Екатерина Лесина

Не выпускайте чудовищ из шкафа

Глава 1

Покойник

Карта «Смерть» относится к старшим арканам и, как правило, свидетельствует о логическом завершении некоего явления или же жизненного этапа.

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

В то утро первым на стол лег Покойник. Точнее, Смерть, потому как Софья страсть до чего не любила, когда карту Покойником именуют. Хотя казалось бы, разница?

Ан нет.

Она хмыкнула и подвинула карту к самому краю. Слева от нее опустилась фарфоровая чашка с недопитым кофе. Справа, на блюдце, легла тонкая сигаретка, которую Софья и прикуривать не стала.

— Опять бросаешь? — я с трудом подавила зевок.

До сих пор ненавижу просыпаться рано, особенно когда за окном такая вот стылая морось. До весны еще пара недель, а потому погода радует.

— Брошу, — Софья отпила кофею, качнула чашку и перевернула содержимое на блюдце. А ко мне подвинула стопку карт. — Бери.

Отказываться смысла не было.

И я вытащила. Поглядела на криворотую королеву мечей и бросила на стол.

— Перемены, — Софья повернула тарелку влево.

Вправо.

— Скоро. Старое закончится. Новое… что-то новое определенно ждет.

И замолчала.

Я ждала продолжения, потому как обычно Софья была куда многословнее, но она застыла, вперившись немигающим взглядом в стену.

Понятно.

Провалилась.

Я собрала карты, сунув треклятую даму в самую середину колоды. Уж больна рожа у нее довольною была. Да и сама она напоминала…

Не думать.

Покойника покрутила в пальцах. А ничего так… главное, что прежде я его не видела. Новый, что ли? Карты Софья рисовала сама, а талант у нее имелся.

Обнаженная дева лежала на берегу, и сквозь тело её прорастали тонкие стебли. Она казалась насаженной на них, словно на копья. И жемчужное ожерелье отчего-то яркое, выделялось на горле её алой полосой.

Алого жемчуга не бывает. Но… Софье видней.

Кофе я тоже убрала.

И себе сделала. Прислушалась. Есть не хотелось. Снова. Но надо. Я уже большая девочка. Я уже давно большая девочка. А потому могу есть даже тогда, когда не хочется.

От кофе неуловимо несло болотом, а это, мать его, куда более верный признак грядущей беды, чем все карты с покойником вместе взятые. И главное, привкус этот знакомо оседает на языке, оттого и не чувствую ни вкуса хлеба, ни масла.

— Скоро, — произнесла Софья и покачнулась. — Не выпускайте чудовищ из шкафа.

А потом моргнула и очнулась.

— Будешь? — я поставила чашку перед ней.

И отказываться не стала. Белые пальцы мелко подрагивали, а из-под слипшихся век выкатилась слеза.

— Закурить? — предложила я, когда Софья протянула руку. И сигарету вставила меж пальцев. — Может, ну его?

— С чем?

— С бросанием.

Она хмыкнула и пустила тонкую струйку дыма в потолок. И закрыла глаз. Правый. Левый, пусть даже веки расшили, оставался недвижим. Софья надвинула повязку и вздохнула.

— Должна же быть у меня хоть какая-то цель в жизни?

— Ну тогда да.

Кто бы спорил.

Я доела хлеб с маслом, запоздало подумала, что сверху можно было бы и сыру кусок бросить, но вставать было лень. А второй бутерброд в меня точно не влез бы.

— Зима, — Софья облизала губы. — Будь… осторожно.

— Ты что-то видела?

Я замерла, потому как только дурак станет игнорировать предсказание Пророчицы. Пусть и полуслепой, давно не пророчествовавшей, но… Софья покачала головой.

— Темно, — пожаловалась она. — Как… тогда. Но я просто чувствую, что неладно будет. И карта эта.

Покойник.

Ну да, Покойник — это всегда к переменам. Я знаю.

И ведь не обманул, падла этакая.

* * *

До участка я добралась пешком, благо, недалеко. Вот только погода, кажется, решила, что хватит мороси, и сквозь сизую дымку облаков, что спустились до самого моря, зарядил дождь. Такой вот ледяной, хлесткий, который пробивает и заговоренную кожу плаща.

Дождь стучал по крышам, скребся в окна и ненадолго вымывал тот самый рыбный запах, что пропитал наш треклятый остров, кажется, от флюгера на ратуше до самых подвалов. Как ни странно, но дождь успокаивал. Он словно запирал меня, отделял от мира, которые пусть и не исчезал совсем, но оставался где-то там, вовне.

И далекие желтые пятна окон казались глазами диких зверей.

И я сама почти становилась таким зверем. Дождь, словно размывая границы, дразнил, обещая, что еще немного и я не просто сменю обличье, а сумею вернуться. Полностью. Но оба мы слишком давно играли друг с другом, чтобы поверить в эту ложь.

Не важно.

Я добралась.

И отряхнулась под крышей. Толкнула дверь из темного дуба. Вяло звякнул колокольчик, отвлекая Никонова от колонки брачных объявлений. Но убедившись, что это всего-навсего я, а не какая-нибудь весьма обеспеченная, хорошенькая и при этом не обремененная лишней родней вдова, жаждущая помощи и любви, Никонов вернулся к газете.

— Тебя Медведь спрашивал, — буркнул он.

Я отряхнула воду с волос.

И зацепила плащ за рога.

Участок на острове был небольшим, что и понятно. Полицмейстер, помощник такового, сиречь я, заодно уж и по розыску числимся, пара околоточных надзирателей да жандармы.

И то градоправитель то и дело вздыхает, что очень уж нас много.

Дескать, бюджет.

И расходы.

А остров-то тихий. Тут, может, свой участок и вовсе не надобен. И главное, он ведь на самом-то деле не особо надобен. Такой. Сыск? Что тут искать? Лодку, которую один рыбак у другого спер? Или вон, кто сети деду Макару попортил?

Драки и те в трактирах случаются редко. Да и… сами разбираются. Нас уже зовут, если вдруг покойник случился. А такое на моей памяти дважды было. Нет, не покойники, те случались частенько, но чтобы эти покойники нашего участия требовали.

Вот и…

Покойник.

Опять он. Не к месту. Я провела рукой по волосам, которые снова поднялись, норовя завиться мелким бесом. Надо было вчера пастой смазать. Или поутру еще. Я ж на той неделе прикупила. Уж не знаю, чего ради, порой и у меня приступы блажи случаются.

— Уволят тебя! — Никонов ткнул пальцем в газету, видать, какое-то из брачных объявлений тронуло его сердце, скорее всего суммой указанного доходу невесты, потому как на иные параметры Никонов разумно не обращал внимания. — Поглядишь тогда!

— Тогда-то я тебе точно шею сверну, — сказала я, чувствуя, как нехорошо сжимается сердце в груди. Не уволят.

Меня не могут уволить.

Договор.

Был.

— Ты… ты того! — Никонов поспешно вытащил серебряный крест на цепочке. Крест был внушительным, такой священнику носить бы. А потому лучше не думать, откуда он у Никонова взялся.

Откуда и все.

— Не действует это на меня, — я ткнула в крест пальцем, поглядела, убеждаясь, что ожога нет. И палец Никонову же продемонстрировала. — Так что чего другого выдумай.

— Вот что ты за баба… — проворчал он, крест, однако, убирая. — Ни рожи, ни обхождения… ты так замуж точно не выйдешь!

— Я уже была.

— И как? — он аж подобрался, и глаза так блеснули, предвкушающе. А то, о моей личной жизни в конторе еще те сказки ходили.

— Не понравилось.

— Это просто у тебя мужик неправильный был…

Что-то он еще говорил. Никонов в целом мужик не плохой, но болтливый безмерно. И сволочь. Как одно с другим сочетается? Не знаю. Но мы с ним еще на большой земле встретились, когда банду Севки Хромого брали.

Та еще погань. Но спину я Никонову прикрывать позволю.

Сволочь, да. Но своя. Проверенная.

Ладно, не о том.

Я поднялась по скрипучей лестнице. Ступенек всего десяток, но у каждой свой голос. И Медведь наверняка слышит. Знает. Медведь всегда знает, когда я прихожу.

— Опять проспала? — он сам открыл дверь и отступил, потому как иначе мне было бы не протиснуться. Каморка у него именно такая, какая и должна быть у лица столь важного. Стол вон влез. Шкаф. И сам Медведь. А это уже много. — Ладно, не важно… заходи. Как Софьюшка?

— Курить бросает.

— А… ну да… да, и как? Хотя… — он махнул ручищей.

Медведь — он и есть Медведь. Огромный. И страшный. Для чужих. Унтер-офицер. Бывший. И не просто так, а из личного, Его императорского Величества Михаила Романовича отряда.

— Садись куда…

Куда?

Выбор невелик. Стул колченогий да кресло с ободранной спинкой, ибо Медведь слишком честный, чтобы взятки брать, а пенсия у него вкупе с жалованьем не столь велики, чтобы хватило на этакую ерунду.

Не тогда, во всяком случае, когда у тебя молодая жена.

Появилась.

Я поморщилась и велела себе успокоиться. Появилась и появилась. И хорошо. Мне бы порадоваться, что хоть кто-то жить начал. А радости не было. Только раздражение и глухая ядовитая зависть.

Присесть я присела. А Медведь вот не спешил.

Стоял, чуть покачиваясь.

Кресло мы ему с Софкой поднесли, еще когда только-только переселились на остров и тешили себя надеждой, что уж здесь-то все будет иначе. А он принял. Попробовал бы не принять.

— Тьма, ты…

Я напряглась, если уж Медведь не по имени обратился, то… нет, оно, конечно, можно. Я и сама-то его Медведем кличу. В мыслях. Так-то он Османов Олег Ефремович, ежели по паспорту, но Олега Ефремовича я знать не знаю, а с Медведем мы изрядно крови пролили.

Там.

В прошлом.

В прошлом, которого нет.

Не выпускайте чудовищ из шкафа.

Что за глупая фраза… и главное, прицепилась. А Медведь смотрит так, жалко, что охота затрещину отвесить.

— Говори уже, — вздыхаю, понимая, что лучше б меня и вправду уволили. — Уезжаешь?

— Софья?

Я покачала головой.

— Ты же знаешь, что она больше не видит.

— Ну да, ну да… — он провел ладонями по голове. Голова у него массивная и бугристая, в шрамах вся. Это когда он под осколочную огненную угодил. Чудом вытащили. И… и волосы не растут почти. На шрамах. А между ними пробиваются седою щеточкой. И оттого черепушку Медведь предпочитает брить налысо.

Незнакомых с ним людей впечатляет.

— Из-за нее, да?

— Тьма… — он все-таки сел.

На пол.

И плевать на мундир, хотя не понятно, с чего это Медведь ныне парадный нацепил. Он форму любит примерно как я городские танцы. И нехорошее предчувствие окрепло и оформилось.

— Сердце у меня, — тихо произнес он. — Ты же знаешь… ты тогда меня вытащила… спасибо. Я и вправду помню.

Кто бы сомневался. И я помню. Хотя многое отдала бы, чтобы забыть. Хоть что-то забыть.

Не выпускайте…

В шкаф, мать вашу!

— Тогда еще целитель, ну, помнишь, говорил, что я чудом… и собирали.

По кускам. Не только его. Но ему повезло, что все куски были на месте. А целитель, мастер Зикорский, был старым въедливым козлом, который не пропускал ни одной юбки, но при этом лучше его спеца на нашем участке фронта просто-напросто не было.

— Ну и предупредил, что оно свое все равно возьмет.

Это я понимала.

— Давно?

— Да уж лет пару как. Сердце прихватывать начало. А в прошлом, помнишь, слег?

Еще бы. Я тогда испугалась до усрачки, потому что… потому что не имел он права умереть. Просто не имел и все тут!

Не сейчас, когда войны нет!

Медведь дернул башкой.

— Оно вроде простуда. Хрень же ж. Чтоб штурмовик и с простуды. А оказалось, что тоже сказалось. Мне… посоветовали уехать.

— И какого хрена ты до сих пор тут?

Медведь виновато потупился. Ну да… как он мог бросить. Нас. Меня. Софку. Никонова вот с его безумным желанием отыскать ту самую состоятельную и молодую вдову. Молчаливого Барского, который периодически уходил в запои. Тихоню и Сапожника. Остальных тоже.

Свой отряд. Собранный вместо того, который однажды сгорел, попав под огненный осколочный.

— Ну… все не так быстро.

— Мне не рассказывай.

Хотя мог бы.

И должен бы. Только… я ведь тоже молчала бы на его месте. И Софка. И все мы. Но все равно злюсь.

— У тебя глаза желтые.

— Это ничего не значит, — я зажмуриваюсь. — Ты… куда собираешься?

— У Ниночки есть родня. В Крыму. Побережье… там море.

У нас здесь тоже.

Сизое и злое. Пыхающее яростью и снегом. Скалящееся ледяными клыками скал. В нем хорошо китам, не людям. И косатки частенько приходят.

— Там вроде климат мягче. Мне так сказали. Ну и если вдруг, то земли прикуплю. Я вроде подсобирал. Да и старые капиталы… куда тут тратить?

Оно и верно.

— Когда уезжаешь?

— Дней через пару.

Снова вздох. И тихое:

— Прости.

— Брось, — я дотянулась и провела пальцами по голове его. На Острове нас долго считали любовниками, а многие и по сей день. Это дико злит Ниночку. И… и может, это правильно.

Уехать.

Туда, где не будет ни меня, ни Софьи. И… и остальных тоже. Изуродованных. Убогих. Давно забывших, что есть нормальная жизнь. Тогда, глядишь, у Медведя появится шанс.

— Ты напиши, ладно?

— Конечно.

— И если вдруг денег не хватит. Земля, я слыхала, на юге дорогая… ты тоже напиши, ладно?

— Обязательно, — соврал Медведь.

А зря. Деньги-то у меня есть. До неприличия много денег, которые в этой гребаной глуши и вправду тратить не на что. Не на пасту же для волос, пусть и патентованную.

Один хрен не спасет.

— Это еще не все.

Ну да… покойник.

Мертвец то есть. Вернусь, разберу треклятую колоду и сожгу его к демонам. Пусть даже Софья обидится.

— Я рапорт еще в том месяце подал, когда… совсем тяжко стало, — он потер грудь, и я коснулась. Сердце в ней стучало, медленно, тяжко. И стало совестно, что я не увидела, как ему тяжело.

Он и вправду похудел.

Осунулся.

— Твоя Ниночка, она…

Я не смогла произнести это в слух.

— Беременная она, — сказал Медведь очень тихо, а лицо стало таким, таким… что и описать не могу. И главное, сердце от этого счастья застучало быстрее.

— Поздравляю.

Я… я хотела быть счастливой. С ним.

И заталкивала боль поглубже. И старалась улыбаться. Очень старалась улыбаться. Только Медведь знал меня получше многих.

И счастье его поблекло.

— Тогда вам поспешить надо, — я мысленно прикидывала. Февраль, конечно, месяц неспокойный, но март и того хуже. — Пока не начались ветра. И…

— Она отправляется завтра.

— Одна?

Я нахмурилась. Может, Ниночка меня и недолюбливала. А я недолюбливала её, что уж тут. Но вот одну отправлять — это неправильно. Категорически.

— Тихоня пойдет. И Лютик, — Медведь с трудом поднялся. — А там встретят. Я отписался.

Хорошо.

— Дом?

— Гостиница. Приличная.

Не люблю гостиниц. Слишком много в них народу и очень уж разного, а потому никогда нельзя быть уверенным, кто окажется твоим соседом.

— Очень приличная. Да и Тихоня…

А еще Лютик, который, может, и похож на старого алкаша, но нож в глотку с двадцати шагов всадит. Хотя все одно не спокойнее.

— Крым далеко. И… может, вам пока погодить? Не с отъездом, нет, но…

Запинываюсь, понимая, что куда годить-то.

— От Лезинска теперь железная дорога идет. До Владивостока. А там уже и на корабле можно.

Корабли не люблю едва ли не больше гостиниц.

— Или и дальше. Я узнавал. Ну и целители… как скажут, так оно и будет. Я о другом хотел, — Медведь осторожно разогнулся. Ему было тесно в этом кабинетике, где единственной роскошной вещью было нефритовое пресс-папье, врученное благодарным купечеством новому полицмейстеру. Было это лет десять тому. С тех пор купечество стало менее благодарным, а полицмейстер совсем даже не новым. Но вот фиговина эта осталось.

Память.

Заберет?

Пресс-папье.

— Я… честно рекомендовал тебя. Когда стало понятно, что дальше не выдюжу, — Медведь сложил руки за спину.

Вот уж не было печали.

— Сомов давно хочет реформировать участок. И сократить.

Расходы.

Да… мы больше не герои войны, которых они рады принимать на своей земле. Мы — обуза. И финансовая, и так просто, ибо наши кривые рожи напоминают о том, о чем остальные с радостью позабыли бы. И позабыли.

— Я вот и подумал, что, может, выйдет тебя старшей поставить. Лютика я заберу.

Я кивнула.

Это и понятно. Тихоня от Медведя никуда. Но и хорошо, мне всяко спокойней будет, что он там не один.

— Тихоня?

— Вернется. Но тоже в отставку хочет.

— Вот и сокращение…

— Ну да… — руки опять прошлись по голове, взад, к затылку и обратно. И стало быть, не все поганое сказано.

— Да не телись уже.

— Сегодня прибудет новый… полицмейстер, — Медведь с трудом выдавил это из себя. — Дневным паромом.

Охренеть.

Все-таки не соврал Покойник. Столько нового, что как бы и не усраться от избытку.

— Ну, — я тоже встала. — Тогда надо бы начальство встретить.

Один хрен не уволят.

Наверное.

Глава 2

Рыцарь пентаклей

«Карта Рыцаря Пентаклей описывает человека дисциплинированного и педантичного, порой излишне бескомпромиссного, в силу чего зачастую весьма неудобного в общении».

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения

К полудню дождь прекратился. Остались сизые лужи, в которых отражались кружевные ограды да и сами дома, побелевшие, даже будто бы нарядные. Автомобиль Медведя давил их и сизые куски льда, что еще упрямо держались в воде.

Мы молчали.

Не потому, что я злилась. Хотя да, все еще злилась, но это привычное состояние. А в голове крутилось то самое, про чудовизщ…

И про то, что Медведя я знала. Давно. Еще с войны. Еще на войне. И позже, потом, когда мне… сделали предложение. И оказалось, что не только мне. Он был очень внимательным и заботливым ублюдком, мой бывший муж. И знал, как сделать так, чтобы я приняла это хреново предложение.

Дышать надо глубже.

И улыбаться.

Кто-то там в женском журнале, которые приносят Софке, писал, что если улыбаться миру, то он улыбнется тебе. Я честно пыталась, но добилась только того, что челюсти свело от злости.

— Я могу отказаться, — Медведь выбирался из-за руля медленно, потому как старый «Студебеккер» был ему еще более тесен, чем кабинет.

— Только попробуй.

Не может.

Если это новое начальство прибыло, стало быть, и рапорт на отставку подан, и принят. Подписан. Отправлен в имперскую канцелярию, а оттуда его хрен добудешь. И этот вот, новый начальник, тоже прибыл.

Почти.

Я видела паром, который медленно полз, пробираясь по-над гребнями скал. Ветер попритих. Море тоже облеглось. Солнце и то выглянуло сквозь решето туч, щедро плеснувши светом.

И я зажмурилась.

Слишком уж яркий. Слишком…

— Ты его только сходу не сожри, — попросил Медведь.

— Постараюсь.

Врать я так и не научилась, и Медведь хмыкнул. Пускай себе…

— Может, человек приличный…

— Приличного человека в нашу глушь не сошлют.

— Не скажи. Как по мне как раз и сошлют, чтобы приличиями своими жить людям не мешал.

Все-таки чувство юмора у Медведя было своеобразным. Он замолчал. И я тоже. Смотрели, как медленно приближается серая туша парома. Загудели трубы, и в порту началась привычная суета. А еще снова запахло рыбой.

Ненавижу этот запах.

И остров.

И…

Я подняла голову и посмотрела на небо. Тучи вытянулись, почти как решетка… а за нею солнце. Далеко. Недостижимо почти.

— Если… если я пришлю ребенку подарок?

— Мы будем рады.

— Уверен?

Кивок.

— Ты только в рамках приличий себя держи, — на всякий случай уточнил Медведь. А я кивнула. Удержу. И постараюсь. Софке надо будет сказать, если она пока еще не знает.

Интересно, обрадуется?

Или снова за карты засядет? А вот курить закурит, тут и думать нечего.

Паром причалил, и его поспешно закрепили дюжиной цепей. С грохотом опустились трапы.

— Пойдем?

— Да ну, — Медведь не шелохнулся. — Не суетись.

Кто суетится? Я? Да я вообще могла бы тут и не быть. И… и с каждым мгновеньем эта мысль начинала казаться все более здравой. В конце концов, чего это я? Завтра явится этот, новенький, в участок. Медведь зачтет речь. А…

— Не пропустим?

— Сама-то как думаешь?

Ну да… людей прибыло немного. Большей частью к нам грузы идут. Вон, Бахтин что-то там закупал для ферм своих. Зерно еще привезти должны были. Хлеб. Товары для магазина Нателлы Олеговны, что-то она там Софье обещала из тканей.

Почта опять же.

А люди… люди — редкость.

— Вон, гляди, — сказал Медведь. И я увидела.

По трапу неспешно спускалась дама в роскошной шубе. Песец? Соболь? Соболь, вроде, темный. Так и не научилась разбираться. Главное, что видно, — шуба умопомрачительно дорогая.

И роскошная.

Как и дама.

А вот мужчина, что следовало за ней, выглядел до отвращения обыкновенным. Нет, пальтецо хорошее, под стать шубе. Тросточка в одной руке, кофр — в другой. И тросточка не для красоты, он явно прихрамывает на левую ногу. А больше с такого расстояния не разглядеть.

— Идем? — Медведь сделал шаг навстречу. А я, преодолев трусоватое желание сбежать, потянулась за ним. Желание желанием, но своих не бросают.

Мимо дамы с грохотом прокатился грузовик, обдав и её, и шубу тучей брызг. Но те растворились, не коснувшись драгоценного меха.

Одаренная.

Чтоб тебе.

— Доброго дня, — Медведь уже добрался до этой парочки. — Полагаю, господин Бекшеев? Госпожа…

— Бекшеева, — голос у дамы оказался низким. И руку она Медведю протянула, а тот осторожно пожал. — Ольга Андреевна.

— Матушка, — поморщился мужчина.

Матушка?

А выглядит-то молодо. Правда, если присмотреться, то возраст проскальзывает, большей частью во взгляде. В морщинках тоже. В седых волосах, что выбивались из-под изящного мехового берета.

— Бекшеев Алексей Павлович, — он слегка поклонился и посмотрел на меня.

Не нравится.

Категорически.

Аристо.

Одаренный. И… род древний. Вот по роже видна вереница благородных предков, что наверняка сверлят взглядом спину невезучему потомку, который вместо Петербурга оказался на острове Дальний. Дальше и вправду некуда.

— Османов Олег Ефремович, — Медведь легко сдвинулся в бок. — Охотова Зима Желановна.

Ненавижу это имя.

И…

— Счастлив знакомству, — Бекшеев поклонился.

Сдержанно.

Вежливо.

И как-то сразу стало понятно, что не уживемся.

— У вас здесь очень мило, — голос Ольги Андреевны звучал мягко. И сила от нее исходившая, окутывала теплым облаком. — Своеобразно…

— Увы, порт у нас больше грузовой.

— И что же здесь грузят?

Вряд ли это ей действительно интересно. Просто она хорошо воспитана. И поддерживает разговор.

— Да рыбу большей частью, еще китовый жир, весьма пользуется спросом. Опять же ус. Многое иное. Тут вроде договора с парфюмерной компанией, но точно не знаю.

Я отвернулась. Может, оно и не слишком вежливо, но злость накатывала волнами, та самая, иррациональная, разрушающая, с которой я честно пытаюсь справиться. Выходит не лучше, чем у Софьи с сигаретами.

Меж тем на трапе показалась еще парочка весьма любопытных личностей. Первым шел юноша в шубе, наброшенной поверх костюма. Шуба была распахнута, показывая то ли костюм, то ли удаль молодецкую, то ли, что куда вероятнее, дурь. Ветра у нас такие, что шутить с ними себе дороже.

Я вот эту привычку, ходить нараспашку, еще в первую зиму изжила.

И теперь плащ поплотнее запахнула.

— Интересная личность, — мягкий голос нового начальства заставил замереть.

Юноша двигался быстро, едва ли не бежал. А за ним, переваливаясь с ноги на ногу, спешил толстый господин в пальто с меховым воротником.

— Кто это? — если не смотреть, то Бекшеев не так уж и раздражает. Не сильнее, чем обычные люди.

— Ольгерд Витольдович Гельшь-Салинский. Старший сын и наследник Витольда Ольгердовича Гельша.

Все-таки у людей благородных с фантазией туговато, особенно, когда до имен доходит.

— Понятия не имею, кто это.

— Весьма… своеобразный человек. Миллионер. Состояние составил в послевоенные годы, да и если верить по слухам, то и война для него оказалась весьма доходным предприятием.

Можно ли верить слухам?

— Сам он еще до войны заключил брак с княжной Салинской, воспользовавшись её непростой жизненной ситуацией.

Случается.

— А поскольку иных наследников у рода не осталось, то Его императорское Величество счел возможным удовлетворить прошение о наследовании фамилии по женской линии. Дабы род не прервался.

И такое случается.

Я покосилась на Бекшеева. Тот глядел даже не на юношу, а на пару мордоворотов его сопровождавших. О, даже не на пару. Четверка. И слуги. Надо же, какая важная персона.

Давно в нашу глушь этакие господа не являлись.

И тем странней.

— Гельшь весьма озабочен поиском подходящей партии. И даже одно время в свете упорно ходили слухи о помолвке с юной Высоцкой, но что-то да не заладилось, — добавила Бекшеева, провожая бодрого юношу взглядом.

Взгляд у нее тяжелый.

— А после и с Нихонтовыми не срослось. Возможно, возьми они кого попроще, но… — она расправила руку. Перчатки у дамы были тонкими, но вряд ли теплыми.

— Самолюбие?

— Полагаю, что так.

— Вряд ли у нас тут найдется подходящая невеста, — заметил Медведь, которому этот вот юный княжич с двойным именем явно не понравился.

Мне, к слову, тоже.

Настолько, что даже новое начальство раздражать перестало. Почти.

— Дело не в невесте… хотя, конечно, странно. Весьма странно, — она подняла воротник шубы. — У вас сегодня ветрено.

— Не сегодня, — отозвался Медведь и встрепенулся. — Тут всегда ветрено.

Чистая правда, к слову.

— Экипаж! — нервный крик донесся сквозь грохот старого грузовика, что полз по пристани. — Тут есть экипаж?

— Боюсь, — заметила я. — Его ждет разочарование.

Не то, чтобы экипажей не было. Имелись и телеги, и даже коляска у многоуважаемого Афанасия Евдокимовича, уездного доктора, с завидным упорством отказывавшегося признавать автомобили.

Были и телеги, и грузовики. Много.

И роскошное ландо супруги градоправителя, которое изредка покидало каретный сарай. Имелся старенький «Форд» Петлицкого, державшего этого монстру, чтобы было чем заняться. Да и в целом… но вот так, в аренду — увы.

— Прошу в экипаж. Александр Парфенович сказал, что вам дом готовят, я и отвезу. А завтра можно и в управление. Только еще с багажом. Багаж есть?

— А как же, — произнесло начальство, как почудилось, с немалою печалью. И на матушку поглядело.

— Отлично. Тьма… Зима Желановна, то есть, препроводите будьте любезны, — Медведь занервничал, а когда он нервничал, то всегда начинал говорить, много и без толку.

Препровожу, куда я денусь.

Машина стояла, где и оставили, а рядом переминался с ноги на ногу уже знакомый пухлый господин.

— Я желаю арендовать ваше авто! — сказал он, завидевши меня. И подпрыгнул. Верно, желание переполняло.

— Невозможно.

— Я… готов платить!

— Милейший, — мягко произнесла госпожа Бекшеева так, что стало очевидно, что милейшим она господина не полагает. Вот нисколько. — Боюсь, это и вправду невозможно.

Он хотел было что-то сказать, но во взгляде его вдруг мелькнуло узнавание.

И человечек отступил.

— П-прошу п-прощения, госпожа, — слегка заикаясь, произнес он. И попятился. — Н-не п-признал вас сразу. Премного рад…

Мне стало его жаль.

Перемерзла наверное или просто погода. Всего сразу навалилось, вот и…

— Айвар! — окликнула я одного из рыбаков, что проходил мимо. — Вон, господам транспорт надобен. Телега свободна?

— Рыбу разгрузим и свободна, — Айвар остановился.

— Рыбу? Телега, вы…

— Или пешком, — я махнула в сторону города. — Ежели напрямки, то пару верст всего. За час дойдете. Только вы там передайте, этому вашему, чтоб застегнулся. Ветра у нас злые.

И люди недобрые.

Целитель и вовсе один на весь остров. И занят он обычно делами куда более серьезными, чем простуда заезжего щеголоватого молодца, которому застегиваться лень.

— Боюсь, ваш совет пропадет втуне, — заметил Бекшеев, а я открыла дверь. Вот машинка не сказать, чтоб совсем тесная, если, конечно, не для Медведя, но… нас четверо. И как? — Матушка.

— Сейчас печку включу, — спохватилась я.

Может, вправду напрямки?

Сказать Медведю. Или соврать, что есть у меня ну очень важное дело к тому же Айвару. Ладно, не к нему, но к Святу, который давно обещался мне привезти свежих романчиков. И Софья табака желала, не того, который от Императорской тытунёвой, но нормального.

— И вы присаживайтесь, — леди не заставила себя уговаривать. И шубку подвинула, место освобождая. — Уж поверьте, если вы решите остаться, то он останется тоже.

Это она сказала тихо.

— Зачем? — столь же тихо поинтересовалась я.

— Характер.

Характерным начальство не выглядело. Скорее уж таким… обыкновенным. Для аристо, само собой. Нос с горбинкой. Высокие скулы. Черты лица резковатые, но не настолько, чтобы это смотрелось неприятно.

Подбородок вот слишком вперед выдается. И шрам на щеке есть, пусть даже едва заметный, наверняка разглаженный и зашлифованный, но есть.

Еще была какая-то неправильность лица, которую никак не получалось уловить взглядом.

Асимметричность? Легкая?

— У вас любопытное имя.

— Родители были из староверов.

— Были?

— Погибли в первую волну, — я давно уже не ощущала ничего, отвечая на этот вопрос. А вот Бекшеева ожидаемо смутилась.

— Простите мое неуемное любопытство.

— Ничего.

И вправду ничего. Это ведь не со мной было. Совсем не со мной.

Мотор урчал. Печка грела. В машине было тепло, хотя и не жарко. А ожидание затягивалось. И это нехорошо. Медведь куда-то запропал, а такого с ним не случалось, чтобы запропадал без причины.

— Вы меня совсем не помните? — не удержалась Бекшеева первой.

— А должна?

Я повернулась к ней, вглядываясь в такое правильное совершенное лицо.

— Нет. Извините.

— Ну да… мы были представлены. Бал Потоцких. После… всего.

Она тоже не произносила это слово. Вслух. Будто бы в нем и вправду имелась какая-то запретная магия. Будто, сказав «война» мы могли её накликать.

Вернуть.

Я посмотрела пристальней. А потом закрыла глаза и вдохнула. Так и есть, запах. Вот в нем дело. Дорогие духи. Меха. И магия. Духи и магия — частое сочетание, но оттого в нем не меньше оттенков.

— Ваши способности…

— Не вернулись полностью, — спокойно ответила я. — Но мы и вправду встречались. Это имеет значение?

— Пожалуй… нет.

Правильный ответ.

Я прикрыла глаза. Все-таки, куда подевался Медведь?

Глава 3

Жрица

«В 6 часов вечера в экспортной конторе Дрейфус 4 вооруженными совершена экспроприация 2700 р. Вошли со двора в контору, где было более 20 служащих, заставали поднять руки, открыть кассу и, забрав 2700 р., скрылась».

«Петербургский вестник»

Он все-таки появился. За секунду до того, как я, потеряв остатки терпения — никогда-то им не отличалась — решилась-таки выбраться из машины.

И как обычно, его появление я ощутила.

Как и раздражение.

Растерянность.

Злость? Медведь злился? Этого с ним не случалось… да никогда не случалось!

И я потянулась к ручке.

— Сиди, — рявкнул он так, что возражать желания не возникло. Новое начальство, бросив на Медведя взгляд, также молча заняло место рядом с водителем. И правильно. Может, он и в отставке, но штурмовики бывшими не бывают.

И сила в нем клекотала.

Она рвалась, грозя разломать оковы слабого тела. И сердце теперь колотилось слишком быстро. Слишком часто.

Медведь резко тронулся с места, но проехал недолго.

— Остановитесь, — сухой голос госпожи Бекшеевой заставил меня вздрогнуть. А Медведь и вправду остановился. — Руку.

Он повернулся к даме.

И медлил. Смотрел. Шрамы на его голове покраснели. Глаза налились кровью. И я подобралась. Срывов у Медведя давненько не было, но…

— С водителем в подобном состоянии ехать просто-напросто небезопасно, — спокойно произнесла Бешкеева и сняла перчатку. А затем и вторую. Руки у нее оказались тонкими, изящными, вот только пальцы на левой срослись не слишком удачно.

И я отвернулась.

А она молча расправила меха и потянула за серебряную цепочку.

Сова.

В золотом окладе? Это… если это так, то… то что она здесь делает?

В нашем захолустье-то?

— Прошу прощения, госпожа, — Медведя отпустило, как всегда резко. Почему-то штурмовики целителями не просто восхищаются — благоговеют. Может, потому что чаще других оказываются в их руках.

И…

И я старалась не смотреть. Честно. Но… мизинец выгнут, да и верхняя фаланга отсутствует. Указательный и средний пальцы жмутся друг к другу, скрывая тонкие ниточки шрамов. Ожоги?

— Случается, — голос её звучал на диво спокойно, равнодушно даже. — Но все же руку.

И Медведь, который взглядом ставил на место, что градоправителя, что главу местной купеческой гильдии, слегка смутившись, протянул свою руку.

А пальчики Бекшеевой перехватили запястье.

— Вам лучше пересесть, — сказала она и поглядела на меня. — Зима, вы умеете водить?

Интересно, а если бы я отказалась? Хотя… наверняка Бекшеев умеет. Но молчит.

— Конечно, — я понимаю.

С целителями в принципе спорить тяжело. В какой-то момент они уверяются в собственной правоте и исключительности. А самое поганое, что они как раз-то зачастую и правы, и исключительны.

Хрень, в общем.

И я поменялась местами с Медведем. Тот кое-как впихнулся на заднее сиденье, для чего пришлось вжать голову, да и в целом скукожится, хотя не думала, что такое возможно.

— Ваше сердце в отвратительном состоянии, — проворчала Бекшеева. — Я сделаю, что могу. Вечером жду вас. И завтра тоже. Когда вы собираетесь отбыть? Не важно. Пока не отбудете, чтобы являлись ежедневно. И лекарства… есть кому проследить, чтобы вы их принимали?

Её голос звучал мягко и спокойно.

И… меня тоже отпускало. Знаю, что неспроста, что это все их штучки. Аура. Силовое поле. Опосредованное влияние. Только все одно знание не спасает.

— Могу я узнать, что вас настолько взволновало?

Я прислушалась. Вряд ли Медведь ответит. Но нет… все же они их и вправду боготворят. Целителей.

— Этот поганец поуродовал Степашку.

Я прищурилась.

— Сильно? — в голосе Бекшеевой скользнули недобрые нотки.

— Да не сказать, чтобы… но там… в общем, он мальчишке голову задурил. Мол, в картишки перекинуться не с кем. И дело легкое, сперва на малый интерес играли. Потом и на деньгу. На желание. Он и загадал, мол, кусок шкуры… и чтоб сам срезал.

Вот урод.

— Степашка что? Повелся… и проигрался. Наивный дурень. Ему бы кликнуть кого, так скрутили. Ну и срезали.

— Алексей? — голос Бекшеевой заледенел.

— Я разберусь.

— Боюсь, не выйдет, — покачал головой Медведь. — Он мальчонке бумагу сунул. Что, мол, тот претензий не имеет. И денег еще. За развлечение. Так что молчать будет. И не только он.

Пальцы Бекшеева стиснули трость.

— Можно ведь объяснить ребенку.

— Степашке семнадцать, — я старалась глядеть на дорогу. — С точки зрения закона он далеко не ребенок. Но…

Дурачок?

Не сказать, чтобы вовсе. Кое-что он соображает. И читать умеет. И писать. Только доверчивый больно к людям. Добрый. И наши знали. Берегли. Макеич его на паром и взял, чтоб к себе поближе.

А еще у Степашки семья. Матушка вдовая и шестеро сестер, одна другой меньше. Нет, старшие уже при деле, конечно, но все одно за каждую копеечку бьются. Так что… не станет он говорить.

И Макеич с благородными залупаться тоже не станет.

У него ведь своя семья имеется.

Дело.

Паром этот, который едва ли не чудом держится. А градоправитель то и дело грозится лицензию отнять. И отнимет, дай повод.

Ненавижу.

Таких вот. Хитровывернутых.

И жизнь эту, в которой они с живых людей безнаказанно шкуры снимать могут. И собственное бессилие тоже.

— Что ж, — целительница отпустила руку Медведя и перчаточки надела. — Юноша сильно пострадал?

— Раны заживут.

Те, которые на теле, да. А про душу… про душу в уголовном кодексе ничего не сказано.

— Хуже другое, — Медведь прикрыл глаза. — Морячки молчать не станут.

А народ у нас такой, за своих держится. И чужаку этакой игры не простят, что бы он там о себе не думал.

— Княжич маг. И не из последних. Вряд ли кто рискнет связываться с одаренным, — осторожно заметила Бекшеева. И я не удержалась.

Маг?

Одаренный?

Тут таких… половина острова.

— Прошу прощения? — Бекшеев следил за мной внимательно. — Мы неверно поняли ситуацию?

— Ну… — я опять сосредоточилась на дороге, благо, была та пуста. — У него в конце концов, охрана есть. Вот пусть и охраняет. А так-то…

Люди у нас суровые. А море глубокое. На моей памяти еще ни одна погань не выплыла.

Только вслух я ничего не скажу. Да и Медведь губы поджал. Взгляд мой поймал в зеркальце и чуть кивнул. Понятно. Шепнет слово Молчуну, а тот и остальным, чтобы аккуратней были.

И…

— Интересно другое, — леди Бекшеева поглядела в окно. — Что ему могло здесь понадобится?

* * *

Голова ныла.

Бекшеев с трудом удерживался, чтобы не потереть виски. И не скривиться. Смотрят ведь, не верят. Не рады. Не приняли и вряд ли примут. Тут и менталистом быть не нужно. Счастье, что он не менталист, иначе не выпустили бы. А среднего уровня дарник… аналитик перегоревший. Да, кому он там, в Петербурге, нужен.

Теперь.

Откинуться бы. И спину вон опять потянуло, напоминая, что спине не нравится, когда он долго сидит слишком уж прямо. А корсет вот наоборот очень даже нравится, но его Бекшеев надевать не стал.

Глупость.

Подростку бы простительно, но не взрослому офицеру. А он вдруг заупрямился. Все казалось, что этот корсет всенепременно заметят. Поймут. И уважать не станут.

Можно было не волноваться. Его и так не уважали.

Мутило.

Еще на пароме, от одного вида сизо-серых волн, что накатывались на берег, расползаясь пеной по гальке. Вперед и назад. Вперед… и тихо-тихо назад. Шелест этот отзывался в мозгу тихим хныканьем, вновь пробуждая голоса. И тогда Бекшееву показалось, что он все-таки не удержится на краю.

Уже не удержался.

С ума ведь сходят постепенно.

А потом был паром. Старый. Скрипучий. Провонявший моторным маслом и рыбой. Тесная каюта, стоившая едва ли не дороже, чем мягкий вагон от Петербурга. Узкая кровать.

Матушка, которую, казалось, ничего не брало. И она, склонившись над ним, качала головой. Ничего не говорила. Но и хорошо. Он сам себе все сказал, что нужно, и что нет.

А теперь вот остров.

Дальний.

Дальше и вправду некуда. Протяженность — двадцать верст. Порт. Старые шахты, в которых век тому добывали кристаллы. Жила была богатой, но потом как-то резко иссякла. И предприятие разорилось. А вот люди остались.

Городок.

Рыбацкие деревушки.

Война обошла их стороной, потому как далеко. Сюда и самолеты-то не долетали, не говоря уже о кораблях. Нет, море вроде бы вот оно, рядом, точит ледяные когти о берега. Да только и берега эти на диво неудобны. Узкие коридоры, клыки и рифы.

Тяжелый корабль не пройдет. Паром вот только, но… что вывезешь на этом пароме? Особенно, если везти нечего.

Нет, никому-то Дальний не нужен.

Как и сам Бекшеев. Он осторожно склонил голову влево. Вправо. И снова влево. Матушкин внимательный взгляд ожег шею.

Лучше бы и вправду что-то да сказала.

— Пейзажи у вас тут… своеобразные, — выдавил Бекшеев, чувствуя себя полным дураком. — Далеко до города?

— Не особо. Да и город тут такой…

Лучшая Ищейка особого чуть прищурила глаза. Он её другой представлял. Более… свирепой, что ли? А тут обычная женщина.

Не слишком молодая, но и старой назвать её язык не повернется.

Изменилась.

Странно. Ему казалось, что он её и не запомнил совершенно. Тогда ведь хватало других женщин, свободных, счастливых. Тогда и он сам, и все-то вокруг просто захлебывались этим вот счастьем.

Как же. Война закончилась.

Победа.

И значит, все будет, как раньше. Нет, много лучше, чем раньше, иначе зачем это все? Кто бы знал… Может, и к лучшему, что не знал. Хоть немного побыл счастливым. И она. Тогда, на том балу у Потоцких, она сияла внутренним светом. И кажется, этот свет и привлек тогда внимание.

На мгновенье.

Он вдруг вспомнил. Вальс. Поворот головы. Смех. Взгляд её, направленный на мужа, полный даже не любви — немого обожания. Изящную линию шеи. Тонкий локон, что касался этой шеи, лаская её.

Сияние драгоценных камней.

Ей безумно шло то легкое платье. И сапфировый гарнитур.

Тем страннее, что старый военный плащ тоже вполне гармонично смотрелся. Бекшеев старательно прикрыл глаза. Неудобно получится, если она заметит.

А она заметит.

Не может не заметить.

Он ведь заметил морщинки в уголках глаз. И обветренную темную кожу. Губы, которые она зло покусывала. Взгляд этот, чересчур уж сосредоточенный. Не дорога занимала её мысли.

Гельшь.

Вот ублюдок. И угораздило же его. Именно сейчас. Именно когда Бекшеев понадеялся, что нашел тихое, самое, быть может, унылое место во всей Империи.

То самое.

Если дар не обманул. Место — то самое. Нужное. А этот мешается.

Надо будет побеседовать. Не с самим княжичем, с этим говорить бесполезно, но должен быть среди его челяди кто-то, поставленный следить. Вот пусть и следит. А то и вправду прибьют ненароком, нехорошо может получиться. Неудобно. Расследовать придется. А у него другое дело.

Машина замедлила ход.

Тоже интересно, старая, снаружи выглядит едва ли не развалиной. Кузов местами в пятнах ржавчины, кое-где краска слазил лохмотьями, а вот мотор работает ровно. И сам автомобиль мягко идет.

Не все тут просто.

Да.

Он поймал в зеркале обеспокоенный матушкин взгляд. И покачал головой. Странно, но и вправду отпускало. Такого с ним не случалось прежде, чтобы головная боль, накатившись, вдруг передумала и отползла. Бекшеев осторожно повел головой влево. Вправо.

Прислушался.

Надо же…

— Что-то не так? — Зима повернулась к нему.

— Слегка укачало по пути, — почти не соврал Бекшеев. И добавил. — Я поговорю, чтобы этого клоуна убрали с острова. И да, компенсацию он доплатит.

Почему-то посмотрели с умилением, как будто он глупость ляпнул.

Может, и вправду глупость.

— С паршивой овцы… — Бекшеев не договорил, поняв, что все звучит, как оправдание. И уставился в окно. — Это главная улица?

— Точно. Рыбацкая. Есть еще Малая Рыбацкая. И Западная Рыбацкая.

— А Восточная?

— Собирались строить, но там всего один дом, — она помолчала и добавила. — Мой. Улицы не вышло. Поэтому только номер.

— А так бывает? Как же… письма писать. Или посылки? — удивилась матушка.

— Да все одно в контору пришлют, а там все всех знают. Почтальон и донесет, если надо.

Действительно.

— Здесь… довольно чисто, — молчать было невыносимо, а говорить не о чем, и Бекшеев уставился в окно. И отметил, что дверцы тоже не дребезжат. У того лакового такси, что отвезло их к пристани в Лазурном, дребезжали. А тут вот — нет.

Улица и вправду чистая.

Широкая мостовая. Камни подогнаны плотно друг к другу, и машина идет мягко. Бордюр выкрашен белой краской. Тротуары неширокие, но кому здесь гулять. Разве что куда-то спешила солидная, в тяжелой шубе и цветастом платке, дама. За нею следовали две попроще.

Служанки?

Дочери?

Женщины остались позади.

Дома тут невысокие, в один этаж. И раскинулись, словно норовя дотянуться друг до друга. Одни побольше, даже с колоннами имеются. И с балконами. Другие простого виду. Третьи вовсе серые некрасивые кубы, словно из камня наспех вытесанные.

— Там он градоправитель живет… и доктор наш, но его никогда на месте нет.

— Почему? — матушка даже обернулась, запоминая уютного вида особнячок.

— Так… работы много, — Зима пожала плечами. — Его вечно то туда, то сюда… он писал, стало быть, чтобы кого прислали в помощь.

— И как?

— Прислали. Двух. Один спился в первый же год. Второй сбежал. Хотя наши его не обижали. Честно.

— Это как-то…

— Тут мало кто приживается. Только…

Она осеклась.

— Сами потом поймете. Зимой это особенно хорошо видно. Вон там дальше Севастьянов. У него тут рыболовная артель. И консервы делать сподобились. Еще Урусов. Китобойных два корабля держит, ну и прочий народец тоже. Ничего мужик, с характером. Уже завтра явится.

— Зачем?

— Знакомство сводить. Ну и кланяться. Лучше берите деньгами.

Брать что-либо Бекшеев не собирался. И хотел было сказать, но почему-то промолчал. И еще ощутил, как краснеют уши.

— Колычев тоже придет. Ростовщик…

— Это запрещено.

— У него патент, — прогудел с заднего сиденья нынешний бывший главный полицмейстер. — Он этот… владелец частной банковской конторы. Как по мне один хрен… извините госпожа.

— Как по мне — тоже, — согласилась матушка с большою охотой. — Стало быть, общество у вас имеется?

— А то… всем обществам общество. Такого нигде больше нету.

Она все-таки улыбнулась и на мгновенье показалось, что тот, внутренний свет, никуда не исчез. Но погас он довольно быстро.

— Тут уже недолго, — Медведь махнул вправо. — Поворачивай на Малую. Дом, конечно, может, для вашей светлости маловат. Он из этих… отчужденных в собственность. Выморочное имущество. Градоправитель пытался продать, да кому оно надо…

— Домик неплохой. Тут Гольская жила. Некогда её семья на шахтах-то и разбогатела, да только… сыновья не вернулись. Муж еще раньше отошел. Она и жила-то одна, не хотела ни родню видеть, ни приживалок. Потом-то уже родственники явились, конечно, да духовную грамоту она честь по чести выправила. И не у нас.

Зима явно говорила об этой незнакомой женщине, чтобы уйти от других разговоров, от вопросов, которые Бекшеев мог бы задать, не зная еще, что он давно научился не спрашивать лишнего.

— Свара тогда была изрядная. Судом грозились. Но градоправитель у нас… в общем, сами поймете.

* * *

Дом был тяжелым. Пожалуй, именно эта тяжесть, некрасивость его и бросилась в глаза. Ни колонн, ни портиков, ни воздушных балконов. Ровные какие-то рубленые линии, словно архитектору до боли было жаль тратить камень на всякую ерунду. Он шел прямо, потом вдруг загибаясь буквой «Г», выставляя к дороге гладкую, лишенную окон стену пристройки.

Каменные столбы обозначали ворота. А вот ограды не было. Колеса машины зашуршали по подъездной дороге, что протянулась от улицы к парадному входу. И снова — широкие рубленые ступени, причем явно несимметричные, слева они дальше уходят, скрываясь в каких-то растрепанных кустах. Слева ступени упирались в стену.

— Ключ я взял, — Османов вытащил из кармана связку. — Вроде этот от дверей.

И снова.

Каменный дуб? Здесь? Темная древесина того насыщенного оттенка, который говорит, что дерево было повалено взрослым. А потому топор его не возьмет.

И ключ вошел в замок.

А дверь отворилась беззвучно. Сила? Выходит, что питающие кристаллы заменили? Почти мило.

Османов пошарил по стене, и вспыхнул свет.

— Строили его давненько уже. Сперва вроде как, чтоб и дом, и чтоб спрятаться можно было. А то ж Дальний ведь, — он оглядывался с немалым интересом. — И многие сюда захаживали, особенно, когда шахты заработали. Да. А там уже и достраивали. И перестраивали. В последний раз аккурат перед войной. Так что и вода, и свет, и все-то прочее будет.

Воздух чистый.

И нет того характерного запаха, который бывает у домов старых и одиноких.

Пол… паркет? Из темного дуба? Такой не в каждом столичном особняке увидишь. Странно, что не разобрали на нужды города.

— Он хорошо сохранился, — матушка провела пальцами по стене. Изнутри дом был облицован мрамором.

— А то… были тут… желающие, но дело такое, — Османов поглядел на коллегу и вздохнул тяжко-тяжко. — Вы призраков не боитесь?

— Призраков? — матушка шла, разглядывая картины, что висели на стенах.

И вновь же, ни пыли, ни паутины.

Убирались?

Или… артефакты? Они существовали, конечно, но были весьма дороги. Слуг держать выходило куда дешевле. Да и вновь же, почему их не забрали? Не знали?

Не поняли?

— Родственнички тут пытались вывезти кое-что, — Османов оперся на колонну. — Но один вон на лестнице шею свернул. Другой уснул и не проснулся. Нет, все-то чисто. Мы смотрели. Пошел слух про призрака… потом еще был случай, когда нашли одного рыбачка в саду-то. Мертвым.

— Чудесное место, — сказала матушка. — Может, здесь гостиница имеется?

— Имеется. Но вам она не по вкусу будет, — Зима подошла к лестнице, что брала начало меж двух крылатых фигур. — Там рыбаки ночуют, ну, когда сезон. Или еще какой люд попроще. А дело не в призраке. Страж.

Бекшеев обернулся.

— Полагаете?

— Знаю, — её ноздри дрогнули, а глаза окрасились желтизной. — Запах уж больно характерный. Я такой прежде встречала.

— Но… здесь…

— Дом и вправду старый. Страж, думаю, тоже. Может даже из тех, которые с домом и делали.

И на пол посмотрела.

Бекшеев тоже посмотрел. Нет. Глупость. Страшные детские сказки про то, что кто-то вот так просто может взять и закопать человека под камнем, чтобы «стояло на века». Это… суеверия.

Изжитые.

Забытые.

И главное, что магии в этом чудовищном действии нет ни на грош. А страж — это магия. Бекшеев даже головой потряс, забывши про боль. А она взяла и напомнила, плеснув огнем на затылок.

— Я тут, если что, съеду, — бывший штурмовик вне тесноты салона казался воистину огромным. И это нервировало. — Домик-то мой тоже от градоправителя. Служебное жилье, стало быть. Он невелик. Но, если вдруг, то занимайте. Пару деньков всего погодить. А тут оно безопасно. Я сам ночевал.

— И я, — добавила Зима.

— Вот… и весь наш отдел в полном составе. Если ложечки серебряные не красть или другое чего, то оно вполне безопасно.

Красть серебряные ложечки Бекшеев точно не собирался.

— Благодарю, — сказал он, чувствуя, как боль накатывает волна за волной. Вот тебе и плата за то, что позволил себе расслабиться.

— Я тут скажу… ну, градоправителю, хотя он сам знает. И в таверну пошлю кого. Вы ж без кухарки приехали. А готовить надо. Там вон неплохо кормят, если не побрезгует.

— С-спасибо.

У Зимы ледяные глаза. Сине-серые, и взгляд тяжелый, пронизывающий. А желтизны — по краюшку, если не вглядываться особо, то и не заметишь.

Хорошо.

Глава 4

Сила

«И как говорят свидетели, г-н Озельский проявляет особое внимание к некой мещанке Ю., которую с ним не единожды видели и порой даже без сопровождения, что для особы благородной было бы недопустимо, но средь людей обыкновенных нравы попроще. Некоторые, приближенные к эксцентричному миллионщику особы, даже берутся утверждать, что г-н Озельский столь увлекся, что собирается сделать предложение. И тем самым опечалить многих прекрасных достойных юных особ. Но мы слухам не верим, и потому надеемся, что весьма скоро костер страсти утихнет и наступит закономерное прозрение»

«Петербургский сплетникъ»

Я заговорила у конторы.

— Иди домой, — сказала я Медведю, который был мрачен и зол. Причем снова большей частью злился он на себя, будто бы и вправду был виновен.

— Дела…

— Да брось, какие дела. Отчеты? Ты их уже и написал, и переписал, и по папочкам разложил. А чего не разложил, то и хрен с ним, — я вытащила из кармана жестянку с карамельками. — Хочешь?

— Все одно…

— Слушай, ну не полезет он сегодня на участок. Рожи что ли не видел? Скрутило его, причем похлеще, чем тебя.

Медведь насторожился.

— Что… видела?

— Да не то, чтобы видела. Скорее уж почуяла.

Пусть даже я не способна больше удержать след, но это не значит, что нюх мне вовсе отшибло.

— Болен он. И серьезно. Таким вот тянет… знаешь, неправильным. Как… — выдавить из себя это слово я не смогла, но Медведь понял.

Кивнул. И задумался.

— Ему за сорок чуть. Стало быть, воевал.

Все воевали. И матушка его, которая прячет изуродованную руку в лайковых перчатках. И не думаю, что дело только в мизинце. Шрамы, они даже у целителей остаются. Хотя целители и научились их прятать.

— Ну, он взрослый, — я хлопнула Медведя по плечу. — Сам о себе подумает. А ты… давай домой. Вон, в трактир загляни. И к Сомову, пусть и вправду отправит кого из прислуги с багажом разобраться.

Медведь смотрел хмуро, будто подозревая меня в чем-то.

— Ниночку порадуешь. Она же ж… если и вправду завтра уезжает, то волнуется, небось. А ты тут. Будто мы дети какие, пару часов без пригляду не проживем.

Вот Ниночка — это всегда аргумент. И Медведь чуть качнулся. Я же добавила:

— Давай. Иди. Вещи там помоги собрать. Сопли утри.

— У нее нет соплей.

— Это пока. А чемоданы начнет паковать, появятся. И вообще, не нервируй беременную жену! Тебе еще ведь к этой Бекшеевой являться. И лучше бы, к слову, с Ниночкой. Пусть и её глянет.

— Как-то… неудобно.

— Дурак ты, — я дотянулась и постучала по выпуклому лбу. — Таким и помрешь. Я не лучше. Оно, может, и не по правилам, но поверь, такими случаями не разбрасываются. Да и Бекшеева против не будет.

— Думаешь?

Знаю.

Эти руки… я уже видела, если не такие, то похожие. Тех, кому пальцы ломали, долго, с наслаждением, тех, кого резали на куски, а потом бросали, оставляли подыхать.

Она не сдохла.

И… и если так, то тоже потянется к жизни. Мы все к ней тянемся. А что может быть притягательней беременной женщины? Даже для меня.

— Хорошо, — он потер шею. Медведь тоже понимал, пусть бы и сказать не умел. Но он наш. А стало быть, все правильно. — Только… не трогай этого мальчишку.

— И не собиралась.

— Тьма!

— Честно. Не буду. Я вообще на Северный Плес хотела. Яжинский опять письмо прислал, что нежить у них там.

— Да какая там…

— Вот съезжу. А то не знаешь, если не явлюсь, то завтра сам Яжинский заявится. С челобитной градоправителю.

Старик Яжинский характер имел такой, что и градоправитель старался с ним лишний раз не связываться. А я что? Я как-то вот умела слушать. И слушала. Да и вовсе… может, на баньку попаду, а если и нет, то посидим вдвоем на старом камне. Накатим по стопке травяной настоечки. И разойдемся, потому как нет на Дальнем нечисти.

Нет, не было и не будет.

— Машину я заберу.

— Одна?

— Не знаю пока. Если кто в конторе будет, то и прихвачу. Заодно уж поставлю в известность. Ты же ж пока…

Медведь покачал головой. Стало быть, и вправду про отставку помалкивал.

Трус несчастный.

Хотя… я бы на его месте, наверное, тоже не решилась бы сказать. Не сразу.

— Вот завтра и объявишь, — я хлопнула его по плечу и забралась в салон, в котором еще витал едва уловимый аромат духов Бекшеевой.

Вот про одно я соврала: не стала я заезжать в контору.

Никого-то видеть не хотелось.

Совсем никого.

Я вдавила педаль газа, и «Студебеккер», рявкнув, прибавил ходу. Мимо пронеслась улочка, даже край нашего дома, поседевшего за зиму, виден было. Кольнула совесть: опять я Софью бросила.

Но от совести я отмахнулась.

Не бросила.

К ней сегодня, вроде, клиент собирался. И еще письма были, которые пришли. Наверняка опять первым классом, и стало быть, будет до ночи разбирать, раскладывать, дополняя чудесный пасьянс из женихов и невест.

Все мы и вправду тянемся к жизни. Те, у кого выходит.

Каменные дома сменились добротными срубами. А уж за ними дорога выкрутила на скалистый берег. Море омывало Дальний со всех сторон, правда, по-разному. И с Севера оно подбиралось осторожно. Здесь берег уходил вниз, его устилала мелкая галька, которая, чем дальше, тем крупнее становилась. Из нее спинами древних чудовищ поднимались валуны. Облепленные снизу ракушками, сверху птицами, они казались несокрушимыми, как сами скалы.

Дорога чуть свернула.

Мостовая закончилась давно, но дорога была наезжанной, да и сегодняшний дождь лишь слегка подтопил ледяную корку. Это через месяц-другой все развезет так, что и на телеге не проберешься.

А пока…

Я остановилась и выбралась.

Лес.

Вековые сосны поднимались к небесам. И сквозь драное полотно ветвей их солнце проникало, золотило чешуйчатые змеиные стволы. Пахло хвоей и живицей. Еще камнем. Рыбой, чтоб её.

Спокойствием.

Мать его, давным-давно потерянным спокойствием. А ведь почти уже привыкла, почти поверила, что меня отпустило, что все-то позади, страшное или не особо.

А тут…

Я оперлась на горячий капот, стянула плащ, подставляя себя ветру и, запрокинув голову к небу, завыла. От боли. От безнадежности.

От…

От того, что бежать дальше некуда.

* * *

Меня назвали Зима потому что на свет я появилась зимой. Все же была в этом какая-никакая логика. Жили мы на западе, у самой почти границы. Впрочем, там жили многие и как-то никто не видел в этой границе беды. Просто есть вот и все.

Порядок.

Это было важно, что для отца, что для матушки, что для пятерых братьев моих и трех сестер — этот вот порядок, заповеданый богами, сохраненный предками.

Соблюдай порядок и все-то будет хорошо.

Хрена с два.

Тогда, в тот гребаный день, когда началась война, я сбежала. Видят боги, чего мне это стоило. И отец, если бы узнал, поркой бы не ограничился. А он бы обязательно узнал, но… мне пятнадцать.

И любовь.

Что еще надо объяснять?

Он — Лес, сын Ворона, старшего мужчины в Пажитичах. Уважаемого. Богатого. Его сватали за мою сестру, потому что мы тоже род хороший и уважаемый. А она старшая. И в невестин возраст еще когда вошла. Её сундук украшен резьбой, которую отец делал, и полон доверху. Там и рушники, и сорочки расшитые. Есть и на девичью красу, чтоб муж смотрел и насмотреться не мог. На плодность. На здоровье. На…

Не важно.

Я когда смотрю на свои нынешние пальцы, удивляюсь, что тоже умела. Шить. Вышивать. И тонко так, что даже сестра завидовала. Мне. А я ей. Мне ведь Лес больше нравился, но… но как это, вперед старшей? А Ворон тоже сына держать не станет, ждать, когда ж Ягода жениха себе отыщет-то.

Ему внуки нужны.

А мне и другой кто найдется. Так матушка сказала, заприметивши, как я на Леса поглядываю. А потом еще добавила, что, коль отец увидит, то получу я.

И получила бы.

Строг он был на расправу.

Но, видать, не настолько, чтобы удержать меня, дурную. Или это характер? Он у меня всегда был таким… неправильным. Это потому что зимой родилась. Вот я и… на ночь осталась в сарае, телушку сторожить, которая со дня на день отелиться должна была. А сама, как поснули все, выскользнула тишком.

К старой мельнице.

Мы там с Лесом уже встречались. И ныне он должен был прийти.

Вот вспоминаю и удивляюсь, как же я, дура этакая, даже не подумала, что будет, если не придет-то? Или если придет? Если бы… я бы не то, что невинность, я б ему звезду с неба достала за глаза красивые и слова ласковые.

Но не дошло.

Тогда я прибежала первой и, забравшись в полуразрушенный амбар, куда кто-то притащил сноп ароматного сена, стала ждать. Ждала, ждала и придремала. А проснулась уже от воя.

В жизни не забуду этот низкий вибрирующий звук.

Он пробирал не то, что до костей. Глубже. И камни затряслись, и на меня посыпалась труха. И я еще подумала, что старый амбар того и гляди рухнет. А потом… потом грохот.

И снова звук этот.

И страх, сводящий с ума, не оставляющий ничего, помимо одного желания — бежать. Мне снова повезло. Я слишком сильно испугалась, чтобы побежать. Страх обездвижил и напрочь лишил сил. И я, закопавшись в гребаное сено, сжалась в комок, вцепилась зубами в руку и замерла.

Так и лежала.

Сколько?

Сама не знаю. Тогда казалось, что вечность, но вряд ли больше часа или двух. Свело. В амбаре частью не было крыши, и сквозь провалы я видела небо. Звук затих. Но я все одно лежала. Ждала. Чего? Того ли, что меня хватятся? Что пойдут искать? Что отец наорет, а после возьмется за вожжи? Пускай. Я бы плакала от счастья, но… никто не шел.

И мне захотелось в туалет.

Простое желание. Обыкновенное. И главное, что оно, не отступая со временем, давило страх. Оно, это желание, заставило меня подняться на четвереньки.

И поползти к выходу.

И уже там, снаружи, вдохнувши горячего воздуха — старый камень не пропускал тепла — я описалась. И зарыдала одновременно от ужаса и стыда. Плакала я беззвучно, оттого и услыхала еще один звук.

Снова вой, но… иной.

Низкий.

С переливами. Так, только много страшнее, выли волки, что той зимой сбились в стаю и ходили на деревню. И я окончательно… нет, не пришла в себя.

Пожалуй, поняла, что случилось нечто, чего мой полудетский разум не способен был воспринять. Но зато он способен был что-то да сделать.

Вой приближался.

Амбар показался мне не слишком надежным укрытием, в отличие от сосны. И я, плюнув на все, полезла наверх. Наверное, будь я такой, как сестры, как матушка моя и её сестры, я бы не сумела.

Но…

Характер.

И на дерева мне случалось забираться прежде. А теперь вой подгонял. И ужас, накатывавший волнами, подталкивал подниматься выше и выше. Наверное, именно тогда мой дар, доставшийся неизвестно откуда, и очнулся.

Он спас.

Он заставил забиться так высоко, как я смогла. И оттуда… сосновый лес — он ведь особый. Легкий. Полупрозрачный. И сквозь него все видать.

Дымы, что поднимались к небу.

Обожженную землю. И ямины там, где стояла хата деда Сабнея. Пепелище на месте Вороновского подворья. И… и я вцепилась в ветку руками и ногами, а потом и зубами, потому что иначе закричала бы.

* * *

Это уже потом, много позже появятся научные и околонаучные работы, объясняющие, что же произошло. Заговорят про дестабилизацию энергетического фона вследствие массированного выброса. Про стрессовую ситуацию. Про глубоко скрытые возможности организма.

Вспомнят святых мучеников.

И еще тысячу и одну причину.

Та Зима, которая вжималась в грязную липкую кору, ничего не знала о магах, кроме того, что они есть, где-то там, может, в уездном Святиже, куда папенька как-то торговать ездил, а может, и того дальше. В её обыкновенной жизни не было места ни магам, ни чудовищам, кроме того, которое скрывалось в старом, от бабки еще доставшемся шкафу.

Но даже её детского тогда разума хватило, чтобы понять — то, что происходит, неправильно.

Тогда я вжалась лицом в кору. Я до сих пор прекрасно помню и запах её, и как чешуйки царапали кожу. Помню прикосновение лапок то ли муравья, то ли жука. Помню капли слюны, расползавшиеся по трещинам. И страх, что капля возьмет и свалится на голову твари.

Тварями я их и видела.

Нет, тогда-то еще решила, что свихнулась от ужаса. Бывает же ж с людьми. Вот и мерещится, что идут по лесу вроде бы как люди, а вроде бы и нет. Что дрожат, плывут, словно расплавленные полуденным солнцем, очертания их.

Зверей?

Собак вроде. И не простых.

Дядька Ольса, старый пасечник, держал собак. Здоровых красноглазых тварей, которых сам натаскивал. И продавал. А с того жил, хотя наши того не одобряли, и как-то отец даже обмолвился, что не по-заветам это, живых тварей менять.

Но собак дядьки Ольсы все знали. И боялись.

Эти… эти были страшнее. Вровень с человека. Широкогрудые. С мощными короткими телами и длинными мордами, по-над которыми будто черное пламя вихрилось.

Знать бы наперед…

Мне тогда повезло. Штурмовой отряд. Ищеек при нем — пара всего, да и у тех задача — провести вглубь, к тому же уездному Святижу. И от него еще дальше, к Менску, про который я и не слыхивала в те времена. Хотя, если верить фотокарточкам, красивый был город.

Они и шли, такие отряды, по всей границе.

Неспешно.

Уверенные в собственном превосходстве. В том, что и время у них есть. И силы. И тогда, в деревне, Ищейки искали не меня. Просто изучали обстановку. Принюхивались. Приглядывались. Делали все то, что я сама не раз повторяла. Потом. Позже.

И… они ушли к закату. А я просидела на треклятой сосне до полуночи. И спустилась, верно, чудом. Живот весь ободрала. Руки. Эта вот простая, понятная боль, и привела в сознание. Ну или подобие его.

Потом… потом я еще бродила по деревне. Все думала, что хоть кто-то должен был бы спастись. Пусть даже поселение небольшое, но… хоть кто-то да должен был бы.

Они не стали убирать тела. Это время.

И грабить тоже. Разве что так, поверхам. Я… я сама не посмела тогда брать. Еще сильны были вколоченные отцом правила: не тронь чужого.

А у нас в заветной шкатулке все выгребли.

И… и сундучок помню. Сестрин. Валялся на боку, а рядом белой грудой — приданое. Скатерти с маками на углах. Простынь свадебная, которую сестра с матушкой вместе вышивали. Сорочки её. И… и сама она, в углу. Страшная такая. Сейчас вот закрываю глаза и радуюсь, что разум мой тогда был слишком слаб.

И я не запомнила.

Всего не запомнила. Так. Урывками. Как тащила их из дому, надеясь похоронить. Как тыкалась бестолково лопатой в землю, понимая, что силенок не хватит. Потом тащила обратно, в дом. И своих, и… кого сумела. Помню, как стояла перед этим домом и выла, а в руке догорала ветка…

Огонь помню.

Капище, на котором очнулась. А как добрела? Кто ж его знает. Боги… молчаливо пялятся на меня. Я у них спрашиваю, умоляю, требую. А они все пялятся. Кажется, именно тогда-то я и поняла, что боги — они не для людей.

Еще помню хутор дядьки Ольсы и собак его. Их перестреляли прямо в вольерах. А самого бросили, всадив очередь в грудь. Он давно должен был помереть. А он дотянул.

Чудо?

Хрена с два.

— З-зима, — сказал он мне, когда я обрадовалась. Я так обрадовалась, что хоть кто-то живой. — Ид-ди… на… на Святиж нет. Болотами. Тропы найдешь.

Он вдруг закрыл глаза, а потом открыл, и те засветились зеленым.

Это теперь я уже умная, знаю, что у старого Ольсы был дар. Может, не яркий, но все одно сил он давал ему. И берег.

— Слушай. Возьмешь… в печке шкатулка. Третий камень. Деньги. Твои.

— Дядька…

— Заткнись, дура! Слушай. Время уходит. Пойдешь. Я свистну. Мрак доведет. Толковая вроде. И чуткая…

Я моргнула. И увидела зеленое пламя над дядькой.

— А вы будто горите… вы… не говорите, я его…

Я протянула руку, а дядька в нее вцепился так, что кости затрещали. Мало, что не сломал.

— Вот как даже… повезло… может, и правду говорили… моя ты… пусть так. Признаю… документы заберешь. Слышишь? По праву. Наказ. Слушай. Не спорь. Доберешься… ищи военных. Наших. Скажешь, дар открылся. Ясно? Там уже помогут. С документами… погодь… Мрак!

На этот крик у него ушли последние силы. Но его услышали и на пороге дома появился жуткого вида кобель. С красными глазами и…

— Её. Защищать. Хозяйка… она — хозяйка… защищать… дурак был… прости… надо было забрать… сразу забрать… а я не верил… не хотел… куда мне дитё-то? Вот и отдал добрым людям… но они тебя любили. Я видел, да… любили… но признаю. Силой клянусь! Признаю!

И тогда-то зеленое пламя над ним поднялось, а потом осело на моей коже. Было страшновато, но не больно.

До сих пор не знаю, сколько правды, сколько бреда было в тех словах? Кто ж теперь расскажет. Главное, что я получила, если не надежду, то какой-никакой план. И провожатого.

Мрак…

Что сказать. Здоровая клыкастая своенравная тварь, которой меня навязали, а никак не наоборот. Пусть даже я отчаянно пыталась убедить его, что именно я — хозяйка.

Меня надо слушать.

Как бы не так.

Он… он был иным.

То есть да, кто сейчас не знает об измененных? Что тварях, что людях. А тогда? Тогда… в общем, тогда, первой же ночью, я очнулась в какой-то яме, в лесу, в листьях. И рядом, свернувшись в довольно жилистый, но при том упоительно горячий ком, спал Мрак.

И я еще помню, как долго не решалась обнять его. Красные глаза, что слабо светились, тоже помню. Дыхание. И жесткий язык, коснувшийся щеки, стерший слезы.

Тогда я еще умела плакать.

Что сказать…

Мы шли. Я и он. Он вел через лес. Я… я старалась не сильно отставать. Получалось когда как. Есть хотелось. Мрак выкапывал какие-то коренья, как-то принес задушенного зайца, и мы его жрали вдвоем. Сырым. Я не сумела развести тогда огонь. И я выла от обиды, от того, что, казалось, я сдохну в этом лесу, как несчастный заяц. А Мрак смотрел и жевал.

Сосредоточенно.

А потом, когда мой вой стал слишком громким, просто цапнул меня. Следы вон до сих пор остались.

Мрака не стало в сорок третьем. И тогда я, кажется, впервые сорвалась.

Глава 5

Десятка мечей

«Карта свидетельствует о скором и неудачном завершении какого-либо дела, или же предупреждает о грядущих бедах…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Бекшеев поднялся на второй этаж.

Тот же узкий коридор.

Дерево.

Позолота.

Картины. Лица мужчин и женщин, когда-то, должно быть, важных. А теперь? Имена сохранились? Вероятно. Но и только.

Комнаты.

Он открывал дверь за дверью. Заглядывал и шел дальше.

— Дорогой? — голос матушки донесся снизу. — Как ты себя чувствуешь.

— Странно, — Бекшеев остановился.

Темная комната.

Без окон.

Темные стены. Темный пол. Единственная лампочка под самым потолком кажется тусклой. И это хорошо. Диван. Ковер на полу. Стол у стены. Запах… запах нежилого дома.

— Помощь нужна? — она поднялась и тоже заглянула. — Интересное место. Но враждебности я не ощущаю.

— Я…

Он покачал головой, прислушиваясь к себе. Боль? Не в ней дело. Скорее в предчувствии, что скоро накроет. Прилива Бекшеев ждал. Измаялся ждать, но вот чтобы так и здесь?

Это от качки?

Стресса?

— Кажется, скоро окно будет, — он огляделся, пытаясь понять, не вызывает ли место отторжения. — Ты…

— Конечно, — матушка давно научилась понимать без слов. — Я буду внизу. Надо будет багажом озаботиться. И прислугу нанять. Интересно, здесь в принципе можно нанять прислугу?

Дверь она притворила, но закрывать не стала.

Бекшеев же вытянулся на диване.

Дом.

Страж.

Остров этот.

Остров Дальний. Северная точка, пусть и не самая северная точка Российской Империи, но почти что. Площадь… в голове крутились цифры.

Так и есть.

Прилив.

Или окно? Термин. Термины не отражают сути. Разум разгоняется. Остаточное явление, которое, как обещали, со временем пройдет. А он не хочет. Нет. Ему… нравится.

Факты.

Остров. Дальний.

Население — около десяти тысяч человек. На бумаге если, то мало. А в людях? Кто из них?

Лица, лица…

Слишком много лиц. И он стиснул зубы, переживая первый спазм. Глаза заволокло красным, а мозг, подстегнутый болью, закрутил, мешая имена, цифры и снова имена.

Поехали.

Картинки.

Девушка на пороге дома.

— Вы понимаете, она не могла просто так взять и все бросить!

На ней белое платье чуть ниже колена. Широкая юбка. Синий горох. Чулки шелковые. Туфли с квадратными носами и квадратною же пряжкой. На левой — царапина. И сами туфли не новые, но за ними смотрят, как и за домом.

— Вот! — ему суют в руки письма. — Вот посмотрите!

Писем много. Они разложены в несколько стопок и перевязаны ленточками.

Антонина Весновская, мещанка, владелица небольшого доходного дома, который позволял ей вести жизнь вполне спокойную.

До определенной поры.

Почему она? Почему из всех разум зацепил именно её? Ну же!

Боль снова ослепила. И картинка сменилась.

— Не понимаю, что вы надеетесь найти, — мужчина высок, выше Бекшеева, но этим не гордится. Скорее уж он рост свой воспринимает как некую помеху или даже неудобство. И горбится, сутулится, силясь казаться ниже. Его кожа желтовата. И зубы тоже. Он жует табак. — Матушка уехала. Вестей от нее нет. Я и подал заявку, стало быть, чтоб мертвою признали. А то ведь как дела-то вести?

Евдокия Сапоцкина, купчиха средней руки, пара лавок в уездном городке. И снова. Почему она?

Почему?!

— Надо же, какие важные люди! — парень едва стоит на ногах. Он молод и пьян настолько, что с трудом держится на ногах. И соображает так же туго. — Леська? А чего Леська? Нетути!

Он разводит руками и от движения этого заваливается на зад. Падает и хохочет, мерзко и пьяно, настолько, что нервы у Бекшеева не выдерживают. Он приходит в себя, когда глаза парня уже закатываются. Он сам хрипит, сучит ногами и пытается разжать Бекшеевскую руку.

Слегка неудобно.

— А чего я… чего… — парня трясет и на Бекшеева он глядит с ужасом. И руку от шеи отнять боится. Так и замирает с этой вот, прижатою рукой. Дышит с присвистом, и от этого дыхания долетает перегар. — Да не знаю я, куда Леська поехала! Вот богом клянусь, не знаю!

Он широко и бестолково крестится.

— Это все Анька! С заявлением своим…

Анька — это его жена. Сухопара уставшая женщина, которая появляется позже. И лицо её кривится.

— Опять нажрался…

Парень же от этих слов вжимает голову в плечи и смотрит на Бекшеева с надеждою.

— Это про Леську спрашивают.

Леська или Алеся Викторовна Никанорова, мещанка тридцати семи лет. Незамужняя. Владелица двух квартирок и небольшой скобяной лавки, впрочем, весьма удачно расположенной.

— Уехала она, — Анька заваривает чай, какой-то совсем уж слабый. И пироги, помявшись, выставляет-таки на стол, пусть даже по лицу видно, до чего тяжело ей дается эта щедрость. — Уехала и сгинула. Вон уже, полгода минуло. А у меня срок выходит. Доверенности. Она точно где-то померла… и мне бы признать…

Она заглядывает в глаза Бекшеева с надеждой.

— Я… готова войти в положение, — эти слова даются с трудом. И Анька мнет платок, простой, сатиновый. — Но, понимаете, с делами же ж надо разбираться. Лавка. Квартирки опять же…

— Куда она уехала?

Сейчас Бекшеев снова помнит все четко. И красноватые эти пальцы со слоящейся кожей. Они кажутся покрытыми мелкою рыбьей чешуей. И трещины на них. Синеву ногтей, покрытых ярким алым лаком. Но неровно. Да и облупился он местами.

— Дык… женишок у ней был!

— По переписке, — соглашается Анька. — Я ей говорила, что это не серьезна.

— Письма сохранились?

И письма. И подарок. Про него вспоминает пьяненький парень, который явно лет на десять моложе своей жены. И та недовольно хмуриться.

— Был! — парень икает. — Точно! Ну помнишь, она же ж еще показывала! Хвасталась. А ты ворчала, что какой-то это подарок…

Он находится в шкатулке с ниткой жемчуга, парой золотых колец, явно слишком маленьких для Анны, и брошью-бабочкой.

— Присвоила, — парень икает. — Ну и стерва ты… а Леська все думала, что это горничная сперла. А выходит, что ты…

От зарождающегося супружеского скандала Бекшеев уходит, унося с собой письма и еще кристалл на цепочке. Камень и вправду выглядит странновато. На первый взгляд он кажется стекляшкой, причем мутной, как старый лед. Но стоило снять перчатку, коснуться, и внутри капли вспыхивают искры.

Красная.

Синяя.

И снова красная. Бекшеев добавил каплю силы, и внутри камня расцвели узоры.

…кристалл.

Феномен кристаллов альбита открыт в тысяча пятьсот тридцать четвертом году. Лейб-медик Его Императорского Величества.

Нет.

Не то. Слишком много данных. Он не способен справиться с большим объемом данных.

Бумага.

Нужна.

Кофр. Багаж не доставили. Надеялся. Бумага и доска. Встать. Нет. Остаться. Запомнить.

Когнитивные функции нарушены.

Вдох.

Выдох.

Успокоиться. Взять под контроль хотя бы сердце, пока браслет не сработал. Вот так. Адреналиновый хлыст обостряет восприятие и нужно пользоваться.

Бумага.

Нет бумаги. И грифельной доски нет. Он справится и так. Если дышать правильно. Глубокий вдох и медленный выдох. Очень медленный. Его учили.

Разрыв.

Возвращение в точку.

Кулон.

Альбест. Кристаллы. Природные или искусственные. Механизм синтеза… нет. Боковая ветвь. Нужно удержать разум на основной. Главное что? Главное, что с открытием свойств стоимость альбеста выросла. И долгое время кристаллы его, способные поглощать и сохранять магию, ценились куда дороже алмазов.

Все изменилось в начале двадцатого века, когда был открыт этот самый синтез в насыщенном поле. И сперва научились создавать кристаллы из альбестовой пыли, отходов производства. А уже потом, незадолго до войны, и создали полноценное производство.

С нулевого цикла.

Голова гудит. Скоро окно закроется. Проклятье. Пользоваться.

Кристалл. Подвеска дешевая, а вот кристалл натуральный. Так ему сказали. И лаборатория подтвердила. Состав специфический. Примеси.

Место добычи.

Дальний.

Шахты. Частная собственность. Первые находки. Альбестровая лихорадка. Добытчики. Поселенцы. Попытка Японии вернуть остров. Вооруженные столкновения и едва ли не война.

Вмешательство Его императорского Величества Николая.

И переход шахт под руку государства. Концессии.

Разработки.

Победные реляции о невиданном богатстве жил. Переселение. Строительство. Порт. Военные суда. Организация охраны.

Дальше.

Скорее.

Иногда собственный разум кажется на диво неповоротливым. Но Бекшеев пытается.

Годы.

Тысяча восемьсот пятьдесят третий. И первый отчет о снижении добычи.

Пятьдесят седьмой. И полномочная комиссия. Глубинная разведка. И заключение. Жила выработана. Вторая комиссия, на сей раз от института геологии. И под патронажем Особого отдела. Но заключение то же. Сам Вершинин спускается в шахты, где проводит четыре дня.

И составляет отдельное заключение.

Шестидесятые. Шахты закрываются. Южная. Большая. И третья малая. Две продолжают работать. Вывоз оборудования. Уход компаний. Военные остаются. И городок.

Рыбаки.

Альбеста нет, но есть рыба. Киты приходят часто. И люди задерживаются.

Бекшеев поморщился, ощутив, как то ненавидимое им состояние прилива, нормализуется. А ведь почти удалось. Почти понял…

Хотя на деле ничего-то нового.

Он потрогал нос, убеждаясь, что кровь-таки пошла. И теперь стекает по щеке. Щекотно. Он сдавил переносицу и открыл глаза. Мутит. Надо перележать немного. Погодить, пока отпустит.

Дверь отворилась беззвучно.

— Какао? — матушка поставила чашку на столик. — Знаешь, тут на кухне какао… понятия не имею, сколько ему лет, как и сахару, но слышала, что они не портятся.

А вода вместо молока — так и вовсе мелочь.

— Спасибо, — он закрывает глаза и убирает руку.

Её пальцы пахнут химией, и запах этот тревожит, заставляя сжаться.

— Увидел что-нибудь полезное?

— Скорее уж уверился, что связь есть, — он позволил её силе проникнуть внутрь.

— Ты это и так знал.

Знал. С того момента, как камешек на цепочке попал в его руки. Выяснить происхождение натурального камня просто. Природный альбест многое хранит в своей памяти.

А вот дальше не понятно.

Камень родом из Дальнего, шахты которого закрыты с полсотни лет тому. И судя по тому, что он прочел, их выгребли дочиста, даже пыль и ту собрали.

Тогда откуда?

Если обрабатывался он относительно недавно. И… кем? Откуда? Из тех камней, что были вынесены добытчиками? Вполне возможно. И вынести могли даже задолго до открытия шахт. Вынести. Спрятать.

Сохранить.

А потом? Кто обработал альбест? Кто вдохнул в него жизнь, заставив отзываться на силу?

Кто подарил его старой деве? И главное, зачем?

Какао было невыносимо сладким, но Бекшеев допил до последней капли. Стало легче.

— Болит? — заботливо поинтересовалась матушка.

— Не сильнее обычного, — он потрогал голову, убеждаясь, что никуда-то та не делась. — Даже… совсем не сильнее.

Головная боль медленно отступала.

— Когда багаж прибудет?

— Уже. Внизу, — матушка устроилась в низком кресле напротив и руки сложила. — Твои доски в том числе. Скажи, есть высший смысл в том, чтобы тащить их за сотни верст?

— Не знаю, — Бекшеев потрогал переносицу. — Я к ним привык?

Глава 6

Отшельник

«…состоялось торжественное открытие памятника героям войны. Сам Император возложил цветы, а примеру его воспоследовали многие, тем самым подтверждая, что жива еще память о подвиге…

«Петербуржские ведомости»

Яжинский ждал меня за поселком.

Северный Плес — даже не деревенька, хутор, который со временем разросся. Ставил его еще дед Яжинского, бодрый старик, который протянул до ста семи. Его еще я успела застать.

А он, глянувши на меня когда-то, цыкнул сквозь зубы:

— Где это видано, чтоб бабы воевали.

Я ничего не ответила.

Ну да ладно. Не в том дело. Яжинской стоял. И в полумраке — а день зимой отгорает быстро — видны были лишь очертания массивной его фигуры. Он невысокий, коренастый, в плечах мало меньше Медведя. Седой. Волосы он собирал в хвост, а бороду стриг коротко.

В городе его опасались. Характер у Яжинского был еще тот.

— Чего случилось?

Дело не в нежити, которая ему мерещится, если на дорогу вышел.

Я выбралась из машины.

— Мишка, — тихо произнес Яжинский. — Пропал.

— Давно?

— Да со вчерашнего. Пошел… послал я его. Глянуть.

Он говорил медленно. Он в целом разговорчивостью не отличался, а тут приходилось. И каждое слово вымучивал.

— Думал, зашел. Далеко. В лес. Вернется. А нет.

Вторые сутки, стало быть. И Мишку знаю. Я всех тут, на Старом Плесе, знаю. Жена Яжинского ушла еще лет десять тому, сразу после старика. Помню эту худую на грани изможденности женщину. Седые волосы её, стянутые простою лентой. И черную кофту. Черную же повязку на голове.

Сыновей у них было пятеро.

До войны.

После… Осип и Мишка.

— Искали?

— Начали. Как не пришел. Вторая ночь. Холодно. Будет ветер, — он дернул головой.

— А сюда?

— Услышал.

Кивнула. Звук тут и вправду далеко разносится. И сказала:

— Надо кого в город послать. К Медведю. Пусть людей собирает.

И совестно стало. Медведю сейчас вот только Мишки пропавшего и не хватает. Вот найду и выдеру мальца, небось, залез куда-то и… и мало ли, чего в лесу случиться может. Так-то зверья какого у нас нет. Да и людей опасных, не выживают туточки.

А вот ногу там подвернуть.

Или провалиться в старый раскоп или так какую ямину — это да, это случается.

— Не к Медведю, — сказала я, борясь с желанием навязать это дело старому другу. Он точно тогда задержится. А если Мишку сразу не найдут…

— Что так?

— Уходит Медведь. Сердце. На юга надо. В тепло.

Яжинский кивнул и сказал:

— Давно пора. Говорил.

Ну да, выходит, все знали, кроме меня. Вот же ж… скотство, скажем так.

— Новый начальник приехал. Сегодня. Маг. Но что за человек — сказать сложно. Только записку все одно послать стоит. Для порядку.

— Янка донесет, — кивнул Яжинский.

— Темно…

— С Волохом отправлю.

Собаки и у него были, пусть не такие… к счастью, что не такие, как там, на войне, а самые обыкновенные волкодавы. Умные очень. И толковые. Да и Янке уже пятнадцать почти. И места здешние она получше меня знает.

Я вытащила лист и… что писать-то?

Медведю я бы просто черканула, чтоб людей поднимал и с завтрего, посветлу, пошли бы берег прочесывать. А этому? Он же ж не просто так. Он же ж аристократ. А поиски потерявшихся — это не совсем, чтобы полиции дело. Вдруг да заупрямится?

Или еще чего запретит?

Матушке его? Целители к таким вещам серьезно относятся.

Тоже нехорошо. Получится, что и через голову и… будто он не самостоятельный.

Я вздохнула — вот всегда ненавидела эту гребаную писанину — и вывела на бумаге:

«В поселении Северный Плес пропал подросток мещанского сословия Михаил Яжинский. Прошу поспособствовать в организации поисков».

Перечитала дважды.

Вроде и не совсем, чтобы казенщина, но и вежливо так…

Запечатала. И перстень приложила, скрепляя листы.

— Пусть все-таки еще к Медведю заглянет, — со вздохом сказала я и накатала-таки вторую записку, которую просто сложила вчетверо. — Только не перепутайте. Погодь. И ко мне. Софья волноваться станет. Пусть скажет, что живая. Целая. Ну и заночует нехай.

Софье я записку нацарапала.

— Ты?

— Останусь. Место найдется?

Яжинский кивнул и, сплюнув, сказал:

— Нежить это.

— Да что ты уперся. Да нет тут нежити! Нет! — в другое время я бы смолчала. Кивнула бы, как всегда, а теперь вот как-то все одно к одному. И еще этот покойник, Софке выпавший.

Сжечь его надо бы.

И остальную колоду от греха подальше.

Яжинский повел тяжелой головой и поглядел на меня с жалостью.

— Она-то всякою бывает. Иную от человека не отличить.

Кого?

Переспрашивать бесполезно. Известно кого. Нежить. Ну да…

Я вытащила вязаную шапку. Фонарь еще работал, да и запасная зарядка имелась. Что еще? Старый рюкзак. Внутри — веревка, пара стальных крюков и такие же когти. Тонкие полоски полотна, закатанные в вощеную бумагу. Сигнальная ракета. Задубевшая от времени шоколадка.

— Где искали?

Вряд ли далеко. Да и кому искать-то? У них из мужиков остался Яжинский, Глебка, брат его младший, контуженный, да и Мишка с Осипом. Васька еще, старший из внуков, и единственный пацан, прочие-то — девки, вроде Янки.

Глебка с кровати редко встает. Осип… он совсем слабый был в прошлый раз. А Глебке тринадцать. Он-то себя взрослым считает, но Яжинский его далече от дома не пустит.

— Поблизу. Пока не шел в лес, — он подстроился под мой шаг. — Собак пустил, но закружили. Натоптано тут. Мишка, он много где бывал. И пошел, зараза, один. Я ему.

И в этот миг что-то такое прорезалось в голосе, что заставило вздрогнуть.

Он ему… выпорет, как пить дать. И так, что Мишка воем выть будет. И клясться, что никогдашечки больше не сунется… куда? А где бы он ни был, туда не сунется.

Но это потом. Когда найдут.

Живым найдут.

Если… если еще найдут.

И этот страх, не найти, остаться еще и без Мишки, прорывался в нервных дерганых шевелениях пальцами. А я… мне тоже вдруг стало страшно.

Страх — он еще та зараза. Иной раз горло сожмет так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Куда он должен был пойти?

— Да послал по старой дороге. Ульи хотел ставить. Надо было, чтоб глянул. Место хорошее. Чтоб в лесу. От ветра. И чтоб не заливало.

— Февраль же.

До весны еще далече, особенно нашей. А ему ульи. Тут вообще не факт, что пчелы выживут.

— Так пока место. Пока привезут. И лучше зимою, но не по морозу.

— Ходил?

Глупый вопрос. Старую дорогу Яжинский первым проверить должен был. И проверил.

— Ходил, — подтвердил он.

— Сам?

— С Волохом. Ничего, — он покачал головой. — Ночью снег.

И следы укрыло, а потом, с утрешней моросью, и размыло. Волкодава — собачки надежные, но нюх у них не тот. Совсем не тот. Я прикусила губу.

— Пойдем. Покажешь.

Сейчас все одно без толку. Вон, небо наливается чернотою, и скоро тут собственную тень не разглядишь. Самое оно по горам да лесам шариться.

Была бы я прежней.

Я привычно потянулась и столь же привычно подавила тяжкий вздох. Пустота. Сумрак. И след… нет, Мишка, он же ж даже не маг. Это мага на той стороне почуять можно. А обыкновенного человека? То-то и оно.

Но прогуляться мы прогулялись. По старой дороге, что когда-то вела к шахтам, а ныне почти заросла. И к морю. И… и ничего.

Вернулись впотьмах.

— У меня остановишься, — Яжинский толкнул дверь.

Избы, ставленные еще дедом его, прочно держались за землю. Бревна потемнели, поросли мхом. Он же расселился по крышам темным теплым одеялом. И сквозь него пробивались глиняные трубы.

Печь растопили.

И Отуля, мать Янки, накрывала. Была она с той стороны границы, желтокожая и плосколицая, с черным, жестким, что проволока волосом да узкими глазами. Поговаривали, что сыновья Яжинского не брезговали разным промыслом.

И старыми обычаями.

Но когда это было?

Давно.

Еще до меня. И даже до войны. А теперь вот женщина, по документам Ольга Олеговна Яжинская, прочно вросла в местную жизнь. Была она сильна и послушна, за то и ценилась. А что трое дочек, так… случается. Дочки у нее тоже хорошие.

Особенно Янка.

Дойдет ли?

Смутное беспокойство мешало сесть за стол, пусть бы Яжинский и занял место во главе. Следом опустился притихший Осип, явно растерянный. Невестки. И внучки.

— Глеба опять? — тихо уточнила я, увидев пустой стул.

— Мерещится. Орал вчера весь день. Пришлось настойки дать.

Откуда Яжинские опий брали, я тоже знать не знаю. Не торгуют? И ладно. Здесь, на Дальнем, лишние вопросы задавать не принято.

Ели горячую крупяную кашу, щедро приправленную мясом и травами, ароматную до одури и сытную. Запивали травяным отваром, и только мне знаком особого расположения поднесли настойки.

— Спасибо. Но… пока воздержусь.

Яжинский кивнул.

Он тоже не стал пить. И дождавшись, пока младшая из внучек — а было ей двенадцать, в последний год войны родилась — доест, поднялся.

Постелили мне на печи. И стоило забраться, как меня окутало тепло. Окутало. Укрыло и… утащило.

…я снова видела болото.

Нарядную зелень. Редкие сосенки, что пробивались из мхов. Длинные гряды с седыми гривами. Оконца болотной воды.

Лай собак позади.

Треск.

Люди… люди, которые бежали к болоту и падали, вязли в топкой жиже. И все равно пытались уползти. Дальше. Прочь от кромки леса, из которой неспешно, зная, что деваться бегущим некуда, выходили люди в черной форме.

Твою мать.

Как же я ненавижу сны. Особенно те, которые почти воспоминания. И сейчас даже рыкнуть некому, чтобы сопли подобрала.

Из сна я вывалилась незадолго до рассвета.

Отуля уже возилась у печи. Я принюхалась. Блины? Блины я раньше любила. Очень даже. А теперь вот от запаха стало тошно. Но ничего, перетерплю. Я потянулась. Печь за ночь слегка остыла, но в целом под толстым одеялом из овечьих шкур было очень даже неплохо. А вот без одеяла зябко.

Я поежилась и сползла.

— Помочь?

Отуля покачала головой и глянула на меня, будто… ожидая?

— Я его найду. Постараюсь.

Кивок.

— Янка?

Поджатые губы. И пожатие плечами. Не вернулась? Беспокойство стало сильнее. Хорошо, если б и вправду у Софьи осталась. Оно-то разумно. Или Медведь не пустил? Он мог. Он тоже не любил, когда дети по ночам гуляют. Или случилось что.

Не думать.

Мысли тоже беду накликать способны.

Отуля перевернула сковородку, и подрумяненный желтый блин плюхнулся на выскобленную добела доску.

— Ешь, — голос у нее тоже был низким, мужским.

Знаю, к ней сватались. Мужиков-то на Дальнем всяко больше, чем баб. Вот и ходили. И кланялись. И Яжинскому тоже. Он-то не стал бы неволить, удерживать. Ни её, ни прочих, но ни одна из овдовевших невесток не пожелала уйти.

Так и жили.

Семьей.

Хутором.

А теперь Мишка пропал.

— Дед где?

— Пошел. Собаки волновались, — язык Отуля знала, просто по характеру своему была неразговорчивой. — Всю ночь. Волох выл. Выпустит. Пошлет. Пусть ищут.

И рука её коснулась золотой подвески. Тонкая цепочка и на ней дракон. Изящная штучка. Не из наших мест, но… не спрашиваю.

В местный храм Отуля заглядывает всяко почаще меня. А большего тут и не надо.

Блины вышли справными.

* * *

Рокот мотора я услышала задолго до того, как старый грузовик, числящийся за участком, перевалил через гребень. Издали он казался мелким, и полз медленно, тяжко. Того и гляди развалится на ходу.

Свет фар его разгонял сумрак. А я все думала, что надо было Софье написать.

Пусть бы разложила свои карты.

И плевать, что ничего-то в них не увидит, но соврала бы, мол, жив Мишка. Заблудился… хрень полная. Как может заблудиться человек, который вырос на Дальнем? Который каждое дерево, каждый пень знает? И предчувствие становилось все поганей и поганей.

И Яжинский, стоявший рядом, думал о том же.

Хмурился.

Жевал губы. Молчал.

Грузовик остановился за чертой ограды. И дверца его распахнулась, выпуская человека, которого я вовсе не была готова видеть здесь.

Бекшеев?

Что ему-то понадобилось?

— Доброго утра, — сказал он, оглядываясь. А потом подал руку, помогая выбраться донельзя довольной Янке. Та спрыгнула легко и тут же смутилась под строгим материным взглядом. А Бекшеев продолжил:

— Мне сказали, что человек пропал…

Горестный собачий вой донесся с побережья. И Яжинский закрыл глаза, а я… тот, кто сам немного собака, понимает их.

— Нашелся, — губы мои онемели. — Чтоб его… нашелся.

Глава 7

Пятерка пентаклей

«Женщина приятной наружности в 37 лет желает выйти замуж за подходящего по возрасту и взглядам человека. Интеллигентная и деловая, не обремененная материальными трудностями, но даже имеющая годовой доход в 500 руб. От вас — желание раскрыть душу и фотография»

«Владивостокский вестник», колонка брачных объявлений.

Он лежал на старой косе. Лежал навзничь, широко раскинув руки, точно желая обнять это сизое грязное, точно прокуренное небо. Он лежал, и клочья водорослей, прицепившиеся к телу, казались путами.

Выли собаки.

И старый волкодав распластался на мокрой гальке, не смея приблизиться.

Море, отползая, все же дотягивалось до мокрых Мишкиных ног. И подбиралось выше, а потом отступало, точно все никак не способное решить, оставлять ли такую замечательную игрушку, или люди все же обойдутся.

Яжинский первым ступил на пляж.

— Стоять! — громкий окрик Бекшеева заставил волкодавов заткнуться. Да и Яжинский замер. — Сначала тело осмотрим мы. Потому что…

Потому что мальчишки, выросшие на этих скалах, не падают с них. И не ныряют в зимнее море.

Потому что…

— Зима, вы бы не могли… спуститься? — просить Бекшееву явно было неловко. Он держался рядом, но отчетливо прихрамывал. А с тростью по горам не побегаешь. Тем более, если её дома оставить.

Да и костюмчик его, из темной шерсти, не для местных красот.

Я кивнула.

Спущусь. Осмотрю. Пусть и тошно, до того тошно, что зубы сводит. И Яжинский отступает, пропуская меня вперед.

Здесь берег пологий, и море порой выносит… всякое.

Теперь вот Мишку.

Шаг.

И галька скрипит под подошвой, проседая, а ямина заполняется соленою водой. Море холодное. И чувствую холод сквозь ботинки.

Иду.

Осторожно. Стараясь, как учили, видеть. Все. Берег пуст. Если тут кто и был, то следов не оставил, а если и оставил, то прилив их вычистил. Еще пару часов вода будет отползать, а вот Мишка останется.

Как же он так.

— П-подождите! — голос Бекшеева останавливает в трех шагах от тела.

Этот упертый баран все-таки полез по тропе. А как еще назвать человека, который вон, с трудом на ногах держится? И не держится, судя по зеленому моховому следу на брюках. Но лезет, лезет… вцепился в плечо Яжинского, а тот и рад.

— Не трогайте ничего. П-пожалуйста. Я… дайте мне минуту. Я просто должен все увидеть.

Он трет виски и закрывает глаза. А потом решительно делает шаг, вклиниваясь между мной и Мишкой.

— Кто это?

— Начальство. Новое, — говорю тихо, не сомневаясь, впрочем, что слышат нас превосходно. Яжинский кивает. А вот начальство… Бекшеев оборачивается.

И глаза открывает.

Твою же ж…

Расплывшиеся зрачки. Радужка почти не видна. А вот по белкам проступает характерная сетка капилляр. Правда, в этой утренней мути кровь кажется черной.

Запавшие глаза.

И сосуды, выступившие на висках.

— Он не того? — Яжинский смотрит с живым интересом.

А я качаю головой.

Я, конечно, встречала маг-аналитиков, но вот чтобы так близко. Живьем да при работе.

Я прижимаю палец к губам, и то, что еще недавно казалось человеком, кивает. И отворачивается. Ступая медленно, он обходит Мишку, то и дело замирает. Наклоняется. И распрямляется. И снова. Зато камеры не нужны, хотя, конечно, для отчетности и снимки пригодятся. Картинку из головы аналитика не вытянешь. А отчеты…

Бекшеев останавливается ровно в той точке, с которой начал путь. И закрывает глаза. Стоит он невероятно долго, я почти теряю терпение, но вот поднимает руку.

— Положение тела вполне естественно, — голос его звучит глухо. — Следов постороннего присутствия не отмечено.

— Он не сам упал.

— Погоди, — я перехватываю Яжинского. — Он просто говорит, что видит.

— И?

— Данных недостаточно. Требуется дополнительная информация, — Бекшеев моргает. И морщится, трогая голову. А потом уже почти нормальным голосом добавляет. — Надо сделать снимки.

Надо.

— А тело отправить к нам… вскрытие. Вскрытие покажет.

Что именно покажет вскрытие, я не знаю, я от этих дел далека. Но подхожу к Мишке. Мертв. И мертв давно. Когда? Он позавчера пропал, но… надо спросить у Барина, тот в покойниках лучше разбирается.

— Визуально похоже на несчастный случай. Если он упал…

Бекшеев поднял голову.

— Берег здесь… не такой и высокий.

— Море на приливе полностью затапливает. Потом отступает, — я бывала в этих местах. — Да и не здесь бы он упал, если упал. Его сюда притянуло. Тут загиб, течение. Тут много чего приносит.

— Нет, — Яжинский покачал головой. — Он бы в жизни. Он не сам! Не сам он!

Крик его тревожит чаек, что поднимаются с дикими криками. Птиц здесь хватает, даже зимой, но как-то я к ним попривыкла, а теперь вдруг захотелось уши заткнуть.

— Не сам он, — Яжинский стиснул кулаки. — Не сам… он и тут быть не должен. Он… я его не сюда отправлял, не сюда… а от старой дороги в море утянуло бы.

Отуля обняла старика и что-то тихо настойчиво заговорила.

А потом ушли.

Сперва внучки, даже Янка, которой явно уходить не хотелось, но старшие утащили за собой. За ними и невестки. Последними — Яжинский с Отулей, вцепившейся в его руку.

— Плохо, да? — Бекшеев глядел на Никонова, спустившегося с камерой, метром да папкой для бумаг. — Это ведь мог быть несчастный случай?

— Мог, — со вздохом согласилась я.

Мишку жаль.

Я помню его совсем пацаненком. Я тогда только-только приехала. Я и Софья. И дом, ключи от которого передал посредник. И… и море вот. Я вышла на берег и стояла, стояла, глядя на это море. Вечность, может, если не больше.

— Тетка Зима, малинку будете? — меня дернул за рукав вихрастый мальчонка. Волосы его выгорели добела, а кожа была медно-черной. — Вкусная малинка!

— Ты откуда меня знаешь?

У паренька были ясные глаза.

И улыбка такая, что мне впервые за долгое время захотелось улыбнуться в ответ.

— Так… все знают, что на пароме пришлые прибыли. А вы и вправду в полиции служить будете?

— Буду.

— Воров ловить?

— И воров.

— А если нету? Батько говорит, что воров у нас никогда не было. А вот дармоедов хватает. А дармоедов тоже ловить будете?..

Дерьмо.

Какое же…

Нет, я отдаю себе отчет, что всякое бывает. Я повидала в своей жизни довольно этого вот, всякого. И понимаю, что… с любым случится может.

Камень скользкий подвернулся.

Или и вовсе ветер подточил знакомую опору, вот и треснула, рассыпалась под ногой, увлекая вниз. Камни и человека. Голова вдруг закружилась. Или…

Я наклонилась к Мишке.

Нет, спиртным не пахло. Яжинский строг. У него не забалуешь.

— Уберись из кадра, — проворчал Никонов и камерою махнул. — Потом пообнимаешься…

Бекшеев глянул и нахмурился. А Никонов, вспомнившись, что начальство-то новое, поспешно прикусил язык. Работал он молча.

Сноровисто.

А я, устав ждать, подошла-таки близко.

— Почему?

— Что? — Бекшеев отряхнулся и нос сморщил. А еще я поняла, что ему холодно. И в пальтецо этом модном, и в костюме. Ничего, пару месяцев поживет, освоится и перейдет на военную форму, как все нормальные люди.

И плащ бы ему дать.

Не возьмет же ж, благор-р-родный, чтоб его. Так и будет горделиво до смерти замерзать. Знаю эту породу. Лучше, чем хотелось бы, знаю.

Я молча протянула флягу.

— Простите?

— Чай. Травяной.

— Только чай? Просто… — он вдруг смутился. — Мне нельзя алкоголь.

Тянуло поинтересоваться, уж не потому ли, что матушка запрещает. Но я смолчала. Не мое дело.

— Просто чай. Сладкий.

— Спасибо, — он, видать, в достаточной мере замерз, чтобы согласиться.

— Почему вы здесь?

— Я в участке был, когда девочка пришла.

Мда, нехорошо получилось. Я-то была уверена, что скрутило его вчера хорошенько. А надо же, в участок полез.

— Она собиралась назад отправиться! — его возмущение было весьма искренним. — Ребенок. Ночью!

Ну, допустим, этот ребенок не в первый раз по ночам гуляет. Дорога-то известная. Только… я поглядела на Мишку и смолчала.

— Не здесь, — я покачала головой. — На острове. Маг-аналитик?

— Бывший.

— А они бывают бывшими? — до чего криво прозвучало. И моя свекровь, к счастью вполне себе бывшая, всенепременно слегка бы нахмурилась. Леди должна следить за речью.

В задницу.

— Еще как, — он потер висок. — Инсульт. Не рассчитал силы. Восстановился вот, но… к реальной работе не годен. А случилось все после войны, так что даже на ранение не тянет. И с натяжкой не тянет. Мне предложили выбор. Или почетная отставка.

— Или наша дыра?

— Не такая уж и дыра. Здесь спокойно. И море… южное море совсем другое. Оно по сравнению с этим какое-то… не настоящее, что ли.

Никонов отошел от тела и бросил на нас внимательный взгляд. Чую, к вечеру уже поползет по городу новая сплетня.

— Это да. Море здесь… — я запнулась. Красивое? Нет, не так. Это не красота, это другое. — Сильное.

— Пожалуй, что.

— Миша… я его знала.

— Тогда вам стоит взять отвод от этого дела.

Я хмыкнула.

— Сами расследовать станете? В одиночку?

— Простите?

— Его здесь все знали. И Ник-Ник наш, и остальные. Да и… — я сделала выдох. — Что вы увидели?

— Ничего, — он понял сразу. — И это так не работает. Видения у Пророчиц, но вы, верно, знаете. Ваша подруга ведь…

— Тоже бывшая. В смысле пророчица, а подруга вполне настоящая. Дар просто… блокирован. По рекомендации целителей. Нагрузка и все такое…

Бекшеев кивнул. Все-таки хорошо, когда тебя понимают.

— Вы помогать собираетесь или как? — Ник-Ник злится.

Тоже замерз. Руки вон красные, что кипятком обваренные. Камеру стискивает. Небось, всю пленку добил, до последнего кадра. Но главное, как бы ни злился, кадры будут толковыми.

Говорю же, скотина. Но профессионал.

— Прошу прощения, — Бекшеев встрепенулся. — Как именно поднимать будем?

Обыкновенно.

На веревках. Только сперва Никонов свистнет:

— Эй, скажи там…

И вскоре вниз спустится Отуля с белоснежными простынями, явно взятыми из того старого шкафа, в котором обычно и хранят семейные сокровища. А там уже Яжинский подойдет.

С веревками.

— Не вертись под ногами, господин хороший, — буркнет он, глянув на Бекшеева с такой откровенной неприязнью, что у меня появится желание треснуть старика по башке.

Но сдержусь.

И Бекшеев отступит.

Я встану рядом с ним. И снова протяну флягу.

* * *

— Факторы. Всегда множество факторов. И данных. Информация имеет разную форму. Цвет. Звук. Запах. Одно соответствует другому. И третьему. Есть еще буква. Цифра. Язык цифр удобен. Лаконичен. Легко искать закономерности.

Он пил крупными глотками. И с трудом оторвался, чтобы вернуть.

— Допивайте уже. Сейчас поднимемся, Отуля нового нальет.

— Разум человека в каждое мгновение времени обрабатывает огромный поток входящих данных. Разум маг-аналитика искусственно разгоняется, чтобы этот поток еще увеличить. В разы. В десятки раз. Данные поступают, — он коснулся пальцем глаз. — Отчеты. Разные. Просто читать. И разум сам выстраивает закономерности. Нужно следить. Направлять. К примеру, кому нужно знать, что изменение численности популяций зайцев и рысей на Алтае взаимосвязано?

Понятие не имею.

— На войне… мы выискивали закономерности. По данным. Закупки зерна. Потребление железа. Выбросы тепловой энергии. Локальные изменения фона. Нагрузка на системы водообеспечения. Канализационные.

И это дерьмо тоже не проходило даром.

Инсульт.

Я знаю, что за погань. Не с ним одним случается, но… ему повезло. Он на своих ногах и разговаривать способен. Зато теперь понятно, откуда матушка, точнее зачем она здесь.

Хорошо, когда твоя матушка — целитель из Золотой сотни.

— Направления удара. Сводки. Группировки войск. Предположительные… тут многое еще от отчетов Провидиц зависит. Вероятностей много. Нужно определить, какая из них наиболее вероятна.

Он выдохнул.

— Правда, теперь самому странно, как я это делал. Теперь… теперь сложнее.

Ага. И руки трясутся. Вижу. Но молчу. Не мое это дело. Вот совершенно.

Тело Мишки поднимают наверх.

— Я… не в полной мере контролирую дар. Ощущения. В данном конкретном случае есть ощущение неправильности. Но в чем именно выражается, я пока не понимаю. Дома попробую открыть окно.

— Это что?

— Мозг не способен работать постоянно в интенсивном режиме. Поглотив определенный массив данных, маг-аналитик открывает «окно». То есть активирует дар. И тогда, собственно, все и происходит. Но я больше не могу открывать окна по собственному желанию, — он развел руками и поглядел на берег. — Подниматься пора, да?

— Справитесь?

Впрочем, куда он денется-то?

Дальний тем и хорош, что деваться отсюда было совершенно некуда.

Глава 8

Тройка мечей

«Карта, которая в любом положении предвещает беды и неудачи, а также отчуждение либо беспорядок в мыслях и чувствах, происходящий от давних потерь»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Бекшеев замерз.

Замерз настолько, что еще немного и сам он превратиться в кусок сизого тяжелого льда, вроде того, что укрывает местные скалы. Скалы, к слову, так себе, низенькие.

Грязные.

И место это.

Длинный дом, куда их пригласили, пусть и явно из вежливости. Женщины в длинных каких-то мешковатых платьях. Волосы они убирали под платки, а в доме вовсе старались спрятаться в тень. И смотрели оттуда темными недобрыми глазами.

Было жутковато.

И потому Бекшеев убрался из дома с преогромною охотой, оставив почетное право снимать показания Никонову. Тот, кажется, был не против.

— Я тебе «Студ» оставлю, — Зима бросила ключи, которые Никонов поймал на лету. И пояснила. — Надо Мишку пораньше отвести. Барин говорит, что чем быстрее, тем легче истинную причину смерти установить.

Верно.

Только Барину их Бекшеев тело не доверит. В левом виске опасно подрагивала нить сосуда, грозя разорваться, напоминая, что ему, Бекшееву, беречь бы себя надо. И не заниматься странными делами, когда дела это ясные.

Ясные, да только…

Что-то было не так.

— Я поведу, — Зима ловко забралась на водительское сиденье. — Извините, но вид у вас такой, что за руль не пущу. Сейчас печку подкручу, отогреетесь. На Яжинского не сердитесь. Сын его все-таки.

Мотор заворчал.

— Понимаю.

— У него было много сыновей. Остались Мишка и Осип. Но Осип, он слабенький. Еще до войны где-то застудился, кашлять начал. Потом сказали, что чахотка. Вот… его лечат, но…

— Я матушке скажу. Она посмотрит. Сейчас и от чахотки лекарства есть. И довольно эффективные.

Почему-то прозвучало пустым бахвальством. А старый грузовик, заворчав, медленно пополз по дороге.

— Хорошо бы, — ему, кажется, не поверили. — А что до Яжинского, то… у него внучки вон есть.

Но когда это кого успокаивало.

Парня, осторожно уложенного там, в кузове, было по-человечески жаль. И еще обидно. Вот он, молодой, умер. А Бекшеев живет.

— А Медведь где? — поинтересовалась Зима запоздало. — Отстранили?

— Нет. Боюсь… матушка моя. Он вчера пришел. С женой. И она их сперва заговорила, а потом что-то дала такое… он уснул. Сказала, нельзя беспокоить. Хочет что-то там попробовать… не переживайте, она отличный целитель. Когда-то лучшей была, а теперь вот… тоже. Дар остался. И исцелять она может. Только оперировать нет.

Казалось бы, какая мелочь. Ведь хватает работы, чтобы и без хирургии.

И в госпиталь Императорский её приглашали. Нет, не целителем. Кафедрой заведовать. Преподавать. Она и пробовала. И быть может, осталась бы. Конечно, осталась бы, если бы не он со своей одержимостью и гребаным инсультом.

— Кстати, она отличный патологоанатом. Или у вас есть… Барский, да? Барин?

— Барин, — согласилась Зима, глянув из-под ресниц. Ресницы у нее были длинными и цвета ореха. — А там — Ник-Ник.

Никонов Николай Сергеевич. Сорок три года.

Третий уровень дара.

Сродство к земле. Участвовал в боевых действиях с сорок первого. Ушел добровольцем, воевал. Дважды ранен. В последний раз — аккурат за неделю до подписания мира.

Что еще?

Не женат.

Детей не имеет.

Зато имеет проблемы с контролем дара, что привело к частичной блокировке.

— Барин просто… вы ж дела читали? — и опять этот прищур. Пытается поймать на лжи? Маг-аналитика почти нереально. Не лгут они. Ложь слишком выраженно искажает потоки данных.

— Читал.

— И мое?

— И ваше.

— И что там? Нет, если не секрет, конечно, — она хохотнула.

— Зима Желановна Охотова, по мужу Одинцова.

— Я вернула имя.

— И в свое время это вызвало немалый скандал.

— Можно подумать… — проворчала она, отворачиваясь. — Какой в нем смысл? В имени.

— Двадцать девять лет… были замужем. Два года. Ныне разведены. По обоюдному согласию и особому прошению, личным дозволением Его императорского Величества. Дар двунаправленный — трансформация с переносом сути и поиск. В свое время активно разрабатывался именно поиск. Сколько вам было?

— Пятнадцать, — она поморщилась.

— Это было незаконно.

И теперь на него посмотрели уже с умилением. Ну да, идиот. Война началась. Война вспыхнула вдруг, покатила, налетела и так, что, казалось, еще немного и все. Кому какое дело до закона, когда одаренные нужны? Нужны не просто, как воздух.

Сильнее.

Куда сильнее.

— Служили. Вы… прошли всю войну. И ранены были. В Берлине уже. Так?

Кивок.

— И оказались в госпитале. Три награды. Замужество с Одинцовым. Вы стали княжной…

— Было такое.

Она едва заметно морщится. Настолько неприятны воспоминания? И до пояснения она все-таки снисходит.

— Нас хватило на два года. Это много. Потом… да вы знаете. И нет, он не был сволочью. Просто оказалось, что жизнь на войне и жизнь после — две очень разные жизни. Да и еще кое-что…

Кое-что, ставшее неприятным сюрпризом.

В деле это тоже есть. В том, в закрытом деле, доступ к которому стоил Бекшееву немало.

— Мне выплатили неплохие отступные. Нашли место. Дело. И… и в общем, что было, то было.

Она резко вдавила педаль газа, и грузовик дернулся. А Зима, словно спохватившись, сбавила обороты.

— А вы? Я ваше дело не читала? Маг-аналитик. Работали при штабе?

— Там.

— И как?

— По-разному. Но ранен не был. Нас… нас редко выпускали из укрытия. Аналитиков мало. Нужны способности и готовность позволить изменить себя. Не мне вам рассказывать.

— Кстати, как ваша матушка разрешила такое?

— Она не знала. Я… не всегда был послушным сыном.

Зима все же улыбнулась. И как-то стало легче.

— А что до остального… был награжден. По особому списку. Потом, после войны, продолжил служить. Уже на восстановление. Да и в целом… банды, воровство, много всякого дерьма. Я выявлял несоответствия. Потом…

— Инсульт.

— Верно. Восстановление. Попытки работать, но… — Бекшеев развел руками. Кажется, он все же начал согреваться. Хорошо, если так. — Вот и все. Еще… женат. Пока еще.

— Если не хотите…

— Не хочу, — с облегчением согласился Бекшеев. — Что вы скажете о них?

— О ком?

— Я им не понравился. Вашим сослуживцам.

— Успокойтесь, им никто не нравится.

Город показался. И солнце, выглянувшее для разнообразия, щедро плеснуло светом. В нем серые дома показались белыми, да и воздух над городом прояснился. В небо уходили дымы. Плавился паром воздух. И запахло рыбой.

— Кстати, Медведя они тоже недолюбливают. И… просто натура такая. Ничего личного.

Бекшеев кивнул, сделав вид, что верит.

Хотя, конечно, почему бы и не поверить. Натура. Ничего личного.

— Вы здесь около десяти лет живете? Всех знаете?

— Всех или нет, все же людей, как ни странно, тут хватает. Особенно в сезон. Но многих знаю. Тут… привыкнуть надо. Рыбаки вот. Выходят. Рыбу ловят. Краба. Фабрику поставили, ну да потом познакомитесь. Есть еще артели, но тут мало. Артефакты дорогие, а без них рыба портится. Поговаривают, что скоро новые корабли будут, которые там, прямо в море, и станут рыбу… того. Я в этом не особо. Рыбу вообще ненавижу.

Странное место для жизни человека, который ненавидит рыбу.

И для такой вот женщины. Женщины больше тепло любят. А она сюда. Ветер. Море, которое по зиме подмерзало, но вокруг острова сохранялась широкая, в пару миль, полоса воды. Даже в самые лютые морозы.

Теплое течение?

Остаточные эманации? Кристаллы имели обыкновение менять мир вокруг. Кто-то когда-то да объяснит.

— Китов еще бьют. Отдельный промысел. А разделывают туши не у нас. Они же ж здоровые. Тут рядом малые островки, там их и разбирают.

До китов Бекшееву дела не было.

— Расскажите. Про остальных. Мне все-таки работать, а я в отличие от вашего…

— Медведя? Да говорите так, привычнее оно.

— Для своих.

— Вы не свой, — она произнесла с убеждением. — Но он не обидится. Медведь в целом не обидчивый. Другой бы давно плюнул на все. А он вот… терпит.

— Где вы познакомились?

— В госпитале. Полевой сперва, а там уже в санитарном поезде ехали. В тылы. Дерьмо этот ваш санитарный поезд, даже если особого значения.

Ну да. Они же одаренные. Все.

А одаренные — особо ценный ресурс. Его надо беречь. И пользоваться. А значит, лечить и возвращать в строй. И Зима это знает. Щека вот дернулась и снова смотрит на дорогу.

Тьма.

Позывной у нее — Тьма. Хотя тоже не очень понятно. Ничего-то темного в ней Бекшеев не видел. Или просто пока не показали? Тоже возможно. Вероятно даже.

— Ну, с Медведем-то чуть раньше… он в подкреплении были. Мы — разведка. Я и Одинцов. Софья… Софью уж не знаю, какой умник вперед услал.

Да, Провидицы — редкость. И ценность. Если не большая, чем аналитики, то сравнимая.

— Там что-то такое, с фактурой связано. Вроде как, чем ближе место, тем четче восприятие. Ну вот… мы, стало быть, втроем… не втроем, больше было. Но… и Медведь в поддержке. Была задача двигаться вдоль линии фронта, особо не высовываясь. Просто сопровождение. Ну а мы с Одинцовым так, на всякий случай. И для локальной разведки. Мы тогда вышли к деревеньке. Как её там…

Она чуть морщится. Но это игра. Не забыла. Никто не забудет место, где его едва не убили.

— Шумилино. Точно. Шумилино. Десяток дворов. И Неман, через который надо переправиться во что бы то ни стало. Вот… аналитическая сводка имелась, но толку-то с нее. Там все менялось очень быстро. Конец войны. Вроде и сил у них нет, но загнанная в угол крыса дерется куда как яростнее.

Зима свернула на боковую улочку.

— К дому ведите, — подсказал Бекшеев. — К моему.

— Уверены?

— Больницы у вас нет.

— Ну… есть флигель. У доктора. Он там особенно тяжелых держит, но по-моему, давно уж никто не попадал. Тут у людей здоровье крепкое.

— И мертвецкой нет.

— Ну… можно в трактир сунуться. У них ледник. Или на фабрику. Артефакты для рыбы держат.

А вскрытие тоже на фабрике? Да и артефакты смажут общую картину.

— Участок ваш я тоже видел, там толком ни места, ни оборудования.

Зима обиженно запыхтела.

— А дом большой. И матушка как раз багажом занималась. Будет рада отвлечься.

Теперь на него посмотрели с недоумением.

— После… несчастного случая она не рискует оперировать живых. А вот с мертвыми управляется отлично. И точно скажет, что с вашим знакомым случилось. Настолько точно, насколько это возможно.

И снова, посмотрели на Бекшеева с сомнением, но спорить не стали.

Как и продолжать разговор, свернувший не туда.

Ничего, он найдет время и для него. Все-таки личные дела и личные впечатления — это немного разное.

Барский Фрол Аксютович. Сорок восемь лет. Мещанин, родом из Менска. Инженер. Уровень дара — средний. Мобилизован в первые недели от начала войны.

Специализация — саперное дело.

Не женат.

Родни не имеет. Не осталось. Мать и братья погибли там, в Менске. Отец остался где-то недалеко, хотя по сей день числится пропавшим без вести. Барин мог бы подать прошение о признании мертвым, но не подает.

Все равно?

Или как прочие спешит отстраниться от той жизни, сделать вид, что вовсе её не было? В нынешней Барин носит чесучевые костюмы и шелковые галстуки. Рубашки его белы. Запонки поблескивают драгоценными камнями, пусть бы и не огромными, но все одно не такими, какие можно позволить себе за жалование жандарма.

Живет на съемной квартире. Платит регулярно. И регулярно же запивает. Впрочем, тихо, и это уже многое.

И… все.

Пожалуй.

У Барского холеное лицо с очень правильными чертами. Он зачесывает волосы гладко, смазывая их воском. Закрашивает седину. И гладко бреется, оставляя лишь тонкую нить усов. Привычки у него своеобразные. Неспешная речь, жесты преисполненные чувства собственного достоинства. И выглядит он моложе своих лет. Такой бы понравился женщинам.

— Эй, — из задумчивости вывел голос Зимы. — Плохо?

— Да нет, — Бекшеев потер переносицу и огляделся. Надо же. Приехали. — Бывает. Задумываюсь.

— О том, как Мишку доставать станем? В конторе вон носилки есть. Может, я схожу? Тут, если дворами, рядом совсем. И кого из ребят кликну.

— Хорошо. Я посижу немного, если не возражаете, — Бекшееву было несколько неудобно. Он сам должен был бы и распорядиться, и сходить. И сделать хоть что-то полезное. Но нога разнылась, и он не был уверен, что та вовсе выдержит вес. А трость осталась дома. Вот что с нею? С ногой? То ли перенапряг, когда на скалы лез, то ли в целом усталость сказывается.

Барский еще вчера смотрел на начальство с плохо скрытой насмешкой. И губы кривились, казалось, он собирается что-то сказать, непременно едкое, но сдерживает себя.

А вот Сапожник другой. Он же — Сапожников Алексей Николаевич. Он молчал. И глядел в пол. И казалось, он пребывает в состоянии то ли сна, то ли тяжкого похмелья. Невысокий человечек в мятом костюме. Воротничок рубашки потемнел. И на засаленных рукавах пиджака проступали пятна.

И странно, потому как Сапожниковы — род известный.

Обширный.

И отец Алексея Николаевича к губернатору Петербурга вхож, если вовсе не в императорский дворец. А у сына взгляд такой вот… с легкой безуминкой.

Агент влияния.

Вот и все, что в личном деле имеется. И даты работы. С тридцать девятого по сорок пятый. А дальше — гриф, притом такой, что собственного Бекшеева допуска не хватило. Когда же обратился, то… посоветовали собственным здоровьем заняться.

— Не стоит ворошить некоторые дела, — до этого разговора снизошел зам главы внешней разведки, правда, вовсе не ради Бекшеева, скорее уж матушке его отказать не сумел. — Парень жив. И умом не повредился, что чудо. Работает себе жандармом? И пускай работает. Я и отцу его сказал, чтоб отстали. Наследником он не будет, тут оно понятно. И сам это знает. Отречение он самолично составил, отцу подал…

А тот, верно, не обрадовался.

Но у Сапожникова были еще сыновья. Герои. Те, которые могут медали показать. И рассказать, за что получены. А этот вот… уехал подальше.

— За ним приглядывали. На всякий случай. Ну да вел себя тихо, вот и…

Наблюдение сняли.

Давно.

— Он просто пытается жить, — сказал тогда дядька Владимир, глядя прямо в глаза. — Как ты. Как матушка. Как все мы… просто у кого-то получается хуже. У кого-то лучше. Не береди ему душу.

И Бекшеев пообещал. Ну как… сказал что-то такое, соответствующее моменту.

Медведь… тут как раз все просто.

Штурмовик. И маг изрядной силы. Будь родовитым, сделал бы карьеру, а так уперся в унтер-офицерский потолок. Потом ранение. И почетная ссылка на Дальний.

Лютик.

Шестьдесят пять лет. Самый старый из всех. И самый, пожалуй, опасный. Ликвидатор. И снова закрытое личное дело. Разве что ряд выписок дает представление что вот этот молчаливый старик в вязаном жилете ярко-желтого цвета отлично управляется и с ножами, и с удавкой.

И со многим иным.

Но вот невесты… впрочем, даже спустя десять лет мужчин много меньше, чем женщин. Это разве что на Дальнем иначе. А там, на большой земле, даже Лютик был бы ценным призом.

Молчун. Молчанов Севастьян Янович.

Снайпер. Больше сотни зарубок на его винтовке. Дар, измененный, чтобы усилить свойства. И… артрит, медленно съедающий руки. Руки, которые утратили нужную чувствительность.

Кто из них?

Или… никто?

Или Бекшееву мерещится? Может, правы те, кто говорил, что инсульт повредил его разум сильнее, чем он сам думает? Он ведь в самом деле не может быть уверенным, что эта статистическая погрешность — больше, чем просто статистическая погрешность?

Он ведь никогда-то ничем подобным не занимался. Его специализация — финансовая аналитика.

С другой стороны, что он теряет? Ничего. Тем, кто на Дальнем, терять совершенно нечего.

— Эй, — в стекло постучали. — Опять задумался? Я тут привела. Тихоня.

Тихонов.

Ануфрий Елизарович. Сын уездного священника, третий сын из семерых. И единственный выживший. Ушел добровольцем, а потому уцелел, когда всю деревню спалили, и с домами, и с храмом, и с людьми.

Он об этом в газете прочитал.

И произошло то, что ныне называют спонтанной стрессовой активацией дара. Повезло. Или нет? Выжил. И был направлен в пластуны. Награды.

Ранения.

Как у всех. А еще лютая ненависть к немцам. Что можно понять, наверное, только не получается. И за это стыдно.

Тихоня высокий, едва ли не с Медведя ростом. И в плечах широк. Лицо ясное, черты простоваты и светлые всклоченные волосы только усиливают это впечатление — обычного парня. А что глаза мертвые, так если не приглядываться, то и не заметно особо.

— Спасибо, — Бекшеев с трудом, но выбрался из кабины. К счастью, руку подавать никто не стал, как и вовсе лезть с неудобной, пусть даже и нужной помощью. Нога, впрочем, выдержала. — Берите его. И… в дом давайте. Только осторожно.

Тихоня чуть склонил голову. И… нет, он не смеется.

А ведь на такого, если фото сделать, женщины полетят, что мотыльки на свет. И быстрее даже, чем к Барину с его тонкими усиками и надменным взглядом.

— Сам дойдешь? — голос у Тихони и вправду тихий. Едва ли не шепот.

— Дойду, — Бекшеев сделал шаг. И еще один.

Матушка опять хмуриться станет.

Или нет?

В конце концов, он не с пустыми руками вернулся. Правда, другие хорошие сыновья носят матерям цветы. А он вот покойника притащил. С другой стороны, покойнику с неопределенной причиной смерти матушка явно обрадуется больше, чем букету ландышей.

Глава 9

Справедливость

«Свет потрясло известие о грядущем разводе и срочном отъезде князя Бекшеева, более по нашему мнению похожему на бегство. О причинах оного поступка, который совершенно не вяжется ни с характером князя, ни вовсе с обликом человека порядочного, ходят самые разные слухи. Мы же склоняемся к тому, что пережитый князем инсульт и долгая болезнь весьма дурно сказались на нраве его. Возможно, речь вовсе идет об утрате князем дееспособности, вследствие чего…»

«Сплетникъ Петербурга».

Дом со вчерашнего несколько преобразился. Внутри словно светлее стало, да и пахло теперь не пустотой, но сдобой.

Ярче заблестел паркет. И камень лестницы сиял свежей белизной.

А потому и Тихоня, державший мертвого мальчишку, застыл на пороге, не решаясь сделать шаг. И на меня поглядел. А потом на Бекшеева. Поморщился.

Говорить Тихоня не любил. Голос он еще тогда, как дар проснулся, сорвал. Ну да наши привыкли. А на других плевать.

— Действительно, — Бекшеев поглядел на дверь.

Пол.

Тихоню.

Надо было с черной лестницы идти, но как-то, кажется, подобная мысль Бекшеева не вдохновляла. И стоял он, на одну ногу опираясь. Чую, исключительно на упрямстве.

Тяжко с ним.

Одинцов мой тоже был упертой заразой, но все ж края видел. А этот…

Странно. Я про Одинцова вспоминать не люблю. Софья уверяет, что исключительно потому, что эти воспоминания вызывают другие. И может, права, но… написать, что ли? Поздравить с рождением дочери. Пожелать там чего-нибудь этакого, что нормальные люди друг другу желают.

— Доброго дня, — Бекшеева сама спустилась. И виду не подала, что удивлена. — Полагаю, это и есть пропавший юноша?

На ней темно-синее домашнее платье простого кроя. Разве что узкая полоска кружева украшает воротник-стойку. И пуговицы серебряные в два ряда спускаются, придавая неуловимое сходство с шинелью.

— Он упал, но надо, чтобы ты глянула.

Приподнятая бровь.

Сейчас отчетливо видно, что Бекшеевой немало лет. И шрамы тоже. На шее. Выглядывают за край воротника. Тонкие-тонкие, но сумрак их высвечивает. А до меня доносится запах — духов и магии. Силы, что растекается, обволакивая все и вся, успокаивая.

— Что ж, молодой человек, прошу за мной. Здесь рядом с кухней есть отличное помещение, полагаю, второй кухней было, но давно не пользовались. К сожалению, с прислугой пока никак, но многоуважаемый Александр Парфенович обещал помочь. От него нам завтрак доставили. И пироги. Удивительно вкусные, и если вы сами сумеете справиться с чаем…

Её голос доносился из коридора.

А я поглядела на бледноватого Бекшеева.

— Дойдешь? — почему-то выкать ему не хотелось.

— Куда я денусь.

— Трость где?

— Там, — он указал на низкую софу. — Должна быть… если не убрали. А если убрали, то понятия не имею, где.

И наклонился, ногу потерев.

Трость я подала. И… что дальше? Откланяться? Делать-то мне больше нечего. Мишку нашли. Ник-Ник составит протоколы, привезет бумаги. Я их перепишу начисто, потому что этот поганец нарочно клякс насадит и язык извратит, породивши десяток перлов, навроде «отца покойника» или еще чего гаже.

Вечно ему кажется, что я недорабатываю.

— Позволите угостить вас чаем? — с тростью к Бекшееву вернулась прежняя вежливость. — Или у вас дела?

Дела-то есть.

И в участок заглянуть надо, убедиться, что никуда он не подевался. И домой. Софью проверить. Потом… потом сюда вот. Сколько займет это вскрытие? Заехать в похоронную контору…

…тетка Зима, малины хотите?

— Буду рада.

Светского воспитания во мне ни на грош, хотя Одинцов честно пытался. И его матушка. И сестры. И нанятые компаньонки, впрочем, о них я точно не желаю вспоминать.

Но вот идем.

На кухню.

Я даже вижу дверь, ту, вторую, запертую. Тихоня за нею. И остальные тоже.

— Погодите. Вы присаживайтесь, — Бекшеев идет к этой двери. Приоткрывает. Закрывает. — Это надолго. Ваш коллега не откажется от чая?

— Он там?

Кивок.

Плита огромная. Да и сама эта кухня, едва ли не больше гостиной. Строилась, верно, еще тогда, когда большую часть пространства занимали дровяные печи. Одна и осталась, в углу. Возвышается этакою пафосной горой, только плитка поблескивает глянцем.

Но нормальная плита имеется, почти новая.

— Сядь уже куда, — я отобрала у начальства чайник. Может, оно и не совсем правильно, но чувство такое, что он эту медную дуру того и гляди уронит. И сам уронится. А я к нему привыкать стала.

Да и Медведя жалко.

Уронится этот, и когда еще нового найдут? То-то и оно.

Камни нагрелись во мгновение ока. Стало быть, кристаллы заряжены. И вода из крана пошла. И чайник занял свое место. Я же, пошарившись на полках, вытащила кружки, не те, изящные фарфоровые, что стояли в посудном шкафу, а попроще.

Оловянные.

Одна даже чуть мятая. Зато надежно.

Пироги стояли тут же, в большой плетеной корзине, прикрытой полотенцем.

Я и присела. Есть хочу. Странное чувство, если честно. Я уже и забыла, когда была голодна. Чаще всего приходилось себя заставлять. Одно время и вовсе по часам, потому как Софья пригрозила сдать меня Медведю. А с него бы сталось и к целителям отправить.

Я покосилась на дверь.

— Матушка — хороший специалист.

— Не сомневаюсь, — я впилась в пирожок зубами. Говорить с набитым ртом и неприлично, и неудобно. Да и вовсе люди воспитанные пьют чай в гостиной, а не на кухне. И может потом, позже, когда в доме появится кухарка, пара горничных и крепкий лакей, так оно и будет.

А пока вот…

— Вы начали рассказывать про знакомство… — он все-таки был упертым, этот взъерошенный мужчина, который смотрел на пирожок с сомнением. — Если, конечно, я не лезу не в свое дело.

Лезет.

И распрекрасно это знает. Я не дура. Я знаю, что им с рождения вбивают в голову все эти правила. Такт. Вопросы, которые нельзя задавать людям. А он задает.

Переступив через воспитание.

И через себя.

Я чую, насколько ему… неуютно? Неудобно? Но продолжает. Почему? Не из пустого любопытства. В нем смысла нет. Кто он, кто мы… ему ведь достаточно приказы отдавать. А он лезет, пусть и не в душу, но где-то рядом.

Маг-аналитик.

Пусть даже дефективный. Ну да мы все тут такие, так что впишется. Но… неужели совсем не нашлось иного применения? Не верю.

Но молчу.

Перебираю воспоминания. У Софьи есть жемчужные бусы, которые она иногда достает из шкатулки, но не надевает, а просто сидит, гладит бусины. Успокаивается. И я вот сейчас, почти как она.

— Да сложно сказать, что там было не так. Мы пошли первыми. Я и Одинцов. К тому времени мы давно работали… да, считай, с самого начала.

— Как вы… вообще попали… в программу, — теперь он явно давит воспитание усилием воли.

Говорю же, упертый.

И это почему-то не раздражает. Не потому ли, что он все-таки похож на Одинцова?

— Да… обыкновенна. Шла, шла… вышла к своим. Тогда как раз эти наступали… вот. Я не одна была. С… со зверем.

Уточнять, какой именно зверь, он не стал.

Мрак.

Черная упрямая скотина. До сих пор больно. И злюсь. Как он посмел взять и подставиться? Глупо… под осколки. Осколки — поганей всего. Это пуля летит по направлению, и даже можно попробовать угадать. Уклониться. Точнее ходят слухи, что можно, но пока таких, у кого получилось бы, не знаю. Но это да, пуля. А вот осколки… когда рядом падает фугас, то летят они во все стороны.

Трясу головой.

Нет уж. Не хочу.

Не это.

И не то, где я брела. Просто брела. Не особо понимая, куда и что. Когда… попадались деревни и хутора. Остатки хуторов. Их почему-то жгли, а вот в деревнях останавливались. И как-то я даже видела, что мотоциклистов в черной форме, что пару грузовиков, приткнувшихся к старому забору.

И людей тоже.

Поэтому деревни мы обходили. Мрак настоял, а я не была против. Но и в лесу… встречались люди. И тогда я пряталась. Прятала. Однажды я увидела в тумане, который возникал, след. Он был ярким-ярким, как красная нить, которую бросили на ковер из мхов. И след пугал. Мы обошли его стороной.

Мрак вывел меня к своим.

И случилось это уже в начале осени. Повезло. Дожди в тот год зарядили рано. И люди поговаривали, что все это — из-за магии, из-за силы, выплеснувшейся в мир и его изменившей.

Как бы то ни было…

Я непостижимым образом научилась скрываться. С каждым днем ведь их, в черном, становилось все больше. И Мрак почти не спал. А я… я что-то делала, что-то такое, что позволяло идти. Хоть как-то.

— Нас едва не пристрелили, — я подхватила чайник, выдохнувший облако пара. Чай нашелся в банке, и лучше не думать, сколько лет он там лежит. Вряд ли Бекшеева успела насыпать свежий. Я понюхала ссохшиеся листья.

Вроде не воняет.

Глядишь, и не отравимся. Я-то точно, того, кто пять лет в окопах провел, гнилым чаем не отравишь. А вот Бекшеев — аристо. Создание априори нежное.

Ну да… целитель рядом. За дверью.

…тетка Зима, малинки…

Я потрясла головой, избавляясь от навязчивого Мишкиного голоса.

— Я вышла-то уже там, за линией часовых. Среди палаток. Грязная оборванка со… зверем.

Благодаря Мраку нас и не пристрелили.

Он тогда заворчал, а я… я выплеснула силу и исчезла. А потом появилась, когда поднятый по тревоге штатный маг выдавил в явь.

— Как-то и разобрались.

Мне дали хлеба. И котелок с горячей кашей. Я три месяца не ела горячего… сырое мясо, оно, конечно, неплохо, но вот эта каша.

Стоило вспомнить и рот наполнился слюной. Я и вцепилась в пирожок.

— А дальше?

— Дальше… просто. Сперва попытались изъять Мрака. Только оказалось, что это не так и просто. Он не подчиненный. Сопряжение. И признал меня хозяйкой. Ну как… формально признал. Скорее уж он был старшим из нас. У меня замерили уровень дара. Расспросили.

Подробно. Пусть даже та информация, которой я обладала, давно и безнадежно устарела. Но я старалась. Не потому, что боялась чего-то. Нет, там были очень вежливые люди.

Особенно один.

— Ну и предложили работать.

— Вы были несовершеннолетней! — надо же, какое возмущение.

— Была, — согласилась я.

И замолчала.

Как вот объяснить, что те пятнадцать лет, что они закончились задолго до того, как я… что, таскала мертвецов в дом? Глотая слезы, подвывая от бессилия? Или когда лежала на той сосне? Когда проваливалась в болото, думая, что уж точно не выберусь, потому как сил нет? Или когда вжималась в мокрый холодный мох, молясь всем богам, и старым, и новым, чтобы меня не заметили?

И не сказала.

Это сложно объяснить. Да и не умею я. Но он понял. Взгляд отвел и тихо сказал:

— Мне было девятнадцать. Второй курс университета. Старшие братья, они… Влад уже выпустился. Служил. На границе. Погиб в первый день войны, хотя… только спустя три года удалось выяснить, что с ним. До того числился пропавшим без вести. И семья его тоже. Жили под Брестом. В общем, никого не осталось.

Никого не осталось.

Я часто слышала это. И часто слышу, хотя почему-то сейчас, спустя годы, о таком стараются не говорить вслух, будто и вправду стыдятся. Было бы чего, на самом-то деле.

— Марк… Марк добровольцем ушел. Когда объявили… сперва-то даже никто не поверил. Шутка. Розыгрыш. У нас же с Германией вечный мир. И…

И наследник собирался взять в жены их принцессу. Немок часто выбирали, уж не знаю почему. И о помолвке почти договорились. Даже в газетах вон пропечатали.

И никто не ждал.

Никто ведь действительно не ждал.

— Марк дошел до Берлина. И вернулся. Он сильный маг…

— И теперь?

— Жена. Трое детей. Четвертого ждут. Девочку, — он мягко улыбнулся, а я подумала, что о таком посторонним не рассказывают. Слишком уж это… личное? Да, пожалуй.

А мы тут.

Вдвоем.

На кухне. И чай заварен, даже почти не воняет пылью.

— Так что есть кому род продолжить. А мне… я тогда тоже на фронт хотел, но мне предложили поучаствовать в эксперименте.

Он и согласился.

Дурак.

Впрочем, я ничуть не лучше.

Я отвела взгляд. Вот странность, я все-таки не собака, да и они разными бывают, но смотреть в глаза кому-то тяжело. Разве что Софке могу, но это оттого, что она не поймет. Не увидит.

Надо бы заглянуть.

Я посмотрела на часы, подумывая, не свалить бы ненадолго. Но кто меня отпустит-то?

— А вам? Что предложили вам? — Бекшеев точно не собирался отступать.

— А то не знаете, тоже эксперимент своего рода, — я вытянула ноги. Иногда мышцы начинали ныть, просто так вот, без особых причин. И главное, боль была не сильной, скорее уж муторной. Наш док, когда я дошла ему пожаловаться, только головой покачал.

Мол, изменения тела не могут остаться безнаказанными.

И выписал обезболивающее, которое, правда, нисколько не помогало. Ну да я как-то не особо и усердствовала. Наоборот, боль странным образом возвращала меня в жизнь. И теперь тоже.

Что до экспериментов, то да, теперь говорят, что Империя вынуждена была в срочном порядке искать выход. Отсюда и принудительные инициации. И «разгонка» лекарствами, ныне настрого запрещенными.

И другое.

То самое «другое», которое и тогда было под грифом, и много еще лет под ним останется.

Только вот… кто поумнее, понимает, что все это разрабатывалось задолго до войны. Что невозможно за месяц создать работающую технологию.

А она работала.

И тот человек, рыжий и вежливый, умеющий слушать, сочувствующий, причем вполне искренне, потому как фальшь мы с Мраком чуяли тонко, он рассказывал мне.

О войне.

Я ведь ничего толком не понимала.

О сожженных деревнях. Таких, как наша. И других. И разных. О людях, которых не стало. О… о многом. Он просто рассказывал. А еще снимки были. И хроники. И сама собой в голове появилась мысль, что я должна сделать что-то. Хоть что-то. Месть? Нет, я не хотела мести. Я хотела, чтобы весь этот ужас прекратился.

— У меня были способности, вот их и предложили развить. Усилить. Принудительным образом, так сказать. Ускоренно. А заодно усовершенствовать тело. Немного. Оно ведь такое… слабое. Человеческое. То ли дело звери.

К тому времени я ведь сама могла убедиться, что Звери способны на очень и очень многое.

— Меня перевезли… хрен его знает, куда.

Бекшеев даже не поморщился. А вот Медведь не особо любил, когда я начинала ругаться без повода. Еще у нас были ну очень разные представления о том, что можно считать поводом.

— И делали… тоже слабо представляю, что. Уколы какие-то. Потом машина еще была. Вроде ящика. Я внутри, а снаружи гудит, гремит что-то. И становится неуютно.

Я поежилась.

До сих пор не люблю замкнутых пространств. Нет, не боюсь. Просто не люблю.

— Еще учили. Тоже быстро. И узконаправленно. Чувствовать магию. Видеть след. На той стороне. Даже самый слабый…

И я училась.

Старалась. Казалось, что еще немного и… и что-то изменится.

— Тогда по ощущениям вечность прошла. А на самом деле — два месяца. Экспресс-подготовка…

— У меня три, но да… схоже… — он потер голову. — Эта машина — концентратор. Она собирает энергию и создает поле высокой напряженности. В таком способности получают толчок к развитию, хотя да, это весьма… неприятно. И где-то даже болезненно.

А то и летально.

Я знаю.

Я ж не слепая. Нас было с полсотни. А потом… потом становилось меньше. Назад вовсе повезли десятка два, хотя инструктор потом долго и муторно объяснял, что технология новая, а потому процент неудач высок. Но все пострадавшие были предупреждены.

Подписывали бумаги.

Я тоже подписывала, правда, не особо вчитываясь.

— Ну и вот… меня определили. Меня и Мрака. Приписали к магу. И мы пошли охотиться…

— Удачно? — у Бекшеева кривоватая улыбка. И главное видно, что эта кривизна, она не специально, что просто лицо его все-таки асимметрично.

При инсультах бывает.

— О да, — я оскалилась. — Знаешь… даже сейчас… если бы все и снова, то… если бы даже зная наперед, чем придется платить.

Под сердцем колыхнулось старое море боли.

— Я бы снова поступила так же. Потому что… потому что это было правильно.

И по глазам вижу — понял.

И я тоже поняла. У него своя цена. И свой выбор. И менять его он тоже не станет.

Наверное, это заслуживает уважения.

Глава 10

Фортуна

«…с уверенностью можно сказать, что грандиозный проект близится к завершению. И весьма скоро человечество смело ступит в новую эпоху — эпоху великих космических открытий. Пусть даже начнется она с малого шага — запуска первого искусственного спутника, но и это…»

«Вестник», 1956 г.

Когда ты дурак, то это надолго.

Так любил говорить князь Вахрустин, еще добавляя, что дураку дар не на пользу. И при этом он имел обыкновение хмуриться, седые брови сходились над переносицей, и казалось, что говорит князь именно про тебя. А еще взгляд его, пронизывающий…

Вспоминал об учебке Бекшеев редко. Просто… кому оно интересно? Да и гриф секретности до сих пор не снят.

И…

Ну да, сосредоточившись, он бы мог вытащить много. Место. Имена людей. Других, кроме князя. Тот-то имени не скрывал. Старейший маг-аналитик, который явно не одобрял происходящего, но понимал нужность. Как и цену.

Первым сорвался Тимка. Тимофей Салыгин. Неплохой веселый парень, который подавал надежды. И потому странно было видеть, как ушла его веселость. Как сменилась какой-то непередаваемою словами меланхолией. Он сделался неразговорчив и сосредоточен.

А потом, на очередном сеансе, воткнул себе ручку в висок.

И князь тогда злился. Кричал, позабывши о том, что его могут услышать. Про дозы, завышенные в двое, про сверхнагрузки, про… бессмысленную трату материала.

Это врезалось. Что не Тимка — материал. Ценный. Очень.

И нагрузки действительно снизились.

Бекшеев закрыл глаза, перед которыми заплясала разноцветная мошкара.

Ему, если подумать, повезло. Способности были, это да. У кого их нет? Но средненькие. И старался он. Нет, старался, конечно, потому как дело чести и Влад пропал. Только не так сильно, как остальные. Может, поэтому и сумел выдержать?

И с даром совладал.

И был удостоен того самого мрачного:

— Гляди, не подведи…

Вахрустин остался там, не безымянной базе, среди людей, чьи лица стерлись из памяти и наверняка не сами собой. Но… плевать.

Оно того и вправду стоило.

Додумать не позволили, дверь открылась и матушка, войдя на кухню, сказала:

— Я тоже не откажусь от чаю. Молодой человек, будьте столь любезны, помойте руки. И присоединяйтесь. Благодарю за помощь…

Чайник она поставила сама.

И кружки достала, тоже не фарфоровые, потому как здесь и сейчас фарфор совершенно точно не подошел бы. Тихоня, устроившись на другом конце стола, сгорбился, обняв кружку ладонями.

Огромные.

И ногти квадратные. Еще одна деталь.

Главное не увидеть, главное — научиться перестать видеть…

Бекшеев вот, выходит, так и не научился.

Все молчали.

Матушка начала первой. Она села с прямой спиной. И кружку с кипятком поставила напротив. Положила руки на стол, с локтями вместе. Пальцы едва-едва касались оловянных боков. Взгляд её был устремлен на столешницу.

— Он упал уже мертвым, — сказала она, наконец. — Этот мальчик.

— Ты уверена?

Бекшеев осекся и запоздало прикусил язык.

Но заработал недовольный взгляд.

— Само собой, хотя… идем, — она поднялась резко. И кружка осталась на столе. А вот спорить сейчас было бы неразумно. И Бекшеев тоже встал. Поморщился. Не то, чтобы его ожидало что-то новое, но вот до сих пор он не любил покойников. — Это проще показать. И нет, полноценное вскрытие я пока не делала, поэтому можешь не кривиться.

Бекшеев и не собирался. Но возражать не стал. Когда матушка злиться, ей лучше не возражать.

Зима тоже встала.

А вот Тихоня не шелохнулся. Он вообще казался то ли спящим, то ли задумавшимся. Над чем?

Мальчишку укрыли простыней. Матушка сняла её осторожно, словно опасаясь побеспокоить. Бледная кожа. Одежда чуть в стороне кучей грязного тряпья. А вот тело…

— Многочисленные внутренние повреждения, — пальцы матушки коснулись мертвеца. — Позвоночник сломан в двух местах. Количество трещин посчитаю позже. Кости таза. Слева почти в осколки. Ребра. Я напишу подробный отчет. После вскрытия. Руки. И ноги. Раны в принципе соответствуют ранам, полученным при падении с большой высоты.

— Но?

Всегда было это треклятое «но».

— Он полетел вниз головой. Впрочем, это тоже возможно, — матушка обошла тело. — Практика показывает, что часто по положению тела нельзя понять, сам ли человек упал. Приземляются и на ноги, и на грудь, и на спину. И на голову… Здесь большинство ран получены как раз от соударения с твердой поверхностью.

Иногда она дразнила. Нет, не специально. Это не было игрой. Просто матушка смотрела еще раз, опасаясь пропустить что-то и вправду важное.

— Но получены они были уже после смерти.

— Как? — тихо поинтересовалась Зима. — Как вы это поняли?

— Сердце, — рука матушки легла на грудь паренька. — В момент смерти сердце останавливается. И перестает качать кровь по сосудам. Соответственно и кровь тоже замирает. Если говорить просто. И тогда, в случае разрыва сосуда, кровь из него не выливается.

Матушка убрала руку.

— У него множественные повреждения внутренних органов, но кровоизлияний нет. Зато есть вот это, — она повернула голову чуть набок. — Видишь?

И обращалась не к Бекшееву.

Зима подалась чуть вперед. И покачала головой.

— На шее. Вот здесь… к слову, повезло или нет, но на шее повреждений почти нет. И рыбы объесть не успели. Полагаю, тот, кто его убил, надеялся, что тело или утянет в море, или вынесет, но не так рано. В любом случае, еще сутки, и этот след вряд ли получилось бы увидеть.

Бекшеев и сейчас не видел.

А вот Зима вытянулась. И глаза её чуть прищурились. И желтизны в них стало очевидно больше.

— Рана, — синеватый ноготь коснулся краев[1] небольшой царапины. — Ровная. Очень.

— Именно. А еще обрати внимание, — матушка чуть сдвинула края. — Она пробивает стенку артерии, но вновь же на одежде в этом месте нет следов крови. Я смотрела.

Которые должны бы быть, потому как пробить сонную артерию и не изгваздать все в крови — задача невыполнимая.

Все-таки убийство.

Дерьмо.

Вот только этого Бекшееву не хватало.

— Следовательно, рана также была нанесена посмертно, но, полагаю, почти сразу после смерти. Минут пару. Я затем измерю остаточные эманации, хотя с неодаренными сложнее, но, думаю, справлюсь. От них во многом зависит скорость распада тканей. Есть еще кое-что… цвет. Видишь? Он долгое время провел в холодной воде, что позволило телу сохраниться. И не только в воде дело… — матушка повернула голову мертвеца еще сильнее. — Так вот, на груди, на спине его, на руках и ногах кожа одного оттенка, а вокруг раны — она бледная. И обескровленная.

— В… смысле? — Зима отстранилась.

И снова подалась вперед. И черты лица её слегка поплыли. А ноздри дернулись, раздуваясь, вбирая запахи.

— Скажем так. Если оперировать исключительно фактами, то убийца зачем-то высосал из тела кровь. Не всю. Думаю, миллилитров сто, может, чуть больше. Навскидку сложно сказать. Причем сделал это уже после смерти. Что нелогично.

— С живого проще?

— Именно, — кивнула матушка. — Сердце качает. Кровь сливается. Это… известная практика.

И отвернулась, скрывая дернувшиеся губы. А Зима тоже отвернулась с куда большей поспешностью и в другую сторону.

Только он, Бекшеев, остался стоять дурак дураком.

И мальчишка еще лежал вот неподвижно, в потолок пялился. Но с него какой спрос?

— Значит… — Зима вытерла ладони о штаны. — Мишку сперва убили, потом попытались выпить кровь, а когда не вышло, то сбросили со скалы?

— Полагаю, именно так, — матушка быстро взяла себя в руки, и только пальцы коснулись высокого кружевного воротника. — Но вскрытие я все же проведу. Хочу попробовать окрасить ткани. Проверить одну теорию… на это потребуется время. Поэтому пока вот так.

— Спасибо, — Зима поклонилась. И пальцы её сжались в кулаки. А Бекшеев спохватился.

— Как все-таки он умер?

— А я не сказала? Простите… шею ему сломали. Причем весьма ловко, вот, — матушка вновь повернула голову парнишки в другую сторону. — И это определенно не несчастный случай. И не падение.

Ну в этом Бекшеев не сомневался.

А матушка аккуратно прикрыла мальчишку простыней.

— Я… чуть позже займусь подробнее, — теперь она явно оправдывалась, и доказательством тому — легкий румянец на щеках. — Вскрытие — это… долго. А должна зайти та милая девочка, Нина… она так смущалась. И я обещала…

— Конечно, — Зима отступила от стола. — Одежда ведь вам не нужна?

Матушка покачала головой.

— Я заберу.

Могла бы и не спрашивать. Она бы и не стала. У Бекшеева — точно, а вот матушка его, это совсем-совсем другое.

Пускай.

Просто почему-то снова обидно. Как в детстве.

Наверное, прав был князь, когда ты дурак, это надолго.

* * *

— У вас старых газет не будет? — Зима не поворачивалась к мертвецу спиной, предпочла втиснуться в угол между столом, на котором лежало тряпье, и стеной. — Надо забрать…

— В участок?

— Ну… не знаю. Ко мне. Там… там у меня много свободных комнат, — она махнула рукой. — Надо… оно вряд ли, но никогда не знаешь, где найдется след.

— Можно и здесь. Здесь тоже хватает свободных комнат. И не только комнат.

Вдох.

И выдох.

— Что думаешь? — легкий поворот головы и взгляд.

— Пока ничего, — Бекшеев подошел. Одежда гляделась грязным мокрым комом, из-под которого расползалась темная лужица воды. — Мало… информации.

— А когда достаточно?

— Не знаю. Больше это от меня не зависит. Раньше я мог открыть окно даже при малом количестве вводных данных. Более того, так и делал. Данных всегда не хватало. А теперь вот.

Кивок.

И ни упрека. Ни уточняющих вопросов.

— Что ж, значит попробуем по старинке. Как-то ж раньше обходились без магов.

И подняла что-то.

Тряхнула.

— А может, прямо тут? Тут… столы вон.

Помещение и вправду было немаленьким. И столов в нем имелось с полдюжины, начиная от узкого, протянувшегося вдоль стены, и заканчивая железным, на которым прежде, надо полагать, разделывали туши. А теперь лежал славный паренек Мишка…

На мгновенье показалось, что она откажется.

Зима призадумалась, мотнула головой и сказала:

— Тогда помогайте.

— Что это? — прикасаться к влажной ткани было неприятно. — Штаны… и рваные…

Грязь. Ил. Водоросли. Песок, который скрипел под пальцами и осыпался на столешницу. А руки сами изучали, что ткань эту, толстую, прочную, но все одно не выдержавшую падения. Что дыры в ней.

Швы.

В подвороте левой брючины обнаружилась монетка.

— На удачу, — сказала Зима, разглядывая позеленевшую копейку. — И чтобы за проезд. Если в море. Рыбаки ведь не всегда возвращаются. Вот и повадились. Местное поверье, что если монетка будет, то святой Андрей примет душу. Одинцов бы сказал, что это эхо греческих мифов, отраженное в местечковом фольклоре.

Она хмыкнула.

И рядом с монеткой легла длинная кривоватая игла.

Нож в ножнах, тоже мелкий. Кошелек, в котором нашлось место мокрой трехрублевке и паре копеек.

— Странно, — Зима расправила купюру. — Откуда?

— Заработал?

— Чем? Его отец… он специфический человек. Ну да мы все тут… он выходил в море. И Мишка тоже. Невестки. Рыбу сдавали на фабрику. Или продавали, если чего хорошего выловится. Но деньги Яжинский забирал себе. И сам уже распределял. Разве что Отуле мог выделить, чтоб она потом раздала на женские всякие штуки. А так… их много. И нужно тоже много. Мука. Масло. В дом всего… одежда, обувь. И приданое. Еще в пару копеек я поверю, мог бы Мишку наградить за старание… если бы рак на горе свистнул. Но три рубля?

— Позволите?

— Опять «выкаем»? — она насмешливо глянула из-подо лба. Но купюру протянула.

А Бекшеев подумал, что там, на большой земле, с этой купюры первым дело отпечатки пальцев сняли бы. Если бы они уцелели в морской воде. А он вот не умеет.

Но умеет кое-что другое.

Он поднес мятую бумагу к глазам. И закрыл их, пытаясь дотянуться до остатков дара. Странное дело, но тот не стал упрямиться, потянулся жгутами силы. К пальцам. Сквозь пальцы. Морская вода? Дрянь. Вода сама по себе стирает всю-то силу, но сейчас купюра в руке вдруг вспыхнула зеленью и синевой. Над поверхностью её заплясали искры, складываясь в узоры. И оставалось мелочь — отделить один от другого.

Свежие.

Ему нужны самые свежие. И вот этот… этот знаком. Скорее всего паренька, но Бекшееву нужно будет что-то из его вещей. Хотя… вещей здесь с избытком.

— Нож, — Бекшеев протянул руку и в нее вложили нож.

Правильно. Монеты — сродни купюре, ненадежные свидетели. А вот нож парнишка любил. И носил с собой…

Не только его.

— И ту первую. С ножом.

Позеленевшая копейка легла рядом. Именно то, что нужно. Нож и копейка. И узор над ними знакомый. Отлично.

Стало быть первый отпечаток — парня.

Второй более слабый, но для сравнения годится, как и третий, а вот дальше все размыто и смазано. Но, может, хватит и двух? Бекшеев отпустил силу и выдохнул.

— И?

— И теперь, если будет с чем сравнить, я могу точно сказать, кто трогал эти деньги до… него, — Бекшеев вернул улики на стол. — Если, конечно, он не был в новых перчатках.

— А если в старых?

— Со временем любая вещь перенимает энергетику владельца. И старые перчатки оставят след. А вот новые… — он поморщился и чуть огляделся. — Повезло. Сейчас сила так легко не отзывается, но что-то с этими вещами… пошло.

— То есть, нам осталось пойти по острову…

— Нет, — Бекшеев головой мотнул. — На всех меня точно не хватит. Это только кажется, что легко, а на самом деле сил требует приличных. И пару сравнений я еще проведу, но всех и каждого — увольте.

Кивок.

И снова осмотр.

Майка. И грязная рубашка, которую Зима разглядывает особенно пристально. Потом возвращается к куртке. Снова к рубашке. И к штанами. Она закрывает глаза и просит.

— Отойди…

И Бекшеев послушно отступает.

Интересно.

Нет, он видел Ищеек. При штабе всегда была парочка. Но те были вечно какие-то полусонные, будто пребывающие мыслями где-то невероятно далеко.

— Кровь, — она выдохнула и склонилась над штанами. — Здесь кровь…

— Кровь, — согласился Бекшеев. — Его все-таки убили и…

— Нет. Посмотри, — ему с силой сунули те самые грязные штаны. — Видишь? Пятнышко совсем маленькое.

— Не вижу, — вынужден был признать Бекшеев. И нахмурился. Ему очень не нравилось, что он не видел. Плохой признак. Очень и очень плохой.

Или это снова перенапряжение?

Если присмотреться, то… черная кошка в темной комнате? Черта с два. Крохотное, с булавочную головку, пятнышко на темной ткани, покрытой песком, грязью и хрен знает, чем еще. Но сейчас, зацепившись взглядом, Бекшеев не мог понять, как он не увидел это пятнышко раньше.

Как…

— Это не его кровь, — Зима почти уткнулась в него носом. — Это… другая. Совсем другая! По запаху!

Она отпрянула.

И фыркнула.

Чихнула. Зачем-то потерла нос руками. И снова потянулась к этому пятну.

— Тут… тут пахнет… слабо очень. Отвернись!

И Бекшеев подчинился. Не стоит нервировать женщину, особенно ту, которая вполне способна оторвать тебе голову.

Он знает.

Видел.

В хрониках.

Глава 11

Паж мечей

«…пятеро социал-революционеров предстали перед судом по обвинению в разбоях, вымогательствах и убийствах. Свои чудовищные преступления эти люди оправдывают якобы высшим благом, которое они намерены причинить обществу. Их фантазия относительно всеобщего равенства многим кажется заманчивой. Однако следует помнить, что обещания нового мира, всеобщей справедливости всегда-то влекли не столько людей, живо пекущихся об общественном благе, сколько тех, кто будучи морально неустойчив, искал легких путей обогащения. А жажду наживы прикрывал высокими идеями»

«Полицейский Вестник Санк-Петербурга».

Я клялась, что больше никогда…

И ведь верила же. На самом деле верила. Что больше и вправду никогда… да и зачем? Больно это. Я уже и забыла, насколько. Или это просто привычку утратила? В лицо будто кислотой плеснули. Мышцы, чувствую, плавятся. Оплывают.

Оползают.

Кости следом.

…изменение не только физической структуры тела, — целитель печально разводит руками. — Вы должны были понимать, что подобные вмешательства не могут остаться без последствий.

Мы понимали.

Нам так казалось.

Нет. Потом. В другой раз пострадаю. И может быть, даже напьюсь. С Софьей. У нее ведь тоже последствия. У всех нас тут гребаные последствия. Но…

Боль отступает.

Отползает, тварь, чтобы затаиться там, на грани восприятия. А мир меняется. Собаки не видят цветов, но в черно-белом варианте есть свои преимущества. Бекшеев стоит, вперившись взглядом в стену. Спина прямая. А болезнью несет крепко.

И морщусь.

Ненавижу этот запах.

Мишка… во что ты вляпался, хороший парень Мишка? Откуда у тебя эта несчастная трехрублевка? И монетки тоже? Я спрошу, конечно. И не только у Яжинского, но и у Отули.

А лучше бы у Янки.

Правильно.

Забыла, что частичная трансформация здорово прочищает мозги. И… кровь. Теперь пятно было ярким и будто светилось… нет, не будто. Оно и вправду светилось. Слабо, но отчетливо. И стало быть, кому бы кровь ни принадлежала, человек этот был магом.

А теперь…

Я не возьму тонкий след, да. Но обычный — вполне. И… вдох. Воздух… запахов много, старых и новых. Но я привычно отсекаю лишние, выделяя тот единственный, нужный. Крови.

Легкий.

Цветочный почти… цветы выползают в середине марта, а на побережье и того раньше. Может, он за цветами полез?

Для кого?

Пятнадцать лет — возраст влюбленности и… нет. Если бы за цветами и упал, не было бы сломанной шеи, вскрытой артерии и крови, которую кто-то… вытянул?

Выпил?

Мутит. Но если так, то… вариант один на самом деле. Игла? Иглу бы воткнули в сосуд, и нож бы не понадобился. Да и след она оставила бы куда как менее заметный. А значит, иглы не было.

А был нож и…

Кровь не идет. Сердце ведь остановилось. Как её вытянуть?

То-то и оно.

На всякий случай, раз уж вышло так, я обнюхала и Мишку, от которого привычно пахло морем. Оно, поганое, сожрало все прочие ароматы. И с одежды тоже.

И с денег.

Осталось только вот это крохотное пятнышко, которое светилось… оно не случайно попало.

— Мне можно поворачиваться? — светским тоном осведомился Бекшеев, отчего сразу захотелось клацнуть зубами над ухом.

А Одинцов никогда не спрашивал. Молча стоял и ждал разрешения.

Естественно, когда ситуация то позволяла… а большей частью всем было не до церемоний. И… назад это еще поганей. Уже однажды обожженная кожа снова слезает. И кости… я каждую чувствую. А нам обещали, что со временем пройдет. Ну или притерпимся. Только ни хрена не получалось притерпеваться. И не только у меня.

Ну да…

— Можно, — просипела я, пытаясь как-то вернуть лицо на место. Вот всякий раз потом долго не могла отделаться от ощущения, что оно все-таки поползло.

Бекшеев молча протянул белоснежный платок.

— Кровь? — трогать этакую красоту было совестно.

— Немного.

— Бывает… это не страшно.

— Как сказать.

Он, сообразив, что брать платок я не стану, шагнул и просто провел им по лбу.

— Сосуды… то ли не выдерживают перемен, то ли не успевают. Что-то там они «не», ну и потом пот с кровью.

Красное на белом выделялось ярко.

— И… получилось? Точнее, что получилось? — он не стал отворачиваться. А платок я забрала. Все одно грязный.

— Что-то получилось. Это кровь точно не Мишки. Одаренного. И сильного.

— Насколько?

— Сутки в морской воде, если не больше. А она светится. И… запах яркий тоже. Я почти ничего уже не могу, — признаваться в собственной слабости было тяжело, пусть даже мозгоправ, который должен был бы помочь нам вернуться в мирную жизнь, и уверял, что слабость — это очень даже нормально.

По-человечески.

Вот только людьми мы больше не были.

— То есть, его убил очень сильный одаренный?

Я кивнула.

И тоже задумалась. И готова поклясться, что знаю, что за мысли бродили в Бекшеевской голове. Сильный одаренный. Умелый убийца.

Или нет?

То есть, Мишку он убил легко. Шею сломал, как куренку, а тут сноровка нужна. Что до остального, то… то? Инсценировка не удалась? А если бы не Бекшеева? Целительницы из золотой сотни… они встречаются куда реже старых ищеек. А Барский, он, конечно, с мертвяками дело имел, но…

Заметил бы?

Пятно это на шее? След от ножа?

Кровоизлияния?

Не факт… далеко не факт.

— Это не Медведь, — выдавила я то, что мучило. — Я знаю его кровь. И… никто из наших.

— Их кровь вы тоже знаете?

— Знаю, — его переходы в обращении бесили несказанно. — Так уж получилось. И… нет, её не изменить. У крови всегда особый запах.

И вкус.

Но про это мы промолчим. Чего человека пугать раньше времени.

— Её всего капля? Меньше? Не уверен, что даже группу определить получится.

Не получится, это точно. Я ж иногда почитываю журналы, которые на участок приходят. Ну, те, которые вроде бы как нашу квалификацию должны бы поднимать.

— Акула, говорят, способна учуять каплю крови за сотню миль. Я, конечно, не акула, но… клянусь Богами, что это не они.

— Что ж, — поверил ли мне Бекшеев, было не понятно, но он склонил голову на бок и посмотрел так, задумчиво. — Тогда все становится еще более странным. Парень… который заработал три рубля.

— Здесь это довольно приличные деньги.

Проклятье, почему я оправдываюсь? Мишка вряд ли больше пятерки в руках держал, а уж чтобы в собственном распоряжении…

— Пускай. Но где-то он их взял. Где? И не связано ли это с его смертью.

Я подумала и покачала головой.

— Вряд ли. Его убили случайно.

— Сломав шею?

— Не в том смысле, — я поняла, что меня раздражало во всем этом. — Смотрите… тот, кто его убил, зачем-то выпил Мишкину кровь. Но кровь мертвеца — это… так себе.

Бекшеев слегка нахмурился.

— Кровь одаренного несет силы. Ею можно восстановиться. Способ так себе, но там… там иногда приходилось.

— И вам?

О таком в отчетах не писали. Но да, и мне. И не только мне. О способе этом все знали, во всяком случае те, в ком капли дара имелись. Только вслух о подобных вещах не говорят.

Бекшеев разумно не стал ждать ответа. А я сделала вид, что не услышала вопроса.

— Но Мишка одаренным не был. И убили его не из-за крови точно. Скорее уж тот, кто убил, решил… не знаю, воспользоваться случаем? Сравнить? Или просто свихнулся?

Это же не редкость. Тут скорее нормальным остаться сложно.

— В противном случае он бы сперва оглушил Мишку, потом выпил бы кровь, ну а дальше — все остальное.

— Пожалуй, — согласился Бекшеев.

— И таким образом, если бы Мишка влез не туда и от него решили бы избавиться… тот, кто решил, он бы подготовился. Верно?

Бекшеев прикрыл глаза.

— Да, — прозвучало глухо.

— Тогда деньги — отдельно, а вот убийство — отдельно… но кровь… на острове магов хватает. Сюда многие приехали. После войны. И… потом, совсем уж после.

Кивок.

И взмах рукой. Мне приказывают продолжать? Я готова.

— Но таких, чтобы и вправду сильные, тем более — женщины.

Сказала и поняла, что права. Женщины. Это кровь женщины.

Бекшеев открыл глаза и уставился на меня. Жуть какая. Интересно, матушку его звать пора или еще рано? Снова чернота. И глазные яблоки движутся вправо-влево. Очень быстро. Словно он читает невидимую книгу.

— Уровень?

— Второй. Может, и первый… или третий? Третий пограничный если, — я попыталась уловить нужное ощущение. — Третий пограничный и второй. Первый все же иначе звучит. По запаху. Более выраженный.

— Четвертый. Никого выше четвертого, — он выдохнул и глаза остановились. — Данных недостаточно. Недостаточно данных…

Он чуть наклонился, сгорбился. И я испугалась, что сейчас трупов станет два. Но нет. Секунда и Бекшеев распрямился.

— Извините, — сказал он прежним почти равнодушным тоном. — Если напугал вас.

— Не дождешься, — я сунула руки в подмышки и куда уверенней сказала. — Мишка наткнулся на кого-то… случайно. И этот кто-то был ему знаком. Мишка не пошел бы к чужаку. И не подпустил бы близко. Здесь это рано вбивают. И хорошо. На уровне инстинктов. Но он был любопытный. Да и если бы вдруг увидел знакомого человека, который делает что-то непонятное, то…

Предложил бы помочь.

Тетка Зима, малинки…

Та гребаная малина таяла на языке горячим летом. И я тогда впервые за долгие месяцы поняла, что все еще жива. Несмотря ни на что жива.

— Он полез бы помочь.

Он всегда помогал. Даже когда не просили…

— А его вот так, — я дотянулась до Мишкиной ноги, которая выглядывала из-под простыни. И погладила. Ничего. Я найду.

Не знаю, какой ценой, но… ищейки след не бросают.

— Знаете, — Бекшеев вытер нос рукавом и поспешно отвернулся. — В таком случае нам стоит поискать место, где его убили.

Легко сказать.

Хотя…

Я взяла в руки нож. И монетку.

— Надо показать это… одному человеку.

— Вы не будете против, если я составлю вам компанию? — Бекшеев говорил гнусаво. И стало быть, носом кровь пошла. Ну да… его дело. — Только… мне бы привести себя в порядок. А вы… вы подождите наверху. Пожалуйста.

А вот это, несмотря на всю вежливость, прозвучало приказом.

Но я лишь плечами пожала. Подожду. Отчего бы не подождать.

* * *

Наверху была Ниночка. А я вспомнила о ней, только заслышав звонкий голосок. И смутилась. И отступила бы, но Медведь почуял.

И повернулся.

А следом и Ниночка замолчала. Напряженно так.

Не то, чтобы она меня не любит. Хотя… так и есть, не любит. Ей и не за что. И слухи эти, которые уж сколько лет по Дальнему гуляют, будто мы с Медведем любовники, тоже не добавляли симпатий.

А она хорошенькая.

Круглое личико. Ямочки на щеках. Брови Ниночка выщипывала по последней моде, тонкими дужками, а губы красила красною помадой. И платье-то на ней было нарядным, светло-голубое, в крупный горох. И пояс широкий подчеркивал тонкую талию. Пока тонкую.

— Доброго вечера, — сказала я тихо. — Мы… сейчас уходим.

— Что? — Медведь поднялся из низкого и с виду тесного кресла, куда его запихнули. В руках он держал кружку, но судя по запаху, до меня долетевшему, отнюдь не с чаем.

— Я его найду, — спокойно сказала я.

Кивок.

И судорожный вздох.

Ниночка прижимает руки в белых перчаточках к губам. Она… бесит.

Вот этой вот сахарностью, нарядностью бесит. И еще тем, что я такой быть не смогу. Даже если наизнанку вывернусь. А я бы вывернулась. С удовольствием.

И зависть, темная, душная, поднимает голову.

Бекшеева слегка хмурится.

— Я… домой, — говорю это Медведю, старательно Ниночку игнорируя. По-моему, её это тоже бесит. — К Софье. Она со вчерашнего одна, считай.

Есть, конечно, Магда. И Софье случалось оставаться, но все равно не порядок.

Кивок.

И хмурое выражение лица у него. А на её личике — страх. Не меня Ниночка боится, а того, что Медведь останется.

— Не дури, — я по его глазам вижу, что страх её не беспочвенен. — Когда уезжаешь?

— Вечером, — отвечает за Ниночку Медведь. — А я через два дня.

Хорошо.

Или нет.

— Может, сейчас?

— Нельзя, — Бекшеева подает голос. — Я должна завершить хотя бы первый цикл регенерации.

И голос её ворчливый вдруг успокоил. И сама она… все-таки сволочи они, целители. Лечат, успокаивают… кто их просит-то лезть?

Но киваю.

И да, наверное, Медведю повезло. К целителям её уровня очередь даже не на месяцы — на годы. А кроме того стоит консультация столько, что… в общем, Ниночка поспешно кивает.

— Нужно завершить… — и смотрит на меня. Сейчас в круглых ярко-синих глазах её мольба. И я понимаю. И впервые, пожалуй, она перестает раздражать.

— Завершим, — говорю, глядя в глаза Медведю. Только попробуй дернуться. Я и остальных в известность поставлю. А то и вовсе к кровати привяжем. Если вместе, то справимся.

И Ниночка выдыхает.

А потом…

— Может, вы чаю выпьете? Мы пирожных принесли. Я сама пекла. Эклеры. Свежие.

А пирожные у нее вкуснючие. Знаю. Родители Ниночки из местных, но уехали. А Ниночка вот вернулась, когда война началась. И тетка не прогнала сироту, но к делу приставила. Может, от доброты, а может, лишние руки понадобились. В пекарне-то работы хватает.

Так Ниночка и жила.

Пекла хлеб, булки, а потом, когда тетки не стало, и пирожные. А Медведь захаживал. Не только он, правда. Пекарня же. И сама Ниночка. Здесь, на Дальнем, женщин немного, а уж красивых и того меньше… и, в общем, потом оно что-то там случилось, что пекарня сгорела. А Ниночка…

Ниночка осталась жить у Медведя.

И пускай себе. Он ведь смотрит на нее так, что… нет, это уже не зависть. Это просто больно, под сердцем. И радостно тоже. Потому что он заслужил.

Но чай я взяла.

И пила. Улыбалась. Что-то даже такое говорила, не помню, что именно, наверняка вежливое и моменту соответствующее. А пирожные… что сказать, пирожные были чудесными.

…тетка Зима, малинки…

А потом, когда нервы вышли на предел, появился Бекшеев и спас меня.

Глава 12

Сила

«Как правило изображение на этой карте символично: чистая дева, волей своей подчинившая чудовище. И символизирует карта Силы не физическое, но духовное превосходство…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Выбравшись из дома, я раздраженно подняла капюшон куртки. Бесит.

Иррационально бесит.

Нет, я все понимаю. И что эмоциональная нестабильность вполне закономерна после трансформации. И… и не только это. Но все равно.

Вдох.

Выдох.

И маленький нож, который надо показать Софье.

— Все в порядке? — осведомился Бекшеев, который сменил костюм, но вот физию не сменишь, как была мятой, так и осталось.

— Более-менее. Это просто нервы. Когда меняешь физическую структуру тела, то потом отходит…

Помнится, Элечка плакала всегда. Потом. Причем слезы из глаз катились крупные, красивые. А она могла улыбаться, говорить, но плакать не прекращала. Майка, та впадала в тоску и просто лежала, уставившись в одну точку.

А я вот злилась.

Всегда.

Мозгоправ сказал, что дело даже не в трансформации, что это пережитая, непроработанная травма так сказывается. Я его послала… послала бы, если бы не это вот.

— Хотите, — из кармана кашемирового пальто появилась шоколадка. — Мне помогает. До сих пор не могу отделаться от привычки таскать сладости в кармане.

— Спасибо.

Как ни странно, шоколадку я взяла. Есть привычно не хотелось, более того, к горлу подкатывала дурнота.

— Вы… — я понюхала. А шоколад-то отличнейший. Только все одно тошнит. Не от шоколада. Отходняк. И жизнь такая.

Мишка вот.

— Вы во дворе подождите, ладно? Софья… она чужих не любит. И отвлекаться станет. А мне надо, чтобы она попробовала.

— Надеетесь, что-то увидит?

— Надеюсь, — я все-таки откусила кусок. Сладкий. И горький. Шоколад расползался по языку темным бархатом. И злость не то, чтобы исчезла.

Расступилась.

— Хотя, конечно, вряд ли. Дар у нее заблокирован… сами понимаете.

— Честно говоря, не очень, — он пристроился сбоку. И к шагу моему Бекшеев, несмотря на трость, приноровился. Идет. Стучит. И держится так, прямо, словно ничего-то этакого нет, словно мы просто гуляем по улице, как нормальные люди.

Вот это меня всегда и удивляло. То, что со стороны меня вполне можно принять за нормального человека.

— Мы получали сводки. Выдержки. А вот провидиц, как таковых… редкость, знаете ли.

Еще какая.

Только вот… сейчас их не осталось. И дело не в том, что фрицы выбили. Отнюдь. Сами они.

— Этот дар сводит с ума. Если слабый, тогда еще ладно. Можно как-то удержать, но…

Но кому нужны слабые? На войне-то? Вот и появился очередной проект.

И новые лекарства, которые Софье кололи. Она об этом говорила редко, нехотя. Впрочем, что она могла бы сказать? Ничего нового. Главное, что помогали. Лекарства. И дар раскрывался. Развивался. И захватывал разум.

— Вы видите цифры или что там еще. А она картинки. Много-много картинок разных событий. И чем дальше, тем более… как она как-то выразилась, реальных. Постепенно становится сложно выбирать, какие из них более реальны. И провидцы теряются. Множество вероятностей. И якоря не выдерживают. Кто-то спустя год, кто-то позже, но…

Я развела руками.

— Софье повезло. Она вступила в Программу уже в последний год. Когда и ту изменили, сделали мягче, наверное, поняли, что люди не вывозят. Да и война близилась к финалу. Вот и… дожила.

Как-то.

Мы шли. И тросточка Бекшеева звонко цокала о камни. А я смотрела… нет, не на него. Чего я там не видела. На поселок. Мощеные дороги. Тротуары.

Фонари.

К вечеру загорятся желтым теплым светом.

Крыши. Дома. Улицы.

Кот вот бродит у ограды, то просачиваясь сквозь прутья на ту сторону, то обратно. Люди… люди здесь есть. И вот прогуливается Хавронская, купчиха второй гильдии, с дочерью, зятем и двумя внучками. Почтенное семейство, в городе известное. И я с ними знакома. Кланяюсь.

А мне в ответ…

И ничего это не значит. Ровным счетом ничего. Как и мое отражение в витрине. За стеклом — шляпки на паре деревянных болванов и кружевная шаль.

Ридикюль с вышивкой.

Пара перчаток. Еще какие-то мелочи. Лавка-то весьма известная. Сюда все модницы заглядывают. А я отворачиваюсь.

— Её тогда тоже накрыло, — зачем я снова и снова возвращаюсь к оборванному этому разговору?

Идти недалеко. Но мне почему-то не хочется возвращаться. Опять не хочется. И не потому, что дома не ждут. Скорее… Софья пока не знает. А сказать придется.

И попросить.

Зная, что для нее мучительно это, с запертым даром, что и опасно, потому что запоры могут рухнуть. Зная, что не откажет. Просить.

И потому замедляю шаг. А Бекшеев, кажется, вздыхает с облегчением. Ну да, его хромота стала заметнее. Но мог бы и сказать. Только… не скажет.

Гордый.

Баран.

— Вы так и не рассказали.

— Ну да… все время сворачиваю не туда.

И потому, что рассказывать особо нечего. Деревушка. И ощущение присутствия, главное, такое вот… смутное. Мне бы тогда задуматься, поверить, но ведь дело-то идет к концу, и всем понятно, что фрицев мы додавим. А значит — победа.

О ней не говорили, боясь спугнуть, но верили. Отчаянно. Как верят в весну в середине февраля.

— Я не почуяла мага. Он… потом сказали, что там даже не один был. И их пророк, который оказался сильнее Софьи. Ведь можно было бы просто обойти, круга дать, по болоту или даже по лесу. А мы полезли. Софья вдруг уверилась, что нам нужно туда. Обязательно. Ловушка… пророки, сильные, которые из старых родов, способны играть с вероятностями. Не видеть, как Софья, куда ей больше, её и так на максимум вытянули, а именно создавать собственные. Вот и создал. А мы сунулись. Нас и накрыло.

— Вы тогда с ними и познакомились? С Медведем?

И снова ему неловко, но это не личный интерес. Какой? Понятно, какой… Мишка, которого не стало. Сломанная шея. Кровь. И тело, которое сбросили со скалы.

Кто-то свой.

Кто?

Послать его на… Медведь не стал бы. Я уверена. И это не вера на пустом месте, нет. Я точно знаю, что Медведь скорее сдох бы, чем тронул Мишку. Или любого другого.

Но…

— Нет, не тогда.

Хотелось послать Бекшеева с его любопытством, с его желанием влезть в это вот дерьмо, но… Мишка был. Там, на столе.

А я дала слово.

— С Медведем мы познакомились много раньше.

Медведь появился уже после того, как Мрака не стало. Одинцов был. И тогда аккурат нас, кажется, и накрыло. Не осколочным. Любовью. Если подумать, то вполне закономерно. Мы ж с самого начала вдвоем. Я — Ищейка, он — маг. Пара. И связь, установленная ментором-менталистом, с каждым днем лишь крепла. Нам-то и говорить нужды не было, так понимали.

Я искала следы.

Он выбивал магов. Идеальная, мать его, пара. Ну это я уже, конечно, слегка преувеличиваю. Но ведь хочется же думать, что хоть где-то мы да были идеальны.

А тут это задание. Плевое, если подумать, после наших-то прогулок по тылам, после удачных охот. Даже обидно, что вот так, отстранили. Перевели в сопровождение. Дюжина штурмовиков и Софья, вечно пребывающая в какой-то полудреме. Тогда меня это дико бесило, потому что тащить её, полудремную, приходилось на себе. Пусть и не совсем я, но то Одинцов, то Медведь, то его ребята. Она же открывала глаза, озиралась, вздыхала и опять проваливалась в свои видения. А когда все-таки давала себе труд выныривать в реальность, садилась рядом со связным и диктовала, диктовала… а что?

Не знаю.

Секретность.

Данные отправлялись. Составлялись прогнозы. И возвращались премудрыми указаниями. Вообще нашей задачей было сопровождать Софью. Ну и беречь.

Да…

— До той деревни мы три месяца по окрестным лесам шарили. И да, с Медведем тогда сошлись.

И настолько близко, насколько это вообще возможно с человеком, с которым под одной сосной спишь, а под другой срешь.

— Медведь верил. Мне. Софье… и когда она сказала, что идти надо, он ни на минуту не усомнился. А у меня было предчувствие.

И я сказала, что надо бы сперва разведать. Что…

Сказала, но тихо, так, что только Одинцов и услышал. А он… почему он не прислушался? Хотя… та вот самоуверенность. И еще несколько месяцев в лесу. А деревенька, вот она. И постель нормальная. Во всяком случае нормальнее, чем у нас. И может, баня найдется.

Баня — это же такая роскошь…

— В общем, нас на подходе и накрыли. Точнехонько по квадрату. Прямой, считай, наводкой. Сперва снарядами, а потом и огнем… ребята, которые впереди шли, их сразу не стало. А я… меня с Софьей оставили. С ней всегда кто-то должен был быть. Медведь тоже не полез, он накануне ногу подвернул. На ровном-то месте. Вроде и не сильно, но тогда опухла и ходить стало тяжко. Вот и решили, что обузой будет. Что… он себе этого до сих пор не простил.

Я знаю.

И я не простила. И Софья.

— Фрицев там было. Немного. Отдельный отряд, до сих пор не знаю, что за он. Главное, снарядов у них на два залпа. Тот, что ребят накрыл, и второй — нам. Точно знали, куда бить… и понятно, если пророк. Но между залпами — передышка. И хватило, чтобы… не уйти. Мало времени. Щит. Медведь прикрыть пытался, но куда ему. Он сильный, но не всесильный. Тогда его посекло…

Он еще потом злился дико, что не бросили.

Ну да, это было неразумно, тащить его по лесу. Он здоровый.

Тяжелый. И посекло его так, что…

— А вот волну, что маг отправил, уже Одинцов словил. Ну и… повезло, наверное. У них тоже не было сил идти по следу. Пустили пару.

Ищейка и маг.

Ищейка — молоденькая совсем девчонка, бледненькая и худая. Изможденная. Она там, в лесах, и осталась. Я все же была поопытней. А вот с магом пришлось повозиться. Одинцова тогда потрепало изрядно, еще во время отхода. Да и Медведя он держать пытался. Софья в истерике. А маги… маги — опасная добыча.

Но я справилась.

Я стиснула кулак, вспоминая, как хрустнула в пальцах шея. Грязная. Тощая… тогда я не чувствовала ничего, кроме обжигающей ненависти. А сейчас? Почему мне стало вдруг тоскливо? Не потому ли, что этот маг, он от Одинцова мало отличался?

От всех нас.

— Второй раз повезло, что по нашему направлению войска двинули. Наступление. Ну и на нас набрели… признали. И в госпиталь.

Сперва палатка. И девочка-санитарка с уставшими глазами. Она тоже видела многое, привыкать вот начала. Защитный механизм, который не дает человеку выгореть. Это тоже мозгоправ объяснил. А я вот помню детское почти личико и эти мертвые глаза.

Но… нам дали воды.

А на Медведя даже артефакт потратили. Не сами, нет. Одинцов приказал. А действующего мага, пусть истощенного в край, кто ослушается?

И Медведь не из простых.

И особист рядом нарисовался.

— Нас всех и отправили. В тыл. В стационарный госпиталь. Там Барина с Ник-Ником подгребли. Потом уже санитарный поезд и Тихоня с Лютиком. Ну а Сапожника уже в императорском госпитале Софья выцепила… про Молчуна не скажу, это у Медведя надо.

— Расскажете?

— Не отцепитесь?

Бекшеев руками развел. И понимаю. Я бы тоже не отступила. Не из любопытства, просто… Мишку и вправду кто-то из своих. Пусть и думать об этом тошно.

— Расскажу. Позже. Пришли. И… тут где-то лавочка была. В саду. В том, что садом было. Если не побрезгуете.

Хмыкнул только.

И голову склонил. А я поглядела на дом.

Дом… да нормальный дом. Большой. Одинцовский поверенный выбрал наверняка самый большой из тех, что были. Некогда его купец построил, имени не помню, хотя в документах значилось. Скорее всего с расчетом, что дела пойдут хорошо, и в доме этом будет место всей большой семье.

Дела и вправду пошли хорошо. Настолько хорошо, что сын купцов подался на большую землю, а особняк… не знаю, во что он Одинцову обошелся.

И знать не хочу.

Два этажа. Колонны в количестве четырех штук. Портик с непременным морским чудищем и пара львов у основания лестницы, хотя самой этой лестницы — три ступеньки. И она-то, и львы давно зазеленели подо мхами. Дикий плющ поднялся по стене, прочно вросши в нее тонюсенькими корешками. Он затянул окна в южной части дома, а вот северную обглодали ветра.

Крыша поблескивала.

Из трубы поднимался дым.

А неподалеку от ворот, ибо с особняком нам досталась и ограда в два человеческих роста, стояла машина. Чужая машина.

— У вас гости? — Бекшеев оперся на трость.

— Не знаю.

Гостей я не любила. Тем более незваных. И машина эта… черная блестящая с вытянутой мордой и серебряной фигуркой на капоте.

— Возможно…

Я мотнула головой и направилась к дому. Быстро. Почти бегом.

Гости?

К Софье никто не приходил. Ко мне — тем паче. Даже с Одинцовским поверенным, который все норовил узнать, не надо ли мне чего, я общалась в порту. Раз в полгода. Наши тоже не совались лишний раз.

А тут…

Приоткрытая дверь.

И чужой резкий запах, в котором смешались вонь немытого тела и дешевого одеколона. Мужчина, почуяв меня, начал оборачиваться. А главное, потянулся к кобуре.

В моем собственном доме?!

Я добралась до него раньше. Короткий тычок в шею. И в последнее мгновенье удержать руку, чтобы удар не стал смертельным. А потом подхватить тело, что стало заваливаться на бок.

— Да что ты с ней рассусоливаешь! — этот голос донесся откуда-то изнутри.

Я вытащила из кобуры упавшего пистолет. Неплохой. И чистили его, смазывали. Проверила обойму. И сунула за пояс. Пригодится.

— Господин, вы…

— Дай я сам с ней поговорю…

Вот урод. Я принюхалась, поморщившись — чужие запахи виделись темными пятнами. Трое… этот, что лежит и пролежит еще минут десять точно. А большего и не нужно. И двое там, в Софьиной гостиной.

— Слышишь ты, тварь?! Знаешь, кто я?

Софьины покои на первом этаже. Она все еще боится лестницы, а я вот наоборот люблю, чтобы повыше. Хотя… для двоих дом все одно велик. И сейчас он настороженно замер, прислушиваясь к происходящему.

Паркет и тот не скрипнул, несмотря на отвратный характер.

— Чего молчишь? Ты сейчас напишешь письмо этой вот… скажешь, что ошиблась. И еще что-нибудь придумаешь.

Дверь открыта.

Софья никогда её не запирает. И сейчас в коридор пробивается узкая полоска света. В ней видна тень. Длинная. Уродливая. Она извивается змеей.

— Господин, я прошу…

— Заткнись. А ты смотри на меня! Слышишь?

Резкий звук пощечины заставил меня оскалиться. И та, другая часть, рванула. Её уже беспокоили сегодня, и теперь она, чуткая, ждала.

Почти дождалась.

Я остановилась, уперлась в стену, сдерживая нервную дрожь.

— Смотри в глаза! Кого ты видишь, ну?

— Чудовище, — Софьин голос был спокоен. — Мертвое. Скоро.

— Что?!

В лицо плеснуло кислотой, и кости заныли. Ненавижу этот момент… и людей… и…

— Ты, кажется, не поняла, с кем имеешь дело, — я запомнила этот голос, такой уверенный, такой спокойный. — Сейчас я выдавлю тебе глаз. Левый или правый. Выбирай. Хотя… можешь не выбирать. Выдавлю сначала один, потом второй.

Он говорил это почти равнодушно.

А тварь во мне очнулась окончательно. И зарычала. Утробно. Низко. Беззвучно.

— Потом отрежу палец. Один, второй и третий… и буду резать вот так, по кусочку… и главное, что мне за это ничего не будет. А знаешь, почему? Потому что никому нет дела до старой тупой стервы, забившейся в эту вот дыру.

Я потянулась и мышцы захрустели. Всегда так поначалу, занемевшие они плохо слушались.

Сжать кулаки.

Разжать.

Наклониться… поэтому мы не слишком любим менять форму.

— Мне даже о компенсации договариваться будет не с кем, потому что…

Я сделала шаг.

Второй.

Дверь потянуть. Она скользит беззвучно, слегка застревая в мягком ворсе ковра. Но ныне дверь сдерживает обычный свой протяжный стон.

Двое.

Один уже знакомый толстячок, что жмется к стене, прижимая к животу портфель. А вот второй навис над Софьей. Он стоит спиной. Широко расставив ноги.

Модный костюм в узкую полоску. Аккуратная стрижка. Шея… не самая толстая.

Софья сидит прямо. И улыбается.

Безумно так.

Чудовище, стало быть… и да, мертвое, хотя пока еще живое.

Толстяк почувствовал что-то и повернулся ко мне. Лицо его красное исказилось, и я прижала палец к губам. Не надо шума.

Не надо.

Софья улыбнулась шире.

— Ты… ненормальная! — кажется, это совсем не понравилось парню.

— А ты мертв, — она подняла руку. Тонкие бледные пальчики и золотое колечко на среднем болтается. Она под него подворачивает тонкую полоску ткани, но кольцо постоянно слетает. — Во всех вероятностях. И это хорошо. Очень… очень хорошо.

Он отшатнулся, этот княжич.

Удачно.

Я положила руку на плечо. А второй ткнула в печень. Он захрипел и… и сильный, паразит. Редко кто мог остаться на ногах. Этот же поворачиваться начал и запоздало потянулся к силе.

Только…

Ищейки — твари особые.

А потому просто пропустила его энергию сквозь себя. Я так могу. В отличие от этого урода. Если перехватить мага за горло и хорошенько тряхнуть, то спеси в нем поубавится.

А если горло сдавить.

И дернуть, двинув сжатыми пальцами под дых, то и вовсе до разума достучаться можно. Или до страха? Я не позволила ему упасть на колени. И ручонки, которыми он попытался дотянуться до меня, стряхнула. А горло сдавила еще сильнее.

И отпустила, позволяя сделать вдох.

Небольшой.

— И что мне с тобой делать? — поинтересовалась я.

Мальчишка ведь.

Сколько ему? Семнадцать? Восемнадцать? Красивый. Чувствуется благородная кровь.

— Отпустите, госпожа, — отряхнулся толстяк, впрочем, не рискуя приближаться. И этот, княжич, как его там… не запомнила. Главное задергался, затрясся, бледнея.

Воздуху не хватает?

А можно ведь еще иначе. Маги, они на самом деле хрупкие. Тела. Человеческие. И точек на них много есть. Нас учили, потому что физическое тело с энергетическим связаны намертво. Особенно у магов. Это простому человеку, если в нужное место ткнуть, будет больно.

А магу будет очень больно.

Но я ткнула.

И снова убедилась, правы были добрые люди. Его аж перекосило…

— А вот так можно и от силы отрезать, — я надавила чуть повыше ключицы. — Временно. Но если, скажем, надавить сильнее. Или в сочетании с энергетическим воздействием, то начнется нарушение малого узла… он как раз тут и находится.

— Госпожа, вы не имеете права…

— Кто сказал? — я вглядывалась в глаза этого вот…

Боится?

И ненавидит. Надо же, злости в нем больше, чем страха. Не верит? Неужели и вправду не верит, что решусь? А может, и прав. Не решусь.

Если бы сразу шею свернуть, но… почему-то не свернула.

— Дернешься, я его просто додавлю, — это я толстяку, который за портфелем прятался.

— Зима Желановна, — голос Бекшеева несколько отвлек от мыслей на тему, почему же так сложно кого-то убить в мирное время. — Думаю, вы можете отпустить этого… молодого человека.

— Зачем?

— Затем, что иначе его будет сложно доставить в участок, — он стоял, опираясь на свою тросточку. Такой вот взъерошенный и нелепый слегка. — А нам еще протокол писать.

— Думаете, надо? Можно ведь и так.

— Я… я буду жаловаться!

— Если доживете, — меланхолично ответила я и пальцы-таки разжала, позволив уроду упасть. И тот захрипел, выгнулся.

Зашелся сиплым кашлем.

— Ох… охр…

— Охренел? — подсказала я, присев рядышком. — Ты и вправду охренел, мальчик.

— Охр-на, — выдавил он, пытаясь опереться на руки. Это зря.

Я была хорошей собакой.

И магов мы добыли больше полусотни. А потому знала не только, куда тыкать, чтоб их от силы отрезало, но и как, чтобы отрезало наверняка и надолго. Оно, конечно, не сразу начало получаться, но потом уж, с опытом, намертво вошло.

Нет, силенки к нему вернутся.

Не сразу.

Может, дня через три начнут. Или через четыре. А может, и того позже. Но…= мне-то какая разница? А до того тело будет… неприятным. Одинцов рассказывал, каково это. И мышцы дрожат, и слабость несусветная.

— Если ты про того придурка в коридоре, то он очухается.

И быстро.

Я его даже не сильно помяла.

Впрочем, этот малолетний ублюдок меня быстро перестал интересовать. Я поднялась и, перешагнув через него, подошла к Софье.

— Ты как?

— Знаешь, — она откинулась в кресле. — Я бы от кофе не отказалась…

Глава 13

Звезда

«Звезда символизирует надежду, но следует помнить, что она обманчива и далека, воистину как звезда, в предрассветный час мелькнувшая на небосводе»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

В окно, затянутое плющом, света проникало мало. Даже сейчас, когда от плюща остались голые ветки. А летом наверняка тут вовсе темно.

И сыро.

И в этом полумраке лицо женщины кажется таким напрочь ненастоящим. Узкое. С чрезмерно длинным носом. С губами тонкими. С высоким лбом, в центре которого лежит синий камень. Камень поддерживает пара цепочек, и Бекшеев не может отделаться от ощущения, что именно этот камень и запирает силы женщины.

Она не стара. Хотя что-то толком разглядеть сложно.

А еще она видит.

Вот пусть и жмурится, щурится, скрывая под сенью ресниц бельмяные пятна, но все одно видит.

— Я… этого… — княжич кое-как поднялся. Надо же, а казалось, что не так уж сильно ему и досталось. Пара тычков, а поплыл. Вот и сейчас вроде стоит, но покачивается и ощущение такое, что того и гляди свалится. — Так… не оставлю. Я… сегодня же… отцу…

— Не волнуйтесь, — заверил Бекшеев. — Я сам ему сообщу. И ваш поверенный тоже.

Бекшеев глянул на часы.

Долгехонько.

Или это кажется просто? Чувство времени у него напрочь сбито. Но по ощущениям, сигнал он еще когда отправил. Но вот где-то хлопнула дверь.

— Тьма? — раздался обеспокоенный голос.

— Тут. Все в норме, — отозвалась Зима Желановна. — Эй, вы там кофе будете?

— Иди в… — княжич добавил нечто вовсе неповторимое. И опять закашлялся.

— Тебе, придурок, и не предлагаю. Сапожник, забери этого урода в участок.

Сапожник входил осторожно, бочком, прижимаясь к стене. И взгляд его внимательный зацепил всю комнату. Бекшеев готов был поклясться, что от этого взгляда не укрылась ни одна деталь.

— Да по какому… — взвился было толстяк, но замолчал.

— На Софью напал, — Зима потянулась и отряхнулась. А Бекшеев замер, не способный отвернуться. Он… он читал отчеты.

И хроники видел.

Превращения ведь запечатлевали, но одно дело — на экране, а совсем другое — вот так.

— Вы не имеете права! — тоненько и как-то обреченно произнес толстяк. — Это… это незаконно.

— Незаконно?

Черты лица разглаживались и в какой-то момент казалось, что вот-вот и вовсе исчезнут, что останется лишь гладкая ровная поверхность, сродни скорлупе яйца.

Жутко.

И завораживает.

— Незаконно, — голос Зимы звучал хрипло. — Пробираться в чужой дом. И угрожать.

— Угрожать? — очень тихо переспросил Сапожник. — Тебе?

— Софье. Говорил, что глаза ей выдавит. И пальцы отрежет.

— Он… он шутил!

Зима дернула шеей и потянулась. Бекшееву почудилось, что он слышит хруст костей.

— В конце концов, физического ущерба нанесено не было, — толстяк, кажется, приходил в себя. — Да, господин позволил себе некоторую… вольность.

Княжич стоял, слегка покачиваясь. И бледный до синевы. А еще растерянный. Он? Интересно, что с ним такого сделали.

— Но он готов в полной мере компенсировать ущерб! Пять тысяч…

— Пусть засунет себе в задницу, — Зима провела руками по волосам. — Забирай его. Протокол сам?

Сапожник кивнул.

— Но… но это неразумно! — толстяк качнулся было. — Я вынужден буду доложить князю… и вы… вы, господин Бекшеев, кажетесь мне разумным человеком. Вы понимаете, чем это может обернуться? Тут даже в суд обращаться не с чем… в конце концов…

— Заткнись, — Сапожник лишь качнулся и… и толстяк с визгом отпрянул. А потом, прижавшись к стене, затрясся мелко так. Противно.

А Сапожник подхватил княжича под локоть и ласково осведомился:

— Сам пойдешь? Или как?

Когда же княжич попытался сбросить руку, пальцы Сапожника сильнее её сдавили. А во взгляде мелькнуло что-то донельзя предвкушающее.

— Дай мне повод, мальчик. Просто дай мне повод…

* * *

— Он ведь и вправду выйдет, — Зима подавила зевок. А вот зубы у нее остались неровными, с выдающимися клыками. — Если не сегодня, то завтра…

— Пятнадцать суток я обеспечить могу, — пожал плечами Бекшеев.

— Градоправитель…

— Не станет вмешиваться. Он тут давно, моменты чувствовать умеет. А этот молодой человек заслужил те малые неприятности. Что вы с ним сделали?

— Я? — не совсем искренне удивилась Зима. Но поймав взгляд, отчего-то смутилась. — Так, придавила чутка. Через пару дней очухается.

Бекшеев о таком слышал. И… и одно дело отчеты, а совсем другое вот так.

— И меня сможете? — поинтересовался он, хотя ответ был известен.

— Если будешь нарываться.

— Кофе, — Софья Еремеевна Метельская решительно поднялась. — Утомил он меня.

Двадцать семь лет.

Провидица.

Дар слабый, переведен в активную фазу в сорок четвертом. Разогнан, что почти норма. Но да, ей повезло. Программу к тому времени не то, чтобы сворачивали, скорее она сама сворачивалась, потому что даже слабосильных провидиц не осталось.

Их и было-то немного.

Изначально.

— Чего он вообще хотел?

— Не предложите даме руку? — поинтересовалась провидица, и Бекшеев поспешил исправиться.

Пальцы белые, тонкие. И сама она… белая. Даже там, в полутьме. А на свету эта белизна теперь еще сильнее бросается в глаза, как и загар Зимы. Ноги с синеватым отливом.

Губы.

Снова сердце?

Почему-то у всех, кого разгоняли, сердце пошаливает. Побочные эффекты? Если и так, то вслух об этом не говорят. Хотя… вслух о многом не говорят.

А ей двадцати семи не дашь. С виду — не больше восемнадцати. И черты лица тонкие, одухотворенные.

— Представишь?

Это уже Зиме.

— Бекшеев, — сказала она. И замялась.

— Алексей Павлович, — Бекшееву стало даже слегка обидно. Ладно, там, много лет тому, когда их представляли друг другу, у нее не было повода запоминать его имя. Но сейчас-то…

— С ней случается, — Софья засмеялась тонко так. Нервно. — Не стоит обращать внимания. Просто… это не всегда важно.

Имя?

У Бекшеева, кажется, несколько иные представления о важном.

— Что этому уроду нужно было? — Зима предпочла проигнорировать услышанное. — И не говори, что он зашел случайно.

— Не случайно, — Софья вздохнула и как-то съежилась, что ли. Отчего возникло желание немедля спрятать её.

От всего мира.

— Но… сначала кофе. Только, если можно, она варит настолько отвратительный кофе…

— Боюсь, у меня получится не лучше.

— Стоит рискнуть. Клара говорит, что я слишком от всех прячусь. Это наша помощница. По хозяйству. Точнее та чудесная женщина, которая нас от хозяйства избавила… мы, боюсь, совершенно непригодны к его ведению.

Почти светская беседа.

— Она вообще появлялась? — уточнила Зима.

— Утром. Обед на плите. Ужин принесет позже. Сказала, что Мишки больше нет.

И в слепых глазах вопрос, на который отчаянно не хочется отвечать. Не только ему, потому что Зима отворачивается. И включает плиту.

— Нет, — говорит она. — Убили. И… я хотела, чтобы ты кое-что глянула. Но…

— Гляну, — только пальцы на рукаве Бекшеева дрогнули. А потом убрались. Софья устроилась в кресло, поставленное к самому окну. Сюда плющ не добрался, но само стекло было серым и мутным. И капли стекали по нему, будто кто-то там, снаружи, оплакивал бестолкового мальчишку.

— А ты… сможешь? — в голосе Зимы звучало сомнение.

— Гляну.

— Кофе, — Бекшеев натянул улыбку. Надо же, пригодилось умение держать лицо. — Варить кофе меня учила матушка, и весьма старалась, но даже она вынуждена была признать, что я необучаем.

Хмыканье.

И взгляд Зимы, устремленный на Софью. Задумчивый такой.

Бекшеев принял сковороду с песком, что стояла рядом с плитой. И джезва нашлась, темная, бронзовая, некогда покрытая узорами, но с возрастом они стерлись.

Песок нагревался.

Женщины молчали.

— Я делаю брачные прогнозы, — сказала Софья. — Как-то… само началось. Здесь еще… спросили совета. Точнее погадать. Я сейчас… с картами.

Статистика неумолима.

Чем выше уровень дара, тем ближе безумие. И искусственная стимуляция только ускоряет закономерность исхода.

— Вот и раскинула. А потом прогноз составила. Как-то оно… само собой получилось.

— Хороший был прогноз. Я помню.

— Она писала. Я ведь… — Софья тронула лицо пальцами. — Но Зима не отказывает.

А Зима отвернулась. Стыдится слабости? Но разве это вот — слабость?

— Так и повелось. Когда Зима, потом еще Клара. И её племянница.

— Ты не говорила.

— Хорошая девочка. Ей пятнадцать. И подработка нужна. А с машинкой управляется ловко. Что еще нужно?

Действительно.

Только странно… одна из сильнейших пророчиц современности и брачные прогнозы? Это как… как если бы Бекшеев начал анализировать домашнюю бухгалтерию. Или… или в этом что-то да есть?

Может, и вправду попробовать?

Турка закопалась в песок.

Теперь дождаться, пока закипит.

— Вот… ну и сперва здесь, потом вот Лезинск. А там одна контора попросила проконсультировать. Мне все равно заняться совершенно нечем.

И здесь Бекшеев её понимал, как никто.

Ему ведь тоже было нечем заняться. Потом.

Лежи.

Отдыхай.

И ощущение полной беспомощности, бессмысленности существования, которое сводит с ума.

— Теперь у нас договоренность. Они присылают краткую справку. Имя. Возраст. Дату рождения. Иногда — фото, но мне оно не особо нужно. Обязательно — личные вещи. Не важно, пусть носовой платок или кусок старого платья, только такого, чтобы давно ношенное. Если кровь или волосы, то еще лучше, но это — редкость. В последнее время стали присылать веревочки такие, плетеные. Из ниток. Их носили где-то неделю или две, вот и получалось…

Об этих плетеных браслетах Бекшеев слышал. И кажется, картинка складывалась. Надо же… сказать, что такой браслет стоит полторы сотни рублей? Если простого плетения. А если узорчатый, то и вдвое?

— Там считают, что она — гадалка.

А на самом деле — провидица?

— Но дар ведь…

— Заблокирован, — спокойно произнесла Софья. — И нет, я не вижу будущего. Вероятностей. Их больше нет. Но дар, он ведь…

— Как ручей, да?

— Именно. Я, когда беру карточку в руки, иногда открывается… кое-что. Отдельные картинки. Разные. Большей частью смазанные. И ощущение. Сложится или нет. Я ведь никого не обманываю. Прогноз — это ведь всегда вероятность. Одна из. И… и просто одни вероятности вероятнее других. Вот. Но это не значит, что развитие пойдет именно по этому пути.

Зима подошла и положила руку на плечо подруги. И та прислонилась головой к этой руке. А потом погладила её, успокаивая. Или успокаиваясь?

— Так он из-за прогноза?

— С полугода тому мне прислали пару… и прогноз был плохим. Очень плохим. Я честно отписала. Меня вежливо попросили исправить. Я отказалась. Какой смысл? И если все править, зачем вообще затевать-то? Прислали другую пару. То есть, мужчина был тот же, а вот женщина — другая. Но снова… с третьей — то же самое. Потом мне прислали целую коробку разных карточек. Женщин. Попросили найти ту, с которой прогноз… нейтрален.

— Не благоприятен?

— Нейтрален. Но… ни с одной. Я быстро поняла, что дело именно в нем. И написала, что не хочу работать. Не по этому клиенту.

— Теперь ясно.

— Что ясно? — Зима поморщилась. — Мне вот ничего не ясно.

Вода закипала. И к поверхности устремились мелкие пузырьки. Еще рано. Банку с кофе ему сунули. И судя по запаху, напиток был из числа весьма приличных.

— Матушка упоминала, что помолвка княжича расстроилась, хотя, сколь знаю, предварительные договоренности достигнуты были. Честно говоря, я не слишком в курсе этих вот дел, но даже до меня дошли слухи о некой мадам Лерман, француженке, вынужденной бежать из страны…

Ложку. С горочкой.

Или без?

Или даже две? Проклятье. Бекшеев ведь постигал куда более сложные вещи, чем варка кофе. И мешать надо? Или нет?

Зима наблюдала с сочувствием.

— В последнее время о ней очень много говорят. О её брачных прогнозах. О том, что только она знает, как найти достойную пару.

Зима хмыкнула и посмотрела на подругу. А та лишь плечами пожала. Кажется, ей было глубоко все равно.

— После войны многое изменилось. Нет, по-прежнему в высшем обществе предпочитают договариваться о браках, но ко мнению детей стали прислушиваться. Да и в целом, кому хочется видеть ребенка несчастным? А тут… несколько удачных браков. И слух пошел. Сейчас вовсе считается модным перед помолвкой заказать карты совместимости.

— Серьезно?

Зима чуть нахмурился. А Бекшеев подумал, что крепкий кофе можно будет молоком разбавить. Если вдруг. И сыпанул еще одну ложку.

— Более чем… вполне вероятно, что прогноз заказан был этой самой Лерман в надежде устроить брак.

Княжич ведь богат.

Пусть не сказать, чтобы знатен по отцу, но силу матери унаследовал в полной мере, а это много значит.

— Что вы написали? Если не секрет, — Бекшеев осторожно помешал содержимое турки.

— Не секрет. Всякий раз, когда я брала в руки его карточку, я видела боль. Ему нравится боль. Чужая. И он будет её причинять. Это и написала. Как и то, что вполне возможно, что его желания обратятся на супругу. Не сразу, но потом — обязательно.

— И вы ничего о нем не знали?

— То же, что и обо всех. Вещи всякий раз были разными. Сперва браслет. Потом — платок. И снова браслет, но другой, — она чуть нахмурилась. — Полагаете, она думала, что я ошибусь?

— Надеялась.

Бекшеев принюхался. Кофе как кофе. И нормальный у него выходит. Более-менее.

— Снимай уже, — Зима подвинула деревянную подставку.

— Гельшь жаждал устроить брак сына, но вот… кто был первой невестой?

— Понятия не имею. Ольга звали.

И имя такое, распространенное… матушку спросить? Она наверняка вспомнит Ольгу, которая с полгода тому носила веревочный браслет, а потом сняла, но о замужестве объявлять не стала.

— В любом случае, у этой Ольги были весьма влиятельные родители.

— С чего ты взял?

— С того, что в ином случае эта мадам Лерман просто заменила бы ваш прогноз на свой. Но раз скрыть не посмела, то понимала, что, если прогноз сбудется, то за подлог спросят с нее. А вот с той стороны сочли прогноз достаточно веским поводом, чтобы разорвать предварительные соглашения.

— И этот Гельшь не обрадовался.

Зима отобрала джезву и сама разлила кофе по чашкам. Бросила в одну сахар, подала Софье. А та, принюхавшись, сказала.

— Не соврали. Вы тоже не умеете варить кофе.

Бекшеев понюхал свой.

Да нормальный кофе.

Вроде бы.

— Сахар? — Зима подвинула сахарницу.

— Благодарю…

— Потом вторая попытка. И снова это же заключение.

— Именно. А незамеченным это бы не осталось. Браслеты делают парными. Со схожим узором. Это своего рода заявление о намерениях. И о том, что намерения эти в принципе родителями одобрены…

— Не замечала, — Софья кофе не пила — нюхала. — Хотя… я плохо вижу. А то, что вижу, это другое. Там… след? Сила?

— В любом случае, пошли слухи. И скорее всего или кто-то из девушек, или их родные, или слуги, те же помощники это француженки, кто-то должен был проболтаться. Возможно, всего не знал, но…

— Нагадил.

— Точно, — Бекшеев улыбнулся. Все же умела она выражаться.

— И этот вот оскорбился.

— Дело не в оскорбленном достоинстве. Дело в том, что если все так, как я думаю, отыскать ему пару будет очень сложно. Даже среди невест попроще. Кто отдаст свою дочь человеку столь… сомнительному?

На него посмотрели с умилением.

Это да. Отдадут. Отдали бы. До войны — точно. Если брак был выгоден.

— Репутация. Государь весьма… требователен к своим подданным. Он любящий муж. Заботливый отец. И может просто не понять того, кто рискнет здоровьем ребенка. Конечно, если подумать, государю нет дела до каких-то там прогнозов. Очередная великосветская забава. Но вдруг? Всегда остается шанс, что и прогноз окажется верен. И кто-то шепнет государю, что некий господин торгует своими детьми. В общем, все довольно зыбко и сложно, там иначе не бывает. Главное, что рисковать не станут.

Да нормальный у него кофе вышел.

Особенно, если сахару побольше положить. Куска три. Можно и четыре. Кстати, Зима бросила не меньше, да еще и сливок.

— Будете? — она протянула фарфоровый сливочник.

— Нет. Мне и так нормально, — он взял чашечку, которой место в гостиной, а никак не на кухне.

— То есть, этот засранец приехал требовать новый прогноз?

— Всегда можно повернуть ситуацию в обратную сторону. Скажем, представить дело так, что отыскалась та единственная, которая светом души своей отогнала мрак.

— Что?

— Моя… супруга очень любит сентиментальные романы, — признаваться в этом было отчего-то легко.

И тихий смех Софьи окончательно успокоил.

— Вы поэтому разводитесь? — уточнила Зима, глядя поверх чашки.

— Нет. Просто… как выяснилось, мы очень разные. И ждали друг от друга невозможного.

— Бывает.

Ей ли не понять. Но… развод — тема неприятная, пусть даже займется им поверенный, а там, наверху, к разводам стали относиться гораздо спокойнее.

— То есть, он надеялся выбить нужный прогноз… откуда узнал? Про Софью?

— У Гельша-старшего есть и деньги, и связи. И люди. Подкупил кого-нибудь. Или саму эту гадалку прижал.

Надо будет позвонить старому приятелю, пусть приглядит.

— Лерман, если она и вправду Лерман, бы не стала сопротивляться. Сказала бы, кто на самом деле составляет прогнозы.

— И мальчишка решил разобраться с обидчицей.

— Именно.

— И что теперь?

Сложный вопрос. И тянет соврать, что он, Бекшеев, все уладит. Но ложь становится в горле комом.

— Пятнадцать суток я ему обеспечу. Но в остальном… если вы напишете заявление.

— Нет, — Софья покачала головой.

— Софья!

— Нет, — сказала она тверже. — В этом нет нужды. Он все равно умрет скоро.

— Как?

— Понятия не имею. Но… те, кому немного осталось, на них метка. Я вижу. Раньше видела, кого можно спасти. Теперь просто метку. Он умрет. И так будет лучше, — она все же отпила кофе.

— Сапожник? — Бекшеев повернулся к Зиме.

— Да нет. Двинет пару раз, но аккуратно. Он опытный. И лишних следов не оставит.

Это и нервирует.

— И убивать не станет. Сапожник очень не любит убивать. Настолько, что… в первый год, когда мы только-только… нас еще на большую землю привлекали. На Дальнем-то с большего спокойно, а там вот и людей всяких, и… собак. Собак после войны развелось много. Сбились в стаи. Одичали. Стаи одичавших собак — это очень серьезно.

Бекшеев кивнул.

Он читал.

— Вот мы и занялись зачисткой. Все. А Сапожник не смог. Он ходил. Помогал, но стрелять в собак — не смог. У него с мозгами что-то там…

Чудесная характеристика. И главное, кажется, не только у него. Но собаки — это одно, собак многим жалко, потому как не виноваты они, а вот люди — совсем иной разговор.

Впрочем, говорить ничего Бекшеев не стал.

— Улица Красильников, — тихо произнесла Софья. И глаза опять закрыла. Лицо её сделалось еще более бледным, щеки провалились. — Дом пять. Подвал. В подвале второй. Искать надо. Там смотрите.

Она выдохнула, и Зима вовремя успела подхватить чашку, не позволив ей выпасть из ослабевших пальцев. А что выругалась при этом, так бывает.

Глава 14

Королева пентаклей

«…третьего дня на улице Булочников мирный сон горожан был прерван душераздирающим криком. Полиция, вызванная горожанами, обнаружила мертвую девицу в одной лишь окровавленной рубашке. Имя несчастной устанавливается. И полиция просит всех…»

«Полицейские ведомости»

Софье я сунула под голову подушку, а на плечи набросила плед. Поглядела на Бекшеева, который в свою очередь презадумчиво глядел на саму Софью.

— Часто у нее случается?

— Иногда. Раньше реже, а теперь, видать, блоки отходят.

— Это невозможно, — с убежденностью произнес он.

Спорить я не стала. Невозможно, так невозможно. А Бекшеев подошел и присел.

— Выходит, улица Красильников… надо позвонить, чтобы проверили.

— Телефон тут есть.

— В доме?

Я пожала плечами. Ну не объяснять же, что это — не моя придурь. Кому мне звонить-то? А вот Одинцов настоял. Беспокоился он, сволочь высокородная.

— Наверху.

— А… — Бекшееву явно не хотелось оставлять Софью без присмотра.

— Я в доме. Услышу, если что.

Да и Сапожник наверняка вернется. Закроет этого придурка, шепнет кому из наших, чтоб приглядели, и вернется.

Кивок.

— Полагаете, это как-то связано с княжичем?

— Понятия не имею.

Знаю только одно, что теперь Софья сутки будет пребывать в этой вот полудреме. Надо будет сказать Магде, чтобы супа сварила, потому как другого Софья есть не станет. Да и суп придется вливать по ложечке.

Совсем как дитя.

Только…

Я убрала руку, не позволив себе коснуться ножа и монетки. Надо будет положить их куда, чтоб собственною силой не заляпать.

* * *

В кабинете пахло мастикой и кожей. И было сумрачно, потому как с этой стороны плющ залепил окна намертво. Каждый год собираюсь нанять кого, чтоб почистили стену, и почему-то все откладываю.

Сыро.

Стены здесь толстые, из камня. И даже в те пару недель лета, когда солнце жарит, не прогреваются.

Телефонный аппарат был покрыт толстым слоем пыли. Как и стол. И шкаф из красного дерева. Полки. Книги на полках. Я как-то сняла пару, убеждаясь, что подбирали их исключительно по красоте обложек.

— Магда сюда не заходит, — сказала я. — Да и никто особо. В участке свой телефон есть. И у Медведя тоже. К вашему дому, кстати, линию вели. Только, может, отключили. Давно ведь никто не живет.

— Спасибо. Матушка про телефон спрашивала.

— Ну да… правда, связь тут не всегда. Когда погода, то еще ладно, а шторма искажения дают. И шум на линии.

— Погодите, — Бекшеев трубку положил. — Хотите сказать, что он на кристаллах?

— Ну не на проводах же, — я пожала плечами. — Кто их по дну потянет-то?

— В самом деле… но это же…

Дорого.

А то я не знаю. Может, особого образования я не получила, кому оно нужно было в нашей-то деревне? Добре, что вообще читать-писать научили. Потом-то нахваталась всякого по верхам.

Одинцов вот образованным был.

И это, честно говоря, пугало и притягивало. Он и объяснял. В том числе про кристаллы.

— Тут-то провода. Идут к коммутатору. А там уже кристалл. Крупный. Природник. Из здешних. Здесь музей имеется маленький, вот… там снимки. В прежние времена тут находили камни просто огромные, самый большой вроде в пуда два.

Сродством обладают лишь природные камни. И главное, никто так и не понял, почему. Вроде и химические свойства те же, и физические, и даже энергетические. И в целом искусственные ничем не хуже. Так говорят во всяком случае.

— Ну и на берегу уже тоже кристалл. А от него дальше провода.

— Я о таком не слышал, — признался Бекшеев. — Это как-то… сказочно звучит.

— Да какая сказка. Это еще до войны местный умелец придумал. Вроде как даже собирались технологию водворять в производство, но…

Природные крупные кристаллы обладают удивительной способностью. Будучи разделенными на половинки, они способны передавать энергию от одной части к другой. Причем, что весьма интересно, расстояние не важно.

Одинцов утверждал, что это вот свойство противоречит всем известным законам физики.

Может, и так. Но знали о нем еще когда. И потому крупные камни особо ценились. Это уже потом появились телефоны и оказалось, что они во многом удобнее.

Доступнее.

Дешевле.

Нет, амулеты сохранялись, во многом, как диковинка, этакая музейная реликвия, но уже в войну выяснилось, что провода легко перебить.

Что связь телефонная не так и надежна, как оно кажется. Что… много что. Вот и стали выгребать артефакты, какие нашли. Не знаю, сколько их войну пережило, но на Дальнем связь вот есть.

— Дальний ведь — не единственный остров, — сказал Бекшеев и опять к аппарату потянулся.

— Не единственный, — согласилась я. — И да, эти проекты тоже были. Но как выяснилось, что камни тут годятся не всякие, что и чистота нужна, и размер. А отыскать такую вот глыбину, с полпуда весом, не так и просто. Это у нас тут шахты имелись. Да и те иссякли.

— А они не иссякли?

Я пожала плечами и устроилась в кресле.

Мягкое. А что пылью покрылось, так ничего страшного, переживу.

— Еще одна местечковая легенда. Типа, что не иссякли жилы, но Хозяйка их увела. Обиделась за что-то на людей.

— И за что же?

— Разные версии. Вроде как любила кого-то, открыла ему заветное слово, а он, идиот, взял и предал. Решил, что теперь над горою властен. Да вот… по другой его вовсе убили. Из зависти. Вот и осерчала Хозяйка. По третьей договор был заключен, но люди в жадности своей стали брать больше, чем можно… есть еще и четвертая, и пятая… но камней там нет. Камней нет… — повторила я задумчиво. — А вот тех, кто норовит клад отыскать… правда, сейчас уже редко. Это раньше, еще дед Яжинского сказывал, что каждый год появлялся кто-то, у кого была заветная карта… лезли, лезли в шахты, что тараканы. Тогда-то старые ходы и стали засыпать. Оно-то проще закрыть, чем искать всяких там. Теперь-то про шахты эти и мало кто помнит, там, на большой земле. Да и если вспомнит, кристаллы уже и не такая редкость, чтоб рисковать.

Бекшеев кивнул.

И поднес трубку к уху.

— И… дальше что?

— Жмете вон на тот рычажок. И просите соединить с землей. А там уже диктуете, куда вам надо. Я… пойду? Погляжу, как там Софья?

Он сделал вид, что верит. Ну да, воспитание, оно такое, даром не проходит.

* * *

Я закрыла дверь и прислонилась к стене.

Дальше что?

Княжич. Мальчишка… характер у него скверный, а мозгов в голове отродясь не было. Пятнадцать суток? Сомневаюсь. Сомов прискачет через пару часов, как только поверенный княжича до телефонного аппарата доберется и папеньку-князя вызвонит. Дальше… дальше зависит от того, кто важнее, Бекшеев или этот, как его там, Гельшь-какой-то.

Сомов, несомненно, быстро сообразит, что Бекшеев — это не Медведь. Вот тому пришлось бы тяжко. А Бекшеев с Сомовым управится.

Но…

Что это дает?

А ничего. Участок — это не каменоломни. Да и камеры там пустуют, потому пятнадцать суток пройдут в тишине и покое. А там княжич выйдет на свободу. Злой? А то. И разобиженный. На меня в том числе.

Поверенный, конечно, постарается намекнуть ему, что не стоит нас трогать. Но не послушают. Княжич, по роже видно, привык получать, чего он хочет.

А хотеть он будет мести.

Ладно… в следующий раз сразу шею сверну, без этих душевных церемоний.

Я поморщилась, выбрасывая мальчишку из головы. Потом, как выпустят, и думать стану, что с ним делать. А теперь… Мишка.

Мишка и Софья, которой сутки отходить надо, и то не факт, что она что-то потом да увидит. Все же дар у нее, может, и прорывается, но очень уж спонтанно. Да и урезан он. Так что нет, надеяться не стоит.

И что теперь?

Ничего. Голову включить.

Я приоткрыла дверь:

— В библиотеке буду.

Бекшеев, прижимавший трубку к уху, кивнул. Стало быть, понял. А библиотеку найдет. Чай, дом у нас и большой, но не дворец.

Библиотека нам досталась вместе с домом. И в первый раз, очутившись в ней, я почувствовала, что… что, в общем, я так и осталась той девочкой, из давно забытой деревни, благоговеющей пред силой знаний.

Сумрачно.

И запах такой, характерный. Полки. Книги. Книг много, но все старые, некоторые и вовсе, надо полагать, сотню лет прожили, если не больше. Нет, ничего особо ценного здесь не осталось, редкости продали или вывезли, а все, что осталось было ненужно ни старым хозяевам.

Ни мне.

Даже жаль их стало. И я попросила восстановить артефакты, те, что хранят от сырости и мышиных зубов, от плесени и прочих, сугубо книжных болезней.

Я даже иногда захаживала сюда.

Садилась вот в красное бархатное кресло с высокою спинкой. Вытягивала ноги и просто сидела, представляя, как однажды прочту все.

У меня даже план имелся.

По каталогу. Каталог, к слову, тоже имелся, ибо Одинцовский поверенный во всем любил порядок, а потому первым делом составил этот самый каталог. Мне еще тогда казалось, что дурью он мается. Но вот…

Я выдвинула первый ящичек.

Хотя… нет, я так до вечера провожусь. Мне ведь просто карты нужны, те, что издавались нашей местечковой типографией. А где они лежат, я и так знаю. Карты, пожалуй, единственное, что я тут в руки брала.

И сейчас вытащила тяжеленный альбом.

Перенесла на стол. Вернулась. Тубы… там карты старые, но обработаны особым составом. А главное, что это не внутренние, острова, но рыбацкие. Правда, не уверена, сумею ли я понять хоть что-то. Но это еще не повод отступать.

Я сняла пару туб.

И вернулась к столу.

— Впечатляет, — Бекшеев, как следовало ожидать, библиотеку нашел. — Что-то похожее у нас дома… вы любите книги?

— Нет.

Надо было бы соврать, но не хочется.

— Пробовала читать, но… на это привычка нужна. А откуда ей у меня взяться? Газеты еще ладно, особенно некоторые. Софья иногда журналы почитать просит. Модные. И женские. Тогда да, а самой… — я пожала плечами. — Библиотека тут была. Ну и осталась.

— Это…

— Карты.

Огромный альбом был выпущен к столетию города. Та его часть, в которой прославляли мудрость Императора и прозорливость, а также прочие весьма важные особе венценосной качества, меня не интересовала. А вот план острова был нужен.

— Это Дальний. Видите?

— Старые…

— Не совсем, но шахты тогда худо-бедно работали. А здесь… да помоги, не стой столбом, — я сунула тубу. — Мишку вынесло на косу. И можно попытаться понять, откуда. Здесь течения стабильные, тоже аномалия какая-то, вроде как они должны от моря и в море, а они вокруг острова. Но линия побережья резаная.

Бекшеев вытряхнул желтоватый свиток.

— Тоже не самая новая, но не думаю, что за пару десятков лет что-то сильно изменилось.

Эта карта — тонкие линии на желтой бумаге. Значки какие-то, символы, в которых я мало что понимаю. Кружки и черточки.

Остров.

— Мы тут. Примерно, — я ткнула пальцем в южную оконечность. — А Мишку нашли…

— Здесь, — Бекшеев указал восточнее. — Очень характерная линия берега. И по высотам совпадает.

— Ты способен понять, что тут написано?

— Да. Карты читать нас учили. Вот… здесь берег поднимается. Так… скорость течения… плохо, не знаем, сколько он в воде пробыл. Хотя… смотри, здесь течение сталкивается с океаническим, поэтому, если бы сбросили его дальше…

Палец Бекшеева скользил вдоль линии берега.

— Тело унесло бы в море, — я кивнула. — Пожалуй… и еще, там не глубоко. А течение должно быть довольно сильным. Мертвецы как правило тонут, они тяжелые, это уже потом всплывают, когда легкие и кишечник газом заполняются.

Бекшеев чуть поморщился.

Ну да, это на светскую беседу совсем даже не похоже.

— Значит, сбросили его недалеко, но высота должна быть приличной. Иначе повреждений таких не было бы… причем… смотри, упал он на землю, а потом утащило в море. Значит, прилив и отлив. На отливе совсем мелко, отсюда и переломы. А на приливе стянуло в море.

И палец ползет. Дальний — остров довольно большой, но при этом очень неудобный. Берега у него высокие, изрезаны морем. И оно мелкое. А дно таит множество острых камней, не один корабль на них напоролся.

— Тут? — с сомнением произнес Бекшеев. — Самая высокая точка, в то же время течение здесь сильное. Очень. И идет аккурат сюда вот…

Он палец убрал.

— Сходится?

— Не знаю, но… проверим.

Только вряд ли что-то найти выйдет. А еще не понятно, что Мишка там делал. Старая дорога, она совсем в другом месте.

Я указала в другую точку.

— Здесь. Он должен был быть здесь.

И получается, что Мишка ослушался отца? Наверняка, не просто так. Три рубля в кармане и… и кто их дал? За что?

— Надо ехать, — сказал Бекшеев. А я поглядела в окно.

— Не сегодня. Скоро стемнеет, а в темноте вряд ли что увидим.

Да и дождь тогда был. Точно. Вода, она смывает следы. И значит, шансов нет. Или почти нет. И…

— Что-то не так?

Вот и Одинцов, сволочь этакая, тоже умел чувствовать момент.

— Днем мы тоже вряд ли что-то увидим. Мишка умел ходить по лесу. Тут, конечно, охотиться особо не на кого. Зайцы вот. И куропатки. И так, по мелочи. Так что ждать, что след оставил, не след. Тот… кого он встретил, тоже вряд ли порадует.

— Плохо.

А то я не знаю.

— Собаку у Яжинского возьмем. Нюх у волкодавов не самый лучший, но всяко сильней человеческого. Я тоже попробую, но…

Бекшеев перевел взгляд на карты.

— У меня от дара тоже мало что осталось.

— Вы меняли форму.

— И что? — я упала в кресло и вытянула ноги, испытывая преогромное желание пнуть стол. — Это только форма, да и то… изменения скорее внутренние.

Так мне во всяком случае объясняли.

Сила извне направляется в организм, и меняет его. Временно, само собой. Кости, мышцы… хорошая ищейка может сутки бежать по следу. Правда, потом упадет и сдохнет, поэтому очень хорошие ищейки стараются бегать быстро.

Я была чертовски хорошей.

Но случай не тот.

— Нюх тоже обостряется. Пожалуй… он лучше человеческого, особенно, когда имеешь дело с одаренным. В этом и суть. Мы улавливаем силу. След её. И чем лучше нюх, тем более слабый след способны взять. Я… могла пройти по тому, который недельной давности.

— Дар закрыли?

— Да нет, там скорее уж сама попала… маг последний, которого я взяла, сильным был. Из старого рода. Ну и приложил чем-то… выжить выжила, мы же крепкие, а вот нюх начисто отбило.

Так что пользы от меня будет немного.

Разве что…

Нет, это… это даже не безумие. Хуже того. Я покачала головой, прогоняя неудобную мысль. Но она не захотела прогоняться.

Глава 15

Пятерка кубков

«Некий Прохоренко В., селянин, представ пред судом по обвинению в многоженстве, не стал отпираться, равно же раскаиваться в совершенном преступлении. Но обратившись к присяжным, сказал, что лишь исполнил долг свой пред людьми, ибо война забрала многих мужчин, а потому женщины молодые и здоровые не имеют иной возможности познать семейное счастие, кроме как вступив или во связь греховную, или в порицаемую законом…»

«Поленицкий вестник»

В участок Бекшеев все же заглянул. И был встречен мрачным взглядом Сапожника, который устроился у самой двери. Сел, вытянув ноги в проход. И убрал их нарочито медленно, при этом на Бекшеева глядел выжидающе.

Злить пытается?

— Где в грязь вляпался? — поинтересовался Бекшеев, потому как ботинки Сапожника покрывал толстый слой рыжей глины.

— Да тут…

— Этот?

— Спит, — Сапожник качнул головой. — Притомился.

И снова глянул, ожидая.

Ну да… княжич не выглядел настолько уставшим, чтобы уснуть в камере.

— Приходил кто?

— Сомов, — Сапожник потянулся. — Требовал отпустить.

— А ты?

— А я человек маленький, — улыбка стала широкой. — Мне что велено, то и делаю. Велено стеречь, я и стерегу. Прочее же пущай с начальством решает.

Глаза у него серые, ясные. А в них насмешка. Над Бекшеевым?

— Хорошо.

— Отпустишь?

— Куда? Тем более, если спит человек. К чему тревожить.

Кивок.

И ноги убираются с прохода. А сам Сапожник потягивается, нарочито медленно. Снова странно. Форму он не носит, а этот пиджачишко из темно-рыжего сукна смотрится, будто с чужого плеча. Лацканы засалены, рукава не лучше.

Рубашка синяя измята, и пуговичка верхняя оторвалась.

— Поговорим? — предложил Бекшеев. — Если желание есть.

— Нету. Но ты же не отстанешь?

— Не отстану.

— Папенька послал?

— Нет.

— Точно? — легкий прищур.

— Силой клянусь. Я тут по другому делу. И… парня убили. Знаешь?

Осторожный кивок. И Сапожник поднимается, очень медленно, текуче.

— Все-таки убили?

— Убили, — подтвердил Бекшеев, вглядываясь в лицо.

Одутловатое. Пухлые щеки. Мягкий подбородок. Веки оплывшие так, словно Сапожник пил несколько дней кряду. Но не отпускает ощущение, что это тоже — маска.

— Не тут, — он убирает руки в карманы и горбится, отчего нелепый пиджачок поднимается горбом. — Мое почтение матушке.

— Вы знакомы?

В деле этого не было. Но Сапожник кивает. Пауза недолгая, в два удара сердца.

— Вытянула, — нехотя говорит он. — Помогу, чем смогу.

Он идет, слегка подволакивая правую ногу.

— Колено, — поясняет, хотя Бекшеев не задает вопросов.

А на улице сумерки. Быстро тут. И похолодало ощутимо. Ветер налетел, пронизывая пальто насквозь. Вот тебе и шерсть лучшего качества. А вот Сапожник накинул на плечи куртенку, тоже грязноватую, явно поношенную.

— Одежку б тебе сменить, — сказал он, глядя снисходительно. — А то загнешься раньше времени.

— Сменю, — пообещал Бекшеев, сдерживая дрожь. — Куда идем?

Здание участка располагалось на пересечении двух улиц. Этакая башенка в три этажа. Серый камень. Ни колонн, ни барельефов, только все тот же местный плющ с сизоватыми, словно инеем покрытыми ветвями.

— Тут недалече.

Сапожник и вправду весьма бодро пересек пустую улицу, чтобы втиснуться в узкий проход между домами. И там уже вывел в… сад? Если и так, то весьма заброшенный.

Зато лавочка имелась.

— Садиться не советую, — предупредил Сапожник. — Задницу отморозишь, а госпоже целительнице потом возись.

И опять обидно.

Как с мальчишкой, право слово. Может, в этом и проблема, что видят в нем именно мальчишку, решившего поиграть в большое начальство. Ну да, для них Бекшеев — чужак.

Тот, кто не был.

Не видел.

Не…

— Злишься? — с каким-то болезненным интересом спросил Сапожник.

— Злюсь.

— Маг?

— Аналитик.

Скрывать смысла нет, Зима все одно скажет своим. А если так, то завтра все будут знать. Если уже не знают.

— Сослали? Или сам?

— Сам. После болезни. Или в отставку. Или вот. Что это за место?

— Да так… старый дом. Я живу, — он мотнул головой. — Тихий. Очень. Дом не люблю, а тут вот дышится.

И он сделал глубокий вдох.

А потом вовсе куртку сбросил на скамейку. Следом и пиджак отправился. Бекшеев молча наблюдал, ожидая продолжения. На землю мятым комом полетела рубашка. И только оставшись в нательной майке, Сапожник успокоился.

— Штаны не будешь?

— Приступы. Долго… тяжело в помещении. Начинает казаться, что стены давят. Давят и давят… тебя когда-нибудь хоронили живьем?

— Нет.

— Повезло.

Что там было такого, в его жизни? Спросить? Или… нет, еще не время.

— Думаешь, кто из наших Мишку? Славный паренек. Добрый. Тут войны почти и не было… — Сапожник повел плечами.

В саду темно. Ни фонарей, ни окон, луна и та ныне слабая. Но все одно видно, что плечи Сапожника покрывает сеть мелких шрамов. Будто… будто кто-то вырезал на теле узоры.

— Думаю, — Бекшеев оперся на трость. А дышалось и вправду легко. Свободно. Чуть примораживало, и воздух от этого мороза сделался звонким и отчего-то сладким.

Его хотелось пить.

И холод не мешал.

— Шею ему сломали. Кто-то, кого он подпустил близко. Тебя подпустил бы?

— Не уверен. Меня… опасался.

— Почему?

Сапожник поднял руки и потянулся, выгнулся до хруста в костях.

— Чуял. Чутье у мальчишки имелось.

— У него деньги нашли. Три рубля.

— Много.

…состояние Сапожниковых давно исчисляется миллионами. Хотя по нему и не скажешь.

— Для наших мест, — уточнил Сапожник. — И для него. Яжинский их крепко в кулаке держал.

— И денег бы не дал?

— Не на глупости.

— Что за глупости?

Недолгое раздумье. И все же Бекшеева сочли годным, чтобы сказать:

— Видел его. В лавке. Хомутовой.

— Поясни.

— Держит. Тут. Не из первых, но лавка чистая. На Малой Рыбацкой. Мыло хорошее. Гребни. Шпильки. Для волос всякие такие… разные. Штучки. Женские.

— И что он там делал?

А главное, что в этой лавке самому Сапожнику понадобилось?

— Есть у меня… — он слегка поморщился. — Знакомая… просто знакомая.

— Я не спрашиваю.

— Спрашиваешь. Женщина… отец не одобрит, — он подобрался весь, явно готовый защищаться.

— Я не обязан отчитываться твоему отцу. О твоих знакомых. И… может, ты зря? К нему так?

Волосы Сапожник стрижет коротко. А шрамы останавливаются на шее. И поворачивается к дому, который виден темной громадиной. Он слишком велик для одного человека. А Сапожник молчит. Перекатывается с пятки на носок и обратно. Это мерное движение завораживает.

— Мальчишка с Хомутовой говорил. И каталоги лежали. Выбрал он что-то.

Подарок?

Явно для женщины. Для очень особенной женщины, на которую не жаль потратить три рубля.

— Он рубль оставил ей.

Четыре, получается.

— А где он взять деньги мог? — если уж разговор пошел. И Сапожник останавливается. Выдыхает. Кажется, говорить о других ему много проще.

…та его подруга, она наверняка из мещан.

Не лезь.

— Не знаю, — Сапожник покачал головой.

— А предположить? Теоретически. Вот… ты парень, который влюбился.

Смешок.

— И хочешь сделать даме подарок. Но не простой, не ракушку с берега, а что-то серьезное…

— Она не из своих.

— То есть?

— Девушка эта. Своим бы как раз ракушку. Или вот мыла… мыло стоит двадцать копеек. Тридцать, если совсем хорошее. С Большой земли.

Надо же, какая осведомленность.

— Ленты и вовсе десять, а если брать из тех, что в остатках, то и того дешевле. Гребни… самый нарядный — полтора рубля. С перламутром. Такие рыбаки берут, когда о намерениях заявить желают. Тут, — уточнил Сапожников. — И те, которые из местных, были бы рады.

— А он заказывал что-то из каталога?

— Дорогое.

— Может, просто сильно влюбился?

В пятнадцать-то лет иначе не бывает.

— Может. Но… не просто. Все влюбляются. Но обычно хватает того, что в лавке. А ему особый подарок. Кому?

Надо бы выяснить.

Или нет?

— Предположения?

Пожатие плечами. Стало быть нет. Интересно, почему Зима… хотя, она не знала, что парень был в этой вот лавке.

— Хорошо. А деньги? Допустим, он влюбился. И в девушку, за которой ухаживать не так просто. Верно?

Кивок.

— Но на подарок нужны были деньги. Отец бы ему не дал.

— Не на гребни.

— Именно. Тогда откуда он их взял? Вот ты, куда бы пошел?

Сапожник опять задумался.

— Не в рыбаки, — произнес он. — Это время. И от Яжинского бы не скрыть. Или сам бы понял, или донесли бы, что пацаненок в чужой артели. Тут свои. Разносчиком? Тоже нет. Тоже время. А у него и дома работы хватало.

— Значит, он нашел такую, которая не требовала много времени?

И приносила относительно неплохой доход, что уже навевает нехорошие мысли.

— Дерьмо, — с выражением произнес Сапожник. — Вот… придурок.

Мертвый.

Мертвый наивный мальчишка, с которым случилась большая любовь. С Бекшеевым вот не случилось. Не успел, наверное. Не считать же любовью Настасью Ольскую, с которой он в переписке состоял, а потом как-то вот…

А о жене и говорить не след.

Жена, она не для любви. Статус. Положение. И просто принято так. Нет, и вправду дерьмо.

— Контрабанда? — предположил Бекшеев.

— Лодка у него была, но… что отсюда возить кроме рыбы-то? — Сапожник поднял рубашку. — И сюда нечего.

— Зелья…

— Какие? Опиум тут в аптеке есть. Доктор выпишет, если надо. Да и… особо никто не балуется. Стимуляторы? Их попробуй достань. И денег стоят немалых. Кому их тут потребять?

Вот и Бекшееву тоже было бы интересно.

— А если наоборот?

— Нет, тут ни мак, ни прочие серьезные травы не растут. Климат не тот. Золото? Что с ним на Дальнем делать-то? Как и с камнями. А табак, вино и прочие штуки паромом проще. Лодка много не возьмет, да и… нет, Яжинский заметил бы, что лодку брали. Другое что-то.

Но что?

Проклятье. Как же не хватает информации. Просто катастрофически не хватает.

— Я порасспрашиваю, где Мишку видели, — Сапожник накинул пиджак. — Может, что и получится.

— Спасибо.

— Не за что. Ты… вроде нормальным кажешься.

Почти признание.

— И матушке поклон.

— Зайди, — попросил Бекшеев. — Она будет рада.

— Думаешь? — в голосе теперь звучало сомнение. — Я… не самым благодарным пациентом был. Да и сейчас характер не лучше. Тому, кто уже умер, тяжело возвращаться к жизни.

— Но иногда приходится.

— Ты это… Сомов порой орет, но в целом мужик неплохой. Будет давить, то и выпусти.

Куртку Сапожник поднял и тряхнул.

— Ты ведь не пьешь, — четко осознал Бекшеев.

— Я? А… нет. Это Барин у нас любитель. Но меру знает. А мне нельзя, — Сапожник постучал по виску. — Блок стоит… и не надо его трогать. А то мало ли.

Он переминался с ноги на ногу, уже явно тяготясь, что разговором, что обществом Бекшеева. И голова то и дело поворачивалась к дому.

Кто там ждет?

И ждет ли?

— Выпусти, — повторил Сапожник с нажимом. — Если мальчишка понял, то уберется с острова.

— А если нет?

Улыбка была широкой и радостной.

— Ну и сам виноват тогда… наши за ним присмотрят.

Это совсем не успокаивало.

— Я пойду?

И не дожидаясь ответа, Сапожник развернулся и как-то быстро заковылял к дому. Сейчас стала вдруг отчетливо заметна его хромота.

А ведь… могла ли она стать помехой? Или же… Бекшеев вот сумел как-то и вниз сойти, и подняться по скалистому берегу. Непросто. Больно. Но смог. А вот Сапожник?

* * *

В участок Бекшеев вернулся и спустился в подвалы, которые переоборудовали под камеры. Правда, судя по тому, что в одной камере стояли бочки, а в другой высилась стопка серых матрацев, с преступностью на Дальнем дела обстояли не ахти. Перед третьей камерой на стульчике устроился Барин.

— Доброго вечера, — вежливо сказал он и даже подняться соизволил.

— Караулите?

— Скорее приглядываю. Очень уж… беспокойный молодой человек, — голос у Барского был низким, обволакивающим. — И неуклюжий. Суетится. Падает. Бьется. Себе вредит. Как бы не вышло чего.

И столь искренняя забота в нем звучала, что Бекшеев даже почти поверил.

— Сволочь! — а вот княжич не спал. Он забился в дальний угол камеры, прижав к груди оловянную тарелку, будто желая за нею спрятаться. — Это все он! Думаете, вам с рук сойдет… да мой отец… он вас всех…

— Вдруг да самоубиться вздумает? — теперь в этом вот бархатистом голосе звучала надежда.

— Не дождетесь…

И княжич добавил пару слов покрепче.

— Уйти? — Барский умел чувствовать момент.

— Тут… поужинать где будет?

Чуялось, домой в ближайшее время попасть не получится.

— Можно в корчму позвонить. Наши там столуются. И кормят неплохо, и недорого выходит. Заказ сделать?

— Будьте любезны.

— Сюда? Или…

— Сомов вернется?

— Всенепременно.

— Тогда сюда.

— Позвонить?

— Сомову? Да, скажите, что я тут буду… ждать.

И вправду стоило переговорить, потому как эта суета, напрочь несвоевременная, изрядно выводила. Барский ушел. А вот княжич, поднявшись, как-то осторожно, бочком, приблизился к решетке.

Мда, в прошлый раз он выглядел куда целее.

— Где это вы так упали? — поинтересовался Бекшеев, опускаясь на освободившийся стул.

Теплый еще.

— Упал? Я не падал! Меня избили!

— Да что вы такое говорите, — Бекшеев покачал головой. — И как же так получилось?

— А то вы не знаете.

— Я знаю, что вы незаконно проникли в дом. И угрожали женщине. Слабой. Беспомощной. Ко всему герою войны… вы знали?

— Да срать я…

И высунув руку через решетку, изобразил весьма характерный жест.

— Вы все поплатитесь. Слышишь, ты… ты вообще кто таков?

— Бекшеев, — спокойно представился Бекшеев. — Алексей Павлович. Особый отдел.

Рука убралась.

За спину.

Все-таки интересно наблюдать за реакцией людей. Знал бы он, что при этом отделе Бекшеев только числится ввиду того, что выбыть из личного состава можно лишь ввиду скоропостижной кончины.

Но мальчишка не знал.

А про отдел слышал. Много. Всякого. И далеко не все было неправдой.

— Отец… мой отец…

— Знаю. Фигура весьма известная, — Бекшеев поставил трость между ногами. А все-таки побаливает левая нехорошо.

У Сапожникова — правая. И не факт, что болит. Как он сказал? Колено?

— Настолько, что давно внимание привлекла.

— К-какое?

— Всякое, — Бекшеев пожал плечами. — Ты зачем сюда полез, придурок?

Мальчишка вспыхнул. Но сдержался.

— Она… она что-то там написала! И теперь все на меня… смотрят, как… приглашать перестали. А матери так и написали, что лучше меня отослать. Меня! Из-за… из-за какой-то гадалки! Бредней её! Я и не сдержался! Да ничего бы я ей не сделал! Так, поучил бы маленько, чтобы знала, на кого пасть разевать.

Он выдохнул и шею потер.

— Я заплачу… и отец. Пусть скажет, сколько…

— Думаешь, все вот так можно решить? Деньгами и связями?

Молчание.

Думает. Потому что так и решал. Если не с рождения, то уже потом, после войны. Войну он и не помнит, ему сколько было? Да и наверняка Гельшь семейство свое вывез. И сам он не из тех, кто на передовую полезет. Во всяком случае, пока там, на передовой, нет ничего, кроме смерти.

Это уже потом, после, пойдут эшелоны с «возвращенными» ценностями.

…в последних раскладках фамилия Гельша мелькала. Кто-то да должен был заняться им. И наверняка занимается.

— Они не нуждаются… кстати, твой отец, помнится, был знаком с Одинцовым?

— Ну…

— Гну. Зима Желановна — его жена. Бывшая.

— И что?

— И, что куда серьезней, напарник. Тот, с которым он войну прошел. Как думаешь, если он узнает, что ты её обидел? Сильно расстроится?

Недоумение в глазах. Неужели… глупость? Или скорее совсем иной порядок. Иные правила. Те, что свойственны почтенному купечеству, но для света далеки. И в них, в правилах, никто не будет беспокоиться о какой-то там бывшей жене.

И ладно. Бекшеев в воспитатели не нанимался.

— Деньги им не нужны, — вздохнул Бекшеев.

— А что нужно?

— Понятия не имею.

— Я все равно отсюда выйду!

— Конечно, выйдешь.

— Завтра!

— Может быть, и завтра. И если в твоей голове есть хоть капля мозгов, ты вернешься домой. Сядешь на паром и забудешь про Дальний.

Не забудет. Его еще никогда… что? Не унижали? Не били? Не позволяли ощутить собственную беспомощность?

И теперь это вот чувство мешает. Оно, что заноза в душе.

Пускай.

За поганцем присмотрят, а что произойдет дальше… кто там говорил, что против судьбы не пойдешь?

— Я выйду! — повторил княжич.

— Выйдешь, я же сказал. Но пока ты тут, может, расскажешь, что такого находится на улице Красильников? Дом пять? В подвале. Во втором подвале.

Краска схлынула с лица княжича. И в глазах его… страх?

Ужас?

— Вы… вы от… это не мой дом! — впрочем, спохватился он довольно быстро. — Я вообще понятия не имею, что там находится! Провокация! Мы будем жаловаться на произвол и…

Бекшеев поднялся.

— Не хочешь, — сказал он. — Не говори. Сами посмотрят.

Он бросил взгляд на часы и уточнил.

— Скорее всего уже смотрят.

Никто, в здравом уме, не пройдет мимо предсказания Провидицы. Даже бывшей.

Глава 16

Тройка пентаклей

«…свои двери распахнула новая школа для одаренных детей. В стенах её найдется место для двух сотен учеников, которые получат образование всецело за счет Его императорского Величество. Предназначена она для детей мещанского или же земельного сословия обоего пола, родители которых стеснены в средствах. Для проживания детей при школе организовано просторное и удобное общежитие…»

«Слово»

Телефон зазвонил глубоко за полночь. Я почти уснула. Нет, скажем так, я почти уговорила себя отправиться спать, а он вот зазвонил.

Громкий, дребезжащий звук.

Раздражает.

Я бы не подошла, нет. Но… Софья спала. А она мне нужна отдохнувшей. И карты её. И шар хрустальный, купленный для интересу. И все-то прочие игрушки.

Но главное — Софья.

А телефон все не успокаивался.

— Да, — рявкнула я в трубку, надеясь, что на той стороне провода поймут, насколько я к беседе расположена.

Часы показывали четверть второго.

Врали, небось.

— Тьма? — этот голос заставил напрячься. Какого… — Извини, что беспокою. Но это важно. Бекшеев у тебя?

— С какой радости?

Одинцов.

Зараза этакая… и главное, знает, что трубку я теперь не положу. Наверное. Бросить бы, послать куда по матушке, да и по батюшке можно. А я вот стою, прижимая её к щеке и дышу нервно, неровно.

Нет, это не любовь.

Любовь еще когда закончилась. А ментальная привязка осталась. И теперь тварь во мне тихо поскуливала, тая от счастья. И то, что ему не легче, ни хрена не успокаивает.

— Стало быть, нет.

А по голосу не понять, рад ли он, что Бекшеева тут нет. Или не рад. Или ему плевать на мою личную жизнь, как и мне на него.

— Могу сходить, — я зевнула. — Через часик перезвонишь.

— Ночь на дворе…

— Вот именно, — я забралась в кресло. — Что случилось?

Он не стал бы звонить просто так, нарушая хрупкое равновесие.

— Случилось. Он назвал один адрес.

— Улица Красильников?

— Знаешь?

— Софья тут… к ней один явился. Угрожал.

— Кто? — голос Одинцова ощутимо похолодел.

— Княжич вроде. Гельшь-какой-то там…

— Знаю.

Что ж, на сердце потеплело. Ничто так не греет душу, как гадость, сделанная другому. Ну и кофе бы… кофе перед сном пить неразумно, но иногда ведь хочется.

Но кофе внизу, а телефон здесь. И Одинцов, конечно, подождет, куда он денется, но это было бы свинством.

— Расскажи.

Я пожала плечами, пусть даже он не мог меня видеть. И рассказала. Мне не сложно.

— Спасибо, — вежливый, гад.

— Что там с этим домом?

— Подвал. А в нем еще один.

— А в нем?

— Трупы.

Что бы хорошего…

— Много?

— Пятеро. Пока извлекли. Возможно, будут больше. Женщин. Молодых. Больше пока сложно сказать. Те, что есть, разложились сильно. А последних и вовсе в извести топили.

Чтоб его… надо было все же шею свернуть.

— Но наши разберутся.

— Ты все еще в полиции?

— Вроде того. А ты как? Вернуться не хочешь? У тебя ведь опыт и…

— Нет, — я покачала головой. И снова спохватилась. Видел бы, он бы спрашивать не стал. — Извини. Мне здесь неплохо.

И добавила:

— Было.

— Бекшеев не по вкусу?

Про Медведя он спрашивать не стал. Знает наверняка.

— Да нет… вроде нормальный.

— Осторожнее.

— В смысле?

Опасным Бекшеев мне не показался.

— Он одержим. В принципе, они все такие с большего… но этот зациклился на одной идее. Хотя…

— Какой?

— Сама и спроси.

А теперь я поняла, что эта зараза улыбается. И почему-то от этого стало… легко? Нет, еще нет. Но не больно. И губы сами в улыбке растянулись.

— Спрошу.

— Не сомневаюсь.

— У нас Мишку убили. Мальчишка. Из местных. Шею сломали. И сбросили…

Наверное, хорошо, что Одинцов позвонил. С кем еще поговорить? Медведя волновать нельзя. Да и если поймет, что тут что-то серьезное, то вцепится. А у него Ниночка. И вообще… остальные? Мы не друзья друг другу. Просто свои. Те, кто способен понять и принять, но еще не значит, что будут слушать.

Софья спит.

А вот Одинцов слушал. Эта зараза всегда умела слушать. Я же говорила. И было почти как раньше… почти как на охоте.

Есть ли большая радость для Ищейки?

— Плохо, — произнес Одинцов.

— А то…

— Нет. Возможно, Бекшеев и не одержим. А это… это опасно.

Я закатила глаза к потолку. Можно подумать, охота когда-то была безопасной.

— Тьма, одно дело, когда идешь по чужому следу. И совсем другое, когда ищешь кого-то из своих. Тем более… тем более, что всегда легко ошибиться. А стоить ошибка будет дорого.

— Ты мне морали читаешь на ночь глядя?

Вздох.

И робкое.

— Может, мне приехать?

— Только попробуй.

Нам… не стоит видеться. И мозгоправы с этим согласны. И менталисты. И матушка его, дражайшая вдовствующая княгиня. Да и сама я понимаю, что именно так и правильно.

— Или прислать кого?

А вот над этим предложением я задумалась. У него ведь есть знакомые. И спецы, которые… которые что? Дальнего не знают. Людей тоже. И наши их примут в штыки.

— Пожалуй, нет. Смысла немного.

Подумалось, что он станет уговаривать, но Одинцов неплохо меня знал.

— Завтра. Я тебе завтра позвоню.

— Погоди, — я вдруг поняла, что хочу спросить. — Помнишь… тогда… когда я пыталась создать зверя… другого.

— Хочешь повторить? — и снова эта зараза знала все наперед. — Это будет разумно.

— Тогда у меня не вышло. А потом, уже после войны, ты как-то упомянул, что знаешь, почему. И что если захочу, то могу снова попробовать. И шансы хорошие.

А я велела ему заткнуться и забыть, что он и сделал.

— Несколько причин, — Одинцов ответил не сразу. — Я… потом уже читал отчеты. Так вот, животное должно быть молодым. Чем моложе, тем легче переносят трансформацию. Людей это тоже касается, поэтому и ты, и Софья выжили.

Секундная стрелка весело бежит по циферблату.

Часы каминные. И наверняка дорогие. В этом доме вовсе нет дешевых вещей, и когда-то данное обстоятельство меня несказанно бесило. Хотя… справедливости ради, меня тогда все несказанно бесило.

— Во-вторых, ты сама была сильно ослаблена. А трансформация требует энергии.

И снова правда.

Мы еле-еле выбрались на тот островок посреди болот. Охота — она ведь не только для тебя охота. И в любой момент ты из охотника можешь стать дичью.

— Ну и в-третьих, нужно четко понимать, что кардинальные изменения невозможны. Трансформация усиливает какие-то исходные свойства и только. А ты пыталась из старой деревенской шавки сделать второго Мрака.

— То есть, я все сделала не так.

Засранец. Мог бы и соврать. Только… не станет. Потому что лжи ему я точно не прощу.

— Это ведь я просил, — Одинцов был честным не только со мной. — Ты не хотела.

Ну да.

Не хотела. Но тогда это казалось тем самым шансом, который позволит выжить. Это теперь я опытная и умная. Это теперь я могу мысленно обернуться и понять, что мы бы и без той несчастной псины справились бы. И ведь справились, раз живы.

Раз выбрались.

И вот он там. А я тут.

— Ты… вообще как? — поинтересовался Одинцов осторожно.

— Да в целом неплохо. А у тебя дочка родилась?

Спросила. И осеклась, потому что память, она как осколки в рукаве, только забудешь и всенепременно напорешься.

— Да… Зима.

— Ты что, её…

— Красивое имя. И Зимой же родилась, — он оправдывался. Он, мать его, действительно оправдывался. — Крестной не будешь?

— Нет, конечно.

Кто меня в храм-то пустит. Нет, пустить, конечно, пустят. Сейчас к вопросам веры много проще относятся, но все одно, чтобы крестной? Чересчур.

Тут даже его влияния не хватит.

— А жена твоя…

— Понимает. Она мудрая женщина.

Любая женщина, которой деваться некуда, обретает невероятную мудрость.

— Ты сволочь, Одинцов.

— Какой уж есть. Точно не надо приехать?

— Точно.

— Я… кое-что читал. Старые программы… они ведь начались от вас.

Я устроилась поудобнее, хотя кресло, если с ногами забраться, было несколько тесноватым.

— Еще с древности боги даровали людям способность повелевать тварями малыми. И менять их в свою нужду. Не всем, конечно. Тут скорее зависит, думаю, от врожденных способностей. И умений кое-каких. Слышала ведь легенды о берах?

Кто их не слышал.

Я закрыла глаза. И вдруг снова вспомнилось. Запах опары, которая поднимается по-над краем кадушки. Матушкины руки в муке. Вот она хлопает, и мука белой пылью сыплется на опару. А матушка обминает, делит, чтобы отправить кусок в другую кадушку, где уже замешано тесто для завтрашнего хлеба.

И старая Лисица, чьи волосы белы, а глаза слепы, прядет нить. Нить скручивается тонкая да легкая, такая у нас, зрячих, не выходит.

— …и призвал тогда медведей, произнес слово тайное…

— Это сказки, — горло перехватило. Сказки. Конечно. Воины, которые на медведях ездили. И сражались с ними бок о бок. — Это… просто сказки.

— Допустим, — Одинцов знал, когда стоит отступить. — Но тот твой сосед, о котором ты говорила.

А еще просила не лезть в это, потому что… наследство? Силу он мне передал. И Мрака тоже. А уж кем он мне являлся, какая разница?

Отец у меня один. И мать тоже. И останутся ими, что бы там он ни раскопал.

— Я сумел отыскать кое-что. Немногое, архивы погорели.

— И на кой?

— Ну… скажем так, не моя личная инициатива, — уклончиво ответил Одинцов. — Скорее пытались… скажем так, твой Мрак был интересен. Помнишь, вас… изучали?

Еще бы. Забудешь тут.

— Тогда было решено не разбивать связку, все же исследования — это не то, на что тратят силы во время войны, тем более когда такие, общего плана. А вот потом уже пытались анализировать. Он был полноценным зверем. Самостоятельным. И даже с зачатками разума.

— Это у тебя зачатки. А он был умным.

— Конечно.

Ну да, с больными и дурными не спорят.

— Вот и стали выяснять. Ведь те звери, которые получались после направленных трансформаций, они выходили более слабыми. Зависимыми. И жили год-два. Даже в лаборатории, — Одинцов замялся.

— Умники попросили тебя поискать рецепт? Тогда?

— Нет. Раньше. Я отказал. Пару… тяжело терять.

И не только мне. Эта дерьмовая привязка нам обоим крови попортила.

И еще, чую, попортит.

— Тогда я и вправду решил, что выхода нет. И эта собака…

Которая сдохла на моих руках. А я едва не сдохла следом. И это напрочь отбило желание экспериментировать.

— В общем, у твоего… не-отца, — он замялся.

— Я поняла.

— У него не было лаборатории. Эликсиров. Трав. Амулетов. Но он каким-то образом просто изменял собак. И получались Звери. Их знали в губернии. Отличные охранники. И стоили дорого. Вот… это я к чему. Что бы там он ни делал, это не будет сложно.

— То есть, рекомендуешь попробовать?

— А ты послушаешь?

— Нет.

— Вот и думай сама.

Сказал и замолчал.

Не ушел.

Слышу, как он сопит в трубку. Ждет чего-то? Чего именно? А на часах почти два. Вставать рано. И пора бы поспать. Хотя бы немного. Но я вот тоже сижу. Молчу. Держу эту треклятую трубку.

— Жене привет, — я почти решаюсь разорвать тонкую нить связи.

— Бекшееву скажи, чтоб парня не отпускал. За ним уже отправились.

— Конечно.

И… вспомнилось предсказание. Покойник. Что ж… сам виноват. Все виноваты сами. И я тоже.

Трубку я все же положила и закрыла глаза, откинулась, представляя… а ничего не представляя. В голове было пусто, а на душе — странным образом спокойно.

Ушел гнев.

Раздражение.

Даже обида. Я вдруг поняла, что её больше нет. И это тоже было неправильно. Мы ведь вместе столько лет. Разве не берегла я её? Разве не лелеяла? Не растила бережно? А она… таяла, таяла и совсем истаяла. Нечестно!

Надо встать.

Спать лучше в кровати. Но до нее дойти бы, а не хочется.

Сказки?

Сказки, сказки… дочь земли и воды. Одна коса черна, другая бела. Один глаз зелен, что трава весенняя, другой — синий, как вода озерная. Голос её тих. А слово таково, что сказанное, прорастает.

Лисица много историй знала.

Я? Какая из меня дочь… я давно уже сбежала. Из деревни. И от людей. Я ведь могла вернуться, туда, пусть даже ничего-то не осталось, кроме земли, но разве самой её мало? Я бы поставила дом. И поклонилась бы богам, ибо капище наверняка сохранилось. Сотни лет оно стояло, что ему еще каких-то пару?

Я бы подарила богам кровь.

Нашла бы мужа, как заповедано, и может быть тогда… сердце сжалось. Не может. Боги не вмешиваются в дела людские без особой на то нужды.

И в богов я не верю.

Думать надо рационально. Меня ведь учили. Рациональности в том числе. И умению держаться цели, потому что хорошая собака не бросит след… никогда не бросит.

Пальцы сдавили подлокотник.

Рационально.

Так… рационально, даже если мы отыщем место, откуда Мишку скинули, то… что? Ночью шел дождь, да и по утрам тут частенько туманы случаются. Запахи обычные, если таковые и были, давно уже смыло. Собака след не возьмет.

Я?

Я тоже не сумею, хотя мои следы остаются намного дольше.

И… и что? Куда можно прийти по этому следу, если вдруг получится? К месту, где Мишку убили. Хорошо. А там? Вот нашли мы какую-никакую поляну?

Меня все-таки повело. И сама не заметила, как провалилась в сон. А вот очнулась от солнечного света и запаха кофе.

Глава 17

Башня

«За масленицу с 12 по 19 февраля, в целях борьбы с самогонкой, полицией было проведено 111 обысков, отобрано 149 четвертей самогонки и 4 бочонка, составлено 40 протоколов за пьянство и 95 на самих самогонщиков».

«Протокол».

— У тебя получится, — сказала Софья.

Она переоделась, сменив одно глухое черное платье на другое.

— Что именно? — я подавила зевок и потянулась. Мать моя, мышцы хрустят и вообще чувство такое, что еще немного и рассыплюсь. Из кресла я вывалилась на пол и уже там выгнула спину.

Одежда грязная.

Я не чище.

А могла же как нормальный человек, до кровати добраться.

— Не знаю, — Софья устроилась за столом.

С картами.

— Но они говорят, что у тебя получится.

— Ага, — вот только мудрых карточных советов мне не хватает. Хотя ворчу. И кофе чуть примиряет с действительностью. Горячий и сладкий. — Время?

На часах почти десять.

Твою же ж… я не просто проспала. Я адски проспала.

— Почему не разбудила?

Спрашивать бесполезно. А вот поспешить стоит. В душ я не успеваю, но одежду сменю. Бекшеев зол будет. Если… если без меня не отправился.

А мог бы?

Мог. Я бы отправилась. Вот…

Переодевалась я так быстро, как могла. А уж до участка долетела во мгновенье ока. Даже почти не запыхалась.

— А я вам говорю! — громкий голос Сомова пробивался вниз, и Ник-Ник прижал палец к губам, а очи воздел к потолку, который давно бы стоило побелить. — Вы немедленно освободите юношу!

— Давно? — шепнула я.

— Барин говорил, что еще вчера, — Ник-Ник выглядел донельзя довольным. — Но вчера они вроде как договорились, а вот сегодня опять что-то заявился… этот твой…

— Не мой.

— Да ладно… не будь дурой, лови момент. Вроде ничего такой, хотя помятый. Зато по шмотью видно, что не с пустою мошной…

— Ник! — я нахмурилась.

— Так и помрешь, гордой и одинокой. Сегодня вот приперлись. Сперва этот… новый наш. Потом толстый такой и с ним еще двое. Мордастых. Что-то там говорил, но видать не то, если из кабинета его выпнули.

— В смысле.

— Да в прямом. Пинком под жирный зад, — Ник-Ник хихикнул. — Бекшеев еще сказал, что если толстый снова попробует, то сядет в соседнюю камеру. Правда, я не понял за что, то ли за взятку, то ли еще за что.

Камер у нас не так, чтобы много. Надо будет предупредить начальство, чтобы угрозами не разбрасывалось.

— Ну этот ушел, а наш велел к тебе кого послать.

— Чего не послали?

— Так… а кого? Медведь у этого вон. Сапожника нет, Барского нет, смену сдал и свалил. Молчун и Лютик с Ниночкой отправились.

Проклятье… я же хотела проводить вчера. Честно хотела.

— Отбыли?

— А то… Молчун к вечеру возвернутся должен. А пока вот так. Ну а где Тихоня бродит, так оно вообще только богам ведомо.

— И поверьте, я найду на вас управу! — возопил Сомов. — Вы не имеете права без оснований…

Я вздохнула. И направилась к лестнице. А Ник-Ник выбрался из-за стойки и за мной увязался. Как пить дать подслушивать станет.

Ну и пусть.

Стучать я не стала, просто открыла дверь и отметила, что ничего-то не поменялось. Будто Медведь вышел.

— Доброго дня, — сказала я ну очень вежливым тоном. — Андрей Павлович…. Александр Парфенович.

Сомову я тоже поклон отвесила. Он у нас самолюбив болезненно, да и злопамятен, хотя, конечно, обычно и самолюбие, и злопамятность свою сдерживает.

— Доброго, — градоправитель изобразил вымученную улыбку. — Зима Желановна! Ну хоть вы скажите этому невозможному человеку, что дело, конечно, до крайности неудобное, однако…

— Боюсь, я пришла сказать этому невозможному человеку, что подследственного отпускать никак нельзя.

Зевок я подавила.

А вот в животе заурчало этак, превыразительно.

— Заберут его, — добавила я.

Не то, чтобы у нас с Сомовым вражда. О нет, он политик старый, толковый, не один год на посту, так что давно уже умеет со всеми дружить. Но то, что меня недолюбливает, это ощущается. Но я не обижаюсь. Взаимно же ж.

— Одинцов звонил. Ночью, — я все же не справилась со вторым зевком. — Велел не выпускать. В доме трупы нашли. Пять. Пока. Но думает, что больше.

— Т-трупы? — Сомов слегка нахмурился. — Чьи?

— Женские вроде как. Но будут разбираться. А пока разбираются, то… оно вам надо в эти дела лезть?

— Князь…

— Думаю, князю тоже вопросы зададут. Пока велено придержать, чтобы не сбежал. Денька на два, думаю. Пока не прибудут…

— Это… это какая-то ошибка. Чудовищная ошибка, — Сомов вытащил платок и отер лоб. — Такой… приятный молодой человек.

Мы с Бекшеевым переглянулись. Это он про княжича что ли?

— Наверняка… вы уверены?

— Следствие… идет, — осторожно заметил Бекшеев.

Сомов закивал. И платок аккуратно сложил.

— В таком случае… что я могу сделать? Как-то… пообщаться… с молодым человеком. Заверить его, что… что все будет хорошо.

Ну да, а он возьмет и заверится.

— Тем более, что его батюшка был так обеспокоен… да, я хочу убедиться, что мальчик жив.

Мальчик?

Молчу. Вот проявляю взрослость и разумность, и молчу.

— Не вижу в том проблемы, — Бекшеев оперся на тросточку и поморщился.

— Я провожу, — предложила я. — Если хотите.

— Будьте… любезны.

Буду. Куда я денусь.

Ник-Ника за дверью не обнаружилось, зато внизу сидел давешний толстячок с портфелем. И пара мордоворотов с характерно-равнодушным взглядом. Интересно, где они вчера были-то? Или княжич решил, что со слепой бабой и без охраны управиться?

— Доброго дня, — сказала я, решив, что буду сегодня вежливой. Насколько это возможно.

И толстячок встрепенулся. А в глазах его появилась надежда. Правда, не совсем понятно, на что он надеялся.

— Зима Желановна… — слегка замялся Сомов, явно не желая встречаться с этим вот. — Позвольте представить, Окрестов Епифан Сигизмундович, доверенное лицо князя. И может, вы с ним дальше сами? Все-таки это его… подопечный. А у меня дела. Да, да, дела…

Как любой политик, Сомов в совершенстве обладал умением вовремя покидать сцену. И сейчас поспешно заверил Окрестова, что несказанно рад знакомству и сделал все возможное и невозможное, однако…

В общем, я даже не поняла, в какой момент Сомов убрался.

А Окрестов остался.

— Значит, все-таки… — сказал он с какой-то обреченностью. — Князь… будет очень недоволен.

— Сочувствую.

— И вами в том числе. Он… привык получать, что хочет.

Я пожала плечами и уточнила:

— Так вы идете?

— К-куда?

— Вниз. Сомов вот обеспокоился. И желает убедиться, что ваш княжич жив и все такое.

— Может быть все-таки… князь умеет быть благодарным и… — он махнул рукой, видно, сообразив, что смысла в уговорах нет, и сказал: — Ведите.

Я и повела.

Его.

Сопровождающие, конечно, качнулись было, изъявив желание тоже убедиться, но Окрестов махнул рукой и они остались. И уже там, на лестнице в подвал, он заговорил снова:

— Княжич… он весьма непоседлив. Эксцентричен.

— Выражаясь проще, обнаглевший от безнаказанности придурок.

Который настолько уверился в своей исключительности, что… стал убивать? Нет, Софья-то адрес назвала. И женщин там нашли. Но справедливости ради пока не ясно, как с ними связан княжич и связан ли вовсе?

Ну да Одинцов разберется.

Или кто там занимается этим делом.

Я толкнула дверь. И отступила.

— Прошу. Если хотите говорить, то говорите…

Окрестов вошел бочком, почему-то глядя на меня с подозрением. Думает, и его запру? Оно, конечно, можно, но в отличие от княжича я края видела.

— Простите! — донесся голос. — Это… это шутка такая?

— Какая?

— Где княжич?!

Я вошла. И поморщилась, до того тяжело резко пахло внутри апельсинами. И главное, февраль-месяц, какие апельсины? Чихнула вон даже. А потом увидела.

И… твою ж мать. Камера была. И очевидно, что ночью она не пустовала. Матрац. Старое покрывало комом. Шуба вторым. И… никого.

Что за…

Я дернула дверь. Открыта. А главное… пахнет резко. Апельсиновым маслом, которым решетку натерли.

— Вот… скотина.

* * *

Бекшеев, услышав про исчезновение княжича, все же лично спустился в подземелье. Хмурый. Раздраженный настолько, что Ник-Ник притих.

Апельсины.

Ненавижу апельсины. И главное, кто-то же знал…

— Где господин Гельшь? — толстяк стоял, заламывая руки.

— Вот именно, где? — Бекшеев развернулся к нему, и Окрестов застыл под тяжелым взглядом.

— Я не знаю!

А ведь не врет. Кажется, не врет. Может, и вправду не знает. Бледен и нервозен. И пальцы царапают темную кожу портфеля. Я чихнула и вышла-таки. Еще немного и нюх потеряю.

За мною ужом выскользнул Ник-Ник.

— Кто? — спросила я тихо.

— Понятия не имею. Вот те крест! — он широко размахнулся. — Нет, честно. Я вчера от Яжинского поздно вернулся, сюда вообще не заглядывал, сразу домой. Ну а утром… я пришел, а Барина уже того. Ну, проспал маленько, с кем не бывает-то?!

И вправду.

— Барин тебя не дождался?

— Когда он кого дожидался. Время вышло и свалил себе. Вон, даже дверь не запер.

Это не показатель. Дверь в участок никогда не запирали. Нужды не было. До сегодняшнего дня.

— А ты не спускался?

— На кой оно мне?

И вправду, на кой.

— Ночью тут только Барский был. Может, он? — предположил Ник-Ник.

Кто-то из своих. Определенно из своих. Кто-то, кто знает, насколько я ненавижу апельсины.

— Вот… сволочь.

Это я про княжича.

— Боюсь, — Бекшеев услышал. Он вышел к лестнице и поглядел на нее мрачно, как на врага. Тросточка цокнула о камень. — В этом есть доля моей вины. Я спросил у него про тот дом.

— И?

— Княжич испугался.

Стало быть, все-таки связан. С домом. С трупами.

— Сказал, что ничего не докажем.

Хрена с два.

— Потом что?

— Потом приходил Сомов, — Бекшеев замолчал и отступил к стене, пропуская возмущенного толстяка. Тот по лестнице взбежал с нехарактерной для его комплекции ловкостью. — Мы говорили. И мне показалось, что он меня понял.

Он-то понял. Вчера. А сегодня с утра его, надо полагать, побеспокоил самолично князь Гельшь. И Сомов решил, что вчерашние договоренности можно пересмотреть. С ним такое частенько случается.

Политик, что уж тут.

— Надо бы приглянуть, — потянул Ник-Ник, проводив поверенного хмурым взглядом.

— Бесполезно, — Бекшеев покачал головой. — Если он знает, где мальчишка, то точно не сунется. А если нет…

То смысла следить немного.

— Кто-то из своих, — я опять чихнула и вытерла нос рукавом.

— Когда я ушел, тут оставался Барский.

— Его дежурство, — Ник-Ник кивнул.

— Мог он?

Ник-Ник поглядел на меня. Я на него. Думать о таком не хочется, но… Барский.

С Барским мы познакомились в госпитале. Медведь тогда еще болтался между жизнью и смертью, не способный разобраться, куда ж ему надо-то. Одинцов лежал с истощением. Я… я тоже была близка к тому.

Софья впала в глубокую тоску, взвалив на себя вину за все и сразу.

А Барский играл на гармошке. Как же это бесило… госпиталь устроили в чьем-то особняке, в парадной зале. Мраморный пол, колонны в потолок. Лепнина. Позолота.

И кровати длинными рядами. Кто-то спит. Кто-то стонет. Кто-то тихо отходит во сне. Меня постоянно выворачивает, потому как шею магу я свернула, но и он не ушел с пустыми руками.

Одинцов то и дело впадает в забытье, начиная говорить с матушкой.

И этот…

Гармошка.

Чтоб Барский еще играть умел. Так нет же, возьмет с утра и пиликает, пиликает, откладывая в сторону лишь когда пожрать приносят. И я начинаю ждать обеда. Не потому, что голодна — еда в теле все одно не задерживается — но просто ради тишины. Мне так хочется тишины.

Тогда я с кровати-то встала лишь затем, чтобы взять подушку и добраться до той койки, на которой лежал Барский. И его гармошка. Я надеялась накрыть его голову подушкой и придавить.

Хорошенько так.

И главное, почти добралась.

— Бесит, да? — Барский не дал мне упасть. Придержал за локоток и позволил сесть рядом. А потом сунул в руки кружку с остывшим чаем. — Пей. Помогает.

Чай был сладким до того, что сводило зубы. Но как ни странно, я сделала глоток и… и меня не вырвало. Впервые за всю неделю — не вырвало.

А он поднял гармошку и запиликал.

— Я тебя все одно удавлю, — пообещала я тогда.

— Ага, — он убрал её ненадолго. — Если силенок хватит.

— Зачем ты это делаешь, — Одинцову хватило сил только, чтобы набок повернуться.

— Это бесит. Всех.

— А смысл?

— Человеку, которого что-то бесит, помирать уже не хочется.

Это был очень альтернативный метод лечения и…

…у самого Барского что-то там не ладилось. Внутри. Под магическую мину попал. Видимых повреждений нет, а тонкое тело покорежило.

Я помотала головой.

И выдохнула честное:

— Не знаю.

А Ник-Ник, глянув на меня с жалостью, сказал:

— Еще как мог.

Ник-Ник Барина недолюбливал. И если сперва еще это в глаза не бросалось, то уже потом, в имперском госпитале, где мы все оказались в конечном-то итоге, его неприязнь выбралась из тени.

Дело даже не в Барском.

Дело в женщинах.

В тех нарядных, таких удивительно чистых медсестрах, что улыбались на шутки Барского. А Ник-Ника будто не замечали. И в пухлой тете Клаве, поварихе, лично приносившей Барину обед, когда того скрючивал очередной приступ.

В докторе Негрецкой, что повадилась проведывать Барина трижды в день.

В остальных, тянувшихся к нему, хотя сам-то Барский женщин будто и не замечал.

Теперь вот в глазах Ник-Ника мелькнуло нечто, похожее на сочувствие.

— Она добрая, — сказал он Бекшееву. — И еще собака. А собаки стаю не бросят. Даже такую поганую.

Он сплюнул бы, но не стал. Сгорбился. Глянул на лестницу, что вела наверх. Подумалось, что участок пустой, загляни кто… кто?

Кому тут что от полиции надо?

— Барского бабы любят. А он любит деньги. Очень любит. И жить, ни в чем себе не отказывая. Костюмчики вон, на Земле шьет, под заказ. И ткани — не нашинское сукно. Рубашечки его батистовые. Запоночки. Откуда золотишко?

Ник-Ник руку сжал. И разжал.

— Их пятеро в бригаде было. А выжил только Барский… чудом вроде как.

— И в этом виноват? — не выдержала я.

— Да нет… там дело мутное. Фрицы, как отступали, мины ставили. В школах. В домах. Мосты там или госпитали, банки… да все, почитай. И из того городка польского они очень быстро уходили. Наступление же вовсю развернулось. Так вот… был банк. И были мины, которые вроде как обезвредили. А потом бах и четверо в хранилище полегли. Барского же только взрывною волной задело.

— Так, что сам едва не издох.

— Это да… только зачем он потом, уже после войны, возвращался туда? Приятелей проведать? Цветочки на могилку возложить? А сразу оттуда на Дальний рванул, хотя мог бы в столице остаться. Выбрать любую бабу из тех, что за ним вились. Он же ж смазливый, только свистни. Но нет, на Дальний полез. А знаешь почему? Да потому что ни ты, ни Медведь, ни остальные… мы не задаем ненужных вопросов.

Это да.

И… могло бы быть правдой?

Могло бы. Мародерство… скажем так, не приветствовалось. Да и если бы поймал кто на грабеже, могли бы и под трибунал отправить. Но это если бы поймали.

А так…

Война. Всякого хватало.

— Думаю, они тогда много хранилищ… разминировали. А списки, чего там было, не всегда имелись. Так что… была у Барского нычка. Но ни одна не вечная. А к жизни красивой он привык. Поэтому, если бы ваш княжич предложил правильную сумму, Барский пошел бы навстречу.

Ник-Ник замолчал.

А я…

Тошно. Я и думать о таком не хочу, но не получается. Барский… он не знал про тот дом. Про трупы. Про… зато мог решить, что мальчишку все одно выпустят. И если так, то какая разница, раньше или позже? Особенно если пару часов свободы могут принести ему выгоду.

Я помотала головой.

— Проверить легко, — сказала я спокойно.

— И как?

— Масло. Апельсиновое. На редкость цепкий запах. И если это Барский, то запах на нем останется.

Только нам еще на побережье. Пока светло.

Бекшеев вздохнул.

— Княжича объявим в розыск. Благо, повод имеется. К Барскому можно по дороге? Проверить?

Я кивнула. И Бекшеев продолжил.

— Ты останешься здесь. Протоколы вчерашние оформи нормально. И отправь кого… кто тут еще остался?

— Тихоня? Молчун к вечеру вернуться должен, обратным паромом. Может…

— На паром княжич не сунется. Должен сообразить, что там его в первую очередь ждать будут. Есть… альтернативные варианты?

И на меня смотрит. А я что?

— Есть, — говорю. — Как ни быть? Тут же рыбаки. И у каждого, считай, лодка. А до земли недалече. Так что, если денег нормально даст, доставят в лучшем виде.

В человеческую сознательность я не слишком верила.

— Хорошо… в таком случае, нужно связаться с Лезинском. Ориентировку дать.

Бекшеев все же подошел к лестнице.

— Оставайся, — предложила я. — Ты этим вот и займешься. А я… попробую поискать место.

— Тогда его возьми. Не ходи одна.

Забота?

Скорее разумная предосторожность.

— А протоколы? — влез Ник-Ник. Он терпеть не мог писанину.

— Вернешься и оформишь.

Глава 18

Король мечей

«Если вам необходимо заготовить большое количество хрена, рекомендуем использовать маску для подводного плавания. Маска предохранит глаза, загубник обеспечит герметичность, а трубка позволит дышать чистым, без запаха хрена, воздухом»

«Советы по домоводству»

Оставаться в участке Бекшееву совершенно не хотелось. Он должен был бы…

В том и дело, что он должен был связаться с Одинцовым, выяснить, что там с домом. И с князем. И рассказать, что сам — идиот. Покаяться. Хотя на хрен оно кому там это покаяние сдалось. Скорее уж нужно будет решить, как искать княжича.

Если он…

Нет, наверняка причастен. И помолчи Бекшеев тогда, мальчишка бы сидел спокойно, уверенный, что утром папенька найдет нужных людей и его отпустят.

Но Бекшеев заговорил.

И княжич понял, что еще немного и бежать станет поздно. Вот и… подкупил? Наверняка. Только кого? Барский… мало информации.

Опять мало.

— Сначала давай к этому… Барскому, — он сумел-таки подняться по лестнице, и нога почти не ныла. — Вдвоем.

Потому как докладывать о неудаче — еще то удовольствие.

— Никонов, потом вернешься. Протоколы.

— Куда я денусь.

А ведь утром в участке был только он. Сонный. Растрепанный. И дремлющий прямо за столом. Он и при виде Бекшеева только зевнул и на другой бок голову повернул.

Мог ли?

Почему нет.

Во сколько он явился? Сменил Барина. А сам… сам спустился и открыл дверь? Её определенно открыли ключом, но дело-то в том, что ключи лежат в ящике стола. И взять их может любой.

Нет.

Если бы он, тогда маслом бы пахло. И Зима ощутила бы этот запах. Да и не только она. Запах и вправду резкий, едкий. И сейчас он осел на одежде самого Бекшеева. Но этот — слабая тень. А от Ник-Ника апельсинами почти не пахло.

Выпустил? Вернулся домой? Помылся? Можно ли запах смыть? Полностью — точно нет. А вот смыть, а потом опрыскаться туалетной водой?

— Что? — Ник-Ник повернулся к Зиме. — Скажи ему, что я ею всегда пользуюсь!

— Всегда, — Зима опять чихнула. — И всегда без меры. Выливает полгаллона за раз!

— Просто вода хорошая. «Роковой брюнет». Может, слышали?

— Нет, — вынужден был признать Бекшеев. Была ли хорошей эта туалетная вода, ему судить сложно. Но вот что слабый аромат апельсинового масла она перекрывала напрочь, это да.

— Зря. Я по случаю взял.

— Ящик, — наябедничала Зима.

— Так… за треть цены… — он осекся. — Вот вам крест, что не я… Барский это. Всегда скотиной был.

* * *

Телефон имелся и в участке. Правда этот — в потемневшем от времени, потрескавшемся корпусе. И трещины ощущались под пальцами. А в трубке что-то пощелкивало и шелестело.

Но с нужным номером соединили сразу.

И Одинцов, что характерно, на месте оказался.

Выслушал спокойно. Молчал… долго молчал.

— Плохо, конечно. Но кто ж знал.

Слабое оправдание. И главное, чем дальше, тем более виноватым себя Бекшеев ощущает. Что стоило вчера промолчать? Или вот вовсе остаться в участке. Останься он, небось, никто бы не рискнул выпустить заключенного.

— Что там? — задал он вопрос.

— Дом. Вроде как принадлежит некоему Савелию Севастьянову, мещанину семидесяти семи лет отроду, но в местной жандармерии такого не значится. Да и дворники клянутся, что никакого Севастьянова в глаза не видели. А дом вроде как пустой. Снаружи так кажется, хотя защита на нем просто. Крепкая.

— Следы?

— Вот следов внутри хватает. Дом-то давненько используют. Если поначалу, может, и опасались чего, то потом расслабились, — в голосе прорезаются такие нехорошие нотки.

— Сколько?

— Пока извлекли семерых, но чуется, что далеко не все.

— И?

— Двух опознали.

— Проститутки?

— Они самые. Из тех, что подороже. В розыск-то их подали, вот по зубам и удалось сличить.

Замутило.

И чувство вины стало почти невыносимым. Хотя какая тут вина? В чем? Бекшеев ведь не убивал. И парень этот… не факт, что он.

— Гельшь?

— Пока старшему предъявить нечего, но задержали. По вашей линии пошел. Там-то изрядно накопали, одна перепродажа госзаказов может на измену потянуть. И потянет, если окажется, что он знал про эти игрища и покрывал их.

— Может… ненарочно?

— Нет, одну еще можно по случайности. Двух, если мальчишка имел… нестандартные наклонности, — все же некоторые темы Одинцов обходил стороной. — Но семеро? Да и на телах есть следы. Убили их не сразу.

Бекшеев не сдержался.

Нехорошо ругаться. Но иногда хочется.

— Найдем, — спокойно отозвался Одинцов. — Идти ему некуда. Там все же Восток, дорог немного, а без дороги не рискнет. Мальчишка же.

Мальчишка, причастный, если они не ошиблись, к смерти семерых.

— Я тревогу поднял. Да и… счета папенькины заблокированы. Теперь, если с чековой куда сунется, там его и возьмут. А он же ж привык с чековой, налички при себе немного. Поэтому просто терпение. И расскажи, что там у вас. Мальчишку и вправду убили?

— Вправду, — Бекшеев понял, что отпускает.

Прав Одинцов.

Княжич, судя по всему, еще та сволочь, но и сволочам надо где-то спать и что-то жрать. Тем паче таким, привыкшим к комфорту.

Выйдет.

Даже если его на Большую Землю переправят, то городишко на той стороне один — Лозинск. И не сказать, чтобы большой. До другого — сотня верст, если по железной дороге. И та одна. Морем? Морем тут ходят охотники на морского зверя да рыболовы. Никаких тебе пароходов с теплоходами.

С отчаяния, конечно, можно и рискнуть. Но вопрос, насколько княжич отчаялся? Да и к тому же, деньги… он что-то да заплатил, чтобы выбраться из камеры. И что осталось?

— Ты рассказывай, — велел Одинцов. — Там уже на двоих чего и решим.

Рассказ много времени не занял.

— Все-таки свои… Барский — возможно. Даже вероятно. Он и вправду деньги любит. И да, думаю, прав Ник-Ник, саперы ведь в разных местах оказывались. И многое тогда мимо казны прошло. Правда, врать не стану, что видел и точно знаю. И за руку я его не ловил.

Заместитель начальника Следственного комитета Его императорского Величества замолчал. А потом высказал-таки сомнения.

— Но… как-то это… слишком нарочито, что ли?

Шелест в трубке усилился.

— Он, может, и вор, но не идиот… совершенно точно не идиот. Зачем ему так подставляться? В свою смену. Масло это… он ведь внизу частенько бывал. Ты вон сам сказал, что он сидел рядом с камерой. А стало быть, и трогать её трогал. И запах сохранился бы по-любому. Но его наличие объяснить было бы легко. Как и любому другому.

— Ключи?

— Еще проще. Тоже и в руки брал. И хранил. Если там вовсе основные использовали. Комплектов ведь всегда несколько. Одни внизу. Проверял?

— Нет, — вынужден был признать Бекшеев.

— Ничего. Со временем присобачишься.

— С бумагами иначе.

Информация на них статична. Она не спешит. Не меняется. Не норовит солгать. Не так, во всяком случае, как люди.

— Верю. Ненавижу бумаги… так вот, с отпечатками можешь поиграть, но готов поклясться, что будут или Барина, или еще чьи-то… а вот масло это. Зачем оно надо?

Ответа Бекшеев не знал.

А потому решился спросить, раз уж с разговором заладилось.

— Остальные как? Кому здесь можно верить-то?

— Никому. Из этих, — спокойно и без раздумий ответил Одинцов. — Себе можешь. Зиме. Софья… она почти беспомощна, так что по городу разгуливать, освобождая убийцу или в чем ты там её подозреваешь, не станет.

И снова почудилась в словах насмешка.

— Тоже думаешь, что я спятил? — поинтересовался Бекшеев. Там, на большой Земле, в Петербурге благословенном, подобных вопросов не задают. Во всяком случае, не так прямо.

— Была такая мысль. Ну да… с кем не бывает. А теперь, если все так, как есть… я отправил адъютанта. Передашь ему бумаги, как появится. Или что там у тебя.

И с чувством выполненного долга отойдешь в сторону, позволив другим делать свою работу. Они ведь опытней. И удачливей.

И на войне были не так, как ты, в тиши кабинетов.

Глупые мысли. Это подросткам простительно обижаться, а Бекшеев давно уже взрослый.

— Расскажи, — звучит не просьбой, почти приказом. И Одинцов подчиняется.

— На самом деле я их не так, чтобы знаю. Мы тогда в один госпиталь провалились… Зима рассказывала?

— Кое-что, — Бекшеев ответил уклончиво. — Вы попали в ловушку. И накрыло.

— Да… накрыло хорошо. Шли… всего пять верст, а будто сотню отмахали. Медведь кровью истекает, в беспамятстве. Софья не лучше, но хотя бы легче. Это много значит там, что легче… мы с Зимой за двоих. И надо бы бросить. Но не простит. Это страшно. Тогда. Да и теперь тоже. Вот… а по следу — охотники. Ищейку-то она сразу выловила. А вот маг опытным оказался. Не пророк хотя бы… пророк ушел. Я так думаю. Или нет? Я одно время хотел выяснить, но как-то оно все не до того было… а потом понял, что времени прошло столько, что смысла в этом нет.

А в чем он есть, смысл?

В окне сером? В зыби, что по ту его сторону? Оседает и на стекле, и на сизых ветвях плюща? В острове этом? В жизни?

— Так вот… маг тогда Ищейку нам подсунул, а как взяли её, то и ударил. Хорошо так… мой щит сходу в дребезги. Ну и сил-то никаких… вот. А Зима выстояла. Чудом, не иначе. И притворилась мертвой. Поняла, что ублюдок не устоит… ему бы второй волной бахнуть. Да видать силенок не осталось. Маги, они ведь тоже…

Не вечные.

В стекле отражается Бекшеев, бледная тень себя. И страшноватая, по правде.

— Вышел поглядеть. Снять трофеи. Честолюбивый, с-скотина. И охотник. Охотники, они не могут без трофеев. Натура такая. Склонился над нею, номер с шеи снять. Вот она в горло и вцепилась. А тот, поняв, что все, отходит, и выплеснул силу, что была. Всю. Другой кто бы вспыхнул, но ведь Ищейка. Они крепкие.

И живучие.

Как сам Бекшеев. Шансов у него было немного. Если вообще были. Потом уже сказали, что повезло неимоверно. И раз так, то не стоит испытывать судьбу. А ему вот неймется.

— В общем, так нас и нашли, подыхающими, — голос Одинцова звучал тихо. — И доставили… так вот. Ник-Ник. Никонов. Николай. Отчества сходу не вспомню, уж извини. Ранение в живот. И серьезное, если дальше отправили. Дар у него был… но вот понимаю, что мало помню. Он все время жаловался. На то, что душно и нечем дышать. Или что сквозит. На теплую воду. И слишком горячий чай. Холодный. Сладкий или наоборот. На то, что еда невозможная. На погоду… натура такая.

Здесь Никонов, если и жаловался кому, то не Бекшееву.

— Письма, — спохватился Одинцов. — Он не писал писем. Все кому-то… там, когда уже на поправку идешь, особо и заняться нечем. Газеты вот читать, если врачи позволяют. Многие после контузии ведь, им читать нельзя. Еще радиоспектакли очень выручали. Ну и письма… кому дозволено, те писали каждый день. И порой по нескольку штук. Другие еще надиктовывали. Сестрам там. Волонтеркам. А вот Ник-Ник никогда. Молча бродил со своей капельницей. У него что-то там не ладилось после ранения. Не заживало или как-то не так, я карту, если хочешь, запрошу.

— Запроси.

— Вот… еда не усваивалась почти. И худел. От этого бесился. Или еще отчего. С Барином всегда ругались. Тот наоборот — душа компании. Улыбается. Шутит. И сам тоже по стеночке… у него после контузии приступы начались. Вроде эпилептических, только хуже. Больнее. И обезболивающие не спасали. А его, бывало, скрутит в узел, но он все равно скалится, шипит, хрипит, отхрипит и разгибается, чтобы очередную шуточку…

Сложно представить. И… то ли это, что Бекшеев должен знать? Какое отношение эти приступы имеют к пропавшим девушкам? Как и шуточки?

— Люди, — Одинцов вряд ли умел читать мысли. Никто не умеет на таком-то расстоянии, невозможно это. — В них дело. Всегда дело именно в людях. Пока не разберешься в них, ты ничего не поймешь.

— Я никогда с людьми особо не ладил.

Признаваться в своей слабости тошно. Хотя, казалось бы, что такого? Он всегда работал с бумагами. С данными. Цифры. Факты. Никаких людей, одна лишь статистика.

А она не лжет.

— Ничего. Научишься. Вот… Медведь… тут, что бы ни случилось, это не он. Законопослушен до мозга костей. Более того, он служил в личной гвардии, откуда и напросился воевать. А там, сам знаешь, менталисты не зря хлеб едят. Было бы что-то не то, давно бы убрали. Он же трижды подавал рапорт, прежде чем высочайшее дозволение получил.

И тем подозрительнее.

— Менталисты были до.

— Вот! — непонятно чему обрадовался Одинцов. — Вижу, понимать стал. Люди меняются, но… тут дело такое, сам понимаешь, менталисты не только за чистотой помыслов следят. Некоторые вещи они вбивают намертво. Так что Медведь скорее сдохнет, чем закон нарушит. Хотя… все равно не сбрасывай.

— Не буду.

— Сапожник… самый мутный тип. Убивал он. И много.

— С чего ты взял?

— Чувствуется такое. Там… как-то быстро учишься различать, что ли? Или это от Зимы? Связь наша ведь в две стороны работает.

Почему-то слышать о связи было до крайности неприятно.

— Ну и вот. Его Софья привела. Она… она долго была не в себе. Её вовсе списать собирались подчистую, решили, что срыв, что все, с концами. И уже шли разговоры о переводе в Тихую обитель.

…о которой такие слухи ходят, что лучше сразу уж в петлю.

— А она однажды встала и пошла. Лежала, лежала, а потом раз встала и пошла. Куда — не понять. Вернулась уже с Сапожником. Он, к слову, не лучше её выглядел. Лицо белое. Глаза мертвые. Лысый и в шрамах весь, будто из кусков собирали. Вот… Софья и говорит так, что он хороший. Тогда, кажется, он и очнулся. Посмотрел на нее. И промолчал. Еще помню врач наш, Лещинский… твоя матушка знать должна, спроси если что.

Спросить можно, но вряд ли она ответит.

— Весьма удивился. Мягко говоря. А потом велел кровать еще одну поставить. Рядом с Софьиной. Они… да, вот про Сапожника лучше у нее спросить. Они тогда много разговаривали, но о чем — тут только сами и знают.

О той женщине, которую Сапожников-старший не одобрит?

О чем-то ином?

Или та женщина — Софья… хотя нет. Пророчицу, пусть и с заблокированным даром, любая семья приняла бы. Значит, дело не в ней.

— Тихоня… опасный человек.

Надо же, а по собственным Баринова впечатлениям ничего-то особо опасного в Тихоне не было. Обычный парень.

— Специалист по… интенсивным допросам. И очень хороший. Последний год этим, считай, и занимался. Ранили его случайно, не сильно, но закрыли, потому как штатный менталист поставил запрет на возвращение в армию. Тихоню это дико злило. Он-то сам неразговорчивый…

А еще бывший пластун.

И значит, способен… что? Преодолеть пару верст? Может, даже с грузом? Забраться на гору? Свернуть мальчишке шею? Выпить крови… кто, как не пластун лучше других знает те, альтернативные способы восстановления, о которых вслух не говорят.

— К мозгоправу он ходил по три раза на дню, и поверь — не добровольно. Но после становился спокойнее, вроде. Хотя вернуться все одно не позволили. Приписали к Медведю. И да, под особое наблюдение. Раз в год обязан был показываться менталисту. Раньше точно обязан был, потому что предписание минимум на пять лет идет. А там вот могли и снять. Я проверю. Кто там еще остался?

Лютик.

Его Бекшеев видел мельком.

— Лютик… уволился по собственному. Возраст уже. Про него знаю совсем мало. Вроде обычный дед, с виду, но проходил по особому отделу. С нами ехал. Прибился. Помогал… поить там. Кормил. Меня в том числе. С ложечки. С прибаутками все, с шутками… но сказать, что что-то про него знаю, не скажу. Вязать вот любит. И Молчуна научил. У того с руками беда. Насколько знаю, тоже охотился. Зимой застудился, началось воспаление суставов. Как-то гасили, гасили, но тут нормальное лечение нужно было. Но сам понимаешь, какое там лечение… вот и запустил до крайности. Целители уже сделали, что могли, только и они не всесильны. Пальцы Молчуну нужно было разрабатывать. Вот Лютик со своим вязанием. Это даже забавно было. Сидят оба и петли считают…

Одинцов замолчал.

Забавно?

Ничего забавного.

— Восстановили его. Насколько могли. Но…

— Сам на кого думаешь?

И снова молчание. Долгое. А потом становится ясно: ответа не будет. Что правильно. Очень правильно. Но с именем было бы проще.

Глава 19

Дьявол

«Аркан этот имеет дурное значение и в прямом своем изложении обозначает искушения, пороки, свойственные человеку ли, выбранному ли пути. Следует особо опасаться следующих сочетании в раскладе…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения»

Ник-Ник на лестнице оттеснил меня за спину и буркнул недовольно:

— Не маячь.

Спорить я и не стала.

Обретался Барский не где-нибудь, а в доходном доме на Малой рыбацкой, весьма своеобразном строении о трех этажах и парадной, белым мрамором отделанной. Некогда принадлежавший почтенному купцу дом после смерти оного купца отошел вдове. А та уже и взялась за дело со свойственною породе хваткой. На первом этаже в итоге разместилась пара лавок, а вот квартир в итоге вышло всего четыре, причем в одной обреталась сама Санфеева с то ли приживалкой, то ли компаньонкой, мрачной женщиной, тяготевшей к черным нарядам. Вторая отошла купцу Селивестрову и его семейству. Кто был в третьей — не знаю, но вот Барскому досталась четвертая.

Третий этаж.

Мрамор.

И позолота, несколько поистершаяся, но все же. И мысль такая вот, не отпускающая. Откуда у Барского деньги? Нет, платили нам… скажем так, платили нам неплохо.

Раньше.

Когда нужда была. Да и после не обошли. За военную пенсию неплохо жить можно.

Но не здесь.

Не в центре, почитай.

Не там, где в парадной телефон, а при нем — лакей, готовый исполнить малые поручения. Где чай подадут в любое время дня и ночи. Да и не только чай. Тут, помнится, можно договориться, чтобы и обеды с ужинами готовили.

Ну или доставляли, ежели мастерство Санфеевской кухарки не устраивает.

Откуда…

Не стоит задумываться. Это… лишнее.

Совершенно.

В коридорах пахло сдобой и духами. И еще неуловимо — апельсинами. Я опять чихнула. А Ник-Ник, зыркнув исподлобья, отступил в стороночку. А потом уже постучал в дверь. Вежливо так. Вежливость ему не особо-то свойственна.

Тишина.

И Ник-Ник стучит чуть громче.

Но все одно тишина. И главное, запах апельсинов… он становится сильнее. Он сочится из-под двери. И Ник-Ник нажимает на ручку. А та идет вниз. И дверь беззвучно открывается.

Вот так.

Нехороший признак. Очень нехороший. Настолько, что Ник-Ник выругался под нос и на меня поглядел.

— Что там? — поинтересовался он.

— Апельсины. Воняют.

Теперь, когда дверь больше не была преградой, этот треклятый аромат расползался по площадке. И с каждым мгновеньем крепчал.

Я зажала нос пальцами.

И решительно толкнула дверь.

— Погоди…

— Да нет там никого, — прогудела я. Дышать приходилось ртом, но все одно помогало слабо. Но сказала и… поняла, что да.

Никого нет.

Только Ник-Ник не поверил. Он вытащил револьвер и взглядом указал мне на стену. Смешной. Но спорить не стала. Прислонилась и приготовилась ждать. Благо, недолго. Вернулся Ник-Ник раньше, чем я соскучиться успела.

— И вправду никого, — он сунул револьвер в кобуру. — Вообще странно тут все.

Ник-Ник махнул на дверь и даже поклонился издевательски. Сволочь, говорю же. Но…

Шаг.

Прихожая невелика. И… апельсины. Ненавижу апельсины. И главное, ладно бы еще настоящие. А эти вот… Я осторожно убрала руку.

Нас ведь учили.

Всякому.

Не всегда ведь след ясный. Об ищейках знают. От ищеек пытаются защититься. И резкие запахи — пожалуй, самый известный способ.

Ненавижу.

Чувствую, как разбухает там, в носу, перекрывая дыхание. Надо… успокоиться. Выпустить… моему чудовищу везет в последние дни. Но сейчас трансформация частичная.

Контролируемая.

Контроль — это основа основ. И у меня с ним никогда-то не ладилось. Но получится. И… тяжесть в носу отступает. Сопли вот остаются, их вытираю рукавом, а Ник-Ник морщится, но платок протягивает.

— С-спасибо.

Голос звучит глухо.

Вот тоже интересно. В реальности трансформация не так уж сильно сказывается на внешности. Да, черты слегка изменяются, плывут, а важны скорее внутренние изменения. Но почему-то всегда задевает голосовые связки.

Апельсин… все же запах яркий. И другие перекрывает. Но здесь, в коридоре, следы. Капли масла… да, кто-то взял ароматическое масло и капля упала. Вот эта, крохотная, впиталась в паркет. Вторая легла на круглый столик.

Дальше…

Я шла по следу этих капель, пока не добралась до лужицы, что расползлась под опрокинутым флаконом. Трогать его не стала, присела и указала Ник-Нику.

— Возьми.

Если повезет, получится снять отпечатки пальцев. Но что-то подсказывало, что не повезет. Хотя… вдруг да Бекшеев повторит свой фокус?

Ник-Ник вытащил второй платок, в который и завернул флакончик.

А я огляделась.

Беспорядок.

На полу пыль. На подоконнике — вереница бутылок, подозреваю, что пустых. Зеркало с трещиной, длинной такой, пересекающей стекло от одного угла до другого. Вспомнилось, что смотреться в разбитые зеркала — дурная примета.

И я отвернулась.

Тем паче, рожа жуткая. Пусть даже сейчас я все же больше человек, только вот глаза пожелтели окончательно. И…

Рубашки на полу. В стороне — мятый пиджак. Ботинки на грязном покрывале. Подушки разбросаны, но… нет, это не следы борьбы. Слишком все… пыльное.

Старое.

Будто тут и прежде так было.

— А он все-таки изрядная свинья, — сказал Ник-Ник с чувством глубокого удовлетворения. — Даром, что гостей не любил.

— А ты напрашивался?

— Само собой. Любопытно же было глянуть, как люди живут.

Ну да. К нам он тоже заглядывал пару раз.

В столовой — стол из темного дерева. И пятно то ли сока, то ли вина, разлитого, да так и впитавшегося в древесину. Груда тарелок, что стояли на дальнем конце. И здесь к вони апельсина примешивался легкий запах гнили. На полу валялись куриные кости.

Да уж…

Неожиданно.

Он что, даже прислугу сюда не впускает?

Хотя… видимо, не впускает.

— Что здесь происходит? — нервный голос заставил меня разогнуться и, само собой, я впечаталась затылком о столешницу.

И зарычала от боли. Поэтому Ник-Ник поспешно заткнулся, хотя по роже видно, что смешно ему. А чего тут смешного?

Зато запонку нашла.

Золотую.

— Божечки милосердные! Что тут твориться?! — трубный глас купчихи Санфеевой заставил меня поспешно убрать находку в карман.

Это не воровство.

Просто… что-то с ней не так было, с этой запонкой.

— Да что он…

Санфеева Дорофея Ильинична была дамой корпулентной, внушающей уважение. И костюм из светло-серого, с искоркою, сукна лишь подчеркивал серьезные формы её. На массивной груди белой пеной морской поднималось кружево, ныне примятое ладонью.

— Как он мог… как он мог! — возопила она, устремив взгляд в потолок. — Где он?!

Преисполненный искреннего возмущения вопль её разлетелся по комнатам.

— Самому знать бы хотелось, — с печалью произнес Ник-Ник, отодвигая стул. — Вы присядьте, Дорофея Ильинична. Присядьте. Такие волнения…

— Стол! Из дубу деланый! — она провела ладонью по столешнице. — Полированый! Лакированый! Попортил, иродище поганое…

— Не трогайте ничего! — взмолилась я, уже понимая, что придется тяжко. Но суровый взгляд выдержала. — Тут могут быть улики.

Дорофея Ильинична рухнула на стул, должно быть, тоже из дуба деланый, если даже не скипнул.

— Как давно вы Барского видели? — спросил Ник-Ник.

А она, вытащив откуда-то из кружева платок, принялась обмахиваться.

— Паркет… береза карельская, еще супруг мой… весь изгваздал… и пылища какая! Я ж ему предлагала! Я ж говорила, что уборка входит в аренду… а он мне что?

— Что?

— Что, мол, чужих не любит. Не пущал! Ни кухарку, ни горничную. Даже меня не пущал!

Надо же…

— Я ж тогда крепко нуждалась, — словно оправдываясь, произнесла Дорофея Ильинична. — Супруг мой отошел, осталась я одна, сиротинушка… голым гола, бедным бедна… кажную копеечку считала.

На пухлых пальчиках её поблескивали колечки, а из кружева нет-нет да выглядывали гладкие бока жемчужин.

— Тогда-то и решилась дом переделать. Но публики приличной, понимающей, мало. А тут он… и сразу мол, готов плату за пять лет внести.

Интересно.

И взгляд у Ник-Ника выразительный. Мол, я же тебе говорил.

— Только, мол, условие, чтоб ко мне никто не хаживал.

— Совсем никто?

— Никто. Соседей и то не пущал. У нас вон Селивестров — человек в высшей степени обходительный. Всегда-то к себе приглашает. А этот… ни к нему, ни к себе. Баб и то не водил! Я уж, признаться, решила, что он того… совсем на войне пораненый, — доверительно призналась купчиха. — Меня-то младшенькая Селивестрова просила узнать. А что, мужчина видный, небедный… ежели так-то. Но увы, увы…

Странно это.

До боли.

— Он-то грязную посуду, как наберется, в ящик и выставлял. За дверь. Чистую после забирал. А тут вот уж седмицу, как никак.

Семь дней?

Что это значит? И значит ли хоть что-то, кроме того, что с Барским приключилась хандра.

— А сегодня не появлялся?

Она призадумалась.

— У Проньки спрошу. Он, поганец, стоял всю ночь, если спать не повадился… позвать?

— Позовите, окажите милость, — Ник-Ник попытался изобразить очаровательную улыбку, но вышло хреновато. Впрочем, купчиха зарозовела. И поднялась этак, неспешненько.

— Не старовата для тебя? — шепотом поинтересовалась я.

— Не всем же судьба богатого муженька подарила, — Ник-Ник огрызнулся не зло. — А женщина видная. Одинокая. Что думаешь?

— Был он дома, — я вытащила запонку из кармана. — Вот. Узнаешь?

— А должен?

— Вчера на нем такие были. Он их по средам надевает. Смотри, с гранатами.

— И чего?

— Не придуривайся. Ты не такой тупой, каким хочешь казаться, — я перевернула запонку пальцем. — Видишь? Крепление обломано. А они качественные. Я знаю эту фирму.

Дорогая.

А еще на Дальнем их представительства точно нет.

— Мог сам сломать.

— Мог, — согласилась я. — Но домой он заходил. Должен был.

Тут Ник-Ник не стал спорить. Да и купчиха, вернувшаяся с компаньонкой и сонным лакеем, который отчаянно пытался подавить зевоту, подтвердила: Барский домой возвращался.

Поздно. Сиречь, рано. В четвертом часу утра. Или ночи. Тут уж как оно удобнее кому.

Это уже не Санфеева, это уже Пронька. Он и в журнале написал, потому как положено. Жилец прибыл. Ключа, правда, не получал, потому как доверия у него к Проньке не было, а потому ключ от квартиры с собою таскал повсюду.

А так-то что…

Ничего.

Выходить не выходил.

Гости? Не было гостей. Ни к нему, ни от него. Пронька снова зевнул широко так, заразительно. А я вот задумалась. Если Барский вернулся, то… где он?

Где, мать вашу?

Я прошлась по комнатам. Хоромы были… загаженными. Мягко говоря. Громадная кровать под балдахином, и комки грязного белья. Треснувшая подушка, пух из которой осел и на кровати, и на балдахине из винного бархата, и на таких же помпезно-роскошных портьерах.

Паркет.

И клочья пыли, что перекатывались по нему. Зарастающий рыжим налетом унитаз, при виде которого Санфеевой стало столь дурно, что она вознамерилась даже лишиться чувств. Но потом окинула фигуру Ник-Ника критическим взглядом и, верно, поняла, что не удержит.

И лишаться передумала.

— Божечки мой, божечки…

Ванна в темных потеках. И кран с бронзовыми вентелями, на которые Барский нацепил по носку.

Гардеробная комната.

Дыра в паркете.

Вид её заставил Санфееву заклекотать, тоненько, как-то совсем уж по-птичьи. Видать, от возмущения купчиха вовсе утратила способность говорить.

К слову, в гардеробной апельсином пахло слабо.

— Выйди, — попросила я Ник-Ника и взглядом указала на купчиху и Проньку, который явно передумал спать, и теперь ходил следом, выглядывая, вынюхивая и все-то запоминая.

Я сделала вдох, сдвигая мешающий запах. Здесь это было можно сделать. И место для иных освободилось. Кислого пива… так и есть, в дальнем углу пара бутылок. Мокрой шерсти… шуба? Она самая. Мех еще влажноват, а ведь днем и ночью дождя не было.

Стало быть, надевал её Барский позавчера. Куда?

Нет, не в лес. В шубе и по лесам только зверью бродить сподручно. Тем более, когда шуба соболья, в пол. Я коснулась меха. Хорошей выделки, вот только обращались с нею хреново. Как и со всем тут. Потому и ворс потускнел, и полез волос, оставаясь на руках.

Нет, не то.

Что еще?

Запах Барского? Тело и туалетная вода. Зато теперь ясно, что водой этой он перебивал кислый запах пота. Надо же… а вот от дыры в полу пахло силой.

И невелика она.

Хотя откуда большой взяться-то? Квартира на третьем этаже. Переборки здесь толстые, но не настолько, чтобы пол долбить. Нет, сюда бы влезла… что?

Шкатулка?

Я сунула руку. Заговоренная. Так и есть, эхо силы осталось. И значит, шкатулка пряталась в этом месте давно. Год? Два? Десять?

А что в ней было?

Нет, не золото. Золото довольно неудобно хранить. Если много. Массивное. Тяжелое. Объемное. Лучше камни? Украшения? На войне ведь всякое случается. И сперва фрицы мелким гребнем прошлись по нашим землям. Потом… было то, о чем не принято говорить.

Но могла попасть в руки Барского некая шкатулка? С украшениями ли? С камнями… подозреваю, что все же камни. Украшения — вещь такая, продать по хорошей цене куда как сложнее, особенно, если внимания привлекать не хочешь. Да и размеры тайника таковы, что много не влезет.

Пускай, раз уж фантазирую, будут камни.

Даже если из украшений выковырянные. Варварство, конечно, но зато весьма себе рациональное. Камни и перевозить легко. И прятать. Тайник, судя по кривым стенкам, Барский сам сделал. И досочки снял. И теперь понятно, почему он никого не впускал в квартиру.

Боялся.

Мог бы в банк отнести… или нет? Банк — ведь дело такое. Там кто-то увидел, здесь заметил. Слух пустил или еще что… я банкам тоже не больно-то верила. Вот и он не стал.

Как бы то ни было, сейчас шкатулки не было. Но и аромат апельсина… нет.

Я помотала головой. И принюхалась внимательней. Сила… Барский ведь одаренный, и если сосредоточиться именно на силовой составляющей, то запах его ощущаю, пусть даже слабо.

Вот он.

Следы.

Ведущие ко входу. И к выходу. И обратно… натоптал изрядно, поэтому и въелись эти следы намертво. Еще на одежде. И… больше ничего.

Кто бы здесь ни был кроме Барского, он в гардеробную не заглядывал.

Как и в гостиную.

В спальню.

А вот в ванной комнате… нет, показалось. Слишком много других, мешающих, запахов.

— Она и вправду пол нюхает? — громко поинтересовалась купчиха.

Вправду.

Под столом. Там, где нашла запонку. И… и есть. Капля крови. Такая маленькая, почти незаметная, на темном-то паркете, среди других пятен.

— Что тут? — Ник-Ник опустился на колени. — Кровь? Думаешь, его?

— Понятия не имею, — честно ответила я, облизывая клыки.

Надо было бы позволить твари убраться.

Но…

Я легла, прижимаясь щекой к липкому полу. Закрыла глаза.

— Если сдыхать решила, то не здесь! — возмутился Ник-Ник. — Не хватало место преступления твоим трупом испоганить!

Глубокий вдох ртом. И язык поднять, выдавливая воздух в нёбо. Обратное дыхание. Неправильное, но сейчас… и запонка. Она пахнет Барским, его вот силой. А кровь?

— Его, — я открыла глаза спустя пару минут.

— Твою ж…

— Убили? — с надеждой поинтересовалась Санфеева. А затем уперла руки в бока и заявила. — Если и нет, то передайте, что я расторгаю договор! А залог останется! На ремонт и…

Я поднялась на четвереньки и потянулась.

Что делать?

Надо бы Бекшеева вызывать. И еще кого, чтобы с камерой, чтобы на пленку снять тут все… закрыть. Экспертную группу…

Твою мать, откуда на Дальнем экспертная группа-то?

И куда подевался Барский. Кровь. Оторванная запонка… шкатулка, которая исчезла. Сам вытащил, но даже если бежать вздумал, то куда?

И зачем?

Если у него были камни, зачем ему отпускать мальчишку? А если камни закончились, то с чего шкатулку за собой таскать? И главное, все равно не понятно, как он ушел-то?

— Бекшееву сам доложишь, — я разогнулась, понимая, что дальше оттягивать смысла нет.

И пользы от меня немного будет.

— А ты?

— А у меня еще одно дело.

Мишка… я ведь слово дала.

И еще не отпускает чувство, что все это связанно. Бусины-бусинки на ниточке. Драгоценные жемчуга, которые остались там, в Петербурге. И…

— Только не пускай никого, а то и так натоптали, — я поглядела на купчиху, которая поджала губы и руки сложила на выпуклом животе, показывая всем видом своим, что не тронется с места.

— Не учи ученого, — отмахнулся Ник-Ник. — А машину чтоб вернула! Пронька, будь любезен, доставь записочку в участок…

Глава 20

Двойка пентаклей

«…был дан концерт, приуроченный к визиту Её императорского Величества Анны. Пред взором императрицы выступили самые талантливые воспитанницы Смольного. Продемонстрированные ими умения свидетельствуют о высочайшем уровне подготовки…»

«Вестник Петербурга»

«Студебеккер», приписанный к участку, громыхал, подпрыгивая на камнях, чтобы провалиться в ямину. Порой он проваливался как-то слишком уж, и тогда раздавался протяжный скрежет.

Молчун, как вернется, не похвалит.

Он же ж эту машинку, считай, воскресил, перебрал по винтику. А я вот… надо успокоиться. Нервы. Моя беда — излишняя эмоциональность. Для ищейки само собой. Для нормального человека, если верить моей дорогой бывшей свекрови, я как раз-то чересчур уж равнодушна.

Неправда.

И…

Вот только свекровь мне и вспоминать сейчас.

Так, логически. Барский вернулся домой. Зачем-то. Но один. Он выпустил княжича и… и вероятно проводил бы его куда-нибудь. Да хотя бы на задний двор, чтобы передать в заботливые руки поверенного. И награду получить. Это же логично.

Потом вернулся к себе.

Забрал шкатулку.

И смылся.

Как?

Да хоть бы через черный ход. Дом-то старый, и стало быть, черный ход имеется. Для той же прислуги или вон, поставщиков. Не будут же рыбу через парадное таскать. Этак все мигом провоняется.

Стерегут ли его?

Вряд ли.

Кому оно надо? Дальний — остров спокойный… был таким до недавнего времени. А тут завертелось.

Точно покойник виноват, тот, карточный.

Больше некому.

Я сбросила скорость и поглядела на небо.

Итак… Мишка, три рубля и место, где его быть не должно. Кровь неизвестной женщины.

Княжич, Софья и исчезновение Барского.

А если… допустим, Барский не только выпустил этого родовитого ублюдка, но и вызвался сопроводить? Скажем, на Большую землю. Он-то, если и не местный, то всяко почти. И лодку отыщет, и того, кто с этой лодкой управится. Что-то сомневаюсь, чтобы княжич Гельшь-чтоб-его там самолично на весла сел. Нет, сопровождение нужно… почему не Барский?

А заодно, может, надоело ему тут?

Квартиру загадил. Семьей не обзавелся. Домом тоже, хотя мог бы. С учетом того, сколько он за десять лет на аренду потратил. Стало быть здесь его ничего не держало. И Барский решил уйти. Не прощаясь. Забрал остатки клада, если там что-то еще оставалось — все-таки срок немалый, а в удовольствиях он себе не отказывал.

И… и может, он изначально не собирался оставаться на Дальнем?

Хотел пересидеть годик-другой, а там и третий. Все же тут и тихо, и спокойно. И народ исторически нелюбопытный. Вот и задержался слегка. Пока случай не подвернулся. И княжича спасет из коварных лап полиции, и отцу передаст, обменявши на горячую родительскую благодарность в денежном выражении. И не только… связи-то у Гельша имелись.

Он и документы, чуется, если что новые справит.

Мог ли?

Мог.

Но вот…

Я остановилась и выбралась из машины. Вдохнула ледяной — ветра сегодня дули с моря — воздух. Так-то легче. Теперь закрыть глаза. Гардеробная. Дыра дырой, но костюмы… и шуба. Шуба, может, не слишком нужна в лодке, но стоит она тысяч десять, если по минимуму. А Барский и вправду деньги ценить умел.

В спальне на прикроватном столике шкатулка. К слову, весьма массивная, более похожая на небольшой сундук. А в ней — комплекты запонок числом семь. По дням недели. Там и с жемчугом, и с аметистами. А в малом отделении те, что для парадных случаев, вовсе сапфировые.

Булавки для галстука.

Перстней пара.

Медали… Барский бы их не бросил. Шуба ладно, хрен с ней, все-таки места занимает прилично. А вот эта вся дребедень, её же в любой мешочек вытряхнуть можно.

И медали.

Зачем их оставлять?

Тем более они-то как раз честные. Воровал, не воровал… пусть прокуратура разбирается. Или военные. А медали честь по чести, за кровь пролитую дадены. И отнять их никто права не имеет.

И оставить.

А он оставил.

Спешил? Но это дело даже не минутное. Куда быстрее справился бы. Да и отношение у Барского к медалям особое. Не только у него…

Нет, он не сам.

Капля крови на полу.

И запонка эта… махонькая, закатившаяся под стол. А масло? Зачем ему апельсиновое масло?

— Эй, — Янка вынырнула из лесочка. Её приближение я ощутила за пару секунд до того, как она появилась. — А вы одна?

— Одна.

Девчонка сморщила носик.

— А ты тут что делаешь? — поинтересовалась я.

— Гуляю, — с вызовом ответила Янка. — Что, нельзя?

— А мать твоя знает?

— Сдадите, да?

И голову склонила к плечу. Янка… да, Янка из местных, из тех, кто про остров знает, если не все, то почти все. Я вот так и не сроднилась, сколько уж лет, а все одно себя чужой ощущаю.

— Нет, — я похлопала по машине. — Подкинуть? Домой?

— Щас… мамка опять отправит картошку перебирать. Терпеть не могу. Она прорастать начала. И гнить. Гадость! — Янка поморщилась.

— Тогда просто поговорим?

Она приближалась осторожно, бочком. Высокая. Едва ли не выше меня. Волос темный. Кожа тоже смуглая, и не понять, то ли сама по себе, то ли загар виноват.

Яркая.

И красивая.

Девушки в её возрасте некрасивыми не бывают.

— О чем?

— О Мишке, — сказала я и вытащила из кармана мятую конфетку. — Хочешь?

— Она мятая, — Янка сморщила носик. — Сами жуйте.

Отказываться я не стала. Трансформация, даже частичная, изрядно сил забирает.

— У него была девушка.

— Вы спрашиваете?

— Скорее уж надеюсь, что ты поможешь её отыскать.

— С чего бы?

— Скажем, с того, что он твой брат.

— Сам дурак.

— Его убили.

— Свалился!

— Убили. Падал он уже мертвым, — конфета и вправду подтаяла, но все одно вкусная. — И я хочу найти того, кто его убил.

— Думаете, невеста?

— Стало быть невеста?

— Ну… — Янка смутилась. — Двадцать рублей.

— Что?!

От такой наглости я дар речи потеряла.

— Тридцать, — поправилась Янка. — Нет, пятьдесят!

— А розгой по жопе?!

— Сперва догони…

И тут я не сдержалась. То ли слишком уж много раз за последние дни меняла обличья, то ли просто одно к другому. А может, те самые непроработанные травмы, которые по уверению мозгоправа всенепременно мне жизнь попортят, себя показали… в общем, на нервах, оно почти не больно вышло.

И быстро.

И Янка охнула, отпрянув. Даже перекрестила меня размашисто так.

— Чур!

— След я возьму, — сказала я на всякий случай. — Свежий. И бегаю быстрее человека…

Она побледнела и сглотнула.

А я… мне даже стыдно не стало. Мишка ведь, а она деньги…

— Зачем тебе пятьдесят рублей? — я позволила твари остаться, и теперь голос звучал низко, вибрирующе.

— А есть разница? — она держалась в шагах трех, и напряженная, готовая броситься прочь.

— Мишка…

— Он уже мертвый. И ему все равно. Найдете вы, не найдете… ему все равно. А мне жить надо! — она стиснула кулаки. — Я… я уехать хочу! Понимаете?

Нет.

— Дед сказал, что я уже в возраст вхожу. Надо мужа искать. Такого, чтоб крепкий. Чтоб на хутор поселился. И работать помогал. А я буду детей растить. И тоже работать. Пока не сдохну… а я так не хочу!

Дерьмо.

Но молчу.

— Я… у меня, между прочим, способности! Не дар, но… там, на земле, — Янка мотнула головой. — Я могу выучиться! Стать кем-то… может, машинисткой. Может, помощником целителя. Я травы хорошо знаю! И лечить тоже пробовала! Мамка мне много чего показала. Главное, я стану! Сама! А не до самой смерти буду слушать, что он говорит. И…

И что ей ответить?

Что Яжинский пытается выжить? Что мужиков на хуторе и вправду мало, а теперь, без Мишки, и вовсе тяжко будет? И сам Яжинский год от года моложе не становится? Что он отвечает. На нее вот. За невесток. Других внучек…

— А остальные?

— Трусят, — фыркнула Янка, вдруг успокаиваясь. — Вон, Ленку уже почти сговорили. А там и Наинка пойдет, к ней тоже один заглядывает. Старый и страшный, но дед говорит, что надо брать, что сейчас мужиков мало, и это у нас тут выбор, а там, на большой земле, любому баба рада, кривому, косому…

За кривого Янка не хотела.

И за косого.

И вовсе замуж.

— Хорошо, — я вздохнула. — Я дам тебе пятьдесят рублей.

— Честно?!

— Силой клянусь. И письмо напишу. И с дедом твоим поговорю.

— Послушает он…

— Это смотря как говорить. Но сбегать не смей. Опасно это. Писать умеешь?

Кивнула, даже, почудилось, с обидой.

— Отправлю тебя…

К Одинцову. Пусть он этой головною болью мается. Он слишком ответственный, чтобы отмахнуться.

— …к бывшему моему мужу. Он тебя определит в школу. Если поступать, то знания нужны. Год подготовки у тебя будет. А дальше — сможешь, стало быть твоя удача. А нет — вернешься. Ясно?

Губа оттопырена. И кажется, что Янка вот-вот заплачет.

А я… я понимаю.

Я ведь тоже… если бы не война, что бы меня ждало? Короткое краденое счастье на сеновале? А потом позор, потому как любая тайна имеет обыкновение выползать на свет божий. Гнев отца. И разочарование матери.

Свадьба. С каким-нибудь вдовцом, не особо переборчивым и готовым закрыть глаза на грех девичий. И… дальше все, как у людей.

Все то, отчего Янка сбежать хочет. Она хотя бы хочет. А у меня вот когда-то и мысли не возникало.

Я протянула руку, и в нее скользнула дрожащая девичья ладошка.

— Так что там с Мишкой? Что за невеста?

— Софья, — тихо произнесла она.

— Погоди… это какая? — на мгновенье мелькнула дурная мысль, но я её отогнала. Быть того не может. А что имя, так имя-то распространенное. — Я её знаю?

— А то. Софья Сомова.

Дочь градоправителя? Вот же ж…

* * *

Спустя четверть часа мы сидели в кабине. Снаружи шелестел дождь, и сумерки подбирались раньше прежнего, убивая мою и без того робкую надежду отыскать хоть что-то. Янка мелко дрожала, то ли от нервов, то ли оттого, что избавилась, наконец, от мучившей её тайны.

История простая.

Танцы.

Их устраивали летом. Для всех. Поле. Фонарики. И музыка. Девицы и женщины вполне солидные, но готовые ненадолго вспомнить, как оно было. Мужчины в наглаженных рубашках. Тележка с мороженым или вот с водой.

Веселье, пусть не до утра, но до полуночи точно.

Мишка на танцы сбежал. Янка тоже собиралась, но не вышло. А он вот наврал, что в городе задерживается, и остался.

А там уже встретил её.

И случилась любовь.

Как?

Обыкновенно. С первого взгляда и до последнего вздоха. Разве в их годы бывает иначе. И острое ощущение неправильности, потому что оба знали… все они знали. Все понимали.

Про круг.

Перспективы.

Яжинского, который этакую невестку не поймет. Да и Сомов зятю из низов не обрадуется. Но тем ярче пылала любовь. И Янка завидовала. Помогала, таскала записочки, а одного раза даже провела Софью к тайному месту на берегу…

— Она не вредная. Вот, подарила мне, — Янка вытащила из-под куртки шнурок, на котором болталась яркая пластмассовая рыбка с золотыми плавниками. — И еще мыло хотела. И духи. Но я не взяла.

— Чего?

— А как? Мамка бы учуяла точно. Ну и остальные. Мигом бы деду донесли.

Все же она была сообразительной девочкой.

— Мишка для нее подарок в лавке Хомутовой искал?

— Ага…

— Знаешь, какой?

— Сперва подвеску. Такую, махонькую. Красивую… её быстро привезли. Тогда-то он и решился. Браслет. Серебряный. Витой. Красивущий… он мне на песочке нарисовал. Хотел кольцо, но кольцо надобно с камнем. А это дорого. У него столько не было.

— А сколько было?

— Не знаю… — Янка поспешно отвела глаза.

— Или правда, или договор расторгнут.

— Кольцо в пять рублей обошлось. Рубль вперед, и потом еще четыре. А за браслет он десятку задатка оставил. И еще столько же должен был бы…

Интересно.

Очень.

— А в тайнике я семьдесят нашла.

Ого?!

— Откуда.

— Сама не знаю. Честно! Вот вам крест! — она широко размахнулась. — Просто… ну я знала, где лежат. Вот и решила поглядеть.

Янка всхлипнула и поглядела на меня, пожалею ли. Не пожалею.

— Покажешь.

Семьдесят… нет, больше, с теми, что в кошельке, и с теми, которые он за браслет отдал. Это уже почти сотня получается. И трешка явно не просто так. Оно и понятно, любовь любовью, но девушку и угостить надо, хотя бы тем же мороженым.

Или нет. Если б Мишка в городских кофейнях был, то донесли бы, пусть не Яжинскому — он нелюдимый, но Сомову так точно. Стало быть…

— Сейчас? — уточнила Янка.

— А далеко?

— Неа. Тут… на старой вырубке. Дерево одно, а под корнями такое вот, — она развела руками. — Ямина. Нора прежде. А там уже Мишка схрон сделал.

Янка же выследила.

— Зачем ему деньги? — я поглядела. Сумрак. И дождь. Не самая лучшая погода для прогулок по лесу, но фонарь еще есть, а Янка привычная. — Ну, помимо подарков Сомовой.

— Так… — на меня поглядели, как на дуру. — Сбежать хотел. Хотели. Они. Вдвоем. На большую землю. Мишка и копил. Чтоб, значит, квартиру снять.

Она загнула палец.

— И на еду было. И на документы… но он как-то обмолвился, что ему сделают. Такие, чтоб им там по восемнадцать было.

Хреново.

Не должен был Мишка знать людей, которые этаким промышляют.

А он, выходит, знал.

Вот тебе и…

Я выбралась наружу и поежилась. Налетевший ветер швырнул в лицо мелких капель, смешанных со льдом. И Янка чихнула, с надеждой поинтересовавшись:

— Может, завтра сходим?

— Неа, — я покачала головой. На завтрашний день у меня имелись планы. И не факт, что по их воплощении я буду способна хоть на что-то. — Веди.

Глава 21

Восьмерка кубков

«Так называемые либеральные силы требуют ослабления, а то и вовсе отмена всякой цензуры, не понимая, что за этим воспоследует. Как жить в мире, где любой человек будет иметь возможность изложить на бумаге все-то, что придет ему в голову? Как будет отличить правду от лжи? И не случится ли так, что обыватель, неискушенный, доверчивый, погрязнет в этом мутном информационном потоке»

«Размышления на тему пользы и необходимости цензуры», «Байкальский вестник».

К дому Зимы Бекшеев отправил Тихоню, который выслушал распоряжение молча, кивнул и удалился. Тихо-тихо. Не человек — Тень.

Приказ он выслушал.

Кивнул.

И нахмурился, явно досадуя. Но на что? На то, что княжич сбежал и теперь может повторить визит, выместив на Софье свое раздражение? Или на то, что хватились его рано?

А вот на квартиру к Барскому пришлось самому ехать.

— Вы только подумайте! — очень толстая женщина в мышастом костюме говорила громко, так, что слышал её не только Бекшеев, но и пара девиц в серых платьях, две дамы в возрасте и один лакей весьма пройдошистого виду. — Я к нему со всем сердцем! Еще переживала, как он там, без женское руки! А он! Все-то нажитое непосильным трудом… паркеты разломал! Унитазу! Лучшую фарфоровую унитазу, которую мой дорогой супруг с Петербурху заказывавши, испоганил…

Запах апельсинов Бекшеев ощутил в прихожей. Там же, прислонившись к стене, дремал Ник-Ник. Начальство он приветствовал легким кивком.

И махнул.

— Ничего не трогал. До распоряжения.

В этих словах снова примерещилась насмешка. Но Бекшеев сказал:

— Благодарю.

Ник-Ник закатил глаза.

— Держись в стороне, — попросил Бекшеев.

Дар… странно, но отозвался еще легче, чем там на берегу.

Шаг.

Прихожая. Грязные следы, ведущие вглубь квартиры. Пятна… от воды? Сухая земля комками. Один ботинок с белым носом торчит из стойки для зонтов.

Дальше.

Пятна. Снова. И опять.

Следы.

Бумажка от конфеты. Карамель «Мятная». Дешевая, но лучше нет, чтобы перебить запах перегара. Бутылки. А ведь разные, от весьма дорогого коньяка до темных, вовсе лишенных этикеток. Самогон? Тоже возможно. Следы… кажется, кого-то вырвало на ковер и довольно давно. Пятно пытались чистить.

Не то.

Вот.

Здесь жил один человек. Даже не жил — существовал. Он приходил сюда и… сбрасывал дорогую одежду. Обувь. Еще ботинки, один под креслом, второй — в бархатном абажуре. Дорогое кашемировое пальто вместо тряпки прикрывает засохшую лужу.

Так и есть. Сбрасывал. Одежду. Обувь. И маску.

Тайник в полу Бекшеев изучал долго. А потом содержимое полок, убеждаясь, что нет там шкатулки, ни из зачарованного дерева, ни иной какой.

А еще не было портмоне.

И документов.

Зато в прикроватной тумбочке нашлась толстая пачка ассигнаций, перевязанная банковской лентой.

— Это… — Ник-Ник до того молчавший, вдруг спросил. — Это сколько… тут?

— Десять тысяч рублей, — ответил Барский, позволяя дару отступить. Все, что нужно, он уже увидел. Вторая пачка нашлась под матрацем. Еще пару тысяч россыпью лежали под покрывалом.

Пару тысяч и довольно крупный, с ноготь, сапфир.

— Вот же ж… — Ник-Ник добавил пару слов покрепче, а потом закрыл глаза. — Стало быть, убили его не из-за денег.

— Думаете, все же убили?

Бекшеев снова обошел квартиру. А ведь вполне себе. Если убраться. И ковер заменить. Кровать, впрочем, тоже. Или хотя бы матрац, потому как пахло от него характерно.

Похоже, пил Барский много. Настолько, что организм не всегда удерживал в себе выпитое.

— А ты бы вот это все бросил? — Ник-Ник ткнул пальцем в пачку. — И вообще все-то. А Тьма кровь нашла.

— Почему Тьма?

Ник-Ник поглядел исподлобья, то ли оценивая, то ли решая, можно ли ему, Бекшееву, верить? А если да, то насколько.

— Потому что… они ночью на охоту выходили. От как темнота наступит, так и шли… очень умела прятаться в темноте.

Ясно.

И все же. Бекшеев подошел к окну и подергал створку. Не открывается.

— Здесь обязан быть черный ход.

* * *

И таковой нашелся.

Как и дверь, ведущая из квартиры на узенькую темную лестницу. Спускался Бекшеев осторожно, потому как ступени были мало того, что крутыми, так и еще и неровными.

Пыль?

Нет, дом был приличным, а потому и черная лестница впечатляла чистотой. Вот только в воздухе витал едва уловимый аромат апельсинового масла.

Ник-Ник поморщился.

— Он здесь был.

— Барский?

— Возможно, что и он тоже, — Никонов держался наверху и в тусклом свете — а лампочки тут были слабые, верно, из экономии, — фигура его выделялась этаким размытым черным пятном. — Тот, кто его увел.

Два шага.

И пятно.

— Света мало, — пожаловался Бекшеев. — Пусть принесут фонарь какой, что ли?

Окон здесь не было. А вот фонарь доставили весьма быстро. Правда, толку стало немногим больше. Пятно. Круглое. Красное.

Кровь?

— Кровь, — с уверенностью сказал Ник-Ник, подсветив пятно фонарем. — И вон еще капля. Видишь, звездочки, но чутка смазанные?

Ответить бы резко, но…

Бекшеев смолчал.

— Стало быть, капали, когда кто-то шел. И судя по расстоянию, то ли капали очень быстро, то ли шел он очень медленно.

Ник-Ник поднялся и посветил вперед.

— И еще… промежутки равные. Примерно. Стало быть, между шагами… да, если очень медленно. Нехотя.

И поглядел на Бекшеева, словно надеясь, что тот подтвердит догадку.

А что еще оставалось?

Похоже на то.

Допустим… допустим Барский не выпускал княжича, но видел кого-то, кто выпустил. Пригрозил… потребовал… денег?

Шкатулка та, в тайнике, она ведь тоже не безразмерная. А пополнить её куда сложнее, чем опустошить. Тем паче, что Барский явно не привык себе отказывать в малом.

Мог ли он оскудеть?

Вполне.

Мог бы решить поправить дела?

Тогда… тогда логично, что он сам выпустил княжича. Или собирался, но не успел? Кто-то… кто-то пришел в участок. Ночью. Уже после того, как сам Бекшеев домой ушел. И Сомов.

И этот кто-то предложил Барскому замениться? Отпустил с дежурства?

А потом?

Потом тот утром вернулся и увидел пустую камеру? И понял все? И потребовал долю за молчание? А тот, второй, решил, что проще Барского убить?

Бекшеев потер лоб.

Хорошо. Даже если отвлечься, что Барский вернулся ночью и больше не уходил. Черная лестница? Вполне мог воспользоваться ею. И утром лакей подтвердил бы, что Барский не отлучался.

Ушел. Выпустил. Вернулся.

Все незаметно.

Ушел, собирался выпустить и наткнулся на кого-то другого в участке?

Тогда почему тот, другой не убил там? Не свернул шею? В том же участке? Барский — военный, да, но сапер. А это все-таки иная специализация. И тому же Сапожнику он не противник.

Да и вариантов хватает.

Своим верят.

Своим позволят подойти на расстояние удара. А то и спиной повернуться. Почему было просто не сломать ему шею, как парню? Или нож в почку? Прийти. Убить. Уйти. А тут…

Кровавый след довел до улицы. И уже там, в тесном переулке меж двумя домами, оборвался. Небо заволокло тучами, и стало серо, темно. Да еще и дождь посыпался мелкой трухой.

— Вот ведь, — Ник-Ник огляделся. — Тут ловить нечего.

И ведь прав.

— Почему его не убили в квартире? — спросил Бекшеев. — Или в участке? Это же проще.

Воняло. Гнилью. Помоями. Мочой. Всем тем, чем может вонять в подворотне.

— А хрен его знает, — Ник-Ник водил фонарем, но тот выхватывал лишь сизый воздух и нити дождя. — Может, понадеялся, ублюдок, что решат, будто сбежал Барский. С княжичем вместе.

— Тогда почему деньги оставил?

— Потому что не знал про деньги. И про прочее барахло.

Звучало логично. Это если бы сам Барский собирался, он бы точно не оставил драгоценности, не говоря уже о наличных. А если кто-то другой? Кто-то, кто очень спешил?

Настолько, что совершенно не имел времени обыскивать чужую квартиру? Тем более большую и на диво захламленную.

— Хорошо. Тогда почему ваш Барский с ним вообще пошел?

— А пошел ли?

Бекшеев задумался.

Вырубили? Вынесли? Нет… он здоровый. И рост немалый, и комплекция, а за последние годы, надо полагать, поутратил форму. Так что нести такого не всякий сможет.

Медведь?

Не с его сердцем. Матушка ему строго-настрого запретила поднимать что-либо тяжелее пары килограмм. Реши он Барского стащить на горбу, сам бы и лег на той лестнице.

Ник-Ник? Сухопарый, с виду даже тощеватый, но это иллюзия слабости.

— Прикидываешь, мог ли я? — Ник-Ник осклабился. — Оно-то поднять мог бы, но тут лестница такая, точно навернулся бы… не, думаю, иначе было.

— Как?

— Пистолет.

Пистолет всегда был неплохим аргументом в спорах. Но…

— Барин трусоват был, — Ник-Ник поглядел на небо. — Ишь… завтра приморозит. Видишь, какая луна?

Луну Бекшеев различал, этакую мутную тень где-то там, среди туч.

— Но он наверняка попробовал бы договориться. Откупиться. А значит, про заначку сказал бы… — Ник-Ник продолжил рассуждать вслух. — Да и мало ли. Мы ж все тут… ударенные. Мог бы и рискнуть, если бы понял, что вариантов нет. А стрельба, она внимание привлекает. Тот же, кто пришел, не хотел внимания. Остается одно…

И замолчал.

Выразительно.

Менталист? Менталист такой силы, что позволит подавить чужую волю? Настолько, что Барский…

— А апельсины почему?

Менталисты стоят на учете. Все. С самого первого проявления дара. И не важно, сколь слаб он. Но ни у кого в деле нет отметки.

Спонтанное развитие?

Не во взрослом возрасте. Нет, случается, конечно, и такое. История знает прецеденты. Но как правило поздний дар убивает. И сладить с ним могут единицы.

Уникум?

Такой вот уникум, который… нет, нельзя подтягивать факты к теории, даже если очень и очень хочется.

А если не менталист?

Тогда… подавитель? Ментальный? Редкая штука. Подотчетная. Использовали их в особой охоте. Выдавали под роспись. И спрашивали за утерю так, что лучше было вовсе не возвращаться, чем вернуться без подавителя.

Но… война.

А там всякое случается. И всякое находится. Мог ли кто-то… мог.

Данных недостаточно.

И все одно не понятно, при чем здесь апельсины.

— Может, и вправду чтобы запах перебить. Но не там, а тут… смотри. Кто-то выпустил княжича… — Ник-Ник осекся.

— Что?

— Если выпустил, — произнес он очень и очень тихо.

Вот…

Нет, какой в этом смысл?

Хотя…

— Ай, в любом случае, это не наша головная боль, — Ник-Ник вытащил из кармана портсигар. — Будешь?

— Нет.

Бекшеев решил не обращать внимания на этакую фамильярность.

— Нельзя, да? Ну ничего… а я вот… бросаю, — он криво усмехнулся. — Так вот… Барский то ли что-то видел, то ли сам… но домой он вернулся один, тут я верю. А кто-то поднялся по этой вот лестнице. И постучал… ему открыли.

— Или сам?

— Открыли. Замок Барский заменил. Хороший. Такой сходу не возьмешь. А следов отмычки нет. Ключ, думаю, Барский давно при себе держал, если уж так за квартиру трясся. Так что сам он открыл.

— Или кто-то сделал ключ.

— На хрена? Хотя… может, и ключ. Если ночью ко мне кто-то с черного хода постучит, я сперва выстрелю, а потом спрашивать стану, кому там не спится.

И здесь была своя правда.

— Поэтому и масло это. Отсюда. Смотри, там, в участке, — Ник-Ник старался дымить в сторону, но запах все одно долетал. Хотя лучше уж запах дыма, чем окрестная вонь. — В участке все наши. И внизу, и вообще… там оно без вариантов. И всегда можно объяснить, что, мол, заглянул по дороге.

А вот Барский в квартиру даже горничных не пускал, хотя казалось бы. И стало быть, тот, кто обзавелся ключом от задней двери, или готовился загодя, или… или имел с Барским свои дела.

Второе вероятнее.

Много вероятнее… если бы у кого-то был ключ, он бы осмотрел дом. И деньги нашел бы. И в целом знал бы, что забрать. А вот если ключ есть, но не используется в отсутствие хозяина?

Хотя… зачем тогда ключ?

Или используется, но…

Бекшеев закрыл глаза, мысленно прокручивая перед внутренним взором увиденное. Память не подвела. Картинка была в деталях.

Дверь на черный ход ведет на махонькую кухню, а вот дверь из самой кухни в комнаты тоже внушает уважение. Толстая. Дубовая. И замок при ней. Точно! Вот это ему и показалось странным. Зачем кому-то запирать кухню?

Чтобы не позволить пройти дальше.

Итак, у кого-то есть ключ и доступ, пусть не в квартиру, но в часть её. И… и что? Зачем?

Думай.

Люди как-то обходятся ведь без дара, собственною головой. И ты не хуже. Не тупее. В теории.

Затем, чтобы… прийти и забрать? Что-то? Что-то такое, что в другом месте передавать не с руки? Тоже не сходится. Что, нельзя было какой-то бар выбрать? Или что-то…

Или не забрать?

Наоборот?

Принести что-то? Но опять же, почему сюда? Или… тот, кто приносит, не всегда знал время, когда окажется здесь, в городе? И возможности назначить встречу не имел? Телефоны… в управлении имелся. А еще где? На почте?

Но если ждать не с руки?

Тем более, когда человек явно не желал привлекать внимания? Тогда… все одно не понятно. Тогда получается, что к участку он отношения не имеет? Те, кто в участке, могли бы там, на месте, и передать, что надо.

— Не сходится? — поинтересовался Ник-Ник.

— Не сходится, — Бекшеев поморщился. — Если только ключ…

Его предупреждали, что самая распространенная ошибка — натягивание фактов. Но уж больно хорошо получалось, если добавить в схему кого-то третьего.

Того, кто не мог прийти в участок, не привлекая при этом внимания. Особенно, если визиты были бы частыми. А они наверняка не единичны, иначе смысла в ключе нет.

Того, кто появлялся в городе далеко не каждый день.

Того, у кого были с Барским непонятные дела.

И деньги…

Те купюры, что под кроватью. И мятая трешка… хотя…

— Возвращаемся, — Бекшеев отряхнул воду с волос. Все-таки погода на Дальнем мерзковатая. — Хочу кое-что проверить. Много времени не займет.

Ник-Ник бросил окурок на землю. И красный огонек сигареты, оказавшись в луже, погас.

* * *

Среди хаоса вещей Бекшеев поднял рубашку. Принюхался, держа на вытянутой руке. Её точно носили и довольно долго. От ткани воняло, но и к лучшему.

Итак, закрыть глаза.

Сосредоточиться, вызывая отпечатки… и вытаскивая из глубин памяти тот самый, с купюры.

Трешка.

И мятый батист. И да… почему-то не удивляет.

— И что? — Ник-Ник встал у стены, нависая над Сапожником, который у этой же стены пристроился, правда, в отличие от Ник-Ника с планшеткой и бумагой. Писал он быстро, сосредоточенно.

— Деньги мальчишке дал Барский, — пояснил Бекшеев, чувствуя глубокое удовлетворение. Впрочем, могло быть и другое объяснение. — Или перед тем, как попасть к парню, Барский их долго носил в своем портмоне.

— Ну это вряд ли… надолго они у него не задерживались.

— Я видел их, — Сапожник ненадолго отвлекся от писанины. И рассеянный взгляд его задержался на пачках денег, что так и лежали на кровати. — Вместе.

— Где?

— На рынке. Спорили о чем-то.

— О чем?

— Откуда я знаю. Просто видел. И спорили. Или нет? Мальчишка руками махал, что мельница. А Барский слушал. Мало ли…

Мало ли.

И вправду, мало ли?

Или уже много?

Хотя все одно не понятно, кто здесь был.

И не удержавшись, Бекшеев подошел к Сапожнику. Может, он и не ищейка, но запах апельсинового масла таков, что и он учует.

Пахло от Сапожника не маслом, но рыбой. И резко, словно он в этой рыбе вывалялся. На рукаве вон чешуя блестела, которую он смахнул. А еще поглядел так, выжидающе.

Вот же…

Глава 22

Семерка жезлов

«Семерка жезлов — неоднозначный аркан, связанный с риском, борьбой, бескомпромиссностью, некоторыми ограничениями. Правда все эти действия будут направлены на достижение цели».

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Ходить ночью по лесу — сомнительное удовольствие. А если лес ко всему мокрый? Янка ворчала, но не смела спорить. Свет фонаря вяз в здешней серой мути, слегка её развеивая. И мокрые стволы деревьев поблескивали. Под ногами хлюпало.

Чавкало.

И как-то вот… знакомо.

До боли.

Я отряхнулась.

— Долго еще?

В какой-то момент появилось ощущение, что вредная девица издевается и водит меня по кругу. Но нет, Янка выглядела мокрой и несчастной.

— Тут вон, — она вывела на просеку. — Тут дед в позатом годе повалил пару березок.

И не только их, я думаю. А про разрешение на вырубку и спрашивать смысла нет. На Дальнем такой ерундой не маются. От поваленных деревьев остались пни. Некоторые успели ощетиниться молодой порослью, а другие тихо догнивали.

Нужный укрылся в кустах орешника. По зиме длинные хлыстовины его переплелись, а местами и смерзлись в непреодолимую на первый взгляд стену. Но я как-то да протиснулась.

Бочком.

И огромный пень с черным пятном гнили в самом центре, увидела. А вот нору не нашла бы, если бы Янка не показала.

Узкая черная щель, в которую совершенно не хотелось совать руку. Но я сунула. И нащупала жестянку.

— Ты что, не забирала?

— А зачем? — нахохлившаяся Янка переступала с ноги на ногу. — Тут оно надежнее. А дома точно кто найдет.

В этом была своя логика.

Банка была круглой и все еще хранила сладковатый аромат леденцов.

— Он Соньке брал их, — наябедничала Янка. — А мне только одного дал. Вкусные…

Она забралась на пень.

А я открыла банку. Ничего. То есть, деньги были, завернутые в вощеную бумагу. От купюр пахло теми же леденцами и маслом. Забрать? Янка смотрит, внимательно так, с подозрением.

Нет. У Бекшеева вон есть одна. А эти пусть себе лежат дальше.

Я вытащила сверток, развернула, подняла ту самую бумагу. Надежды, конечно, нет, но вдруг да отыщу чего? Ничего. Бумага была плотной, гладкой. И лишь заломы выделялись на ней причудливыми узорами.

— Больше тут ничего не было?

— Ну… — Янка прикусила губу.

— Давай, — я протянула руку и она со вздохом сняла что-то с шеи.

Цепочка.

Простенькая. Серебро? Или просто напыление? В темноте не разобрать.

— Это Мишка нашел как-то… — призналась Янка. — Хотел сперва Соньке отдать, но она какая-то скучная. И замочек сломан. Он и спрятал.

А Янка нашла.

И не удержалась. Ну да, какие у нее украшения были? Самодельные, из ракушек собранные? А тут цепочка. Настоящая. Цепочка лежала на ладони. Кто её потерял? Нет, она не дорогая, не выглядит такой во всяком случае, тут у многих и получше есть, но что мешает вернуть её в банку?

— Я её ниткой связала. Не подумайте, просто… просто Сонька красивая. И у нее всего много. И… а у меня совсем ничего.

Она обняла себя. И всхлипнула. То ли от жалости, то ли просто момента ради.

— Будет, — я поняла, что с цепочкой.

Сила.

Слабое-слабое эхо, которое сохранилось, благодаря металлу. Стало быть, серебро или… нет, серебро, конечно, тоже из благородных, но емкость у него другая, как и степень сродства.

Стало быть…

Белое золото?

Платина?

А это совсем уж интересно. Если серебряные цепочки — не диво, то вот платина — металл редкий. И все равно…

— Когда он нашел? — я позволила цепочке скользнуть по ладони.

— Давно уже, — Янка качнула ногой. — Может, месяц, а то и больше. Он же ж передо мной не отчитывается.

Это она произнесла раздраженным тоном, явно подражая кому-то из взрослых.

Два месяца?

Это много. Очень. И платина не удержит так долго силу. Если только… банка? Я провела по ней кончиками пальцев. Жесть — не преграда, но и накапливать силу не способна. Бумага? Нет, я бы ощутила.

Стало быть…

— На, — я сунула жестянку в руки. — И советую перепрятать. Может, про эту нору не только ты знаешь.

Янка нахмурилась. Подобная мысль ей явно не приходила в голову. А я встала на колени.

Мокро.

И грязно.

И нора эта… она глубокая. А светить бесполезно, потому что свет тонет в волглой земле. И остается наощупь. Так, руку просунуть. И дальше еще… у Мишки руки длинные. Он и сам довольно рослый мальчишка… под пальцами земля. И что-то влажноватое, явно живое. Ненавижу червяков.

Насекомых тоже.

Но ощупываю. Медленно. Нора узкая, в такой не развернешься, но… пальцы вдруг коснулись чего-то… в первое мгновенье показалось, что это еще один ком земли. А потом я услышала такое знакомое эхо. Земля? Только сверху.

Когтями получилось подцепить сверток.

И вытащить.

— Что там? — Янка спрыгнула с пня и подобралась ближе.

Шугануть?

А смысл?

Я потерла плечо. Этак и вывих получить можно, но… в руках был грязный сверток. Платок? Если и так, то платком он был давно. Он пропитался водой и землей. И распутать удалось не сразу. А когда распутала, Янка недоуменно нахмурилась.

— Это… все? Это что? Стекляшки?

Они и вправду выглядели осколками стекла, мутными оплавленными, совершенно бесполезными. Вот только…

Я подняла камень, размером с ноготь. И направила внутрь его каплю силы. Камень отозвался слабой вспышкой.

— Это алмазы, да?

— Нет, — я пересчитала. Семь. Семь камней, самый маленький из которых с горошину. И ведь этого хватит для артефакта средней руки. — Лучше. Это кристаллы альбита.

— Да? — Янка потянула было руку.

— Не стоит, — я поспешно завернула платок.

Дерьмо.

Зато теперь понятно, откуда у Мишки деньги. Да, сейчас кристаллы стоят куда как меньше, чем сто лет тому, но… все одно они дорогие. Дороже золота.

Меньше.

Легче.

И главное, подлежат строгому учету. В целях, так сказать, общественной безопасности. А потому чистые, без номеров, по которым можно отследить происхождение, они легко найдут своего покупателя.

Вот же ж…

— Деду ни слова, — я завернула этот платок в свой, а сверток сунула в карман. — И вообще никому.

Сомнение.

— Это опасно, — сказала я тихо. — Очень.

— Из-за них Мишку убили?

— Не знаю.

Сомневаюсь. Тот, кто убивал, если бы он знал о кристаллах, забрал бы их. Нет… тут все иначе. Зато, кажется, понятно, что делал Мишка в той части острова.

И…

Мне придется найти это место.

Или не мне.

* * *

Яжинский встретил нас мрачным взглядом.

— Чего? — поинтересовался он у меня, а Янка поспешно спряталась за мою спину.

— Мишку убили, — я почувствовала, как мелко стучат зубы. — И скинули. Мертвым.

— Знаю.

— Надо найти место. Где скинули. И где убили.

— Как? — он стоял на пороге, явно не желая пускать меня в дом.

— Мне понадобится собака… молодая, но не щенок. С характером. Чтобы выдержала…

Слушает. Хмурится.

— И к тебе она не вернется. Или… сдохнет.

— Или?

— Или не сдохнет.

Одинцов как-то сказал, что логика у меня очень уж своеобразная.

— Баню затопили, — буркнул Яжинский, отступая. — Идите. А то ишь… насквозь. Янка, в следующий раз ночевать будет там, где шлялась.

Она ничего не ответила. И только уже в бане, куда нас проводила молчаливая Отуля, рискнула спросить:

— А зачем вам собака-то?

— Утром увидишь…

* * *

На сей раз проснулась я до рассвета. Я буквально кожей чувствовала, как где-то там, в морской пучине, зарождается свет. И встала с лавки, стараясь двигаться беззвучно, чтобы не потревожить спящих. В доме было тепло и душно, воздуха мало, а людей вот — наоборот.

У печи на корточках сидела Отуля.

— Доброго утра, — шепотом сказала я. И она кивнула, будем считать, что ответила.

Дверь отворилась беззвучно.

Надо же, ночью приморозило. Вообще на Дальнем морозы, как ни странно, редкость, чтобы настоящие, чтобы такие, до самых глубин. Здесь вон и ключи бьют круглый год, и лед, если бывает, то ненадолго. А теперь я глотнула ледяного воздуха и потянулась.

Навстречу солнцу.

А следом на крыльцо вышла Отуля с тулупом.

— Нет, — я покачала головой. — Спасибо, но…

Отец дома и в лютые морозы выходил босиком. И матушка добавляла, что по вере и воздастся, что тело человеческое — лишь сосуд, и если душа крепка, то и сосуд таковым будет.

Я не больно-то слушала.

Мне было не интересно. А теперь вот… что случилось? Я вытащила ногу из растоптанных ботинок, понятия не имею, чьи, но большие и теплые. А вот на ступеньках — сизоватый налет. И холод обжигает ступню.

— Не иди за мной, — сказала я Отуле. — Я… буду говорить.

Попытаюсь, во всяком случае.

— И есть не стану.

Я закрыла глаза, силясь справиться с холодом и болью. Еще шаг. Второй ступней. И третий. Ледяной ветер пронизывает насквозь.

Дура вот… заболею же. Измененные, конечно, покрепче обычного человека будут, но все одно заболею. Иду. Шаг за шагом. Посолонь. И рябиновой бы ветки. Или хлеба корку. Можно попросить, в доме наверняка будет, да… что за подношение из чужого хлеба?

Не поймут ни боги, ни люди.

Это вот если бы я опару вывела сама, как учила матушка, прикармливая мукой, перемешивая, позволяя ей выходить. А потом сама бы тесто поставила, да со светлыми мыслями. И каравай…

Нет у меня светлых мыслей.

А что есть?

Тоска… пусть её берут. Её не жалко. Молитва… нет молитв. Не у нас. Потому как боги способны понять все, что слова, что мысли. И зачем тогда придумывать?

…язычники.

Нас недолюбливали, но терпели, там, на границе, среди болот и лесов, где мы не слишком бросались в глаза. И главное, нас не так много и оставалось. До войны.

А после?

Уцелел ли хоть кто-нибудь?

Не важно.

Совершенно не важно.

Здесь, на Дальнем, язычников никогда-то не было. Да и так, верующих. Нет, стояла у нас церквушка, молебны проходили разной степени торжественности, но не могу сказать, что кто-то сильно уж веровал. Так, как обычно.

Иду.

Ног почти не чувствую. И смысла наверняка немного. Но я упрямая. В этом и беда, что я упрямая. Потому и выжила. И сейчас дойду, даже если напрочь ноги отморожу.

Дура?

Пускай.

Я очнулась на берегу. Руки синюшные. И ноги тоже. Холодно настолько, что холода и не ощущаю. Это не сила воли. Какая, на хрен, у меня сила воли-то? Стою, покачиваюсь, смотрю на море. На небо. Солнце… возвращаться надо, пока вообще силы остались.

А я стою.

Смотрю.

Встретить солнце? Встретила. Поклониться? Поклонюсь, чай, спина не переломится. Жертва? Тоже принесу… не хлеб. Есть кое-что, что богам милее хлеба.

Кровь.

И коготь вспарывает кожу на запястье.

— Пожалуйста, — я давно ни о чем не просила, а сейчас вот прошу. — Пожалуйста, дайте мне шанс. Пусть… получится.

…идет дева, слепа и зряча. Один глаз смеется, из другого слезы катятся. А где какая упадет, там прорастает дивный цвет.

Тихий голос Лисицы мерещится в набегающих волнах.

Я отступаю и…

— С ума сошли! — Бекшеев не дает мне упасть.

Откуда только взялся? А на плечи невыносимой тяжестью падает куртка, старая, рыбацкая, пропахшая дымом и копченою рыбой.

Рыбу не люблю.

Но…

Тепло в ней живое. А Тихоня меня на руки подхватывает и глядит так, с немою укоризной, за что мне сразу становится совестно. Правда, ненадолго.

— Так… было надо, — говорить я начинаю уже в доме, где меня усаживают на лавку и Отуля, столь же молчаливая и невозмутимая, как обычно, укутывает шерстяным платком. А потом подносит чашу травяного отвара. И в черных глазах её мне мерещится одобрение.

Странная она все-таки.

Да и я не лучше.

— Кому надо? — Бекшеев злится.

А костюмчик-то сменил. Правда на другой, столь же неуместный, разве что в полосочку. И трость его постукивает по полу.

— Мне, — говорю чистую правду. И замечаю, что больше не трясусь. Холода нет. Да и внутри как-то… спокойно, что ли?

И спорить со мной не спорят. А травяной отвар сменяется крепким чаем, от него тоже пахнет и дымом, и рыбой, но мне слишком хорошо, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я пью и закусываю невероятно мягким хлебом, который сверху полили же медом.

Мед рыбой не пахнет.

Ну хоть что-то.

— Что случилось? — я, наконец, в достаточной степени прихожу в себя, чтобы обратить внимание на окружающих. — Еще трупы нашли?

— Нет. Я… Софью уговорил переехать. Временно. К матушке. Там и Медведь пока, он приглядит, если вдруг…

Ну да, с княжича может статься. Оно, конечно, скорее всего этот их Гельшь давно уже на большой Земле, потому как в его положении самое разумное — сбежать и спрятаться. Но ведь псих же. А какая у психов логика-то?

И мне бы самой подумать.

О ком-то, кроме себя.

Я потрясла головой.

— Барина не нашли?

— Нет. Вышел он. Через черный ход.

Вышел и не вернулся.

Мысли вязкие, замороженные.

— А кровь? И запонка? По ним что?

Бекшеев покачал головой. То есть, внятных объяснений не было. Или… Барский сам их оставил? Скажем, в случае чего оправдаться. Если вдруг перехватят с княжичем?

А остальное?

Что мешало бы разыграть ограбление?

— Деньги. Оставил. Много, — просипел Тихоня, принимая из рук Отули ломоть хлеба.

С медом.

И поклонился. Низко-низко.

Стало быть, точно не сам Барский ушел. И не понятно. Совершенно.

— Остальные?

— На месте, — Бекшеев поморщился и добавил. — Пока… но…

Тут оно сложно сказать, на месте или нет. Мы ж сами по себе, привыкшие к одиночеству, спрятавшиеся в нем от большого и страшного мира.

У меня, впрочем, тоже было что рассказать. Я встала, хотя шевелиться желания не было, но солнце высоко, а если уж решила с трансформацией рискнуть, то стоит поспешить. Тем более боги, кажется, сегодня ко мне благосклонны.

Куртка моя, аккуратно вычищенная, висела на вешалке. По карманам, к счастью, никто лазить не стал. А потому и цепочка, и грязный сверток, от которого по карману расползлось темное пятно, были на месте.

— Вот, — я протянула их Бекшееву. — Глянь, пока я… занята буду.

— Может…

— Тихоня подстрахует.

У него сила есть, если что, сумею потянуть. А вот Бекшеева не рискну трогать, он и так выглядит, словно вот-вот второй удар случится. Уж лучше пусть находки изучит.

А заодно, глядишь, со своим даром посоветуется.

Все-таки аналитик же ж. Целый.

Я потянулась и сказала:

— Спасибо.

Отуля кивнула.

К слову, кроме нее в доме никого-то и не было.

— Собака?

— Там, — сказала она, вытерев руки расшитым полотенцем. — Возле бани.

Подумала и добавила:

— Осторожна. Злая.

Глава 23

Королева кубков

«Караульные, сторожевые и розыскные собаки должны быть недоверчивыми, умеренно злобными. Все посторонние люди являются для них чужими, которых нужно хватать, кусать (ли отыскивать по следу. Поэтому первые проявления неприязни к посторонним у таких щенков должны поощряться и закрепляться лакомством и лаской. Такой щенок должен знать, что от чужого, постороннего человека он получает только неприятности. Достигается это тем, что почти все посторонние дразнят щенка, наносят ему легкие удары»

«Выращивание и воспитание щенков служебных собак»[2]

Злая собака глядела на меня янтарными глазами. И скалилась.

Сука.

В смысле, самка собаки. Возраст? Молодая, судя по виду. А вот волчьего в ней куда больше, чем собачьего. Сухопарая. Тонкие лапы. И морда вытянутая, узкая. Хвост бревном.

Собака ли это вообще?

— Тихо, — сказала я, когда псина заворчала. Голос низкий, вибрирующий. И взгляда с меня не сводит.

— Крепкая, — Отуля увязалась за мной.

— Остальные где? Люди, — на всякий случай уточнила я.

— В море пошли, — она куталась в тяжеленную до пят шубу. — И там еще. Скоро снег сойдет. Надо.

Что именно надо делать, Отуля не уточняла. А я сделала вывод, что дела Яжинский домашним нашел не столько из надобности, сколько из желания убрать подальше от меня.

Пускай.

Мне без посторонних глаз и легче.

Тут, меж сараем и забором, сложенным из крупных валунов, имелся вполне себе уютный закуток. Правда, земля была мокрой, как и старая колода, на которой и дрова кололи, и птицу били.

Ничего.

Сгодится и мне.

Я села и уставилась на псицу. Та на меня.

— Дружить будем? — поинтересовалась я, краем глаза отметив, что Отуля уходит.

А вот Тихоня остался.

Я потянулась к собаке, но та снова зарычала. Не будем.

— Отойди, — попросила я Тихоню. — Ты её нервируешь.

И меня.

Но лучше списать все на собаку. Главное, чтобы Бекшеев не заявился. Надеюсь, Отуля найдет ему занятие. Или сам себе. Пусть вон цепочку обнюхивает.

И камушки.

А я…

Закрыть глаза. Вдох и выдох. Успокоиться. Последнее получается так себе, потому что сердце несется вскачь. И страх. Что не получится. Опять не получится.

Зверей ведь создают где-то там. В закрытых лабораториях. Сложный процесс, требующий постоянного внешнего контроля. И лекарств.

А у меня что?

Псица замолчала и легла.

Да, пускай… хорошая. Или не очень? Не важно. Главное, вытянулась вот. А с меня глаз не спускает.

Теперь…

Как там?

Все дело в крови? Она — естественный носитель силы. И энергии. И хрен знает чего еще. А потому через кровь проще всего воздействовать. Я вытащила нож и провела линию по запястью.

Уши псины дернулись.

…идет дева…

…тетка Зима…

Какая я тетка… хотя теткой я себя и ощущала.

— Иди сюда, — попросила я, сползая с колоды. И руку протянула. Навстречу. Псица от этого движения вскочила и оскалилась. А потом рванулась и так, что цепь зазвенела. Она разродилась хриплым грозным лаем. Ничего. Я не боюсь.

Собак не боюсь.

Я тряхнула головой, выпуская своего зверя. Под конец даже Мрак его признавал. Не за равного, нет. Почти. Но эта-то молодая. И тотчас упала на брюхо, заскулила, замотала хвостом по земле, выражая покорность.

Собаки — стайные существа. А стая — это всегда структура. Иерархия. Есть старшие. Есть младшие.

Я подвинулась еще на шаг. Ближе. Кровь катилась с запястья на землю.

…и пала она во сыру землю, чтобы прорасти красным цветом маковым…

Да ну.

Сказки это. Но… иногда только и остаются, что сказки. Я схватила второй рукой собаку за загривок и подтянула поближе. Сопротивляться та и не думала, только взвизгнула жалобно.

Кровь с морды она слизала.

Раз.

И другой.

И… и та прошлая, она была не столько старой, сколько истощенной. Люди ушли, а её оставили. Она наверняка пробовала выбраться из болота, но не сумела, а потому раз за разом возвращалась к острову.

Я закрыла глаза, потянувшись и к крови, и к силе.

А ведь предлагали мне развивать дар. Но… на войне была охота и ничего, кроме нее. Не оставалось ни времени, ни сил. Да и зачем? После войны… после войны было счастье и вера, что теперь-то все будет, даже не как раньше, а много-много лучше.

И Одинцов мне предложение сделал.

То есть, сделал он его давно, но после войны мы поженились. И я поверила, что стану почтенной матерью большого семейства. А зачем ей навык трансформации?

Ну и дальше… в последние годы времени у меня было изрядно, а вот желание делать хоть что-то…

Хрена.

Справлюсь.

Или нет.

Одинцов подсовывал отчеты. И тогда он рассказывал, что нужно лишь направить свою силу. Задать ей вектор и все такое.

— Тише, девочка, — я подползла еще ближе к собаке, которая теперь и дышала-то с опаскою. Пальцы зарылись в густую жесткую шерсть. — Все у нас получится. Ты извини, это больно, но иначе нельзя. Я… должна найти место, где убили Мишку. Да и вообще…

Я чувствовала свою кровь в ней. И силу тоже.

И солнце, что поднялось высоко и теперь смотрела на меня с небес. Наверняка, с упреком. И когда меня не станет, когда я поднимусь туда, в небеса, отец укоризненно покачает головой. Но все равно простит и обнимет.

И мама заплачет.

И я… я тоже научусь плакать. Когда-нибудь потом. А теперь пальцы свело судорогой.

Боль, её ведь можно на двоих разделить. И вектор… это не вектор, это понимание, как надо… почему этого понимания не было раньше? Слишком молода я была? Или… или иное что-то?

— Мы с тобой теперь одной крови, — я прижалась щекой к трясущемуся зверю.

Чего я хочу?

Чтобы мой зверь стал сильнее. Быстрее.

Живучей…

Умный. Она и так умная, но пусть примет часть моего дара. Да, не я меняю, а сам дар. Суть к сути… и нюх. Я слепа с точки зрения нормальной собаки. Но вот она… она теперь будет моими глазами.

По телу прошла судорога.

И меня вывернуло, благо, успела отвернуться… а потом опять вцепилась во влажную шерсть, чувствуя, что не справляюсь.

— Тих, сила!

Говорить было невыносимо больно. Я чувствовала, как моя собственная сила утекает. И да, она нужна, потому что… это как лепить из тумана замок. Наугад. И в надежде, что он не рассыплется.

Надо было учиться.

Готовиться.

Предлагали же.

На плечи легли холодные ладони. А сила его, наоборот, горячая. Чужая. И неприятная. И кривлюсь, но тяну, потому что на своей не справлюсь. Собака больше не скулит. И я подтягиваю её поближе, обнимаю, заваливаюсь и, кажется, все-таки падаю, на мгновенье разрывая связь.

И уже почти в забытьи — на что я, дура, надеялась? — чувствую, как рядом садится кто-то.

Кто-то большой.

Свирепый.

И свой. Его руки обнимают нас обеих. И сверху раздается шепот:

— Пороли тебя мало.

Это да… мало.

— Кто ж так дар будит-то? Раньше надо было тобою заняться… раньше… не верил, что моя кровь. Но моя. Тут уж не ошибешься.

Я не пытаюсь выбраться. И контролировать процесс не контролирую. Какой, к бездне, контроль, когда меня опять мутит, а все пошло само собой?

Я молюсь?

Пожалуй.

Матери-Земле, принявшей многих. У нее руки темны, натружены, но на них целый мир лежит. Отцу-Солнцу.

И духам.

Предков.

И… и этому человеку, который вдруг решил перед смертью, будто я его дочь. Тоже молюсь. Он ведь знал, как их создавать Зверей.

Так пусть поможет. Пусть… придет, защитит бестолкового потомка, своего или нет, но… если признал. Это не молитва уже, это тихий плач, нас обеих. И… я не позволю тебе умереть.

Собака, у которой нет имени.

И ты будешь жить. Ты ведь злая. Злые, они всегда выживают.

Не знаю, в какой именно момент отключилась, но в бездну беспамятства я рухнула с преогромным облегчением. Правда за мгновенье до этого слышу, как сила приходит, словно Земля и вправду отзывается, просыпается и отвечает.

Сила пронизывает меня до костей.

И кости тоже.

Но это совсем-совсем не больно.

* * *

— Порычи мне тут, — этот голос заставил меня подобраться. — Ишь…

Княгиня?

Откуда здесь взялась княгиня Бекшеева?

Разве что… приехала? Самое логичное, если подумать, объяснение. А если так, то сколько я уже валяюсь?

Долго, получается.

Очень долго.

И холодно. Холод пришел снизу, и я как-то вдруг осознала, что одежда моя вымокла. Что и сама я вымокла. И на улице вообще-то февраль-месяц. Пусть даже на Дальнем морозы — редкость, но… все одно не стоит валяться на земле.

В мокрой одежде.

Пить…

Пить хотелось зверски.

— Не суетись ты, — спокойный голос Бекшеевой навевал мысли о вечном, и еще о том, что от целителей любым нормальным людям стоит держаться подальше. — Ничего страшного не случилось, насколько я могу судить.

Пальцы у нее были горячими и очень-очень твердыми.

Я открыла глаза.

Так и есть. Ночь. Темень такая, что глазам больно. А пара фонарей, которые притащили во двор, мало ситуацию спасают. В свете их лицо Бекшеевой кажется желтым.

Мутит.

И пить хочется.

— Очнулась? — надо мной склоняются. И эти жесткие пальцы сдавливают голову. Слева. Справа. Еще немного и хрустнут тонкие височные кости. Зато от пальцев внутрь пробирается тепло. — Встать…

Смогу.

Я и честно попыталась. Под руку тотчас сунулось что-то мокрое и лохматое… псина? Жива? Значит… значит, у нас получилось?

* * *

У нас получилось.

Получасом позже — на стареньких ходиках стрелки грозили сомкнуться на полуночи — я пришла в себя, если не окончательно, то достаточно, чтобы оценить.

Получилась.

Тварь вышла…

Они все становятся больше, точно полученная сила распирает тело изнутри. Пропорции и те меняются. Ноги сделались длиннее. Спина выгнулась горбом, как у борзой. И без того впалый живот псицы прилип к хребту. А вот шея мощная.

И узкая голова…

Точно, борзая.

Даже нос горбинкой обзавелся. Борзые мне нравились. Одинцов как-то взял меня на верховую охоту. Охота понравилась не слишком. Тому, кто охотился по-настоящему вся эта травля зверя… зверя мне было жаль. А вот борзые, борзые ну очень понравились.

Теперь у меня своя была.

Правда… да, вот тоже странность. В зверях, если подумать, нет ничего этакого. Щупалец там. Слизи. Чешуи. Но… взглянешь и сразу понимаешь, насколько они другие.

У моей вот глаза слегка светились.

— Видишь, дорогой, все живы, — Бекшееву усадили за стол. И она, в своем темно-синем твидовом костюме смотрелась совершенно неуместно. Только её это, кажется, нисколько не задевало. — В детстве ты хотел завести собаку…

Псица повернула к ней голову.

Нет, не совсем и борзая. Скорее уж метис борзой и волка.

Вообще борзые — порода серьезная. Они выносливы. Сильны. Это только с виду хрупкие, а так-то и челюсти довольно мощные. А уж как по следу летят — залюбуешься.

Моя заворчала и ткнулась головой в колени.

Она была мокрой и грязной.

Я тоже была мокрой и грязной, пусть даже меня завернули в два одеяла, а наверх еще тулуп набросили. И сунули в руки кружку ухи. Кружка была большой, с двумя ручками, а уха — уваренная до густоты. И я пила.

И пыталась дрожь унять.

И…

Но ведь получилось же! Получилось! И разве оно того не стоило? Судя по мрачному взгляду Бекшеева — нет.

Ничего. Это он просто не знает, на что мы способны.

Псица…

Надо будет ей имя придумать, что ли.

Ну и помыть. И самой бы. Я тишком почесалась, но это не осталось незамеченным.

— Баня теплая, — Отуля забрала опустевшую кружку. — И травы я заварила…

Глава 24

Маг

«У женщины красивой лицо, как цветок абрикоса, щека, как цветок персика, зубы как белая морская раковина…»

«О сути женской красоты»

В баню Зиму увела невысокая кряжистая женщина с совершенно плоским лицом. А Бекшеев вот остался. Не то, чтобы ему так уж хотелось в баню, тем паче, он там уже был. Скорее уж не оставляло ощущение полной неправильности происходящего.

Он должен был остановить.

Запретить.

И плевать, что вряд ли бы его послушали, но ведь должен был бы! Как начальник. И лицо ответственное. А он просто отошел в сторону. И вовсе не из соображений морали, нравственности и права на личный выбор. Нет, из банальнейшего любопытства.

Бекшеев никогда не видел зверей, чтобы живьем и близко.

И тут вот…

Увидел.

То есть сперва ощутил всплеск силы. Слабый, на самой грани, но камни, что лежали на платке, его тоже услышали. И отозвались яркими всполохами. А следующая волна заставила их светиться.

И тогда Бекшеев не утерпел.

Поднялся.

Камни сгреб в платок, с которого, к счастью, успел снять слепок. Следовало признать, что здесь, на острове, дар не то, чтобы полностью вернулся, на это надеяться не стоило, но некоторые его аспекты стали более доступны.

Да, пожалуй, именно так.

И слепок Бекшеев сравнил, ничуть не удивившись, обнаружив на камнях Мишкины следы. Но только на камнях. И еще немного — на цепочке, которая и вправду выглядела дешевой, серебряной.

Платина.

И не просто платина, но с альбитовым напылением, что вовсе уж интересно. А замочек и вправду сломан. И о чем это говорит? О том, что на цепочке носили какой-то артефакт. Для банального украшения слишком дорого и просто. Какой? И куда он подевался? И как эта вот цепочка оказалась в лесу, где её нашел славный парень Мишка?

Её и камни.

Камни явно самородные, пусть неправильной формы, но довольно-таки крупные. Самый большой с трещиной, что стоимость уменьшает, но все одно…

Где он их взял?

И что собирался делать? И не связан ли с этими делами Барский? А еще опустевший тайник в его квартире. Ведь что-то там да было. В тайнике. И это что-то забрали.

Барский ли?

Тот, кто пришел за ним?

Бекшеев почти уловил правильную мысль, когда кристаллы вспыхнули. А потом и вовсе загорелись, стабильно так, даже тот, с трещиной. Правда, теперь трещина выделялась этаким черным волосом, прилипшим к поверхности.

Третья волна пошла словно снизу. И такая интенсивная, что Бекшеев так и замер, вцепившись в край стола. Дыхание перехватило. И перед глазами заплясали красные мошки. Заухало в груди сердце. А слева, внутри головы, мелко-мелко завибрировал сосуд. Бекшеев тогда точно понял, что если сосуд лопнет, то все.

Конец.

Только думалось об этом без страха, скорее уж с сожалением, что, если он помрет, а это вполне даже вероятно, то не узнает.

Ни про камни.

Ни про княжича.

Ни про то, куда подевался Барский. И убийцу не найдет.

А сосуд вдруг успокоился. И сердце тоже заработало ровнее. Потом вернулась способность дышать. А вот разжать пальцы получилось далеко не сразу. Но когда вышло, Бекшеев увидел вмятины на столешнице.

Сделал шаг.

Второй.

Привычно прижал к носу платок. Добрался до двери, у которой столкнулся с той вот женщиной, круглолицей, темноволосой, явно нездешних кровей.

И показалось даже, что над нею горит, переливается зеленоватое пламя.

Правда, стоило моргнуть, и пламя исчезло.

А женщина, что-то произнеся на незнакомом наречии, отобрала платок и толкнула Бекшеева на стул.

— Понимаете, мне надо идти, — сказал он. Кажется, сказал. Почему-то собственный голос доносился будто бы сбоку. Будто бы даже не Бекшеев говорил. Слова текучие и вязкие.

А женщина ловко сдавила его переносицу и голову как-то хитро повернула, так, что позвонки хрустнули. Потом так же повернула в другую сторону и опять нажала куда-то.

Тычок за ухом.

И головокружение проходит.

— С-спасибо, — выдавил Бекшеев. И все-таки поднялся. — Мне надо… надо… посмотреть, что там.

Женщина покачала головой, но не стала удерживать.

Зима лежала, сжавшись в комок, обхватив собаку, больше похожую на волка. И по рукам, вцепившимся в шерсть зверя, пробегала судорога. Лапы собаки тоже подергивались, точно эта мышечная дрожь передавалась ему от человека. Рядом, на коленях, вцепившись руками в волосы, покачиваясь взад-вперед, сидел Тихоня. Его лицо исказила гримаса, то ли боли, то ли ужаса.

То ли величайшего отвращения.

Заслышав шаги, он поднял голову и уставился на Бекшеева невидящим взглядом. Глаза его налились кровью. А из горла вырвался низкий вибрирующий звук.

Тихоня подался вперед и от движения этого стал заваливаться.

— Тихо, — Бекшеев успел удержать его. На свою голову. Широкая ладонь вцепилась в горло, перекрывая дыхание. А губы Тихони потянулись в улыбке. — Это… я…

Пальцы сжимались медленно, но чуялось, что если Бекшееву вздумается шелохнуться, то ему просто сломают шею.

Это ведь несложно. Особенно для опытного человека.

Тихоня был опытным.

И человеком.

Он сделал судорожный вдох. И выдохнул, разжимая пальцы.

— Не… не делай… так. Больше, — голос его сейчас стал почти нормальным, но на мгновенье, потому как Тихоня закашлялся, а потом согнулся. — Не лез-сь…

Вырвало его кровью.

Твою ж…

Бекшеев дополз до Зимы. Жива. Дышит. Но что-то не так. Очень не так.

— Надо… — взгляд его остановился все на той же женщине, что держалась в стороне… наблюдая? Да, пожалуй что.

— Надо отправить кого-нибудь. В город… мой дом…

Проклятье, забыл адрес.

— Там… сказать, что нужен целитель, — Бекшеев потер шею. — Машину… кто-нибудь водит.

Кивок.

— Янка, — ответила женщина и повернулась спиной.

Нет, она же не серьезно? Она не собирается сажать за руль ребенка?

Собирается.

И главное, что сил возражать у Бекшеева нет.

— Брось, — Тихоня сумел изобразить подобие улыбки. — Янка толковая. Когда надо. Доберется… как-нибудь.

И замолчал, рукой сдавивши горло.

— Что тут произошло? — Бекшеев попытался было разжать пальцы Зимы, но понял, что вряд ли выйдет. Свело их намертво. — Надо их… поднять.

Или нет?

Холодно, конечно. Земля вон ледяная. А она лежит. Но вдруг, если перенести, ей станет хуже?

— Не надо, — Тихоня поднялся на корточки и головой потряс. Пожаловался: — Гудит… хорошенько шибануло.

Говорил он сипло, едва слышно.

— Она сидела, сидела. Пялилась. А потом раз и силой плеснула. И попросила поделиться. Я… — он встал все-таки. Сам. Потянулся. — Вырубило. А как… ты…

Он огляделся и, доковыляв до какой-то ямины, зачерпнул из нее воды. А потом уже мокрыми руками лицо отер.

— Ты… не делай так больше, — повторил Тихоня. — Когда я… не в себе. Натворю. Могу. Много. Ладно?

— Ладно, — соглашаться было легко.

* * *

А потом та женщина принесла какую-то шубу, с виду древнюю, которую накинула на Зиму. И поглядела на Бекшеева уже другим, внимательным взглядом.

— Баню затопила, — сказала она. А говорит почти и без акцента. Разве что некоторые звуки получаются чуть более жесткими. — Иди. Помойся.

— Я… дождусь. Потом.

Уговаривать не стали.

А вот Тихоня кивнул.

— Я тогда пойду. Ополоснусь. А то… ненавижу холод.

И ушел.

Потом, правда, вернулся и кажется, довольно быстро. А с ним — и матушка, которая поглядела хмуро, так, что мигом совесть очнулась.

Но промолчала. Матушка.

Потом, дома она выскажется. А сейчас…

— Иди, — Тихоня развернул Бекшеева. А ведь силен. И… умений у него хватит. Шею свернуть. Но зачем? Чего ради? — Все равно толку тут стоять?

Сейчас голос его звучал еще тише, хотя, казалось бы, куда. И рукой Тихоня держался за горло. Надо бы матушку попросить. Пусть глянет.

Потом.

Она, опустившись на толстое ватное одеяло, которое разостлали поверх циновки, склонилась над телами. Женщины. И собаки. Собаки и… и если приглядеться, то видно, что эти двое сплелись воедино, срослись тончайшими нитями силы.

Живы ли…

Живы.

И выживут. Если не думать о плохом, то оно и не случится. Есть такая примета. А ему, кажется, только за приметы и прятаться.

Очнулся Бекшеев уже в бане, где его раздевали. Темно. Окон нет, а лампочка под потолком едва-едва светит. Нить в стеклянной колбе подмигивает, того и гляди рассыплется.

— Я сам, — Бекшеев перехватил чьи-то руки, пытавшиеся расстегнуть мелкие пуговички на рубашке. — Спасибо, но дальше я сам.

В темноте она казалась почти красивой, эта женщина с круглым лицом. И кивнула. Отступился. Указала на дверь.

— Не горячо. Горячо тебе нельзя. Но согреться надо. Слабый.

Это да, слабый.

Стыдно.

Перед ней вот. Перед собой.

— Иди, — попросил Бекшеев.

И она ушла. А вот в парилке пара не было, камни только-только начали раскаляться, и от печки исходил мягкий жар, который проник внутрь, растапливая холод. И Бекшеев сел на пол, прижался к каменному боку и так сидел. Потом уже встал, ополоснулся теплой водой. Заставил себя выйти. И почти не удивился, увидев эту же женщину. Надо бы имя узнать. Она протянула полотенце.

— Одежду отдам дочкам. Грязная. Завтра вернут.

— Спасибо, но…

— Мужчины ушли. Совсем. Одежда осталась, — она указала на стопку. А затем на лавку. — Ложись.

— Спасибо, но воздержусь. Я уж как-нибудь… так.

Она рассмеялась тонко и звонко. И ничуть не обидно.

— Я слишком стара, чтобы радовать мужчину. Но я многое знаю, — она коснулась высокого ворота, и в пальцах блеснуло золото.

Дракон?

Золотой дракон? Здесь, в этом, забытом людьми месте, кто-то имеет право носить золотого дракона?

— Как тебя зовут?

— Здесь меня называют Отуля.

Бекшеев вытирался аккуратно. Домотканое полотенце было жестким и колючим, но тем лучше. Кожа отмирала. И чувствительность возвращалась.

— Это что-то значит?

— Мужчины вечно ищут смысл, — её улыбка стала даже лукавой.

Она могла украсть…

Или нет?

Там, на Востоке, все иначе. Порядок, установленный от сотворения мира. И правила. Множество правил. Прав. Привилегий. И если кому-то дано высочайшее дозволение носить символ императорского дома, он и будет носит.

Не снимая.

До смерти. И даже после.

— Расскажешь? — это не приказ. Просьба.

— Ложись, — а вот это уже приказ. И остается подчиниться.

Лавка уже укрыта полотенцем, еще одним. И в тусклом свете виден узор, сложный, явно нездешний. Хотя в Китае больше шелками вышивают. А тут шерсть. И лен, кажется. Или не лен? Бекшеев в тканях мало смыслит.

Мягкие руки осторожно надавили на шею.

— Лежи прямо. Не шевелись. Будет больно. Иногда. Но болезни много. Тело слабое.

— Это…

— Госпожа имеет дар. Но и дар не способен исправить все. А ты способен. Просто ленишься.

— Я не…

Пальцы ткнули куда-то в спину, и речь отняло. А ведь ходят упорнейшие слухи, что Золотые птицы Сына Неба способны убить одним прикосновением.

Слухи.

Просто слухи. О той стране, что отгородилась от прочих высоченной стеной. О Запретном городе, куда уже лет триста не ступала нога белого человека. И даже сейчас, в просвещённые времена, встречи проходят в Малом дворце. А Сын неба обретается в Пурпурном.

Союзники…

Что еще знает? Воевали с Японией. С Империей связаны, но друзьями их считать не стоит. Боль заставила выгнуться дугой.

— Лежи, — рука надавила на шею. — Не воин.

И близко не воин. Их учили кое-чему. Нормативы какие-то были. По бегу там. По стрельбе еще… но это — сугубо для отчетности. У них ведь другая задача.

Аналитик должен уметь думать.

А бегать будут другие.

— Плохо, — она разминала мышцы и жестко, так, что выть хотелось. Потому как казалось, что эти пальцы пробивают кожу, сминают кости, того и гляди вовсе скатают его, Бекшеева в один большой пластилиновый ком. И… надо дышать.

— Ты… кто?

— Раз в три года двери Пурпурного дворца открываются, чтобы впустить дев, которые желают обрести счастье в чертогах его…

Почти сказка.

И отношения к делам нынешним она не имеет. Но лучше уж так, чем просто лежать, стараясь не заплакать от этого, чтоб его, массажа. Нет, потом, когда Бекшеев выздоравливал, ему тоже делали… и было неприятно.

Но не настолько же!

— Девушки должны быть красивы. Маленькая нога. Изящные руки. Кожа без изъянов. Глаза узкие. Губы не большие. В Большом Свитке есть сто семнадцать примет приятной наружности. А еще они должны обладать приятным голосом, уметь складывать стихи и играть на семи музыкальных инструментах. Знать три языка…

— Ты — русский?

— Английский. Французский. Немецкий. Русский я знала с детства. Мой отец служил в этой стране. И я появилась на свет здесь же. Но потом меня увезли на родину.

— И… отдали?

— Отец умер. А дядя счел, что мне стоит попытать счастья. Тем, кто идет во дворец, не нужно приданое.

Варварские обычаи.

Наверное.

Или нет?

— Меня сочли подходящей… — она резко надавила на спину, и Бекшеев все же захрипел. — Я даже сумела подняться до четвертого ранга.

— А всего их?

— Сейчас — пять. И первый — высший. Выше почтенных подруг только Императрица… — она отпустила-таки, позволив вдохнуть.

— У нас… одна жена.

— Знаю.

Да, сколько лет она здесь?

— Как ты…

Драгоценный цветок запретного города? На Дальнем. На забытом хуторе.

— Меня выбрали… как это сказать… когда юноша священной крови достигает возраста и становится мужем, ему назначают жену. На время. С тем, чтобы познал он суть женской красоты.

Все-таки варварство.

— Два или три года. А затем страсти утихают, уступая место разуму.

— Ты стала временной женой[3]?

— Да, пожалуй, так можно назвать, — от нее пахло травами и рыбой. — Красавиц, как песчинок в море, и не всякий сумеет отыскать средь песка драгоценное зерно. Так у нас говорят. Он был славный юноша… моложе меня. Но мы ладили. Неплохо.

— И он подарил тебе дракона?

— Да. Это было… опрометчиво. Он был третьим сыном, но… закон незыблем. И меня отослали.

Она ненадолго замолчала.

— Спустя месяц в Малый дворец пришло письмо. От него. Я поняла, что он готов нарушить закон.

— А закон незыблем.

— Именно.

— Ему бы не позволили?

— Нет, конечно. Но Сын Сына Неба непогрешим, и мне намекнули, что если я не найду правильных слов, то заболею.

— И ты сбежала.

— Это было… непросто. Но да. Я сбежала. И добралась до берега. Правда, оказалось, что я совсем ничего не понимаю в жизни. Меня обманули. И продали. Увезли… — Отуля теперь растирала кожу, но тепло уходило куда-то внутрь, и боли больше не было, напротив, теперь Бекшеев чувствовал, насколько мягкими стали его мышцы. Нога и то болеть перестала. — Мне повезло не оказаться в борделе. Те, кто купил меня, поняли, что я стою дорого. И подарили одному уважаемому человеку. А тот — другому… он был русским, тот чиновник. И я жила в его доме. Но он собрался на родину. Возвращать подарки нельзя. Обида. И он взял меня с собой.

— А потом?

— Он останавливался там, на Земле. Высадил меня. Дал денег.

Сволочь.

Бекшеев закрыл глаза.

— Он не был плохим человеком. Не обижал меня.

Просто бросил одну в чужой стране. И наверняка, даже документами не озаботился.

Странно, что дракона не отобрали.

Хотя… китайцы суеверны. И если украшения наверняка отняли, а они были, должны были, ведь статус у женщины был высоким. То дракон — это не украшение.

Это знак.

И по слухам не просто в золоте дело, но и в крови, которой дается право этим золотом владеть. Вот и не рискнули. А тот, последний… долго жил?

Успел набраться привычек?

Или она, наученная опытом, научилась прятать то, что дорого?

— Это лучше, чем быть мертвой. Я встретила своего мужчину. И была счастлива. Пусть и недолго. Я родила дочь. Там, дома, никто не позволил бы мне этого. Семя Сына неба драгоценно. И не всякая женщина может быть удостоена чести принять его.

На спину набросили полотенце.

— Моя дочь тоже найдет себе мужа. И тот не возьмет иных жен. И не заставит мою дочь служить этим женам или наложницам.

Наверное, если посмотреть так…

— Скоро отец моего мужа уйдет к предкам, — спокойно произнесла Отуля. — Он силен, но и силы не хватит, чтобы удержать тело.

— А ты…

— Делаю, что могу. Меня хорошо учили.

— Не сомневаюсь, — он сел и принял кружку с травяным отваром. — Ты бы с матушкой поговорила…

— Михаил должен был занять его место. Теперь его нет.

— Он ведь не твой сын?

— И мой тоже. Я растила его, — её пальцы погладили дракона. — Но он умер.

— Его убили.

— Да. Знаю.

— А что еще ты знаешь? — травы были мягкими, ни едкой горечи, ни такой же едкой, раздражающей, сладости.

— Немного, — она не стала садиться рядом. А ведь не выглядит старой. И морщин нет, и седины. Черты лица… своеобразные, но это для Бекшеева. Если её приняли в Запретный город, с точки зрения китайцев Отуля — красавица. — Он нашел ту, которая разбудила сердце. Стал уходить. Ругался с отцом. Отец моего мужа хотел, чтобы Михаил выходил в море. Принимал дела. Разбирался. А он убегал.

Вполне закономерно для подростка, особенно влюбленного.

— Он стал избегать работы. Отговаривался. Уходил. Иногда ночью. Думал, что все спят.

Но у того, кто жил в гареме, сон чуткий.

— Возвращался под утро. И одежду оставлял.

— Ты не пыталась расспрашивать?

Отуля покачала головой.

— Мало спал. И злился. Злился много. Сказал, что не мое дело. Украл фонари. Два. Отцу соврал, что потерял, но это неправда. Еще пропали старые лампы, масло. Веревки. И на одежде его была красная пыль.

Ничего не понятно, но… осталось найти эту красную пыль.

И сейчас уже, в доме, Бекшеев боролся со сном, который накатывал волнами, но пока получалось держаться, и пытался думать.

Про камни.

Пыль.

И зверя. Зверя, который может встать на след. И тогда что-то да прояснится.

Возможно.

Глава 25

Тройка жезлов

«Героические защитники Родины — инвалиды Великой войны — окружены всенародной заботой. Возвратившись к мирному труду, многие из них добиваются высоких показателей на производстве. В районах Новосибирской области тысячи бывших фронтовиков руководят хозяйствами, животноводческими фepмами, работают бригадирами, трактористами, комбайнерами»

«Известия»

В бане мы и уснули.

И во сне все было хорошо. А что именно — понятия не имею, потому как не сохранилось ничего, кроме этого вот странного, давно забытого ощущения счастья.

А проснувшись, я увидела Отулю. Та сидела на полу, на пятках, с прямой спиной. И смотрела. Вот… вот никак к этому взгляду не привыкну. Да…

— Что? Опять я все проспала? — со сна голос был сиплым.

А в предбаннике темень. И окошек нет, а лампа не горит, зато имеется свеча, стоящая в старой миске. Да и сама свеча кривая, явно слепленная из огарков.

Я села, потянулась, чувствуя, как трещат кости.

— Чем ты вчера меня опоила-то?

Отуля молча указала на пол, по другую сторону свечи.

Ясно.

То есть ни хрена не ясно, но я не чувствую злости, да и псица тоже спокойна. Вон, лежит под лавкой, вылизывается старательно. И если не приглядываться, то можно принять её за обыкновенную собаку.

Софья…

А что, Софье одной не будет скучно. Да и не полезет к ней никто.

Я опустилась на пол, попыталась сесть, как Отуля, но суставы заныли, поэтому ноги я скрестила перед собой. А она поднесла руку к огню, и пламя потянулось к ладони этакой рыжей нитью.

Коснулось кожи.

Обвило.

Интересно… а у нее, выходит, дар? Но молчу. Жду. Не развлечения ради она эти фокусы затеяла.

Отуля выплетала из огня что-то… что-то, не пойму что. И главное ловко так. Нить эта скользила под пальцами её. А я смотрела. И когда она протянула руку, я дала свою.

— Ай! — вот кто ж знал, что она просто шлепнет огнем по руке. Больно же! Псица дернулась было, но опять легла. А ведь она меня защищать должна бы.

Или не получилось?

Нет, чувствую… да, пожалуй, чувствую. Не так, как Мрака, но тоже неплохо. Я подула на ладонь.

— И что это было?

— Сила, — сказала Отуля заплетая черные волосы в косу. — Он слабый. Тот мужчина. Ты сильная.

Это она про Бекшеева?

Мда, неудобненько получилось.

— Но он сильный. А ты слабая.

Вот… нафиг эти мудрые премудрости. Не для моего они разума. А Отуля улыбается. И резко меняет тему.

— Янка бежать собралась?

Молчу. Ну да ответ ей не нужен. Отуля кивает. И пальцы ловко скользят по глади волос. А ведь ни единого седого! При том, что она прилично меня старше.

— Я за ней пригляжу, — со вздохом говорю я. — Точнее попрошу, чтобы приглядели. Пускай. Силой все одно не удержишь.

Кивок.

— Определим сперва в школу, пусть учится. А дальше как сама решит…

— Хорошо.

А ведь в Янке от Отули ничего и нет. Разве что кожа смугловата, да разрез глаз иной слегка, но именно, что слегка.

— И с Яжинским поговорю…

— Не стоит, — Отуля покачала головой. — Он не пустит. Он уже решил.

Это да… все-таки Яжинский в чем-то уперт до крайности.

— И что он делать будет? Запрет? Силком замуж выдаст? Её еще и шестнадцати нет. А потом? До конца дней в подвале держат станет?

Вздох.

— Мужчина. С мужчинами сложно.

— А то… — тут я с ней всецело согласилась. — Знаешь, где её документы?

Нет, Одинцов, если надо, и новые выправит, но лучше бы без того.

— У меня.

Вот и отлично.

— Вчера твой мужчина спрашивал про Михаила, — она поднялась, а я вот осталась на полу. И когда псица выползла из своего угла и положила морду мне на колени, потрепала её по загривку. Хвост затарабанил по полу.

Надо бы имя придумать.

Только не думается.

— Это не мой мужчина, — зачем-то сказала я, хотя какое ей вообще дело-то?

— Я ему рассказала, что знаю. Думала. Ночью. Вспомнила. Михаил старые бумаги смотрел.

— Старые — это какие?

— Отца моего мужа.

Она упрямо именовала Яжинского именно так.

— Ему они отошли от его отца. А тому, думаю, еще раньше. Мой муж их читал. Что-то писал. Мне не говорил, что. Он тоже полагал, что женщине лишние знания ни к чему.

Это он зря, конечно.

— Но как-то обмолвился, что земля здесь может стоить куда больше, чем кажется.

— Шахты? — вариантов, если подумать, не было. И еще вчера я бы сказала, что это все — фантазии. Жила истощилась.

Были ведь комиссии.

И не одна.

Была геологоразведка. Маги земли… да чего тут только не было, потому что закрыть такую разработку непросто. Но ведь было и другое.

Мишкины отлучки.

Самородные кристаллы в грязном платке.

— Я поднялась на чердак. Отец моего мужа не считает эти бумаги важными. Он давно велел унести их. Как и одежду. Я про них потому и вспомнила. Так вот, этих бумаг не было. Сундук стоял. А бумаг не было.

Чудесно.

— Спасибо, — я поднялась-таки и попыталась поклониться, но спину кольнуло болью. Отуля усмехнулась:

— Твое тело слишком жесткое.

Это да.

Просто деревянное.

— Кто может знать, что было в тех бумагах? Ты их читала?

Она задумалась. Стало быть, читала.

— Списки. Имена. Что за люди — не знаю. Старые. Напротив — цифры.

Какие-то расчетные ведомости.

— Таких много. Письма еще. Чьи и кому — не всегда понять можно. Но тоже ничего важного. О покупке коз. Или вот кур. О том, что дочь собирается замуж выдавать.

Вряд ли это можно счесть особо важной информацией.

— Там был блокнот. С пометками. Я… могу нарисовать, — она с сомнением посмотрела на свои руки. — Я давно не брала в руки кисть, но там, где я росла, девочек учили запоминать красоту линий. Красоты в них не было…

— Буду очень благодарна.

И я все-таки оделась. Одежда, к слову, выстиранная и вычищенная лежала тут же. И за это тоже спасибо.

Псица прижалась к ноге.

— Идем, — сказала я. — И так времени потеряли уйму.

* * *

Рассвет показывал мягкое подбрюшье облаков. Белые. Стало быть, снег пойдет. И уберет остатки следов, если там еще хоть что-то осталось.

Бекшеев ждал снаружи.

Надо же, в этой мешковатой, явно чужой одежде, он нисколько не утратил лоску. Все же аристо надо уродиться. И тросточка эта. Весьма гармонирует с высокими пошарпанными сапогами да рыбацкою курткой.

— Мне кажется, идея не самая лучшая, — я подавила зевок и потянулась.

Тело звенело, но ни тяжести, ни боли.

Наоборот, меня словно сила наполняла.

— Там не факт, что машина пройдет. А пешком…

— Справлюсь, — хмуро сказал Бекшеев.

— А Тихоня где?

— В город отправил. С матушкой. Тут ей больше делать нечего, а там… я попросил помощи. Свяжется с берегом.

Надо же.

— Непривычно. Но надо отдавать отчет в том, что ситуация выходит из-под контроля, — он почти не хромая прошел к машине. А ведь Яжинского. С чего бы это старик так расщедрился? Старенький грузовичок, собранный из всего, что под руку подвернулось, был покрыт толстым слоем грязи. Её, если и смывали, то исключительно дождем.

— Не боитесь? — я открыла дверь, поправив зеркало, прикрученное толстой проволокой. — Вдруг да это он?

— И? Даже если так, то… какой ему резон нападать на матушку? Да и не одни они отправились. Яжинский. И две его женщины.

Но не Отуля. В немилость впала?

— Матушка разрешила тело отдать. И я препятствий не вижу. Заключение есть…

— Что-то новое?

— Нет, — в кабину он забирался очень осторожно. — Все то же. Подтвердилось.

Я свистнула и указала псице её место. Грузовичок крытый, пусть даже в пологе дыры, но в кабине троим, чувствую, будет тесновато.

— Она жутко выглядит, — Бекшеев пристроил трость между ног. — Честно говоря, живьем и так близко их видеть не доводилось. И… я знаю, что это сложный процесс. Мне стоило вам запретить.

Ага, а я взяла и послушалась.

Даже фыркнула.

Вот как эту колымагу завести-то? Впрочем, против ожиданий, с места я все же тронулась. Да и в целом, кажется, все не так плохо, как кажется. Во всяком случае, если говорить о грузовике. Я прикинула путь. Нам надо к городу, но потом на север, к побережью. Сможем ли проехать? А вот тут так не скажешь. Дорога там была, еще более старая, чем та, которая у нас собственно старой именовалась. Но она уж не один десяток лет зарастала лесом. И подозреваю, что в конце концов все же заросла.

— Деньги мальчишке дал Барский, — Бекшеев заговорил первым. — И еще ключ. Как я подозреваю.

— Но в вещах ключа не нашли?

— Именно.

Говорил он громко, перекрикивая грохот мотора и дребезжание грузовика.

А я слушала.

Логично.

И складывается. Любовь… Сомовская дочка. Говорить о ней? В другой бы ситуации промолчала, но сейчас придется. Все одно опрашивать. Вдруг да знает, где Мишка на эти камушки наткнулся.

И цепочку.

— Цепочка ведь не серебряная? — перебила я Бекшеева.

— Нет. Платина. И альбит. Причем не напыление, а алхимический раствор. Это когда камень фактически пропитывает металл.

Я о таком только слышала.

— Такие цепочки делались для артефактов, хотя смысла в этом не сказать, чтобы много. Силу вот проводят, это да. Но сам процесс очень сложный. И не всякому под силу. Напыление проще, а эффект почти такой же.

— Почти?

— Напыление со временем стирается. Царапины опять же. Все это создает помехи контура. А вот если через раствор, то тут уже что хочешь делай… только если цепочку разорвать.

Что, собственно говоря, и случилось.

— Интересно, — я посмотрела в окно. На дорогу в город мы выбрались. А теперь осталось повернуть, причем поворот я едва не пропустила.

Мой рассказ много времени тоже не занял.

— Сходится… если так, — сказал Бекшеев. — Допустим, Михаил наткнулся…

— На жилу? — грузовик подпрыгнул то ли на камне, то ли на коряжине, что нырнула под колеса. Проклятье, если я его сломаю, Яжинский меня живьем сожрет. А склон поднимался. Выше и выше. И вот под колесами захрустели камни. — Как такое возможно? Ведь… тут же исследовали все! Вдоль и поперек. И… даже если допустить, что кто-то один дал бы заключение, что, мол, камни все, хотя они не все… такое же возможно?

— И даже случалось.

— Вот… но остальные? И ведь не просто так люди там. Не случайные. А при чинах и… и главное, смысл? Если бы добыча продолжалась, местные бы точно знали. Сюда же долго всякие охотники шастали, все искали клады там…

— Пока не знаю. Но камни определенно были. И мальчик знал, где их найти. Но, вероятно, не знал, сколько они стоят. Или кому их продать…

— А вот Барский, — мысль я уловила. — Вполне мог бы предложить услуги. Наверняка обул по полной. Семьдесят рублей… не удивлюсь, если напугал, что это все незаконно, и забирал себе большую часть. А вот ключ — да… Мишка в городе, конечно, появлялся, но не так, чтобы часто. Оказию не подберешь. А сунься он в участок раз, другой, третий… может, и не наши, но всенепременно заинтересовались бы. И Яжинскому тоже донесли бы.

А тот живенько бы вытряхнул из Мишки душу, а заодно и все остальное.

Поэтому и таились.

— Поэтому он и пришел за Барским, — я почувствовала, что машину тряхнуло. И мы выбрались… в общем, дальше, похоже, пешком придется. Перед нами расстилалось сизое поле, кое-где припорошенное снегом. За зиму снега слежались, обрели серый грязный цвет. Сквозь дыры проглядывала нарядная зелень мхов. Слева и справа темными столпами поднимались сосны. — Тот, кто убил Мишку… видел их с Барским вместе? Догадался? Или понял? Или мало что… вдруг он решил, что Мишка — не случайный свидетель. Камни ведь дорого стоят?

— Не так, как раньше, но, пожалуй, да.

А то.

Особенно чистые. Без клейма. Без следа, который может привести куда-то не туда. А ведь у Барского и вправду связи должны были быть. Там, на большой земле. Он ведь должен был кому-то свою заначку продавать. А к имперским ювелирам он соваться не стал бы.

Точно не стал бы.

— Вот… а если дело именно в этом? Все банально. Камни, деньги… контрабанда? А княжич этот и вправду сбежал. Отлеживается в каком-нибудь борделе, дожидаясь нужного корабля, на котором в заграницу слиняет?

Кажется, Бекшеев мне не очень поверил.

Ну… посмотрим.

И я остановилась, пока грузовик окончательно не увяз в этой жиже, в которую за прошедшие дни превратилась земля. Спрыгнула, потянулась и свистнула, призывая ту, что…

Нет, Мрака она не заменит.

Глупо даже надеяться. Но… но почему бы и нет? И главное, ощущение такое, забытое почти, предвкушающее.

Охота?

Какая Ищейка будет против хорошей охоты?

Глава 26

Четверка мечей

«В классическом толковании аркан означает отстраненность, отделенность человека от близких и родных, его погружение в себя, вызванное некими внешними или внутренними проблемами…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Идея была не самой лучшей.

Бекшеев подозревал это с самого начала, но сейчас, глядя на расстилающийся вокруг лес, окончательно в том уверился.

Шаг.

И чавкает грязь под сапогами. Сапоги чужие, слегка великоваты, но если на носок, то самое оно. Так ему сказали. И носки выдали, тоже чужие, пусть даже чистые, выстиранные до скрипа. Из собачьей шерсти. И свитер такой же. От него неуловимо пахло чердаком и хозяйственным мылом. И хотелось отказаться, гордо заявить, что он своей одеждой обойдется. Но это было бы полной глупостью.

И Бекшеев смолчал.

Матушка вот насмешливо посмотрела, будто догадываясь и о мыслях, и о сомнениях. И снова не стала отговаривать. Наоборот, во взгляде её примерещилось одобрение.

Ничего.

Справится как-нибудь.

— Далеко тут?

— Если до берега, то километра два будет, — сказала Зима, прищурившись.

Зверь держался рядом.

И стал с прошлого раза будто больше. Стала. Это самка. Хотя, конечно, звери к размножению не способны. Об этом много писано. Влияние силы на живой организм не проходит бесследно.

А еще писали о том, что реакция отторжения — естественна. Как и подспудный ужас, который испытывает человек при виде зверя.

Ужаса Бекшеев не испытывал, равно как и отторжения. Одно лишь голое привычное любопытство.

— Может, вы назад? — предложила Зима.

— А вы?

— А я с нею, — Зима потрепала существо по холке и то вяло качнуло хвостом. — Пройдемся туда, а потом к Яжинским. Я вот подумала, что Мишка, если что и нашел, то вряд ли далеко от дома. Если далеко, его бы раньше хватились. А так он уходил на час-другой, потом возвращался. И стало быть, место где-то там, в очерченном круге.

Хорошо бы.

Пару километров Бекшеев как-нибудь да выдержит. Постарается.

Не так он и слаб. И да, пусть не воин, но… но тоже на что-то способен, кроме как бумажки перебирать. Тем более, что сейчас и с бумажками не выйдет.

Нельзя ему.

Противопоказано.

А вот прогулки по лесу — наоборот. Ему еще там, в Петербурге, так и сказали. Мол, гулять надо больше. Вот, можно представить, что Бекшеев и выполняет рекомендацию.

Да.

Зима двигалась мягко, как-то… не по-человечески. И снова чуть дрогнул, поплыл силуэт её. А зверь и вовсе скользил меж деревьев, то исчезая, то снова появляясь. И тогда узкая его морда поворачивалась к Бекшееву. А в глазах…

Звери не разумны.

Звери принимают отпечаток силы и личности создателя. Или того, к кому их привязывают. Но сами по себе не разумны. А потому подозревать зверя в том, что он над тобой смеется, глупо.

— Вы как? — Зима оказалась рядом. — А если Мишка нашел не жилу?

— А что тогда?

— Не знаю… скажем, чью-то заначку? Ведь здесь же и до шахт кристаллы добывали. И потом тоже добывали не только в шахтах. А когда и в них… ну, это непросто, конечно, но человек знающий найдет способ укрыть сокровище. А потом вынести.

— Там охрана.

— Охрана. А потому таскать по одному камешку… вот смотрите. Что вы о шахтах вообще знаете?

Она подстроилась под его шаг.

— Ничего, — вынужден был признать Бекшеев. — Статистические данные? Количество персонала? С разбивкой на категории. Оклады. Траты на обслуживание… добыча?

Он полистал те альбомы. И карты тоже. Пусть даже по привычке, чем в надежде найти действительно полезную информацию.

— А устройство?

Она остановилась, принюхиваясь к чему-то.

— Не особо.

— Шахты бывают горизонтальные и вертикальные. И еще наклонные. Ну тут просто, одни идут вниз, другие — в сторону. Третьи и вниз, и в сторону. Любая шахта по сути большой коридор, от которого отходят отнорки поменьше. Скажем, одни на поверхность, чтоб воздух шел. Это сейчас воздуходувные машины есть. А раньше просто вон пробивали дыры. Ну и не только для воздуха. Вытаскивали руду. Или машины спускали. Людей. Если без плана, то со временем это все превращалось в лабиринт. Я сама в этом не больно-то разбираюсь, но знаю, что в шахты брали с пяти лет.

— Это незаконно.

— Когда платят неплохо, то почему и нет? Особенно, если другой работы нет. Так вот, тогда-то уже истощаться стали. Били пробные. А тут чем шире, тем оно дороже. Вот и делали совсем-совсем узкими. Взрослый в такую не просунется.

А ребенок — вполне.

Бекшеев остановился.

— Плохо?

— Нет, — он ощутил раздражение. В конце концов, не такой он уже и немощный. Даже обидно. Она вон и не запыхалась даже.

И он не запыхался.

Нога, к слову, почти не болит.

— Воздух тут хороший.

— Это да, — Зима вдохнула полной грудью. — Так вот, я к чему… если кто-то там, внизу, нашел гнездо? Бывает, чтобы вот так, здоровое. Но не доложился, как по правилам надо. А прибрал. Припрятал. В отвалах там или еще где. Но внизу. Охрана-то на основных выходах стояла, чего ей на глубине делать-то? А вот в воздуховод тот же, или в боковой рукав мог и ребенок спуститься. И спускался, но…

— Но что-то случилось, и камни остались внизу.

— Именно. А Мишка бумаги отца нашел. Тот, как я поняла, собирался найти потерянную жилу… тут порой находятся желающие, хотя, конечно, не на моей памяти. Ну и вот…

Зверь вынырнул за спиной.

И Бекшеев затылком ощутил внимательный его взгляд.

— Мишка и решился проверить. От отчаяния. У него ведь любовь. И ни гроша за душой. А Сомов, сколь знаю, свою Софочку собирался в Петербург отправить. То ли в гимназию какую, то ли еще куда… в общем, Мишке туда было бы не добраться.

Тут, пожалуй, она права.

Мог ли мальчишка, перед которым маячило расставание с любимой, сделать глупость и сунуться под землю? А то… еще как. Не он первый, не он последний. Пусть даже и не под землю, пусть даже в принципе.

— А там ему подвернулся клад. Но…

— Почему он его сразу не вынес? — нога поскользнулась на мокрых листьях, и Бекшеев, взмахнув руками, стал падать.

И был остановлен.

— Осторожно, — сказала Зима, помогая вернуть равновесие. — А не вынес… мог сперва не понять, что за оно. Или нет, если он там искал альбит, то должен был бы знать, как тот выглядит. Надо бы в библиотеку. Информация ему нужна была бы… да, в библиотеку. И с Сонечкой. Может, ей чего рассказал… так вот, нашел он клад. А дальше? Вытаскивать? И куда прятать? В доме найдут. Там людей много, да и Яжинский вполне себе может в чужие вещи нос сунуть. И сует, я думаю, регулярно. Продавать? Опять же, кому? Таких знакомых у него не было. Или были, но скорее отцовы, которые бы Яжинскому донесли.

И снова Бекшеев согласился.

— Да и если бы он сразу все вытащил, цены бы не дали. Сказали бы, что камушков много… ну или вообще опасался, что просто отберут. Дадут по шее и все.

— Мог бы пойти к ювелиру. В конце концов, кристаллы не краденые. Еще бы и награду получил.

— Мог бы. А тот стал бы говорить не с Мишкой, потому как по закону Мишка еще несовершеннолетний, а с его батюшкой. Как по закону положено.

Этот момент Бекшеев как-то из виду выпустил.

— Яжинский, конечно, своего бы не упустил. Но Мишке и рубля не досталось бы. Да… так что нет, в смысле, ему выгоднее было с Барским. Пусть тот и платил десятую часть от силы, но Мишке и того показалось за глаза. И да, поэтому и камни ему было интересно носить понемногу. Чтобы создать иллюзию, что их там и вправду жила. А раз так, то сам Мишка нужен.

Зима удержала.

— Погоди, тут высоко. Знаю это место. Берег здесь коварный.

И вправду коварный. Вот щетка черничника, голого по зиме, с редкими сухими листочками и прилипшими комками снега.

Вот камень.

И вот обрыв. Кипящее море там, внизу. Оно ярится, наскакивая на берег. Гремит. Бросает клочья драной пены, как кружева.

— Эй ты, — Зима хлопнула по бедру и пожаловалась. — Все имя никак не придумывается. Хотя ей оно не особо надобно. Но ведь положено.

— Положено. И на учет ставить.

Она поморщилась.

— Поставлю, — а потом достала из кармана тряпку и сунула под нос твари. — Ищи… ищи этот запах.

Тряпка была бурой.

Кровь?

И где её Зима взяла, спрашивать не след. Бекшеев и не будет. Он стоял над обрывом, опираясь на трость. Сизое небо.

Тучи клочьями.

Море там, внизу. Грохот волн. Холод. Пока не такой, чтобы мучительный, но тянет шапку надеть. Ему её дали вместе с курткой, вязаную, черную.

Нелепую.

— Ищи, — Зима оттолкнула тварь и та завертелась, точно пытаясь поймать собственный хвост. — Давай. Кругом идти… кругом!

— Думаете, поймет?

— А куда она денется, — тряпка исчезла в кармане. — Тут и вправду… красиво. Спокойно. Было… я на берегу люблю, правда, обычно там, у города… хотя тут куда ни пойди, а рядом берег. Раньше вроде как остров был побольше. Некоторые полагают, что едва ли не в два раза, а море вот поднимается. Или он опускается. Ничего в этом не смыслю.

Тварь описала полукруг и отошла.

И еще один.

И третий. Она двигалась неспешно, и тонкий нос её шевелился, вбирая запахи. Столько дней прошло, сумеет ли найти хоть что-нибудь?

— Почему именно Дальний? — поинтересовался Бекшеев.

Вопрос был личным. И в корне неправильным.

— В Петербурге сыро. И… Одинцов не рассказывал?

— Мы не настолько хорошо знакомы, чтобы обсуждать подобные вещи.

— А насколько?

— Было время, я консультировал полицию. Пару раз. По его просьбе. Ну а потом… потом он помог мне выбраться. Кстати, именно он предложил перевод. Сказал, что дар — отдельно…

— А мозги — отдельно, — закончила она.

— Извините, если лезу не в свое.

— А перестанешь?

— Постараюсь, — честно сказал Бекшеев. — Но не уверен, что получится.

— А ты? Почему Дальний. И почему Одинцов считает, что ты свихнулся?

— А он так считает?

— Не уверена, что теперь. Но сказал, чтоб была поосторожней. Ты одержим. Чем?

— Статистической ошибкой, — говорить над морем легко.

И дышать тоже.

И холод этот, он остается снаружи. Старая куртка неплохо держит тепло, как и свитер, и эти вот чужие носки из собачьей шерсти. Сказать кому из старых знакомых, так не поверят.

И к лучшему оно.

Бекшеев сделал глубокий вдох, и показалось, что этот, солено-горький сырой воздух, проникая внутрь тела, выдавливает оттуда что-то, болезненное, гнилое. Дымы Петербурга? Собственные страхи? Что-то кроме?

Не важно.

Зверь почти исчез, но Зима стоит. Рядом. А ведь тот, кто убил, почему он просто не сбросил Мишку? Тут ведь толчка хватит, если к краю подвести.

Или…

Убийство действительно было спонтанным. Он просто не успел просчитать последствия.

— Так что за ошибка-то? — она явно не отличалась терпением.

Княжна Одинцова.

Скандальный брак, потому что война войной и всякое случается, но это же не значит, что можно нарушать законы высшего света? А Одинцов нарушил. И она тоже. Но она вряд ли вовсе догадывалась о существовании тех душных законов. Одинцов же… поверил, что все изменится?

Или не подумал?

Бекшеев заставил себя выдохнуть.

— После… инсульта дар мне заблокировали.

А глаза у неё цвета здешнего моря.

— Скажем так. Сперва я мало что понимал. Честно говоря, и вспоминать не люблю, и вспоминать особо нечего… первое время вообще прогнозов не давали. Что выживу, это да, было ясно. А дальше… останусь ли парализован? Частично парализован? Сохранится ли речь? В целом разум? Насколько он поврежден.

Страх.

Вот что он испытывал тогда, когда действие лекарств ослабевало. Всепоглощающий страх, который лишь усиливался, когда приходила Наденька. Она старалась быть хорошей женой, но тоже боялась. И понять её можно было, но от её страха чувство неправильности беспомощности становилось оглушающим.

— Восстановление было долгим. Хуже всего, что я не знал, чем заняться. Оказалось вдруг, что сам по себе, без дара, я на диво бесполезен.

Взгляд.

И жалости в нем нет. Хорошо.

— Я пытался читать… когда разрешили. Не сразу. Сперва читала Наденька. Моя жена. Но её тяготило это.

Да и не только чтение.

Она ведь на другое надеялась, когда принимала предложение. А тут вот… ни детей, ни светской жизни, но постаревший раньше времени зануда, прикованный к кровати.

— Справедливости ради, у меня тоже изрядно испортился характер. Меня раздражало почти все. Яркий свет. Музыка, когда она пыталась играть для меня. Сплетни, которые мне пересказывали. Иногда я не выдерживал, и… бывал резок.

Надо будет написать письмо.

Или позвонить?

Позже. Потом. Когда он наберется смелости. Но письмо — надо.

Извиниться за все.

— Она отвечала… мы ссорились.

— Поэтому разводитесь?

— Нет. Хотя… и да. В том числе. В какой-то момент она не выдержала. Да и я тоже. Матушка… принесла мне полицейские отчеты. Квартальные. Сказала, что у меня от безделья характер испортился, а раз так, то надо делом заняться. Поручила составить справку. Аналитическую…

Тогда это казалось до обидного мелким.

Он ведь занимался делами глобальными. А тут справка. Количество краж. Ограблений, совершенных в одиночку и группой лиц. Убийства. По неосторожности или преднамеренные. Или совершенные той же группой лиц по предварительному сговору.

Сравнение.

Поквартальная динамика…

— Матушка хорошо меня знает. Лучше, чем кто бы то ни было… поэтому и не останавливает.

Зверь издал громкий тявкающий звук.

— Что-то нашла, — Зима первой отступила от края. — Как, доберешься?

— Куда я денусь.

— А…

— Умирать не собираюсь. Да и вообще здесь я, честно говоря, чувствую себя намного лучше. Так вот, в какой-то момент я стал составлять собственные документы. Сперва сравнивать данные. По кварталам. По районам города. Дар… его ведь и вправду сложно закрыть полностью.

И Провидица сплетает линии судьбы, подбирая подходящие пары.

Или вот раскладывает карты.

— Получалось… с разным успехом.

Идти вниз легче. Главное под ноги смотреть. Здесь и камни, и корни.

— Как-то я выявил интересную закономерность. А в итоге получилось накрыть сеть опиумных курилен. Подпольные игровые тоже… банду одну, которая убивала, но выставляла все несчастными случаями.

Теперь на него смотрели с интересом. И это было приятно.

Проклятье, это было даже очень приятно.

— Тогда-то мы с Одинцовым и сошлись… немного ближе. Он приезжал. Расспрашивал. Я передал ему кое-какие алгоритмы. В принципе, в статистике ничего сложного, может любой человек потянуть, просто без дара и вручную это все сложнее. Занудней. Позже матушка помогла добиться того, что блокировку сняли. Хотя, конечно, предупреждали, что может быть… небезопасно. А второго удара я не переживу.

— Пугает?

— Нет. Хуже, если пережить, но остаться… — его передернуло. — А существовать дальше… просто существовать. Я не смогу.

И его поняли.

Наденька вот никак не могла понять, чего же ему надо. Почему он не способен просто взять и жить. Как все. Ходить в присутствие, раз уж ему так обязательно служить. И там кивать подчиненным, которые станут делать работу. Ставить подписи. И возвращаться домой.

Обедать с женой.

Посещать вечера. Театры. И выставки. Летом выбираться к морю, а осенью возвращаться, можно даже не в Петербург, хотя лучше бы туда…

— В какой-то момент я занялся пропавшими. Не скажу уже, с чего началось, но… дар полностью не вернулся. После блокировки — частое явление. Да и мозг все-таки был поврежден, так что…

На этот раз Бекшеев сумел удержаться на ногах сам.

Великое достижение.

— Я научился жить с тем, что есть… так вот. Всегда есть закономерность в распределении. Четкая. В целом соблюдающаяся в течение времени. И если изменения происходят, то весьма плавно, что в свою очередь дает возможность оценить вектор этих изменений. Их направленность. Это тоже своего рода показатели. Приметы перемен, которые происходят в самом обществе. И не важно, будет ли это высший свет или темные кварталы. И там, и там есть свои законы.

Зима держалась рядом. И слушала.

Очень внимательно.

— Наш дар и нужен для выявления этих закономерностей. И отклонений. Того, что не вписывается в картину. Просто… изначально использовались большие массивы информации. Но это тоже интересно, поскольку в широком потоке некоторые локальные всплески просто-напросто теряются. Это я понял, когда стал составлять карту исчезновений.

— Каких?

— Разных. Случается, что человек ушел из дома и не вернулся. Или просто жил, а потом раз и ушел. И одно дело, когда его находят, допустим, мертвым, но порой найти не удается. И спустя пару лет родственники подают заявление в суд, чтобы пропавшего признали умершим. Это связано с правами наследства. Да и не только… так вот… это тоже маяк. Признак. В Москве в период с сорок шестого по пятьдесят шестой пропали семнадцать девушек мещанского сословия в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет. Все блондинки худого телосложения, с тонкими чертами лица. Пропадали с большим перерывом и в разных районах, соответственно заявления приходили в разные участки…

— И в разное время. Никто ничего не заподозрил. Вы его нашли?

— Одинцов. Я просто передал данные. Еще были…

…семеро мужчин в Петербурге, мастеровые, семейные, и просто ушедшие однажды в магазин.

…дети в окрестностях Ярославля…

— После тех девушек Одинцов и велел передать мне копии всех дел.

— Разумно.

— Кое-что находилось… подтверждалось. А потом меня заклинило.

— Это как?

Тварь стояла, склонив голову к земле, и уши её острые подрагивали. Тело было напряженным, готовым к бегу. Увидев их, она подняла голову и снова тявкнула.

— След нашла? Умница… иди, — Зима махнула рукой. — Будем надеяться, что недалеко… кстати, если напрямки, — она повернулась спиной к Бекшееву и махнула куда-то в сторону леса, — то до Яжинских тут рукой подать.

Тварь побежала, неспешно, явно надеясь, что за нею пойдут. Она то и дело останавливалась, поднимая голову, и тявкала.

— Идем. А то ведь не отстанет. В чем-то они как дети… Мрак вот сладкое любил до одури. Так что заклинило-то? Из-за этого Одинцов решил, что ты свихнулся?

— Боюсь, не только он. Ситуация сложная. Данных было много. И дара, чтобы систематизировать в голове, не хватало. Пришлось так, самому… я разбивал по годам, потом по регионам. Анализировал общую картину для каждого с динамикой во времени.

И эта его комната, забитая бумагами, заставленная шкафами, окончательно убедила Наденьку в его сумасшествии. Или не комната, но та увлеченность, с которой Бекшеев занялся этим делом.

Он ведь пытался объяснить.

Говорил.

А впустую…

— Кое-что удавалось вытянуть в первом приближении. Одинцов, к слову, подал запрос на маг-аналитика, но нас мало, а…

— А в других местах нужнее.

— Именно. Теперь, сколь знаю, он хочет создать аналитический отдел. Чтобы все копии документов или хотя бы основные, об открытии дел, о пропавших, убитых, найденных отправлялись туда. Чтобы была централизация. А от нее уже можно и считать.

— Добьется.

— Не сомневаюсь… но пока еще в процессе. Так вот… в каждом регионе своя картина. Причем интересно, что до войны она мало отличалась от той, которая после войны. Флуктуации незначительны. А если что-то выбивается, то резко, явно… кроме этих женщин.

— Каких?

— Разных. В том и дело, что все они — разные. По возрасту. Есть и те, кому под сорок, и семнадцатилетняя девочка. Состоятельные. И не особо. Имеющие родственников, у некоторых даже сыновья, но в остальном — сестры и братья. Незамужние. Или не были, или овдовели. Внешность тоже отличается. Брюнетки. Блондинки. Рыжие. Крашение и натуральные. Толстые и худые. Но они пропали. Гендерная структура исчезнувших в трех областях изменилась.

— Но не настолько, чтобы Одинцов тебе поверил?

— Именно. Если в прочих случаях все было очевидно. Сходство по внешности. Возрасту. По какому-либо иному фактору. Он всегда имелся, объединяющий, то тут… просто разные женщины однажды взяли и уехали из дому.

— А… — теперь во взгляде её сомнения. И вопрос она задать хочет.

— Мог ли я ошибиться? Вполне. Но… не отпускает. Понимаешь? Я чувствую, что все они связаны. Но как?

Зима задумалась на долю мгновенья. И кивнула.

— Выясним.

Глава 27

Десятка пентаклей

«…к возвращению мужа следует привести себя в порядок. Следует помнить, что мужчина целый день провел на работе, он устал и желает лишь отдыха. И потому неправильно будет досаждать ему просьбами или же упреками. Встретьте его улыбкой, видом своим покажите, сколь рады вы и благодарны ему…»

«Сто советов для счастливой семейной жизни».

Одержимый?

Кто бы говорил.

Или напомнить Одинцову тот случай, когда мы две недели шли по следу. Две недели по долбанному почти неразличимому следу, который, как мне начинало казаться, существовал лишь в моем воображении. Или в его? Я почти не меняла форму.

Он… он подпитывал меня силой. И сам едва не помер.

А главное и маг-то был слабеньким. Итальяшка, попавший на эту войну даже не по своей воле. Он и умер-то до нашего появления, то ли от голода, то ли от страха.

Плевать.

Но ведь было же. И не только это. Так что не ему обвинять других в одержимости.

Псица… Имя надо. Мими? Зизи? Как вообще собак называют? У жены Сомова две болонки и один шпиц. Но клички у них дурацкие. А имя? Имена дают людям.

Главное, след она взяла.

И четкий.

Вот только любой след ведет в две стороны. И куда выведет? Хотя…

— Стой, — велела я. И тварь послушно плюхнулась на задницу. — Погоди… дай подумать.

Так… дом вон там где-то. Шел Мишка… или от дома, или еще откуда-то, что возможно, но маловероятно. Старая дорога, куда его отец отправил, в другой стороне. Логично, что он на дорогу сходил, все же напрямую перечить Яжинскому себе дороже.

Сходил.

Вернулся. Заглядывал ли домой? Вряд ли. Он бы не рискнул попадаться на глаза отцу. А вот не пройти мимо не мог. Точнее мог, но крюка пришлось бы дать. Так что, куда бы он ни направлялся, шел он скорее всего оттуда… я махнула рукой вниз. Развернулась. И указала наверх.

— Туда, — сказала псице.

Вот морда у нее наглая.

И довольная до крайности. И хрустит чем-то. Кость нашла? Или мышь поймать успела. Нет, судя по перьям, к морде прилипшим, не мышь.

Ну и ладно, кормить не придется.

— А Дальний причем? К этим твоим аномалиям, — псица затрусила по следу, а я подвинулась ближе к Бекшееву. Все же бледноват он. И устал. Но не скажет.

Упертый.

— Ты ж не случайно здесь?

— Да как-то… может, и случайно. Когда Одинцов отказался дело открывать, он… скажем так, намекнул, что опосредованные данные не всегда бывают верны. Что я фактически вижу лишь бумажки. А они составляются людьми, которые в свою очередь не всегда пишут правду. И это может тоже отражаться на результате.

Узнаю Одинцова. Кто проблему увидел. Тот её и решает.

— Но он не прав.

А вот это Одинцов до последнего отрицать будет.

— Если исходить из того, что все бумажки пишутся людьми, то изначальное искажение присутствует везде, и поэтому самонивелируется. То есть его можно игнорировать.

Ничего не понимаю, но звучит впечатляюще.

Тварь опять затявкала где-то там, впереди.

— Но я решил проверить. И отправился… побеседовать, — он слегка поморщился. — В чем-то он был прав. Люди… странные.

Кто бы говорил.

Но молчу. Иногда очень важно вовремя промолчать.

— Это был новый опыт. Очень… своеобразный. Оказалось, что моя жена в чем-то была права, когда говорила, что я… стал отшельником. Просто, когда постоянно используешь дар, устаешь. И любая внешняя информация, ненужная информация, начинает отсекаться мозгом. Он требует тишины. Покоя. Мы все одиночки по натуре. Да и из дома выходить не любим. Более того со временем вообще тяжело относимся к переменам. К любым. Даже если в комнате диван передвинут, это уже проблема.

— Как ты вообще жениться сумел? — проворчала я, хотя, конечно, совсем не мое дело.

— Случайно, наверное. Война закончилась… правда, мы еще мало представляли, что это только начало, что работы станет лишь больше. Но были балы. Награждения и снова балы. Меня приглашали, а нам дали неделю отдыха. И… Наденька очень красивая.

— Понимаю.

— Мой старший брат… я думаю, он хотел, как лучше. Может, боялся, что я в конечном итоге свихнусь. Или случится, что случится. Инсульт — это почти норма для таких, как я.

А Ищейки обычно пулю ловят.

Или нож вот.

Или еще могут просто незатейливо шею свернуть на очередной охоте. В каждой профессии свои риски.

— И понадеялся, что Наденька сможет меня отвлечь. Мы встретились пару раз. Не без помощи родных. Я считался неплохой партией. И чин, и должность. Награды. Состояние опять же.

Я поморщилась.

Одинцов тоже вон считался очень выгодной партией, на него, как выяснилось, многие рассчитывали. А тут я вдруг. Тварь из ниоткуда.

— Опомниться не успел, как сделал предложение. А ей не позволили не принять. Мне бы тогда остановиться, подумать…

— Всем иногда не мешает остановиться и подумать, — проворчала я.

— Вот… в общем, я кое-что нашел. И опять же, это не столько факт, на который можно опираться, сколько ощущения. А я так и не понял, насколько могу им верить. Хотя ввиду последних событий, я склонен думать, что все же был прав.

Тварь взвыла. Громко и жалобно.

— Идем, — я подхватила Бекшеева под руку и потянула за собой. — Она что-то нашла…

* * *

Место.

Готова душу в залог поставить, что то самое место, где Мишку убили.

Берег.

Край. Камни внизу. Море, которое отползло, но все одно кипит. И скоро поднимется, вылижет зубы соленым языком, снимая остатки водорослей и ракушек.

Но море мне мало интересно.

Берег.

Здесь он выдается слегка вперед, нависая над скалой, этакий козырек, ходить по которому опасно. Но нет… не на козырьке искать надо, потому что здесь и вправду проще столкнуть, чем ломать шею, а потом возиться с трупом.

— Умница, — я потрепала зверя по загривку. И улыбнулась. А она улыбнулась мне в ответ. От улыбки Мрака незнакомые люди шарахались. У нее тоже красивая получилась.

Зубы только желтоваты.

Я присела на корточки и заглянула в глаза псице.

— А теперь послушай. Здесь еще. Ищи. Место ищи.

Она рванула было к следу.

Задумалась.

— Она вас понимает? — Бекшеев стоял и глядел в море. Вот… нервирует. А если поскользнется? Я ж его перехватить не сумею. Потом доказывать замучаешься, что он сам упал, без посторонней помощи.

— В какой-то мере. Отойдите от края.

— Сейчас. Здесь… есть неправильность.

— Статистическая погрешность?

— Просто… что-то выбивается. Но понять не могу, что именно. Наверное, мне и вправду следовало чаще выходить из дома. Я в таких местах никогда не бывал, а потому и не срабатывает.

Он к моему облегчению сделал шаг назад.

— Слой, — внезапно сказал он. — Слой мха нарушен. Там.

И указал.

Так и есть. Темная полоса была видна. Как будто кто-то поскользнулся. И устоял.

А вон еще одна, правда, малозаметная.

Тварь взвыла, подзывая к себе. И Бекшеев принял мою руку, сполз с камней.

— Вот если бы вы свалились? А? — не удержалась я. — Мне бы Одинцов чайной ложкой мозг выел. Нотациями приправляя.

— Так бы испереживался?

— А то… он вон отдел готовит, вас готовит.

Бекшеев посмотрел на меня с явным сомнением.

— Ну вы же не настолько наивны, чтобы полагать, будто вас и вправду оставят в нашей дыре? Это так… опыту набраться. Здоровье укрепить. А там… — я хлопнула себя по бокам. Становилось прохладно. И небо потемнело. Давешние тучи налились характерной синевой, стало быть, скоро снег посыплет. И не такой мелкий, как обычно.

Погода… надо было прогноз узнать.

Что-то рано темнеть начинает. Плохая примета. Очень.

— Времени мало, — сказала я. — Надо вернуться, пока не накрыло.

Погода на Дальнем в целом гадостная, но ровная, хотя порой случается вот. И чую, случится. С нашей-то удачей.

Псица сидела на горке камней и поскуливала.

С виду обычная… нет, не обычная.

— Погодите, — Бекшеев выставил руку. — Вы могли бы…

— Отойди, — сказала я, хотя можно было бы вслух и не произносить. Зверь отступил, правда, недалеко. Она не желала расставаться со следом.

А вот Бекшеев смотрел.

Опять.

И сосуды эти. И глаза бегающие. И лицо, мышцы которого вдруг ослабели. А если и вправду удар? Шутки шутками, но…

Вдох.

Выдох.

— И здесь не так. Не соответствует… — выдавил он. А я протянула флягу, которую мне Отуля всучила. С травами. И он принял. Сделал глоток.

— Показывай, — флягу я оставила Бекшееву.

Псица тявкнула.

Мхи.

Земля.

Камни. И снова мхи. Кровь? Впиталась. Смылась. И прошла сквозь песок. А вот камни — это другое, на камнях задержалась.

— Кровь, — сказала я, и Бекшеев поспешил. А хромать стал сильнее.

Порыв ветра налетел с берега, пронизывая насквозь и плотную куртку, и свитер.

— Это не его кровь, — он опустился на колени, отложив трость. — Смотрите… здесь. И здесь тоже. И крови много. Должно быть. Основная масса просочилась, смылась, но… если сломали шею, то много крови не будет.

Камни пористые. И кое-что впиталось.

Я подняла один. Подумала, взяла и второй. Может, получится группу определить. Но что-то мне подсказывает, что это кровь все той же женщины.

Которую здесь убили?

А Миха увидел?

Нет, тогда бы он не подошел… или наоборот, подошел бы? Если бы увидел, что женщине плохо? Если бы решил, что помощь нужна. Он ведь был славным парнем.

— И вот еще, — Бекшеев сгреб в платок горсть земли. — Тоже надо. На всякий случай. Но… но если здесь были еще люди, ваша… собака, она может взять их след?

Я посмотрела на псицу.

Она на меня.

И… Мрак понимал лучше. Не сразу, нет. Связь ведь возникает слабой, это потом она уже и крепнет, и развивается, позволяя прорастать друг в друга.

Но она поняла.

Кажется.

Она подошла к пятну.

Ткнулась в кровь. Вздохнула.

Закружилась на месте, что-то бормоча на своем, на собачьем. Это звучало как жалобное потявкивание с рычанием вперемешку. Потом псица подбежала к берегу.

И назад, к пятну.

— Тот, кто стоял здесь, — я попыталась понять ощущения. — Он ушел к берегу. А потом обратно.

— Тело относил.

Где-то далеко громыхнуло.

Так, кажется, все будет хуже, чем мне представлялось.

— Что это? — Бекшеев развернулся и прищурился. — Гроза, да?

— Да, — я вдруг поняла, что убраться мы не успеем. И до машины не дойдем. Мать твою… одна бы я сумела. А он не понимает.

Конечно.

Он же столичный житель, а там, если и случаются грозы, то совсем не такие.

— Все плохо, да? — Бекшеев понял по моему лицу.

— Очень, — честно сказала я. — Грозы здесь… их лучше бы в укрытии где переждать.

Ветер, развернувшись, с новой силой ударил в берег. И сосны загудели, затряслись, выгибаясь, сбрасывая остатки снега и игл.

Стало еще темнее.

А зверь, которого приближение грозы волновало постольку-поскольку, вдруг остановился и завыл. Громко так, явно привлекая мое внимание. И повернулась даже.

— Хорошая девочка…

— Сколько у нас времени? Я могу и бежать, если понадобится. И… вы можете сами? Добраться до машины, — это он предложил как-то, смущаясь, явно понимая, что не могу я сама.

Никак не могу.

— Если подумать, главное до смерти не замерзнуть, — сказала я ободряюще. — А там у вас матушка — целитель. Вытащит.

Ну да. С ободрениями у меня так себе.

Но я старалась! Честно.

— Идем, — я потянула Бекшеева за рукав. — Потому что после бури тут точно ничего не найдешь…

Недалеко.

Тварь кружит на одном месте, то потявкивая, то припадая, то вскакивая. Она суетится, тычется носом, а порой пытается копать.

— Что с ней?

— След оборвался.

— Смыло?

— Нет, — я опять попыталась поймать ощущения твари. — Он оборвался…

Я огляделась.

Вот, что неправильно.

Земля!

Черные проплешины, точно рваные раны на теле. Дерево накренилось, но не рухнуло. И если отойти… да, если отойти на пару шагов, то становится видно, что земля здесь просела.

То есть это сразу видно, провал такой не спрячешь, пусть и не особо глубоким вышел. Но на Дальнем такие — обычное дело.

Вот только нынешний появился не так давно. Жаль, не лето. Летом бы сказала точнее.

— Здесь был обвал, — я почти захлебнулась мелким снежным крошевом. И ветром. — Обвал! Здесь!

И руками замахала.

— Земля…

Грохот с небес перекрыл голос. А я поняла, что смысла стоять здесь нет. Даже псица рванула ко мне и прижалась к ногам.

Так…

Укрытие.

Думай.

Если просела, то… то вниз. Логично. Почему? Потому что что-то там внизу засыпало. Что? Ход. И тогда ясно. Тот, кто убил Мишку, пришел из-под земли… и может, Мишка сам сюда шел?

Ветер опять взревел.

А потом полыхнула молния, ослепив на долю мгновенья.

Нет, тут оставаться не вариант.

Снизу громыхало море, разбуженное ветрами. Сверху гремели медью небеса. Ветер хлестал водой и мелким ледяным крошевом. Еще немного, и вообще ничего видно не будет.

Все потом.

— Ищи, — я вцепилась в шерсть, в которой запутались льдинки. В лицо пахнуло вонью немытой пасти. — Укрытие. Яма. Ход.

Звери, они тем и отличаются от людей, что мир чуют тоньше.

Мрак вот каким-то непостижимым образом умудрялся выбирать правильную дорогу. И та, убитая мною собака, тоже нужна была, чтобы по трясине пройти. Но тогда не вышло.

А теперь.

В полумраке глаза её горели желтым. Смотрела она долго. А я мысленно пыталась достучаться. Объяснить. Это неправда, что звери понимают человеческую речь. Во всяком случае, не сразу.

Они просто понимают.

И псица рванулась прочь.

Скатилась, чтобы исчезнуть в стремительно сгущающихся сумерках.

— Сюда! — я сама добралась до Бекшеева, который завороженно смотрел на безумие. Море кипело. Взлетало атласными вороньими крылами. И падало бессильно, не способное подняться. Кидалось пеной. И ловило, ловило снежные нити.

Пило бурю.

— Не отпускай! — проорала я. — Скоро здесь ничего видно…

Очередная вспышка высветлила мир добела.

— Раз, два… — шелохнулись губы Бекшеева.

— Три, четыре… пять.

Мы успели сосчитать до десяти. И отойти от берега, потому как ну его, обвалы на Дальнем — тоже привычное дело. Вой псицы почти смешался с грохотом грома. Но направление звука я уловила.

Недалеко.

Будем надеяться, она и вправду что-то нашла.

* * *

Нашла.

Человек бы эту дыру точно не заметил.

Корни старого дуба поднимались из земли, и из сплетения их поблескивали желтые глаза зверя. Она тявкнула, поторапливая нас, таких медлительных.

— Думаете…

— Думаю, — я толкнула Бекшеева в спину. — Ты первый.

Ползти пришлось на карачках. Нет, я не видела дыру. Я признаться, решила, что сами по себе эти корни, прочно впившиеся в землю, сросшиеся огромным комом, вполне себе укрытие. Но там, внутри, обнаружилась яма.

А рядом — старая лампа.

И мешок.

— Что ж, — я поглядела на Бекшеева.

В темноте видно было плохо, но вот запах керосина ощущался остро. И Мишки.

— Кажется, мы нашли, куда он ходил.

Глава 28

Двойка жезлов

«Плодотворно и в теплой дружеской обстановке прошел визит министра сельского хозяйства США на Кубань. С огромной радостью поселенцы продемонстрировали плоды своих трудов, чем поразили зарубежных коллег. Особенно отметили они небывалый урожай, получить который удалось благодаря внесению качественно новых удобрений, произведенных…»

«Новости сельского хозяйства».

К подобным приключениям жизнь Бекшеева точно не готовила.

Он смахнул воду с волос, но она затекла за шиворот. И кажется, побежала по хребту, куда-то вниз. Было холодно. И мокро. И еще есть захотелось, за что было совсем уж стыдно.

Капало.

Гудело.

И совсем-совсем рядом громыхнуло так, что, казалось, сама земля от этого грохота вздрогнула. На Бекшеева уставились желтые глаза зверя. Его дыхание, не самое приятное, касалось уха и щеки. И близость к этому существу заставляла вспомнить, что клыки у него остры.

А разум…

Даже в лаборатории не всегда удавалось сохранить его. Что уж говорить о таком вот… тварь ткнулась в плечо.

— Погодите, я сейчас, — в темноте вспыхнул тонкий луч света, который попал в лицо, заставив поморщиться. И в руки Бекшееву сунули фонарь. — Подержите. Светите. Сейчас лампу… наполовину полная, но и хорошо.

Бекшеев стиснул скользкую рукоять. Пальцы от холода почти перестали сгибаться. Но странно, что сам он воспринимал это как данность.

Бывает.

Зима склонилась над чем-то. Что-то скрипнуло. Треснуло.

— Проклятье. Отсырели…

— Что нужно? Огонь?

Он бы сейчас посидел у огня. Где-нибудь.

— Дайте сюда.

— А вы сможете? — сомнение было даже обидным.

— Я, конечно, не боевой маг, но на искру хватит.

Там, в Петербурге, на него тоже поглядывали свысока, особенно те, кому повезло родиться боевым магом. И второй раз — выжить.

Ну да, кто такой Бекшеев с их точки зрения?

Штабная крыса, которая не понятно, чем занималась, пока они на фронте кровь проливали. И одно время это злило.

До крайности.

Теперь вот он просто создал язычок огня, который переполз на размочаленный почерневший фитиль. Переполз и впитался. Показалось даже, что ничего-то не вышло. Но нет, огонек потянулся, распустил рыжие лепестки. И Зима аккуратно прикрыла его стеклянным колпаком.

Старая керосиновая лампа вполне вписывалась в ситуацию.

— Фонарь, — она протянула руку и пояснила. — Там батарейки старые. Беречь надо.

И снова как с маленьким.

Бекшеев выключил. И вернул. Фонарь исчез в кармане её необъятной куртки.

— Ты как? — поинтересовалась Зима. В темноте её глаза тоже светились, только слабо.

— Пока жив.

— Это хорошо. Постарайтесь уж… сейчас вниз пойдем. Там теплее будет. Или не будет.

Она протянула лампу, и Бекшеев не удержался, прижал заледеневшие ладони к стеклянному колпаку. Потом опомнился, что эта лампа — улика, с нее бы отпечатки пальцев снять. И силовой след.

С отпечатками не выйдет. А вот след можно попытаться.

— Не трать силы, — Зима, склонившись над дырой в земле, внимательно вглядывалась в темноту. — Мишкой она пахнет. И никем кроме. Так, сперва её спустим, потом уже ты полезешь. Кстати, оружие есть?

— Есть, — Бекшеев приоткрыл куртку, демонстрируя кобуру. — И стрелять умею.

— Это хорошо.

Зима почти легла на живот.

— Тут вряд ли глубоко. Лестницы нет, веревки тоже. Стало быть, можно так выбраться, иначе закрепил бы. Он ведь сюда ни раз, и ни два лазил.

— Думаешь?

— Наследил прилично. И лампа эта… ничего, сейчас посмотрим, что там. Эй… вот как её назвать-то?

— Не знаю, — под внимательным взглядом твари Бекшеев счел нужным попридержать инициативу. А то еще предложишь неприятное имя, а тебя за горло.

С тварями всякие… инциденты случались.

— Вот и я не знаю. Иди, — Зима схватила зверя за шиворот и подтянула к дыре. — Давай, ты же умница… ты все понимаешь.

Понимала та или нет, но в дыре скрылась во мгновенье ока.

— Подползай ближе, — Зима подняла грязную тряпку, в которой отдаленно узнавалось одеяло. — Так теплее… нам до утра продержаться. А там… грозы тут недолгие. Правда, без связи останемся, а это плохо.

— Как без связи?

— Обыкновенно. Я же говорю, она тут гибридная. А когда так погода гуляет, стало быть, выброс имел место… ну и будет глушится все напрочь. Телеграф, может, еще и пробьется, но не факт. Все, там пусто. И вроде невысоко. Давай, на живот и я держу…

Не хватало.

Но Бекшеев подавил в себе желание возражать. Тем паче, если он свалится и сломает себе что-нибудь, будет куда как хуже. А раненой гордости не привыкать.

Держала она за руки.

И крепко.

Но дыра и вправду оказалась неглубокой. Ноги коснулись пола. И Бекшеев сказал:

— Отпускай.

Тесная. Вот тварь протиснулась, а человеку уже тяжеловато. А отступить надо.

— Лампу возьми, — Зима протянула. — И осторожно. Оно, конечно, Мишка ходил, и если б были тут газы остаточные, оно бы раньше рвануло.

Звучало до крайности ободряюще.

Но лампу Бекшеев принял.

А двоим совсем уж тесно стало. Непозволительно и… и еще тварь смотрит превнимательно, будто даже с насмешкой. Хотя нет. Конечно. Это все мерещится и только.

Да.

Мерещится.

Он прижался к стене.

— Иди, что встала… давай, вперед. Это явно копали, — Зима потрогала влажные земляные стены, из которых торчали темные жилы корней. — И незаконно… ага, дальше, стало быть. Идем.

И протиснулась мимо.

От нее пахло землей и грозой. И почему-то случайная эта близость заставила густо покраснеть.

Коридор закончился еще одной дырой, а вот та вывела во второй, с каменными стенами. Этот был куда как просторней, даже почти получилось выпрямиться.

— А вот это штрек. В него прокопали. Или из него, сейчас сказать сложно, — Зима осматривалась и… принюхивалась? — Пахнет Мишкой… тут где-то…

Штрек уходил во тьму.

— Погоди, постой… да, ты иди туда, а я туда, — это уже было сказано твари, и та послушно повернулась, чтобы раствориться во мраке. Правда, не прошло и минуты, как донесся обиженный скулеж.

На него Бекшеев и двинулся.

Идти и вправду было недалеко. Два десятка шагов и путь перегородила осыпь из влажноватой земли да камней.

— Свежий, — сказала Зима, присев у края. — Жаль… смотри.

Она указала на хвост тонкого шнура, что торчал из-под земли.

— Мальчишка явно туда ходил.

Бекшеев опустился и коснулся шнура. Здесь, под землей, дар отзывался и того легче. И да, оттиск силы явный, знакомый, а еще единственный, не считая совсем старого.

— Боялся заблудиться, вот веревку и положил. Но, значит, уходил недалеко.

— Веревки надолго не хватит, — догадался Бекшеев.

— Именно. С метками надежнее. Старые вовсе просто запоминали дорогу.

Но Мишка до такого уровня мастерства не дошел.

— Мог он этот ход вырыть? — Бекшеев пытался прикинуть толщину завала. Может, стоит попробовать? Если только чуть осыпалось? Но всяко не сейчас. Тут люди нужны. Инструменты, не зубами же завал раскапывать. И маг не помешает, который укрепит стены, потому как эта хрупкая, похожая на пористый известь порода совершенно не внушала доверия.

Зато красная. Темная. И пыли на одежде осядет прилично.

— Наверху? Мог, пожалуй. Так не скажешь. Только тогда нужно было знать, где копать. Планы… — Зима отступила. — Старые письма. И его брат тоже был одержим идеей клад найти, если верить Отуле. Мог и он… или хотя бы ориентиры набросал. А Мишка воспользовался. Взял лопату… в корнях дуба… поковырялся. Дуб этот, судя по корням, не одну сотню лет стоял.

И вполне мог стать ориентиром.

Тварь села на зад и уставилась на Бекшеева.

— Спросим, — сказал он. — Что в другой стороне?

— Тупик. Штрек бросили. Давно уже. Идем…

* * *

И вправду тупик. Пусть даже обрыв не резкий. Коридор сужается, истончается, пока вовсе не оборачивается спиной. Зато в этом тупике нашелся старый котелок, кострище и даже пара банок с консервами.

— Отлично, — Зима подняла ближайшую.

А потом пошарила впотьмах и вытащила кусок черного жирного угля.

— Толковый парнишка… но Софья… Сомова…

Что не так?

— Что не так? — Бекшеев задал вопрос вслух. — Если он и вправду любил…

— Будто этого достаточно.

— Нет?

— Избалованная девочка, которая никогда-то ни в чем не знала отказа. И мальчишка, который с малых лет привык горбатиться и по-другому жить не умеет. Он и от нее ждал бы, что она тоже станет работать. И она бы стала. Из большой любви. Из большой любви часто совершают большие глупости. Но её не хватило бы надолго. Как и этой любви. Любовь вообще продукт скоропортящийся.

Зима разламывала уголь руками. И ладони её покрылись толстой пылью.

— Вон, глянь, — сказала она, приподняв лампу. — Видишь?

— Что?

— Уголь. Он его стащил. Угля здесь нет. Его покупают. Яжинский вот покупает, чтобы скотники топить. Козы — твари выносливые, но все одно тепло любят. А Мишка украл уголь. И матрасы эти. Садись, к слову. И раздевайся.

— Я… — предложение прозвучало до крайности двусмысленно. А потом подумалось, что ситуация никакой двусмысленности не предполагает.

Он и вправду замерз.

— В мокрой одежде человек быстрее остывает. Сейчас костер разложим. Большого не выйдет, воздуха тут, как ни крути, маловато. Мишка сюда частенько заглядывал, вот и обустроил местечко.

Бекшеев стащил мокрую куртку.

Ботинки.

А Зима кинула одеяло, пропахшее землей и чем-то еще, травами какими-то, что ли? Оно было старым и пыльным, и наверняка хранилось где-то на чердаке, где до него добрались мыши.

Но ничего, между замерзнуть до смерти или закутаться в одеяло, пахнущее мышами, Бекшеев выберет одеяло.

— А вот её не приводил…

— Далековато от города.

— И это тоже… но где-то они должны были встречаться. Для нее это наверняка было игрой. Интересной. Такой, в которую дома играть не разрешают.

— Вы так уверенно говорите.

— А ты опять выкаешь. Да раздевайся толком уже. И огня дай.

Огня Бекшеев дал, но тот долго не хотел закрепляться на угле, то и дело норовя погаснуть, но в конце концов соизволил расползтись синеватой шапкой.

Теплее не стало.

Раздевшись до подштанников, Бекшеев закрутился в одеяло по самые уши. И все одно била мелкая дрожь.

— А вы? То есть, ты, ты не собираешься…

— Я не так и вымокла. Да и привычная, — она пожала плечами. — У ищеек немного другой метаболизм. Нам так объясняли. Я в теории и на снегу пролежать пару часов могу без особых последствий.

И глянула так, печально.

— Ближе двигайся.

— И все-таки… ты не можешь знать, что у них не получится. Ты, конечно, знакома с этой девочкой…

— Видела пару раз. Ей пятнадцать вроде. Или около того, — она вытянула руки над огнем. — И да, знать я не могу. Никто не может. Даже у Софьи всегда остаются… вероятности. Но предположить — предположу. Мишка её любил, да… и она его. Наверное. Но если у него всерьез, его учили с малолетства, что все всерьез, поэтому он и вляпался во все, то она скорее играет в любовь. В приключения…

А закончилась эта игра смертью.

— Этот ход ведь рядом, так? С местом, где мальчишку убили? — Бекшеев счел за лучшее сменить тему. — И могло быть так, что шел он именно сюда?

— Пожалуй, — Зима вдруг подвинулась и оказалась рядом. А еще коротко свистнула, и к другому боку Бекшеева прижалась тварь. — А ведь и вправду… смотри, если Мишка шел сюда. А тот, кого он встретил… допустим, там тоже был проход. Но Мишка его не видел. Там ведь кусты, щетка, и стоят плотно. Камни опять же. Тут порой в трех шагах не увидишь, что у тебя под ногами. Так вот, он и ходил… зачем ему искать что-то, если лаз имелся? Так?

Тепло проникало в тело.

Зверь был горячим, что печка, и когда Бекшеев сунул руку в шерсть, только вздохнул и, повернув к нему голову, дотянулся и лизнул лицо.

— Он и ходил туда-сюда себе… пока не наткнулся на этого… на второго.

Который тоже появлялся здесь нечасто, иначе раньше заметил бы Мишку много раньше. А он заметил, когда стало поздно… и что он делал?

Что-то такое, что было бы сложно объяснить.

Или он не хотел афишировать само свое присутствие в лесу?

Тоже возможно.

— А тот испугался и убил Мишку. Потом сбросил со скалы. И обвалил ход. Там. Он пришел под землей, и ушел под землей. Но… если ход обвалил, то этот ход был не единственным.

В отличие от Мишкиного.

— Нам нужен план, — заключила Зима. — Шахт. Толковый. И чем новее, тем лучше. И еще с Сомовой поговорить. Вряд ли конечно, но… вдруг что-то да знает?

— Идет, — Бекшеев понял, что дрожь почти отступила. И да, сидеть так тепло. Наверное, даже лучше внизу, чем наверху. Только…

А если лаз засыплет?

Что тогда?

— Мне другое интересно, — Зима подавила зевок. — Как он их сюда приводил?

— Кто и кого?

— Убийца. Женщин. Кровь ведь женская… как?

Бекшеев развернул одеяло.

— Залезай. Вдвоем и вправду теплее.

На него посмотрели с сомнением.

— А куртка твоя тоже промокла. Нам еще завтра возвращаться. И убийцу ловить.

— Зануда ты, — но куртку Зима стянула. — Слушай… а тебя все это вообще не пугает?

— Что именно? Я, конечно, недолюбливаю замкнутые пространства, но не до такой степени, чтобы ударяться в панику.

— Я не про то, — Зима склонила голову. — Я ведь все еще не совсем… многие пугаются. Почему-то. Мозгоправ объяснял, что это… как его… инстинктивное отвращение. Что-то там с пропорциями связанное. Черты лица меняются, пропорции тоже. Ну и люди узнают в нас нелюдей. Вот. И боятся.

— Я не заметил, — вынужден был признать Бекшеев. — Но я вообще невнимательный.

Наденьку это очень обижало. Она ведь старалась.

Сервируя ужины. Или обеды. Сочиняя их.

Подбирая столовый фарфор, который будет гармонировать со скатертью, а скатерть — подчеркнет красоту серебряных колец, тех, что для салфеток куплены. Прически. Платья. Макияж.

А он не замечал.

— Извини.

— За что? За то, что не шарахаешься? Одинцов… он вот долго привыкал. Это невозможно не заметить.

— Ну… — Бекшеев притянул поближе тварь, которая в теории тоже должна была внушать инстинктивный ужас, но как-то пообвыклся, что ли. — У меня мозговые функции нарушены. Может, поэтому.

— Может…

— А что до вопроса, то они все переписывались. Знаешь, эти страницы брачных объявлений? Так вот, насколько я узнал, они все кому-то писали. Причем много. Получали письма тоже. И отправляли. И когда их приглашали на свидание, то у них и сомнений не возникало.

— Письма…

— Разные. Не только по имени. Как будто… разные люди писали. И имена тоже разные. Те, что удалось установить. Письма не всегда оставались. Иногда их забирали с собой. Чаще всего забирали. А те, что были, в них ничего интересного. Обычное… о любви, об одиночестве. Стихи. Чужие. Тоже разные.

И он замолчал, обдумывая.

— Кулон. Из альбита. Подарок. Причем камень дикий, без клейма. И не обработан толком, так, шлифовка просто. Но по камню я и установил, откуда он родом. Там что-то с примесями. Они в каждом месторождении уникальны. Мне так и объяснили. Вот и приехал. Искать черную кошку в темной комнате.

— Газета, стало быть… брачных объявлений, — протянула Зима подбираясь.

— Но все одно не понятно. Ладно, можно заманить девушку в Лозинск. Там жителей за сто тысяч точно, поэтому, если не искать, то никто и не запомнит. Но дальше? Если они прибывали на Дальний, то… как?

А ведь кроме Дальнего, куда девушки последовали бы за своим женихом, оставался лес?

Темный, неуютный лес.

И подземелья.

И… можно, конечно, оглушить. Но дальше что? Далеко не все пропавшие субтильны, а с грузом далеко не уйдешь.

Только если…

Капля крови.

И запонка оторванная.

Ментальный подавитель. Одно к одному.

— Письма, — повторила Зима. — Долбаные письма… и объявления… Ник-Ник сколько себя помню ищет одинокую богатую вдову, готовую взять его на содержание… читает газеты. Точнее эти вот колонки. И письма… он пишет им письма.

Она закрыла глаза.

И выдохнула резко. А потом сказала:

— Спи. Утро вечера… завтра прижмем этого засранца.

Глава 29

Туз мечей

«На улице светит солнце, куда-то спешат люди, разговаривают, спорят, а я одиноко сижу у окна и смотрю на них. Не радует меня свет солнца, ничто не радует… Мне уже скоро 28 лет, проходит молодость, лучшие годы жизни. Боюсь, что скоро стану злой старой девой»

Из колонки брачных объявлений

Письма.

Ник-Ник… газеты его, которые он раскладывал на столе, при этом постоянно ворчал, что стол этот опять изгваздали. И вообще в участке бардак.

А жизнь дерьмо.

И дождь снаружи.

Гребаные стихи. Письма… папка его, которую видели все. Чернильница, единственная, пожалуй, дорогая вещь. Мы её с Софкой подарили, нашли в том самом ненужном кабинете…

…Ник-Ник проходил по комнатам и оглядывался, не скрывая зависти.

— Богато устроились.

И в кабинет заглянул.

— С телефоном своим. Ишь… много он тебе отвалил?

— Изрядно, — не стала спорить я.

За прошедшее время Ник-Ник изменился мало, разве что веса набрал чутка. И больше не напоминал ожившего покойника.

— Ух ты… — он дотянулся до письменного набора, состоявшего из серебряного подноса, на котором нашлось место большой чернильнице, малой походной, а еще хрустальной бутыли с чернилами и коробочке с перьями.

Тоже серебряными.

— Красота… — его голос даже дрогнул и впервые я почуяла, что это восхищение — искреннее.

Серебро украшали чеканные цветы и полированные вставки из янтаря.

И как-то в тот момент мне стало… тошно, что я сказала:

— Забирай.

— Чего? — Ник-Ник поспешно руку одернул. — Не нуждаюсь в подачках…

— И не надо. Ты ж меня прикрыл недавно, когда Хромого брали… вот считай и… на кой она тебе?

— Письма писать буду, — Ник-Ник явно колебался. И желание обладать этой чудесной вещью боролось в нем с гордостью. — Бабе… найду какую, по объявлению… небось сейчас мужиков мало. А ты, Тьма, дура, что своего упустила.

* * *

— Не он это, — сказала я тихо. — Это не он…

Встрепенулся Бекшеев, придремавший было — вот правильно человек делает. И мне бы последовать примеру, а не маяться воспоминаниями, зевнул.

— Почему?

— Потому, что… это все… оно требует плана. Познакомиться. Задурить голову. Завлечь на остров… потом еще вот в лес. Если, конечно, сюда. Может, он их там, в Лозинске, и того… а потом в море. Море глубокое. Если хорошо притопить, то с концами будет. А тут просто по шахтам шарил. Искал клад. Может… Мишка камни сдавал, вот слушок и пошел.

— Мне он не показался приятным типом.

— Ник-Ник? Да завистливая ворчливая задница он, — я пошевелилась и докинула кусок угля. Печку бы. Но под землей и так теплеет. На Дальнем морозы гуляют поверху, а земля тут никогда глубоко не промерзала. Да и ветра нет. Наверху бы тепло живое быстро выдуло.

Так что повезло нам. Грех богов гневить жалобами.

— Но он свой. Надежный. Мы как-то… в общем, они с Медведем сюда еще раньше убрались. Из Петербурга, стало быть… что-то там мозгоправы рекомендовали. Или может, не знали, чего еще с нами делать-то. Медведь же ж герой. И остальные. Медали там… лишь бы какое место не предложишь, а хлебных, сам понимаешь, да чтоб при столице, так мало… а тут вроде целый полицмейстер. Ну и так…

Бекшеев осторожно потянулся.

— Болит?

— Нет. Когда в одном положении, то мышцы ныть начинают. Вот и…

— Размять?

— Нет! — это он слишком уж резко и нервно. Прям как барышня… хотя, тут уж я зря. Не барышня он. Не ноет. Не жалуется, хотя мог бы.

А что плохо, так это с непривычки.

— Так вот, сперва-то не только Дальний. В Лозинске их привлекали. Ну и меня уже, когда… все развалилось. Я с Медведем переписывалась. Как-то оно вышло, что… больше не с кем. Софья опять же. С Сапожником. С остальными. Тогда она еще писать могла, зрение позже стало садиться.

Там, в Петербурге, я как-то особенно остро стала ощущать свое одиночество.

— Он и позвал.

— А вы… то есть, ты, согласилась?

— Согласилась. Банда одна тут была… после войны их же много стало. Что ошметки фрицев недобитых, что те, кто с ними… под ними… кто думал, что они тут навсегда, стало быть, можно разойтись. Дезертиры опять же. И беглые, хватало ж беглых уголовников, кому их там стеречь было. Вот и шалил тут один. Хромой. Кликуха была. Раненый вроде как… в общем, мы на него вышли скоро. Он не особо умный. Наглый вот. И с оружием.

Чего хватало в стране, которая только-только отвоевалась, так это оружия.

— Налетали на села, людишек грабили. Кого и вовсе убивали, порой из дурного куражу… вышли мы тогда на них.

Степка Хромой устроился на болотах, решивши, что там-то его никто не достанет.

Идиот.

— Медведь тогда не знал, есть ли кто там, кроме Степкиных людишек. Они ведь баб с собой забирали…

…не было там никого, потому как бабы жили у Хромого недолго. Их потом из болота достали. Ну, кого сумели.

— Пришлось идти… подбираться. Я с Ник-Ником… чуть сама не пришибла, пока на позицию выходили. А там уж заварушка началась… он хороший боец.

И когда на нас та пятерка с пулеметом выскочила, которой быть вовсе не должно бы, не растерялся. Дал мне время обернуться.

Дотянуться.

И… тварь моя в тот раз осталась довольна.

— Это все говорит не в его пользу, — заметил Бекшеев.

Ну да…

И раненых он добивал хладнокровно.

— Чего? — Ник-Ник спокойно перерезал горло хрипящему парнишке. — У него нога прострелена. На себе волочь хочешь? Все одно в конечном итоге повесят.

И в словах тех была правда.

Тем паче, что еще недавно парнишка этот весьма ловко обращался с «Маузером». Едва не зацепил, сволочь этакая…

— Потом еще случалось с ним работать. Не скажу, что… пара, но вполне терпимо.

И меня берег.

По-своему.

Там, когда в поле, это видно. Котелок горячей воды ли, шоколадка. Каша с огромным ломтем масла, который Ник-Ник без сомнений вытащил из общего котла, потому что мне вроде как нужнее.

Не он это.

Не может быть он.

И… тогда кто?

Тихоня? Он ведь по лесам гулять любит. Сам говорил, успокаивает это его. Вот с весны, почитай, и пропадает.

— Тихоня — травник, — я обняла колени. — И окрестные леса знает неплохо… вот Барин — нет, он бы под землю точно не сунулся. Городской он до мозга костей.

— Молчун?

— Рыбак. Лодка у него своя… хотя тут у всех или есть, или знают, у кого взять. В море выходят. Молчуну руки морозить нельзя, но летом он частенько… Сапожник? Ты его видел. Любая нормальная баба, такого встретив, сбежит, куда подальше… да и Лютик. Он старый. Не только паспортом. Душой. Он в последний год и при участке лишь числился. Медведь его прикрывал. Из уважения. У нас тут вообще работы немного, столько полицейских на хрен не надо, вот Сомов все и грозился это… — я щелкнула пальцами. — Улучшить работу. Слово из головы вылетело. Поэтому Медведь Лютика и решил забрать с собой. Да и климат ему тоже другой нужен. Болеть стал…

Лютика я знаю не особо близко.

Если подумать, то особо близко я вообще никого не знаю. Но Лютика как-то… мы встречались. У Медведя вот. И в участке. Он вечно мерз. И носил свой желтый вязаный свитер, старый, с лоснящимися рукавами. Поверху обматывался пуховым платком. И забирался в старое кресло, устраивался там со своим вязанием.

— Нет… не в Лозинске их убивали, — Бекшеев закрыл глаза. — Иначе чего бояться… здесь. Кровь ведь ты нашла здесь. Значит, и получили её тоже здесь.

…спицы скользят, гладят друг друга, накидывая петлю за петлей. И пальцы Лютика управляют этим затянувшимся танцем.

Нитки яркие.

Их привозил Молчун, заказывает там, в Лозинске. Иногда почтой к нам пересылают, иногда сам отправляется. Наши частенько бывают на том берегу, это мы с Софьей не особо любим куда-то ездить. А вот они — дело другое.

Третье.

— Значит, женщины прибыли в Лозинск… проверял?

— Пытался. Но тут сама понимаешь, если билеты брать от Петербурга, скажем, тогда да, записывать будут.

Пассажира внесут в особый реестр, не столько, чтобы следить, сколько, чтобы составить вагоны. Не потерять по пути следования. А вот если брали где-то поближе, по пути следования, да не в первый класс, а в обычный вагон, каковых в Лозинск большинство следует, то документы там не нужны. В билетной кассе и так выдадут.

Запомнить?

Кто запомнит обычную женщину, когда таковых каждый день — сотня, если не больше.

— Гостиницы?

— Нет. В те, что официально, никто из пропавших не регистрировался. По пути следования тоже.

Бекшеев вытянул руку и пощупал штаны.

— Высохли?

— Еще не до конца. Сиди. До рассвета еще прилично…

Не поверил, вытащил из кармана куртки часы. Ну да, четверть третьего. Самое оно спать, а мне вот опять… и главное, время я без часов чую.

— Тогда, исключительно теории ради… кто-то…

Кто-то, не Ник-Ник, который…

— …искал женщин. По брачным объявлениям. Вступал в переписку. Убеждал в серьезности намерений. И многие из пропавших были в возрасте, кто-то вдовый, кто-то просто… кстати, по материальному статусу они тоже очень отличались. Знаю, что одной деньги на билет прислали.

— Кто?

— Письмом… тем, которое пропало, — Бекшеев и свитер потрогал. Но тот тоже был влажноват. — Так вот, они ему верили.

Женщины, как я заметила, вообще легко верят в чудо. В любовь вот. Или в крепкую семью.

В то, что все всенепременно будет хорошо.

Как в сказке.

Жили они долго и… и дерьмо.

— Они собирались. И ехали на встречу, чтобы потом исчезнуть. А главное, что никто из родных толком не мог сказать, куда они отправились.

— Ладно. Пускай. Вот они ехали, ехали… и приезжали. В Лозинск. Скорее всего. Надолго никто тут не отлучался, а вот если полдня-день, то и не заметят. Особенно, если поздняя весна или вон лето. Но на пароме внимание обратили бы. Ты снимки показывал?

— Показывал. Не узнали.

А паром на Дальний — это не железнодорожные кассы. Тут бы хоть кого-то из пропавших, но запомнили бы.

— Стало быть, встречал. И на лодку вел. Свою. Привозил сюда, но не в порт. Тут есть тихие места, где можно лодку укрыть.

И женщину.

Сказать, что дом… дом где-то рядом. Всего-то надо, что подняться…

Но без треклятого подавителя все одно не получилось бы.

Ладно, поехать за сотни верст на встречу с женихом, которого ты в жизни не видела. Никому ничего толком не сказать, записки с пояснениями не оставить. Ничего не оставить. Но дальше. Вот приехала я, допустим. А тут меня с поезда тащат куда-то и не в город, а в лодку. Прямо так, без передышки. С чемоданом, а то и не одним. Они ж издалека ехали, а значит, взяли бы и одежду, и не только… то есть с чемоданами. В лодку, когда паром есть.

Впрочем, не местные, про паром могли и не знать.

И любовь опять же.

Доверие.

У нас ведь принято людям верить. Но не настолько же? Или настолько?

— Подавитель у него точно был, — Бекшеев тоже вытянул руки над огнем. — Это объясняет многое. В том числе и кровь Барского. Из носу пошла. Воздействию можно сопротивляться, особенно, когда знаешь, что это такое. Но это требует силы воли. И всегда травматично.

Барский, выходит, знал.

Или понял?

Сидел у себя дома… поэтому и дверь на кухню была открыта. Тот, другой, вошел. И использовал подавитель? Только Барский успел… запонку сломать? Или она сама?

В руках?

Приказ. Он сопротивляется. Не будучи менталистом, сопротивляться можно, конечно. Но это больно. И пальцы сводит судорогой. А еще сосуды лопаются… кровь падает на пол.

Одна капля.

Ему… зажали нос? Дали платок? Приказали идти. И он пошел. На лестницу. А там платок…

— Подавитель заставляет выполнить приказ. Чем четче формулировка, тем лучше…

— Знаю, — огрызнулась я.

— Приходилось?

— Иногда нужно не убить, а доставить груз в… указанную точку. Желательно неповрежденным. А с магами сложно. Особенно, если приходится пересекать тяжелые участки. Болота там. Или овраги. Лес… когда на себе не потащишь. С подавителем проще. Если с зельями сочетать, то вообще красота. Зелья притупляют восприятие. Подавитель работает…

— Кто еще мог иметь с ним дело?

— На знаю… но он не сложный. Это просто такая штучка. Квадратная. Две кнопки. Пробой-глушитель. По сути вроде удара током, но для тонкого поля. А второй контур, собственно, волю и подавляет. Жмешь, пока клиент в несознанке, и диктуешь.

Та капля.

Это после первого удара. А потом, уже на лестнице, Барский очухался. Только силенок устоять не хватило. Все, что смог, убрать платок от носа. И замедлить шаги, чтобы след осталось.

— Но если брать все вместе. Лодку… или весельная, или моторная. Женщины… на вокзале он не стал бы рисковать. Людей много, вдруг в толпе кто лишний бы? Заметил бы? Нет, стало быть… не Лютик. Да и потом… у него ревматизм, ему по горам тяжело бы. Медведь? Он почти все время при Ниночке. Так что нет, не отлучался, да и…

Не хочу верить.

— Ник-Ник, Тихоня. Сапожник. Молчун.

Четыре имени.

И четыре человека.

Ничего. Выберемся, я… каждого обнюхаю.

Или не я?

Я дотянулась до загривка своей твари.

— Она, конечно, не пошла под землю, но ведь след взяла, — сказала я Бекшееву. — А значит, и запомнила.

И все-таки, кто?

Глава 30

Влюбленные

«…из того, что достоверно удалось узнать, то главную роль в новой постановке получила Н., что породило немало слухов. Мы признаем, что она весьма хороша собой, но будет ли достаточно одной лишь красоты, чтобы исполнить столь сложную роль? И что стоит за этим назначением? Будет ли зритель поражен расцветшим талантом Н., как ему то обещают, или же разочарован, поскольку дело не столько в таланте, сколько в покровителях этой красавицы»

«Сплетник»

Влажная одежда пропиталась дымом, и Бекшеев, натягивая её, не мог отделаться от мысли, что и он сам тоже пропитался этим вот угольным, черным горьковатым дымом.

Ничего.

Притерпелось. И вторая банка консервов, вскрытая здесь же, показалась отличнейшим завтраком. А снаружи было тихо. Странно. Еще недавно ветер гудел. А теперь тишина.

Небо ясное.

Сизое.

Солнце медленно поднимается из морских глубин. И красиво настолько, что сердце замирает. А он вдруг чувствует себя живым. По-настоящему. Воздух ледяной. И мороз звенит, спешит разгладить колючий мех инея на ветках деревьев.

— Хорошо, — Зима потянулась. — Ну, пошли… будем надеяться, повезет.

— В чем?

Тварь отряхнулась и бодро затрусила вперед.

— Увидишь. Буря — это так себе…

И через сотню шагов путь преградила огромная сосна, вывернутая с корнем. Корни эти черными щупальцами торчали в небеса, а огромные, изломанные ветви придавили прочие деревья.

Земля, слегка схваченная морозцем, хрустела. Но корка была тонкой, и проломив её, ноги проваливались во влажную теплую жижу. Они так и норовили разъехаться. И один раз Бекшеев все же не удержался, рухнул на колени, руками в эту грязь.

Встал.

Сдержал ругательство. И…

— Под ноги смотри, — Зима тотчас оказалась рядом. — Тут она порой землю сдвигает. Оползни случаются или вот промоины. Хотя их, смотри или нет, не увидишь. Эй, давай вперед.

И тварь затрусила быстрее.

До машины они в конечном итоге добрались.

Повезло.

И что она осталась на месте, тоже повезло. И что ни одно из деревьев, рухнувших этой ночью, не упало на машину. Она чуть просела. Обзавелась грязною коркой, но внутри было сухо.

И мотор завелся.

Дернулись колеса, разбрасывая мелкую грязь. В какой-то момент даже показалось, что все, что любому везению свой предел положен, но грузовичок дернулся, всхрапнул и медленно пополз по склону.

— Теперь скрести пальцы на удачу, — буркнула Зима, глядя на дорогу.

Бекшеев скрестил.

Не в пальцах дело, конечно, но на дорогу они выбрались. А там уже до города если, то вовсе рукой подать.

— Я домой, — Зима высадила его возле дома. — Переодеться. Да и вообще… потом к Нику зайду. Я… сама поговорю с ним, ладно?

— Если он убийца, то это может быть опасно.

— Я тоже убийца.

— У него подавитель.

— А у меня тварь. И да, на Ищеек ментальные штучки почти не действуют. Так, отпугнуть могут, но и только.

Не послушает.

И надо потребовать. Запретить…

— Не стоит, — Зима оглянулась на кузов, где лежала тварь. — Мы справимся. А ты… ты попытайся связаться с берегом. Вдруг да телеграф все-таки работает. И с Сомовым поговори. Со мною он откровенничать не станет.

— Думаешь, со мною будет?

Вместо ответа Зима лишь плечами пожала.

— А ты попробуй. Вы с ним одного поля… ну и вообще… он дочку в Петербург собирался отправить. А твоего влияния вполне хватит, чтобы поездка, скажем так, не слишком удалась.

— Предлагаешь угрожать тем, что испорчу ребенку жизнь? Это низко.

— Зато эффективно. Да и портить я не предлагаю. Только угрожать. Иди уже… а то матушка волнуется.

* * *

Матушка была у себя.

И вышла встречать. Оглядела с головы до ног. Вздохнула…

— Мне, конечно, хотелось, чтобы ты больше времени на свежем воздухе проводил, — сказала она, — но ты как-то слишком уж превратно все понял.

— Да просто так получилось… — настолько виноватым Бекшеев себя не ощущал… да пожалуй, никогда не ощущал. Даже в тот раз, когда, сбежав из дому, вернулся незадолго до рассвета, адски пьяным и жаждущим совершить какой-нибудь подвиг.

Например, цветы подарить.

С клумбы.

Тогда пострадали коллекционные матушкины розы, но сейчас вот…

— В лесу буря застала, — сказал он, оправдываясь. — Налетела. Пришлось пересидеть.

— Как самочувствие? — она подошла и протянула руку. А когда Бекшеев дал свою, пальцы сомкнулись вокруг запястья.

— Как ни странно, но вполне себе… горло вот першит слегка.

— Вижу. Легкая простуда, но в остальном… знаешь, беру свои слова обратно. Свежий воздух тебе определенно на пользу.

— И все?

Она пальцы разжала.

— А чего ты еще хочешь?

— Не знаю… но как-то… — он пощупал куртку. Мокрая. Но теплая. И пахнет дымом, еще лесом, грязью, пылью. — Ругать не станешь?

— Тебе лет-то сколько? Куда тебя ругать… поздно уже. Да и у меня своих дел хватает. Ты представляешь, десять тысяч населения, а ни госпиталя, ни хотя бы фельдшерского пункта! То есть, он числится на балансе, давече мы с Сомовым имели по этому поводу преинтересную беседу, он все сетовал на нежелание специалистов ехать в эту глушь, но почему-то, когда я сказала, что хочу восстановить работу, не обрадовался. Но…

Голос матушки долетал откуда-то издалека.

А в доме пахло съестным.

— Кстати, обед или завтрак на кухне найдешь… я тут наняла одну милую девочку, которая взялась готовить. Конечно, без изысков… как погода?

— Одевайся теплее.

— Это я уже поняла… так вот, я сперва посмотрю, что там с пунктом. Еще заявку составить надо на расходники. Бинты там, мази и прочее, чтобы с вечерним паромом передать. Но Сомов…

Бекшеев только головой покачал. Свежий воздух на Дальнем определенно обладал какими-то магическими свойствами. Давно уж он не видел матушку настолько… довольной жизнью?

Да, пожалуй.

И увлеченной.

Сомову оставалось посочувствовать, поскольку теперь она точно не отступится. И хорошо, если все обойдется этим самым фельдшерским пунктом.

— Кстати, я к Сомову намереваюсь заглянуть, — крикнул Бекшеев. — Сказать ему что?

— Что нужно, я уже сказала… я потом к Яжинским.

— Зачем?

— За надобностью, — она появилась вновь, на сей раз в легкой шубке, которая вряд ли могла защитить от здешних ветров. И шляпка эта с вуалеткой совершенно несерьезная.

Куртка нужна.

С капюшоном.

— Что? Слишком… вызывающе? Надо будет озаботиться гардеробом. И не смотри так. Там сугубо женское дело, которое к тебе отношения совершенно точно не имеет.

— Почему?

— Потому что сроки не совпадают! — рявкнула матушка, натягивая перчатки. — Иди уже, ешь, и куда ты там еще собирался…

— Погоди, а Софья…

— Еще вчера к себе вернулась. Я предлагала остаться. Очень… своеобразная дама. Она отказалась. Её Сапожников сопроводил. И да, она была совершенно уверена, что это безопасно.

Хорошо бы.

Если так, то… хорошо бы.

— Тогда ладно… только осторожней.

Матушка усмехнулась и протянула платок.

— Уж поверь. Меня уже научили быть осторожной.

* * *

Софья Сомова сидела с прямой спиной и строгим выражением лица. И смотреть она старалась не на Бекшеева, но на матушку, женщину, сам вид которой заставлял поежиться.

— Я совершеннейшим образом не понимаю, при чем здесь моя дочь, — снова повторил Сомов. — Какое отношение Софьюшка имеет… может иметь…

Он слегка сбился и махнул рукой.

— Впрочем, если вам надо с нею говорить, то говорите.

И упал в кресло.

В доме Сомовых было светло и роскошно, причем роскошь эта отличалась той неброской сдержанностью, за которой видится рука опытная и умелая.

Позолота?

Умеренно.

Лепнина вот, сохранившаяся с давних времен. Узорчатый паркет. Ковер турецкий, с бахромою. Столик на высокой ножке. Камин и коллекция фарфоровых балерин на полке.

Часы у стены в шкафу из темного дерева. Старинные с виду. И тикают громко. Маятник покачивается влево-вправо. И тиканье это — единственный звук, наполняющий комнату.

Спрашивать.

Надо.

Только о чем? Бекшеев вот понятия не имеет, как правильно разговаривать с девицами столь юными. И не желающими этой беседы, иначе Софья не отворачивалась бы к окну со страдающим видом. И губы не кусала от волнения.

— Вы знаете, Михаил очень любил вас, — тихо сказал он. — Поэтому и ввязался в… то…

— Помилуйте! — Анастасия Игнатьевна изобразила ужас.

И…

Изобразила.

Определенно. Актриса из нее никакая. А стало быть, новость — вовсе не новость.

— Это недопустимо…

— Замолчите, — Бекшеев поднялся. Кресло было мягким, удобным, но сидеть в нем почему-то не хотелось совершенно. — Так вот… я знаю, что вы собирались бежать…

— Невозможно!

— И понимаю ваши чувства…

— Да какие чувства! — голос Анастасии Игнатьевны Сомовой заполнил комнату. — О чем вы говорите? Вы хотите намекнуть, что моя дочь…

— Вон, — рявкнул Бешкеев, вдруг поняв, что терпения не осталось.

— Что?

— У вас несколько вариантов, — он постарался справиться с гневом. — Вы или садитесь и молчите до тех пор, пока я не разрешу вам говорить. Или уходите и не мешаете.

— В моем собственном доме…

— Или мы продолжаем беседу не в вашем доме. А вы потом объясняете вашим подружкам, за какой такой надобностью вашу дочь приглашали на беседу в участок.

— Александр! — подобный поворот госпожу Сомову явно не обрадовал. — Что он себе… как ты можешь позволить так с нами разговаривать!

— Хватит! — Софья вскочила. — Я… я больше не могу! И знала она! Она все прекрасно знала! Это она Мишу убила! Или папенька!

И ногой топнула.

К этакому повороту был не готов не только Бешкеев, но и сам градоправитель, который схватился за грудь.

— Софья, да как ты смеешь!

— Смею! — голос Сомовой звенел, а губы кривились. — Вы… вы его не любили! Вы все узнали! И решили нам помешать! А я его любила! Да! И любить буду! И замуж теперь не пойду!

— А куда пойдете? — поинтересовался Бекшеев.

— В монастырь! Завтра! Завтра возьму и пойду!

— Софьюшка… — начал было градоправитель. — Ты… ты…

— Я! Я — это я! И мне надоело! Софьюшка то, Софьюшка это… вечно указываете… как леди, как леди… в Петербург! Будто я нужна кому-то в этом Петербурге! Я не хочу туда ехать! У меня тут подруги! И Мишенька! Мишенька меня любил! Он ради меня готов был все сделать! Да, папенька! Все! И сбежать мы хотели! Собирались даже! Он сказал, что нужно подождать немного, пока он камни продаст!

— Ох… — Анастасия Игнатьевна опустилась в кресло.

— И у нас будут деньги! Миша знал человека, который нас бы перевез на Большую Землю! И там бы документы сделал. Мы бы поженились сразу!

— Сколько вам лет? — спросил Бекшеев.

— Пятнадцать!

— Будет, через месяц, — тихо добавил Сомов.

— И что? Бабушка моя, ты сам рассказывал, в пятнадцать замуж вышла! И жила с мужем в любви и согласии! И я тоже бы… мы бы поженились. И уехали вдвоем.

— Куда?

— Не знаю! Куда-нибудь! Главное отсюда! От вас! Мишенька бы работал. А я бы дом вела. А теперь что? Что теперь?

— Теперь нам нужно постараться и найти того, кто убил вашего… — Бекшеев посмотрел на Сомова. — Жениха.

— Так… он и убил, — Софья указала на папеньку. — Или матушка. Она, как узнала про письма, вся искричалась. И пригрозила меня запереть! И даже без сладкого оставила!

— Ужас какой.

— Да! А еще сказала, что к тетке отправит…

— Моя сестра живет в Петербурге. И овдовела еще в войну, — очень тихо и как-то виновато произнесла Сомова. — Мне подумалось, что это будет неплохим решением проблемы. Что… эта влюбленность, она пройдет.

— Нет! Я вас не прощу! — Софья вскинула руки и вдруг разрыдалась. — Никогда не прощу!

Слезы из глаз её катились крупными бусинами.

— Погодите, — Бекшеев покачал головой, и Сомова, готовая рвануть к дочери, осталась на месте. — Я, конечно, уверен, что ваш батюшка — человек многих талантов…

Градоправитель тяжко вздохнул.

— Но право слово, не уверен, что он способен…

— Способен!

— Чисто физически. Михаила убили в лесу, на побережье. Добраться туда на машине не выйдет, а… представить вашего отца, прыгающим по камням…

Сомов засопел.

Да, к своим годам он обрел ту округлость, что свидетельствует о достатке и стабильности.

— Я не могу. Как и вашу матушку. Тем более шею свернуть…

Софья всхлипнула.

— Наняли кого?

— Зачем? — спокойно поинтересовался Бекшеев. — В конце концов, ему достаточно было и вправду отослать вас.

— Миша поехал бы следом!

И это тоже весьма вероятно. Только… как сказать влюбленной девочке, что эта любовь — не то, чтобы ненастоящая. Скорее уж она как весенняя оттепель, сегодня есть, а завтра…

Петербург.

И совершенно иное общество. Кавалеры, которые у прехорошенькой Сонечки определенно будут. Театры, музеи, выставки. Суаре и небольшие девичьи посиделки в кафе. В кафе, которое Мишка Яжинский себе точно не позволит.

Галереи. Модные дома.

Все то, что будет манить. И там в какой-то момент эта вот любовь отойдет в прошлое, тихо и безболезненно. Для Софьи.

— Если бы его отец пустил, — нашелся Бекшеев. — Он ведь тоже не знал. И вряд ли бы обрадовался побегу наследника.

— Это да, — Софья успокоилась так же быстро, только слезинки еще дрожали на концах ресниц. — Он был таким… просто жуть! А еще Мишка рассказывал, что если узнает, так все заберет. До копеечки.

— Вот. И вашему отцу достаточно было лишь поставить в известность отца Михаила… зачем убивать?

— Я не знаю! — Софья упала в кресло и обняла себя. — Но… кто тогда?

— А вот это я и хочу выяснить. Вы ведь мне поможете?

— Чем?

— Рассказом. Что вы знали. О камнях? Их Михаил в шахте нашел?

— Да.

— А где именно?

— Не знаю. Не помню. Он говорил что-то такое… то ли три дробь четыре, то ли четыре дробь три. То ли вообще тридцать четыре.

То ли сорок три, мысленно добавил про себя Бекшеев.

— Но три и четыре там точно было.

— Это клад или жила?

— Это камни! — Софья поглядела на него, как на дурака. — Просто камни.

— А как они лежали? Кучкой? В платке там, коробке? Или в стене были?

— Мне откуда знать-то? Я там не была.

Все-таки с бумагами было много проще, чем с людьми. Бекшеев подавил тяжкий вздох.

— А много было там камней?

— Мишка сказал, что нам хватит на год. И больше. И что он не все продаст, потому что ему явно дают меньше, чем они стоят. Но тут больше не к кому пойти. А там, в Петербурге, он найдет, где их продать…

— Он не говорил, кто ему здесь помогает?

— Нет. Но я все равно знаю!

— Откуда?

— Подсмотрела! Мы гуляли… я из дому ушла, сказала, что к Лизке. Вот. И гуляли. В порту. Там так интересно! Только воняет очень! Мишка сказал, что у него дело одно… и ему надо переговорить. Ну, с человеком. Что тот одно обещал, а другое дал. Когда Мишка ему камни оставил в прошлый раз. Я так и не поняла. Он меня в одной лавочке оставил, там всякую всячину продавали, и я даже себе шкатулочку купила премиленькую, из ракушек… вот. А он пошел. И я выглянула. Интересно же ж…

Сомов устало прикрыл глаза.

— А он там стоит. И говорит. И еще руками машет, значит, злится. Он всегда руками махать начинал, когда что-то не так… такой смешной! Вот…

— Вы хорошо разглядели этого человека.

— Ага.

— И знаете его?

— Ну… мы, конечно, представлены не были…

— София, — дрогнувшим голосом произнесла Сомова. — Просто назови имя.

— Имени не знаю. Фамилия такая смешная… Баринов или Барин, или что-то такое…

— Барский?

— Вот! Точно. У него еще усики. Кто сейчас усики носит? Это же совершенно немодно!

Все сходилось.

Только…

Как-то все равно понятнее не стало.

— И вот что мне теперь делать? — ворчливо поинтересовалась Софья. — Не в монастырь же в самом-то деле…

— В Петербург, — посоветовал Бекшеев. — И в самом деле съездите туда. Город красивый. А вы печаль развеете…

Взгляд Сомовой преисполнился искренней благодарности.

* * *

В кабинете Сомов налил себе рюмку коньяку, правда, дверь предварительно запер и штору чуть прикрыл.

— Будете? Нет? А я не могу… нервы в последнее время стали… совершенно ни к черту… ваше здоровье.

Здоровье Бекшееву лишним не будет.

— Стало быть, вы знали? О её романе?

— Да какой там роман! — отмахнулся Сомов. — Присаживайтесь. Софьюшка… она поздний ребенок. Последний… мы уж и не чаяли, еще война началась… и пусть у нас тут тихо относительно, но все одно тревожно. А она вот… в газетах пишут про голод, про… боялись крепко. За неё. И баловали, да… баловали… старшенький мой воевать ушел. И не вернулся.

Он с сомнением посмотрел на фляжку, но убрал-таки в верхний ящик стола, запихнул под бумаги.

— Старшие дочки замужем… одна вдовая, но возвращаться не желает. Вроде как у нее там то ли школа, то ли кто-то в школе этой. А Софьюшка вот нам радость. Отрада. Была… баловали мы её, сами виноваты. Избаловали. Ну да не в том дело. Мишка… парень он неплохой. Да и Яжинский мужик крепкий, но там бы Софья не прижилась. Это не говоря уже о том, что рано ей. Раньше-то, может, и нормально было в пятнадцать лет замуж, а теперь-то чего? Я надеялся отправить подальше. Учиться. Чтобы выучилась и там уж, глядишь, встретила бы кого по душе. Чтоб постарше. Серьезней. Тут у неё любовь. А какая это любовь? Сегодня есть, а завтра…

— Как вы узнали?

— Случайно… видели их там, в порту. Мой знакомец… один, — Сомов чуть промокнул лоб платком. Знакомец явно был не из числа тех, знакомством с кем можно было бы гордиться. — И шепнул, что Софьюшка… гуляет. И ладно бы по городу, по людным местам, но в порту? Чего ей там делать? Я сказал Настасье. Вы не думайте, она хорошая женщина, но за дочку боится очень.

Бекшеев кивнул.

Он не обижался.

— Она и понаблюдала немного, и увидела, как Софьюшка на свидание сбегает. Таились… он её за город вывозил. Гулять, стало быть. И на пляж. И… — Сомов махнул рукой. — Нет, ничего такого… но слухи того и гляди пошли бы. Мы тогда-то и решили её отослать, пока у них дальше поцелуев все не зашло. Оно-то, конечно, времена ныне иные, и невесту в порченности никто обвинять не станет, но… от одной глупости до другой недалече. Да…

Сомов втиснулся в кресло.

— Она в Петербург давно хотела. А тут услышала и прямо скандал устроила, что не желает ехать. Мы её то так, то этак… уговорили бы. Надеялись уговорить… кто ж знал… что они бежать… куда бы прибежали? Сколько у мальчишки было-то?

— Семьдесят рублей.

— Ага… это Софье на один наряд. Да и характер у неё… это все… не ужились бы. И он, и она к другому приучены. С детства. Софья привыкла, что её балуют, что все-то ей можно… дурно, конечно, но что уж тут теперь. А Михаил привык, что женщины наравне с мужчинами работают. И дом ведут. Хозяйство… через неделю вернулась бы. Да… убивать? Вы ж не думаете, что я и вправду нанял кого? Нет… если и нанимать, то чтоб посадили его на недельку, заперли где. Или вон, Яжинскому, заплатить. Выдумать какое задание, чтоб подальше… а то и вправду рассказать, как оно есть. Он, небось, Софье моей в невестках тоже не радый будет.

И это имело смысл.

Убийство — это всегда большие проблемы.

— Так что не при чем я. И молчал потому, чтоб… она ж дите, дурочка. Но выползет эта история, слухи там пойдут… оно мне надо?

— Не надо, — согласился Бекшеев. — А про камни что скажете?

— Что тут скажешь, — Сомов вытащил-таки флягу. — Про камни я впервые слышу. Здоровьем клянусь, всеми его остатками. Мой дед этим городком управлять поставлен был еще Его императорским Величеством… вот. Он-то и ведал порядком, но в дела выработки не лез. Там свои люди имелись. Они-то и следили, и чтоб разработка велась, и чтоб камни не воровали. Знаю лишь, что добывалось много всего. А после обвал случился в одной из штолен. Разбирательство было. Её вроде как крепили, если по отчетам, а шахтеры утверждали, что нет… вот… потом комиссия прибыла. И прочие шахты велено было дополнительно укреплять. Что-то тут с породой не то. Уж извините, я в том не специалист. Выработка стала обходиться дороже. А камней с каждым годом все меньше. Вызвали комиссию…

Ничего нового.

Но… Мишка ведь откуда-то да добыл камни.

— Там дело даже не в том, что жила иссякла. Она совсем вглубь ушла. Вниз. И разработка её, ежели вести, стала просто невыгодной. Техника требовалась особая. Там что-то опять же, с особенностями породы связано. Альбит, он навроде как в глинах живет или в пористых камнях, главное, что хрупких донельзя. Оттого и обрушения частенько случаются. Вот. Ну и как оно нерентабельно стало, шахты и закрыли. Знаю, что после еще долго охотнички лазали. Первое время и случалось находить чего, то тут, то там. А вот как все повыгребли, так оно и утихло. Так что…

— Но сугубо в теории, мог Михаил найти жилу?

— Не знаю, — Сомов покачал головой. — Вот… клянусь, ничего не понимаю в этих делах! Совершенно. Но вот… у меня от деда карты остались. Шахт и все такое. И отчеты той комиссии… всех комиссий. Он вроде как при них числился тоже. Если хотите, принесу?

Бекшеев хотел. И даже очень.

Глава 31

Отшельник

«Настоящим триумфом можно назвать создание российскими учеными сыворотки и профилактической вакцины против такого опасного заболевания, как дифтерия. В результате применения их удалось добиться значительного снижения уровня…»

«Медицинский вестник»

Дом меня встретил запахом кофе и булочек.

Софья раскладывала карты, медленно, сосредоточенно. И главное, я в который раз подумала, что это все до боли странно. Она ведь почти не видит, но как-то умудряется не только раскладывать и расклады читать, но и рисовать эти гребаные карты. Причем рисунки получаются на диво точными.

Как?

— Доброго утра, — сказала она. — От тебя дымом воняет. И не только.

— И тебе доброго утра.

Кивок.

Пальцы скользят по картам, с одной на другую. Вот какие-то монетки, но это не монетки — пентакли, но сколько их не разглядеть, а это важно.

Дева в белых одеждах, и снова символ в её руках сокрыт.

Еще пара мужчин, застывших друг напротив друга. Соперники? Не знаю, есть ли в колоде такая карта, но выглядят именно соперниками.

— И что нового? — я раздумывала, что сперва, выпить кофе и позавтракать, или все же умыться.

Есть хотелось.

Тоже непривычно. Мне снова хотелось есть.

— Кстати, знакомься, — я хлопнула по ноге, и тварь скользнула, к ноге этой прижавшись. — Это… это…

Проклятье.

Имя.

— Девочка, — Софья сгребла все карты в колоду. — Какая она красивая…

Вот уж да, вкус у нее всегда был специфическим.

А ведь там, в Петербурге, за Софьей ухаживали. Одинцов почему-то решил, что обязан её опекать, что в случившемся есть его вина… хотя нет, про вину мы все думали. Но он не только думал.

Вот и забрал Софью из госпиталя.

Там, в Петербурге, в огромном и таком тоскливом доме Одинцовых, мы и подружились. Если это можно назвать дружбой. Но другой я не знала. Да и эта ничего.

— Красивая, красивая, иди сюда…

Она протянула руку и тварь покосилась на меня, можно ли?

— Можно, — разрешила я. — Это… друг. И охраняй. Защищай. Понимаешь?

Тварь тявкнула.

А потом ринулась к Софье, чтобы уткнуться головой в её колени. А та со смехом запустила пальцы в шерсть. Она же грязная! Впрочем…

— Я помоюсь.

Девочка… ну кто называет тварей так? Имена должны быть грозными, чтобы соответствовать. А тут… Девочка. Хотя… пусть будет Девочкой. Куплю ей ошейник… или вот в Петербурге дамы носили при себе собачек. И ошейники им заказывали особые, с серебряной нитью, с камнями.

А моя чем хуже?

Решено. Когда все закончится, отпишусь Одинцову, пусть тоже закажет. А лучше сразу семь. На каждый день недели новый… или нет, я ж все одно поленюсь менять.

Так что один.

Ну или два. Один чтобы с камушками, а другой попроще, но тоже красивый.

Мылась я быстро. И глядя на потоки грязи, утекавшие в канализацию, думала, что это… это ведь почти охота.

Та, настоящая.

Когда по следу.

И азарт есть. Слабый пока, не затмевающий разум, но врать себе не стоит. Он есть. И то, что происходит, мне ведь нравится.

Нет, не убийства.

Не…

Охота.

Мне её не хватало. Мать твою… да что я за существо такое? Ведь там, раньше, я только и мечтала о том, как заживу, когда не нужно будет охотиться.

Красться.

Прятаться.

Убивать. Умирать, надеясь, что все-таки дотяну до своих и не сдохну. Как же я мечтала, что буду просто жить. А когда вот получилось, то оказалось, что просто жить как раз и не просто.

И вообще.

Что со мной не так? Или… все так? Просто я уже не могу иначе? И не только я, выходит?

В кабинет я заглянула. И трубку телефона сняла, ожидаемо услышав в ней тишину. Стало быть, связи нет. На пару дней камни все же выбило.

* * *

Софья так и сидела, правда, уже с Девочкой, которая устроилась у Софьиных ног, и картами.

— Тебе бы лучше у Бекшеевых пожить, — сказала я, сунув нос в холодильник.

Кастрюля с борщом. Еще одна — с котлетами, судя по запаху, вполне свежими. Рагу. И мясной рулет. Я стащила котлету, бросила на ломоть хлеба. И сыра отломала кусок.

Вкусно.

— В этом нет смысла, — Софья вновь выложила карты. Но хоть без покойника, правда, мрачный вид той дамы, что легла первой, мне не понравился. — А карты молчат.

— Ты же раскладываешь.

— И что? Дело ведь не в картинках. В ощущениях. Карты — лишь проводник, а я ориентируюсь на то, что чувствую… и да, поэтому рисую новые, когда старые уходят.

— Я не спрашивала, между прочим.

— Я почувствовала.

— Ты не менталист.

— Дар пророчества — это близко к ментальному, как и повышенная эмпатичность, — карты она убрала. — Мне не нравится, что происходит, но я не могу это изменить.

— Сапожник, расскажи про него.

Молчание.

И поджатые губы. Ну да, я ведь не удержу все в секрете. И не потому, что не хочу, скорее уж дело такое, что не до секретов. А ей это кажется предательством.

— Там, в госпитале, я… потерялась.

— Среди вероятностей?

— Да. Среди тех, прошлых, вероятностей. Знаешь, я ведь думала, что и вправду лучшая… самая одаренная. Талантливая. Мои прогнозы были точны. Меня ценили. Хвалили.

Знакомо.

Собаку нужно поощрять. Это же основа основ дрессировки. И тогда команды она будет выполнять задорно и с радостью.

— Я и возомнила себя непогрешимой.

— В том, что случилось, не было твоей вины. Или моей… ничьей вообще.

Но сказать это проще, чем поверить в сказанное.

— Это мне тоже говорили, — отмахнулась Софья. — Но я пыталась увидеть, как оно могло бы быть… раз за разом. Вытаскивала из памяти. Проигрывала. Это запрещено. Это может привести к зацикливанию. Оно и случилось. Я закрывала глаза и оказывалась там. И кричала, предупреждала, что идти нельзя, только все равно. Нас раз за разом накрывало залпом. И мы умирали. Все мы.

— А потом?

— А потом однажды я оказалась не в лесу. В лагере. Тоже лес, только другой. Колючая проволока. Вышки. Люди. Очень худые люди, которые скоро умрут. Я это знала. А еще, что ничего не могу для них сделать. Списки… были списки. Я приезжала в этот лагерь в составе комиссии, которая… — она замолчала.

А я дожевала котлету и облизала пальцы.

— Это не твои воспоминания.

— Не мои. Говорю же, дар пророка сродни ментальному. Что-то там с информационным полем связано… есть теоретические выкладки, что мы на самом деле не видим, а пользуемся готовым, существующим где-то вовне, в этом самом информационном поле. Но я не настолько умна, чтобы понять теорию. Однако я видела. Видела, как их сортируют. Людей. И одни умрут. Другие будут работать, пока не умрут. Третьи… третьи послужат материалом. Я ничего не делала сама. Находились те, кто делал. Моя задача была смотреть. Запоминать. Передавать… информацию. Подниматься выше. Чем выше должность, тем больше информации. А люди… люди тогда везде умирали.

Слабая отговорка.

Зато кое-что становится понятным.

— Он был…

— Шпионом. Разведчиком. Еще до начала войны внедрили.

А значит, кто-то подозревал, что война все-таки случится? Но подозрений оказалось недостаточно, чтобы предотвратить.

— Он играл студента, который бежал из Империи… социал-радикала. Даже дело состряпали. И взрыв был, в котором его обвинили. Остальные, кто участвовал, полегли. Их просто не брали живьем. А он вот сбежал. Там его и подобрала германская разведка. Сперва он учился. Потом… потом, сумел зацепиться в исследованиях. О превосходстве арийской расы. Да… он был умен. Исполнителен. И его проверяли, не раз и не два. Несколько ментальных сканирований.

И значит, крыша у Сапожника не просто протекает. Она у него изначально дырявая, как старое решето.

— Он их прошел. Его готовили и к такому. Блоки ставили на глубокое сканирование, да и коррекцию личности в целом провели. Вот и прошел проверку. После начались обработки. Мягкие. На укрепление лояльности. В какой-то момент он просто потерялся. Поверил, что… во все это. Что это правильно. И так, как нужно. Он и работал вполне искренне. Пока связной не разбудил спящие закладки.

И потекшая крыша стала трещать.

Что-то мне уже не по себе.

Нормальный человек такого не выдержит. В здравом уме.

— Беда в том, что он помнил. Что делал. Какие документы подписывал. Он… поднялся, если не на самый верх, то совсем близко. И да, это было нужно. Во всяком случае, он пытается верить, что было нужно.

Потому что, если нет, то только и остается, что пуля в голову.

— Но его все одно раскрыли. Когда… блоки слетели, он просто не выдержал.

Девочка подняла морду с пола и, глянув на меня, вздохнула, тяжко и совершенно по-человечески.

— В подробности он не вдавался, сама понимаешь. И гриф стоит… и будет стоять.

Я киваю.

Понятно.

Победа должна остаться чистой. Без всего этого вот дерьма.

— Он визировал списки на зачистку. В сорок четвертом немцы отступали. Но именно, что отступали. Неспешно. Они… — Софья слегка поморщилась. — Все лаборатории должны были быть уничтожены. Как и наработки. И материал. А он подменял одни приказы другими. Немцы же весьма аккуратны. И если приказано оставить и уйти, они так и делали.

Многим это спасло жизнь.

Но хватит ли, чтобы искупить вину? Даже при том, что он ведь не сам, что он просто выполнял работу, которую ему поручили.

Обе стороны поручили.

Я покачала головой. Странно, что Сапожник до сих пор вообще жив.

— Его раскрыли. Он чувствовал, что к тому идет, вот и рискнул… куда-то там пробрался. Переправил документы… материалы… точно опять же…

Секретная, чтоб вас всех, информация.

— Собирался убить себя. Но не повезло. Не успел. Его взяли.

И вправду не повезло.

Или наоборот?

— Его допрашивали. А потом стало очевидно, что счет пошел даже не на недели — на дни. И император покончил жизнь самоубийством. Но остался наследник. И те, кто надеялся задержаться у власти. Они и заговорили о мире.

Там, среди наших, ходили упорные слухи, что это гребаное императорское величество не само ушло. Что… просто всем стало очевидно, к чему все идет.

Вот и решили люди поторопить.

Ну и заодно создать возможность для переговоров. Кажется, это так называется. Сколько во всем этом правды? Лучше и не знать.

— Он стал предметом торга. Все-таки его отец — важное лицо в свите Его императорского Величества. Впрочем, Лешка не один такой был. Всех собрали, кто что-то да значил. Но ему крепко досталось. Его убивали, раз за разом, а потом вытягивали, откачивали и снова. Поэтому он и запутался. Потерялся.

— А ты его нашла.

— Или он меня.

Тут я вспомнила, что рассказывал Бекшеев.

— Софья, ты случайно… — и как о таком спрашивать? Да и глупо. Софья из дому почти не выходит, а Сапожник к нам, конечно, заглядывает иногда, но держатся они совсем не так, как любовники.

И Софья рассмеялась.

— Нет, — сказала она. — Мне он… у меня братья были. Такие вредные.

Сказала и замолчала.

Были.

— У меня тоже. И сестры.

Почему-то несмотря на нашу дружбу мы никогда не говорили о прошлом. О нарядах вот бывало. О глупостях, которые порой в газетах пишут, о… погоде, урожае или о том, что снова рыбой воняет сильнее обычного. Но не о прошлом.

— Он мне почти как… брат. Наверное, — она обняла себя. — Но карты молчат. И… ты только не спеши, ладно?

— Не буду.

— И не стреляй. Он… он скорее даст себя убить. Он и сам бы, но он дал мне слово. И сдержит, потому что принципиальный. А вот подставиться — милое дело. С радостью. Был бы случай удобный.

Дурак.

И… мы все не лучше.

— Обещаю, — тихо сказала я.

— А еще, если встретишь, скажи, что я не соврала тогда. И сейчас не буду. Я сделала расклад. И карты показали перемены к лучшему. Какое-то событие. Очень важное. И светлое. А еще испытание. И если он вздумает его провалить, я и на том свете найду.

Девочка приподнялась и ткнула мордой в Софьины колени.

— Знаешь, — я прикинула. — Я её тут пока оставлю.

Что неразумно.

И Бекшееву я обещала, что вдвоем пойдем. Но…

— Нет, — Софья покачала головой. — Я… хочу кое-что попробовать.

— Опасное?

— Возможно, — она провела пальцем по колоде. — Но если получится… все-таки должен же быть толк от провидицы?

Да.

Наверное.

Или нет?

На стол легла карта. И… я узнала её. Девушку, что лежала на берегу, а сквозь нее прорастали стебли роз.

Опять покойник.

Будто нам мало.

Глава 32

Десятка жезлов

«Чтобы продлить срок службы шерстяного носка, который часто рвется в валенках, необходимо к нижней его части пришить капроновый последник или же нижнюю часть капронового чулка»

«Советы по домоводству»

Снаружи зарядил дождь. И небо потемнело. И на бортах заляпанного грязью грузовика появились мелкие крапины, будто шрапнелью побило. Красная глина, смешанная с землей, таяла под этой моросью, оползая под брюхо, где и растекалась она по камням.

Я накинула капюшон.

Куртка запасная, купленная в незапамятные времена, но все как-то случая не было надеть. И вот появился. Пахнет от нее шкафом и лавандой, которой Клара перекладывает белье от моли. И все же пылью.

Я чихнула.

Идти недалеко.

Вот свернуть на Малую Рыбацкую и до самого конца, туда, где жались друг к другу неказистые сизые домишки. И можно было спорить, что Ник-Ник снял самый затрапезный.

— Эй, — у забора я сбросила капюшон. — Есть кто дома?

Стоило бы в участок заглянуть. Может, там он?

На голос мой где-то там, вдалеке откликнулась мелкая собачонка. Истошный лай её подхватили другие, но смолкли, стоило Девочке подать голос.

— Умница, — я погладила её.

И что дальше?

Стоять? Или заглянуть? Без приглашения нехорошо, но обстоятельства… а что спросить? Ник-Ник, не ты ли заманиваешь на остров женщин? Чтобы… что? Убить? Но ни одного трупа не нашли. Да и… да, кровь я нашла. Женскую. И та капля на Мишкиной одежде, тоже кровь и женская.

Но что с того?

А если прав Одинцов? Если те самые, пропавшие женщины, существовали лишь в воображении Бекшеева?

Но Мишка-то был.

И камни.

Камни, которые он продавал Барскому, а тот в свою очередь кому-то еще? И мог ли этот самый, неизвестный мне «кто-то» решить, что вполне и без Барского справится?

И без Мишки.

Логично?

Не совсем. Зачем тогда убивать? Придушить. Спустить вниз, раз уж там лаз имелся. А уже в тиши и спокойствии выспросить, как оно на самом деле.

Мишка долго не продержался бы.

При вдумчивом допросе долго никто не держится.

Я решительно толкнула калитку. Женщины… найдем трупы, тогда и станем разбираться, чья там кровь была. А сейчас я просто поговорю. Со старым… другом?

И близко нет.

С человеком, который мне спину прикрывал. Разговора-то он заслуживает.

Калитка отворилась с душераздирающим скрипом, но теперь ни одна псина не гавкнула. И правильно.

К покосившейся избенке, нижние венцы которой явно подгнили, вела узкая дорожка. Слева от нее чернела земля. Справа — земля и навозная куча, судя по виду, еще весной привезенная. Ник-Ник огородничать вздумал? Глупость какая… или просто выгрузили и оставили.

А соседям он не отдал.

Из врожденной жадности и дуроты тоже врожденной.

Вот и дверь.

И легкий запах апельсина, который заставляет насторожиться. Ручка старая, медная. И лапка над нею торчит. До боли знакомо. Я ведь никогда здесь не была. Ник-Ник не звал, я не напрашивалась.

Тронула лапку… нажми и дверь откроется.

Как в сказке про непослушную девочку и волка-оборотня. Старая Лисица много сказок знала. Только не помогли. Я все равно убежала в лес.

И выжила.

Я надавила на лапку, и длинный хвост её поднял засов с той стороны двери, вынимая из пазов. Легко пошел. Стало быть, следил Ник, смазывал.

— Эй, — я приоткрыла дверь и постучала. — Ты дома?

Дома.

Конечно.

Вот, выше этого запора торчат почти новенькие дужки, а на них следы ржавчины, никак от замка. Ник-Ник, уходя из дому, вешал. А если замка нет, то и он дома.

Тварь протиснулась в щель.

И заворчала.

Нехорошо так. А я…

— Нет, — я толкнула дверь, уже понимая, что увижу. — Нет, нет, нет…

Это не крик — шепот. И горло перехватывает невидимая рука. Порог тут высокий. Я задеваю и спотыкаюсь, но удерживаюсь на ногах. А в сенях — темно. Пахнет… сеном и пахнет.

Нога задевает ведро, и то дребезжит. А я нащупываю-таки выключатель. Лампочка старая, совсем крохотная, но её хватает, чтобы рассмотреть сени. На стене — старое велосипедное колесо. Чуть дальше поблескивает серп. Пол здесь выложен огромными валунами. И меж ними застрял всякий мусор.

В углу — ящики для овощей.

Пара банок на ближайшем.

На стене, на рогах косули, приспособленных вместо вешалки, старые куртки. Рыбацкий плащ. Под ними — высокие сапоги с налипшей на них грязью.

— Ник…

Тварь давно уже в доме. Но она ничего не тронет, просто проверит, что там безопасно. Что там нет… живых нет.

Ник-Ник висел в комнате.

В доме всего одна комната помимо кухни, но довольно просторная. В ней есть место кровати, аккуратно застланной. Покрывало темно-зеленое, домотканое и вышивкой по краям украшено. Ярко-розовые розы. Дорожка на полу плетеная, из старых тряпок.

Сам пол — доски. Верно, и клали их прямо на землю, краской вот красили и обновляли регулярно. Он ведь здесь давно жил.

А я в гостях не бывала.

Никогда.

Стол.

И зеркало.

На зеркале — вереница снимков и бумажные цветочки. Кто их вырезал? Ник-Ник?

Он висел тут же, и ноги едва касались перевернутого стула. Руки… руки холодны. И сам холоден. Стало быть, мертв уже пару часов как. Ночью? Или когда?

Бекшеева скажет точнее. Я остановилась.

И развернулась к твари.

— Бекшеева найди, — сказала ей. — Помнишь?

Сформулировать образ довольно легко.

— Он должен дома быть. Или в участке… и… сейчас.

На столе графин на подносе. Стаканы. И листы бумаги. Много листов. Мой набор. Выходит, пользовался? Вот пользовался бы и дальше, а он…

Записка.

«Я виноват».

Два слова.

Засранец! Виноват?! В чем? Да и вина — это же не повод.

Не повод. Злость иррациональная. И на записку я смотрю едва ли не с ненавистью. Не прикасаюсь, но осторожно вытягиваю лист бумаги из середины стопки. Вот так.

Трогать улики неразумно.

И незаконно.

Но я обмакиваю перо в чернила. Записка в три слова. Бекшеев поймет. А остальных… звать? Придется. Заодно и посмотрим. Говорят, особо упорные духи способны покарать убийцу.

А Ник-Ник и живым-то был…

Хотелось снять его, но…

— Прости, — я осторожно коснулась холодной руки. — Проклятье… как ты это допустил?

Ник-Ник ничего не ответил.

А я тихо вышла.

Кухонька здесь крохотная, с печью и земляным полом. Правда, плита тоже есть, и камни заряжены полностью, но какая-то она слишком уж чистая.

Да и в целом…

Чисто.

Ни пыли. Ни паутины. Как будто Ник-Ник здесь и не жил на самом-то деле. Но он жил. Вон, над печкой, на шторке, носки постиранные висят. Разные. И оба — штопаные.

Ну да, Ник-Ник бережлив до скупости.

Но… я потрогала носки. Сухие. Пахнут едва заметно хозяйственным мылом. И вот тоже странно. Ладно, порядок. Может, вспомнил, что у Барского нашли, вот и прибрался. Но… носки стирать зачем?

Хотя я ведь не верю, что он сам.

Ни на мгновенье.

Холодильника в доме не было, зато в кладовой обнаружилась вчерашняя бутылка кефира. Не вскрытая, к слову.

Зачем ему кефир, если он вешаться собрался? Не с его скупостью. Крупы в банках. Кусок сала, завернутый в тряпицу. И тоже явно недавно куплен, вон, даже куска отрезать не успел.

Не сам он.

«Я виноват».

Конечно, виноват. Позволить себя убить… о тазик я едва не споткнулась, маленький, он почти полностью спрятался под полкой. А в нем — вода. И белье, замоченное с хозяйственным мылом.

Тут же терка, на которой это мыло терли.

И сам кусок. От него едва ли четверть осталась. Я двумя пальцами вытащила мокрые штаны и понюхала. Нет, плесенью не пахнет. И на ощупь нет той осклизлости, которая появляется со временем. Стало быть, замочили все не так давно.

Не собирался он вешаться.

* * *

Письма я нашла на кухне. В серой коробке, украшенной бумажными цветочками. Цветочки были старыми и успели обтрепаться, но судя по виду, обращались с коробкой весьма бережно. Хотя и засунули глубоко на печь.

А вот письма…

Целая стопка.

Конверты запечатаны. И адреса написаны. На некоторых выцвели до синевы, а другие — свежие.

С письмами меня Бекшеев и застал. Сидящей на земляном полу, обложившейся этими конвертами.

— Он их не отправлял, — сказала я, глянув снизу вверх. И почему-то отчаянно хотелось плакать. — Он их писал, но ни одного не отправил. А еще вот…

Квитанции лежали сбоку, тоже перехваченные банковской резинкой.

— Что это?

— Переводы. Он все почти деньги переводил, которые получал. Разные детские дома… дома инвалидов. Госпитали.

А мы его считали жадным.

И за это тоже стыдно. И… плакать уже не хочется. Не осталось слез.

— Он не сам, — сказала я, поднимаясь. — Не сам он.

И Бекшеев ответил:

— Верю.

* * *

Ник-Ника снимали вчетвером. Тихоня пришел вместе с Бекшеевым, а вот откуда Сапожник появился, я понятия не имею. Но появился. Сел в уголочке с папкой своей, с листами, и принялся строчить.

Почерк у него отличный.

Бекшеев диктует.

Тоже отлично получается.

И… я почувствовала, что еще немного и сорвусь. Что все это… что и вправду слишком личное.

А на улице дождь. После бурь случается. Идет, зыбкий, серый и холодный, теперь зарядил на несколько дней. И я просто стою, слушаю, как шелестит он по крыше, как разбивается о камни, стучит, жалуется будто бы.

— …ничего-то ты не понимаешь, — Ник-Ник всегда приносил еду с собой, завернутые в газету ломти хлеба, сало и чеснок. Или лук. Летом — зеленый, пером, а зимой и такой, ломтиками порезанный. Иногда вместо хлеба был батон, толстые ломти с кусками масла.

Но от угощения не отказывался.

Как же…

Я уперлась лбом в стену.

Думай.

Это не случайность. Ник-Ник что-то видел? Нет, молчать бы не стал, особенно, если это Барского касается. Он никогда бы не упустил случая Барскому подгадить.

Да и что он видел.

Или… письма?

Все знали о его навязчивом желании найти богатую вдову и уехать к ней, в счастливую семейную жизнь. Он ведь только об этом и говорил.

Трепло трусливое.

— Зима? — Бекшеев выглянул и поморщился, а потом поднял воротник очередного неуместного пальтеца. — Может, домой иди?

— Я думаю.

— Там тоже можно думать. И отдохнуть тебе не мешает.

— А тебе?

— И мне, — вполне миролюбиво произнес он.

— Ник-Ник не сам.

— Уверен, что не сам. Уж больно все это вовремя, — Бекшеев стряхнул воду с волос. — Да и кандидатура, если подумать, отличная… еще бы он письма забрал. Тот, кто его… почему не забрал?

— Не нашел?

Коробка ведь стояла на печке. Я её сама не сразу отыскала.

— Серьезный осмотр устраивать не рискнул, — предположила я. — Да и… ведь, если захотеть, можно решить, что далеко не все письма были не отправлены. Что имелись и другие.

— Возможно. К слову, они и вправду могли быть. В теории, — поправился Бекшеев и, поглядев на меня, сказал. — Иди домой. И если можно, загляни к нам? Матушка собиралась к Яжинским отправиться, может даже уже. Но если вдруг вернулась, то пусть сюда заглянет. А если нет, то тело я к нам отправлю.

— Мертвецкая на дому?

Дурная шутка.

Но и жизнь такая.

— Будем надеяться, что… хуже не будет, — как-то он это без особой уверенности произнес. — Все равно смысла торчать тут нет. Я с Сомовым поговорил. И оказывается, что дело вовсе не в том, что жила истощилась.

Отвлекает.

И переключает. И я знаю эти гребаные уловки, но сейчас с радостью готова в них вцепиться. Только не выходит… кто из них?

Тихоня, снимавший Ник-Ника бережно, осторожно, будто мертвецу может что-то повредить.

Сапожник с его планшеткой и манерой забиваться в углы? И оттуда смотреть…

Кто?

Или Молчун? Где он, к слову…

— Молчун, — я перебила Бекшеева. — Где он?

— Не вернулся, — Тихоня выбрался из дома и подставил вытянутые руки дождю. Голос его почти растворялся в шелесте. — Утром должен был заступить, но нет. Может, просто не успел. Думал, на обратном пароме пойти. А тут буря.

Возможно, что и так.

Медведь, наверное, бесится. Связи нет. И Ниночка… кстати, странно, что он не пришел.

— А Медведь где? — я повернулась к Бекшееву.

Сердце сердцем, но это же Ник-Ник.

И Барин.

— Не знаю, — Бекшеев нахмурился. — Я… домой только заглянул. Вымылся. Переоделся. И к Сомовым сразу. Матушка уходила. И не спросил. Может, спит? Она, если что-то серьезное, часто в сон погружает. Но… тогда следить надо. За состоянием. И будить, чтобы поели, да и все остальное тоже. Кого-то она наняла.

Твою ж… вот как-то даже и слов цензурных не находится.

Я поглядела на Бекшеева.

Он на меня.

Вздохнул за спиной Тихоня. И появилось чувство, что на самом деле все куда как поганей, чем мы думаем.

— Я… и вправду загляну, проверю? — я хлопнула по ноге, подзывая Девочку. — А вы тут и без меня…

Глава 33

Король пентаклей

«Появление аркана Король Пенактлей указывает на сильного лидера, человека, отличающегося твердостью, в некоторых случаях даже резкостью, который имеет блестящий ум, однако…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

С бумагами было проще.

Нет, им говорили, что их решения важны, что за каждой цифрой стоит человек. И что необходимо минимизировать потери в краткосрочной и долгосрочной перспективе. Что важно учитывать неучитываемые факторы, вроде личных отношений.

Или искать способ нивелировать влияние этих факторов.

Но с бумагами было проще.

Даже когда окно закрывалось, оставляя ощущение пустоты. А она потом сменялась болью. Когда порой наваливалось ощущение безумной усталости. И сил не хватало даже на то, чтобы дотянуться до стакана с водой. А спасительные конфеты уже не спасали.

Тогда было легче.

Тогда ведь цифры. А тут человек. Тот, которого Бекшеев знал. Пусть не самый приятный, язвительный и явно завистливый.

Или пытающийся таким казаться?

Но живой.

А теперь мертвый. Его положили на пол. Веревку стаскивать не стали, только ослабили, словно это имело хоть какое-то значение.

Бекшеев сразу её и проверил. Вот только ожидаемо следов иных, кроме собственно Ник-Ника, не нашел. Как и на бумаге. Чернильнице. Стуле.

Выражение лица у Ник-Ника… как у покойника.

Может, прикрыть чем? Хотя… трогать ничего не стоит. Покрывало… ровное, ни складочки, ни вмятины. Подушки горой. И кружевная накидка на этой горе. Кровать железная, с шишечками. Под кроватью — коробка, а в ней пяток куриных яиц и белое перо, прилипшее к скорлупе.

Дорожки.

Пол.

Все детали врезаются. И… и ничего. Опять пустота. Дар не поможет.

А если не дар?

Кто-то вошел… кто-то знакомый, кого Ник-Ник впустил без страха. Кого? Зная, что Барский пропал. Зная, что творится что-то до боли непонятное. Но впустил.

Своего?

Безусловно.

А дальше? Пистолет? Или тот же подавитель? А ведь они тоже не вечны. Напротив, игрушки хрупкие, да силу жрут на раз. С тем, как им пользуются, амулет давно должен был бы исчерпать себя.

Сменить камни? Это не так просто. Наполнить? Возможно. Но для этого дар нужен и кое-какие умение. Слить энергию вовне, не расплескав, не так-то просто.

«Я виноват».

Два слово.

Вот оно, доказательство? Заряд заканчивается…

— Ник-Ник не стал бы вешаться, — Тихоня говорил по-прежнему шепотом. — Грех это. А он верующим был.

— Ник-Ник? — Сапожник даже оторвался от листов.

Тихоня кивнул.

— Мы… говорили как-то. Я ему крест подарил. От отца. Мне ни к чему. А отец был бы рад. Он веровал, — Тихоня говорил медленно.

— Крест? — Бекшеев все же решился прикоснуться к мертвецу.

Рубаха в клеточку, заношенная до прозрачности на локтях. Ткань мягкая, а пуговицы мелкие, но расстегнуть получается.

Крест и вправду был.

Тяжелый, серебряный. С виду дорогой.

— Отцу… справили. Подарок. Незадолго до… купец. Один. Так-то простой был. А тут вот… и он мне передал, — Тихоня поморщился и горло потрогал. — Ник-Ник увидел. Спросил. Я сказал. Одно. Другое. Разговорились.

— И ты подарил ему серебряный крест, — хмыкнул Сапожник. — Странно, что он его еще…

— Он действительно верил. А вещь должна исполнять. Что предназначено, — Тихоня поглядел на сослуживца с жалостью. — Я не могу. Веры нет. Искал. Все одно нет.

— В храм он не больно-то заглядывал.

— Да. Стеснялся. Сейчас ведь как-то… не особо.

Странно.

Ник-Ник совершенно… хотя, что о нем Бекшеев знает, чтобы судить? Неуживчивый? Ворчливый? Жалующийся на все? Его недолюбливали.

А он верил.

И… что это меняет?

— Его жена, — Тихоня подошел к зеркалу. Снимки на нем были старые и слегка пожелтели.

Вот тот, самый крайний, измят. И следы пролегли по бумаге, словно морщины. Его аккуратно расправили, но разве разгладишь такие?

Женщина молодая и красивая.

А вот на этом снимке, где она в белом платье и с цветами, вовсе выглядит девочкой.

— Убили? — поинтересовался Сапожник.

— Нет. Ей. Письмо. Что умер. Ошибка там. Она и вышла замуж. Ник-Ник вернулся, а там уже и ребенок.

Погано, наверное.

Такое и представлять не хочется.

— Мда… — только и сказал Сапожник.

— Брак. Признали недействительным. По обоюдному заявлению. А второй её действительным. Он думал, что тоже женится.

Только забыть не смог. В этом дело? Фотографии напоминанием.

— А в церкви отказали развенчать. Для него важно. Он долго пытался.

— Можно ведь и без венчания.

— Гражданским, — кивнул Тихоня. — Он хотел.

Но не решился.

— Сказал тогда, что сам грешен, но если вдруг, то и женщину в грех ввергнет. И детей, если будут. Не хотел так.

Странно это.

Непонятно.

Не увязывается.

— Не в этом дело, — Сапожник вернулся на место. — Любил он её. Вот и придумал себе отговорку… может, даже сам толком не понимал, что делает. И почему так. Это ж удобно, сказать, что запретили. А потом с тоски и в петлю.

— Нет. Не сам, — Тихоня тоже смотрел на зеркало.

На снимки.

На женщину, которая улыбалась и выглядела такой счастливой, что просто тошно от этого счастья становилось.

— Думаешь?

— Он и вправду верил. А самоубийство — грех.

И…

Не Тихоня?

Кто еще знал, что Ник-Ник оказался таким вот верующим. Крест? Их многие носят, что по привычке, что потому как принято с крестом. А вот верить по-настоящему… и про жену бывшую.

Про остальное.

Тихоня, если бы это был он, промолчал бы. Разумно же. Наоборот, ему бы придумать слезливую историю, про то, как Ник-Ник бывшую любил и без неё маялся. Вот и домаялся до петли.

А ведь укладывается.

Женщины пропавшие… их выманивал, чтобы отомстить неверной. И убивал. Мишка, который случайно под руку подвернулся. Барский… Барский наверняка любил Никонова ничуть не меньше, чем тот Барского. Такие чувства как правило глубоко взаимны.

Вот и легко притянуть.

Сложить.

Легко и удобно.

Слишком легко. Слишком удобно.

— Тело надо будет перевезти ко мне, — Бекшеев поморщился. И вправду дом в мертвецкую превращается. Надо что-то с этим делать. — Дом опечатать…

Процедура давным-давно установлена.

— С соседями поговорить бы.

— Буря была, — Сапожник поднялся. — Его убили давно, стало быть, или в бурю, или сразу после.

И огляделся.

И Бекшеев тоже огляделся.

Буря.

Ветер. Дождь со снегом. Грязь. Кто бы ни пришел, он должен был бы оставить следы. А он…

— Убрался, сволочь этакая, — Сапожник пришел к такому же выводу. — Разулся… в сенях и разулся. Думаю, пришел незадолго до бури. Поэтому Ник-Ник и впустил. Здесь не принято оставлять людей на улице, когда буря идет.

— В сенях, — Тихоня вышел. — Разулся. Тапки… Ник-Ник не любил, когда кто-то босиком. Тапки были.

Тапок не было.

Тихоня нервно повел головой.

Не он?

Кто знал про эти вот тапки, которые вдруг исчезли.

Или… тапок не было?

— Ты часто у него бывал?

— Случалось. Иногда… ему хотелось. Поговорить. Спросить. Я тоже. Молчать тяжело. Нельзя в себе. Мозгоправ…

— Еще на учете?

— Нет. Два года. Сказали, сам справлюсь. Сказали, я ответственный. И лекарства принимаю.

— Успокоительные? Да ладно, мне вон тоже… три вида. И снотворное. Чтобы обрубаться без снов, — Сапожник осторожно убрал листы в планшетку. — А ведь вариантов немного, да? Ты. Или я… хотя из меня убийца, как из коровы балерина. Чай будете?

— Это место преступления, — счел нужным заметить Бекшеев.

— Да ладно… отпечатки пальцев? Снимем. Только будут они Ник-Ника. И его вон, если захаживал. Или остальных… но что с того? Может, сюда не один Тихоня и захаживал. Верно?

Тот дернул плечом.

И чайник сам наполнил. Вода текла тонкой струйкой, и звенела, ударяясь о дно.

— Кто у нас еще? Молчун, который уехал и не вернулся… Лютик тоже. Если, конечно, они уехали… ты их провожал?

— Нет. Медведь…

— Медведь, который не пришел, хотя двоих уже убрали. Кстати, тоже кандидатура…

…и вполне реальная.

Если так-то.

Да, тело он вниз не снес бы. Но если тело шло само? С ментальным подавителем и ребенок бы справился. Или женщина. Кто подумает на женщину?

Правда, Мишка выбивается. Ему сломали шею без всяких подавителей. Почему, к слову? Или… с собой в тот раз не было? Игрушка-то редкая.

И потерять можно.

И вдруг да кто увидит. Даже если не поймет, что видел, может вопросы начать задавать. А там… да, тогда подавителя не было. Убийство спонтанное. А вот сюда он шел намеренно.

Постучал.

Разулся.

Повесил плащ или куртку, или что там…

— Медведь не стал бы. Зачем ему? — возразил Сапожник, снимая с полки кружки. Две. И один стакан. Посуды мало. Жил Ник-Ник один. Но в гости кто-то да захаживал.

— Мало ли… у Барского имелись деньжата, все это знали. Да и он особо не скрывал. Вон, каждую неделю, считай, прогуливался в Лозинск, — голос Тихони зазвучал громче и уверенней. — А в отпуск и подальше куда. Не в столицу, но ездил.

— Мишка-то тут причем?

— Мишка клад нашел.

— Кто сказал?

— Все говорят. Он тратить стал много, — чай Тихоня насыпал из пачки. И чай дешевый, как и все-то в доме, включая клеенчатую скатерть с затертыми ягодами клубники. — Недавно. Откуда деньги?

Чайник закипал медленно.

И Бекшеев не мог отделаться от сюрреалистичности происходящего. Он собирается пить чай на месте преступления в компании двух потенциальных подозреваемых. А в соседней комнате, на полу, лежит покойник. Хозяин и чая, и дома.

— Камни, — сказал он. — Мишка нашел кристаллы альбита. Сдавал их через Барского, судя по всему. Собирался сбежать с острова. С… девушкой.

Упоминать имя девушки Бекшеев не стал.

Смысла в этом особо нет.

Чайник пыхнул паром, и Тихоня подхватил его, сняв голой рукой.

— У меня. Чувствительность. Снижена. Неправильная инициация, — пояснил он. — Ни холода, ни тепла. Ничего почти не ощущаю.

Мог ли он рассказать все то, что рассказал, просто чтобы отвести от себя подозрения?

Хотя… сложно как-то.

Или нет?

Не хватает. Информации. Опыта. С бумагами… другое. Все другое.

Сапожник подвинул к себе сахарницу и бросил в чай три куска. Подумал, бросил еще три.

— Тяга к сладкому, — пояснил он. — Если так… это надо со старым Шмейером поговорить.

— Кто это?

— Человек один… — Сапожник чуть поморщился. — Скупает… разное. И достать может. Тоже разное.

— Документы?

— И их. От отца дело перенял, а тот от деда… а дед вроде сперва при шахтах был, но как закрыли, то со свободными охотниками дело имел. Если кто и знает про кристаллы, то он. Но с Мишкой дела иметь не стал бы.

— Почему?

— На кой ему со старым Яжинским отношения портить? Нет, сразу бы донес…

Тогда понятно, зачем Мишке Барский.

— Я… не могу убить, — Сапожник поднял руку над столом, потом повернулся и вытянул. И вторую. И руки мелко-мелко затряслись. Сперва задергались кончики пальцев, потом ладони, а потом он, не выдержав, уронил их на колени. — Я иногда ложку с трудом удерживаю.

— Ломали? — осведомился Тихоня и сам себе ответил. — Потом сращивали. И опять ломали. Если часто и быстро сращивали, то нервы до конца восстановиться не успевают.

Надо же, а теперь он говорил почти и нормально, разве что тихо.

Сапожник кивнул.

— Допрашивали?

— Сперва. Потом… просто. Да и до того… я ж в штабе сидел. Да, вроде бы и при особом отделе, но в научно-исследовательской группе. Сперва. Потом перевели в группу стратегического планирования. Оно так хитро называлось, но по сути… там определяли территории под зачистку.

Тихоня хлебнул кипятку.

— Лагеря?

— И не только. Рабочая сила… структура. Возраст, чтобы не меньше и не больше. Пол. Физические кондиции. Причины для выбраковки. Планы выставлялись, сообразно которым необходимо было поставлять рабочие руки. Потом… потом те, кто подлежал ликвидации. Тоже расчет. Привоз. Нагрузка. Лагеря не должны переполняться. Как и пустовать.

Щека дернулась.

— Сам я никого… никогда… даже когда в лагеря ездили. Инспекционные… обязательные. Это ведь экспериментальная система была. Развертывание планировалось по всей Европе. Освобождение жизненного пространства. При малых затратах. Там… такие обоснования.

— Успокоительные — штука хорошая… не всегда берут.

— И снотворное хреновато помогает. Но без него вообще никак.

— Ты ж говорил, что ты опасный человек, — Бекшеев понял, что отвел взгляд. И за это стало стыдно.

— Врал.

— Зачем?

— Да… как-то по привычке, что ли. Сперва… я запахом смерти пропитался. Насквозь. Те, кто на войне, чуют его. Меня сторонились. Боялись. Да я и сам страшный был. По лоскуткам сшитый и кривой. Сумасшедший на всю голову. Хрен знает, что от такого ждать. Мне же и лучше. Я… на людей после такого смотреть не мог. Все казалось, что они догадались. Про то, кем я был. Что делал. Что… все-то знают. Или вот-вот узнают. И тогда… я же тварь. Чудовище.

Или тот, кто спешит чудовищем притвориться.

— Потом… привык уже. Одному легче. Чтоб не сболтнуть ненароком.

— И сбежал из Петербурга поэтому же?

— Я не сбегал. Но… душно там. И все-то смотрят, как на героя… меня и к награде предоставили. За что? Я… я людей на смерть отправлял. А они к награде.

И столько недоумения во взгляде, что приходится делать усилие, чтобы снова не не отвернуться.

И вправду ведь.

Он убивал, пусть и не своими руками, но участвовал. В том, что происходило. В том, за что многие на виселицу пошли. А его к награде.

— А отец… родные… все не останавливались. Все норовили порасспросить. Вот и… тут спокойнее. Даже иногда получаться стало без снотворного засыпать. Да и люди меньше лезут. Особенно, если намекнуть, что… что не надо.

Тихоня покачал головой и сказал:

— Он бы и курице шею не свернул. Нервы плохо восстанавливаются. Особенно такие. Многажды перебитые.

Это да. Только…

— Писать ты можешь.

— Перо легкое, — Сапожник разжал и сжал пальцы. — И целители настаивают. Вроде как, если заниматься постоянно, станет лучше. Или хотя бы не станет хуже. Я дома пишу. Просто переписываю книгу. А тут хоть с пользой.

Почерк у него аккуратный. Крупноватый, но мало ли, у кого какой почерк.

— А ты нормально заговорил. Почти, — сказал Сапожник.

— Так… если потихоньку… мне вон тоже говорили, что разрабатывать надо. Постоянно. Я и пытался сперва. Только все одно больно в первое время. А как поговоришь, то и ничего. Но с кем мне было разговаривать. Взяли тебя когда?

— Незадолго до победы. По глупости… да не важно, — он осторожно отпил чай и закрыл глаза. — Честно, думал, что ни слова не скажу.

— Это ты зря. Все говорят.

— Да, я тоже быстро это понял, — Сапожник кивнул. — Все бы сказал… все и сказал. Что мог. И чего не мог… наших тоже сдал. Только те, кого я знал, успели уйти… я им загодя сигнал дал. Они и успели. А я вот…

— Почему сам остался?

— Приказы. Их нужно было отправить. Завизировать и отправить. Курьерами. А курьеры принимают только лично. Я и… их бы перехватили. Наверное, где-то успели отменить. А может, и плюнули. Тогда-то хватало других забот. Я и решил, что… хоть кого-то… если не по форме А1, а по А2 или А3.

— Это чего?

— А1 — это полная ликвидация перед отступлением. Всех материальных ценностей. Структуры. И…

— Людей?

— Да.

— А эти, остальные?

— Просто отступление. Или отступление с вывозом документации и ценностей. Там хватает нюансов. Но… — Сапожник осторожно отхлебнул чая и зажмурился. — Правда в том, что я в жизни никого не убивал. При этом виноват в смерти многих и многих. Такой вот, мать его, парадокс… честно говоря, было бы легче, если бы я там, в госпитале, сдох окончательно.

— Не вышло? — заботливо поинтересовался Тихоня. — А я многих убивал. И мальцу мог бы шею свернуть. Легко. Людей вообще легко убивать. Слабые они. Тебя вот.

Она поглядел на Бекшеева.

А глаза светлые, выцветшие. И пустота в них. Будто в бездну смотришь. Или смотришься. И как-то сразу вот верится, что да. Мог бы.

И Мишку.

И самого Бекшеева.

— Но я лекарства принимаю.

— Очень успокаивает, — не выдержал Бекшеев.

— А то… менять приходится. Оно одно на другое наложилось. Война эта. Семья… я ж любил их всех. Сестер. Братьев. Отца… мать. Там и мамкины были сестры. И их дети. Да и село такое, что все один одному родня. Отец на это крепко ругался, мол, что надо женихов с невестами где-то опричь искать.

Голос его чуть сел.

И сам Тихоня, отставив кружку, согнулся в приступе кашля. Вытер рот ладонью, а ладонь о штаны.

— Кровь? — Сапожник указал на пятно.

— Да… ерунда.

Ложь. И надо его матушке показать. Да и Сапожника заодно, потому как дрожь дрожью, а мало ли, проверить не помешает. Но если все так, как он говорит, то Сапожника можно вычеркнуть.

Убивать на бумаге и убивать лично — это совсем-совсем разные вещи.

— А ты?

— Что я? А… ну, я на фронте был. Пошел в добровольцы. Отец вот благословил. И крест отдал. Тот самый… там еще частица святых мощей. Чтоб, стало быть, сберегли от пули.

Сберегли.

Выжил ведь.

— А потом письмо пришло… от дядьки. Он… он в соседней веске жил. Потому-то и живым остался. Правда недолго, к ним тоже пришли. Кого на работы отправили. Кого в соседний овражек. Дядьку в овражек… с женой и малыми. Только старших куда-то туда услали.

— Ты меня ненавидишь?

— Уже нет, — Тихоня ответил не сразу и как-то с удивлением, что ли. — Когда-то… когда письмо то пришло. Я прочитал. Он же ж был на пожарище. На третий день, когда… прогорело все. Растаскивал. Искал. Хотя понять, кто там, не понял. Но я представил. Что они. Мамка… и батя. Ленка, она замуж собиралась. Далеко. И наши все шептались, что нехорошо это, от родных так… и накрыло. Трясло долго. У нас-то в роду таких, пробудившихся, давненько не было. И старый я. Ну, для дара.

А еще наверняка никто не понял, что происходит. И как приступ купировать. Чудом себя не спалил.

— Ну а там госпиталь… учебка… я крови хотел. Мести. Всего, как подумаю, корежило. Вот и предложили в пластуны. Я и пошел.

— Многих?

— Многих, — оскалился Тихоня. — Я лучшим был… языков приносил. Их же и потрошил. Сперва потому как надо было, потом… потом уже нравиться начало. Оно ведь сперва вроде как надо так, а потом раз и ловишь себя на мысли, что он орет, корчится, что все-то ты из ублюдка вытряс, и остановиться надо бы. Но не можешь. Потому что тебе нравится, что он орет и корчится.

— Тебя поэтому отстранили?

— Инцидент случился, — Тихоня поморщился и снова согнулся в приступе кашля. А крови на сей раз было больше. Это от связок? Или потому что успел туберкулез подхватить? В деле о том ни слова. Или не обращался? Почему? Кровь — признак такой. — Командир… приказал остановиться. Я и не начал-то толком. Вот и… поругались. Я и руку поднял. На своего.

И снова в деле, в том, которое Бекшееву сунули, никаких упоминаний. А ведь должны были разбираться.

— По-свойски замяли. Ты не смотри. Не заразный я. Это… сила. Внутрь пошла. Легкие пожгла. Там рубцы вроде как. И расти стали.

— Рак?

— Он самый.

— А целители?

— Что целители? Те, к кому могу, руками развели. Мол, неоперабельный и стадия такая, что смысла нет. Поздненько спохватился. Ну и хрен с ним. Стало быть, на роду мне так написано. За все… начальник мой велел к мозгоправу идти. Мы тогда в замятню как раз угодили, меня поранило, ну и в госпитале оказался. А он и сказал, что, мол, Господь так постановил, что без мозгоправа никак. Я и пошел. А мозгоправ уже и выявил… в общем, мне немного оставалось, чтоб вовсе перестать быть на человека похожим. Вы чаек-то пейте.

Бекшеев посмотрел на кружку.

Отказаться?

А если они вообще ошибаются? Во всем? Если имеет место преступный сговор…

Чай был горьким.

— Я мог бы убить. Но… давно уже. Еще там, с мозгоправом. Умеют они копаться… разбирали… сложнее всего — признать себе, что ты стал такой же нелюдью, как эти… да, я не детей с женщинами… хотя и по женщинам работать случалось. Но, — Тихоня посмотрел на свои руки. — Когда… понимаешь, что ты творил. И понимаешь, что это все… что не изменить. Ничего не изменить, тогда и вправду в петлю тянет.

Он поглядел на дверь.

Отсюда тела не видно. Но оно там. И забыть об этом не выходит. Какого они вообще чаепитие устроили? С другой стороны Барский многое узнал.

Кажется.

— Когда диагноз поставили, оно как-то даже легче стало… все одно помру. Не больно. И больно особо не будет. У меня ж чувствительность снижена. А тут вроде как и за дело. Я мучил. Меня мучает. Все это правильно.

Ни хрена не правильно.

— И убивать… зачем мне убивать кого-то?

— Не знаю, — честно сказал Барский.

— Вот… и я не знаю. Была бы причина, я бы легко… наверное. Давно уже не пробовал, но да, легко… мне нельзя. Понимаешь? Еще одна смерть, и я тварью стану. Это как… слышал сказки про оборотней? Которые в лютую луну рождаются? И растут, растут, себя не ведая. А потом раз, на другую такую же лютую луну, разум теряют, обретая обличье звериное…

— Мне в детстве другие читали.

— Бывает… у нас в деревне сказывали. Так вот, такой всех задерет, кто рядом окажется. А попробует крови человечьей, уже никогда человеком стать не сможет. И я вот, как он… может, даже и он…

Хлопнула дверь.

И нервный визгливый голос произнес:

— Я требую ответа!

— Это еще что за шут гороховый? — Тихоня чай допил и поднялся.

Оборотень?

А может… в некоторых сказках оборотня любовь исцеляла, та, истинная, которая с каждым раз в жизни случается. И как знать, не искал ли её Тихоня?

— Это не шут, — Сапожник чай не столько пил, сколько руки грел. — Это поверенный…

И не ошибся.

— Вы! — Епифан Сигизмундович выглядел потрепанным. На его пальто пестрели темные пятна. К животу он по-прежнему прижимал портфель, а вот очки сбились на бок. И лысина блестела от дождя. — Вы… вы не имеете права!

— На что?

— Где княжич?!

— Знаете, — Бекшеев чай все же допил. — Мне тоже очень хотелось бы знать, а где ваш княжич?

Глава 34

Императрица

«В обновленном журнале «Красавица» любая женщина найдет не только советы по домоводству и рецепты для домашнего стола, но и описание и цветные фотоснимки последних новинок моды, а также актуальные выкройки…»

«Красавица»

До дома Бекшеевых я добралась быстро. Городок-то небольшой, пусть и считается, что на Дальнем десять тысяч живут, но треть из них, если не половина, обретается в рыбацких деревушках да на хуторах.

Дождь крепчал.

И ветер добавился. Оно-то по зиме и нормально, но если погода и дальше гулять станет, паром не рискнет выходить.

Плохо это?

Хорошо?

Просто отметила. Дом Бекшеевых мок под дождем, как и окрестные. А вот дверь оказалась не заперта.

— Эй, есть тут кто?

Пустота.

И тишина. А вот Девочка заворчала и, отряхнувшись, — брызги с шерсти полетели во все стороны — затрусила куда-то вглубь дома. На паркете остались следы.

— Извини, — сказала я в пустоту.

Было чувство, что смотрят.

И сердятся.

— Она не специально. И я…

— Мамочки! — истошный вопль заставил поспешить.

— Назад! — рявкнула я.

Девица успела забраться на стол.

Незнакомая.

Молоденькая. Лицо круглое, веснушками усыпано густо. Носик приподнят. Волосы заплетены в косу, а коса — ниже пояса. Платье черное. В руках — метелка из перьев.

В глазах — ужас.

А ведь Девочка не трогает. Отошла даже. Плюхнулась на задницу и скалится во всю пасть. Улыбается. Довольная, стало быть. Мол, погляди, кого я нашла.

— Ты кто? — спросила я девицу.

— М-матильда. М-можно М-мотя… — она прижала метелку к груди. — Я тут… п-прибираюся.

— Слезай со стола.

— А… она не вкусит?

— Не вкусит, — я прихватила Девочку за загривок. Все-таки с ошейником что-то да делать надо. — Она воспитанная. И понимает.

— Ага…

Кажется, мне не слишком поверили.

— Княгиня дома?

— Княгиня? — глаза Моти стали еще больше и круглее. — Всамделишная? То-то важнючая такая… мамка ни вжисть не поверит!

— Дома? — повторила я вопрос.

— Неа. Немашечки. Отбыли поутряни. А у меня ключ. Дали, — она встала на четвереньки и осторожно сползла со стола. Правда, на меня все одно поглядывала с подозрением.

— Из полиции я, — сказала я.

— Я ведаю, — Мотя сунула метелку в подмышку. — И господина тоже немашечки. Отбыли… а куда — не сказали.

И это обстоятельство до крайности Мотю огорчало. Оно и вправду, неправильно так, отбывать, без указания места отбытия.

— А Медведь?

— Медведей в доме нету.

— Погоди. Я про полицмейстера. Старшего. Знаешь такого?

— А! — её лицо озарила улыбка. — Тоже отбыли!

— Когда?

— Так… — она задумалась. И на хорошеньком лобике прорезались морщины. — Вот… с утреца-то. Он все звонить куда-то пытался. А куда звонить? Тут же ж буря была. Ему вчерась письмецо прислали. Да, точнехонько. В таком от конвертике.

Мотя сложила пальцы двух рук.

— В ружовеньком. И еще пахнуло от него страсть до чего хорошо. Я себе тоже такие духи куплю. Опосля. Мне госпожа обещалась платить по пять рублев в неделю! — похвасталась Мотя. — Вовремя мамка подсуетилась.

Она окончательно успокоилась и махнуло метелкой по столу.

— Она у Сомовых, значится. Я там тоже была. В помощницах кухарки. Но я спрытная, смогу и сготовить, и прибраться туточки нетяжко. Одно что дом проклятый, но маменька сказала, что это все ерунда. Вона, господа ночевамши и целые. А деньга лишнею не будет. И госпожа целительница. А стало быть добрая.

Странная логика. Я бы многое могла сказать про доброту целителей. Но мне ли разбивать чужие иллюзии?

— Стало быть, ушел?

— Ага.

— А княгине сказал?

— Неа. Он же ж спамши был. Она еще вчерась его спать услала. Как-то от так, рученьками повела и все… здоровущий мужик. А такому можно научиться?

— Только если дар есть.

— Да? Жалко… а то удобно же ж, вот у соседки нашей мужик-то хороший, прям золотой, рукастый весь из себя. А выпьет, так буянить принимается. И чтоб от так раз… и он спит.

Мотя мечтательно зажмурилась.

А ведь интересно.

Куда Медведь звонил? То есть, сперва он спал. Госпожа целительница не стала рисковать, что разумно. Узнай Медведь, что Барский куда-то сгинул, хрена с два усидел бы. А так спит себе и поправляется без лишних волнений.

Только вечность во сне не проведешь.

Он и проснулся.

— Записку кто принес? — спросила я.

— Так… не знаю. В ящике. Только не с почты это. Точно. На почтах розовых конвертов не было. Ну и адресу не писано.

То есть кто-то сунул конверт в почтовый ящик.

— А кто его отнес?

— Так… я же ж! Мне велено было за… респонденцию глядеть. Вот. Ну я и открыла. Тамочки ничегошеньки, только письмо.

— И ты поняла, что ему?

— Так написано же ж, что господину полицмейстеру. Небось, донос какой. От дамы.

— Почему от дамы?

— Дык, говорю же ж, пахло хорошо, страсть. Я княгине показала, а она велела отнесть. Мол, как проснется, так сразу и прочтеть.

— И не открывала?

— Не-а. Как можно в чужие письма нос совать?

И можно. И нужно. Черт, черт, черт… мне это не нравится. Категорически не нравится. Был бы дома Бекшеев, он бы всенепременно заглянул, потому что этикет этикетом, а творящаяся хрень во все это не вписывается. Но Бекшеева вчера не было.

А княгиня была. И сделала то, что сделал бы любой нормальный человек. Передала это гребаное письмо адресату.

— И ты в руки отдала?

— Куда в руки? — Мотя огляделась, выискивая пыль. — Он же ж спал! Так, рядышком поклала. На столик. Чтоб проснулся и сразу увидел.

Он проснулся и увидел.

— Проводи меня в комнату.

— В какую?

— В ту, — я почувствовала, что еще немного и утрачу остатки терпения. — В которой Медведь спал. То есть господин старший полицмейстер.

Мотя поджала губы и уставилась на меня с сомнением.

— Надо, — сказала я со вздохом. — Для расследования. Потому что…

Потому что не нравится мне это.

Категорически.

* * *

Комната Медведя была небольшой. Пахло в ней травами и висела в воздухе незримая взвесь целительской силы. А княгиня хороша, чтобы спустя столько времени и не развеялось. Я такое только в госпиталях и ощущала.

— Вот туточки…

Кровать аккуратно заправлена.

Столик. И флаконы выставлены по ранжиру. Графин с водой. Стакан.

Одежды нет.

Обуви нет.

Письма нет.

Ни хрена нет. И Медведя тоже.

Думай, думай, думай… розовая бумага. Запах духов. Сладких… травы почти перебивают, но запах кажется смутно знакомым. Он едва уловим. И я кладу обе руки на загривок Девочки. Она скулит. Не понимает. Ей не с чем сравнивать.

Что было в записке?

Что заставило уйти так быстро?

— Он только звонил? Не спрашивал про княгиню?

— Нет.

— А про Бекшеева?

— Спрашивал, — сказала Мотя.

— А ты?

— А я сказала, что отбыли. И не сказали, куда…

Плохо, плохо… очень плохо. Он не знал, где искать нас. И… и ждать времени не было.

— А ничего не оставил? Записки там?

— Хотел. Токмо не выходило. У него пальцы не гнулися…

Бывает. Долгий целительский сон — штука специфичная. Мышцы после него, как чужие.

— А диктовать?

— Неа… глянул. Я сказала, что грамотная.

Только недалекая.

— А! — спохватилась Мотя. — Сказал, что если Тьма появится, то чтоб передал.

— Что?

— Так если появится.

— Считай, появилась.

Она чуть насупилась и вредно поинтересовалась:

— А документ у вас имеется?

Твою же ж… дайте мне Боги терпения. Много терпения. Очень много.

— Говори, — и Девочка ворчанием подтвердила, что мы ждем. Мотя наморщила лобик чуть сильнее и выдала:

— Код красный.

— И?

— И… и это еще… что-то… погоди, я запомнила! У меня память хорошая!

Код красный.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо… код красный.

Предупреждение. Опасность.

Что было в том письме? И почему Медведь его не оставил.

— Там что-то еще было… что один. То ли куда-то уйдет один. То ли придет один. То ли примет один.

— Прима-один?

— Точно! — Мотя обрадовала. — А чегой это значит?

Это значит, что Медведь опять решил, будто он бессмертен. Прима… высший уровень противника. И он один. Против примы. Идиот. Найду и… и не знаю что сделаю!

Бекшеевой сдам.

На опыты.

* * *

С Бекшеевой я столкнулась у ворот.

И не только с ней.

— Как чудесно, что вы здесь, — за рулем княгиня сидела сама. Машина была, вроде, из Сомовских. Не самая новая, но вполне ухоженная. Княгиня ловко спрыгнула, почти не расплескавши грязь. И машину обошла. — Вы нам и нужны.

Она открыла дверь и подала руку, помогая выбраться Отуле.

— Признаться, я думала, что придется ехать к вам, но тут…

Отуля выглядела как-то…

Растерянной?

Потерянной?

В жизни её такой не видала.

— Что случилось?

— Боюсь, в том, что произошло, — княгиня явно была смущена. — Есть изрядная доля моей вины. Я, признаться, порой совершенно забываю, что люди…

— Янка пропала, — тихо произнесла Отуля.

И она?

— Точно?

С Янки ведь станется просто сбежать. От гнилой картошки в погребе, от матушкиных нравоучений, от сестер двоюродных, которые её бесили. От всей той жизни, что душила Янку. Понимаю. Я такой же была. Почти. Только я бы не сбежала.

Для этого характер нужен. А мой слабоват.

— Вот, — Отуля протянула веревочку с кулоном.

Рыбка.

Маленькая рыбка с золотыми плавниками. Яркая такая. Знакомая.

— Думаю, — княгиня отряхнула со шляпки воду. — В доме нам будет удобнее беседовать. Обо… всем.

И опять взгляд виноватый.

Она что, думает, Янка из-за нее?

— Матильда, солнышко, пожалуйста, — голос Бекшеевой разлетелся по дому. — Сделай чаю. Как-то у вас совершенно невероятно холодно. А казалось бы, я привычная… вы идите. Ольга Олеговна, снимите мокрую одежду и разуйтесь! Я подберу вам что-либо, не дело это, когда женщина в вашем положении…

Краска залила лицо Отули.

— Извините, — княгиня спохватилась. — Опять я… я не нарочно.

— Она и вправду не нарочно, — сказала я, когда Бекшеева вышла искать то ли чай, то ли одежду. — Целители, они все слегка сумасшедшие. Дар такой.

С волос Отули текло.

И с одежды.

Куртку вон, даром что воском пропитано, насквозь. Сапоги старые облеплены грязью, комья которой остаются на паркете. Но недовольства дома не ощущаю. Наоборот, будто… тревожится?

— Раздевайся, — я забрала куртку. — А то и вправду простудишься. И… рассказывай. Ты пешком шла?

Кивок.

И губа закушенная.

— Почему? Потому что Яжинский узнал?

Вздох.

Ольга Олеговна… ну да, это имя ей идет, как корове седло. Но дело не мое. Совершенно. Хотя предполагаю, что произошло. Бекшеева приезжала на хутор. И видела Отулю. Почуяла? Такие дела они чуют, что гончие заячий след. А потом спросила, сказала… как-то так, что услышали все.

— Я опозорила память моего мужа, — тихо произнесла Отуля. — И…

— Он тебя побил?

Конечно. К ней ведь сватались. Могла бы замуж пойти, чтобы честь по чести. Тогда и на хутор бы пришел кто, помогать с хозяйством. А она вот… умудрилась. И без мужа.

Спросить, как так вышло?

— Давай с самого начала, — я взяла её за руку и осторожно разжала пальцы, заставляя и себя успокоиться. Все одно хрен его знает, где Медведя искать, а вот узнать что-то важное могу. — Янка показывала мне эту рыбку. Подарок от Сомовой. Та дружить хотела… и сбежать еще с Мишкой. Любовь у них.

Не то, чтобы секрет это. Боюсь, уже нет.

Но пальцы Отули разгибаются.

А на запястье синяк, такой длинный и узкий, который остается от удара ремнем или плетью. И от вида его ярость закипает.

Девочка, чувствуя это, ворчит, подходит и тычется носом.

Хорошая.

Ты не виновата.

— Разуйся.

— Он запретил говорить. Про Янку, — голос Отули звучал ровно и почти равнодушно. — Вчера. Госпожа… сказала. Когда увидела, что воду несу. Что нельзя мне. Это опасно может быть.

Бекшеева ведь не знала, что Отуля — вдова и давно.

И что позор это. Вдовой и безмужней беременеть.

Бекшеева просто увидела и возмутилась, потому что и вправду негоже в положении и тяжести.

— Услышали. Отцу мужа сказали. Когда он вернулся. Меня не все любят.

Понятно. Отуля вела дом крепкой рукой. Ясно, что недовольных много будет.

— Он стал спрашивать. Злился. Сильно.

Она поджала руки к груди и с мокрой одежды потекла вода.

— Да снимай ты… — я огляделась.

Гостиная красивая, конечно, но этим и неудобна. Хотя… если покрывало с дивначика содрать и на плечи Отули набросить.

— Ведь вроде разумная женщина. Раздевайся, говорю, — сказала я с упреком. — И рассказывай. Дальше. А лучше с самого начала…

Что рассказывать?

Обычная история, каких тысячи. Мужчина. Женщина. Взаимная симпатия. Слабая изначально, когда верится, что все это не всерьез, что просто… просто парой слов перекинуться.

Улыбнуться.

На время сбросить груз забот и вообще забыть обо всем. Вернуться ненадолго туда, где тебе лет пятнадцать и вся жизнь впереди. Это ведь немного? Всего-навсего отголоски мечты.

А они растут, растут и прорастают в нечто большее, чем названия нет.

Но есть последствия.

То есть сперва маленькие подарки. Больших Отуля не брала. Он хотел. Кольца. И что-то… звал в свой дом. А она не пошла, потому что как она могла их бросить? Их всех вот? Яжинского, который стар и болен, и без нее точно долго не протянет.

Его сыновей, которые тоже сами не смогут.

И женщин, конечно, порой склочных, уверенных, что заслуживают лучшего, но она-то видела. Она-то знала: пропадут. Без нее и Яжинского.

А тут эта… то ли еще симпатия. То ли уже любовь. Женская слабость. Женщинам ведь порой так хочется быть слабыми. И вот получилось, что получилось.

— Срок большой? — я стянула-таки с нее сапоги, убеждаясь, что они насквозь промокли, как и тряпки, которыми она обмотала ноги. Надо же, ступни совсем маленькие, как у ребенка. И тряпки нужны, чтобы сапоги не соскальзывали.

Чулки серые, не единожды штопаные, тоже мокры. А ноги — леденющие.

— Залезай. На диван. С ногами.

— Большой… я… я не сразу поняла. Я ведь старая.

Ну не сказала бы. Да и если дар есть, хоть и слабый, то возраст вовсе понятие размытое.

— И потом долго думала. Я знаю травы. И… не смогла, — взгляд у нее больной, полный отчаяния. — Не смогла я…

— Ну и молодец.

— Я…

— Ты, ты… что думала делать?

— Родить. И… в храм. Тихонько. Ночью. Я бы… я бы знала, что жив.

Хороший план. Только ни хрена нереалистичный. Не смогла бы она отдать ребенка. Кто бы иной, но только не Отуля. И сама она знает. В глубине души.

— А… этому мужчине ты говорила?

Опущенная голова.

Стало быть, нет.

— Почему?

Не то, чтобы дело мое. Но если он ее так к себе звал, неужто не принял бы с ребенком?

Молчание. И губы поджатые. И вздох.

— Его семья никогда бы не согласилась, — голос у нее тихий. И Отуля обнимает себя, кутаясь в покрывало. А я даю должное княгине. Она давно бы должна вернуться. Но позволяет говорить.

Спасибо ей.

Вот у меня тактичности никогда не хватало.

— Ну и хрен с ней тогда…

— Мне… нельзя возвращаться.

— И не возвращайся.

Теперь во взгляде недоумение.

— У меня поживешь. У нас с Софкой дом большой. А ты за ней как раз присмотришь, не люблю, когда она одна. С каждым годом видит хуже… или вот хозяйство. Ничего в нем не смыслю.

Потому что просто жить она не пойдет.

— Или вон княгине… Янка упомянула, что ты в травах разбираешься. Думаю, полезно будет. Ну и вообще, было бы желание, а дело найдется. Да и Яжинский, думаю, перекипит. Это у него обида.

Кивок.

И закушенная губа.

— Так что там с Янкой.

— Когда он… бить начал, она полезла. Пыталась отобрать плетку…

Стало быть, плетка.

— Он тогда и её… сказал, что много воли нам дал. Что я его позорю, и она опозорит. Что завтра же отдаст Янку Шехмету.

— А это кто?

— Рыбак один. Он… заглядывал. Старый. И злой. Но у него две лодки и четверо сыновей.

А у Яжинского полный хутор баб. Чудесно.

— Янка сказала, что ты обещала её в город забрать.

Мда… стоило переговорить с Яжинским раньше. А теперь, чую, он меня и слушать не станет.

— Это его только разозлило, да? — спросила я. Хотя очевидно же.

Отуля поморщилась.

А синяки-то на руках разноцветные. И стало быть, за плетку свою или что там у него, Яжинский регулярно хватался. Вон те, желтоватые, почти исчезнувшие, недели две как получены, зеленые — посвежее.

Надо же. А мне он нормальным мужиком казался.

Все мы кажемся.

— Он её сильно побил. И в сарае запер.

— А тебя?

— И меня. Внизу.

Это она про погреб? Там же, мать вашу, не просто холодно. Там… я ему эту плетку в задницу засуну.

Девочка заворчала, соглашаясь.

— Выпустил. Утром. Буря была. Сильная. И дерево. Там дерево росло, рядом с сараем. И упало. Козы попугались, разбежались. И куры тоже. Свиньи. Надо чинить. Сгонять. Я… спросила про Янку. А он сказал, что сбежала. Что все одно найдется. И чтоб я не вздумала дурить.

— А ты вздумала.

— Я знала, куда она ходит, когда он злится.

Стало быть, доставалось не только Отуле.

— Помогала. Расчищать… он ушел. На выработку старую. Там у него…

Отуля замялась.

— Что-то незаконное?

Кивок.

Плевать. Хотя… нет, не плевать. Позже наведаемся, просто чтобы прижать старому засранцу хвост.

— И ты ушла.

— Я… думала, что мы сможем уехать. У меня деньги… тридцать рублей. Собрала. Потихоньку. Хватило бы на билет. А там…

У Янки было больше.

— Но её там не было?

Кивок.

— А рыбка была?

Опять кивок.

— Что-то еще?

Она задумывается. И качает головой.

— Хорошо… точнее не очень.

Янка, если бы сама сбежала… куда она могла? Разве что ко мне. Мы, вроде, поладили, хотя не настолько, чтобы она рассказала, что дома твориться. Или это другое? Сор из избы, как говорится… но опять же, я ей обещала помочь.

Могла она пойти?

Могла.

Сперва сбежала. Добралась до тайного места своего. Потом… должна была сообразить, что это место не слишком тайное. И вообще долго там не высидишь.

В город направилась.

И… встретила?

— Место, — спросила я у Отули. — Место покажешь? Хотя бы на карте?

Лучше бы на карте, потому что таскать по лесам беременную женщину — так себе идея.

И я поднялась.

— Ты… пока тут побудь, ладно? Княгиню слушай. Она знает толк и вообще… а мы пойдем.

Место.

Наверняка где-то рядом с домом Яжинских. Далеко Янка не ушла бы. Не в бурю, даже если сбежала бы на излете. А что у нас там?

Мишкино логово.

— Ты знала, куда Мишка ходил, — мне удалось поймать взгляд Отули.

— Под землю.

— А конкретно? Место? Ты за ним не следила?

— Пыталась. Но он быстрый. И ловкий. Я так не могу. Я знаю, в какую сторону… я так и нашла Янкино место. Она тоже хотела посмотреть. Узнать, куда он ходит.

И следила.

А по лесу она двигалась, как человек, который в этом самом лесу вырос. То есть быстро и незаметно. Могла ли… могла.

Мне не сказала?

А не должна была. Может, решила, что там у Мишки еще кое-что припрятано. К примеру, деньги. Деньги, если она бежать решилась, а она должна была бы, нужны. И что выходит? Она полезла в Мишкину нору и… и её заметили.

Или раньше?

— Это лежало в убежище? — я коснулась рыбки, веревку от которой Отуля так и не выпустила из рук. — Или по пути туда? Подумай. Это важно.

— На дороге, — решительно сказала она. — За хутором… дальше.

То есть, Янка пересидела бурю и решила проверить Мишкину дыру, но наткнулась на кого-то, кто… не думать о плохом.

Если о плохом не думать, то оно и не случится.

Во всяком случае, так говорят.

Я поднялась.

— Эй, чай тут будет… и ей бы поесть чего. Ты ж не ела?

— Яна…

— Я буду искать, — я вцепилась в загривок. — Карту. Или объясняй на словах, куда идти.

— Вот, — откуда-то из-под одежды появилась стопка грязных мокрых листов. — Я… нарисовала. Как обещала. Господину. Что помнила. Передашь?

Передам.

И ехать надо.

Дождь, конечно, изрядно все подпортил, но Янкин след от сарая мы возьмем. А там, глядишь… управимся. Только пистолеты надо захватить.

Какая охота без оружия.

* * *

А дома меня встретила открытая дверь.

И тишина.

Выстывший дом. Дождь на полу. Грязные следы. Здесь он не стал тратить время на уборку. Заворчала Девочка. А я…

…вышел месяц из тумана.

Я потянулась к ножу.

…вынул ножик из кармана.

Вдох.

Выдох.

Цепочка комков грязи тянется на кухню. И я иду по ней. А за мной — Девочка. Пахнет дождем и сыростью. И самую малость — апельсинами. Я ж говорю, на редкость навязчивый запах. Он уцепился за стены. И за сухой скукоженный лист.

Надо было…

Дверь поскрипывает.

Окна все на распашку. Вот ублюдок… Магда лежит на боку, вытянув руку. И я опускаюсь на колено. В доме нет никого.

Больше нет никого.

Странно.

Страшно.

А под пальцами — холод. Мне случалось видеть мертвецов. Да что там, я сама убивала и не раз, мертвецы же и вовсе оставляли равнодушными.

Раньше.

Незнакомые мертвецы.

…буду резать, буду бить.

Вода капает. Кран завернут не до конца, и капля за каплей срываются вниз, чтобы разбиться о дно кружки. Из-под кофе. Тарелка сбоку. Еще одна кофейная пара — на столике у окна. Раскрытого. Створка поворачивается, и дождь, спеша забраться в дом, вытянулся лужей на подоконнике. Она давно здесь. Вода стекает тонкими струйками.

Когда он пришел?

Магда мертва давно. Но хоть убили её быстро. Явных ран нет, но стоит повернуть её голову и становится ясно — шею сломал.

Как Мишке.

Медведь? Все-таки он? Поэтому и убрался… а письмо тогда? Нет, это не он. Не может быть. Я не хочу. Просто не хочу…

Рассыпанные кофейные зерна. И черная кучка застывшей жижи.

Три карты.

Черная. Разве в колоде такая есть?

Меч, то ли вошедший в чью-то грудь, то ли вырастающий из нее. И на полу — Покойник. Смерть. Перемены, мать их… ненавижу перемены.

А колода пропала.

И…

И Софья тоже.

Я вернулась к Магде, закрыла ей глаза. Огляделась. Стало быть, он знает, что недолго осталось. Но все одно пришел. Зачем?

Хотя… Софья — все-таки провидица. Мог ли он испугаться, что она что-то там увидит? Мог… значит, он еще надеется…

На что?

Свалить вину.

Убрать лишних. Уйти. В конце концов, нас всех учили обрубать концы и уходить красиво.

Остается вопрос, что делать мне?

Бекшеева позвать… или нет?

— Зима? — надо же, как своевременно. Стоило только подумать.

А ведь с него все началось.

Приперся тут на остров со своими фантазиями. С матушкой. С… с теорией этой. Если бы не они, Мишку бы сочли упавшим. И даже, может, поискали бы место, откуда он.

Нашли бы при толике везения.

Увидели, что ничего-то там нет. Похоронили и жили бы… как жилось. Барский с его тягой к выпивке и роскоши. Ник-Ник, который, оказывается, вовсе не был такой вот сволочью, как представлялось.

Медведь…

— Зима? — Бекшеев все-таки вошел. — Что здесь…

— Софью забрали. А Медведь сам ушел. Ии я догадываюсь, почему.

Потому что ему написали письмо. На розовой бумаге, пропитанной духами. Знакомыми духами. Я теперь поняла, кто ими пользовался.

Ниночка.

— Боги… — Бекшеев упал на колени перед Магдой. — Она…

— Шею сломали. Она была хорошей женщиной. Болтливой только. Сплетничать тоже любила. А еще вязала салфетки. И тащила их сюда. Для красоты. У нее племянница имелась, которая Софье помогала. И кажется, семья. Но о ней я ничего не знаю. Она столько лет здесь работает, а я о ней ничего не знаю. Почему?

Бекшеев медленно поднялся.

— Еще Янка пропала… думаю, тоже встретилась. Там. А… да… Ниночка. Медведь ради нее и ребенка на край света.

— Погоди, — Бекшеев оглядел кухню. — Они ведь уехали. Сам их на паром посадил.

Поэтому никто и не подумал. Ни на Молчуна. Ни на Лютика.

Уехали?

И уехали.

Медведя Бекшеева в сон погрузила, и Ниночка о том знала. Просыпался? Да. Звонил? Наверняка. Не дозвонился? Тысяча причин.

— Твою… — Бекшеев подумал о том же.

Паром большой.

Не такой большой, правда, как ныне принято, но перестроен из старого грузового корабля. Главное, что там отдельные палубы, одна для людей и мелких грузов, а вторая — для крупногабаритных грузов. Там и машины возят, и лодки, и оборудование на фабрику. Главное, что ворота на эту палубу отдельные. И не запираются они, сколь знаю, до последнего. Оно, конечно, нарушение правил, но…

— Они вошли через пассажирскую. Предъявили билеты. Думаю, добрались до каюты. И там… он убил Лютика? Или наоборот? Включил подавитель. И вывел Ниночку нижней палубой. Никто бы не обратил внимания. Идет парочка и идет себе… если кто и узнал… может, переодел бы, чтобы не узнали?

— Думаешь…

— Кто еще? — я отвернулась к окну.

Лужу надо вытереть, а то дерево разбухнет и окна опять перестанут открываться. А я ненавижу духоту. Особенно летом.

— Тихоня и Сапожник? — я дернула Девочку, которая стояла тихо-тихо, будто и не живая вовсе. — Она их видела.

— И…

— И ничего не учуяла.

А эти гребаные апельсины воняют так, что дышать тяжело.

Или это от боли.

От того, что снова не успела. Не сберегла. Не…

Бекшеев поднял карту.

Перевернул.

— Здесь написано или мне мерещится?

Покойник.

Рубашка карты темная, а потому кровь на ней почти не разглядеть.

Три.

Четыре.

Три четвертых? Или…

Не поймешь.

— Вот, — вытаскиваю из-за пазухи стопку листов. — Тебе просили передать.

И он берет их. Смотрит. Перелистывает быстро. Я вот ничего не понимаю. Особенно не понимаю, как буду жить дальше, если…

— Карты, — Бекшеев прикрыл глаза. — Погоди… сейчас…

А со стороны это довольно жутко. Тонкие веки. И глазные яблоки движутся влево-вправо. Влево… на висках вспухают сосуды, выдавливая сложный узор.

Рот приоткрывается.

И…

И можно уйти. В конце концов, он мне не помощник. Не боец. Его тянуть глупо… а спешить стоит. Но я вот стою. Жду…

Чего?

— Шахта, — выдыхает Бекшеев. — Третья шахта. Четвертый уровень.

Вот и чудесно.

Уже и понятно, куда идти.

— Ты вроде оружием пользоваться умеешь, — я развернулась. — Револьвер? Ружье… и надо бы нашим записку отправить.

Лучше бы вовсе дождаться. Но…

— Пусть за твоими приглядят, — я приняла решение. — На всякий случай.

Бекшеев кивнул, вытирая закровивший нос. А у меня ни платка, ни тряпки. И…

— Кстати, княжич, похоже, и вправду исчез… — заметил он. — Я и шел-то сказать, поверенный его явился. Очень волнуется…

— Ну и хрен с ним. И с поверенным тоже.

Вот кого-кого, а княжича мне совершенно не было жаль. Предупреждали же. Места у нас дикие. И люди не лучше.

Код красный.

Прима.

Вот это и смущало. Какая из Молчуна прима-то?

Глава 35

Семерка кубков

«Создание и содержание искусственно измененных существ регламентируется Указом № 300, согласно которому лицо, контролирующее подобное создание, обязано предоставить полную и всеобъемлющую информацию о…»

«О правилах содержания модифицированных существ»

Информация.

Она во всем. И поступает постоянно. Мозг на самом деле не любит обрабатывать информацию. Он весьма ленивый орган, который предпочитает пользоваться заготовками.

А то и вовсе отсекает то, что полагает лишним.

И первое, чему учат, — использовать всю доступную информацию. Маг-аналитик не будет пренебрегать не только фактическими данными, но и вторым планом.

Просто раньше у Бекшеева не было нужды задействовать и эти способности.

Звуки.

Запахи.

Пахло апельсинами. Едва уловимый, но при том навязчивый аромат, которых хотелось стереть с кожи.

Женщина.

На полу.

Поза расслаблена, даже может показаться, что она спит. И лицо спокойное. Она или знала того, кто пришел, и не боялась его, или просто не успела понять, что умирает.

Они пили кофе…

Две чашки. Та, что в мойке, и вторая, на столе.

Двое пили кофе. И чашку одного женщина забрала, а вот вторая осталась. И это как-то связано с остатками кофе, присохшими к блюдцу. На кофейной гуще гадают, кажется. Если так, то эта чашка того, кто был в доме.

Женщина повернулась… она мыла посуду.

А он поднялся.

И протянул руку. Привычный жест. Знакомый. И пальцы сдавили позвоночник, разрывая и его, и струну спинного мозга. Смерть быстрая.

Он ей не позволил упасть. Удержал, иначе тело ударилось бы о столешницу и поза была бы иной. Уложил, даже бережно. А в это время…

Кровь.

Откуда?

Или… у Бекшеева вот частенько носом идет, особенно после обращения к дару. А Софья… могла ли она? Могла. Кофейная гуща. Карты. Она пыталась что-то увидеть.

Может, и вышло?

Рядом с тем, кто и был опасен?

Тогда почему он не убил и Софью.

Это важно.

Дар утверждает, что важно. Но Бекшеев никак не может понять, чем. Будто что-то донельзя очевидное и простое ускользает от понимания. Что-то такое, что всем известно.

Он переступает через тело. И принимает пару револьверов, стволы которых жирно поблескивают. Их и чистили, и смазывали.

— Телефон по-прежнему молчит. Этому ублюдку повезло несказанно, — Зима подтягивает ремни кобуры. — Хотя… он бы мог и диверсию устроить, но тут буря. Помехи. Камни не любят бурь.

Камни.

Не любят.

— Почему, кстати?

— Ты у меня спрашиваешь? — её ледяное спокойствие пугает. — Хотя… это как-то с энергетическими всплесками связано. Они же по сути передают не сам звук, а матрицу. По подобию. Одинцов как-то пытался объяснить, местами мне даже казалось, что понимаю. Там принцип, что в одной части, то и в другой. А звук там или картинка…

— Или сила, — все постепенно становилось на свои места. — Сила. Камень. Я нашел тот камень… Никанорова его не взяла с собой. Его. И письма. Но в письмах тех ничего особенного. Обычные… про погоду, природу. Кстати, про Дальний ни слова. А вот сам камень уже был родом отсюда. Я не мог понять, зачем. Еще и не ограненный, зашлифованный только.

Принцип подобия.

Сила.

Ему нужны были не просто женщины, но одаренные.

Зачем?

Затем, что кровь, насыщенная силой, восстанавливает. Так он считает.

— Идем, — Зима закинула на плечо обрез. — По дороге подумаешь. Кстати… записку.

Записку она оставила на столе, придавив грязной чашкой кофе.

— Отпечатки…

— Обойдемся.

— Суд…

— Ты и вправду думаешь, что этот угребок до суда доживет? — поинтересовалась она с прежним спокойствием.

* * *

Машину Зима взяла Сомовскую, ту, которую градоправитель для матушки выделил, может, к слову, не совсем добровольно. Но возражать он, как думалось, не станет.

В окнах дома горел свет.

И…

— Оставайся? — предложила Зима. — Я Тихоню возьму…

— Нет.

Это… глупо. Крайне. А Бекшеев всегда был человеком разумным. Но сейчас почему-то разум отступил, оставив одно желание — разобраться.

Самому.

Самонадеянно. Неправильно. Не вписывается ни в какие процессуальные нормы. Но… он должен. Сам. До конца.

Увидеть.

Понять.

И найти…

За руль села Зима. И выехала, едва не протаранив знакомый уже грузовик.

— Эй, ты чего творишь?! — распахнув дверь, заорал Сапожник. — Ты куда это…

— Магда. В моем доме. Тело, — Зима остановилась резко, так, что Бекшеева кинуло вперед. — И за домом пригляди.

— Доброй охоты, — Сапожник просто вернулся за руль.

— Вот так?

— А как ты хочешь? — Зима не повернулась. Она смотрела вперед и лицо её менялось, оплывая. — Фанфары и красную дорожку?

— Но… это неправильно.

— А то. Но ты же здесь. Почему?

— Не знаю, — Бекшеев вцепился в ручку, приваренную над сиденьем. Машину кидало из стороны в сторону. За окном в серой мути проносились дома. Еще немного и город останется позади. — Наверное, хочу доказать себе, что я не слабак. Что стою чего-то вне… кабинетов.

— А надо?

— Доказывать?

— Ты хорош в том, что делаешь.

— Был хорош. И да, в числе лучших. Уровни брал… гордился. А потом раз и все… как… кусок души отрезали.

— Это дар, — она все же слегка успокоилась.

А дождь усиливался. И по стеклу расползались грязные потоки.

— Дар… знаю. У матушки также.

— Она…

— Попала. В плен. В полевом госпитале работала. Заведовала. Прорыва не ждали, а он случился. Ну и… не убили. Кровь и вправду ценна, особенно сильная. Но пальцы изломали. Да и не только их. Боль заставляет тело излечивать себя. Раз за разом. И это отражается в крови.

— В крови, — эхом повторила Зима. — В крови… и там тоже кровь была. И на Мишке… кровь ведь можно насытить. Складывается… кристаллы и кровь.

— Что?

— Способ такой… если надо восстановиться. Срочно. Даже обычного человека можно сделать ненадолго одаренным, если всыпать в глотку порошок альбита. Камни растирали в пыль. Носили с собой. Заставить выпить… и самим можно. Но лучше через кого-то. Хорошо так уровень дара поднимает.

— Я не знал.

— Ну… об этом не особо говорить любят.

Девочка, устроившаяся на заднем сиденье, широко зевнула.

— Но тогда да… смотри, он искал одаренных, как ты сказал. Тянул на остров… а если так, то они могут быть живы.

— Что?

— Из трупа много крови не выкачаешь. А если потихоньку брать, то надолго можно. Обездвижить, скажем… и Янка жива должна бы… надеюсь, что жива.

— Янка?

— Пропала. А Отуля беременна. Яжинский — скотина. Выгнал её. Собирался Янку отдать, то ли в жены, то ли так…

— Она же несовершеннолетняя!

— Думаешь, тут это кого волновало бы? Нет, если бы добралась заявление написать, тогда да… скандал. А так… она сбежала.

Зима вцепилась в руль.

Выдохнула.

И заставила себя говорить спокойно.

— Поэтому… пропадали ведь не часто, так? Это же время надо. Списаться. Привязать к себе. Подарочек отправить, убедиться, что одаренная. Наверняка он в письмах уточнял. Нет… с мертвой, даже если запасешься, такая кровь все одно долго не проживет. А вот пока одна еще жива, то вторую найти можно, на замену. И так, потихоньку, внимания не привлекая.

Пока однажды не случилось ему столкнуться с Мишкой.

— Он подземелья неплохо знает. И ход завалил, потому что другие есть. Наверняка… искать их? Тут без проводника нет смысла. А с проводником тоже не особо. Туда давно никто не ходит, и старые карты постольку-поскольку верны… что-то явно засыпало, что-то обвалилось.

— Разберемся, — Бекшеев едва не вывалился, когда автомобиль подпрыгнул на кочке.

Карты.

Мятые листочки, которые ему сунули. Он их просмотрел, но наспех. Да и сейчас не время. Не место. В кабинете бы. При хорошем освещении, может, и разобрался бы. А тут… схемы смутно знакомы. Значит, уже видел.

— По следу пройдем. Дождь, конечно, не особо хорошо, но в принципе взять должны. Да, Девочка?

Девочка тихо рыкнула.

А стекло вдруг разлетелось вдребезги. И следующее, что Бекшеев запомнил, это нырнувшую в сторону машину и удар о дверцу. Он почти удержался.

На самом краю.

Дверца приоткрылась, и он, вцепившись омертвевшими пальцами в сиденье, попытался второй рукой дотянуться до этой распахнувшейся дверцы. А тьму прорезала вспышка света.

Взвыл зверь.

— Отпускай, — Бекшеева ударили.

По руке.

Той, что удерживала.

— Давай… постарайся… не… ться…

Его буквально выпихнули наружу. И он покатился, больно ударившись всем телом. Хрипя. Задыхаясь, потому что воздух выбило из легких. И кажется, ребра треснули.

Кажется, не только ребра.

А ночь, притихшая было, взорвалась. И грохот ударил по ушам, заставив очнуться, отряхнуть ледяную воду. Встать на руки, чтобы разглядеть получше огненный цветок.

Цветок, который поднимался по-над остовом машины.

— Вот… ублюдок, — произнесла ночь голосом Зимы. — Сомов нам этого точно не простит.

— Ты… жива?

Тьма.

Она и вправду была частью Тьмы. Той, предвечной, в которой таятся чудовища.

— Лежи, — вместо ответа Бекшеева вдавили в мокрую землю.

В серой мути зарождающихся сумерек глаза Зимы казались слишком уж яркими. И она, словно чувствуя это, жмурилась.

Лежать было мокро.

Холодно.

Тихий свист.

И еще одна тень мелькнула где-то слева, чтобы упасть рядом. В нос ударил запах мокрой шерсти, дыма и крови.

— Ранили? — Бекшеев повернул голову, силясь разглядеть хоть что-то.

Что за место.

Рассветы поздние, до заката тоже далеко, а все будто в сизой мгле. И дождь этот ко всему.

Ему не ответили. Но рука, вжимавшая Бекшеева в грязь, убралась.

Как-то… иначе он представлял себе расследование. Более чистым, что ли. Но воздух да, свежий, свежее некуда. И костер… в детстве он мечтал, что однажды ночью будет сидеть у костра. Машина Сомова дымила в десятке шагов, и костер из нее вышел знатный.

Бекшеев подавился смешком. И Зима дернула его, заставив сеть.

— Живой? Целый?

— Нас… подстрелили?

— Скорее подорвали, — она стояла на четвереньках, вслушиваясь в темноту. — Но и подстрелили тоже.

Подстрелили.

Подорвали.

А как же интеллигентный безумец, который таинственным образом умерщвлял прекрасных дев? Хотя… да, девы тоже далеко не все прекрасны. Скорее наоборот. Стоило искупаться в грязи, чтобы понять это. Он выбирал тех, кто не слишком собою хорош. И оттого почти утратил надежду на личное счастье.

Сволочь.

— Он… тут?

— Девочка не чует, но вполне может быть. Так что надо двигаться. Встать сможешь?

— Не знаю, — разом заболели ребра. И плечо. И еще нога как-то так, по-особенному. Стало донельзя себя жаль. Но Бекшеев поднялся.

Заставил сделать шаг.

И согнулся.

— Где болит? — заботливо осведомилась Зима.

— Везде, — признался он, пытаясь удержать ребра, которые, кажется, расползутся. — Я… сумею…

Трость осталась где-то в машине.

— До леса. В лесу ему будет сложнее нас достать.

— Думаешь… он… попытается?

— Почти уверена, — Зима подставила плечо. — Да обопрись… и давай, левой там. Правой. Правой и левой… с позиции наверняка ушел, но вряд ли далеко.

Левой.

Правой.

Яма. И нога проваливается, а Бекшеев падает-таки, правда успевает руки выставить, но как-то неудачно. Запястье пронизывает острая боль. А следом приходит понимание, что он, Бекшеев, в самом деле кабинетная крыса, для этаких приключений категорически неприспособленная.

— Эй…

Надо идти.

Зима же может. Женщина. Хрупкая… ладно, не слишком хрупкая, но все-таки. И его на себе тянет.

Не воин?

И близко.

Но вставать. Идти. До кромки леса недалеко. И рядом скользит размытая тень твари. Тоже любопытный эффект, она рядом, руку протяни и коснешься мокрой шерсти, но разглядеть почти не получается.

— Почему? — Бекшеев сумел справиться с болью в руке. Кажется, распорол кожу, если по пальцам бежит горячее. Кровь? Пускай.

— Что?

— Почему я её почти не вижу? Вот если сосредоточусь, тогда да, а в то же время она рядом, но и не здесь.

— Одинцов уверял, что дело в искажении пространство. Какая-то там энергетическая аномалия. Вроде бы. А как по мне, они просто между мирами. Яви и нави.

— Одно другому не противоречит.

По лицу скользнула мокрая ветка. И сверху посыпалось да так, что Бекшеев голову в плечи вжал.

— Надо… возвращаться… вызывать подкрепление. Собирать… людей… оцеплять остров.

— И прочесывать, — согласилась Зима. — Только тогда мы живых не найдем.

— Он…

— Янка. Софья… княжич, но если он, то ладно. Ниночка… беременная, между прочим. Медведь… не уверена, что он жив. Да и на кой ему? Хотя…

Лес темен. Здесь голые ветви переплелись, укрылись сосновыми колючими лапами. Сумрак сочится, разбавляя эту предвечную тьму.

Дышать тяжело.

И сердце срывается. Идти… ноги скользят. По листве ли, по мху, по влажной почве. И корни норовят зацепиться за ноги.

Бекшеев идет.

Сам толком не понимает, куда.

— Дар… Софья одаренная точно. Ниночка? Медведь ради нее не то, что кровь, сердце из груди вырежет. А он сильный… куда сильнее тех женщин. Если еще и накачать? Да… княжич, к слову, тоже одаренный.

Она практически тащит Бекшеева за собой.

— Оставь, — он все-таки опять споткнулся, за что было стыдно. — Ты… сможешь до него добраться?

— Попытаюсь.

— Хорошо. Оставь. Иди… и я как-нибудь. Дойду. До города… подниму тревогу.

Зима присела рядом и, заглянув в глаза, сказала:

— Так легко ты от меня не отделаешься.

И рядом тихо захихикала Девочка.

А говорят Звери на самом деле не разумны. Говорят… чего только о них не говорят.

Глава 36

Восьмерка мечей

«Выбирая рыбу, прежде всего обратите внимания на глаза её и жабры. Глаза свежей рыбы будут ясными, с легким блеском. Жабры — бледно-розового оттенка. Чешуя лоснящаяся, хотя для того некоторые недобросовестные торговцы смазывают её маслом…»

«Советы по домоводству»

Толковое предложение, если подумать.

Лес… конечно, ночь скоро, но крупных зверей на Дальнем нет, так что не сожрут. Если на дорогу выйдет, то и до города доберется.

А мне он лишь помеха.

Шумный.

И медлительный. И слабый, да… телом слабый. Вон, чуть прошелся, а уже задыхается, да руку держит так, что ясно — болит. То ли рука, то ли ребра. О землю его хорошенько приложило. Грешным делом, я подумала, что Бекшеев вовсе не встанет.

А он ничего вот.

Встал.

И сумел отойти… повезло. Молчун или сразу убрался или… или сразу после выстрела? А подорвались мы на мине. Хотя, конечно, рисково мину на дороге ставить, мало ли, кто по ней пройти мог.

Или ему уже плевать?

Хреново, если так.

— Нам надо добраться до хутора Яжинских. Там Девочка попробует след взять… и по нему дойдем до тайника Янки. Ну и дальше поймем, куда её утащили.

Кивок.

И дышать Бекшеев стал ровнее. А если…

— Слушай, — мысль была бредовой, под стать ситуации. — А ты когда-нибудь кровь пил?

— Что… нет.

— Довольно противно, но прими это как лекарство.

— Ты… не серьезно!

Еще как серьезно.

— Это своего рода… стимулятор. Хороший. Очень хороший. Ты ж сам говорил, что ему сила нужна. Вот и попробуешь, каково это.

Не понимает.

— Ты дойдешь. А там, у Яжинских, я тебя оставлю. Или не оставлю.

Яжинскому я теперь не слишком верю. Хотя Мишка… Мишка — это Мишка, зато понятно, почему он так таился. И бежать хотел.

Может, даже без Софьи Сомовой побежал бы, правда, чуть позже.

— И… много надо?

— Вообще-то чем больше, тем лучше, но пока пары глотков хватит.

— И как это… происходит?

В обморок не падает. И в отказ не идет, что уже хорошо.

— Обыкновенно. Я вскрою запястье, ты сделаешь пару глотков. Можно, конечно, от Девочки, но человеческая лучше воспринимается. Только… если почувствуешь, что выворачивает, скажи.

* * *

Не вывернуло.

Странно это. Старая сосна, ствол которой потрескался, и в трещинах выступили янтарные слезы живицы. И казалось, что сама она оделась в кольчугу с этой вот, остро пахнущей, корой. Бекшеев, что стоял, к столу прислонившись.

Я.

Кровь.

Это не больно. Почти. У измененных и ощущения меняются. Он старался пить осторожно, не проливая ни капли. И… и это уже много.

Одинцова, помнится, в первый раз все-таки вырвало.

А Бекшеев справился.

— Хватит, — он сам перехватил мне руку платком, пусть грязным и мокрым, как сам Бекшеев, но сам этот его жест умилил до крайности.

Раны на нас затягиваются быстро.

И платок не особо нужен. Но почему бы и нет.

Вернуться…

И вправду поднять тревогу. Найти тех, кто спускался… ладно, хоть когда-то спускался, лет двадцать или тридцать назад. Блокировать берег. Подать сигнал на землю, чтобы перехватывали лодки.

Устроить охоту по всем правилам.

Но…

Время.

Они не доживут.

А я себе не прощу этой потери. Я уже не знаю, как… столько лет ведь рядом. Бок о бок. И я должна была бы заметить. Почуять. Хоть что-то.

А я?

Молчун высокий и молчаливый, под стать кличке, он вечно горбился, словно стараясь стать меньше. Ступал тихо, но этим и не отличался от прочих. Он носил вязаный свитер, Лютиком вязаный, из остатков пряжи, а потому весь какой-то рябой. Молчун стригся коротко.

И ненавидел писать.

— Погоди, — я замерла. — Это не может быть он.

— Ч-что? — Бекшеев отряхнулся. — Такое чувство… не знаю… как будто я… запрещенки хлебнул.

— Её самой, — успокоила я. — Молчун ненавидел писанину. У него артрит. Руки. Пальцы плохо слушались. А ты говорил… письма.

Или не то что-то с письмами? Почерк ведь должны были сверить сразу. Хотя его подделать недолго. Или изменить при желании.

— Напечатанные. На машинке, — Бекшеев потряс головой. — Бежать хочется… или еще что. Оно всегда так?

— Первая волна.

— И надолго?

— От трех часов и выше. Во многом зависит от дозы. И силы. И…

На машинке.

Письма.

Перчатки. Молчун их не снимал. Разные. Иногда — с обрезанными пальцами, но так, что выглядывали лишь кончики. Синюшные ногти, темные подушечки. Но со спицами он управлялся ловко.

И с винтовкой.

С машинкой печатной? Тоже управился бы. Да и с письмом. Ненависть ненавистью, но если нужно, сделал бы.

— Идем? — я посмотрела наверх.

Бесполезно.

Я… не чую. Да и Молчун достаточно опытен, чтобы зайти против ветра. У него своя охота. Тихая. Скрытная. С лежками, которые он наверняка присмотрел заранее.

— К хутору? — Бекшеев стянул пальто и пояснил. — Мокрое. Тяжелое. Мешает.

А замерзнуть в ближайшее время ему не грозит. Правда, потом отходняк словит, но тут уж дожить бы до светлого этого момента.

И мы пошли.

Что сказать.

Лес.

Мокрый. Зимний. Пропитанный сыростью. Накопивший её под подушками мхов. Укрывший этими коврами, что ямины, что камни, что корни.

Но идем.

Я чувствую направление. И запахи. Бекшеева. У него хороший. Не раздражает. Девочки. Мокрая шерсть и кровь. Осколком поранило, но рана почти затянулась.

Псина.

Кора. Камень. Дым. Дым вплетается в ковер ароматов, вытесняя прочие, сугубо лесные запахи. И я замедляю ход. Бекшеев сам подстраивается.

Дышит он ровно. И хромать почти перестал. Оно, конечно, временно, как бы потом вовсе не помер… потом — будет потом.

— Что? — он тоже щурится и всматривается в темноту, которая с каждой минутой все кромешней. Ночь ныне самая что ни на есть подходящая для охоты.

Для моей охоты.

А вот Молчуну придется тяжко. Небо затянуто тучами, ни луны, ни даже звезд. Да и лес тут хороший, густой. Но вот дальше начинается открытое пространство. И там бы я устроила лежку.

Хутор вот он, как на ладони.

Дома.

Сарай, с которого стащили упавшее дерево. Двор. Пара машин. Надо же, незнакомые… те самые рыбаки, которым была обещана Янка?

Дымок.

Мужик вышел на крыльцо. Следом еще один. Этого я узнала. Яжинский. Что-то говорит, но не расслышать, что именно.

Не важно. Молчун к людям не сунется. А вот где-то рядом… взгляд мой скользил по опушке леса. Высоких деревьев хватает, а разглядеть…

Нет, мы иначе.

Я мысленно окликнула Девочку.

Полукругом, сарай в центре. С той стороны — берег, туда бы Янка не сунулась.

— Что она делает? — поинтересовался Бекшеев шепотом, будто услышать его могли. Дождь усилился, и теперь вода размывала не только картинку, но и звуки.

— Тут, — я продавила носком землю. — Сарай. Она пойдет полукругом, держа в центре. Куда бы Янка ни двинулась, полукруг пересечет линию следа.

Если там остался след.

Это наша единственная надежда.

— И нам нет нужды выходить на открытое пространство, — заключил Бекшеев.

Зубы его мелко стучали, да и сам он трясся, хотя холода явно не замечал. Уцелеем, его матушка с меня шкуру спустит.

Или нет.

— Именно, — я все же принюхивалась, пытаясь уловить среди дыма ту самую навязчивую нотку апельсина. Не получалось, да и не могло получится, но хоть какая-то иллюзия действия.

Я услышала зов Девочки — вот же умница — когда почти уже решилась выйти к сараю.

След.

Был след.

— За мной, — сказала я Бекшееву.

И возражать он не стал.

Правильно.

Не знаю я этих рыбаков. И машины у них уж больно хорошие, да и сразу две. И сами они… не внушают доверия.

Совершенно.

Мы опять шли. И в какой-то момент начало казаться, что… что это снова охота. Та, которая с тающим следом. С чужим магом, что петляет, норовя стряхнуть на с хвоста.

С кровью.

С…

С Одинцовым, чтоб его, готовым всегда поделиться силой. Да и прикрыть при нужде. Но Одинцов там, на большой земле. А я тут.

Иду вот.

Девочка стояла, чуть покачивая толстым волчьим хвостом. Она тоненько взвизгнула и ткнулась носом в землю. Опустившись на корточки и я понюхала.

Ничего.

Влажная земля. Мох… даже нельзя сказать, шел тут кто-то. Но я ей верю.

— Веди, — я обняла её. — И осторожно…

На месте Молчуна я бы уже сменила позицию. Ясно же, что дальше у хутора ждать бессмысленно. А стало быть, нужно искать другое место.

Такое, мимо которого мы точно не сунемся.

Где?

Да там, где он встретил Янку.

— З-знаете… то есть, знаешь, я… я вот начинаю думать, что все-таки действительно оторван от реальной жизни, — Бекшеев еще не задыхался. Да и кровь моя его подстегивала. Скорее трясло его от переизбытка энергии. — Это… всегда вот так? Охота?

— Часто, — ответила я, пытаясь не упустить Девочку.

Идти недалеко.

Это ж Дальний. Тут все недалеко.

— Иногда дождя нет.

— Х-хорошо тогда.

— Помолчи, — попросила я. И Бекшеев послушно заткнулся.

Толковый. И не трус. Не подлец вроде бы. Это уже много. Еще упертый. Настолько, что не побоялся, что ненормальным объявят.

А вот теперь запах и я ощутила.

Апельсинов.

— Стоять, — я подняла руку, и Бекшеев замер.

Разумный ко всему. Не пытается лезть с мудрыми советами и доказывать, что ему лучше знать, как оно надо. А это редкость.

Большая.

Я огляделась и, обнаружив тяжелую ель, велела:

— Лезь. Жди.

— Чего?

— Тут пахнет апельсинами. Не чувствуешь?

Он покачал головой.

— Попытаюсь добраться. А ты… ты тут. Ладно?

— Это… некрасиво… женщину одну…

— Некрасиво будет, когда тебе башку прострелят. А я хочу пойти по следу.

Настолько хочу, что дрожь пробирает. Мое время. Мой след. И охота тоже моя. Надо было сразу его в город отправить. А теперь только мешает.

Бекшеев посмотрел на меня, вздохнул и полез под эту чертову елку, которая насквозь пропиталась водой.

— Сиди тихо… мы с Девочкой вернемся. Обещаю. Как только… вниз без тебя не полезем.

Не знаю, услышал ли.

Я сделала шаг. И растворилась в темноте. Правда, не отпускало чувство, что я совершаю ошибку. Очень серьезную. Непоправимую. И…

Запах апельсинов таял в нитях дождя. И я слизала одну. Тот самый… и след явный, как для меня проложенный. Я мысленно потянулась к Девочке.

Охота…

Охота — это тоже искусство. Высокое. Куда там каллиграфии или рисованию. Ни то, ни другое у меня не получалось, а вот охота…

Одинцов говорил, что виной всему — моя кровь. Что я просто растворяюсь в лесу.

И да, был прав.

Растворяюсь.

Это не сложно. Стать частью чего-то большего. Коснуться влажной коры, зачерпнуть горсть прелых листьев, проведя ею по щеке, стирая собственный запах, чтобы впустить этот. И звуки. В лесу множество звуков. Хрустнула ветвь.

Мелькнула тень в вышине.

И мягкие крылья совы раскрываются, задевая иглы.

Вдох.

Выдох. Сердце стучит ровно.

След… я его вижу. Яркая апельсиновая нить протянулась куда-то вперед. И надо всего-то, что пойти по ней. Туда, где меня ждут.

Но я отступаю в сторону.

Шаг.

И еще один.

Нить почти обрывается, но теперь я не позволю ей исчезнуть. И Девочка идет по другую сторону её. Я чувствую своего зверя так же ясно, как и лес вокруг себя.

Жаль, что чувствительности этой хватает шагов на пять-десять.

Но ничего…

Мы справимся.

* * *

След выводит к дереву. Старое, некогда расколотое молнией надвое, оно все-таки выжило. Накренилось, вытащив из земли темные тяжи корней. И устояло. Даже после вчерашней бури устояло.

Упрямое.

Одна часть его вытянулась параллельно земле, опираясь на толстенные ветви, будто на подпорки. Другая держалась прямо.

А в развилке самое оно для лежки.

Я прищурилась. Запах апельсина улавливался, но слабо. И еще запах человека. Впрочем, его я ощущала этаким эхом, доносящимся от Зверя.

Что-то не то было в этом запахе.

Что?

Я всматривалась в темноту до рези в глазах. И решилась-таки двинуться. Осторожно. Плавно. Вписываясь в круговерть сумеречных теней. Дождь ведь тревожит лес.

И старый лист, цеплявшийся за ветку всю зиму, срывается под тяжестью капель. Падает. Задевает тончайшие прутики. И капли стекают по коре.

Мелькает птичья тень.

И ночь разрывается гулким уханьем филина.

Девочка тоже идет.

Ближе.

И еще ближе.

Шаг за шагом.

Вокруг дерева — кустарник, но низкий, в таком не спрячешься. Хотя… там шага три. Успею? Молчун, конечно, спец, но десять лет прошло…

И я даю сигнал Девочке. И та отвечает протяжным душераздирающим воем.

А теперь вперед.

Рывок.

И падение. Животом в грязь. По ней. По корням, что впиваются через куртку. И к стволу. Сердце ухает так, что ничего-то за ним не слышу. А эти годы и для меня не прошли даром.

Расслабилась.

Размякла.

Привыкла к тишине и покою. А тут… ствол мокрый. Но запах апельсина становится резким. Он выделяется среди прочих, чуждый месту.

Апельсинов и человека.

Вот только… что-то было не так. Очень не так. Я задрала голову. Темно. И не разглядеть. Но… Девочка вывалилась из темноты, чтобы упереться лапами в ствол. Она поднялась на задних, оказавшись едва ли не выше меня.

И завыла.

Протяжно. Долго. Так, словно плакала.

— Нет, — я замотала головой. — Ты ошибаешься… ты, мать его, ошибаешься.

Я цепляюсь за сучок и карабкаюсь, благо, трещина тянется едва не до самой земли, есть на что опереться. И опираюсь. И запах становится невыносим.

Резкий.

До тошноты. Он и прикрывает запах крови.

А Молчун здесь. Лежит в расщелине, спиной опираясь на один ствол, ноги положив на другой. Маскхалат делает его почти невидимым. И винтовка здесь же. Он обнимает её обеими руками.

И улыбается.

— Ты… — я прижала пальцы к шее. — Какой же ты ублюдок…

Пульса нет. А вот тело теплое, значит, убили не так давно. И главное, на этот раз никаких сломанных шей. Из левой глазницы торчит стальной хвост.

Спица?

Вязальная.

С синим пластиковым кругляшом на конце.

А я понимаю, что попалась.

…вышел месяц из тумана. Вынул ножик из кармана.

Спицу я не тронула.

И глаза Молчуну закрывать не стала.

…буду резать, буду бить.

А вот обыскать обыскала.

Связка ключей. Наши, из участка. А вот эти незнакомые. Камешек на нитке. Смятая пятирублевка, остро пахнущая апельсинами.

Кажется, я на апельсины долго не смогу смотреть.

Пустой блистер. Название прочитать удается не с первого раза. Перчатки… и еще одни на руках. Я, сцепив зубы, стянула одну.

Все-таки ему досталось.

Красная шелушащаяся кожа. Распухшие суставы. И белые ребристые ногти. На мизинце и вовсе слез. А ведь шершавые руки.

В мелких трещинах.

— Прости, — я отпустила руку. — Я… разберусь.

Только самой уже не верилось.

* * *

Я спрыгнула и огляделась.

Лес. Ночь.

Дождь.

След Молчуна Девочка берет легко. И надо бы за Бекшеевым вернуться, только… если он там, то пусть сидит. На пару часов еще сил хватит, а там… в жизни не поверю, что Тихоня отсидится.

Или Сапожник.

Да и госпожа Бекшеева должна тревогу поднять, особенно когда машину сгоревшую найдут. А её найдут. И хорошо бы раньше, чем позже.

Мы шли.

Сквозь лес. По следу. Снова. И земля чавкала под ногами, а за шиворот лилась вода. Мокрая одежда липла к телу, натирая и раздирая кожу.

Не важно.

Это уже давно не важно. Главное, что вот он, вьется по земле.

Хутор Яжинского.

И снова дым.

Дым сейчас уходит к морю. А небо становится яснее. Глядишь, и луна покажется. А места знакомые. До боли знакомые места.

И человек.

Он сидел на камушке, скрестивши ноги, и высокие рыбацкие сапоги его блестели от воды. И куртка тоже блестела. И спицы в руках. Спицы скользили, перекидывая друг другу петли, а желтый шерстяной шарик прыгал в складке куртки, но вырваться на волю не мог.

Кто ж ему позволит.

…все равно тебе водить.

Тебе.

Водить.

— Да выходи уже, — голос у Лютика был сипловатым и вечно простуженным каким-то. — И не дуркуй… может, меня и подстрелишь, но и остальные сдохнут.

Он воткнул спицы в клубок и поднял хорошо знакомую черную коробку взрывателя.

— Нажму вот кнопочку и все…

В город.

Я закрыла глаза, дотягиваясь до Девочки. В город иди. Предупреди… запомни. Приведи. Место. Место запомни, потому что, чувствую, где-то здесь вход.

А потом вышла к нему.

И задала вопрос:

— И чего ради все это?

Глава 37

Туз жезлов

«Появление в раскладе туза жезлов говорит о том, что в скором времени жизнь предоставит вам шанс, который стоит использовать, чтобы добиться желаемого»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Был у Бекшеева приятель, еще там, в Петербурге. В том Петербурге, который еще довоенный, где было время для приятелей.

И посиделок.

Попоек.

Бегов. И всей той дури, которая приходит в голову лет этак в шестнадцать. Тогда-то еще, кажется, в тот раз, когда Бекшеев на спор предложил забраться в клетку ко льву, он и сказал, что, мол, Бекшеев своей смертью не помрет.

Лев, правда, был старый и ленивый.

А вот приятель… приятель по ходу прав оказался.

Своей смертью не помрет.

Он прижался спиной к стволу. Мокро. Холодно снаружи. Изнутри наоборот такой жар идет, что дышать приходится часто, мелко. Ощущение, что тело того и гляди расплавится.

А еще он кровь пил.

И… надо успокоиться.

Собраться.

Пара дней пришло, как приехал… хрустнула ветка рядом. И Бекшеев перестал дышать. Зима? Нет, она ушла не так давно. Не успела бы… и обуза.

Он, Бекшеев, обуза.

Такой талантливый. Такой умелый. Способный… на что? Перебирать бумажки? Сопоставлять факты? Новые алгоритмы выводить, которые позволяет структурировать данные, выявив аномалии?

Это да.

Вот и сидел бы себе в тиши кабинета, с доской наедине. Смотрел бы. Думал.

А он полез вот.

Дурак.

Где-то вверху метнулась тень, сбрасывая вниз водопад капель. Бекшеев дернулся было.

И…

— Тихо, — рука закрыла рот. И вторая чуть придавила шею. — Зима где?

Тихоня?

А он что тут…

— Свои. Не ори, — рука со рта убралась и палец прижался к губам.

— К-как ты…

Тяжелые ветви ели спускались до самой земли, и пролезть под них, не задев, невозможно. Наверное. Сегодня представления Бекшеева о невозможном слегка расширились.

— Обыкновенно, — он опустился на землю. — Решили глянуть, что да как. Матушке твоей велели к Сомову. А ему — поднимать народ.

Хорошо.

Если так, то хорошо.

— Ты как?

— Н-нормально, — зубы еще мелко постукивали, то ли от жара, то ли от холода. — Она… ушла. В нас стреляли. Потом взорвали. Машину.

— Это я уже понял.

Голос Тихони и звучал так, что приходилось делать усилие, чтобы расслышать хоть что-то.

— Мы… шли. И сказала сидеть тут.

— А сама?

— Там.

— Понятно.

Вот Бекшееву ничего понятно не было.

— Идти можешь?

Сможет.

— Тогда я тебя к Сапожнику отведу. А там уже в город давайте, — Тихоня отряхнулся.

— А…

— А я тут погуляю. Глядишь, и нагуляю чего.

В темноте блеснули зубы. А вот само лицо Тихони казалось черным. Краска? Маска?

* * *

Идти недалеко.

Старый грузовик сполз с дороги, чтобы застрять в мелкой щетке кустарника. Здесь он выделялся этаким крупным валуном. Рядом с ним, опершись на колесо, сидел Сапожник.

Сидел и курил.

Огонек сигареты был виден издалека.

— Вот идиот, — вздохнул Тихоня. — Сказано было же ж… его счастье, что Дед не тут охотится.

— Дед?

Тихоня коротко свистнул и огонек скользнул в сторону, чтобы погаснуть в темноте. А следом раздался голос:

— Это ты…

— Дед? — Бекшеев перехватил Тихоню за руку и приказал: — Рассказывай.

— Да что там… честно, не уверен, что это он. У нас слухи ходили, что есть такой от… талантливый, который обличье меняет легче, чем я портянки. Что сегодня он один, завтра другой. Послезавтра… хоть стариком, хоть юношей бледным, хоть бабой… ликвидатор.

Сходится?

Или Бекшееву просто хочется, чтобы сошлось.

— А потом случилось мне… в общем, нужно было груз забрать. Ничего особо сложного. Разве что городок тот немцами крепко обжит. Они же ж растревоженные, что те пчелы… помер там кто-то. Косточкою вишневой подавился.

Смешок Тихони был нервным.

— Оно-то случается, да потом еще кто-то… снова косточкою. Вишни в том году очень уж костистыми были. Ну да не в том дело. Прийти. Дождаться в условленном месте. И препроводить. Через лес. К особистам.

— И?

— И что? Пришел. Дождался. Там дедок такой, божий одуванчик, вроде едва-едва на ногах держится. Я ажно подумал, что на себе придется тащить. А он ничего так. Бодренько. Три дня по лесу. И по болоту. Тогда-то и приметил… в общем, я весь мокрый, уж на что оно привычно, а этот идет, байки свои травит. И посмеивается. Потом… потом довел. Передал из рук в руки. Бумагу подписал, что разглашать не стану. И забыл.

Он потряс головой.

— Хорошо забыл…

— А теперь вспомнил вот?

— Вспомнил. Знаешь… хороший пластун сродни зверю. Он не глазами видит. Нутром. И нутро-то я запомнил…

— Почему молчал?

— А ты меня спрашивал? — Тихоня потянулся. — Да и… не приглядывался я раньше особо. Смысл? Лютик… он был. Как прочие. Потом же оно ж не сразу до всего доходишь. Даже теперь вроде и… может, он. А может, не он. Разберемся. Возвращайтесь.

Сказал и отступил.

И растворился в темноте.

— Вот… же ж. Привыкнуть не могу, — Сапожник поежился. — Вы совсем вымокли. Сейчас… никогда еще не чувствовал себя настолько бесполезным.

Знакомо.

И возвращаться надо. Машина есть. До города недалеко. Там… тревогу. Тревогу уже подняли. И людей на поиски. Можно возглавить. Руководит. Хотя руководить он тоже не умеет. Вернуться… только…

Сила, бурлившая внутри, сжалась в ком, который раскрылся теплой ласковой волной, лишив на мгновенье способности дышать.

А в голове завибрировала, задрожала нить пульса, натянутая до предела.

Раз и…

Дышать.

Бекшеев заставил сделать вдох.

Выдох.

Стабилизация энергетических потоков. В насыщенном поле они проявляются ясно, как, пожалуй, никогда-то прежде. И видны перекруты, как и деградировавшие обрасти. Частично измененные… да, досталось ему изрядно.

Мысли были холодными. Расчетливыми.

А поток силы, заемной, выбродившей в крови, не собирался ослабевать. И Бекшеев сделал то, чему его учили. В теории. На практике никому пока не удавалось, но вот теория — дело иное.

Перенаправить.

Усилить нажим.

Пробить схлопнувшиеся каналы. И справиться с резкой оглушающей болью. Она поселилась там, под черепом, словно гвоздь вбили.

И не один.

Не отвлекаться. До конца. Изменить потоки, установить стабильные связи вместо исчезнувших. Уравновесить структуру.

И… вызывать окно.

Имена.

Даты.

Лица. Лица не нужны. Он снова способен обойтись без визуализации. А вот имена и даты. Точки проживания. Карта маршрутов. Сроки… и с учетом маршрутов установить периодичность. Раз в три-четыре месяца. Люфт допустимый, когда речь идет о людях.

Прибытие?

В Лозинск, это определенно сборная точка.

Лодка.

Тупик. Недостаток информации… или… мозг, снова получивший возможность работать в полную силу, спешил ею воспользоваться.

Карты.

Остров.

Береговая линия. Город. Порт. Рыбацкие поселки, которые слишком малы, но на местных картах отмечены. И хорошо, что Бекшеев не поленился полистать альбом. И еще карты.

Шахты.

Планы. Развитие. Отнорки. Все одно к одному. Разбуженный силой мозг складывает мозаику фактов, привычно цепляя один к одному.

И ничего-то он не забывает.

Таково свойство.

Вот и складывалось. Бумажки Отули. Старые наброски. Планы Сомова. Все складывалось.

Вход. Там, на берегу. И тот, что отыскал Мишка. Они от одной системы. И Бекшеев, кажется… понял. Если не про людей. С людьми ему до сих пор сложно. То про карты точно.

И когда окно схлопнулось, оставив ощущение пустоты и глухую тоску по своему утраченному всемогуществу, он привычно вытер кровь из носа.

Закрыл глаза, пытаясь осознать себя в пространстве. И сказал:

— Надо… идти.

Рядом ощущался человек. И этот человек помог удержаться, потому что тело, отвыкшее от погружений, норовило завалиться набок.

— Надо идти, — четче повторил Бекшеев и глаза открыл. Поморщился, потому что тьма вдруг отступила. И лес стал прозрачен. Черные дерева выделялись на синем бархате неба.

Чрезмерная чувствительность.

Норма.

Еще четверть часа, и все вернется на круги своя. Но пока… Бекшеев вцепился в руку Сапожника.

— Надо… тут… недалеко. Вход. Должен быть.

Если его не завалили.

Впрочем, тогда будет второй и третий. С высокой долей вероятности. Разум не может знать, но он может сопоставить текущие факты. И неравномерность напряжения силового потока.

А поэтому…

— Вниз. В шахту… или… ты в город. А я сам.

— Хрен тебе, — мрачно сказал Сапожник. — Сам ты тут ляжешь. И… может, и вправду красиво помрем.

Он даже зажмурился мечтательно.

А Бекшеев спокойно повторил:

— Хрен тебе.

Помирать он точно не собирался.

* * *

Идти.

Легче сказать, чем сделать. Слабость — обратная сторона «окна». Естественная. Мозг в принципе весьма энергоемкий орган, а уж когда дар и разум работают на пределе. За одно «окно» аналитик может потерять до пяти килограмм.

И потом очень сложно не думать фактами.

Бекшеев не знал, сколько он потерял, но энергию израсходовал, кажется, всю. Заемную тоже. Потому что сейчас мокрая одежда ощущалась, как и холод, и то, что этот холод пробирался внутрь.

Мышцы дрожали.

Лечь бы.

Поспать. А лучше поесть, и потом поспать часов пару. Это правильно. Это нужно. А он… идет. Ноги проваливаются в мох и грязь, мхом прикрытую. В ботинках давно уже полно воды.

Колени подгибаются.

А он идет.

Уверенный… и не он один. Рядом идет Сапожник. Также молча. Упорно. Смешно. Столько лет притворяться…

— Ты не похож на… того, кто… с бумагами.

Дышать приходится часто. И воздух проходит внутрь со свистом, тоже ледяной. Но хоть дождь прекрастился, что уже радует.

— А… — а вот Сапожник рядом и идет легко. — Это как-то… само. Сперва, чтобы живым почувствовать. Сказали заниматься. Я и занимался. До края когда, когда мышцы горят от напряжения, тогда живой. Потом… репутация. Надо было поддерживать. Да и заняться тут больше нечем.

Хорошая причина.

— Тихоня… знаешь, у нас там тоже слухи ходили. Что есть у русских такой… человек, который не человек даже. Что придет и убьет.

Хрустит ветка под ногами, а сверху сыплется вода. Ледяная.

— Вроде страшилок. Только для взрослых… и я вот думаю… не думал раньше, а теперь… еще когда только война началась, то коллега мой… — он скривился. — Должен был на повышение пойти. А он уснул в ванне. И сердце… схватило. Смерть расследовали, конечно. Несчастный случай. И мне дали его место. Я поднялся… а потом еще раз… тоже что-то такое. Может, конечно, случайность. Но слухи были… и что у него задача — до императора добраться. Думаешь, мог он?

— Не знаю. Мало данных.

В этом их слабость.

Данные.

Четкие. Ясные. И когда данных недостаточно, сессия просто пройдет вхолостую.

— Лютик… он… — Сапожник остановился и подал руку. — Продышись. И успокойся. Бежать все одно смысла нет.

Как и таиться.

Был бы здесь кто-то, их бы давно сняли. А значит, в лесу пусто. Странно, но Бекшеев чувствовал себя обиженным. Будто его сочли настолько бесполезным, что даже убивать не стали.

— Что с… Лютиком?

— Не скажу, откуда он взялся. Я тогда не особо в себе был. Первое воспоминание, что он мне носки сует. Вязаные. Такие, знаешь, толстые, колючие… у меня в детстве были похожие. Нянюшка заставляла надевать, особенно, когда простужался. Все говорила, что прогреюся, пропотею и легче станет. А тут снова… причем рябые такие. Ему старые вещи носили. Он распускал. И перевязывал.

Бекшеев осмотрелся.

Лес.

Слева. Справа. Спереди и сзади. Такой вот, настоящий, который растет не по плану, в котором ни тропинок, ни указателей. Ни лавочек для отдыха. А ему не помешало бы. Но, главное, он помнит, куда идти.

Если ход не засыпало.

Если карты и пометки были верны.

Если…

— И Софья велела носить. Я её слушал.

— Почему?

— Сам не знаю. Мне нужно было кого-то слушать. А она сказала, что я поправлюсь. И что буду жить. Что стану счастлив. Что у меня будет чудесная жена и дети… представляешь? И если я умру, то и эта женщина, она тоже не сможет стать счастливой. А это нечестно. У Софьи своя логика.

Но помогла.

— И как? Счастлив?

— Не знаю, — Сапожник не торопил. — Но умирать больше не тянет. А это уже много.

* * *

Вход в шахту обнаружился именно там, где и значился на старом плане. Черный зев пещеры, раскрытый, как врата в бездну.

— Уверен, что нам туда? — поинтересовался Сапожник.

— Нет, — честно ответил Бекшеев, вглядываясь в эту темноту. А ведь у них ни фонарей, ни ламп. Ничего.

— Тогда полезли.

Глава 38

Жрец

«Не спешите выбрасывать заверившийся хлеб. Если высушить его, а после измолоть, то полученную смесь можно добавлять в фарш или обваливать в ней котлеты»

«Советы по домоводству»

— Идем, что ли? — Лютик поднялся. — А тварюка твоя где?

— В город услала. За помощью.

— А этот?

— Ногу сломал, — соврала я. — В лесу… не на себе же его. Вот она помощь и приведет.

— Ну-ну, — он покачал головой, показывая, что не верит мне. Вот совершенно.

— Янка еще жива? — уточнила я. Потому как если уж лезть в пекло, то не за просто так.

— А с чего ты… хотя… жива. Крепенькая. Дар, правда, совсем слабый, но что уж есть. Я некапризный.

— Софья?

— Сама виновата, но да…

— Княжич?

— И он…

— А…

— И Ниночка… милая девонька, да… муженек её. И ты тоже жить будешь. Сколько-то. Но сколько ни есть, все наше. Так что, девонька, коль тебе и вправду не все равно, то милости прошу.

— А если все равно?

— Нет. Иначе б ты сюда не пришла. Ты ж у нас собака… хорошая собака… а хорошая собака хозяина не бросит до самое смерти. Так что, пойдем. Тут недалече. До берега… эх, хорошие тут места. Воздух вон свежий. Чистый. Пьешь и не напьешься.

Он потянулся.

А я…

Я поняла, что и вправду пойду. До берега, дальше берега, куда скажет, туда и пойду, если есть хоть призрачный шанс, что они живы.

Ниночка вот.

Пусть я её не люблю, но… это ничего не значит. Ровным счетом ничего.

Софья.

Медведь.

Остальные.

Сволочь… какая же сволочь. Идет рядышком, руку протяни, но…

— А чтоб не делала глупостей, то заряд тут на сердце завязан, — спокойно сказал Лютик. — Остановится оно, и бахнет… а хорошая штучка. Барин, пусть и идиётом был, но дело свое знал крепко. Да, да… но все одно идиётом был.

Дождь почти прекратился.

Мы шли.

Куда-то.

Кажется, к берегу… девочка доберется до города. Поднимет тревогу. И по следу приведет. Они найдут мертвого Молчуна. Бекшеева опять же… надеюсь, не замерзнет до смерти. Или сообразит, что меня долго нет. Должен. Не совсем же он бестолочь.

А там на дорогу выберется.

И…

Что-нибудь.

Как-нибудь. Там, раньше, мы часто именно на это и рассчитывали. То есть, ни на что не рассчитывали.

— Молчуна за что? — спросила я. — Он ведь тебе помогал, так?

Лютик не ответил.

А ведь идти-то он идет, но как-то…

Берег.

Море темное, черное, переливается, гонит волну за волной, расшибая в кровь о берег.

— Скинешь? — осведомилась я.

— Да зачем? Тропочка тут есть.

Она и вправду нашлась. Узенькая, по такой только козам и бегать. И приходится спускаться осторожно, потому как камни мокрые, иные и наледью подернуло. Падать же сейчас — это… это глупо.

Тропка расширяется, и мы оказываемся на карнизе. От Лютика пахнет апельсинами и еще камфарой. Шерстью. Дымом. Кровью.

— Не дури, девонька, не дури… — он качает головой. А спица в его руке вдруг касается моего носа. — Я раньше успею. Да и… тебе же их спасать надо. Верно? Так что давай, дальше… дорога тут неудобная, конечно, но и не найдут её. Случайно, да…

Снова тропа.

Или скорее жалкое подобие её. Я спускаюсь, прижимаясь всем телом к скале. И камни летят из-под ног, вниз, в кипящее море.

Если прыгнуть…

Шансы будут. Даже с учетом высоты, скал и ледяной воды. Мы ведь крепче обычных людей. Но это у меня шансы будут. Он их убьет.

Всех.

— Зачем… живой? Ты ведь мог меня. И не раз.

— Сила, — спокойно ответил Лютик. Он тоже сползал медленно, пыхтя от натуги. Но черная коробочка взрывателя висела на шее. — Все дело в ней.

И не только.

— Уже почти…

На сей раз не карниз — пещера. Свод её нависает, и сверху скала кажется монолитной. А пещера — вот она. И я встаю на четвереньки. Ненавижу высоту.

Дальний.

И этого угребка, который смотрит на меня с насмешечкою.

— Да уж, — говорит он, качая головой. — И для тебя эти десять лет не прошли бесследно. Раньше ты как-то пободрее была. Время, время… вон, прямо давай. Недалече уже.

Темно.

Но Лютик вытаскивает из кармана фонарь, который протягивает мне.

— На от. А то еще шею свернешь раньше времени…

— Может, все-таки расскажешь?

Желтое пятно света скользнуло по стене, неровной и красноватой.

— Пока идем… Мишку ты или Молчун?

— Я.

— Случайно?

— Выполз не вовремя, поганец мелкий. Нехорошо вышло, да… ну как уж оно… тут я сам виноват. Расслабился. Поверил, что тихо тут… — он покачал головой. На стене двигалась тень Лютика. Огромная, сгорбленная. И уродливая, как он сам. — Но кто ж знал, кто ж знал. Я и скинул-то так, чтоб нашли, но не сразу. Чтоб не полезли…

Он сделал рукой непонятный жест.

— Искать. А тут эта… целительница, чтоб её. На мою-то голову. Откудова взялась только?

— И выдать смерть за несчастный случай не получилось.

Ход становился шире.

А потом мы повернули и… я не бывала внизу, хотя Медведь как-то спускался, скорее из интересу, чем по реальной надобности. Любопытно ему было в настоящей шахте побывать.

Что скажешь.

Внушает.

Потолок над самой головой. Деревянные подпорки у стен, что ребра неведомого зверя, в камень вросшие. Неровный пол. И сами стены тоже бугрятся. Под ногами хрустит камень.

Красный.

— Дальше, чего встала?

— Княжича ты забрал?

— Чего добру пропадать? — отпираться Лютик не стал. — Я его сразу заприметил. Уж больно дар у него… никогда не думала, что несправедливо это?

— Что именно?

— Ну, что одним все, а другим — хрен с маслом? Вот возьми тебя… ты вот девка молодая, справная. А дар тебе силком раскрыли, да и тебя поуродовали так, что от женской сути ничего-то не осталось.

Знает?

И… я прикусываю губу.

— Откуда?

— Я ж не ты. Мне ж знать надо было, с кем я тут… тебя-то я помнил, но так одно дело в госпитале, где все свои, а совсем другое — с княгинюшкой. Пусть и в отставке.

А смешно.

Я ведь и вправду княгиней стала. А потом и отставку дали. Точнее сама взяла. Одинцов с его дубовой порядочностью нас бы еще долго мучил.

— А ведь средь благородных, почитай, все-то с даром. Малым, большим… и много ты их видала там, на фронте? Нет. Еще целители худо-бедно, они да, и то больше в эвакуациях отсиживались. А в топку войны пошли от такие дурочки, как ты. Которых поманили сладкою морковкой мести, наобещали горы золотые, а чем за это золото платить придется, о том ни словечка…

Я закусила губу.

— Обидно же ж было, небось? Там, на балах… все такие прекрасные. И ты. Все молодые, здоровые… и ты…

— Я не сразу поняла.

Здесь врать смысла нет.

А коридор этот все тянется и тянется. И конца ему не видно, и края. Света фонаря недостаточно, чтобы выловить хоть что-то.

— Я… сперва счастлива была. Знаешь, казалось ведь, что все-то теперь наладится. Что… у меня семья. Настоящая. Муж… он меня любил.

— И ты его.

— И я его, — странно говорить о таком. Не с мозгоправом, которого я обязана была посещать раз в неделю, чтоб, стало быть, предотвратить негативные последствия чего-то там. Не с Одинцовым, которого все это касалось напрямую.

Даже не с Медведем.

А с гребаным свихнувшимся напрочь ублюдком, которому бы шею свернуть. И я бы свернула. Но нельзя.

Мы еще не пришли.

И ответов я не получила.

А шахта пошла вниз. Сперва уклон был незаметен, но чем дальше, тем отчетливей ощущался.

— Тебе рады не были.

— Не были. Хотя я и не особо обращала внимание. Поначалу. Потом уже… взгляды эти. Вопросы, которые словно бы с подвохом. Смешки… и главное, в морду-то никому не дашь. Свекровь… сетует вслух, что меня не принимают. Я плохо стараюсь. У Одинцова работа. И я тоже хотела.

— Не пустил?

— Да не то, чтобы прямо… отговорил. Ему почему-то казалось, что я должна больше отдыхать. Что мне больше не нужно касаться этой грязи…

Только как в поговорке, свинья её везде найдет.

Потом уже, когда все окончательно рассыпалось, Одинцов попытался склеить осколки. И в полицию меня затащил. И место нашел. И стало только хуже, потому что для всех я была — княгиня Одинцова, которой чего-то там приблажилось.

А муж, стало быть, и потакает.

В общем…

Хрень, одним словом.

— А у тебя что? — поинтересовалась я.

Душно здесь, внизу.

И жарко.

Причем сперва я даже решила, что это от духоты. Но чем ниже, тем отчетливей становился жар.

А мы спускались.

Ступени, вырубленные в скале. Узкий коридор. И снова ступени. Еще более узкий коридор. Просто ямина, с приваренной к ней ржавой лестницей. И снова я лезу первой.

— Так что у тебя? — повторяю вопрос. — Раз уж мы беседуем… какого хрена ты все это затеял? Из обиды на аристо? И откуда вообще ты тут…

Стены теплые. И это тепло окутывает. От моей одежды, кажется, поднимается пар.

— Стой, — приказывает Лютик. Хотя я уже почти не сомневаюсь, что кличка эта краденая, ненастоящая, как и сам человек.

Но останавливаюсь.

— Здесь электрика плохо работает. Там вон лампы стоят. Бери.

Щедрый какой.

А на вопрос не отвечает. Хотя… конечно, с чего бы это? Злодей, который начинает каяться и говорит, существует лишь в книгах. В жизни… ладно, каяться он точно не станет. А вот поговорить ведь можно, нет?

— Как тебя на самом деле зовут? Или ты забыл свое имя?

Огонек загорается далеко не сразу. Все-таки воздуха внизу маловато. Но вот он вытягивается тонкой нитью.

— Кстати, почему лампы? Есть же световые, на кристаллах?

— Здесь фон такой, что ни один артефакт не выдержит, — на этот вопрос Лютик отвечает охотно. И я оборачиваюсь. Так и есть, лицо изменилось. Стало… мне всегда было страшно оборачиваться, все казалось, что однажды я запутаюсь и не смогу вернуть себя.

Он, кажется, запутался.

И похож на себя прежнего, и не похож. Черты какие-то поплывшие, будто стертые кем-то. Знакомые, но будто смотришь на человека сквозь стекло, дождем затянутое.

— Дар, — он помедлил. — Родители назвали меня так. Дареный…

— Тоже язычники?

— Да нет, в храм заглядывали. Ты же знаешь, тут порой всего намешано.

Знаю.

Отец в храм не ходил, но в деревнях хватало тех, кто и крестился, и на капище время от времени бывал. Относились к этому, пусть и без одобрения, но с пониманием.

Люди слабы.

Богов много.

— И где ты родился? Мы земляки? — я протянула вторую лампу. И Дар принял её.

— Нет. И здесь.

— Здесь?

— На Дальнем. Родители… прадеда с прабабкой сюда привезли. Тогда еще шахты только-только открыли. И никто не знал, сколько там чего. Но это не помешало их хозяину рискнуть. Он просто купил землю. А потом привез на неё людей. Никого особо не спрашивая, хотят ли они переселяться. Становиться шахтерами. У прадеда было большое хозяйство. И двенадцать детей. В дороге умерли трое. Но кто их считать-то будет? Да и новые народятся. Дом им не дали. Землянку разрешили поставить. Еще четверо умерли. Потом зимой от голода… выжил в конце лишь дед. Тогда уже волю всем объявили. Но хитро. Так, что вроде и вольный, а куда с ней идти-то? Чем кормиться. Хозяин же ж предложил работу.

Его огонек зажегся сразу. Но сильно светлее не стало.

— У моего деда было семеро детей. Сыновей.

— Дочерей не считают?

— Да. Шестеро пошли в шахты. Из них только один дожил до двадцати трех… моему деду повезло. Дар проснулся. И его определили учиться. Не по доброте душевной, но нужны были проходчики. Да и не только они. Долг написали за учебу. Сказали, как выучишься, то и выплатишь. Но не сказали, что по долгу процент будет. Всю жизнь он его выплачивал. Мой отец…

Тут идти приходится боком.

— …он рос в этих шахтах.

— Их же закрыли.

— Ну да… было такое. Только ж оно не в один день случилось. Последняя дотянула, почитай, до девятисотого.

А в бумагах этого не было.

— Да и после народец спускался. Искали счастья. Хотя зря. Поверху все-то выгребли.

— Не все.

— Ты про Мишку? Дурак… и все одно убить бы пришлось.

— Почему?

— Про камни мне Барский сказал уже, — Дар дышит тяжко, да и я не лучше. Сюда, вниз, воздух доходит тяжелый, отчего и приходится в легкие его проталкивать силой. — Жила вверх пошла, вот Мишка и наткнулся на гнездо, ковыряться стал. Если б о том узнали, а узнали бы всенепременно, народец сюда бы потянулся. А мне оно надо?

Нет.

Что бы он ни скрывал в глубине шахт, ему лишние люди точно не нужны были.

— Уже потом, как выработку закрыли, то и дед мой на улице оказался. Долг ему списали, да… жилье служебное. Пенсия? Три рубля… за все то время, что он внизу провел, три рубля. Этого и на дрова не хватит. Разве справедливо?

— Нет.

— Вот! Он ходил… в компанию… они же обязаны были. А они ему договор, что, мол, срок службы не выработан. Что, оказывается, пока он на долги работал, это все в срок и не шло.

Сволочи, что тут скажешь.

Но… при чем тут Мишка?

Или вот… Ниночка? Она-то каким бокам к старым обидам?

— Взяли и на улицу вышвырнули… пришлось искать работу. Переехали куда-то в халупу. Бабка моя померла. Не было денег на врача нормального. Да и кому нужна эта старуха…

…у старой Лисицы не было зубов. И матушка делала для нее густые кисели. Или вот уху. Или суп на костях, вываривая их до белизны.

Парила баню.

И мази мешала. А я уже, или сестры, втирали их в желтую растянутую кожу. Но это было в другой жизни.

— Отец… ему тоже тяжко пришлось. Хотя дар, да… и у меня. Я появился на свет, когда ему было прилично за сорок. Позднее дитя. И бабку уже не застал. Дед растил, — Дар поднял лампу повыше. — Он уже почти ослеп. Знаешь, альбит, он ведь еще та зараза… альбитовая пыль в легких оседает. И в кровь потом. И тело меняется. Не как у тебя вон или Софки, вас принудительно изменили. А оно само. По себе.

Я слышала об этом.

Но… слухов всяких много ходит.

— Он меня и отвел вниз. Тут-то он видел. Так и говорил, что одни глаза забрали, а другие вот… выше подними.

Я подняла.

Что за…

Свет огня отразился в выпуклых каплях застывшего альбита. Сколько же… стена изнутри словно драконьей чешуей затянута. Наплывы больше и меньше, одни почти сформировались, повисли на тонких ножках. Другие лишь едва-едва проступили.

— Это… что?

— Сокровище, — ответил Дар, поднимая лампу выше. — Ты же его искала.

Его?

Нет. Мне это сокровище на хрен не упало. Мне бы людей найти…

Глава 39

Пятерка мечей

«В ноябре этого года после шестнадцатилетнего перерыва в Берлине открылась первая международная выставка автомобилей. Более 600 различных фирм представили…»

«За рулем»

И люди нашлись.

Пещера.

К ней приходится спускаться. Кристаллы альбита вспыхивают, отзываясь на свет лампы. Огонь, переселяясь в них, оживает. Он расползается выше и шире, в стороны, завиваясь причудливыми спиралями.

Это красиво.

Это настолько красиво, что завораживает. Я и дышать забываю.

Сейчас кристаллы не кажутся бесцветными. Они молочные с голубоватым отливом. Или вот вдруг светлеют, словно тающий лед, в глубине которого танцуют огненные драконы.

— Как…

— Это место отыскал мой дед. Уже после того, как шахты закрыли, — Дар держит лампу высоко, хотя в этом нет нужды. Альбит играет с огнем, и внизу становится светло, если не как наверху, то почти.

— Как их могли закрыть, если…

Мне сложно оценить, сколько здесь альбита. Я вообще мало что понимаю в горных работах, но… без малого сотню лет тому альбит не умели синтезировать. И здесь… здесь миллионы.

Миллиарды.

Или около того.

— Аномалия, — Дар позволил себе быть снисходительным. — Альбита так много, что собственное его излучение искажает восприятие. Разве ты не чувствуешь?

— Чего?

— Того, что опять стала человеком?

Я?

Касаюсь лица. А и вправду. Тварь… ушла. Исчезла, будто её и не было. И дар молчит. И она, которая не уходила никогда, тоже. И… связи с Девочкой я не ощущаю.

— Выше порода чуть глушит, ослабляет излучение. А здесь… здесь вот, — он провел ладонью по стене. — Потрогай. Она теплая. Живая.

Как в сказке о Хозяйке альбитовой горы.

Еще немного и поверю, будто ему ведомо тайное слово. Скажет, и откроются в стене врата, а из них выглянуть альбитовые ящерки, чтобы препроводить нас вниз, в палаты узорчатые.

Я потрясла головой.

Надо сосредоточиться. Хотя… да, плывет все. И ощущение такой хмельной иррациональной радости, хотя объективных причин для нее нет.

— Получается, — сосредотачиваюсь усилием воли. — Получается, что… дар не сработал? И они решили, что там, внизу, ничего нет?

— Беда любого одаренного. Со временем все начинают слишком уж верить собственному дару.

— А ты?

— И я. Я не исключение…

Чем дальше, тем выше… давление? Скорее жар. Тот, который проходит в самое сердце. И я не в силах сдержать глупую улыбку.

— Но они увидели бы… увидели…

— Нет. Они спустились в основные шахты. А эта жила идет словно бы сбоку. Она подходит близко, излучение пробивается. Его и уловили, но…

Данные интерпретировали неверно.

— Артефакты сбоят… дар сбоит… а они решили, что просто отклика нет. Остаточный… жила уходит вглубь. Но должны же были пробы какие-то делать.

— И делали. Вниз. На разную глубину, только там, внизу, не так уж много альбита.

Вот и сочли шахты нерентабельными.

А коридор…

— Твой дед…

— К тому, что здесь, со временем привыкаешь, — он шел рядом, не отрывая ладони от стены, и гладил её, и улыбался безумно. — Он не понимал, что происходит. Говорил, что его сюда тянет. Отец был слишком занят тем, что пытался выжить. Ему пришлось содержать и деда, и маму, и меня вот… мама болела часто. А целители дороги. Она в конечном итоге умерла. А я увидел все это.

— Но, — я остановилась. — Если твой дед отыскал жилу…

Такую вот, которая сама в руки идет, почему не воспользовался? Ладно… полноценную добычу организовать непросто. Но тут некоторые камни созрели, сами в руки просятся.

Достаточно взять и…

— Почему он просто не вынес пары камней?

— Отсюда? — отблески альбитового огня ложились на лицо Дара. — А ты разве не видишь?

— Что?

Альбит.

Повсюду альбит. Сверху. Снизу. Сбоку. Часть камней оборвалась и просто лежала у стены. Мишка… Мишка сюда просто-напросто не добрался.

— Нельзя! — Дар повернулся ко мне. — Нельзя ничего трогать!

— Почему?

— Потому что тогда все разрушиться! Дед… он понимал! И я понял. А отец, нет, он бы не понял. Поэтому я ему и не сказал. Это место надо чувствовать. А ты… ты не чувствуешь.

Ну да, с чувствительностью у меня всегда сложно было.

— Оно живое… — пальцы Дара бежали по камню, и внутри вспыхивали новые и новые искры, словно альбит и вправду был живым. — А узнай кто-то… его бы разорвали на куски. Пришли бы. Люди. Сюда. Изуродовали бы. Люди все и всегда уродуют. Нет… нельзя… дед как-то взял камушек. Маленький. Мама тогда слегла и без целителя умерла бы. Он и решился. Всего один… и отец долго выспрашивал, где дед его нашел.

Дар повернулся ко мне.

— Хуже, что вопросы начал задавать не только он. Как-то… в дом пришли люди. И требовали, требовали, чтобы дед отвел их к жиле. Нет. Нельзя. Секрет! — и в его глазах блеснула тень давнего безумия. — Они били его! Он не сказал! Я убежал. Звал на помощь… когда вернулся, дед был уже мертв. Нельзя никому говорить…

Он резко оборвал разговор.

А потом мы пришли.

Коридор вдруг вильнул и раскрылся пещерой.

Небольшая, шагов десять в поперечнике. И правильная, будто кто-то когда-то вычертил правильный круг, а над ним уже выросли альбитовые стены.

И всё остальное.

И все остальные.

— Это… — я поднесла лампу к огромному вытянутому кристаллу, что стоял у стены, и альбит стал прозрачным. — Это же…

Женщина.

Словно под слоем льда. Не очень молодая, но почти красивая. Бледная, и черты слегка искажаются. И кажется, будто она… спит?

— Юлечка, — Дар остановился. — Кровь у нее была сладкая…

А за ней еще одна.

И еще.

И…

И Бекшеев вовсе даже не одержим. Но лучше бы наоборот.

Дар не мешал. Я шла и смотрела. Камни. Огромные камни, а внутри их — люди. Шла и… они там, в камне. Но… как?

— Как? — я повернулась к Дару.

Раз, два, три… их двадцать пять. Здесь. И значит, Бекшеев знает не обо всех?

— Как ты их…

— Увидишь, — Дар погладил камень и отнял ладонь, а тот потянулся за нею, как… как будто желал захватить. — Но поверь, они не мучились. Они ушли счастливыми.

На мертвых лицах улыбки.

И само их выражение такое, мечтательное, будто женщины взяли и уснули, и если забрать их из камня, то они откроют глаза. И даже будут недовольны, ведь они просто-напросто спали. Видели чудесные сны. Были счастливы.

Бесконечно.

А стоит ли разрушать чужое счастье, даже если оно выглядит столь жутко.

— Ты… — я повернулась к нему. — Ты гребаный ублюдок.

— Какой уж есть, — он остановился перед массивной дамой, которая стояла, чуть наклонившись. — Я… не хотел. Не хотел, чтобы так получилось. Они сами виноваты.

— Кто?

— Все.

— Где…

Софья.

И Ниночка. Медведь… да и Янка тоже. Взгляд мой заметался по пещере, пытаясь разглядеть, убедиться, что их тут нет.

Нет.

И значит, шанс остается. Остается шанс…

— Там, — Дар указал на другую сторону. — Есть еще одна… тут на самом деле много пещер. И места хватит всем.

— Ты сказал, что они живы.

— Живы. Пока живы…

— Покажи.

— Если нет?

— Я тебя убью.

— Тогда и ты умрешь, — он потянулся к коробочке.

А я пожала плечами.

Умру?

Может, и так. Не сказать, что меня это обрадует, но и опечалит не сильно. В конце концов, все мы смертны. Так чего уж тут? Зато ублюдку шею сверну. А это хорошая цена.

— Я могу добраться раньше.

— Рискни.

Ищейки живучие. Особенно, когда цель видят.

— Что ты вообще собираешься делать? — я старалась не смотреть на стены, на женщин, которые… которые пусть и казались живыми, но были давно и надежно мертвы.

Спрятаны.

В камне. Мать его, в этом долбаном камне… в голове все не укладывалось. А казалось, я в этой жизни видела, если не все, то почти.

Казалось.

— Уйду, — Дар поставил лампу на пол. — На время. Все ведь было так хорошо! А вы взяли и испортили! Взяли и… и Бекшеев этот… и матушка его. Не будь её, кто бы понял?

— Яжинский вот не поверил.

— Да что он знает… старая скотина. Контрабандой, к слову, промышляет. А ты влезла. Какого, спрашивается? Я ведь не собирался. Не хотел никого трогать… но все они, они…

Он остановился, сделав судорожный вдох.

А ведь и на него действует.

Альбит.

И куда сильнее, чем на меня.

— С чего все началось?

Он резко развернулся и уставился на меня покрасневшими глазами. Губа его чуть дергалась, мелко так, характерно.

— Ты научился менять внешность, да? А настоящий Лютик? Он вообще существовал?

— Конечно, — голос у Дара хриплый, будто простуженный. — С чего ты решила, что я буду с тобой откровенничать.

— Почему бы и нет? — я пожала плечами. — Времени у нас изрядно. А одиночество, оно… давит. Я знаю.

Настороженность.

И недоверие.

Такие, как мы в принципе не склонны верить кому-то. А он еще и болен. Как мозгоправы проглядели-то?

— Они обещали, — пожаловался Дар. — Дворянство… сказали, что дар мой… мой дар… он открылся здесь. Это важно. Энергия. Много энергии… тело меняется.

— Непроизвольно. Ты говорил.

— Да… да… женщины работали на шахтах. Я смотрел. Потом. Когда вернулся. Так вот, они рожали одного-двух, да и там часто уроды случались. Каково родить урода? А? Ты же знаешь? Хочешь, чтобы я говорил, давай и сама…

— Она не была уродом.

Моя девочка.

Год. И недовольства во взгляде свекрови с каждым днем больше. Она сдерживает его. Она ведь хорошо воспитана и в жизни не пойдет против воли сына. Но я чувствую это её недовольство.

А потом оно прорывается все же.

В отдельных фразах. Нет, не упреках. Скорее… сомнениях. Я ведь была там… на фронте. Среди мужчин. И может, мое поведение отличалось вольностью? Может, я не сохранила себя для брака… может, имела связи с другими мужчинами?

Может…

В этом дело?

Поэтому не получается забеременеть?

И я сама поневоле начинаю сомневаться. Нет, не в связях… какие другие мужчины, когда в большинстве своем они, взглянув на меня, измененную, испытывали или ужас, или отвращение. Нет… да и ментальная связь, которую создавали исключительно, чтобы удержать меня в здравом уме, не позволила бы иных привязанностей. Но… холод.

И голод.

И ледяная земля, на которой порой приходилось спать. Многие дни без сна. Болота, пули… и тот маг, который ударил силой.

Это ведь могло повлиять?

Могло.

А потому, когда вдруг, когда я поняла, что беременна, я… я опять поверила в чудо.

— И больно, — я уцепилась за взгляд этой сволочи. — Это очень больно.

Одинцов был счастлив. И я тоже. И в какой-то миг вдруг показалась, что мы, как раньше, одно целое. Теперь-то я понимаю, что это — очередная иллюзия. Но… поверить хотелось.

И верила.

Целители меня наблюдали. Как иначе. И никто, мать его, не заметил неладного. Да, я уставала. Да, меня постоянно мутило. И сил не оставалось порой даже на то, чтобы подняться с постели.

Это бывает.

Беременность — это… тяжело.

Даже моя свекровь вдруг переменилась. И искренне беспокоилась. Не за меня. За мою девочку. За мою волшебную девочку, которая прожила два часа. Потому что…

Он смотрит на меня. Жадно так.

А я…

Я так и не смогла говорить об этом. И не хочу. Даже сейчас. Я все знаю. То есть, уже знаю. И не только я. Цена такая. Измененные детей иметь не могут.

Женщины.

Следствие воздействия силы на организм. И да, я здорова. Со всех точек зрения здорова. А вот дети… шансы родить даже не здорового, хотя бы жизнеспособного ребенка близки к нулю.

Это нам уже потом сказали. Выяснили.

И данные… никто ведь не предполагал. И да, случались беременности и раньше. Мало. Мы и беременеем-то с трудом. А уж потом… ведь война шла. И на войне всякое.

Холод.

Голод.

Списывали на это. До какого-то момента. А потом вдруг стало слишком много этих, мертвых, детей, чтобы отвернуться от них.

А самое поганое, что ни один целитель тут не спасет. Что… дело ведь не во мне самой. Я-то здорова.

Странно, я опять не сказала ни слова. Но Дар понял.

— И он тебя бросил, — он присел, обхватив голову руками. — Твой замечательный благородный муж, который клялся… ведь клялся? Быть с тобой в горе и радости, в богатстве и бедности… а он взял и бросил.

— Нет, — я покачала головой. — Все наоборот. Это я его бросила.

Потому что…

Потому что эта смерть окончательно все разломала. Не знаю, если бы наша девочка выжила, может, мы сумели бы привыкнуть. Он — к тому, что княгиня из меня хреновая. Я — к тому, что вообще надо играть в княгиню.

— Он пытался вытянуть. Нанял целителей. Мозгоправов. Устроил меня в полицию. И развод отказывался давать…

А я уже хотела одного — сбежать.

Подальше.

От Одинцова, от матушки его, которая благоразумно отбыла куда-то в Московскую область, то ли подругу навестить, то ли в поместье порядки навести. От всего этого светского общества с его показным сочувствием.

От себя самой.

— Я ушла. Я… сказала, что все равно сбегу.

— На Дальний.

— Почему нет? Тут был Медведь. И остальные…

— На которых тебе было насрать два года, — не преминул уколоть Дар.

— Да, — врать я не стала. — Как оказалось, что больше идти мне некуда. А тут… тут хоть кто-то знакомый.

Одинцов пытался уговаривать.

Потом порывался ехать со мной, хотя я и смотреть на него не могла. Потом… потом мозгоправ, с которым мы говорили… о разном, кроме, пожалуй, моей девочки, как-то так слушал, что я вдруг поняла.

Нет её.

Любви.

Может, и была когда-то, но скорее даже не любовь, а жажда жизни, которую мы за любовь приняли. А даже если и она, эта чистая и светлая, о которой стихи и поэмы, то она закончилась. И на самом деле мы с Одинцовым друг другу близкие люди, этого не перечеркнуть, но не настолько, чтобы жить друг с другом.

И потому мучаем.

Я его.

Он меня.

— Я предложила разъехаться. На время. Он согласился…

— И это время затянулось…

— Скажем так, развод нам оформили быстро.

— А потом он женился. Обидно?

— Да, — врать безумцу не стоит. И чего ради? Тогда мы были свободны, но эта его женитьба все равно показалась мне предательством. Тем более он ведь и не предупредил. Мог бы. А не предупредил. И узнала я обо всем из газет.

И позвонила.

Поздравила. А он стал извиняться, мол, что не хотел меня тревожить… идиот. Неужели и вправду думал, что я заявлюсь на свадьбу и скандал устрою? Пожалуй, это и обижало сильнее всего.

— Но он меня не бросил, — я сцепила руки за спиной. — Этот дом — его подарок. И все, что в нем… и шуба… у меня восемь шуб. Где-то там, в специальном шкафу висят восемь гребаных шуб. Есть драгоценности… все, которые он когда-либо дарил, кроме родовых, само собой, ушло со мной… содержание… думаю, на счетах у меня скопилось пару сотен тысяч. А может, и больше.

— Но все это — ерунда, верно?

Да.

Или… нет.

Сама не знаю.

И я решилась посмотреть в лицо женщины, что застыла во льду. Эта — совсем молоденькая. И хрупкая такая. Её кожа бела, а веснушки на ней горят яркими пятнышками. Рыжие волосы завиваются, одна прядка упала на лицо.

— Как её звали?

— Евгения. Комарова Евгения. Студентка… — Дар встал сзади. Близко. Слишком даже близко. На расстоянии удара. Но… пусть. — А это Верочка… её хватило почти на два месяца.

— Все дело в крови?

— Да. И в том, что меня обманули. Обещали, а потом бросили. Как тебя…

Неправда.

Меня никто не бросал. Это скорее уж я… но пускай.

— Василиса… дар слабый, едва хватило, но здесь он раскрывается. Всего пара дней нужно, а потом кровь насыщается силой…

Глава 40

Дверь

«Таро 78 Дверей, выпущенное в последний год Пиетро Алиего, безусловно, обрело немалую популярность в силу красоты и символизма. Однако стоит заметить, что для любого опытного прорицателя первостепенное значение имеет скорее образ, нежели значение карты»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Под землей темно.

И темнота эта глухая кромешная. Та, сквозь которую приходится пробираться наощупь. И медленно. Шаг за шагом. Далеко они не уйдут. Пара шагов, и тень выхода истает. Останется лишь ощущение полной бессмысленности происходящего.

Соваться вниз вот так глупо.

Неразумно.

Напрочь.

Но неведомая сила тянет вперед. И Бекшеев не способен устоять перед ней.

— П-погоди, — Сапожников держится рядом. — Я… вот… только не смейся. Я боюсь темноты. С тех пор, как… дико боюсь темноты. И отец заказал…

Узкая пластина артефакта влажная от воды. И холодная. Питающий камень спрятан внутри контура.

— А ты?

— У меня их полдюжины… был один, но как-то случайно забыл в другой куртке. Теперь вот… всегда. Должен касаться кожи.

Сапожник сунул руку под одежду.

— Новейшая разработка. На следовых эманациях. И остаточном фоне. Для… слепых. В теории. Осторожно, может быть неприятно.

Это слабо сказано. Стоило металлу коснуться кожи, и голову пронзает боль.

Этак Бекшеев прямо у входа и ляжет.

Но боль проходит, а тьма рассеивается. Медленно. Она остается отдельными мазками, освобождая широкий коридор, в центре которого остались деревянные шпалы. Некоторые сгнили, другие казались почти нетронутыми. Странно, все даже не в серых, в сине-зеленых тонах, но в то же время восприятие четкое.

Тележка.

И… куда дальше-то?

Вниз.

Что бы дар ни уловил, это находилось внизу. И стоило потянуться, как ощущение стало четче. Яснее.

— А говорили, что все входы закрыты, — проворчал Сапожник, озираясь с интересом.

Лампу бы. От этого амулета голова все-таки ноет, слабо, но ощутимо. Но лампы не было, зато были рельсы, уходящие в темноту. И Бекшеев решительно двинулся вперед. В голове он удерживал план. И пока получалось.

Под ногами хрустела крошка.

Изредка попадалось старое тряпье.

Брошенная кем-то кирка. Или вот расколотый шлем.

Сапог.

И подъемник. Вернее то, что от него осталось.

— Твою ж… — Сапожник заглянул в дыру. — Уверен, что нам туда?

— Нет. Но… тянет. Не чувствуешь?

— Нет.

Клеть подъемника почти развалилась. Да и веревка, на которой висели остатки клети, не выглядела сколь бы то ни было надежной.

Должен быть другой путь.

Но…

Стена отвесная.

Вниз… глубоко. С виду.

У шахты есть уровни, и пока Бекшеев находится на верхнем. А ему надо ниже. Сильно ниже. Веревка… он дотянулся и подергал.

Выдержит?

Или он свалится ко всем чертям?

Своей смертью…

— Погоди, тут должны быть скобы или еще чего, — Сапожник заглянул в колодец.

— Думаешь?

— Его ж не сразу долбили. Сперва вручную, потом бурами, породу выгребали. Клеть не поставишь, пока нет выхода, а спускаться как-то надо…

Логично.

Вдоль дыры уцелели остатки древнего ограждения. Но стоило задеть, и оно рухнуло с глухим звуком. Проклятье… тихо у них не получится.

Зато с дальнего края обнаружилась-таки деревянная палка, торчащая из стены.

— Как-то оно… — Сапожник попытался опереться. — Слушай, может, есть другой ход?

Бекшеев мысленно развернул старые карты.

Коридор идет под уклон. И рельсы проходят до самого конца выработки. По ним гоняли вагонетки, там, в дальней части, стоят вороты. У входа тоже должны были, но, верно, растащили их.

— Нет, не вижу. Оставайся.

— Погоди, — Сапожник стянул куртку. — Я первым пойду.

— Но…

— Что я, зря что ли тренировался? — он лег на край дыры и попытался опереться. — Тут они густо стоят… старые, но дерево крепкое. Сухо. Гнить нечему. Должно выдержать…

Голос его становился глуше и глуше.

А тьма опять подбиралась ласковым зверем. И… и в этом героизме смысла нет. Никакого. Даже если Бекшеев спустится, то… что он сделает?

Он не воин.

И близко.

Он… кабинетная крыса, которой вздумалось побегать на воле. И что из этого получилось? В том и дело, что ничего хорошего.

Бекшеев нащупал ногой деревяшку и замер. Показалось, та обломится сейчас… яма широкая, клеть ходила… почему не поломала? Или специально оставили запасной ход? На всякий случай?

Следующая.

И еще одна. Четвертая ломается-таки под весом, но хруст предупреждает, и Бекшеев успевает поднять ногу. Он чувствует себя очень странно, вися на стене, прижимаясь к этому отчего-то теплому камню. Цепляясь. И спускаясь.

Ниже.

Во тьму.

И шаг. И снова. Что-то шелестит, сверху сыплется каменная крошка. А ведь распорки и крепы, которые ставили в шахты, стары. И если сломаются, то и вся порода осядет.

Похоронит.

Своей смертью…

Ниже.

И еще.

В какой-то момент волнение отступает, остается лишь цель — добраться. И у него получается.

— Знаешь, я в детстве мечтал клад найти, — Сапожник внизу оглядывается.

А здесь то ли насыщенность породы альбитом выше, то ли сил у самого Бекшеева больше, но картинка становится четкой.

Пол этого уровня идет под уклон.

Второй.

Всего четыре. И им нужно на четвертый. Теперь Бекшеев это знал точно.

— Идем.

Следующий спуск дался легче, хотя бы потому, что был короче, да и стенки колодца оборудовали не палками, но железными скобами.

Как и на третьем. Там и остатков клети не было, висела огромная корзина для подъема породы, правда, уже без дна.

— Жарко тут, — Сапожник вытер пот со лба. — Прямо… как в бане.

И дышать нечем. Пыль моментально облепливает мокрую одежду, и кожу, забивается в поры, отчего лицо зудит.

— Ниже… надо ниже.

На карте уровня четыре.

И в последнем уклон ощущает особо четко. Пол здесь неровный, да еще и с перепадами. Но направление Бекшеев ловит.

Держит.

И идет, почти не хромая. Боль в ноге ушла. Холод тоже отступил. Наоборот, ему становится жарко причем настолько, что Бекшеев на ходу скинул мокрую одежду, оставшись в одной рубашке.

Не только он.

— Здесь что-то не то, — Сапожник останавливается первым. Его лицо покрыто крупными каплями пота, который ко всему слабо светится.

Как и стены.

Это… это странно. Да.

— Я как будто… — Сапожник закрывает глаза. Он стоит, упираясь руками в колени, согнувшись, и дышит тяжко, с присвистом. — Как будто… кровь закипит. Такое бывает… если стимулятор… принять.

Пыль.

Красная пыль в сумеречном зрении красной не выглядела. Она переливалась всеми оттенками перламутра, и от этого мутило.

— Надо… сейчас, — Сапожник затряс головой. — Что за дрянь? Ты чувствуешь?

Прилив сил.

Пожалуй.

И еще головная боль ушла. Вообще боль ушла. Тело легкое, кажется, если оттолкнуться, можно… нет, не взлететь, но почти. И Бекшеев, хихикнув, прыгает.

А еще он понимает.

Да! Он никогда прежде не понимал все так ясно.

— Карты, — он, кажется, кричит, потому что собственный голос пробуждает к жизни эхо. И то отвечает из темноты:

— Ты, ты, ты…

— Этот коридор… нужен. Его начали прокладывать, только наметили… пробные бурения были. Уровень четыре, дробь три. А три дробь четыре — третья шахта, четвертый уровень. И так, и этак можно.

И рассмеялся.

А Сапожник покачал головой.

— Тут… какая-то пакость.

— Пыль. Альбитовая. Здесь, — Бекшеев махнул руками. — Много-много пыли… много-много альбитовой пыли и силы… он накапливает энергию. Природный материал… в некоторых условиях. Накапливает. Понимаешь?

Собственный язык казался медленным, куда медленнее мыслей.

Все понятно.

Жила была.

Ушла вниз, согласно отчетам. И процент выхода в породе упал ниже окупаемого минимума. Это было в документах, которые Сомов передал. Про процент. И про выход.

Планы.

А в тех бумажках, что нарисовала Отуля, было другое.

Четыре, мать его, дробь три.

Три дробь четыре.

Совпадение.

Дышать. Избыток силы действует как природный стимулятор, но это небезопасно. И в подтверждение тому опять лопаются сосуды в носу. Кровь падает на камни, и те отзываются яркими огоньками.

Надо…

Надо вдох. Выдох. И контроль. Снова контроль. Сейчас не время срываться в окно, когда все и без него ясно. Разогнуться. Сделать шаг. Тело кажется обманчиво легким, поэтому нуждается в особом контроле.

Тряпка.

Бекшеев сдирает рубашку и, разодрав пополам, протягивает часть Сапожнику.

— Лицо обмотай.

— Зачем? — у него улыбка совершенно безумная. — Хорошо же!

— Это… иллюзия, — говорить снова тяжело, потому что мысли куда быстрее языка. И язык спешит, заплетается, а слова выходят скомканными. Непонятными. — Опасная. Может спровоцировать выброс. И будешь пустым.

— Я и так пустой. Был.

— Накрой. Если хочешь кого-то спасти.

Если есть, кого спасать.

Это же… неразумно, да. Аналитиков учат пользоваться разумом. Он — инструмент. Самый совершенный из тех, которыми обладает человек. А Бекшеев добровольно отказывается от дара.

От дара, который здесь может раскрыться с прежней силой.

Или с большей.

В насыщенной породе.

В лабораториях ведь создавали искусственные камеры, облицованные альбитом. И распыляли в воздухе альбитовую пыль. Накачивали силой. Раскачивали тех, кто обладал даром.

Усиливали.

Меняли.

Закрытая технология. А тут… естественная среда.

И надо пользоваться.

Сапожник молча завязывает обрывок рубашки так, чтобы прикрывать и рот, и нос. От силы мокрая ткань не спасет, а вот пыли внутрь проникнуть не даст. Какая-никакая, а защита.

Дальше что?

Дальше…

Дар.

Аналитики близки к провидцам. Бекшеев что-то такое слышал. Другой тип восприятия и интерпретации данных, а в основе то же использование тонких энергий. И способности.

Способности были.

Еще был бег. Он сам не заметил, как перешел на него, боясь опоздать и понимая, что опаздывает.

Тупик.

Тупик, мать его.

Коридор обрывается резко. И Бекшеев едва не влетает в стену. Нога подворачивается, стреляя болью в колено. И он падает-таки, ссаживая ладони о камень. Тот крошится, и мелкая крошка впивается в кожу. Здесь и сейчас чувствительность обострилась до предела.

Тупик.

Должен быть ход.

Должен!

Кажется, это он вслух сказал.

— П-погоди, — Сапожник подал руку. — Тут иначе надо… сейчас… у меня дар своеобразный. Из-за него, собственно… в общем, там закрыли. Дар. В госпитале. И к лучшему, а здесь вот… насыщенная среда.

Бекшеев поднялся.

Тупик.

Три дробь четыре.

Три…

— Не шевелись, — пальцы Сапожника почти коснулись лица. — Нам нужно будет вернуться к спуску. Скобы…

Скобы?

— Свежие. Некоторые. След. Я могу уловить след… такой… не ищейка, конечно, хотя мог бы стать. Чувствую. Удобно, когда нужно отыскать тайник. Или на кнопках сейфа остается. На тех, что чаще используются. Или на документах.

Он убрал руку.

— Теперь я смогу отделить твой след от другого.

Бекшеев, пожалуй, тоже смог бы. И может. Жаль, не сообразил сразу. Но с другой стороны все-таки поиск следов — не его компетенция. Ему дается сложнее.

Возвращение, как ни странно, занимает приличное время. А казалось, отошли всего-то на десяток шагов. Или просто под землей расстояния воспринимаются иначе?

Не важно.

Скобы и вправду различаются. Та, которая третья снизу, явно чище остальных. Новее. И след на ней… есть. Металл плохо держит энергию, поэтому получается не сразу.

— Наигрался? Теперь отойди, — Сапожник тщательно ощупывает каждую скобу. Даже поднимается на пяток вверх, а потом спускается.

Поворачивается.

Его глаза закрыты, а лицо спрятано под тканью, которую он в конце концов сдирает. И делает вдох. Глубокий. Сиплый.

Замирает.

И выдох.

Поворот.

Он идет медленно, и Бекшеев изнывает от желания поторопить, потому что времени мало.

— Я всегда хорошо искал потерянное… не знаю как. Просто знал, где оно лежит. Потом сказали, что это очень слабый пророческий дар, только обращенный вспять. Какое-то там обоснование. Но пророка из меня не выйдет. А вот агент… — его голос тихий.

И шелест камней под ногами почти стирает его.

Путь лежит в другую сторону.

Мимо вагонетки, что легла на бок, почти перегородив узкий проход. Мимо беловатых подпорок, что перекрещивались наверху, удерживая свод. И казались на диво ненадежными.

— Если правильно… повернуть… и чутье хорошее. На опасность. И многое иное, мелкое, не особо… из всех решений я выберу наиболее удачное. Из трех стаканов найду тот, под которым шарик. Если он там будет… и в карты везло. Я, дурак, еще гордился…

— Не только ты.

— Да… а знаешь, я ведь даже не по военному ведомству… чтобы там глобальная разведка. Секретные планы. Или не совсем секретные. Данные о численности войск. Вооружении… нет, лаборатории. Исследования. Ты знаешь, что эти исследования… все, что там творилось, оно не закрыто? То есть, лагерей нет. Но исследования продолжаются.

— Нет.

— А я знаю. Понял, когда вот эту штуку отец передал, — он дернул за шнурок, на котором висел артефакт. — Я ведь читал первые отчеты… восстановление глазных нервов. Типы повреждений. Перспективы… рассказать, как они изучали типы повреждений?

— Не стоит.

— Самое поганое, что у меня не хватает духу отказаться. Я… боюсь темноты.

Он остановился.

Очередной проход, боковой. Третий? Четвертый? Главное, что мимо подобных уже проходили. Но Сапожник поворачивается.

— В темноте столько чудовищ… — это Бекшеев скорее различает по движению губ, чем слышит.

А потом сине-зеленый мир перед глазами мигает.

Моргает.

И проваливается в темноту.

На мгновенье. Он восстанавливается, пусть ненадолго, но этого хватает, чтобы добраться до Сапожника. Тот, посеревший, стоит у стены и дышит.

— Прямо… надо прямо…

Надо.

И пальцы Бекшеева сжимают руку.

— В темноте не только чудовища, — в голове пустота, дар вдруг исчезает.

Что там, в проходе?

Шаг.

И второй. Хруст под ногами. Камни. Здешняя порода легкая, пористая и крошится на раз. А еще хрустит. Громко. Почти перекрывая сиплое дыхание человека, который идет рядом.

— Меня однажды похоронили… когда… уже перед самым… положили в гроб и похоронили. Я помню яму. Я сам её копал. Я думал, что все, что конец… это почти счастье. И лег. Закрыл глаза. Я был готов умереть. Но мне не позволили.

— Заткнись, — попросил Бекшеев. — Из меня хреновый мозгоправ.

Ему самому он нужен.

А рядом, в стене, мелькнула искра.

И вторая.

Третья… они появлялись в темноте и гасли, рождая новые. Искр становилось больше. И причудливый танец их завораживал.

— Что за…

Они сливались, и вот уже казалось, что здесь, под землей, один за другим распускаются огненные первоцветы.

— Это… — Бекшеев потянул руку и пальцы коснулись теплого живого камня. — Это же…

Альбит?

Альбит, которого нет, но он… есть? Здесь? И в таком количестве? Свечение расползалось, бледное, синеватое, и в нем собственные руки казались прозрачными.

— Не только… — Сапожник прижал ладони к стене, и альбит отозвался яркой вспышкой. — Не только чудовища…

А потом они вышли к пещере.

Глава 41

Колесница

«Хорошее сливочное масло имеет нежный золотистый оттенок, приятный запах и сладкий вкус. Следует помнить, что при неправильном хранении масло легко вбирает в себя неприятные запахи, а также обретает всякого рода привкусы, что совершенно недопустимо…»

«Советы по домоводству»

Этот урод устроил настоящую лабораторию.

Не в своем гребаном храме или как назвать это хранилище мертвых дев, но рядышком. Еще одна пещера. Поменьше. И формы неправильной, вытянутая какая-то. Но стены покрыты потеками альбита. Изгибается изгибается полукругом. Вторая повторяет её. И вдоль нее стоят ящики. Старые. В таких когда-то взрывчатку хранили.

Сейчас на ящиках матрасы.

На матрасах — люди.

Я делаю шаг и почти спотыкаюсь о что-то, укрытое простыней.

И наклоняюсь, простыню убирая. Женщина. Незнакомая. И… мертвая? Она лежит не на ящиках, а на плоских, словно сколотых, пластинах альбита, медленно в них врастая.

Или им обрастая?

Я проверила пульс.

— Она давно ушла.

А вот следов разложения нет. И это тоже странно.

— Еще месяц, и она покроется альбитом полностью, — доверительно произнес Дар. — Это довольно интересный процесс… признаюсь, я этот эффект случайно обнаружил.

Как?

Как это происходит, мать вашу? Камень плотный. Твердый. Я пальцами по нему постучала.

— Я думал, и решил, что воздух здесь перенасыщен силой. И она способствует формированию новых кристаллов. А тело выступает своего рода песчинкой, вокруг которой природа создает очередную жемчужину.

— А потом ты её… больной ублюдок.

— От тела избавиться не так просто, — Дар пожал плечами. — Когда живые, они сами спускаются. А поднимать наверх, тащить к морю. Кто-то увидеть может. Или потом всплывет труп ненароком. Просто в боковом проходе оставить, где-нибудь наверху? Так завоняются.

В этом была своя логика. Уродливая, как он сам…

И женщине не помочь.

Ей.

А вот остальные…

— Зачем? — хотя ответ я знала. — Ради силы, да? Ради…

Янка.

Она тихо лежала на полу, на пустом мешке. Целая. И дышит. Чтоб её, дышит… и Ниночка.

Софья.

Я погладила лицо её, такое спокойное во сне.

— Что…

— Снотворное. Просто снотворное, — он опустился на ближайший ящик. — Ты… не дури только.

Медведь… бледный какой. И кажется, он едва-едва дышит.

— Что ты с ним…

— Дурак. Все вы, — Дар поставил лампу возле ноги и посмотрел на часы. А ведь он чего-то ждет. Только чего?

Или кого?

Бекшеева?

Тот не настолько безголовый, чтобы сунуться, да и… если и настолько, то найти это место у него не получится. А у меня не получится выбраться, чтобы рассказать.

Девочка?

Она приведет. Туда. Ко входу.

Княжич. Надо же… грязный, исцарапанный, но все одно красивый. Спящий принц. Хоть ты наклонись и целуй… обойдется. Еще и вправду очнется, что мне с ним делать.

— Ты ведь сюда не возвращался, — я взяла Медведя за руку, пытаясь понять, насколько глубоко он ушел. — Твой дед умер. Отец не знал.

— Мы… уехали. Больше ничего не держало. У меня дар открылся… особый.

— Менять лица?

— Да. Я хотел стать учителем. Это ведь так хорошо, учить детей светлому и доброму.

Пульс ровный. Сердце бьется. Только сознание спит. Снотворное… да, вкатили и вкачивают, вон, капельница тут же. Снотворное вливается, кровь выливается. И у него, и у Софьи, и у Ниночки.

Он хорошо подготовился. Кровь собирается в мешки. Я такие в госпитале видела. В них и хранят. Он тоже хранить собирается?

Янка просто лежит.

А Барин где?

— А мне предложили… поиграть. Заменить одного человека. Просто подойти, постучать условным стуком. Тук-тук, дерни за веревочку, дверь и откроется.

И открылась.

А он попал в большую игру.

— Потом было еще… и еще. Меня хвалили. Меня учили. Берегли. Отец зажил, наконец, нормально. Его даже к морю получилось отправить. К нормальному.

А чем ему здешнее не нравится? Хотя да… в Крыму всяко теплее.

— Потом война. Я уже был хорошим специалистом. Ценным. Разносторонне развитым.

Чем можно перебить действие снотворного?

Была бы я целителем…

Целителем я не была.

И препаратов нужных не имела. Да и вообще ничего не имела, кроме револьвера за поясом.

— И тебя отправили…

— Отправили.

Не только его. Но…

Ниночка во сне улыбается. Давно она так? Несколько дней точно. Это не вредно? Для ребенка? Хотя… нам бы выжить для начала.

Всем.

— Сперва надеялись, что я могу… скажем так, занять чужое место. Но это оказалось не так просто. Помимо лица у человека есть привычки. Манера речи. Двигаться. Многое, что повторить сложно, особенно если есть те, кто его знал, — Дар постучал по голове. — Так что не вышло. Долгие подмены не работают. Зато получилось другое.

— Убивать?

— Именно. Соображаешь. Мне уже случалось, а тут… задачи раз от раза сложнее. И интересней. Как… игра. И кровь будоражит. А еще… они все там, избранные, одаренные, благословенная кровь. Благословенная раса. И не понимают, что я мог притвориться любым из них. Взять чужое лицо. Войти. Убить. Выйти. Или даже не убить, а устроить несчастный случай.

— С Мишкой у тебя не получилось.

— Глупость. Все совершают ошибки. Я не исключение. Отсюда выходишь в легкой эйфории. Она и мешает мыслить здраво, особенно, когда не готов. Я готов не был. Тихое место… никогда и никого нет. Проходов несколько, но тот был удобнее прочих.

Все-таки он чего-то ждет.

И ему нужна не только я, иначе бы убил и глазом не моргнул. Обольщаться не стоит. Просто время. Просто разговор. И не я тяну.

— Так в чем тебя обманули?

— Во всем. Обещали дворянство.

— И не дали?

— Медаль. За заслуги. Но этого мало. Дворянство ведь за подвиги… А вместо этого… они меня убить попытались. Слишком много всего я делал. И если выплывет хоть что-то… союзники не поймут. Вот они и решили зачистить меня. Еще в госпитале. Ошибка, стало быть. Не то лекарство… грузовик, якобы перевезти в госпиталь получше. Авария. Я и не стал их разочаровывать. Умер.

Ложь?

Нет, не похоже. Не знаю, как оно там было на самом деле, но Дар искренне верит, что от него пытались избавиться.

— И ты…

— Я взял себе чужую жизнь. Везли не меня одного. А в госпитале всегда хватает случайных людей, тех, кто пришел сегодня, завтра уйдет…

— А настоящий…

— Кто-то должен был умереть за меня.

Логично.

Потому что одно дело смерть, и другое — исчезновение.

— Возраст…

— Сходится. Я выгляжу моложе, он выглядел старше своих лет. Да и экспертов там немного… и тела в той аварии сильно обгорели. Самое смешное, что меня похоронили под другим именем. И медаль не оставили. Крохоборы.

Это да.

Это случается. Но вот он снова на часы пялится.

— И ты вернулся домой.

— А что мне было делать? Дар заблокировали. Этого… как выяснилось, признали нестабильным. Денег почти нет. Пенсия? Да, ему положена, но такая мизерная… должность эта. Жилье. Мне обещали жилье, но то, что выделили… конуру на двоих.

Сомов щедростью никогда не отличался.

Я коснулась руки Софьи. Теплая. И улыбается. Я давно не видела, чтобы она улыбалась, так… загадочно.

— Я… детская память — смутная, — взгляд его снова и снова останавливается на часах. А хорошие, никак «Штурманские», особой серии. Его? Вряд ли.

И значит, не так уж он беден, как хочет казаться.

— Сама знаешь… ощущения такие…

— Погоди, если дар заблокирован, то как ты… украл его лицо? После блокировки слететь должно было бы.

— А я и не крал, — он пожал плечами. — Тогда… в последний раз задание было таким, что я едва ушел. Чудом. И добрался до своих. Госпиталь… потом этот разговор, с куратором. Отравление. Авария эта, в которой тоже чудом… лимит чудес, он тоже есть. В тот момент я и был стариком. А где один старик, там и второй. Кто на них смотреть станет? Уже потом оказалось, что он тоже… ликвидатор. Да. Смех… и дар блокировке подлежит, хотя и слабенький.

Он снова на циферблат уставился.

Черт.

Черт, черт, черт…

— Долгехонько они что-то, — Дар постучал по стеклу часов.

— Откуда?

— Барский… тот еще хитрый гад. Но полезный, да… мы с ним сумели найти общий язык.

— Но ты его убил.

— Пришлось.

— А Молчун?

— Мальчишка.

— А артефакт где? Подавитель.

Оскал. И смешок. Такой снисходительный. Значит… нет подавителя? Или все-таки…

— Не скажешь, — я опускаюсь на ящики рядом с Софьей. — Значит… ты не только ушел, но и ценный артефакт спер. А дар тебе заблокировали частично. Оно ведь на другую силу рассчитывали. Почему менталист не вскрыл подмену?

— Ну… а оно ему надо? Думаешь, вы тут все уникальные? Да у него там каждый день по пару дюжин на блокировку. И при всех бумаги, только составляли те бумаги кто? Целители. Или штатные мозгоправы. И половина из тех, кого на блокировку, категорически не согласные.

Это да. Порядок в госпитале… в общем, если порядок и был, то не в госпитале.

— Я же старый больной человек, который ни с кем не спорил, только жаловался, что голова болит. Кстати, и вправду болела… вот и шлепнули мне стандартную форму.

Рассчитанную на уровень четвертый-пятый, третий и то она едва-едва держит.

— Ты бы позвала кого? — предложил Дар. — Ну там на помощь… девица в беде.

— Думаешь, есть кого?

— Она, — Дар кивнул на Софью, — сказала, что нужно собрать всех. Тогда получится.

Что получится?

И кого…

А еще он поверил? Взял и… хотя, пророчица же. Им принято верить. Почему-то считается, что пророки не лгут.

Но молчу.

— Когда ты начал убивать?

— Давно… еще до войны.

— Нет, не тех, а… вот их, — я взяла Софью за руку. Вот почему бы ей не оставить записки? Внятной подсказки, а не этих цифр, которые как хочешь, так и толкуй. Выберемся, я ей выскажу.

Выберемся…

Выберемся.

— Кровь… я спустился в пещеры. Не сразу. Пару лет словно во сне. Я и… мальчишка этот. Он болями маялся. Артрит прогрессировал. И мази не помогали. Целители бы помогли, но разве их на всех хватит? Я и вспомнил, что дед делал себе припарки из местной глины. Она с альбитовой пылью. Вот и способствовала.

И потянул Молчуна вниз.

— Ему стало легче… а тут этот мальчишка, который за доктора тут. Одаренный, но слабый… увязался раз, другой. Заодно наслушался сказок про шахты…

Стало быть, не сбегал он.

— А я как раз вспомнил дорогу, которую дед показывал. Тут… легче. Дышать. И думать. И я ходил, раз за разом, с Молчуном. Ниже. И еще ниже… и пока не добрался.

А тут-то его и накрыло.

И криво поставленная, а оттого и действовавшая не только на дар, но и на разум, стандартная печать слетела ко всем чертям.

— Мне было хорошо… а наверху плохо.

— И ты нашел выход?

— Кровь. Скажи еще, что ты не пробовала?

Молчу.

Пробовала. И далеко не всегда кровь давали добровольно. Но когда выхода другого не было. Когда или сдохнуть, или вот это вот…

— Я поставил эксперимент.

— На том мальчишке?

— Ладно, не такой уж он и ребенок… я позвал его, сказал, что нашел старые планы. А там просто. Чуть придавить…

И вниз.

— Инструмент кое-какой был при нем. Остальное уже после докупил. Знаешь… это даже лучше чистого альбита. Пара дней здесь, и кровь насыщается до предела. Глотка хватает, чтобы чувствовать себя нормально, чтобы… чтобы мир был миром, а не серой хренью. Жаль только, тогда он быстро закончился, этот мальчишка. Все-таки опыта мне не хватало. Я и не кормил его толком, и вообще…

— Где он?

— Там где-то, — Дар мотнул в сторону черного прохода. — Тогда я еще не знал, что кристаллы могут расти. Пришлось тащить.

Он повернулся, мягко, по-звериному.

И оскалился.

— А вот и вы, господа… чудесно. Просто чудесно. Что ж вы прячетесь-то? К нам идите… у нас хорошо. Интересно.

И когда в пещеру, жмурясь и кривясь, вошел Бекшеев, я поняла, что все.

Время вышло.

Наверное, я могла бы успеть.

Наверное, надо было там, наверху.

Наверное…

Я видела, как Дар взмахнул руками, нелепый жест, будто он дирижер, только вместо палочки — черная коробка взрывателя. Еще подумала, что он при всем безумии, не самоубийца.

А потом…

Потом вдруг навалилось. Спокойствие. Странное, схожее с равнодушием.

Вот… ублюдок. А говорил, что артефакты не работают. Никому нельзя верить. Особенно таким вот упоротым уродам… зато подавитель здесь.

Точно здесь.

Глава 42

Страшный суд

«Карта суда многими толкуется в пользу глобальных перемен и шанса, который даст судьба. Но следует помнить, что у всякого шанса есть цена. И не все перемены могут быть к лучшему»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Голова болела.

Зверски.

Но это странным образом не мешало. Будто боль была где-то вовне. А все остальное — здесь. Взгляд выхватывал отдельные детали.

Старая канистра.

Сломанный стул.

Проржавевшие в труху вилы. Чья-то куртка, сброшенная комом. Какие-то доски, приставленные к стенам, словно кто-то пытался укрепить проход.

Женская туфелька, потерянная и почти вросшая в камень.

И пещера.

В ней было светло и настолько, что Бекшеев закрыл глаза. А уже потом услышал голос.

— …просто чудесно.

Альбит.

Залежи альбита.

Почему?

Неужели их не нашли или… разрабатывать нецелесообразно? Наоборот. Здесь его много и… расположен так, что хоть руками со стен снимай. Почему тогда?

Этот вопрос и застрял в голове, когда он понял, что не способен двигаться. И думать тоже не способен. И ни на что вообще не способен.

Бекшеев застыл.

И рядом, с искаженным лицом, застыл Сапожник. Как мухи в янтаре. Вот что, оказывается, чувствуют люди под ментальным прессом. Но… какой силы должен быть подавитель?

Действие стандартных ограничено.

А тут…

Вдох.

Первая волна, пробивающая собственную защиту организма, проходит сквозь мышцы. И ощущение тела возвращается. Сопротивляться? Это как пытаться выбраться из янтаря.

Альбита.

— Иди. Сюда.

Этого голоса невозможно ослушаться. Он там, внутри головы. Хотя Бекшеев честно пытается.

— Не дури, — говорят ему мягко, едва ли с нежностью. — А то помрешь раньше времени… и ты тоже, девочка. Я знаю, что на Ищеек он слабо действует… но не этот. Этого на всех хватит. Сам делал. Садись. Сидеть, кому сказано!

И Зима опустилась на пол.

Бекшеев рядом.

Взгляд её таков, что… стыдно. До боли. Вообразил себя героем, а даже та женщина с плоским лицом видела правду.

— И ты… ты же хотел умереть, верно? Садись.

Сапожнику досталось место напротив.

Что он собирается делать? Ничего хорошего, но зачем-то ему нужны… они все нужны. И живыми. Поэтому… Ник-Ника все-таки убил. И… и оцепенение не прошло, как и желание дотянуться до этого человека в грязном желтом свитере.

Кем бы он ни был, хотя определенное сходство со стариком сохранилось.

Потом. Идентифицировать тело можно потом. А сейчас остается только сидеть. С ровной спиной. С безумной улыбкой. Наверняка такой же, как у Зимы.

Своей смертью…

— Вот так, — Сапожник послушно опускается. — Сейчас остальных поднимем… сядем тесным добрым кругом… Тихоня где? Где-то рядом. Наверняка. Любопытный засранец. Выходи! Давай, давай… левой ножкой, правой. Ты хорош, конечно, но я лучше. Поэтому позволил тебе идти следом. Да, я лучше всех.

Тихоня выходит из темноты медленно, явно пытаясь удержаться. Но не в его силах противиться.

— Ты правильно поняла. Ищейка… вот кого я ненавидел, так это Ищеек. Вы каким-то образом умудрялись брать след, даже там, где его не оставалось.

Ложь.

Следы всегда остаются. Два взаимодействующих объекта всегда оставляют друг на друге следы. Аксиома.

Дышать.

Спокойно.

Ментальное давление тем сильнее, чем выше сопротивление. Следовательно, сопротивляться нет смысла. А если от обратного?

Сидеть?

Он сидит. Других приказов нет. Кажется, из носа опять кровь поползла. Все-таки надо что-то делать с этим. И щекотно. Если сосредоточиться на том, что щекотно, давление уменьшается.

— Просыпаемся… вот так… — теперь его не видно, но слышен голос. — Открываем глаза… снотворное легенькое… давай. Обопрись на руку. Умничка… скоро все закончится. Спать хочется? Хочется, конечно… ничего, сейчас… можешь подремать. Вот так, положи голову ему на колени.

Софья послушно опускается на пол. И голову устраивает на коленях Сапожника. А он просто улыбается.

Безумие.

Что этот ненормальный задумал? Давление мешает, но уже не кажется невыносимым. Правильно. Думать не запрещено. Думай. Дар… дар здесь не доступен.

Или…

Альбит.

Большая масса, которую не заметили… кристаллизация. Тело в углу. Смотреть страшно, да и голову поворачивать тяжело, разве что потихоньку. Альбит кристаллизуется…

Выкладки Верховского.

Ненаучные.

Источник, как самостоятельная структура. Источники — суть концентрированная энергия, рождающаяся где-то там, в глубинах земли, как рождается жар или магнитное поле. Естественные процессы. Но выходит она…

По жилам?

Альбита? Породы? Иной? Классическая теория утверждает, что альбит является проводником этой энергии. А если наоборот? Если в местах выхода сам мир меняется? И тогда…

Что это дает?

Открытие.

Сейчас в краткосрочной перспективе? Ничего. Но альбит не нашли, потому что сто лет тому его не было. А потом… появился?

Сила прорывалась. Камень менялся. И рождался. Оседал? Альбитовая пыль как естественный концентратор?

— Придержи даму, — Ниночку он ведет и усаживает рядом с Зимой. Та бледна, глаза запали. Плохо. Очень. Думай. Должно быть решение.

У любой задачи есть решение.

Янка движется с закрытыми глазами, словно в полусне.

Но решение может не понравится.

Теория возникновения альбита для ученых. Бекшеев должен сосредоточиться на другом. Тяжело. Мысли вязкие. Тугие.

Зачем ему… ответ очевиден. Сила. Много силы. Женщины были слабыми, но этот человек поднимал уровень их дара, накачивая альбитом. Чем больше времени они проводили внизу, тем выше становилась концентрация энергии в теле. И кровь… кровь он пил.

Близко.

Что-то очень близко… столько крови, сколько есть во всех собравшихся, ему не выпить. Это физически невозможно. Заготовить? Кровь непросто хранить, да и концентрация энергии упадет. На неживое сила воздействует слабо.

Тогда что-то другое.

Княжича он волочет по полу, а потом просто кидает.

Садит кругом.

Обряд?

…если альбит образуется в местах выхода силы. И её же концентрирует. То жила восстанавливается. Постепенно. Это… тоже важно.

Почему никто не заметил?

Или не до того было? Надо будет… потом, если выживет. Информация вторична, и Бекшеев усилием воли сдвигает её.

Медведь поднимается сам. Он ступает медленно. Правильно, одаренный и сильный. А чем выше уровень дара, тем сложнее воздействовать на физическое тело. Матушка тоже жаловалась, что сильным одаренным приходится назначать чудовищные дозы тех же обезболивающих.

Или антибиотиков.

Хотя… они и болеют-то редко.

Взгляд Медведя затуманен. Понимает ли он вообще, что тут происходит?

— Ты, — Зима все-таки умудряется поднять голову. — Что ты… собираешься…

— Жить, — он опустился в центре. — Просто жить… думаешь, мне нравится все это? Искать… переписываться с десятком тупых девиц, сочиняя истории о великой любви? Одаренных немного, и с каждым годом все сложнее найти… первые ладно, легко дались. Но чем дальше…

Он похлопал княжича по щекам.

— Глазки открой, принцесса…

Тот открыл, но взгляд был совершенно безумным.

— Ты… слал…

— Подарки? Да… надо было убедиться. Это же просто. Камешек там, камешек тут… искра. Зажги искру нашей любви… и верили. Дуры. Хотя… сколько камней я потратил зря! Не возвращают же… — его возмущение было вполне искренним. — Но… получалось.

— В… Лозинск? Приезжали.

— Само собой. Молчун встречал. Я же… я стал стариком! А кому нужен гребаный старик? Нет…

— М-молчун? Он не п-понимал?

— Скорее не задумывался. Постоянное слабое ментальное воздействие. И вот уже он верит, что только я один — его друг. А остальные… он был еще тем параноиком. Впрочем, не только он. Но сорвался… что-то там с головой. Начались провалы в памяти. А потом и вовсе.

— Б-барского зачем?

— Я заходил в тот вечер. За этим вот, — княжича пнули. — Давай, не притворяйся немощным… как самому убивать, так легко, а как тебя, то обидно, да? Барский был ужратым, как мне казалось, он всегда, как на ночь оставался, пил. Но когда поднимались, он очнулся. Вдруг бы вспомнил чего потом. Тем более, как выяснилось, они с мальчишкой на пару мои пещеры разоряли.

А все-таки подавитель и на этого безумца влияет.

Или не подавитель, а альбит?

Камень, накапливавший энергию… и излучавший её же. Поэтому и самому Бекшееву дышать стало будто бы легче. Он сосредоточился, пытаясь шевельнуть пальцем. Нет… не так надо. Не было прямого приказа не шевелить пальцем.

Хитрая игра — обмани свой разум.

— Княжич… — играет не только он. Зима рядом осторожно сжимает и разжимает пальцы. — Он… сильный?

— Именно. Сильный одаренный… я подумал, что хуже не будет. Еще надеялся тогда… с Мишкою мой прокол, надо было просто скинуть. А с Ник-Ником что? Он же такой удачный вариант. Я его и оставил. Мог бы забрать, но оставил… вам. А вы не поверили.

В голосе его звучала вполне искренняя обида. И главное, что Бекшеев странным образом понимал её.

Ощущал.

Почти как свою.

Сила.

Силы слишком много. И подавитель, измененный на коленке, работает не так, как нужно. Пусть даже выполняет свою функцию всецело, но это эхо… что это дает?

Связь всегда двусторонняя.

Закрыть глаза.

Дар… он далеко. И пустота под сердцем хорошо знакома. Но нет, Бекшееву не окно информационное вызвать надо. Ему нужно нащупать эту связь.

Воздействие.

Всегда.

Двустороннее.

— Что… собираешься… делать? — Зима говорила, хотя ей этот разговор давался с трудом. Она побледнела. И губы как-то странно вывернулись, обнажив беловатые десна. — Кровь… столько крови… зачем?

— Концентрат, — спокойно ответил человек в желтом свитере. — Я уже пробовал… когда они все одно заканчивались, я пробовал. Кровь как таковая, только элемент…

Второй палец.

И чужое возбуждение. Предвкушение. Чуда? Почти. Уверенность, что все получится. Вот она, связь. Главное не оборвать.

Бекшеев посмотрел на Зиму. Взглядом указал на безумца, который где-то рядом был, гремел посудой. И снова закрыл глаза.

Если получится, его поймут.

Подавитель… не отключить снаружи.

А вот изнутри? Если перехватить… он слышал о том, что два менталиста могут вступить в поединок. Но он не менталист, как и этот… с другой стороны сочетание интересное.

Подавитель.

Альбит.

Пространство разума.

— У меня получалось… получалось… но слабенький раствор. Силы не хватало. У них. У вас всех…

— Ниночка… отпусти её.

— Извини. Во-первых, у нее кровь отзывается, а значит, плод одаренный. И это хорошо… поздравил бы в других обстоятельствах. Хотя да… везет. Чем кровь моложе, тем отклик выше. С возрастом оно тает… так вот…

Он сбился с разговора. И замолчал. А связь едва не ускользнула.

Спокойствие.

Бекшеев сумел его изобразить. И поделиться. Все в его власти. Все получается. И получится. А давление нужно уменьшить. Подавитель заберет часть силы… немного, но сейчас важна каждая капля.

— Я… — старик вернулся с огромной друзой, которую и тащил-то с трудом. — Все… рассчитал… кровь…

Уверенность.

Больше уверенности. А сомнения — лишнее. Только давление ослабить надо бы, потому что на сопротивление уходят их силы. Это уменьшает запасы. И сказывается на крови.

Куда они денутся?

Никуда.

Друза встала в центре. Сколько она весит? Вон, запыхался весь… но ведь поднял. Стало быть, не так он слаб, каким хочет казаться.

— Нашел… как-то… видите, какая красивая?

Альбит действует, как… наркотик? И чем дальше, тем больше это воздействие сказывается? У него глаза блестят. И губы облизывает часто. Движения делаются мелкими. Дергаными.

— Вы… вы просто дадите свою кровь. А потом я направлю силу. И альбит сделает все остальное. Знаете, что получится?

Надо показать.

Чтобы поняли.

Оценили. Никто никогда не ценил… болит голова, и эта боль — собственная Бекшеева, но от нее нужно отрешиться. Учили же разделять.

Дара нет. А то, чему учили, есть.

— Что? — взгляд Зимы не отрывается от чаши.

— Вот!

Голос снова доносится откуда-то сбоку.

— Кристаллы, видишь? Эти слабенькие… Барский все-таки так себе был по силе. Но одного… хватит, чтобы чувствовать себя хорошо. Надолго хватит… надо было раньше, но это же не просто!

Делиться.

Он так долго молчал. Прятался. Разве не заслуживает он, чтобы о совершенных открытиях узнали? Пусть даже эти вот… все одно умрут. А время есть. Много времени.

— А с вас получатся… мне хватит… надолго хватит. Может, даже совсем. Восстановиться. Печать снять до конца, а то вроде и сломалась, но как-то вот криво. Как и стала. Это здесь… здесь меня все держит. А там я буду свободен!

Конечно.

В этом смысл. Но подавитель нужно ослабить. Жертвы и без того раздавлены. Ослаблены…

— Сейчас… с кого начать?

— С… м-меня, — хриплый голос Сапожника звучит сбоку. — Д-давай… у меня сил немного… обкатаешь… еще раз… к чему рисковать.

Именно.

Немного.

А подавитель их забирает. И смысл? Что он может? Кому, как не настоящему убийце отличить подделку? Сапожник — ничтожество, которое притворялось кем-то значимым.

И… можно ведь выпустить.

Его?

И ослабить.

Немного.

Запахло кровью. Не получается… нажим усилить? Нет. Тогда сорвется. Если поймет, что на него воздействует, то вывернет мощность на полную… если такое вообще возможно.

— Хороший мальчик… всегда хотел умереть. Да? Но не пил… все думали, ты пьешь, а ты никогда… тебе и не надо было. Ничтожество. Смотри, девочка. Хорошо смотри. Они вон называют себя высшими. Аристократы… и что мы видим? Один едва не загибается от жалости к себе, второй, кажется, вовсе в отключке… лучшие… какие они лучшие?

Ненависть.

Её можно использовать. Усилить. Немного. И презрение. Куда там Сапожнику, да и Бекшееву до истинного одаренного?

— Кстати, что у тебя с китаянкой?

Отуля?

Выходит…

— Ты ей оказался не нужен? Даже ей… — смешок. И желание ударить побольнее. — Она тебя старше. И страшная. Но при этом даже такой ты не нужен оказался!

— Заткнись!

Злость.

Эхо долетает. И если не получается, то… то остальных искать. Зима? Холодное ожидание. Чего? Шанса. Она не упустит.

— Думаешь, никто вас не заметил? Прогулки на берегу… хоть бы пироженкой угостил.

— А ты? Ты их угощал? Или… кстати, зачем Молчуна убил?

Единое ментальное поле? О таком Бекшеев и не слышал. Вряд ли оно возможно в нормальных условиях. Но… если так, то любое ментальное воздействие можно преодолеть, если собственный потенциал того, на кого воздействие оказывается, выше потенциала воздействующего. А суммарный потенциал нескольких человек должен быть априори выше. Надо лишь объединить…

— Сам виноват… говорю же, заклинило его. Вас с дороги направил, а потом, как громыхнуло, то и сорвался. Меня попытался заколоть. Идиот.

Понял?

Или просто свихнулся от постоянного давления. Второе вероятнее.

— А так бы да… он бы тоже повесился. Теперь придется что-то другое. Или не придется.

Спокойствие.

И все под контролем.

Тихоня.

Холод.

И жар. Внутри. В груди…

— Не дергайся, — голос жесткий, и приказ заставляет замереть, Бекшеева тоже. Правильно. Он боится Тихоню, что разумно.

А кого нет?

Глаза открывать сложно…

И перед ними все плывет, хотя света достаточно. Весь альбит почти светится, где-то ярче, где-то тусклее. И кажется, что они сами заперты в огромном кристалле. Дерьмо… так. Снова усилие.

Сомнения.

Страхи.

Тихоня замер, вцепившись руками в серебряный крест. Забрал? Нехорошо брать улики с места преступления, но он в своем праве. Чуть прикрыл глаза. Скосил.

Сапожник?

Медведь тяжело дышит. И за ним этот, с друзой, тоже наблюдает внимательно. Как и за Зимой. Софья? Ниночка… даже не смешно.

Янка?

Княжич?

Вариантов немного, но…

Рука Тихони падает, почти касаясь пальцев Сапожника. И тот едва ощутимо вздрагивает.

Сомнения.

И страх. Нет, не перед смертью. Страх, что не справится. Руки ведь слабые. Несмотря на все его старания, все одно слабые. А шанс один. И теперь Бекшеев явно ощущает прикосновение стали к пальцем. И ноющую рану на запястье, как будто это ему вены перерезали.

— Вторую руку давай, — безумец очнулся. И облизнул губы. Точно, наркоман, никак иначе не объяснить то, что Бекшеев перед собой видит.

— Не слушается, — пожаловался Сапожник. — Бывает иногда… поднять не могу.

И плечом повел осторожно.

Сила.

Совокупная. Холодная злая ярость. И готовность ударить. Тоже совокупная.

И…

Он замирает.

Безопасно. Это безопасно. Сапожник — слабак. Ничтожество. Он и годится только на то, чтобы стать ресурсом… давно надо было.

И теперь жалкий.

Вон, слеза из глаза выкатилась. Это от боли. Ментальное воздействие всегда причиняет боль. Особенно, если неоднократное. А…

И Лютик наклоняется.

Медленно.

Как же медленно. И также медленно дергается нога княжича, про которого словно и забыли, выбивая из равновесия. И Лютик от легкого этого удара почти падает, взмахивает руками. А еще более медленно рука Сапожника движется вверх. Губы его кривятся, а из глаз катятся слезы, почему-то светящиеся… как кровь в чаше.

От напряжения голова взрывается болью… или не она… там, где-то далеко, раздается глухой тяжелый взрыв, эхо которого летит сквозь камень, не оставляя надежды.

Да уж.

Своей смертью…

Глава 43

Повешенный

«Добавляя в тесто дрожжи, следует тщательно отмерить нужное их количество. Ведь если дрожжей будет мало, то тесто не поднимется должным образом, а излишек в свою очередь придаст сдобе характерный неприятный привкус»

«Советы по домоводству»

Я не знаю, что он сделал, этот гребаный аристо с виноватым выражением лица. Я… действительно не знаю, как у него получилось, что…

Я просто дала силы.

Меня ведь учили.

Когда вдруг ожила разорванная связь… Одинцову, наверное, икнулось… хрен с ним, главное, что связь — это не только канал ментальной связи, как бы криво ни звучало.

Это еще и возможность.

Поделиться.

Силой.

Я и делилась, стравливая по капле, чтобы не привлечь внимания этого психа. Твою ж… по спине ползли струйки пота. А я только и могла, что пальцами пошевелить. И не одна я.

Медведь.

Столько беспомощности во взгляде.

Тихоня. Безумный оскал и готовность убить, дайте только шанс, но нет… осторожный угребок. Не даст. Мы здесь и останемся. Он даже скалу взорвет. Верю. Чтобы умереть вместе с нами. Для всех. Пока докопаются, поди-ка попробуй докажи, что он… кто он.

Молчуна жаль.

Себя тоже.

А потом… потом я поймала спокойный взгляд Софьи. И улыбку её снисходительную. Завозился на полу княжич. И этот, он шагнул к Сапожнику, что-то говоря…

Зацепился?

Споткнулся?

Он вдруг как-то нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. И с ревом дернулся Тихоня, заставив отпрянуть в сторону, почти налететь на Сапожника. А тот тоже дернулся.

И…

Стало легче дышать.

Вдруг.

А потом этот безумный аристо, который явно вознамерился героически помереть, побелел и стал заваливаться на бок. И следом, будто нам до того мало было, прогрохотал взрыв.

Там, наверху.

Высоко.

И…

— Медведь! Щит! Давай!

Я успела подхватить Бекшеева. А Медведь — привстать в попытке выкинуть щит. Только бесполезно.

И гора скрипела.

Трещала изнутри.

Гора грозилась осесть, и если так, нас просто-напросто раздавит… нет.

— Дар… — Медведь сгреб свою Ниночку. — Здесь его нет…

Нет.

Конечно.

И я… и он… и что…

Я опустила Бекшеева на камни, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Скрип. Скрежет. И… и тишина? Вот так?

Можно выдохнуть?

— Он обвалил верхние галереи, — сказала Софья, протянув руку Сапожнику.

Конечно.

Мать его… это же логично. Он так трясся над своим сокровищем, что в жизни его бы не тронул. А вот укрыть ото всех — это да. Только позже. Когда выберется из шахт.

— Значит… все? — Сапожник поднял руку, прижимая к плечу.

— Да как сказать, — я посмотрела на потолок, по которому, к счастью, не ползли трещины. — Наверх мы вряд ли выйдем, хотя… проверить можно.

Тихоня разогнулся, двигаясь очень медленно, и перевернул тело.

— Хороший удар, — сказал он. Из глаза торчала рукоять небольшого ножа.

А ведь тоже повезло, что Дар зациклил подавитель на себя. Если бы тот работал автономно, эта смерть ничего не изменила бы. Так бы мы и сидели, пялясь друг на друга.

— Я… не специально.

— Значит, повезло.

Ниночка всхлипнула. Она мелко-мелко дрожала и казалась такой…

— Что произошло? — я попыталась нащупать пульс у Бекшеева. Пульс был. Но и только. Выглядел он так… вот добить было бы милосердней.

А ведь сказано было.

Я осторожно приподняла голову. В целительстве я понимаю чуть больше, чем ничего. Но дыхание есть. Если приподнять веки, то зрачки… на свет реагируют, что хорошо.

Наверное.

— Я… не помню. Мы… пошли на паром, — Ниночка прижалась к Медведю, а тот прикрыл её огромной лапой. — Я… виновата… хотела поскорее уехать… думала, что ты тогда задерживаться не станешь, если я уеду. А пока я здесь, то одно, то другое… все откладывалось и откладывалось.

И слезы потекли по щекам.

— И казалось, что никогда не уедем…

— Уедете, — я попыталась улыбнуться. — Вот откопают нас и сразу… первым же паромом.

— Правда?

— Конечно! — иногда врать легко. — Так что он?

— Он… помню, Молчун сказал, что… меня убить хотят.

— Кто?

Ниночка отвела взгляд. Но ответила.

— Ты… из ревности… что уезжаю. И где-то на пароме прячешься. Надо уходить.

А Ниночка поверила. Но если воздействие было, то не поверить сложно. Да и не любили мы друг друга, чего уж тут.

— А потом… потом не помню. Помню уже идем. Внизу. И тепло так, что жарко. И еще я сплю, но все-то слышу. И понимаю. Он с Барским говорил. Расспрашивал про того мальчика… ругался очень. А Барский ему деньги предлагал. Много, но он его все равно убил. Потом Софью привел… и тебя.

Ниночка посмотрела на Медведя.

И я посмотрела на Медведя.

Как он глупо вляпался-то?

— Что было в том письме?

— Волосы её. Прядка. И еще, чтобы приходил на старую выработку. Один. Что если вдруг потяну вас, то она умрет. Я подумал, что справлюсь.

— Но предупредил.

Кивок.

Логично.

Он ведь не хитрый на самом деле. Штурмовики — это сила. А где силы много, хитрость не нужна. И про подавитель он не знал. Был уверен, что справится.

— Пришел… вижу, Лютик… весь какой-то… изломанный. Решил, что его отправили.

— Кто?

Молчание.

Ясно. Тоже на Молчуна подумал.

— А потом раз и тут… и тоже. Сплю, а не до конца.

Альбит. В нем дело, поэтому и работало снотворное плохо.

— Что дальше-то? — Тихоня поднял мертвеца на руки и, оглядевшись, положил рядом с женщиной. Потом прикрыл простынкой обоих.

— Проверим один ход, — я опустила Бекшеева. Выживет… не знаю, что с ним сделаю. Главное, чтобы выжил. Он дышит, а это ведь хорошо?

Если дышит.

Особенно, когда матушка — целительница. Она же… она спасет. От всего. Надо лишь добраться.

— Тихоня, — позвала я тихо. Дернулся было и Медведь, но я покачала головой. И взглядом указала на Ниночку. Не стоит ей этого видеть. Ладно, если ход есть, то пройти придется, но… если есть, то подумаем.

…мы дошли до третьего уровня.

Там пахло пылью.

И запах был столь едким, что пришлось лицо закрывать. А вот каменные глыбы, закупорившие проход намертво, явно намекали, что нужно искать другую дорогу.

— Хреново, — заметил Тихоня и чихнул.

— А то…

Мы спустились. И попытались пройти боковым коридором.

Снова тупик.

Он не стал бы закрывать дорогу полностью. Или… или, если бы сам ушел, он подорвал бы лишь часть? Да, скорее всего… тела, допустим, поднял бы выше, чтобы завалило камнями. Чтобы нашли.

Одинцов не отступился бы, пока бы не нашел.

И Бекшеева.

Стало быть. Выше. И там уже взрыв. Расследование бы показало, что мы всей организованной толпой ринулись освобождать заложников из лап врага, но погибли. Героически. При исполнении.

Врагом княжича выставил бы?

Или кого-то из нас?

Уже не спросишь. Сам бы этот ублюдок убрался, думаю, куда-нибудь подальше. И кристаллов хватило бы ему надолго.

— Плохо? — поинтересовался Медведь.

— Намертво.

Он кивнул головой и задумался. Нехорошо так. А я села рядом с Бекшеевым.

— Пульс? — Сапожник подполз с другой стороны и руку перехватил. — Вроде ровный. И лицо не перекосило.

— А это важно?

— Если инсульт, то обычно перекашивает или левую половину, или правую.

Да? Я повернула голову Бекшеева в одну сторону. В другую. Вроде ровная. И слюна не течет. Что, наверное, тоже неплохо.

— Что он сделал? — спросила я, оглядываясь.

Надо понять, что у нас есть.

Воды не вижу, что плохо. Без еды можно долго продержаться. А вот без воды придется туго… должна быть. Если не источник, то какие-никакие запасы. Тут же глубоко. Далеко. И не будешь подниматься, если жажда замучит.

Медведь, кажется, до того же додумался, если встал, перепоручив Ниночку с молчащей Янкой Софье. А сам принялся деловито обшаривать пещеру.

— Когда меня готовили, — заговорил Сапожник, — то учили обходить ментальное воздействие. Это сложно, но возможно. Да и со временем… организм приспосабливается. Особенно, если часто попадаешь.

А Сапожник попадал чаще, чем кто-либо из нас.

— Поэтому любое со временем ослабевает. И Молчун вырвался, потому что понял. Собственный разум все равно защищает. Вот его и довели до критической точки. А здесь еще и фон такой… но у меня не хватило бы силы все равно. У одного — не хватило бы. А Бекшеев как-то… взял и направил. Я вас всех слышал. И тебя. И его… и его тоже, — он повернулся к мертвецу. — Знаешь, мы ведь вроде и не особо близки, но я знал его. И… и просто… как у него в голове такое было?

— Понятия не имею.

Тихоня убрался через второй проход и отсутствовал прилично, а вернувшись, покачал головой.

Значит, тоже хода нет.

И что остается?

Ждать?

Взрывы не останутся незамеченными. Да и Одинцов еще когда помощь обещал. Связь разорвавшаяся тоже сигнал тревоги. И помощь придет, но…

Когда? И кто?

Адъютант? Даже если толковый, то что? Выйдет к шахтам. Обнаружит завал. Там обратится, но… дело не быстрое. Техника нужна. Люди. Маги. Пока до нас докопаются, мы банально сами издохнем. От жажды.

Воду Медведь нашел. Две фляги.

А нас тут…

Дерьмо.

— Дерьмо, — озвучил Тихоня. И мы переглянулись.

Придется самим.

Как-нибудь.

А Бекшеев глаза открыл-таки.

— Видишь меня? — поинтересовалась я. Глаза у него какие-то совсем безумные. Он закрыл их. И открыл.

— Вижу. Мы… живы?

— А то.

— Больно.

— А то, — я поняла, что улыбаюсь. Совершенно безумной улыбкой улыбаюсь. — Это хорошо… если болит, значит, есть чему болеть.

Хуже, когда ничего не чувствуешь.

— И голова…

Он поднял руки, её ощупывая. И тихо застонал.

— И голова у тебя на месте. Пока… выберемся — убью на хрен, чтоб не мучился.

— Это… очень странная логика.

Какая уж есть. Хотя Одинцов тоже утверждал, что с логикой у меня проблемы.

— Попробовать можно, — Медведь поднялся и потянулся. — Проблема в том, что дара нет.

— Внизу, — возразил Тихоня. — А там выше — ничего, чувствуется.

Пожалуй.

— Но если завал большой, то сил не хватит.

— Объединимся…

Бекшеев попытался сесть. И я помогла ему. Воды… не дам. Не факт, что у нас что-то да получится. И если так, то вода нужна будет, чтобы продержаться.

Хоть кто-то да дотянет.

И в глазах Медведя вижу понимание. А еще чувство вины. Да уж, чувство вины — такое вот… знакомое.

— У… — Бекшеев потянулся. — У меня есть идея… но, возможно… это будет опасно. К тому же я не уверен, что…

— Говоришь много, — Тихоня подал руку.

— Насколько я понял, он делал концентрат. Кровь и альбит в насыщенном поле. Кристаллы… — Бекшеев принял руку и поднялся. — В-вызывают прилив сил. Как… с-стимулятор.

Кристаллов было немного.

— Из крови Барина… — заметил Сапожник, поежившись.

А вот на дне чаши из альбита набралось его крови. Идея и вправду…

— Из того, что успел увидеть, — Бекшеев склонился, точнее попытался наклониться и едва не упал, но был вовремя подхвачен Тихоней. — Надо… направить силу. И тогда…

…кровь не испарялась. Кровь впитывалась в стенки этой гребаной друзы, оставляя на поверхности белый налет, словно соль. Крупицы её слипались друг с другом.

— Охренеть, — высказал Тихоня общее мнение. — Тогда… предлагаю так. Сперва… там он что-то сцедил, попробуем с нею. Потом…

Взгляд его остановился на княжиче.

И тот, икнув, попытался уползти. Это зря. От Тихони еще никто не уходил.

— Думаю, и того, что есть хватит. Прилив сил искусственный. Если переборщить, то… просто сердце не выдержит, — сказал Бекшеев тихо. А потом добавил. — И отдохнуть надо. Восстановиться естественным образом, потому что…

Княжича Тихоня все-таки скрутил.

А я устроилась рядом с Софьей.

— Попонятнее написать не могла? — пол был пусть жесткий, но теплый. И это тепло успокаивало. — Три, четыре… хрен поймешь.

— Он поймет.

— Кто?

— Одинцов, — Софья вытянулась рядом. — Он всегда меня неплохо понимал. Тебя, кстати, тоже.

— То есть, это я дура?

— То есть, вам стоит помириться, чтобы жить дальше. А тут случай неплохой.

— Если выживем.

Софья посмотрела снисходительно.

Стало быть, выживем.

Должны.

Что ж, это, конечно, успокаивало. Ну, почти…

Глава 44

Умеренность

«Весьма часто аркан Умеренности показывает, что человека ждет некое серьезное испытание, которое потребует весьма многого. Однако, преодолев его, он достигнет душевного покоя и счастья…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Чуда не было.

Был отдых.

И сухие глаза Ниночки, в которых еще жила надежда, что уж теперь-то все будет… как-нибудь будет. Молчащая Янка, старавшаяся вести себя так, будто бы её вовсе здесь нет. И в противовес — ноющий княжич, который то грозился нажаловаться на нас, то требовал спасти его, то обещал сокровища, если мы его выведем и отпустим. Тихоне это надоело, и он княжича отключил. А потом сам вскрыл ему вены.

— Что? Этого не жаль. Все одно на виселицу, а так хоть польза будет.

И никто не стал возражать.

Правда, до смерти княжича не уморил. Процесс кристаллизации шел довольно быстро, и грязная миска, которую явно использовали, чтобы кормить пленников, постепенно наполнялась.

Не до краев, но и ладно.

Нас… не так много.

Сапожник впал в молчаливую задумчивость, схожую с хандрой. И мне это состояние настолько не понравилось, что я не удержала.

— Если сдохнешь, — сказала я, перебирая теплые на ощупь кристаллы, — Отуле придется растить ребенка одной. И его будут дразнить ублюдком.

— Что?

— Что слышал. Кстати, Яжинский её выгнал.

— С-сволочь он, — заикаясь, сказала Янка. И это были первые её слова. — Он… он… он чуть не убил маму! Когда сказали! И меня тоже…

И она расплакалась. А Ниночка её обняла. Я же спросила.

— Этот тебя в лесу поймал?

— Д-да… я думала, что заблудился. И он такой весь… такой… неопасный. А он… и я тут… и…

Она ревела, совершенно по-детски, уткнувшись в Ниночкино плечо. Та же утешала, нашептывала что-то. А Сапожник сидел, уставившись в одну точку, и покачивался. Взад и вперед.

Взад и…

И главное, выражение лица у него становилось таким вот, решительным. А потом он поднял голову и сказал:

— Я ведь убил человека…

— Ну как тебе сказать. Как по мне, он давно перестал быть человеком.

Еще задолго до того, как Мишку убил. И… и даже если не Мишку, он сорвался бы. Из-за излишка силы. Альбита. И в целом того, что в голове его творится.

А потом мы пошли.

Наверх.

Два пути. Два прохода.

Но Софья уверенно шагнула в зал с… женщинами. И пройдя его насквозь, закрыла глаза. А потом сказала:

— Нам повезет.

Ей хотелось верить, потому что… все-таки пророчица. А с другой стороны внизу дар не работает. Поэтому шансы и там, и там равны.

— Повезет, — ответила я ей. И пальцы скрестила. На удачу.

Что еще оставалось? Кроме этих пальцев и надежды.

Что завал не так велик.

Что верхние галереи уцелели, хоть как-то.

Что подпорки выдержат давление, и сверху земля не осядет к чертовой матери, окончательно превратив шахту в очень большую и роскошную — куда там курганам предков — могилу. Что… силенок у нас хватит. И дури.

Боги любят сильных.

Все любят сильных.

И от первого, направленного удара Медведя, скала затрещала. А с потолка посыпалась мелкая крошка. И…

— Может, вы все-таки там погодите? — предложила я Ниночке.

И Янке, что за Ниночку цеплялась.

И Софье тоже, хотя она точно откажет.

— А то вдруг…

Все-таки мы глубоко. А скала, прогрызенная шахтами, как ходами, ненадежна.

— Лучше пусть быстро… если что, — сказала Ниночка очень тихо. — Медленно я не хочу.

— Да и если вы пройдете, а внизу засыплет? — Янка мыслила несколько иначе.

И в этом была логика.

— Погоди, — Тихоня подхватил горсть кристаллов. — Иначе давай. Медведь, щит держи, чтоб если оседать начнет, отступить могли, а я плавить попробую. С огнем у меня всегда выходило. Тьма…

— Поддержу.

— И я, — Бекшеев еще слабо держался на ногах, но отказывать ему Тихоня не стал. Это бесчестно было бы. Кивнул вот.

Сапожник стал в пару с Медведем. Княжич… ну его не спрашивали.

Первый завал, как ни странно, мы прошли легко. Так, чуть потолок просел, осыпался, закупоривая проход. И эта легкость обнадежила. Чем мы выше, тем легче до нас добраться. По полуразрушившейся третьей галерее мы шли довольно долго. Здесь было темно, и альбит остался внизу. А артефакты Сапожника перестали работать.

Двигаться приходилось наощупь.

И Софья вела.

Куда-то… до очередного завала. Там отдых. И повторить… отдых.

Вода заканчивается. А наверх…

Вперед.

Больше никто не плачет. Даже княжич и тот заткнулся. Только дышит тяжело и периодически срывается на кашель. Но мы идем.

Время. Там, в темноте, времени нет. Зато силы уходят. И в первый раз, когда Медведь принимает кристаллы, я замираю от ужаса. Это ведь всегда нагрузка, а у него сердце…

Тихоня закидывает их в рот горстью.

И выброс силы расчищает коридор. А потом еще один… и еще… и их все равно много. Слишком много… когда Медведь отключается, мы останавливаемся. Он молча оседает на пол, и Ниночка не успевает подхватить. А если бы и успела, куда ей удержать-то?

— Живой, — я нахожу его наощупь. Странно, но в этой кромешной тьме мы тоже что-то да видим. — Просто… надо отдохнуть.

Напиться бы.

Поесть.

Но нет. Ни еды, ни… последние капли воды остались где-то там.

— Мы умрем, да? — тихо спрашивает Янка. — Я… я не хотела убегать. Я просто больше не могла видеть, как он… он…

— У меня большой дом, — голос Сапожника звучит рядом. — И там хватит места… всем хватит. И деньги есть… и плевать на всех, есть не рода, а лично мои. Я… женюсь. Если она позволит.

И если мы не умрем.

— Щит удержишь? — я говорю Сапожнику.

— Попробую… знаешь, дар вернулся. В полной мере. И нам недалеко уже… тут что-то рядом есть. Надо просто…

Тихоня молча высыпает кристаллы на ладонь. Они — единственный источник света, слабый-слабый, но все же.

— Много. Надорвешься.

— Один хрен помирать, так хоть с пользой, — и раньше, чем я успеваю остановить, этот гад закидывает все в рот. Закрывает глаза. И выдыхает.

Несколько мгновений ничего не происходит. А потом… потом человек может превратиться в пламя. В живое, воплощенное пламя недр.

И взмахнуть руками, заставляя эти недра расступиться пред силой его. Красная плоть горы затрещала, а потом и вправду пошла в стороны. Посыпались камни. И Сапожник поспешно, пусть и запоздало выставил щит. А я плеснула ему силы, пытаясь закрепить.

Хоть как-то…

И трещина над нами росла. Ширилась. И казалось, что еще немного и скала рухнет. Или раскроется…

Только силы уходят быстро. И я, сцепив зубы, хватаюсь за эту горящую руку. Моих собственных — капля, но капля камень точит.

Еще немного.

Рядом встает Сапожник. И я чувствую его присутствие даже яснее, чем там, внизу, когда мы были связаны подавителем.

Бекшеев.

Он сам на грани, но здесь и сейчас эта грань где-то там, вверху, рядом с небом. И Янка обхватывает меня обеими руками. Её сила вплетается в общий узор тонкой нервной нитью.

Как и Софьина.

Ниночка…

Это опасно. Но другого выхода нет. А камни так и летят с небес, щита больше нет, все уходит в пробой. Хорошая выйдет могила… героическая… только хрен вам! Не сдамся! И им не позволю. Пусть внутри такое чувство, что сердце живьем вытягивают. Но отдаю.

Ради них.

И… пусть хоть кто-то выживет. Хоть кто-то… тогда будет смысл.

Тихоня упал за мгновенье до того, как показалось небо.

Синее-синее.

Яркое такое.

И…

Гора в очередной раз вздрогнула. Недовольна она, по стенам побежали ручейки пыли и мелких камней. Дрожь усилилась, заставляя людей прижиматься друг к другу.

Ближе.

Черт… у меня было десять лет жизни. И на что я их, спрашивается, потратила? Ведь могла бы что-то хорошее сделать… что-то…

Шелест усиливался. Вниз полетели камни побольше, выставленный Сапожником на остатках сил щит держал. А потом… потом его коснулась чужая живительная сила. И откуда-то сверху донесся голос.

— Есть! Есть контакт! Есть живые…

Мать вашу.

И вправду живые… есть. Мы живые.

И мы есть.

* * *

Я очнулась в больнице. И не в нашей. На Дальнем больниц нет, а этот стерильно-белый потолок и характерный запах я ни с чем не перепутаю.

Лежу.

На спине.

Дышу. Ровно. И сама, что уже радует. Тело то ли легкое, то ли наоборот, во всяком случае хотя бы ощущается. И не больно. Это тоже радует.

Охрененно.

Жива?

Я повернула голову на бок. Окошко. Судя по ракурсу этаж второй. Виден парк какой-то. Кусты. Дерева. Дорожки. Лавочки. Люди гуляют. Медсестры в белых халатах. Благодать.

Жива…

Как?

Если повернуть голову в другую сторону, то видна палата. Небольшая, но только для меня. Тумбочка. Стол. Ваза на столе. Цветы. И гребаные апельсины в вазе. Я только запах ощутила, как поняла, что сейчас вырвет. И надо встать.

Выкинуть…

Что сказать, дури у меня всегда было много. А окна здесь хорошие, сразу открылись. Кидать апельсины в окно… в общем, на третьем уже появилась медсестричка и всплеснула руками.

— Что вы делаете?! — сколько возмущения было в голосе.

— Ничего, — один апельсин я спрятала за спину. — Сижу…

Она убежала.

А вернулась уже с Бекшеевой, которая в белом своем халате смотрелась непривычно строгой и даже грозной.

— Ненавижу апельсины, — честно сказала я ей и пригладила волосы. — Как…

— Жив.

— И?

— Все живы.

Бекшеева протянула руки, и я со вздохом сползла с подоконника. Апельсин отправила на стол, позже выкину. И пальцы ей протянула. Чужая сила ощущалась легкою прохладой. И щекотно.

— Даже княжич?

— Даже.

— И Тихоня?

— Погрузили в кому, но прогнозы в целом неплохие. Лучше, чем были при поступлении. К слову, ему даже на пользу пошло.

Как такое может кому-то на пользу?

— Он пропустил через себя мощнейший поток энергии. И не все ткани выдержали. В основном регрессии подверглись измененные клетки.

— То есть, рака у него больше нет?

— Как сказать… основная опухоль осталась, но размеры таковы, что удалить её будет несложно. Я пригласила одного своего знакомого. Он как раз по онкологии специализируется. Ему будет интересно.

Надо же… и так бывает, выходит?

— Ниночка как?

— Вполне себе неплохо.

— А Медведь?

— Обширный инфаркт, — она чуть помрачнела. — Но… ему повезло.

А то. Нам всем повезло, что там, наверху, кто-то да был.

Кто-то сообразивший поставить щиты. И достаточно сильный, чтобы предотвратить обвал. Вытащивший нас из той дыры.

— Организм одаренного крепче, чем у обычного человека, а вы находились в среде с очень высокой концентрацией альбита и вблизи источника, поэтому и последствия не так… катастрофичны, как могли бы быть.

— И вы там были.

Я не помню. Но я почти уверена, что была.

— Была.

— Хорошо… значит, будет жить?

— Будет.

И я буду.

— Со мной что?

— То же, что с остальными. Крайняя степень истощения, в любом ином случае вам бы грозило выгорание, однако сейчас вы почти в норме. Пара дней сна пошла на пользу…

Пара дней сна?

— Думаю, дальше вам стоит побеседовать не со мной.

И вышла.

А я… я опять пригладила волосы, пожалев, что в палате нет зеркала. Знаю, кто придет. И я опять выгляжу жалко. В больничной рубашке, хоть бы халат какой дали…

Халат Одинцов притащил с собой, просторный и мягкий, такой, что стоило взять в руки и я поняла: не отдам. А заодно цветы принес.

И апельсины.

— Убери! — я заткнула нос. — Убери это и… никогда не приноси больше!

— Что? А… извини. Пожалуйста.

Апельсины он сунул кому-то, кто стоял в коридоре. И сел на стул у кровати.

— Поговорим?

— Поговорим, — я набросила халат. Надо же… изменился. Лысина появилась. У его отца была, я помню по снимкам. А теперь и у него. Смешной какой.

Все одно красивый.

И не потому, что черты лица правильные, хотя это тоже. Скорее сила чувствуется. А мы, женщины, на силу падкие. Только сейчас я отмечаю это, как факт. Равнодушно даже.

— Как ты там оказался?

— Прилетел. Новая техника. Вертолет. Аэродром не нужен. Вертикальный взлет и посадка.

— Хорошо…

Что еще сказать? По делу если только.

— Там, внизу…

— Бекшеев доложил.

Замечательно. Значит, мне повторять не придется.

— Как ты понял, куда идти?

— Софья же написала, — и такое искреннее недоумение. Как, мол, это можно было не понять. — Да и зверюга твоя… у нее отменное чутье.

— Где она? — сердце ёкнуло.

— Тут… мои люди приглядывали, теперь вот Софья в себя пришла. На их счастье.

Чудесно.

— Кофе…

— Скоро принесут. Правда, Бекшеева настоятельно рекомендовала не увлекаться.

Увлекаться не буду. Но выпью.

— Держи, — Одинцов протянул конверт. — Пришло… на следующий день после нашего разговора. Точнее раньше, но пока проверили, пока секретарь доложил. Я тебе звонил…

Но связи уже не было.

— Тогда и выдвинулся. Сразу. Понял, что Бекшеев опять не ошибся.

Что это?

Конверт.

Бумага.

Кривые крупные буквы, как будто писал человек, только-только писать научившийся.

«Вы гаворили, что могу абратится. Я не знаю, чего са мною. Я сашел с ума. Я не помню. Помню женщин каких-то. Что их встричаю. И везу. А потом пустата».

— Молчун?

— Он был простым парнем. Охотником. Родился, рос на севере. В войну сперва пулеметчиком был, потом в снайперы забрали. Снайпер он великолепный. А вот с образованием не очень.

И писать он не любил не из-за артрита и почерка? А потому что… Медведь его писанину лично забирал. Потом вообще все на Ник-Ника свалил. Тот злился, но не перечил.

«Он гаварит я ухадил. А вазвращался с кровью. Кровь была. Но я никаво не убивал. Я знаю. Я не мог. У меня руки бальные. И балит сильно. Он вадил внис и балеть пириставало. Руки. А галава начинала. Я спрашивал чиго мне делать. Он гаварит нельзя никому гаварить. Что если кто узнаит то запрут меня в доме для сумасшедших».

— Это…

— Накопительный эффект. Подавители — сложные игрушки, тем более Лютик…

— Его звали Дар.

— Дар, стало быть? Тогда знаю. Дар Игнатов.

— Знаешь?

— Его… скажем так, искали, хотя и официально считается погибшим.

— Его и вправду пытались убрать?

— Зачем? Скорее уж человек, который работает ликвидатором, рано или поздно приходит к мысли, что ликвидировать могут и его.

Ну да. Логично.

Профессиональная паранойя.

«Я стал слидить за ним. Он уходит. И возвращаится. Я пошел по следу. И потерялся. Я никогда не тирялся в лису. И потом еще очнулся уже дома. А он ругался. Сказал, что у меня руки в крови. Я посмотрел. Вправду была кровь. Но я не убивал. Что-то с ним».

— Он подавил мальчишку, но со временем давление ослабло. Организм приспосабливался, тем более, если он таскал Молчуна в шахты. А он должен был. Внизу же альбит.

— Нашли?

— Нашли.

— И… что теперь? Опять откроют шахты?

«Я хотел пагаварить с Мидведем. Но не смог. Рот не аткрылся. И ни с кем тоже. А вот писать могу. Тут неладно. Приежайте. Я думаю что сашел с ума или я. Или он. Но дальше так не могу».

— Сложно сказать. Вряд ли. Синтез дает неплохие результаты. А то, что там — уникальное природное явление. Сильный источник и альбит. Хотя пока ведется следствие, вниз никого не пустят.

А вестись оно будет ровно столько, сколько потребуется службе безопасности Империи.

Молчуна жаль.

И Ник-Ника… Барина, каким бы он ни был. Мишку. Женщин тех.

— Бекшеева уверена, что там можно открыть лечебницу. Что краткосрочное воздействие полезно. Стимулирует организм. Восстанавливает.

То-то я себя такой восстановленной чувствую.

— Но это, конечно, нужно будет исследовать. Скорее всего поставят закрытый научный городок.

Хорошо. Наверное.

— Дар там не работал. Ни у меня. Ни у остальных. А подавитель — работал. И не только он. Само ментальное воздействие. Почему?

— Тоже будут выяснять. Скорее всего дело в диапазоне излучения. Источники ведут себя по-разному. Может, этот подавлял физические проявления дара, а вот ментальные — стимулировал.

Ясно. Сами не знают.

Но объяснение найдут. Для отчетности. В принципе, сойдет и такое.

Я же думаю.

О том, что было.

Молчун… делал, что ему скажут. Или не делал. Но день изо дня, год за годом под прессом. И в какой-то момент сорвало. В тот ли, когда он выстрелил в нас с Бекшеевым…

— Машина. На мине?

— Да.

— Со стороны выглядело бы так, словно это он. Сперва стрелял. Потом подорвал.

А дорога, по которой мы двинемся, одна. Игнатов все просчитал. И Молчуна он в живых оставлять не планировал… а вот в пещере, вместе со всеми, да.

Хороший кандидат на роль виноватого.

И если Молчун до этого не убивал, то стрельба по своим могла стать тем триггером, который пробудил бы его разум? Могла… но не легче.

— И… что теперь?

— Следствие. Медведя в отставку отправят. Сама понимаешь… ему давно надо было бы. Тихоня пусть сам решает, если что, силой удерживать не будут. Да и в остальном…

— Бекшеев уедет?

Одинцов отвел взгляд. Понятно. Я только-только привыкла.

— Ему здесь не место, — Одинцов встал. И сел. И снова встал. Совесть грызет? Эта его суетливость — верный признак. — Мне повезло его отыскать. Ты знаешь, что он разработал алгоритмы оценки криминальной напряженности? И для поиска серийных преступлений? И сколько всего мы по этим алгоритмам откопали…

— Угомонись, — я завернулась в халат. — Никто его держать не станет.

— Кроме него самого.

И снова этот напрочь виноватый взгляд, за который так и хочется по лбу треснуть.

— Давай уже, выкладывай…

В дверь постучали. И когда Одинцов открыл, в палату вкатилась тележка, прямо ресторанная. И накрыта, как в ресторане. Серебряные колпаки. Кофейные чашки белого фарфора. Молочник тоже фарфоровый. И в животе заурчало.

— Держи, — Одинцов подал кофе. И пирожное. Крохотные корзиночки с фруктами. А сверху белым облаком — сливки. Знает, гад, мои слабости. — Проблема в том, что он не хочет уезжать. Говорит, воздух на Дальнем очень уж свежий.

— Не врет, — корзиночку я откусила и зажмурилась. — Свежее некуда. От меня чего надо?

— Бекшеевы довольно упрямы… когда-то, веке этак в четырнадцатом, их предок заявил права на островок. Махонький. Скала, на которой ничего-то не было, кроме птичьего дерьма. Но на нее претендовали… другие рода. В общем, война длилась сорок пять лет, еще девятнадцать — судебные тяжбы. И островок остался за Бекшеевыми.

— Хочешь сказать, что редкой дури человек?

— Боюсь, что так… здесь он не усидит. Найдет новую…

— Статистическую погрешность?

— Её. И в итоге вляпается. Сам. Без прикрытия. А мне его светлая голова нужна в целости и сохранности. Так что… возглавишь отдел?

— Чего? — предупреждать надо. Я пироженкой подавилась. А Одинцов вежливо постучал по спине.

— Он отказался. Да и понимаю. Это скучно на самом деле. Там… документы, бумаги всякие. Согласования. А ему работать хочется.

— А мне не хочется?

— А хочется?

И я поняла, что да. Хочется. Что… просто не смогу и дальше. На Дальнем. Жить и делать вид, будто все хорошо. Будто… как всегда.

Как те годы, что до.

— Временно, — Одинцов протянул еще одну корзинку. — Пока я не найду кого-нибудь, кого можно назначить старшим…

— А кто в отделе? И что делать надо?

— Охотится.

— На кого?

— На таких, как Игнатов и вроде него. Безумцев. Или не совсем. Тех, кто умеет скрываться среди людей, притворяться нормальным. Отдел экспериментальный. И не факт, что не закроют, но год, чтобы доказать полезность, будет.

Год — это много.

Мы вон за пару дней чего наворотили.

— А кто еще?

— Ну… ты же начальник. Выбирай.

— Тихоня? Если согласится, конечно…

И если разрешит Бекшеева. Но она запрещать не станет.

А Одинцов улыбается, зараза этакая. Я же… я вдруг поняла, что больше не злюсь. На него. И на себя. И на мир этот. Что не чувствую ни вины, только горе, но и оно привычное, подернутое пеплом времени.

— Прости, — сказала я то, что должна была сказать давно. — Там, в Петербурге… я хочу навестить её.

Нашу дочь.

Еще тогда её похоронили в семейном склепе. А рядом с ним встала фигура беломраморного ангела. Я видела на снимках, но так и не смогла заставить себя войти.

И помнить.

И…

Будто спряталась. Не столько от мира, сколько от этих воспоминаний.

— И ты меня, — он протянул руку, а я осторожно коснулась ладони. — Если ты не сможешь… если тебе будет тяжело со мной работать…

Будет.

Но смогу. Куда я денусь.

А вот вернуться в прошлое не получится. И не потому, что он женат, что с детьми, просто… просто это совсем чужой мужчина. Близкий в чем-то, от прошлого не откреститься, но чужой. И он это понимает. Он всегда меня понимал, все же связь — такая штука… хотя и её больше не ощущаю.

— Кстати, по-моему, Бекшеев к тебе неравнодушен.

— Чего?

— Иначе не упирался бы так…

— Иди ты… ты меня сватаешь?

— Нет, — соврал Одинцов. — Предупреждаю. Я же говорил, что они упертые…

— Сватаешь!

— Кстати, Бекшеевы — очень хорошая семья, пусть и несколько своеобразная…

— Точно сватаешь!

Руку я убрала. И… проклятье, я чувствую себя странно.

Свободной?

Эпилог

Сон.

Пробуждение. И снова сон. Снова пробуждение. Дни разрезаны на эти короткие периоды бодрствования и длинные — сна. Кажется, что времени прошло много, но на деле — чуть более суток.

Бекшеев крепкий.

И потому в какой-то момент просыпается окончательно.

Это не остается незамеченным. Матушка приходит сразу. И долго осматривает, изучает. Потом другие целители.

Потом — Одинцов.

Он остается. И спрашивает. Снова спршивает.

Разговор с ним длится долго. А письмо, которое Бекшееву позволяют прочесть, оставляет глубокое чувство вины. Будто это он не досмотрел.

Потом все уходят.

И он снова засыпает. Кажется, не без матушкиной помощи. Но хотя бы без снов. Сны видеть страшно. В снах он может оказаться там, внизу, в камне.

За сном следует пробуждение.

И очередной разговор. Одинцов дотошен до крайности и порой хочется его послать, куда подальше, но Бекшеев заставляет себя отвечать.

Разговоры выматывают. Одинцов бесит, чего раньше за ним не водилось. И сон видится спасением. Сколько раз повторяются эти циклы? Бекшеев не знал.

Это пробуждение получилось странным.

Виной тому голоса. Тут, за стеной.

— Нет, отец, — этот голос знаком. Он злой и раздражение ощущается остро. Кажется, контакт с подавителем не прошел бесследно. — Тебе придется принять и её. И мое решение. А если ты не согласен, что ж, я могу уйти из рода.

Сапожник.

Сапожников.

Голова чуть тяжелая, но в целом самочувствие неплохое. Куда лучше, чем могло бы быть. Сесть получилось еще вчера. Или это было не вчера? И встать.

— И мне глубоко плевать, что по этому поводу подумает тетушка императора, дядюшка императора и прочие не причастные ясно?

Голова чуть кружится.

Но Бекшеев доходит до двери. И дверь открывает. Больничный коридор почти пуст, разве что у соседней палаты стоит пара человек характерного вида.

— Содержание? Этим ты меня хочешь упрекнуть?! Да… забирай!

Дверь распахивается.

— И дом забирай. У меня свои деньги есть, если помнишь. Бабушкой оставленные…

Бекшееву пытаются преградить путь, но Сапожник видит его и машет рукой. Заходи.

Сапожников-старший солиден, как и полагается мужчине его возраста и положения. И смотрит на сына с плохо скрытой насмешкой. И сила, запертая внутри, кипит.

— Если ты пришел меня отговаривать, — тихо произносит Сапожник. — Уходи. Тебя не было столько лет… тебя никогда не было. Ты появлялся, чтобы навесить очередной долг. Перед родом. Перед родиной… и те твои песни. Служба. Гордость… ты втянул меня в то дерьмо. Я ладно, мне было не так много лет, я не понимал, куда лезу. А ты… ты-то не мог не понимать? А теперь снова? Нет… я не хочу больше.

— Договорил?

— Почти. Да, пожалуй. И да… вздумаешь пакостить, я просто дам интервью, — он посмотрел на отца, мягко улыбаясь. — Обширное… про… то, чем я занимался. И поверь, род потом долго не отмоется. Поэтому, прошу, просто… просто не трогай, ладно?

Сапожников-старший смерил сына долгим взглядом.

— Что ж… — тихо произнес он. — Твоя мать говорила, что не нужно… давить. Возможно, я был не прав.

— Ты?

Сколько удивления.

— Я. И да… тогда мне сделали предложение, которое показалось выгодным. Роду. Тебе. Карьеру… если получится. Никто не думал, что это затянется на годы… чего это будет стоить. А что до твоей жены, в самом деле, какая разница, что подумает тетка императора, если ей вообще есть до тебя дело…

Бекшеев осторожно отступил.

Кажется, обойдутся и без его участия.

— И матушка твоя, и я… мы только рады будем. Мы так долго ждали, чтобы ты вернулся. Чтобы… хоть чего-то захотел.

Точно обойдется.

— И нам глубоко все равно, кто она… но этот дом и сам остров, они не лучшее место для новорожденного. Да и старшей девочке нужно образование…

В коридоре пахло лекарствами. А пустота смущала. Кажется, для них выделили отдельное крыло? Точнее заперли всех в нем.

На время следствия.

Бекшеев пошел, опираясь на стену. Медленно. Нога, к слову, почти и не болела.

— Я требую…

Этот голос донесся со стороны лестницы.

Так и есть. Заперли. Двое бойцов в форме и старик, пытающийся прорваться.

— Что здесь происходит? — странно задавать вопросы, кутаясь в больничный халат. Да и ноги босые. Про тапочки Бекшеев как-то и не подумал.

— Они забрали мою внучку! — Яжинский уставился немигающим взглядом. — Пусть вернут…

— Боюсь, это невозможно.

— По закону…

— По закону у девочки есть мать. Она и является опекуном.

— Эта шлюха… мы её… пригрели, а она… да она никто!

— Уберите, — попросил Бекшеев, разворачиваясь. Ему хотелось добраться до конца коридора. Может… может, и дальше выйдет.

Матушка встретилась на половине пути.

Хмыкнула.

— Вижу, тебе совсем хорошо.

— Вполне неплохо.

— Тапочки?

— Не нашел.

Она покачала головой.

— Под кроватью стояли. Иди. Тебе в третью.

И все-то она знает.

— Кстати, — матушка окликнула в спину. — Я решила тут остаться. На Дальнем.

— Зачем?

— Интересные показатели. У тебя. У этого твоего… Тихого…

— Тихони.

— Именно. По всем выкладкам он должен был умереть. А он жив. И второй твой приятель тоже. И ты сам. Возможно, дело в концентрации. И если так, то здесь, в месте источника силы, в альбите, можно сделать многое… например, поставить санаторий.

— Одного этот источник свел с ума.

— Не стоит перекладывать вину на природу. Там дело, как я поняла, в том, что изначально человек был болен душой. А целители телом занимаются. Да и никто не отменял старой истины. В капле — лекарство…

— В ложке — яд, — пробурчал Бекшеев и почесал ногу о ногу.

Пол был прохладным.

Но до третьей палаты всего ничего.

И не отличается она от прочих.

Разве что кровать у открытого окна. И на подоконнике — ваза с цветами. На кровати человек. И второй сидит рядом.

— Спит, — Зима выпустила руку. — Знаешь, мирный такой… когда спит.

Руки у Тихони замотаны бинтами. Верхний слой кожи слез, матушка говорила, но почему-то лишь с ладоней. И на груди частично.

На спине.

— Во сне восстанавливаться проще. И боли нет, — Бекшеев остановился в дверях. Надо бы пройти.

— Это да… когда боли нет — это хорошо.

Тихоня дышит.

Грудная клетка вздымается вверх и вниз. Ровно. Спокойно. Это хороший признак. А поверх бинтов выделяется темным пятном крест.

Странно, что матушка не забрала.

Серебро почернело, но не оплавилось, и это тоже неправильно. Хотя… может, и вправду крест? Чудо? Почему бы и нет. Объяснение, если подумать, не хуже других.

— Меня Одинцов просил отдел возглавить, — пожаловалась Зима.

— А ты?

— Я подумала, что… почему бы и нет? — она пожала плечами. — Хотя это чтобы ты согласился участвовать. Без тебя в этом отделе особо смысла нет.

О таких делах не говорят в палате, над человеком, который то ли в коме, то ли в глубоком сне.

— Не знаю.

— Согласишься, — убежденно заявила Зима. — Ты уже в это вляпался. А раз попробовав охоту, остановиться сложно…

— Я честно, пока не знаю, — он добрался до стула и сел. И только сейчас понял, насколько слаб. — Я… в голове не укладывается, как человек мог столько натворить. И он, и княжич… княжич дает показания.

— Хорошо.

— Что хорошего? Это… не знаю… как это все назвать! Войны же нет, а…

— А чудовища остались, — Зима повернулась. И солнечный свет пробился сквозь окно, окутал её теплым ореолом. — Когда-то, еще до войны мы поехали на ярмарку. В соседний город. Недалеко, но тогда мне казалось это удивительным путешествием. Остановились ночевать в пригороде. Там моя двоюродная тетка жила. Замуж вышла. У нее был большой дом. И много удивительных вещей. Нас с сестрой положили спать в комнате. Ночью я проснулась. В туалет захотелось… темно, помню. Там еще в углу шкаф стоял огромный. Я в жизни таких не видела. Вот… и когда проснулась и встала, то увидела, что из этого шкафа на меня кто-то смотрит.

— Чудовище?

— Я долго стояла. Не смела шелохнуться. Я двигаюсь и оно тоже. Я от страха разревелась… тогда-то сестра и проснулась. Она меня подвела к шкафу. Оказалось, что все просто. Лунный свет, лаковая дверца и я. Мое отражение..

Зима поднялась.

— Так что… никаких чудовищ нет. Просто люди. Идем… тут обед обещали. А я как проснулась, постоянно есть хочу… и остальных навестить надо бы.

Дверь распахнулась.

— Вы тут? — Ниночка просунула голову. — А то послали найти…

Она выглядела такой домашней в мягком полосатом халате, что Бекшеев не удержался от улыбки. И Ниночка ответила на нее, а потом виновато потупилась. Будто стыдно было.

За что?

Слегка осунулась. И весу потеряла. Но это ничего. Это восстановится.

— Что случилось?

— Так… — она поглядела на Зиму и взгляда не отвела. — Свадьба… вроде как…

* * *

И невеста в платье, явно взятом из матушкиного гардероба, хоть и подшитом по фигуре. А растрепанный жених в больничном халате.

Отец его с донельзя довольным видом.

Медведь в кресле-каталке. Софья с Ниночкой за его спиной.

Янка с букетиком цветов. Какая-то испуганная и растерянная одновременно.

Зверь, устроившийся в углу с видом предовольным. К Бекшееву подошел. И ткнулся носом, словно приветствуя…

Матушка.

Зима улыбается. И оказывается, улыбка делает её красивой… и подумалось, что документы на развод подписаны. А в канцелярии обещали заверить быстро. И почему-то угрызений совести по этому поводу Бекшеев не испытывает.

Наоборот.

Наденьку он не оставит без помощи. И она тоже знает. А остальное… остальное — лишнее. Кажется, она собралась поэтический салон открыть.

Пусть будет счастлива.

Священник что-то там говорил. А Бекшеев не слушал. Думал. Думалось легко. И как-то даже радостно было на душе. И предложение Одинцова он примет.

Пусть и не сразу.

Новый отдел потребует многого, а стало быть, самое время поторговаться.

Его двинули локтем под бок.

— Лицо попроще сделай, — сказала на ухо Зима. — Люди кругом.

И вправду люди.

Только люди. И никаких чудовищ.

Примечания

1

Автор в курсе, что лапать руками улики — дело такое, не самое полезное для следствия. Однако привычка надевать перчатки относительно недавняя. Причем не только в криминалистике. Исследование многих древних останков сейчас затруднено в силу засоренности их современным ДНК, ибо опять же исследователи любили пощупать интересные штуки ручками. В общем, прогресс — он такой.

2

Книга вполне реальная, Издательство Ростоблсовета Осоавиахима, Ростов Н-Д. 1939

3

Тоже вполне реальный обычай. И разумный в чем-то. Хотя и свинский по отношению к девушкам.

Content

Екатерина Лесина
Не выпускайте чудовищ из шкафа

Глава 1 Покойник

Глава 2 Рыцарь пентаклей

Глава 3 Жрица

Глава 4 Сила

Глава 5 Десятка мечей

Глава 6 Отшельник

Глава 7 Пятерка пентаклей

Глава 8 Тройка мечей

Глава 9 Справедливость

Глава 10 Фортуна

Глава 11 Паж мечей

Глава 12 Сила

Глава 13 Звезда

Глава 14 Королева пентаклей

Глава 15 Пятерка кубков

Глава 16 Тройка пентаклей

Глава 17 Башня

Глава 18 Король мечей

Глава 19 Дьявол

Глава 20 Двойка пентаклей

Глава 21 Восьмерка кубков

Глава 22 Семерка жезлов

Глава 23 Королева кубков

Глава 24 Маг

Глава 25 Тройка жезлов

Глава 26 Четверка мечей

Глава 27 Десятка пентаклей

Глава 28 Двойка жезлов

Глава 29 Туз мечей

Глава 30 Влюбленные

Глава 31 Отшельник

Глава 32 Десятка жезлов

Глава 33 Король пентаклей

Глава 34 Императрица

Глава 35 Семерка кубков

Глава 36 Восьмерка мечей

Глава 37 Туз жезлов

Глава 38 Жрец

Глава 39 Пятерка мечей

Глава 40 Дверь

Глава 41 Колесница

Глава 42 Страшный суд

Глава 43 Повешенный

Глава 44 Умеренность

Эпилог

Примечания