнулась к хозяину, стоящему возле ступеней крыльца.

Из окон первого этажа слышалось гудение пылесоса.

– Антошенька, – лепетала она застывшему истуканом Боброву, трогая его за плечи, локти, ладони, – Антошенька, все для тебя, все для тебя. Ты ведь жизни не знаешь, они все тебе зла хотят, а тетя Женя о тебе позаботится, а тете Жене не все равно…

Бобров взглянул поверх ее головы. Две глубокие вертикальные складки пересекли его лоб.

– Иван? – спросил он едва слышно, увидев рядом с Владиславой чумазого подростка в кроссовках на босу ногу и грязной изорванной пижаме в самолетиках и танчиках, которую Бобров ему выписал чуть не из Штатов, а Ваня решил, что опекун так прикалывается, и пижаму тихо ненавидел, но терпел.

– Что это? – все так же тихо спросил Бобров, уцепившись взглядом за нелепое жабо из обрывков полиэтилена, облепившее Ванину шею.

Посмотрел внимательно на экономку, и та не отвела глаз, безумных в своей фанатичности. Отодвинул ее в сторону и несколькими огромными шагами подошел к Ивану.

Замер, не дойдя метра. Сунув руки в карман, спросил:

– Ты как?

– Пить дайте, – проскрипел Ваня и начал оседать на отмостку.

Влада подхватила его под руку, помогла устроиться на нагретой асфальтовой поверхности, прислонив спиной к фундаменту. Не глядя на Боброва, проговорила:

– Не возражаете, если я в ваш дом зайду? Вашему сыну немного водички попить нужно. Он, видите ли, давно не пил. И не ел.

– Надо вызвать врача и полицию, – почти не разжимая губ, механическим голосом проговорил Бобров.

– Антошенька, ну какая полиция, что ты?! Я все тебе объясню, ты сам убедишься, что никакой полиции не нужно!

– Заявишь, что это… – Бобров окинул взглядом Владу. – Что это Владислава Константиновна упрятала Ивана под замок?

– Пить дадите? – повторил просьбу Ваня.

– Я сейчас, – сказал Бобров и побежал к крыльцу.

– Заодно и пылесос выключит, – произнес доверительно Артем. – Зачем он, включенный? Никто же не поверит, что экономка занята уборкой.

– Не зли ее, когда она не на привязи, – сказала апатично Влада.

Подтянув колени к груди, она сидела рядом с Ваней на асфальте, обняв его за плечи. Артем топтался напротив, на Ивана смотреть избегал, а если случалось, то морщился с непонятной для Влады эмоцией. Кажется, неприязненной. Странно.

Евгения Петровна, похоже, к их разговору не прислушивалась и ходила взад-вперед, глубоко о чем-то задумавшись.

С крыльца сбежал Бобров с бутылкой минералки и пакетом замороженных стручков фасоли.

– Без газа? – уточнила Влада.

– Разумеется, – сухо ответил юрист, подавая откупоренную бутылку сыну, а фасоль протягивая ей. – К скуле приложите. Лиловеет уже.

Влада перевела удивленный взгляд с пакета на юриста и, сообразив, о чем он, компресс приняла и к скуле приложила. Ей стало отчего-то неловко. На Артема она старалась глаз не поднимать.

Ваня сделал аккуратный глоток, потом еще. Прислушался к ощущениям и наконец присосался к бутылке основательно.

– Антон Дмитриевич, заберите. Ему сейчас много нельзя, – нервно проговорила Влада, кося одним глазом. Второй был частично перекрыт замороженной фасолью.

Артем хмыкнул. Бобров зыркнул на него, отобрал у Ивана бутылку.

Ванино лицо сделалось горестно-несчастным, он завопил:

– А-а-а!

Слезы брызнули из его глаз, он их размазывал по ввалившимся щекам, и всхлипывал, и что-то причитал, и было понятно, что рана его затянется не скоро.

Влада взволнованно принялась трясти его за плечи, приговаривая, успокаивая:

– Ты что, ты что, Ванечка, милый, все позади, все хорошо теперь будет, – но он вдруг сбросил ее руку с плеча и реванул во весь голос:

– Что же я за мужик такой, по ходу?! Тетка со мной справилась! Старая, блин, тетка в ящик засунула! А другая тетка – спасла! А я кто тогда?! Девчонка, по ходу?!

– Тетки, они такие, – хохотнул Артем. – С ними держи ухо востро.

– За тетку ответишь, – прищурившись, проговорила Влада.

– А я тут при чем? Я мальчиковы слова повторяю. Про то, что старая тетка его затолкала в ящик.

– Да что вы все наговариваете на меня?! – взвилась Евгения Петровна. – Кто тебя, дружочек, и куда засовывал? Ты же сам спрятаться решил, а крышка захлопнулась. Мы тебя обыскались тут все. Заставил нас поволноваться, шалун.

Иван вытер глаза и нос рукавом, посмотрел на Фомину долгим и очень недетским взглядом. Спросил, обращаясь к Боброву:

– Можно я куда-нибудь уйду? Можно я в спальню к себе поднимусь, Антон Дмитриевич?

– Конечно, конечно, Иван, – засуетился Бобров. – Пойдем, я провожу.

– Сам дойду, – сказал он угрюмо и, обращаясь к Владе, попросил: – Принеси мне покушать что-нибудь, ладно? Что-нибудь из своего дома. Бутербродик с колбаской. А еще лучше – супчику. По горячему соскучился.

– Нету супчика, Иван. Но я тебе кефира принесу. Нельзя тебе пока колбаски. А к вечеру пирожков получишь. Пирожки хорошие, с капустой.

– Кефир есть в холодильнике, – процедил Бобров. – Евгения Петровна готовит домашний.

– А вот не надо мне ее кефира! – взметнулся Ваня и вновь заплакал, на этот раз еле слышно, прикрыв глаза ладошкой.

От его беззвучных всхлипов у Влады зашлось жалостью сердце, и даже Артема проняло, а юрист Бобров повернул к экономке каменное лицо и проговорил:

– Жду объяснений.

– Понимаешь, Антоша… – начала экономка.

Нужно уметь проигрывать. Не стоит себя угрызать, и уж прямо сейчас – тем более. Это отвлекает, а значит, мешает мыслить.

Она не могла просчитать все вероятности, на это никто не способен. Но на первый взгляд план был безупречен. Возник он вследствие и по причине сильных переживаний. Ее ошибка состояла в том, что анализировался он на том же фоне.

Не надо было спешить. Успокоилась бы, взвесила все риски, свела их к минимуму. Но она решила, что обстоятельства складываются наилучшим образом и как нельзя кстати: Антоша сообщил, что должен уехать надолго, а реконструкция помещений цокольного этажа была завершена.

Теперь спешить придется. Нужно в срочном порядке придумать и выдать ответ, потому что Антоша времени на раздумья не дает. И ответ должен быть таков, чтобы малыш снова принял ее в дом, после того как она отбудет срок. Срок должны дать небольшой, с крысенышем ведь ничего не случилось. А Евгения потерпит, дождется встречи.

Может, приплести помутнение рассудка?

А на какой почве?

Например, что крысеныш стал непослушным, и ее это… взбесило.

– Антоша…

– Я вам не Антоша.

Экономка запнулась. Заметно нервничая, продолжила:

– Антон Дмитриевич, я перестаралась с воспитательным процессом. Твой… Ваш подопечный стал неуправляемым, когда вы уехали по важным делам, и я решила его приструнить. Это просто был способ его приструнить, понимаете? Он должен был осознать, что старших слушаться надо! Даже прислугу, если она остается с ним как гувернантка!

Она взвизгнула на последних словах для убедительности.

А на самом деле ей было начхать.

Не хочет спускаться к завтраку – начхать. Не отнес выпачканную рубашку в стирку – начхать, ходи в грязной.

Что за мелкий персонаж вселился в их дом месяц назад, Евгения Петровна определила в первые же дни его пребывания. Открытие принесло много боли. Значительно больше той, первой, когда она узнала о намерении хозяина кого-то там взять под опеку, будто Антону чего-то недоставало.

Антон жил полной жизнью, Евгения Петровна за это могла поручиться. У него был успешный бизнес, богатый дом, преданная… она.

Малыш не знал, откуда берутся на плечиках в шкафу чистые отглаженные сорочки, а на полках – белье, и не нужно ему об этом думать. Он не знал, что такое существовать в захламленном жилище, вообще никаких бытовых забот не ведал. Не знал, что такое однообразно питаться, но, к ее великому сожалению, не особенно замечал ее усилия.

Тогда она придумала ему модную по нынешним временам хворь, пищевую непереносимость мясного. Всего мясного, кроме крольчатины, хотя под видом таковой с некоторых пор ему на ужин подавались тушеные индюшачьи окорочка или свиная вырезка. Антоша не усомнился, он привык доверять своей тете Жене, тем более что с детства страдал схожим недугом – аллергической астмой, отчего вынужден был сторониться животных. Новая напасть его не удивила, хотя, конечно, огорчила.

Держать при доме мясную скотинку – труд немалый. А ей очень хотелось, чтобы малыш видел, на какие жертвы она готова идти ради него.

И кроме того… А может, самое главное… Возросла его зависимость от экономки.

«Но разве это было главным? – холодной змеей вкралась мысль. – Не ври себе. Можно было придумать что-то еще, ты изобретательна, Евгения. Просто все очень хорошо складывалось. У Антоши аллергия на шерсть. Значит, в крольчатник путь ему заказан. Не так ли, Женя? Не таков ли был ход твоих мыслей месяц назад, когда ты подбила его заделать окна в котельной? Не тогда ли уже понимала, что это поможет избавиться от ненавистного крысеныша?»

Бред. Бред, бред!

И хватит об этом.

В ее стремлении контролировать его мир ничего меркантильного не было. Ей было радостно отдавать силы для своего малыша.

Евгения Петровна становилась внимательнейшей слушательницей, когда и если Антоше являлась прихоть вслух о чем-нибудь поразмышлять, и для нее это были самые счастливые минуты, ради которых стоило жить. Это был ее и только ее малыш. Зачем же он начал уделять так много внимания этому… малолетнему пройдохе?

Щенок с фамилией Панфилов, как выяснилось, был сыном мерзавки, которая пыталась забрать у нее Антошу тринадцать лет назад. Лишь у ее отпрыска мог иметься тот самый предмет, ею же изготовленный.

Антон точно такой держал в резном ларчике из карельской березы вместе со своими детскими снимками и фотографиями покойных родителей, вместе с наручными часиками матери и военным билетом отца. Он не разрешал Евгении Петровне брать этот ларчик, тем более в него заглядывать. Глупый запрет. Ей с самого начала было известно о хранилище Антошиных святынек, с самых тех времен, когда не было еще дорогущего ларчика, а была картонная коробка из-под харда. Она знала о его драгоценностях и лелеяла надежду, что и ее фотография когда-нибудь окажется в их числе. Или ее наручные часики.

А чехол, сплетенный из бечевы, исчезнет навсегда.

Сейчас его там нет, и Евгения Петровна надеялась, что пропажу Антоша заметит не сразу. Рискованно, скандально, но что ей оставалось делать, после того как она услышала от Таньки Гущиной, что менты намерены искать крысенка вовсе не в Москве, а рядом с Тимофеевкой? Что подозревают в преступлении – подумаешь, преступление! – Антошу. Абсурд какой.

Допустить этого было нельзя, и Евгения Петровна придумала, как отвести ментам глаза, запутать след, утвердить во мнении, что мальчишка уехал в город.

В тот день, когда Антошу забрали, Танька самозабвенно солировала возле бывшего клуба, делясь сенсацией с несколькими разряженными мадамками, регулярно стекающимися к его центральному входу похвастаться новыми тряпками и позлословить. Фомина проходила мимо, когда местная пьяньчужка заливалась, жонглируя словами «следователь», «улики», «алиби»…

Евгения Петровна сбегала в магазин за бутылкой пива, догнала Таньку на полпути к ее дому и наврала, что одна знакомая хотела бы снять с сентября на долгий срок две комнаты с отдельным входом, так что не даст ли Татьяна Степановна свой номер мобильного на всякий случай. И вот вам, Татьяна, подарочек к обеду как залог хороших отношений.

Чему Танька обрадовалась больше, Евгения Петровна разбираться не стала. Может, перспективе заполучить следующую жиличку, а может, подарочку к обеду. Но повеселела, а на радостях повторила на бис, что случайно – конечно, а как же еще, – услышала телефонный разговор своей нынешней квартирантки с полицейской дамой, а главное – что именно эта дама Владиславе сообщила. Рассудила, видимо, Танька своими пропитыми мозгами, что экономка юриста, под чьей крышей творятся такие дела, хоть и непричастное лицо, но вполне заинтересованное. Ей ли об этом не поведать?

С непроницаемым видом выслушала Евгения Петровна неприятную новость. Сказала сухо: «Вы бы не разносили слухи по поселку, Татьяна. Лично я не верю, что Антон Дмитриевич, как вы выразились, завез мальчика в ближайший лес, чтобы там его… оставить».

«Это не я так выразилась, – прищурилась Танька, наклонив голову к плечу. – Так майор полиции Ладке сказала. А я за что купила, за то и продаю». И в доказательство хлопнула рукой по растопырившемуся карману дождевика, откуда выглядывало горлышко «Жигулевского».

Не поверили, выходит, легавые, что крысеныш в город навострился. Несмотря на дополнительные меры, ею вдогонку предпринятые, чтобы ситуацию выправить.

Антоша сообщил о своем намерении уехать в деловую поездку внезапно, это Евгению Петровну удивило, но не насторожило.

То памятное утро начиналось нервно, он на нее накричал, ей было не до размышлений, почему он скрывал свои планы.

Ей нужно было срочно приготовить для Антоши дорожную сумку. Она была жестко запрограммирована на заботу и ничего в своих настройках менять не желала.

Хотя если по порядку, то началось все часом раньше. Антоша, как обычно, встал, принял душ, позавтракал, оделся в приготовленную с вечера одежду и отправился в офис. Минут через десять приехал его близкий друг и очень хороший человек Геннадий. Шабельников, кажется. Они с Антоном то ли компаньоны, то ли не совсем, но Геннадий отзывался об Антоне всегда с большим уважением. Сказал, что Антон забыл захватить из дома печать, а им сейчас на сделку, так не позволит ли уважаемая Евгения Петровна зайти ему на минуточку в кабинет хозяина? Или не проводит ли?

Естественно, она разрешила ему пройти одному и взять что нужно. Однако примерно через полчаса вернулся сам хозяин дома и тоже за печатью. Евгения Петровна с удивлением заметила, что печать должен был забрать Геннадий, и неужели они не согласовали действия?

Антоша молча прошагал в кабинет, был там дольше, чем недавний визитер, а когда вышел, держал пенал с печатью в одной руке, а какую-то скомканную бумагу официального вида в другой. При этом выглядел совершенно взъерошенным и злющим.

Вот тут-то он и наорал на домработницу, предъявив претензию, что не для того он ей платит хорошие деньги, чтобы в его отсутствие она позволяла шляться по дому кому ни попадя.

Затем тоном, которого она не любила и боялась, он поставил ее в известность, что уезжает. В Казань. На неделю или дольше.

«Антошенька, а как же?» – заикнулась она, имея в виду, что собрать его надо в дорогу, а ей время для этого нужно, но он буркнул что-то нелюбезное и сбежал по ступенькам крыльца к машине.

Посидев минут десять в молчаливом отупении, Евгения Петровна встала и приготовила два сэндвича с сыром и индейкой. Один разогрела в микроволновке, чтобы съесть, запив теплым чаем. Второй поместила в контейнер и поставила в холодильник. Поднялась к крысенышу в спальню, постучала, услышала «да». Открыла дверь и, не переступив порог, проговорила в сонную физиономию: «Я должна отлучиться. Не более двух часов. Завтрак в холодильнике. Если пойдешь на улицу, не забудь запереть двери. Антон Дмитриевич будет в отъезде до конца недели».

Настроение стало приподнятым. Она сделает это сегодня, потому что все замечательно складывается. Другого случая – такого подходящего, удачного, – может не представиться никогда. Зачем же тянуть?

Зачем тянуть и страдать от ревности, которая сжигает? Мучиться обидой на Антошу, любимого, дорогого, старательно трансформируя ее в ненависть к крысенышу? Она сделает это наконец, и тогда кончится тревожная, тяжкая, несчастливая полоса в ее жизни.

Она никому Антошу не отдаст.

Его приемыш уедет, не указав домоправительнице причину. Не сочтет нужным указывать, или же причины у него не будет никакой. Он просто сорвется с места, как невменяемый, и уедет.

Однако лучше причину предусмотреть. Она отправит крысенышу письмо на электронку и пригласит приехать, например, в парк Сокольники для важного разговора. Естественно, письмо от неизвестного лица. А напишет она что-нибудь душещипательное, на что ведутся крысеныши в его возрасте. Что-нибудь героическо-романтическое. Или, наоборот, страшное.

У Евгении Петровны была припасена сим-карта, которую она вытащила из подобранного года три назад кнопочного мобильника. Телефон валялся на виду у всех возле скамейки в соседнем с их московским домом скверике и никому не был нужен.

В то время они с Антошей жили в Москве, а не в этой деревне.

И зачем он переехал?

С другой стороны, если бы не переехал, Евгении Петровне сложнее было бы избавиться от крысеныша, который, по закону подлости, появился бы в их жизни, где бы они с Антоном ни проживали.

Пустой мобильник она расчленила и выбросила в мусорный контейнер, а симку оставила на всякий случай. Теперь пригодится.

Евгения Петровна не пожалеет времени и съездит в Москву. Прямо сейчас и поедет. На метро доберется до «Полянки», где часто бывает ненавистная Надька. Когда и если начнут выяснять подробности, пусть обстоятельства укажут на Петелину.

Все пошло кувырком, когда Антоша вернулся домой на следующее же утро, и это стало для нее ударом под дых.

Она сказала ему натурально испуганным голосом: «Ему позвонили, и он уехал, я не могла ему помешать, Антоша, прости».

Лепетала и радовалась, что вечером, прежде чем отправиться в комнату к крысенышу, чтобы зазвать в подвал, набрала с левой симки его номер и сбросила вызов, послушав петушиное «Але!».

Кашу маслом не испортишь. Если начнут копать, следствию станет ясно, что пропавшего подростка настойчиво и разными способами выманивали из дома. Если судить по содержанию электронного письма – в Москву.

Но все-таки это был прокол. Помалкивать бы ей надо, а не петь Антону про звонок. Хотела же изначально обрисовать ситуацию проще: мол, уехал, ничего не объяснив, и знать не знаю, куда.

Впрочем, ее растерянность была объяснима, а значит, извинительна.

Однако при сложившемся положении дел следовало кое-что доработать. Например, оставить свежие следы мальчишки в его московской квартире.

И тогда она подвела хозяина к мысли, что перво-наперво надо посетить эту квартиру. Вдруг крысеныш там и прекрасно себя чувствует? И вызвалась съездить сама.

Свои убогие самодельные визитки он хранил в органайзере на компьютерном столике, и лишь несколько карточек держал при себе. Одну, из органайзера, Евгения Петровна продемонстрировала штукатуру-маляру, занятому ремонтом в его квартире, и сумела внушить, что они с напарником прозевали приход подростка, не расслышав, как тот колотится в дверь. Вот же визитка его, видите? Запомнили, что за дверным косяком снаружи она была? То-то же.

Сложнее было разобраться с его одеждой, а предпринять что-то нужно было срочно и обязательно. Придумывать способ пришлось на ходу и сразу же по возвращении Антона.

Получив от него одобрение съездить и проверить, записав нужный адрес, она зашла в свою комнату под предлогом необходимости переодеться. Переоделась, а затем брезгливо вытащила из нижнего ящика комода пакет с мальчиковыми рубашкой и джинсами, уложила его в свой рюкзак.

Не дыша спустилась с крыльца и направилась через двор к калитке, страшась, что Антон задаст вопрос, зачем ей рюкзак и отчего он пухлый. Антон ничего не заметил.

Заморочить голову простофиле-штукатуру, устроив небольшой скандал с наездом, не стоило ни малейшего труда. Она беспрепятственно припрятала пакет в прихожей, задвинув его к плинтусу между галошницей и вешалкой, где он среди обувного старья и строительного мусора был незаметен.

Шмотки – ее косяк. У крысеныша одежды было наперечет, и менты, если будут разбираться, спросят, как был одет пропавший. Ей нужно быть готовой ответить.

Накануне вечером, когда она вошла в его спальню и сообщила, что Антону Дмитриевичу грозит опасность, она нашла в подвале какие-то важные документы, которые следует перепрятать, этот малолетний дебил кинулся впереди нее, даже не переодевшись. Как был в пижаме, так и побежал, только кроссовки напялил на босу ногу. Евгения Петровна предусмотрительно прихватила с тумбочки его смартфон и рюкзак, стоявший у двери, подивившись при этом, что тот тяжелый, зонт он, что ли, с собой таскает.

«Сюда, Ваня, сюда, это рядом», – приговаривала она приторным голосом, толкая его в худосочные лопатки.

Когда он очутился в угольной клетушке и принялся туповато озираться, Евгения Петровна, следующая по пятам, сунула его смартфон между косяком и дверью со стороны петель и жахнула створкой что есть мочи. Крысеныш оглянулся на треск, а она сказала: «Что на меня смотришь? Туда посмотри, вот эта папка».

Дебил наклонился над пустым коробом и тут же оказался внутри.

У Евгении Петровны сильные руки.

Рюкзак полетел следом, за рюкзаком – раздавленный смартфон. Ни к чему ей морока прятать где-то его барахло, если можно схоронить его вместе с мальчишкой.

Когда дело было сделано, она с опозданием вспомнила, что одет он был не для поездки в город, и всполошилась. Обозвав себя безголовой курицей, отыскала в грязном белье рубаху с испачканным краской рукавом, которую отчищать не собиралась, а из шкафа в его комнате вытащила джинсы, и, уложив в пакет, решила отвезти куда-нибудь подальше от Тимофеевки. А потом подумала: «А вдруг меня увидят, когда буду закапывать вещи? Даже если в речку с моста сбросить, все равно могут очевидцы найтись. Нужно действовать хитрее. Но как?»

Никакой спешки, как ей казалось, не было, и утро вечера мудренее, а завтра со свежей головой она обязательно что-нибудь дельное придумает.

Она уснула легким сном счастливого человека и проспала до позднего утра, пока ее не разбудил приезд Антоши.

Если бы у нее в запасе было семь обещанных дней, а не скудные сутки, все прошло бы без сучка и задоринки. За время отсутствия Антона она нашла бы способ крысеныша упокоить. Захочет пить – попьет что предложат. И с трупом его разобралась бы, для чего иначе существует садовый секатор, и зачем она запаслась сорокакилограммовым мешком негашеной извести, ждущим своего часа в сарае?

А Антоше бы сказала – уехал Иван. Он очень неблагодарный мальчик. Не сказал куда, не назвал причину, уехал и все.

Антоша дотошный и, скорее всего, проверил бы сообщения, пришедшие на почту крысеныша, и, возможно, обратился бы с этим в полицию. Там ему объяснили бы вежливо и доходчиво, что найти попытаются, но гарантировать успех не могут, время упущено. Мальчик уехал неделю назад и, судя по содержанию письма, – в Москву, ну а дальше направиться мог куда угодно. Мало ли подростков мотается по стране, мало ли их оседает по привокзальным закоулкам – бесприютных маленьких токсикоманов.

Все пошло наперекосяк. В первые минуты, когда Евгения Петровна услышала звук отпираемой двери, а потом шаги хозяина в холле, на лестнице, на втором этаже, она заметалась по своей комнате в одной ночнушке, панически не зная, как себя вести и что ему сказать. Не сумев справиться с растерянностью и страхом, решила их и не скрывать. Причина ведь была очевидна – мальчик пропал, беда в доме.

Именно нервозностью она объясняла следующий свой промах.

Антону, а затем и гущинской квартирантке она опрометчиво сказала, что крысенышу якобы позвонил поздно вечером неизвестный и сообщил об опасности, которая грозит опекуну, и только крысеныш может Антона Дмитриевича выручить из передряги. Но в электронном сообщении она написала иначе: что это Ивану грозит опасность от опекуна! Если начнут сличать, могут насторожиться.

А потом подумала: «Да кто сличать-то начнет? Кому он, крысеныш, нужен? К тому же я скажу, что напутала с перепугу. Могла напутать пожилая женщина? Ну естественно. Пожилые – они вечно все путают».

И улыбнулась. И успокоилась.

Возвращаясь электричкой в Тимофеевку после визита к малярам-штукатурам, она умиротворенно вздремнула, сидя у окна полупустого вагона.

Душевный мир продлился недолго.

Пока она навещала штукатуров, Антон, выполнив неотложные дела в суде, посетил полицию – то ли областной отдел, то ли районный. И привез с собой двух ментов в штатском.

Евгения Петровна едва успела переодеться и руки с дороги помыть, даже чаю не попила. Приезд сыскарей застал ее врасплох, и про визитку Антону она не сообщила, как-то все некстати казалось. Он водил полицейских по дому, не препятствовал, чтобы они трогали вещи и заглядывали в шкафы, и лицо при этом у него было каменное.

К крысенышу в комнату они, конечно, в первую очередь зашли, а после кухни, санузла и холла решили осмотреть и гараж. Видимо, захотели убедиться, что экономка про спущенное колесо не врет. Будто она не позаботилась.

Спросили про котельную: «А там что?»

Она испугалась.

– Там кроли у нас, восемь голов. Посмотреть желаете?

Сердце колотилось в самом горле, мешая говорить.

– Ну а вы как думаете? – недовольно пробурчал главный в двойке. – Рябушкин, иди, взглянь, что за кроли такие.

Евгения Петровна замок отперла, дверь распахнула.

Юный Рябушкин от проема окинул взглядом помещение, с ленцой спустился по ступенькам вниз. Кролики разволновались, забегали в клетках, затопотали по гулкому настилу, наступая лапами в миски с водой и опрокидывая их. Полицейский чин заглянул под вольеры, приблизился к топке, с натугой отворил заслонку и даже сунул голову внутрь, надеясь найти там пропавшего подростка.

Евгении Петровне самое время было спросить у старшого, убрав натруженные руки под ситцевый фартук:

– Господин офицер, молочка парного не желаете? – но ни фартука на ней, ни молочка, тем более парного, в доме не было. И она произнесла напряженным голосом:

– Забыла сказать. Я в квартире нашего мальчика была, только что оттуда вернулась. Его визитку нашла за косяком дверным. Был он там вчера ночью, по всему выходит.

Много нервных сил забрало у нее это утро, однако стрелки перевести сумела. Местные ментяры обрадовались, как дети, что дело можно московским спихнуть.

Назавтра приехали московские, Антошу увезли для разговора на Петровку. А потом Танька Гущина донесла, что оформили его арест.

Вот ты и перевела стрелочки, Женя.

Про Гущину она не любила вспоминать. Противная была баба, и кончила скверно. А всему виной тяга к алкоголю неуемная.

Но каким образом библиотечная мышь догадалась про каморку? Что именно ее на мысль навело?

И не спросишь, а знать хотелось.

Догадливая, выходит, наблюдательная.

Антоша как-то назвал ее хрустальной девочкой. Вырвалось у него случайно, а Евгения Петровна услышала, удивилась, но ревновать к ней не стала.

От библиотекарши за версту несло прохладой ко всему тому, в окружении чего она существовала.

Как, чем, зачем эта Влада живет, Евгении Петровне было совершенно непонятно. Парадокс заключался в том, что нельзя было о ней сказать, что она влачит существование или функционирует, как многие затурканные перегрузками служащие крупных фирм. Те хотя бы позволяют себе простые радости в конце недели, а эта?

Неприязни к библиотекарши у Евгении Петровны не было. Более того, увидев в ней дотошность, схожую с собственной, она прониклась к этой Владе чувством, схожим с симпатией. Точнее, схожим с одобрением.

Именно на дотошность «хрустальной девочки» сделала она ставку, когда решила подсунуть ментам улику, а в качестве таковой использовать плетеную макрамешную ключницу, которую, наряду с прочими своими святыньками, хранил в резном ларчике Антон.

Владислава, без сомнения, видела в руках у крысеныша похожую, поскольку тот чуть ли не ежедневно заходил в библиотеку. Вещь заметная и запоминающаяся. Библиотекарша ее не пропустит, когда увидит привязанной к поручню на платформе Тимофеевки, а именно – в сторону Москвы.

Евгения Петровна потратила почти час, чтобы составить объявление о пропаже подростка и распечатать его на домашнем принтере, но без этих никчемных листков не получилось бы вытащить библиотекаршу на станцию. А чтобы кто-то другой не унес вещдок, она подгадала проведение операции к началу перерыва в движении электричек.

Не дойдя до здания бывшего клуба десятка метров, сообразила, что на ключнице могут быть найдены какие-то Антошины следы, а следов крысеныша не сыщут вовсе. Допустим, не удастся обнаружить отпечатки пальцев на поверхности пеньки, но потожировые пятна и частицы эпителия найти могут.

Прежде чем привязывать чехол к парапету, следует его от этих следов избавить, но не переусердствовать до неузнаваемости, иначе хлопоты окажутся пустыми.

На пристанционной площади толокся народ, пришлось пройти дальше мимо клуба, потом вдоль платформы до железнодорожной насыпи, у основания которой радужными пятнами смазки и бензина переливались не высохшие после дождей лужи.

«Кто такое – сначала мочит, потом сушит?» – орала дурная Танька.

Яблок-падалиц и на грош не продала, зато информацией для шантажа разжилась, овца глазастая да безмозглая. Из-за двух бутылок приговор себе подписала. А в реальности – из-за одной.

Библиотекарша тогда не дотумкала, в чем смысл рулад.

Однако все же сообразила, где крысеныш заперт.

С этим обстоятельством пора смириться, Женя. Главное, Танька в жмурика сыграла. Это сейчас главное.

Но что же ответить Антоше? Умный, а не понимает сам. Или все понимает и просто по давнишнему обыкновению жилы из нее тянет? А она не железная, нет. И нервы давно уже на взводе.

Хотя он тоже неспокоен. Вон желваки в ход пошли.

– Артем, нужно эту гадость с его шеи снять, – проговорила Влада. – Ножик у тебя есть перочинный? Или кусачки вместо брелока?

– Не сметь! – приказал Бобров, и Темка, принявшийся шарить у себя по карманам, замер. – Пусть все так остается. Пока объяснений не получим.

«Объяснений – о чем? – с внезапно накатившей злобой мысленно вопросила Евгения Петровна, взглянув на него с прищуром и сжав пальцы в кулак до боли в ладонях. – Почему твой маленький ублюдок в воротнике из удавки? Так первым же случаем воспользовалась, когда тебя, милый мой, снова дома не оказалось, спасибо ментам, увезли с ночевкой. Доводить нужно было ситуацию и срочно. Московские могли приехать с обыском и по-настоящему крольчатник осмотреть, если уж тачку твою обнюхали. И я довела бы! И яму бы вырыла – под ящиком пол земляной, я знаю, я проверяла. Глубокую вырыла бы, до самого ада. Если бы не эта дрянь из библиотеки! И не ее дрянной прихвостень».

Подойдя вплотную к Боброву, она глухо проговорила:

– Ты мой. И не имеешь права никого любить. И ни к кому привязываться. Я не позволю. Ты понял, Антошенька?

Все ошарашенно умолкли, лишь Ваня тихонько всхлипывал.

Влада очнулась первой. Повернувшись спиной к замершему истуканом Боброву и его домоправительнице, она крепче обняла мальчика за плечики и сказала:

– Пойдем, Ваня, к тебе в комнату. Полежишь немножко. Водички еще попьешь, заснешь, может. Ты ослабел с голодухи-то. А я тебя разбужу, когда принесу кефирчик, договорились? Я скоро.

– Погоди, Влада, – вступил в разговор Артем, также отвернувшись от хозяина с прислугой. – Может быть, ему капельницу нужно, а не кефирчик. Пацан трое суток ничего не ел. Давайте я все-таки позвоню в неотложку.

– Лучше Марианне позвони, а она с неотложкой разберется. По ее звонку медики быстрее приедут, – сказала Влада. – Вот, возьми мой мобильник, в контактах она майор полиции Путято.

Бобров без интонаций проговорил:

– Думаю, они уже в курсе и скоро будут. Мне айфон вернули в улучшенном виде, я полагаю. Правильно я говорю, товарищи?

Влада сообразила, к каким товарищам он обратился, повысив голос, но усомнилась, что данный поступок следует отнести к разряду фривольных острот.

Странный этот Бобров. Может, всерьез ждал подтверждения от «товарищей».

Ваня прекратил всхлипывать и внимательно посмотрел на Артема, как будто только сейчас его увидел и услышал.

– Влада, я давно собирался тебя предупредить. Не дружи с этим челом. Он врун.

– Если бы не он, туго бы нам с тобой пришлось, Ваня. А почему он врун?

– Спроси у него фамилию и узнаешь.

– При чем тут твоя фамилия? – спросила она Артема.

Он ответил легкомысленным тоном, пожав плечами:

– Понятия не имею. Глючит от голода, наверно. Ты бредишь, мальчик? Тогда пора в постельку. Влада, ты же собиралась его уложить. А я за кефиром сгоняю в магаз. Какой жирности лучше купить?

Она подозрительно на него посмотрела, однако следующая мысль вытеснила предыдущую, и Влада проговорила:

– Когда все закончится, напомни мне, пожалуйста, вернуть господину Боброву ту самую дарственную. Наверно, он ее обыскался.

На юриста она не взглянула.

– О’кей, – согласился Артем, – напомню.

– Откуда документ у вас? – сдвинул брови Бобров.

– Ваш сын его перехватил. У коллеги вашего. Надеялся, что похвалите, – с изрядной ехидцей ответила она.

– Антон, почему Влада все время называет меня твоим сыном? – звонко спросил Иван.

– Потому что, сынок… – голос подвел Боброва, он закашлялся.

С подвыванием, громко, пронзительно захохотала экономка, вцепившись скрюченными пальцами в свое мелированное каре.

Бобров повернул голову в ее сторону. Сказал тихо:

– А ведь Надю ты тоже пыталась оговорить. Как тогда Ольгу.

– Будьте вы прокляты! – выплюнула Евгения Петровна злобно. – Будьте вы все трижды прокляты!

В створку ворот забухали удары. Снаружи послышался голос:

– Отворяйте, господа! Товарищи приехали.

«Водевиль», – подумала Влада.

Майор полиции Марьяна Путято с легким сердцем подходила нынче к дверям служебной проходной.

Выспалась – это раз. А выспалась она по такому поводу, что отпросилась у начальства на сегодняшнее утро и до обеда, чтобы встретить младшую сестру из роддома. Во временной регламент уложиться не удалось, Марьяна задержалась дольше, однако в рамках допустимого.

Племянница у нее теперь – это два. Маленький розовый человечек с кнопочным носиком, спящий и сопящий. Воздушные шары, цветы, поцелуи – встреча получилась веселой, пышной и многолюдной. Счастливая Вика, счастливый Викин Валька, а также полный набор дедушек и бабушек, плюс Викина подруга Светка с мужем Германом.

Было радостно за сестренку и щемяще-грустно за себя.

Неожиданное чувство. О чем никогда Марьяна не грустила, так это о супружеских узах и сопутствующих им чадах. Не мечтала и не помышляла.

Видно, померещилось.

Прогнав наваждение, она влилась в общее бестолковое ликование, преподнесла букет лилий сестренке, а зятю – конвертик с купюрами, поскольку не знала, какой выбрать подарок, а у Виктории так и не выяснила, забегавшись по службе, и поспешила на работу.

Третьим пунктом в списке причин душевной легкости было окончание дела, которое еще вчера утром грозило остаться тухлым висяком.

Лева Скоморохов, получив по рации от Саши Пастухова горячую новость, принял верное решение и вернулся к усадьбе бывшего подозреваемого, которого «вел» до самых его ворот, а убедившись, что тот, выйдя из наемного экипажа, отпер свою калитку и вошел, поворотил в Москву согласно оговоренному регламенту.

На первом этапе там одного Левы хватило, а через полтора часика и Марьяна с Сашей прибыли для процедуры и формальностей.

Налюбовалась вчера Марьяна на безумную каргу. Явное психическое отклонение, была бы нормальная, на такое не решилась бы.

Путято собиралась привлечь к экспертизе психиатров, чтобы те порылись в рефлексах у этой Фоминой. Может, ее не на нары нужно, а лечить препаратами. Если признают невменяемой, то и срок скостят. Или вообще заменят отсидку на пребывание в спецбольнице. Паренек увечий особенных не получил, если не считать гематомы на шее и истощения. Хотя настрадался малец, что правда, то правда.

С Лукиановой наконец очно познакомилась. Барышня въедливая и сурьезная. Тоже с фингалом. Это ее Фомина приложила в припадке ярости. Мужик молодой рядом с Лукиановой вился, кто он, интересно? Уж не тот ли айтишник?

Теперь все узнаем. И узнавать будем не спеша и смакуя.

С улыбкой на устах отворила Марьяна дверь родного отдела.

На звук повернулись две головы – Скоморохова и Пастухова, те сидели каждый за своим столом. За дурашливым выражением на физиономии Льва Алексеича пряталась непонятная растрепанность. Лицо Саши Михайлыча было сосредоточенным и… серьезным.

– Что? – напряженным голосом вместо приветствия спросила подчиненных Марианна.

– Звонила Лукианова.

Майор Путято медленно прошла к своему столу, села. Выдвинула нижний ящик в левой тумбе, разместила там сумочку. Ящик задвинула. Потерла нос, прошлась указательным пальцем по переносице. Спросила:

– Что сказала?

– Сказала, что ее квартирную хозяйку, некую Гущину Татьяну Степановну, покушались убить.

– Не убили?

– Выжила.

– И кто покушался? Не отвечай, дай угадаю.

– В точку, Фомина.

– Откуда Лукьяновой, блин, это известно?

– Она эту Гущину сама откачивала, когда та траванулась как бы алкоголем. Все по инструкции выполняла, как медики велели. А потом уж и они приехали и увезли полутруп. Но началось все с того, что Гущина принародно за бутылку сулилась озвучить, кто такое: сначала мочит, а потом сушит. А за две бутылки обещалась молчать. Так как-то.

– И какие выводы из этого бреда сделала наша Лукьянова?

– Про визитницу вывод сделала. Предположила, что Гущина видела, как некто эту самую визитницу в луже мочит, а потом сушиться вешает на парапете. Этот некто ей и преподнес коньячку с отравой.

Путято, помолчав, распорядилась:

– Нужно выяснить, где эта ваша Гущина сейчас.

– Выяснил, – отрапортовал Пастухов. Кинув взгляд в сторону Скоморохова, исправился: – Выяснили, Марианна Вадимовна. Она пока в больнице. Сейчас в общую палату перевели, а вчера еще в интенсивной терапии находилась.

– Ну так езжай к ней. Поговори. Может, и вправду…

– Поговорили, – доложил Саша. – Ей пойло предложила Фомина. Но хитро очень это проделала. Позвонила Гущиной домой и сказала, что, пакет с бутылкой просунула ей за калитку и оставила на травке прямо у входа, забирай, Татьяна, угощайся. Обещала второю занести назавтра.

Путято забарабанила пальцами по столу. Сказала задумчиво:

– Похоже, Лукианова права. И улик никаких. Никаких улик не осталось, а, Саша Михайлыч?

– Никак нет, есть улики, – запутался в уставных фразах Пастухов, а Лева Алексеич заржал: «Солдафон, как есть – солдафон!»

– Цыц, – сказала начальница Скоморохову. – Продолжай, Пастухов, не смущайся. Когда научишься Левкиным приколам, отплатишь.

Пастухов посмотрел на Левку укоризненно и продолжил:

– В больничной лаборатории провели анализ алкоголя, который остался в бутылке. В нем обнаружилась высокая концентрация какого-то органического удобрения. Возможно «Био Агро».

– Жидкого навоза, в смысле, – заржал в голос Скоморохов.

– Навозом не травят, – проговорила Путято категорично. – Хоть бы и концентрированным. Что-то тут не так. А с подозреваемой говорить бесполезно, все будет отрицать. Отпечатки снять неоткуда, смазаны давно. Ее мобильник проверили?

– Проверили. Думаю, у нее была вторая симка. Пацану она звонила не со своего номера, – сказал Саша. – Но отрицать не будет.

– Это почему? – изумилась Марианна. – Я еще не все услышала? Ну и утро…

– Я сказал ей, что ее видели, когда она бутылку подкладывала.

– Ты сказал?! Ты и с Фоминой успел парой слов переброситься?

– Ну… Как бы да. Не все же вам воз волочь.

– Инициативный ты наш. Ее и вправду кто-то видел?

– Ну… Это… Поищем.

– Понятно. И как она отреагировала?

– Ее затрясло.

– И все?

– Нет, это только начало. Я спросил ее, почему она решила добавить в коньяк так много разжиженного помета. Ее прорвало, Лева свидетель. Она не поверила про фекалии, она была уверена, что подмешивает в коньяк ядохимикат. Взахлеб начала нас уверять, что лаборанты ошиблись, что не могла она так облажаться, она все продумала и просчитала! Описала нам, как нашла пустую коньячную фляжку возле мусорных контейнеров на станции, как забирала ее через пакет, чтобы сохранить чужие отпечатки. Не пожалела марочного коньяка хозяина. И в результате смешала пятизвездочный «Арарат» с навозом?!

Лев Алексеич сказал, нервно подсмеиваясь:

– Да, билась в истерике дамочка. Как раз перед вашим приходом ее конвой забрал. Ничего, что мы такие взъерошенные? А как у вас все прошло? Как племяшка?

– Если все подытожить, призналась она? И мотивы объяснила, и описала технологию?

– Ну да. Призналась и объяснила. Мы за тебя, Вадимовна, все сделали, пока ты шампанское фужерами глушила. Запарились совсем.

– Оно и видно, – проговорила Марианна, пропустив мимо ушей Левкино замечание про шампанское. – Так какой мотив она указала? Или все-таки не было внятного мотива?

– Ревность, – коротко сказал Пастухов. – Она считала Боброва своей собственностью и убирала всех, кто мешал. Я тут… Мы тут с Львом Алексеичем собирались как раз запрос оформлять в судмедэкспертизу. Эксперта от них выписать или ее к ним свозить. Да вот думаю, надо ли?

– Психиатру ее показать? Думаю, уже не надо.

Судя по разнообразию преступных действий, тетенька не маньяк. И не псих, если судить по хладнокровности ее поступков. В той мере не псих, конечно, в какой каждый из нас нормален.

– Нужно будет Лукиановой значок подарить, – сказала майор Путято. – Где-то у меня лишний «Отличник службы» завалялся.

– Ко мне пацаны обещались заехать, да продинамили опять. А я вот тут пирожков напек целый противень. Поможешь умять? Обидно же, если зачерствеют.

Артем был чрезвычайно горд своей придумкой, и очень надеялся, что на этот раз дело выгорит. Первые заходы были неудачными.

Третьего дня он пригласил Владьку посидеть вечерком в маленьком, уютном, почти семейном ресторане под вывеской «Котлетная». Выдвинув предлогом сильнейшее желание услышать, как это она дотумкала, где заперт Ваня.

Портившая в последнее время ему жизнь желчная обида на соседку, вызванная крепким подозрением, что она запала на «вяленого налима», а тот, соответственно, на нее, улетучилась, оставив после себя послевкусие то ли вины, то ли неловкости.

Улетучилась не сама, но Артем про это Владиславе никогда не расскажет. Как, впрочем, и про ревность.

На следующий день после событий он чисто от скуки вывел на монитор картинку с уличной видеокамеры и увидел, как из-за руля подкатившего к подворью Татьяны Гущиной «Ауди» выбирался Бобров. Как степенно юрист обошел тачку спереди и отворил переднюю пассажирскую дверь, чтобы помочь выбраться даме.

Его дама была пухленькая блондинка в очках и с неуверенной улыбкой на ясном лице – полная противоположность угрюмому дылде Боброву. Тот церемонно подал ей руку и повел к калитке, ведущей на половину временно Владькиного двора. Отворившая им Владислава была удивлена, а потом они все вместе вошли в дом, но пребывали там недолго. Когда хозяйка вышла их проводить к машине, Бобров долго тряс ей руку в полупоклоне, а потом прикладывал костлявую пятерню к груди в благодарном жесте, а потом его блондинка, помявшись, поцеловала Владу в щечку.

Оттолкнувшись ладонями от компьютерного столика и проехавшись в кресле на колесиках до дальней стены, Артем покрутился в нем туда и обратно, упираясь мысками тапочек в пол, и сам себе подумал: «Может, ты и олух, но не окончательный».

В «Котлетной» он бывал пару раз, очень приличное заведение, Владьке понравится. Надо же с чего-то начинать.

Но она сказала:

– Ты хочешь накормить меня ужином, чтобы заплатить за информацию? Я тебе бесплатно расскажу. Вот прямо тут, на скамеечке, – и, указав жестом на колченогую скамью, приткнувшуюся к фундаменту тетки-Таниного дома, сама первой на нее и уселась.

«Ну, хоть так», – подумал он, устраиваясь рядом. Очень рядом.

Владька тут же вскочила, чтобы проверить, закрыта ли калитка на щеколду, а вернувшись, разместилась на расстоянии локтя.

Артем грустно улыбнулся и прерывисто вздохнул, а она и не заметила.

– Кстати, а зачем ты еще раз приезжал в Ванину квартиру? – запоздало поинтересовалась она.

Он сказал своим привычным легкомысленным тоном:

– Ностальгия, Владислава. Обычная ностальгия. Хотелось побывать там, где мы раньше бывали вместе.

– Болтун, – буркнула она и отвернулась. И больше допытываться не стала.

Выдержав паузу, заговорила:

– Я не догадалась бы, где заперли Ваню, если бы мне штукатур не позвонил. Славик, кажется. Сказал, что ты наведался к ним, ужасу нагнал, велел доложить следственным органам про какую-то находку. Я тут же ему перезвонила по видео, чтобы посмотреть, что они там обнаружили. Увидела знакомое пятно на рубашке. Ваня незадолго до исчезновения заходил ко мне в библиотеку, огорченный. Рубашку выпачкал масляной краской, а сразу не заметил, теперь не отстираешь, не отчистишь. Я спросила, где он краску нашел, он ответил, что ею покрасили верхнюю перекладину в проеме загрузочного окна. Железяка такая, вроде рельсы. После того как окно заложили кирпичом, она на своем месте осталась, но сильно поцарапанная, пришлось подкрашивать. А до штукатура я разговаривала с Марианной, от нее узнала, что у Боброва нет никакой аллергии на мясные продукты. Получается, что ни к чему было заводить кролей. Если бы не завели кролей, не потребовалось бы на окна заглушки ставить. А заглушки преступнику были нужны, чтобы никаких звуков из угольного сарая не доносилось на улицу. Я подумала, что именно Бобров все с дальним прицелом и затеял. Разнес слух о своей астме, чтобы всем стало ясно, что для него в крольчатник путь заказан. А на самом деле – решила я – нет у него аллергии на шерсть, так же как нет пищевой непереносимости мяса. Значит, он без последствий для своего здоровья мог посещать бывшую котельную и проходить в угольный отсек. Но я ошиблась в допущении, потому ошиблась и с выводом.

– Ты ошиблась совсем чуть-чуть и несущественно. Бобровы тебе обязаны спасением Ивана. Как он, кстати?

– Счастливый. Как ни странно, не удивлен совсем, что Антон Дмитриевич ему отец. Они на две недели в санаторий отбыли. В Ватутинки, что ли. А особняк Бобров намерен продать. Но обязаны они тебе. Если бы ты не подоспел со своей помощью…

– Если бы ты не оставила для меня стремянку на соседском участке…

– Я не оставляла! Я ее уронила невзначай!

– Не оговаривай себя, Владислава! Меня не проведешь. Ты рассчитала все на несколько ходов вперед.

Влада посмотрела на него недоверчиво и обиженно, и он испугался. Упражняться в мастерстве скрытых издевок нужно с другими людьми, не с Владькой.

– С меня ужин, – сказал он торопливо.

– Сыта, – ответила холодно Влада.

Ругая себя последними словами, Артем отправился восвояси. Когда теперь Владька оттает? Он выждал один день и решил, что можно пробовать снова. Ресторан отпадает, в кино приглашать – пошло, тогда в театр. Просмотрев анонсы столичных театров, остановил выбор на Малом, там давали «Лес» Островского. Владьке должно понравиться.

Она сказала:

– Очень жаль, Адамыч, но пойти в театр мне решительно не в чем. Пригласи лучше Клаву. Или Тоню.

У него хватило ума не предложить ей прогуляться вдвоем по бутикам ЦУМа, платит, естественно, он.

Получив отлуп дважды, он пришел к выводу, что такая серьезная девушка, как Влада, не желает с ним иметь дела, не услышав прежде каких-нибудь эпохальных признаний. Или, на худой конец, каких-нибудь веских причин, по которым ей нужно проводить с ним время – хоть в кабаке, хоть на концерте.

Признаваться в чем-либо он не собирался, ибо знать это ей незачем, а насчет причин, то одна была, но она имела отношение к его эгоизму, а не к Владькиным предпочтениям, и выходило, что про нее Владиславе тоже знать необязательно.

«А ведь когда-то она приносила мне пирожки», – грустно подумал он.

Глупая грусть, никчемная. Без ее угощения он как-нибудь проживет, не это теперь для него главное. С некоторых пор его тянуло самому сделать что-то ей приятное, вполне бескорыстное, без дальних и ближних прицелов.

Поймав себя на этом слюнявом желании, он похолодел и вознегодовал одновременно.

Стой, Артем Адамыч, очнись! Ты делаешься похожим на отца!

Избалуешь женщину вниманием и заботой – получишь на выходе вредную кикимору, которая не будет ценить ни того, ни другого, ни тебя самого в придачу, задергает командами и начнет помыкать.

Откуда тебе знать, что она «не такая»? Из любой можно такую сотворить.

А если хочется ее баловать? Наплевав на последствия, да просто не веря в них?!

Полдня он мерил нервными шагами кабинет, гостиную и кухню, перемещаясь с первого этажа на второй и обратно, пятерней ероша непривычно короткие волосы, и даже дергал себя за нос. Шедулер, развалившийся на клавиатуре, поглядывал на хозяина с неодобрением.

Опомнившись, Артем согнал кота со стола, сел за комп, уставился в темный экран.

И чего ты психуешь? Собрался на ней жениться?

Ну, чисто гипотетически… нет, конечно. Не собрался.

Вот и не психуй.

«А если и собрался?» – набычился на себя Артем.

«Ну, женись. Потом за нее ответишь. Если избалуешь».

«Перед кем отвечу-то?»

«Не притворяйся, что не знаешь. Да хоть бы и перед совестью своей».

То есть получается, что отец сам виноват, что мама так распоясалась?

А что, возможно… Возможно.

И в чем был папкин косяк?

Может, нужно было холодность демонстрировать? Проявлять равнодушие и нелюбовь? Тогда жена сама за ним бегала бы, в глаза заглядывала.

Нет, так не пойдет. Скотиной Артем быть не желал, хотелось ему, чтобы в его семье все по-человечески было, со взаимным теплом и уважением.

Мечтать не вредно. Тем более что ни о какой «своей» семье совсем недавно он и не помышлял.

Вот и продолжай дальше… не помышлять.

Шедулер в кресле потянулся, сладко зевнул, в завершение зевка коротко мяукнул хозяину: «И ты трусохвостый». Спрыгнул, подрал когтями край паласа и отправился на кухню к своим мискам.

«Не трусохвостый, а рассудительный, – парировал Темка. – Это во-первых. А во-вторых, чтобы весело проводить с девушкой время, необязательно на ней жениться. Достаточно показать, что с тобой ей будет прикольно. А начнем с того, что девушку нашу мы удивим».

«Главное, с солью не переборщить», – сам себя напутствовал он, замешивая тесто по рецепту, взятому с кулинарного сайта.

Каких трудов ему стоило одолеть процесс и довести до конца, знает лишь кот, да и то фрагментарно, поскольку с середины был изгнан с кухни за попытку сожрать сырой пирожок, начиненный кусочками грушовки.

На выходе получилось вполне съедобное, да и на вид, в общем… вполне ничего.

– Похоже, я загубил в себе талант кулинара, – самодовольно проговорил Артем, вручая гостинец хозяйке.

– Не ври. И вообще, отвыкай от этой привычки, – строго проговорила Влада. – Тебе принесли выпечку из твоего же буфета. Пекла Елена Трофимовна. А ты за свой продукт выдаешь.

Однако, заглянув в бумажный пакет, поняла, что вряд ли он врет.

Сосед тем временем с бесцеремонностью хозяина вытащил из кухонного шкафа супную тарелку с трещиной почти по всему донышку, повертел в руках, решил, что для пирожков безопасно, если не греть в микроволновке. Принялся неторопливо и аккуратно выкладывать на тарелку пирожок за пирожком красивыми дугами. Заметив на одном из них четырехямочный отпечаток, постарался незаметно сунуть пирожок в карман спортивных штанов.

Влада сказала укоризненно, протягивая руку:

– Адамыч, что за манеры. Давай его сюда. Шедулеров пирог съедим напополам.

Артем поводил вверх-вниз бровями, хмыкнул и вложил в ее ладошку сплюснутый пирожок с отметиной кошачьей лапы.

Глядя в спину хозяйки, занятой заваркой чая, проговорил легким тоном:

– Прикинь, Владислава, каков мужик холостым ходит. Такие на дороге не валяются.

– Ты о ком, извини? – не оборачиваясь, спросила Владислава.

– Как не стыдно притворяться. О себе, Владь, о себе, конечно. Если выйдешь за меня, пироги тебе больше печь не придется, – продолжил он, слушая себя с легким испугом и отчасти даже со стороны, при этом осознавая, что язык действует сам по себе, игнорируя мысли и намерения.

– Мне нравится печь пироги.

– А я тебе не запрещаю, пеки, они у тебя знатные выходят. Не то что эта… мульня, – он кивнул на тарелку с пирожками. – Баба ты работящая, хозяйство в порядке держать будешь. Опять же, грамотная. Работа у тебя чистая, с книжками в основном. А касаемо меня, то про меня ты теперь все знаешь в доскональности, я вообще жених завидный. Обеспеченный. Бюро мое «Цифрониум» прибыль приносит, так что и на некоммерческие проекты хватает. Распрощаешься со своей заковыристой фамилией, станешь госпожой Дубровиной…

– Или Дубининой, – задумчиво проговорила Влада.

Когда она узнала, что таинственным владельцем бывшего клуба, благодетелем тимофеевским и благотворителем был Артем, «студент» и сосед через дорогу, то нисколько не обиделась, что он не выдал ей свой секрет. Даже ей.

Кто она для него такая, чтобы перед ней раскрываться? Молодец, что людям помогает. Молодец, что напоказ не выставляется.

Однако речь сейчас о другом, и она продолжила с легкой усмешечкой, тоном, предложенным соседом:

– А как же чувства?

– Предрассудки, – сказал сосед уверенно. – Самые крепкие союзы только по расчету.

– Ну, если по расчету… Давай считать. Знаешь поговорку: невеста родится, когда жених на коня садится?

– И че?

– Ниче.

Влада понимала, что сосед просто мелет пустое. Просто чтобы поболтать. Она тоже поболтает. Воспользуется случаем. А если он о чем-нибудь ее переспросит обычным насмешливым тоном, то она расхохочется прямо в его рожу и скажет, смеясь: «Ты что же решил, я всерьез на тебя как на претендента в мужья смотрю?»

Сосед не унимался:

– Про «бабий век сорок лет» можешь не говорить. Неактуально. Сейчас такие технологии в области индустрии красоты, что…

Влада села напротив, положила локти на край стола. На лбу прорезались морщинки, проявились лучики возле глаз. Это потому что она напряженно прищурилась. Губы улыбались.

– Адамыч, как ты думаешь, зачем и почему женская природа так устроена, что наша сестра живет дольше?

– Дольше нашего брата? – ухмыльнулся Артем. – Я думаю, из чувства долга дольше лямку тянете.

– А зачем?

– Ну, объясни, если знаешь.

– А затем, Адамыч, что жена, если она, конечно, нормальная, тыл мужу обеспечивает. Вы же беспомощные абсолютно. Вам только кажется, что сумеете легко без матери или жены прожить, только неправда это, самообман.

– Я бы не заявлял так категорично. Хотя с вашей сестрой, конечно, сподручнее.

– Это ты точно подметил. И получается таким образом, что двойная нагрузка на женщине, поскольку саму себя она тоже должна обиходить. Об этом аспекте нельзя забывать, не так ли? Чтобы в чучело не превратиться. Да и кто ей тот же бутер на завтрак сделает или юбку перед работой погладит? Только сама, все сама. Если дети, то нагрузка в разы увеличивается, пока их на ноги не поставишь. К старости силы иссякают. Только на себя у нее сил и остается, их на донышке совсем. Лишь бы обузой детям не становиться. Лишь бы не в дом престарелых. Просматриваешь логику жизни?

– Не дурак. И в чем проблема? Мужики и так раньше мрут. Похоронила благоверного, и живи для себя самой… без утяжелителя.

– Проблема? У меня есть проблема? У меня проблем никаких. Я просто пытаюсь объяснить тебе, почему не стоит жениться на тетке, которая старше тебя лет на пятнадцать. Через пару десятков лет супружеской жизни ты все еще будешь молодым гоголем, а она рядом с тобой старой развалиной, хоть и отреставрированной после… технологий. А несколько позже ты, гоголь, тоже сделаешься развалиной, за которой уход потребуется, при этом твоя дряхлая половина уже ослабела от старости настолько, что чашку чаю себе налить не может, а не то что тебе эту чашку до твоей лежанки донести.

Артем молчал и, кажется, был озадачен.

– Ситуация, описанная тобой, и вправду невкусная. Что тут можно предложить пострадавшей стороне? Первое, что приходит на ум – вовремя сбросить отработанное средство ухода, заместив новым.

– Хорошее решение, – кивнула холодно Влада. – Вполне себе годное.

– Есть вариант более благородный и гуманный, но требующий вложений. Нанять домработницу и сиделку. И проблемы не будет.

– Для кого сиделку? – неожиданно вскипела Влада. – Для подряхлевшего тебя или для твоей старой половины?!

– Ох, Влада, я, конечно, подозревал, что дотошна ты до занудства, но и помыслить не мог, что будешь так эмоционально рассуждать на отвлеченные темы.

Влада словно на полном скаку в кирпичную стену врезалась. И вправду. Чего это она так разгорячилась? Пристыдил ее сосед, умеет.

Она конфузливо улыбнулась и встала. Нужно налить чаю Артему. Ну и себе.

И тут до Артема дошло. Не тридцатник Владьке, а все сорок с лишним.

Неприятное открытие, заставшее к тому же врасплох.

Вот тебе и продвинутые технологии, тудыть их в качель.

И что теперь делать… гоголь?

Что делать? Да все то же.

Тридцать ей лет или сорок, или все пятьдесят – прорвемся, не тушуйся, Адамыч.

Заставим супругу бегать по утрам, витамины курсами принимать, технологии красоты подключим… Наймем для нее помощницу по хозяйству, чтобы не впахивала с утра до ночи за газовой плитой и над утюгом. И никаких проблем.

– Да никаких проблем, Владислава, – бодрым тоном проговорил Артем. – Тем более что в свои сорок с хвостиком ты выглядишь не больше чем на тридцать.

Влада резко развернулась и произнесла гневно:

– Всему есть своя мера, Артем. Мне надоели твои инсинуации. Забирай пирожки и проваливай.

Подскочив сзади к его стулу и ухватив обеими руками перекладину спинки, она дернула ее со всей силой, на которую была способна, и сосед чуть не грохнулся на пол, но лучше бы уж грохнулся, поскольку ткнулся физиономией в клеенку в цветочек, застилавшую кухонный стол.

– Видите ли, мне сорок, а выгляжу на тридцать! Хам! Трамвайный хам!

– А тебе больше понравилось бы в свои сорок выглядеть на сорок? – потирая ушибленный подбородок, с недоумением спросил Артем. – Объясни, что обидного я сказал, и я пойду. Пирожков только половину возьму, остальные ты схаваешь.

– Потому что мне тридцать… два! – с негодованием ответила Владислава. – А ты заявил, что сорок с лишком! Я не желаю терпеть издевки под видом шутки, поэтому проваливай. И кота своего наглого забери!

Как и когда Шедулер оказался у нее на кухне и даже успел занять сидячее место на табуретке возле входа, потеснив Владин рюкзачок, этого она вспомнить не могла. Увлеклась разговором с Артемом и не заметила.

Кот слегка повернул голову на окрик, но к исполнению приказ не принял, на пол не спрыгнул и восвояси не удалился, а вместо этого принялся не спеша крутиться на табурете, устраиваясь поудобнее, чтобы вылизать сначала брюхо, а затем задние лапы, поочередно задрав их кверху.

Рюкзак был им беспардонно уронен, из рюкзака вывалилась косметичка, расческа, холдер. Из холдера выглянул краешек паспорта, который хозяйка тут же схватила и с торжествующим видом сунула под нос соседу, раскрыв на нужной странице.

Сосед извлек из кармана очечник, из него – окуляры, водрузил их на нос и ознакомился с предложенными графами.

– Ну, я так и предполагал с самого начала. Зачем же ты, Владислава, читала мне лекцию про разницу в возрасте и вытекающие из нее жуткие последствия? Мы с тобой ровесники. Вот, гляди.

Из другого кармана штанов он достал смартфон, нашел нужную фотографию в альбоме, предъявил Владе.

Это была не фотография, а скан его паспорта, из которого следовало, что родился Артем Адамович Дубровин в городе Москве, в году одна тысяча девятьсот восемьдесят девятом, месяц – июнь, число – шестое.

– Пластика лица? – глупо спросила Влада. – Хотя, пожалуй, нет. Пожалуй, холерично-сангвиничный темперамент и подростковые манеры.

Не глядя на соседа, она вернула ему мобильник. Рука подрагивала, и Влада надеялась, что это было незаметно. Проговорила с деланым облегчением:

– Вот и разобрались. Извини, что я немного нашумела на тебя, у меня нервы за последнее время слегка…

Он уложил смартфон на стол, посмотрел внимательно на Владу. Взял ее за плечи, осторожно привлек к себе и без улыбки произнес, глядя в запрокинутое лицо:

– Не заговаривайте мне зубы, девушка. Я только что, вот сию минуту, решил взять тебя в жены сорокапятилетнюю. Реальные твои тридцать два для меня просто счастливый бонус.

– У нас нет ничего общего! – испуганно воскликнула она. – Ты айтишник, я библиотекарша. Нам даже не о чем будет поговорить друг с другом.

Ее бывший муж, будучи средне обеспеченным менеджером, вил из нее веревки, заставляя жить по своим меркам. Весьма богатый бизнесмен и программист Дубровин превратит Владу в вещь.

Он не такой?! Иллюзия, которая развеется очень быстро, а чтобы исправить все, опять придется ломать по живому.

Он не такой!

Он добрый и веселый.

И слушаться его будет приятно. Радостно будет слушаться и удовольствием.

Но она сказала, усмехнувшись и многозначительно подмигнув:

– Чтобы весело проводить время, необязательно жениться.

– Что-что?! – грозно переспросил он и даже слегка ее потряс. – Выбрось эту грязную мысль из головы, Владислава.

Она смутилась, опустила взгляд, а он сказал серьезно и печально:

– И поверь, голубка моя, делать предложение – очень непросто. Даже страшно. Если уж мужчина на это решился, то…

В этот волнительный и важный момент со двора донесся надрывный певческий альт: «Когда б имел златыя горы и реки полныя вина…»

– Снова пьет? – спросил Артем, сунув нос Владе в макушку.

– Пока держится, – пробормотала Влада ему в плечо. – А песни горланит, когда тяга к спиртному подступает, чтобы отвлечься. Но боюсь, недолго она продержится.

– Тогда слушай идею, – сказал он, прижавшись щекой к ее теплому виску. – Поищем-ка мы в Сети фотографии двух-трех феноменальных личностей, которые испытывают непреодолимое отвращение к алкоголю. Такие бывают, ты в курсе?

– Что-то слышала, – невнятно ответила она.

– И угостим Татьяну Степановну этими фотками.

– Обработанными твоим софтом?

– В точку. Как думаешь, это будет считаться нашим общим интересом?

– Ну… Это как-то притянуто за уши…

Он не дослушал, а обнял еще крепче, губами нашел ее губы и поцеловал.

И она про все забыла.

И он про все забыл.

Кот Шедулер, урча и легонько покачиваясь в такт мурлыканью, самодовольно щурился с табурета, искоса посматривая на комплект из двух своих трусохвостых и делая вид, что вовсе на них не смотрит.

Content

Рина Осинкина
Аллергия на ложь