Екатерина Лесина

По волчьему следу

Пролог

От пальцев пахло кровью. Этот запах был приятен и неприятен одновременно, как и ощущение липкой жижи, что уже начала подсыхать, схватывая кожу черною пленкой.

Человек поднес руку к лицу и лизнул.

Зажмурился, прислушиваясь к тому слегка солоноватому металлическому привкусу, что остался на языке. И вздохнул.

Не то.

Совсем не то.

На какое-то время и этого хватит, конечно, да и выбора особо нет.

Раздражение накатило и было таким острым, что он вцепился себе в руку, сдерживая крик. Так и сидел минуту, может быть, две, пока не отпустило.

Надо вставать.

Надо что-то делать.

Думать.

Человек не собирался сдаваться просто так.

Он сжал кулак, силой воли унимая дрожь в пальцах. Вот так. Справится. Обязательно. Поднялся, медленно, превозмогая легкую судорогу, что прошла по телу. Несколько мгновений просто постоял, контролируя дыхание. Глубокий вдох и долгий медленный выдох. И снова. Пока в голове не прояснится. На негнущихся ногах человек подошел к дереву и вытер измазанные кровью ладони о ствол.

Пальцы пробежались по зарубкам.

Он хмыкнул.

Человек помнил каждую из них. Не именами, нет. Вот эта, самая первая, почти уже стерлась. Тогда человек был слаб, впрочем, как и его добыча. Вторая и третья — не лучше. Это даже охотой назвать нельзя было. Так… случай.

Везение.

Тогда повезло ему. И потом снова и снова, пока везение не сменилось мастерством. Он становился сильнее. Раз за разом, раз за…

Пальцы впились в длинную глубокую полосу. Она начиналась раньше остальных, да и сама была длиннее, а в конце нож и вовсе соскользнул.

Ничего.

Он снова заставил себя дышать правильно. Справится. Надо лишь найти правильную добычу.

Где?

Нынешняя висела, подцепленная на крюк. Человек уже выпотрошил её. Кишки он отнес в яму, чуть прикрыв ветками и клочьями мха. Лисам и хорькам он не помеха, но и пускай. Настоящий хищник на требуху не позарится. А вот печень человек вытащил и бережно завернул в свежие листья лопуха. Надо бы поспешить, еще пару часов и пользы в ней не останется.

Нож лег в руку, и человек занялся привычным делом.

Разделку он никогда-то не любил, но умел. Правда, сейчас его мысли занимало иное. Добыча… нынешняя была молода. Сильна. Но не настолько, чтобы этой силы хватило. Легче ведь не стало.

Почему?

Пальцы вдруг соскользнули с рукояти, и нож, вывернувшись из них, полетел во мхи.

— Чтоб тебя! — выругался человек. Мох успел пропитаться кровью, а значит, мелкий сор налипнет и на клинок, и на рукоять, и на пальцы.

Грязь.

Очередной приступ ярости накрыл человека с головой и, не способный справиться, он застыл, чувствуя, как сводит болью мышцы, как делаются они деревянными, как трещат кости, готовые меняться, но…

Из горла вырвался хрип.

Он сменился стоном. А стон — воем. Лес содрогнулся, услышав этот отчаянный зов и плач. С шумом взлетела сорока, а со старого дуба сорвалась пара медных листьев.

Сколько все продолжалось, человек не знал.

Боль просто отступила, а тело вот не вернулось. Человек пытался шевельнуться, но снова не смог. И приступ все длился, длился. Он казался бесконечно долгим, хотя наверняка прошло пару мгновений, прежде чем чувствительность начала возвращаться.

Покалыванием.

Судорожным подергиванием лицевых мышц. Наверняка, гримасы были ужасны, но… главное, тело возвращалось. Когда-нибудь — человек знал это совершенно точно — он так и останется заперт внутри его.

Если не найдет лекарство.

Вдох.

Выдох.

И наклон. Такой медленный, потому как воздух кажется плотным, и даже не воздух это — вода. Но человек дотянулся до ножа. Вытащил его. Вытер о штанину. Посмотрел.

На нож.

На тело, что висело на крюке. На вереницы муравьев, уже проложивших дорожки по бурым пятнам крови. Они копошились, подбирая крохи его добычи, доказывая, что прав он.

Кровь — это жизнь.

Он снова поднес нож к губам и слизал. Кровь. Муравья, прилипшего к ней. Мусор. Кровь — это жизнь… основа основ.

И в голове снова зазвучал тихий голос учителя:

— Помни, что волк жив, пока может идти по следу.

Он может.

Пока.

И будет мочь дальше. Он сумеет… справится. Потому что выбора нет. А значит… единственное, что хорошо было в приступах, так это то, что мысли после них становились донельзя ясными.

— Сила, — шепот учителя снова порождал дрожь. Если закрыть глаза, он снова увидит руку, темную, с отросшими ногтями, под которые забилась грязь, с царапинами и оспинами, а еще с кровью, что стекает меж пальцев. И куском мяса, что лежит в руку. — Сила твоего врага перейдет тебе.

И вкус этот он тоже помнит.

До сих пор.

Впрочем, как и иной…

Человек повернулся к дереву. Пальцами нашел лестницу из зарубок, вновь задержавшись на первой, самой слабой. А потом поднялся чуть выше. Смахнул лишайник, расчищая место. Учитель заслуживал памяти. Пусть и такой.

Острие клинка пробило кору.

Чуть надавить.

И в сторону.

Вот так.

Сила… ему нужна сила. И не та, которую человек искал. Он оскалился.

— Я понял, учитель, — сказал он тому, кто вряд ли его слышал, все же человек давно уже не верил в сказки о вечной жизни. Но иногда ему нужно было поговорить с кем-то. С кем-то таким, как он сам. — Теперь я все правильно понял.

Повернувшись к жертве, он поморщился.

Мяса много, это да. Нынешний больше остальных. И крепче. И здоров был. Гордился, что силой, что здоровьем, только… на самом деле он был слабым.

Нужна иная сила.

Совсем-совсем иная.

И человек задумался, почти позабыв об остывшей печени. И о том, что запах крови привлечет не только муравьев и мух, которые уже роились над телом. В ветвях наверняка прятались вороны, осторожные хитрые птицы дождутся, когда человек уйдет.

Он всегда оставлял им мясо.

И не только…

Человек же отчаянно перебирал тех, кто мог бы дать ему силу. И понимал, что их нет. Что все-то, кого он видел когда-либо, не годятся.

Слабые.

Люди в принципе слабые. А потому задача усложняется. Человек прислонился лбом к дереву, успокаиваясь. Не хватало еще третий подряд приступ поймать.

Если рядом нет никого подходящего, то…

Взгляд снова уперся в тело.

Нужно пригласить.

Губы сами растянулись в улыбке. И он точно знал, как отправить приглашение, чтобы на него откликнулись.

Глава 1

Охотники

«Придет серенький волчок и ухватит за бочок…»

Добрая детская колыбельная

Человек, сидевший напротив Бекшеева, не выглядел опасным. Напротив, был он невысок и пухловат, и всем обликом своим вызывал лишь недоумение. Как возможно, чтобы этот, потеющий растерянный мужичок, совершил нечто подобное.

Вот и Одинцов хмурится.

— Уверены? — ему неловко спрашивать.

Я хмыкаю.

— Послушай.

Комната, отделенная стеклом, кажется глухой. Но стоит активировать артефакт, и раздается тихий извиняющийся голос.

— …вы же понимаете, что они сами виноваты! Сами.

— Конечно, — вот чего у Бекшеева не отнять, так это выдержки. Я бы этому поганцу давно шею свернула. И потому держу руки за спиной, пусть даже отделяет меня от урода стекло.

Но стекло тонкое.

— Вот… я не виноват! Не виноват я… так получалось… — он отчаянно потеет, этот человечек, и спешит вытереть пот платком, который мнет в пальчиках.

Платок в них смотрится куда как органичнее чулка.

— В конце концов, я ведь приносил пользу обществу! — он хватается за эту спасительную мысль. — Истреблял разврат… какой пример они подавали?

— Ужасный, — Бекшеев снова соглашается.

А потом будет жаловаться, что ему тошно. И что голова опять болит. У меня же появится желание взять его за эту самую болящую голову и постучать по столу, чтобы у нее действительно повод болеть появился. И глядишь, до хозяина головы дошло бы, что не во всякую грязь соваться стоит.

Хотя… нет.

Не постучу.

Просто заварю травок, из тех, что прислала Отуля, вернее ныне уже княжна Аделаида Михайловна Сапожникова. И заставлю выпить.

А он выпьет. И настолько уставшим будет после этого разговора, что даже на горечь не пожалуется.

Да уж.

— …она на меня посмотрела. Понимаете? Никто никогда не смотрел на меня вот так. Мама моя, она была правильной женщиной…

— Очень властной, — тихо сказала я, хотя там нас не могли слышать. — Соседи говорят, что с нею было невозможно ужиться. Она всех стремилась подчинить.

Одинцов молчит.

По лицу его сложно понять, о чем он думает.

— …и женщина не должна так смотреть на мужчин! Она меня завлекала! А потом стала смеяться. Выговаривать… всякое. Непотребное. Я и разозлился.

Настолько, что задушил.

Нина Первязина, девятнадцать лет. Круглая сирота. Работала на ткацком комбинате, при котором ей выделили комнатушку в общежитии. Девушка веселая, скромностью и вправду не отличавшаяся. Любительница ночных прогулок, дружеских посиделок и вина.

Бутылку нашли рядом с телом.

— Очень разозлился…

— Вас можно понять, — у Бекшеева получилось это сказать даже с участием. Еще немного и сама поверю, что он сочувствует. А вот господин Петров, мещанин сорока семи лет отроду, он и вправду поверил. Закивал часто, так, что все подбородки затряслись. — Такой солидный серьезный мужчина. Любая приличная девушка была бы рада…

— Как он это выдерживает? — Одинцов отвернулся от стекла.

— С трудом. Но…

Заменить Бекшеева некем.

То есть, я могу попытаться. Но не получится. Не вот так, чтобы добровольно и искренне, чтобы под запись, которая ни у одного суда не оставит сомнений, что признание именно добровольное.

— Ты обещал найти кого, — напоминаю, раз уж их сиятельство соизволили заглянуть в нашу нору.

— Я ищу.

— Долго.

— А ты думаешь, так просто это, — он потер голову.

— Еще скажи, что нас закрыть хотят.

— Хотят, — не стал спорить Одинцов.

— Но…

— Не закроют. Их Императорское величество видят, насколько полезен такой вот отдел. Вы остановили семерых.

Восьмерых, если считать Лютика. Но считать не выйдет, потому что Лютика как бы не было. Никогда. И женщин пропавших. И всего остального. Был мелкий локальный конфликт с незаконной добычей альбита. А все остальное — государственная тайна.

Ибо если не тайна, то слишком многое придется объяснять.

Пухлый человечек в шерстяном костюме, шитом на заказ, продолжал говорить. О которой рассказывает? О третьей? Или четвертой? Или о той, о которой мы не знаем? Хотя вряд ли. Этот тела прятать не удосуживался, оставлял прямо там, где и убивал.

— Извини, я помню, что обещал людей. И желающих попасть в ваш отдел хватает.

— Так в чем дело?

— В том, что почти половина — чьи-то ставленники, которые попытаются перехватить власть. И вреда от них будет больше, чем пользы.

— А вторая?

— Еще часть хотят карьеру сделать, а значит, легко пойдут под чью-либо руку, если уже не пошли… да и карьера — это продвижение. Если умны, будут двигать вас. Если не особо — тоже. Есть те, кто ищет надбавок, званий, известности. Есть… много кого есть. Подходящих нет.

— Или кто-то слишком переборчив, — ворчу для порядка.

— А сама-то? — Одинцов открыл дверь и отступил, пропуская меня. — Со сколькими ты работала? И многих позвала?

Я вздохнула, потому что прав он.

Желающих хватало.

И тех, кто полагал, что мы тут, в особом отделе, дурью маемся. Работу себе придумываем, тем самым мешая остальным делать то, что они всегда делали. Были те, кто пытался притвориться друзьями.

Лез настойчиво с этой выдуманной дружбой.

Настырно.

Те, кто глядел искоса и огрызался.

Те, кто шептался за спиной, обсуждая… да чего только не обсуждая, благо, поводов хватало. Бывший муж и нынешний любовник, который, может, любовником не был, но кто ж тому поверит-то? И я, вся такая… роковая некрасавица.

На хрен.

Вот и вышло, что здание нам выделили приличное, да так и осталось оно пустым. Ну, почти. Марьяна Степановна, вдова почтенных лет и строгого воспитания, взялась следить за документами и порядком, да пара человек подвизались на жандармских должностях. С ними я так и не нашла общего языка.

Меня они опасались.

Бекшеева жалели и, кажется, презирали за слабость и тросточку, которую он в Петербурге вовсе не оставлял. Девочки боялись, как огня, а Софьи, когда изволила она нанести визит, и того больше. Кто-то пустил слух, что она смерть то ли предсказывает, то ли приваживает.

— Ты чего приехал-то? — поинтересовалась я, потому как пусть и был господин Петров человеком мерзейшим, но не настолько, чтобы признанием своим отвлечь Одинцова от дел текущих.

Марьяна Степановна, встретившая Одинцова хмурым взглядом, — почему-то она его крепко недолюбливала — поинтересовалась:

— Чайник ставить?

— Через полчаса, — сказала я. — Допрос еще потянется. И за обедом кого пошлите.

Величественный кивок.

И можно не сомневаться. Будет и чайник, и обед, который в Бекшеева придется запихивать силой. Он всегда после этих допросов голодать начинает, а ему нельзя.

— Мне кажется, — заметил Одинцов, прикрыв за собой дверь. — Она меня недолюбливает.

— Тебе не кажется. Она тебя в самом деле недолюбливает.

Кабинет мне тоже выделили.

Большой такой.

С окном огромным, правда, решеткою забранным. С лепниной на потолке и зеркалом, что обреталось в кабинете с незапамятных времен, а потому убрать его рука не поднималась. Хотя вот… ненавижу зеркала.

Девочка, тихо дремавшая у стены, подняла голову, делая вид, что только сейчас Одинцова увидела. Еще притворщица.

Шевельнулся хвост.

И Девочка мило оскалилась, приветствуя начальство. В глазах мелькнула надежда, и Одинцов не обманул. Вытащил из кармана кусок сахара и посмотрел на меня, разрешения испрошая.

— Разбалуешь ты её… — я кивнула и разрешение дала. Девочка поднялась и, цокая когтями, подошла. Угощение она брала аккуратно, а взяв, зажмурилась. Силы в сахарок Одинцов не пожалел. Он же потрепал мою красавицу по загривку, сказал.

— Кстати, ты не передумала?

— Нет.

Глупый вопрос. Дежурный. Он задает. Я отвечаю. Часть ритуала, которая позволяет не то, чтобы отношения восстановить — я не настолько глупа, чтобы надеяться, что все будет как прежде, в счастливые военные времена — скорее уж так мы можем делать вид, что эти отношения почти нормальны.

Обыкновенны.

Как у людей.

Почему-то в большом городе очень важно, чтобы все-то было «как у людей». Даже если мы сами не совсем люди.

— Если передумаешь, то за такую вот… такого вот зверя заплатят и прилично.

— Знаю.

Не в деньгах дело. Денег у меня как раз-то хватает. И не только денег. Одинцов вон и дом прикупил, пусть небольшой, но рядом с Управлением. И обстановкой озаботился. И машиной. И волю дай, он вовсе мою жизнь устроит.

Сообразно своему о ней пониманию.

Поэтому волю я не давала. Но от дома не отказалась, тем паче и Софке он понравился.

Но… не в деньгах дело. А в том, что слишком много это забирает сил. Да и получается… то, что вышло однажды, не факт, что получится вновь. И зверь может не выжить. И я. А если и выживет, то как его, своей душой примученного, кому-то да отдать?

Да и страшно.

Звери своевольны. И не всякий с ними справится. Тут до беды даже не полшага, куда как меньше. Так что… нет.

— Тут… дело такое, — Одинцов сам себе стул подвинул, а Девочка плюхнулась у него в ногах. Она за прошедшие полгода вытянулась еще больше, и теперь при желании могла развалиться от стены до стены. Что и делала, особенно, когда Велесов заглядывал.

Он её как-то особенно боялся.

А она чуяла.

— Новости две… будет вам пополнение. Тихоня, надеюсь, устроит?

Я почувствовала, как губы мои растягиваются в улыбке. Тихоня, конечно, писал. Да только писатель из него, как и из меня, еще тот.

— Значит, допустили?

Операцию ему еще тогда, зимой сделали и вроде как удачно. В том смысле, что прогнозы были хорошие. Но не настолько, чтобы на службу вернуться. Писал ведь, что уходят, мол, на заслуженную пенсию и все такое. Злился очень.

Стало быть…

— Пришлось, — Одинцов вздохнул. — Поговорить кое с кем. Конечно, ограничения выставили, но в целом… будет секретарем.

Тихоня?

Секретарем?

Я засмеялась. Громко. Пожалуй, даже слишком.

— Личным. Бекшеева, — уточнил Одинцов. — Заодно и приглядит, чтобы тот шею раньше времени не свернул.

И поморщился, буркнув.

— Когда он уже наиграется.

А я ответ знала. И сказала:

— Никогда.

Тем более, что Одинцов сам все прекрасно понял. Дело ведь не в том, что заменить Бекшеева некому. Хотя и вправду некому, аналитики подобного уровня — редкость редкостная. И к Бекшееву, сообразив, что он восстанавливается, приходили с интересным предложением.

Даже не с одним.

Только он от всех предложений отказался.

— Вот именно… — Одинцов наклонился и потрепал Девочку по загривку, и та счастливо зажмурилась. Одинцов ей нравился. Впрочем, как и Бекшеев. — Ладно, не суть… Тихоня прибудет сегодня. И оформят его. А завтра выезжаете.

— Куда?

До того выезд у нас был один, да и тот в Подмосковье, где все решилось довольно просто и быстро, ибо оказалось, что далеко не все больные уроды столь же хитры, как Лютик.

— Считай, на твою родину. Не совсем, но рядом… Северо-Западный край, — Одинцов повернулся к стене и проворчал. — Повесь себе уже карту, что ли.

— У Бекшеева есть. Погоди, сейчас закончит, — я бросила взгляд на часы. — Тогда и расскажешь.

— Времени нет, — Одинцов бросил взгляд на часы. — Мне к трем в министерство.

— Мог бы позвонить. Послать кого…

— Вот, — он вытащил из внутреннего кармана снимок, который подвинул ко мне. — Качество не особо, но понять в целом можно.

А то.

На снимке была голова.

Человеческая.

Мужская. Явно не слишком свежая, хотя, конечно, качество и вправду так себе. Размыто все, расплывчато. Только и можно понять, что голова стоит на пеньке.

— И кто это?

— Вот это — следователь Селюгин. А это предположительно Митрофан Музин, — Одинцов выложил еще один снимок, тоже с головой, но эта была в совершенно неопознавабельном виде. Нет, может, вне снимка она выглядела на мутным белесым пятном, но очень сомневаюсь. — Нашли головы близ Бешицка, это Городенская губерния. Небольшой городок, в целом довольно тихий.

Только головы в лесу попадаются.

Или это не лес?

— И как… получилось? — я положила два снимка рядом.

— Лесник отыскал голову. Первую. Вроде бы как пропавшего пару недель тому парня. Голова стояла на пеньке и явно появилась там не медвежьими стараниями. Вот он и сообщил о находке, как должно.

— Тело?

— Не обнаружили, хотя искали. И лесник клялся, что участок свой знает. Но не то, что тела. Костей не нашли, а это, сама понимаешь, возможно лишь в одном случае.

Если тело лежит где-то за пределами участка.

— Странно.

— Именно, — согласился Одинцов. — Парень пропал, но там леса, там… случается, что люди пропадают. Зверье. Ловушки еще с войны. И мало ли вообще. Так вот, искать его искали, но…

Без особого рвения. Это тоже, если не нормально, то почти.

Киваю.

— Голову выставили нарочно, — я снова смотрю на снимок. Руки бы оторвать тому, кто его сделал. — Он хотел, чтобы её нашли. Иначе оставил бы лежать там, где лежит тело.

И парень просто пополнил бы список без вести пропавших.

— Именно. Селюгин пришел к такому же выводу. Кстати, был вполне толковым, как понимаю. Начал со списков пропавших. Обнаружил два десятка молодых парней, которые вроде бы как тоже взяли и без вести…

Ох ты ж…

— Составил докладную.

— И?

— И начальство решило, что он дурит. Что времена пусть и спокойные, но все одно люди пропадают. И что может, не пропали они, а уехали куда. Сбежали в поисках новой жизни. И что Селюгин из одной головы целую историю заговора притянул. Вот.

Тоже знакомо. И даже понять можно, потому как наверняка нормальному человеку все эти теоретические изыскания кажутся глупостью. Если тел нету, то и дело об убийстве заводить не к чему.

— Он мне письмо написал. Есть… у меня адрес канцелярии.

— Еще один эксперимент?

— Вроде того. Практика показывает, что большое количество информации до нас просто-напросто не доходит, — Одинцов постучал ногтем по столу. — Я и решил дать открытый адрес. Письма шлют… много шлют. Большей частью хлам. Жалобы там всякие. На соседей… на знакомых. Да сама понимаешь. Но иногда случается и такое вот.

Я поглядела на снимки. А ведь с одного ракурса сделаны. Пеньки, правда, разные, насколько можно судить, но ракурс один.

— Он письмо отправить не успел, — произнес Одинцов.

— А кто тогда?

— А вот это и выясните, — Одинцов подвинул фото и добавил к ним конверт. — Мои с него пытались снять, но ни следов, ни отпечатков. Пришло позавчера. Но до меня добралось только вот… извини, писем и вправду приходит много, а штат ограничен.

Я подвинула конверт поближе.

Обычный. Такой в каждом почтовом отделении есть, за пару копеек. И марки тоже не коллекционные. Подписано аккуратным почерком. Внутри — сложенный вдвое и загнутый с краю лист. Почерк тот же. Буквы крупные, но стоят близко друг к другу. Хотя нельзя сказать, что наползают.

Нет, просто стоят.

Близко.

Лист уже разворачивали. Он пахнет Одинцовым и еще кем-то… цветочный легкий запах. Женский. Секретаря? Тогда мне её жаль. Фото с отрезанными головами это не то, что поднимет настроение.

Читаю.

«Имею основания предположить, что на вверенной мне территории орудует злостный душегуб…»

Ни приветствия.

Ни расшаркиваний. Спокойно и четко.

Теория.

Список пропавших с датами подачи заявлений. Надо будет перепроверить, но это к Бекшееву и, полагаю, в местный архив заглянуть придется. Прав Одинцов, до центра доходит далеко не вся информация. Но статистику такое количество пропавших должно было бы попортить.

Года рождения тоже указаны.

Самому старшему сорок пять, самому юному — шестнадцать.

— Интересно… — я дочитываю список, который настолько длинный, что становится не по себе. — Ни одной женщины.

— Именно, — Одинцов уже встал. Ему и вправду пора, это не отговорка. Скорее уж странно, что он снова явился сам, а не отправил того же адъютанта. Их у него трое. — И не просто мужчины, а молодые. Стало быть, скорее всего здоровые сильные мужчины.

С которыми справиться куда сложнее, чем с женщинами.

И что это значит?

Ничего.

Разве что вещи собрать надо.

Я еще подумала, что возвращаться на родину вот совершенно не тянет.

Глава 2

Вабельщик

«Вабельщиком именуют охотника, коий обладает удивительным умением подражать голосу птицы или зверя. Вабельщик побуждает оных отзываться и тем самым выдавать себя. Или же вовсе зовет, подводя под выстрел»

«Толковый словарь юного охотника»

После таких разговоров Бекшеев чувствовал себя даже не грязным. Он словно пропитывался гнилью чужих душ, и она оседала где-то там, внутри, куда ни одному целителю не добраться.

Хуже всего, что гниль эта никуда не уходила.

Она таилась. Она копилась. И Бекшеева не отпускала мысль, что когда-нибудь её станет настолько много, что он и сам уподобится этим…

Господин Петров, мещанин, тихо плакал, закрыв лицо ладонями. Слезы текли сквозь пухлые пальчики, падали на лист, на котором не появилось ни слова. От слез на листе оставались влажные пятна. И плечи Петрова вздрагивали.

Наконец, громко всхлипнул, он вытащил из кармана платок и высморкался.

— Меня расстреляют, да? — поинтересовался он жалобно.

— Это решит суд.

— Врете, — Петров вытер лицо рукавом. И прикосновение жесткой ткани оставило на коже красный след. — Расстреляют… я читал, да, читал… был суд… над Коломийцевым. Его уже расстреляли?

— Приговор пока не приведен в исполнение. Всегда возможна подача апелляции. И суд учтет вашу готовность сотрудничать.

Общие слова.

Да и нужны ли они? Может, проще подтвердить, что все так и будет? А Петров прав. Так и будет. Есть показания, а помимо них — улики. Те же чулки погибших девушек, заботливо сложенные в самодельную шкатулку из открыток. И каждый — подписан.

У Петрова почерк аккуратный, буквы кругленькие, с завитушечками. Одна к другой.

Да и взяли его при очередной попытке…

И трупов на нем семь, а потому надеяться на снисхождение глупо. Петров, которого отпускало, мелко дрожал. И дрожь эта отдавалась в пальцах. Вот он скомкал платок. Огляделся в поисках урны и не нашел. Выдохнул резко и совсем иным тоном поинтересовался.

— Что вы со мной сделали?

— Ничего.

— Вы на меня воздействовали! — эта мысль показалась ему спасительной. — Конечно! Вы на меня воздействовали! Магически! И принудили рассказать все это!

Бекшеев поморщился.

— Я буду жаловаться!

— Ваше право.

Бекшеев посмотрел на Сёмушкина, который тихо сидел в углу с бумагами. Пусть вызывает конвойного. Они свое дело сделали. Так что дальше пусть следственный комитет с этим дерьмом разбирается.

— А я не подпишу! — взгляд не остался незамеченным. — Я не подпишу все это вранье! Вы мне внушили! Да, да… мама говорила, что магам верить нельзя! Вы мне в мозги залезли! Вы…

Петров повел головой и, упав на четвереньки, выгнулся, завыл во весь голос. А потом начал биться лбом о пол, впрочем, как-то неестественно, осторожно, сдерживая силу удара.

— Не сочтите за критику, — Бекшеев оперся на стол и поднялся. Нога опять разболелась. И голова тоже. — Но вы несколько недотягиваете. Не хватает экспрессии…

Петров крутанулся и попытался укусить себя за руку.

Будет и дальше отыгрывать безумца в надежде, что таковым его и сочтут. Пускай… актерские данные у него так себе. Так что суда не избежит. И Петров, кажется, понял. У самой двери Бекшеева настиг его тонкий дрожащий от нервного напряжения голос.

— Я знаю, почему ты меня нашел!

— Потому что ты был неаккуратен.

— Нет… потому что ты такой же, как и я! — в голосе теперь звучало торжество. — Такой же… такой! Разница лишь в том, что я охотился за потаскухами, а ты…

Бекшеев аккуратно закрыл дверь и постарался не морщиться от боли, которая стала почти невыносима. Настолько, что, дверь прикрыв, он позволил себе просто постоять. Недолго. Несколько ударов сердца. Но и этого хватило, чтобы стало легче.

— Уводить? — Туржин, дежуривший за дверью на всякий случай, отвернулся. Но на лице его скользнуло выражение легкой брезгливости.

— Уводите. И оформляйте, — Бекшеев сделал шаг. И еще. На чистом упрямства. Зимы нет, что заставило нервничать. Обычно она держится рядом. Он и привык.

А теперь чувствовал себя обманутым.

Глупо.

Туржин нехотя посторонился, пропуская начальство. Сам он, приехавший в Москву откуда-то из-под Мурома отличался статью и силой, и потому на людей слабых, каковым полагал Бекшеева, смотрел сверху вниз. С недоумением. Особенно недоумевал он тому, как эти люди могут ходить в чинах.

Командовать.

Распоряжаться. И не чураться слабости своей.

Это вот несоответствие, никак не укладывавшееся в голове Туржина, несказанно злило его. Как и Бекшеев, который по мнению Туржина, занимал чужое место. Еще и с психами возился. Разговоры разговаривал зачем-то, когда понятно, что там не разговоры, там двинуть пару раз под дых, он все-то и расскажет, и покается, а не это вот.

Надо избавляться. От Туржина.

Или нет?

Все же известное зло. А кого на его место взять? Желающих много, да вот подходящих нет…

— Знаешь, — Зима все-таки нашла Бекшеева, на кухоньке, где уже дымил самовар, а рядом, на подносе, прикрытый чистым полотенчиком, ждал обед. — С каждым разом мне все больше хочется тебя прибить. Просто, чтобы ни мучился.

Она говорила это не впервые.

И постоянство успокаивало.

— Он сказал, что я такой же, — пожаловался Бекшеев, принимая чашку с травяным отваром. Чашка была фарфоровой, красивой формы, с узким донцем и ручкой вычурной формы. Ко всему ручку покрывала позолота, а на дне чашки имелось клеймо Кузнецовской фабрики.

И потому отвар казался не таким уж горьким.

— Тебя это огорчает? — Зима села на скрипучий стул в углу.

Она всегда садилась так, чтобы видеть и окно, если оно было, и дверь. И стол сдвигала, чтобы между ней и дверью не оставалось препятствий. И кажется, сама не замечала этого, как и многого другого.

— Не знаю. Такое вот… гадостное.

— Ну так а чего ты хотел? — Зима пожала плечами. — Проще остальных в дерьмо макнуть, чем признать себе, что ты в нем до самой макушки измазался. Ешь, давай, пока горячее.

Борщ и склянка со сметаной. Гора пюре. Котлета по-киевски. А есть не хочется. И Зима знает, но смотрит так, что приходится брать ложку. Вкуса по началу вообще не ощущается.

— К нам Тихоня едет, — сказала Зима, когда Бекшеев почти доел суп. Боль отступала. И то гадостное чувство гнили там, внутри, тоже проходило.

— Это хорошо, — Бекшеев понял, что действительно рад. Не то, чтобы они успели близкое знакомство свести, но… лучше Тихоня, чем эти вот.

— Ага. А еще у нас выезд наметился, — она чуть наклонилась, уперев сцепленные руки в ноги.

— Куда?

— Северо-Западный край, как поняла, где-то около Городни. Это…

— Представляю. Примерно. И что случилось?

Котлета была отменной, с хрустящею корочкой. Стоило проломить её, и на тарелку вылилось озерцо сливочного масла.

— Голову отрезали. Следователю. А до того — еще одному парню. Пропал без вести. И не он один. Список прилагается. Прислали.

— Кто?

— А вот это… — Зима скорее оскалилась, чем улыбнулась. — Нам и предстоит выяснить…

* * *

Тихоня прибыл в половине восьмого. Он легко спрыгнул с верхней ступеньки вагона и огляделся.

— Эй! — Зима помахала рукой. — Мы тут… Слушай, он же ж еще поганей тебя выглядит!

Это было почти комплиментом. Правда не Тихоне.

— Эй… а я говорила, что надо Девочку брать… людей… и куда все пруться-то?

И Тихоня услышал. Обернулся. Взгляд его, скользивший по толпе, разномастной, суетливой, зацепился за Зиму. А губы растянулись в улыбке.

Он и вправду похудел и сильно.

Шея вытянулась и некрасиво торчала из ворота старой шинели, которую Тихоня накинул поверх старой же, застиранной добела, гимнастерки. Кожа обтягивала череп, отчего подбородок и нос Тихони казались несуразно огромными, а лоб, напротив, узким.

— Живой, — сказала Зима и хлопнула по плечу.

— А то, — Тихоня оскалился и во рту блеснул золотом зуб.

— Откуда…

— Да так… — он потрогал коронку языком. — С одним там… не сошлись характерами. Я ему в морду двинул. Он мне… случается. После вон оплатил коронку. Красивая?

— До одурения. Вещи?

— Все мое тут, — Тихоня хлопнул по мешку. — Куда поедем? Мне тут адресок один подкинули, чтоб на первое время остановиться…

— У меня остановишься, — сказала Зима жестко. — Все одно завтра отбываем. Скажи?

— Скажу, — Бекшеев протянул руку, которую Тихоня пожал осторожно, словно опасаясь сломать. И от этой осторожности снова резанула душу обида.

Вовсе он не инвалид.

— Тогда лады. Только я бы еще пожрал чего. Мне теперь жрать почти все время хочется. Госпожа… — это было произнесено с привычной Бекшееву почтительностью. — То есть ваша матушка говорит, что это нормально. Процесс восстановления и все такое.

Тихоня хлопнул себя по животу.

— Но жрать охота страсть.

— Будет, — пообещала Зима. — Софья что-то там заказала. И Сапожник подъехать обещался. Правда, один. Отуля уже не в том положении, чтоб по гостям разъезжать. Хотя от госпиталя, куда её все упрятать норовили, отбилась…

Зима что-то говорила.

Про Сапожника, который вроде как отказался идти в высший свет, но и пить бросил, и вовсе сделался на человека похож к превеликой радости его родителей. Про Отулю, принявшую очередные перемены судьбы то ли со смирением, то ли с радостью, по ней не понять.

Про Янку, как раз-то быстро на новом месте освоившуюся.

Про себя и дом нынешний, к которому она честно пыталась привыкнуть, а оно все не выходило. И с городом тоже тяжко.

Софью.

Только про дела не говорила, и Бекшеев молчал. Шел рядом, благо, Зима не спешила, да и Тихоня подстроился под чужой шаг. Так что просто шел.

И слушал.

Уже в машине, которую пришлось оставить близ вокзала, Тихоня глянул на Бекшеева и сказал:

— Ваша матушка сказала, что вы писать почти перестали. Очень расстраивается.

И упрек в глазах.

— Исправлюсь.

Тихоня кивнул и поинтересовался неожиданно:

— Тяжко?

— Да как сказать…

— Тяжко, — ответила за него Зима. — Я еще ничего. Я по следу только… а… он с ними беседы беседует. И как-то от так, что от этих бесед они и выплескивают, чего накипело.

— Подпороговое воздействие, — Бекшеев счел нужным пояснить. — После… пещеры. Не то, чтобы дар открылся и заработал, скорее уж одна из граней получила развитие. И практикуюсь вот…

— Ага. Практикуется… — Зима отвернулась, пряча выражение лица. Но и по голосу понятно, что практику эту она категорически не одобряла. Хотя, не одобряя, понимала, что нельзя иначе.

Нельзя.

А потому вздохнула едва слышно и продолжила:

— Ты бы знал, сколько в мире ненормальных. И главное, они ж нормальными людьми кажутся. До последнего. До… вроде и взял ты его, и доказательства есть, и сам не отпирается. А все одно поверить тяжко, что… что в голове человека такая… такое.

И рукой махнула.

А Тихоня кивнул и ответил:

— Потому-то нас и оставили тут… ну, на земле, стало быть. Я, пока в госпитале валялся, все думал и думал… про то, как оно раньше… потом… про Дальний. И Лютика. И… Молчуна… про все это дерьмище… раньше ж как, казалось, война закончится и заживем. А она закончилась, только ни хрена не легче стало. И я живу… живу-живу… помирать должен был бы, а все одно живу. На кой? А там и помереть не дали… и оказалось, что и сроку мне свыше отсыпали, душе грешной.

— Уверовал?

— Не знаю, — Тихоня покачал тяжелой головой. — В церковь заходил. Молиться пробовал, а не выходит. Как… как рука за горло держит. И снова злость. Такая от… кровавая, прям до безумия. Я и ушел. От греха, стало быть. Но не думать не выходит. Может… может, церковь — это для тех, у кого душа дерьмом не измарана. Но и такие как я, Господу нужны?

Бекшеев снова промолчал.

— Затем и нужны, что руки у нас, — Тихоня руки эти поднял, шершавые уродливые даже теперь, когда суставы вздулись, а ногти отливали лиловым, — крови не боятся. И привыкшие мы к ней. И стало быть, сумеем… сделать мир почище. А ты что думаешь?

Зима фыркнула и ответила:

— Думаю, что подкормить тебя надо бы, воин господень, а то не понять, в чем там душа держится.

И в этих словах была своя правда.

Глава 3

Правила охоты

В процессе проведения указанных выше охот разрешается добыча волка, шакала, лисицы, енотовидной собаки, вороны серой и сороки при любом законном нахождении охотника в охотничьих угодьях в целях охоты.

«Выписка из правил законной и безопасной загонной охоты на копытных и пушных животных…»

За карты Софья взялась ближе к полуночи.

Сперва ушел Сапожник, который вроде бы и был рад видеть, что меня, что Тихоню, и в то же время будто стеснялся этой радости, что ли. Или не её, но собственного преображения.

И того, что он вроде бы тут, но больше не с нами.

От и маялся мучительно.

Отпустили.

За ним Бекшеев откланялся, как всегда делами отговорившись. Мол, с Одинцовым надо бы связаться, проверить, что нам там на командировку выписано и выписано ли. И ждать ли адъютанта с командировочным. И вовсе вещи собрать, а заодно тысячу одну проблему решить, навроде той, кто туточки за начальство останется…

— Не мучала бы ты мужика, — сказал Тихоня, который уходить не стал.

Без шинели, в рубахе одной да штанах, что несмотря на пояс норовили съехать, он казался ожившим мертвецом. И я не могла отделаться от мысли, что нельзя его с собой тащить.

Что ему еще бы в госпитале месяцок побыть.

А то и два.

— Я не мучаю, — буркнула я. И уточнила. — А ты не помрешь в дороге?

— Не дождешься, — Тихоня дружелюбно оскалился. — Это я еще хорошо… видела бы ты меня раньше…

Не видела.

К счастью.

Письма писала, это да, хотя выяснилось, что донельзя муторное это дело. Что, вроде бы как в голове знаешь, чего написать надобно, а слова попробуй-ка подбери.

— Вы, когда отбыли…

— Тебя готовили к операции.

— Ага, Бекшеева какого-то своего… поклонника притянула, из самого Петербурга.

— Поклонника?

— Давнего весьма, мыслю. Как он её обхаживал… но ничего вроде мужик. Толковый.

Интересно, а Бекшеев знает про поклонника? Должен, особенно если поклонник давний. Хотя… сам Бекшеев из тех людей, которые до последнего не видят, что под носом творится.

Но говорить не стану.

Не мое это дело. И неправильно лезть в чужую жизнь, особенно людей, которым ты обязан.

— Он меня скоренько на стол определил. Порезали. Вроде махонькое что-то там отчекрыжили, а хреново было так… словами не передать. Думал, кончусь я там, в госпитале.

— Ты не писал.

— А на кой? Ты бы приперлась. И чего? Села бы у постельки? За руку держала бы да сопли со слезами бы роняла?

Это вряд ли. И Тихоня сам все понимает распрекрасно.

— Там… чего-то с этим… ну, с альбитом. То ли много его было, то ли мало, то ли вычерпал я… в общем, сами они разбирались. На двоих, с профессором. Он и уговаривал не помирать. Еще письма твои читали… всей палатой. Я ж там не один такой. Подопытный.

Вот же! Знала бы, три раза подумала бы, о чем писать.

— Я еще подумал, что если выживу, то к вам пойду. Что в этом смысл-то… ну и вот. Перевезли в пещеры те, там оно и легче пошло. Одно к одному. И не только мне. Там сейчас этот… — Тихоня поскреб себя за ухом. — Санаторий будет. Экспериментальный пока, но чуется, ненадолго…

— На тебе тоже…

— Экспериментировали? А то… оказалось, что если этот альбит в раствор, а после в кровь, то он, чего от заразы осталось, душит… правда, не только её. Тогда я второй раз чуть кони не двинул. Но ничего. Выжил с Божьей помощью.

Он сказал это очень серьезно. А после добавил:

— Раз выжил, то и послужу еще. Людям и… ему тоже.

А после сменил тон.

— Тебе Медведь пишет?

— И он. И Ниночка… все у них хорошо.

Только она все одно боится, что Медведь заскучает, что захочет вернуться к нам. И что Бекшеева скажет, что можно, что, мол, сердце она подлатает и все такое. Только не скажет.

И не допустит.

Но страх этот я понимаю. И Ниночке тоже письма пишу. Стараюсь. Злит, конечно, но… почему-то больше злит, когда ответного письма приходится ждать долго.

Надо будет черкануть пару строк, предупредить про отъезд.

— С твоим-то как? Бывшим. Уживаетесь?

— С Одинцовым? — я почесала за ухом Девочку, пристроившую голову на колени. — Никак. Мы тут. Он там. Заявляется порой. Доносит… всякое. В командировки отправляет.

— Ты ж не думаешь…

— Женат он, — сказала я. — Давно уже. И дети у него. И разошлись мы. И сходиться точно не станем. В прошлом это. А прошлое… пусть прошлым и остается.

Я уже научилась жить с этой мысль. И даже отделять себя от этого самого прошлого.

— От и ладно… пойду я, прилягу, пока можно, — Тихоня поднялся. — Вернемся, квартирку подыщу. А то не дело это…

— Места много, можешь…

— Могу, — отозвался он с лестницы. — Но не буду. Чего хорошего человека нервировать.

Вот и этот туда же.

Да с какого перепугу Тихоня решил, будто у нас с Бекшеевым что-то да есть? Такое, выходящее за рамки дружеских отношений? И главное, отрицать бесполезно.

— Да и бабу не приведешь… — донеслось с верхней ступеньки.

Это да.

Чужие бабы в нашем с Софьей доме не нужны.

— А ты уже о бабах думаешь? — крикнула я в ответ. И Девочка, подняв голову, присоединилась, тявкнула вопросительно.

— О бабах я думаю всегда! Но сейчас — исключительно на перспективу.

Вот же.

И почему улыбаться тянет? Может, потому что теперь я могу не опасаться за спину.

А потом Софья разложила карты. Пробежалась пальцами по разноцветным картинкам — одни потускнели, выцвели почти, другие радовали яркостью красок, и значит, недавно их создала. А она замерла, читая что-то, понятное лишь ей.

Дорога.

Это понятно, выезжать уже завтра, а сумку я не собрала.

Висельник. Неприятная карта, не помню, что означает, но явно ничего хорошего. Вон, вытянулся под деревом, согнув одну ногу в колене.

Дама какая-то.

И рыцарь ощетинился мечами, будто от нее заслоняясь.

— Я еду с вами, — Софка взмахом руки смешала карты, будто надеясь тем самым переменить судьбу.

— Нет.

— Да.

— У тебя клиенты!

— Надоели, — она чуть поморщилась.

— Сильно?

— Не представляешь… там, на Дальнем, как-то оно проще было. Приходили карточки, я делала прогноз, его записывали и отсылали.

— А тут?

— Являются сами. И требуют чего-то. Требуют, главное так… нагло. То одно не нравится, то другое… я им говорю, что не вижу вместе, а мне в ответ — посмотрите получше! — её раздражение было вязким, как густеющий мед. И Девочка заворчала. А мне стало совестно. Я ведь Софкиными делами не интересовалась. Вот совсем.

То есть сперва пыталась, конечно.

И секретаря ей наняли. Одинцов нанял, нашел тихую милую девушку. Как нашел и горничную, и кухарку, и садовника даже, потому как к дому сад прилагался, пусть и маленький. И с секретарем Софья разговаривала о своих раскладах да клиентах.

И мне показалось, что этого достаточно.

— Потом вообще заявляют, что все это чушь, что у меня лицензии нет и дар заблокирован, а потому ничего толкового я увидеть не способна.

— Идиоты.

— Не в этом дело. Я просто понять не могу, зачем они вообще идут? Если не верят, не слушают… зачем?

— Затем, что люди — вообще странные существа. Эти надеются, что ты скажешь, будто их брак будет счастливым, что дашь гарантию на это вот счастье. А когда ты гарантию не даешь, то проще обвинить тебя, чем признаться, что ошибаются. Люди… не любят совершать ошибки.

— Я еду с вами.

— Софья… если ты устала, я скажу Одинцову, он отправит тебя на…

— Сам пусть отправляется «на», — перебила Софья. И снова раскинула карты. Дорога. Висельник. И дева, что лежит на камне, а из пронзенной груди её течет кровь. И ниже, из крови, прорастают цветы. — Не в усталости дело. Вы едете в очень плохое место.

И новая карта легла поверх старых.

— Смерть, — Софья коснулась её. — Там ждет смерть.

* * *

Спала я хреново.

После таких-то предсказаний. Нервы же и у меня имеются, что бы кто ни думал. И снились похороны. Сперва в гробу лежал Тихоня, такой вот как сегодня, изможденно-тощий да в старой гимнастерке. Я пыталась докричаться, звала его, потому что точно знала — он не умер, а просто спит.

И надо, чтобы проснулся.

А все никак.

Потом Тихоня исчез, и в гробу оказалась голова Бекшеева.

В общем, проснулась я не в самом лучшем настроении. И в управление прибыла на взводе, чтобы увидеть Бекшеева, к счастью, совершенно живого и о чем-то вполне себе мирно беседующего с Одинцовым.

— Утро, — сказала я мрачно. — Отбываем или все отменяется?

— Нет. Я вчера запрос дал. Там новая голова.

— Чья?

— Завийского. Это следователь по особо важным. Приехал расследовать исчезновение Селюгина. Там и полагали, что найдет убийц, потому и не спешили докладывать. Вот…

— А нашли его? Голову?

— Именно.

— А остальное?

— Ищут. Третий день уже как.

Стало быть, шансов, что найдут немного. Интересно. Настолько, что раздражение отступает, а я чувствую азарт.

Охота.

Снова.

И с трудом сдерживаю улыбку. В ней изрядно безумия, и потому меня здесь тоже опасаются, чуть меньше Девочки.

— Софья с нами хочет.

— Хорошо, — Одинцов думает недолго. — Она при управлении не числится. Разрешить не могу. Запретить тоже.

Вот врет. Не краснея врет. Мог бы и запретить, и уговорить. Софья его слушает.

— Мне будет спокойней, что она с вами… и вот.

Одинцов вытащил связку одинаковых белесых камней.

— Носить, не снимая. В случае если ситуация выходит из-под контроля — разбить. Распоряжения начальнику жандармерии я отправил. Так что помощь придет. Но…

Особо рассчитывать на нее не стоит.

То есть, дураков нет нарушать прямой приказ, но и выполнить его можно по-всякому. Может, не нарочно, но Одинцов прав — всякое случиться может. Особенно там, близ границы.

— Альбит? — Бекшеев взял белесый кругляш в руку. На камешек-голыш похож, из тех, рекой вылизанных, что порой попадаются.

— Несущий контур — да, сердцевина — измененное серебро. Последняя разработка. В капсуле — заряженная пыль. Осядет на коже, на одежде, волосах. Этот маяк далеко не работает, но на сотню миль направление даст.

Хорошая штука.

И я молча протянула руку.

— Как-то вот… — Одинцов вложил камень. — Не знаю. Осторожней там, что ли… хоть самому отправляйся. Веришь, нет, предчувствие у меня на редкость поганое.

Верю.

Еще как верю.

Я ведь сон снила. И потому смотрю на Бекшеева, а вижу треклятую голову в гробу. И главное, гроб-то плохонький, наспех сколоченный. Не по чину такой.

Дрянные мысли. Несуразные. Но и отделаться от них не выходит. А потому предлагаю:

— Может, останешься? Там связь наверняка нормально работает. В Городне так точно. Да и села окрестные давно на проводах. Будем созваниваться. Тебе ехать ни к чему.

— Да… нет. Устал я тут.

И улыбнулся виновато.

Одинцов же отворачивается. А ведь может приказать. Может. Но не станет. И спасибо ему за это.

— Туржина возьмите, — взгляд у Одинцова тяжелый. — И думайте. Надо расширяться. Заявок приходит столько, что… не справитесь сами.

В этом он тоже прав.

Надо.

— Подумаю, что можно сделать, — к счастью, начальником у нас все-таки Бекшеев — я на сем чудесном посту две недели только и продержалась, едва на Дальний не сбежала. Бекшеев тоже не больно-то рад, но он в отличие от меня ответственный и отказываться от работы не умеет. Пока. А значит, ему и заниматься кадровым вопросом. Мы же с Девочкой так вот. Подсобим, если вдруг. Но нам не кабинет.

Нам бы в поле.

— Хорошо, — Одинцов кивает. — Я подберу пару десятков из тех, кто вроде толковый. А там поговорите… когда вернетесь.

— Обязательно.

Это обещание звучит странно. Неуместно.

Но…

Мы пожимаем друг другу руки. И Одинцов уходит. А мы с Бекшеевым остаемся. И еще Тихоня, который утром приехал со мной, а потом пропал где-то там, в необжитых глубинах особняка.

— Петрова забрали, — Бекшеев снова заговаривает первым.

— Ты уверен…

— Что забрали?

— Что тебе надо ехать.

— Надо, — Бекшеев смотрит прямо и слегка щурится, потому что свет в глаза бьет, слепит. — Я вчера пролистал, что есть. Записку эту вот. Снимки. Попытался данные поднять, да нечего пока. До наших архивов не дошло, а местные…

— На месте, — завершила я.

— Именно. Так что, приедем, может что-то да прояснится. Тем более вы есть… следы там и все такое.

Ну да.

Хотелось бы.

Иногда ведь бывает, что и вправду просто. Как Игоркиным, который промышлял у старого рынка. Свежее тело. Девочка. След. И сторожка с ведром, в котором нашелся и топор, и кровавые тряпки. Только вот предчувствие у меня дерьмовое.

На редкость.

И голова из головы не идет. Та, которая в гробу.

Глава 4

Волчьи тропы

«…а потому следует признать, что огромные лесные пространства на севере и востоке нашей страны, богатые пушным зверем и крупной дичью, фактически не посещаются охотниками, а потому и остаются неиспользуемыми. И перед государством стоит задача организовать промысловую охоту таким образом, чтобы…»

Из доклада князя Свержина, прочитанного на открытом заседании Думы перед Его императорским Величеством.

Поезда Бекшеев, говоря по правде, недолюбливал. Из-за тесноты, запаха и этого вот мерного убаюкивающего грохота. Из-за того, что вагон покачивается, и с ним покачивается столик, и чай, что стоит на этом столике. Серебристая ложечка вяло дребезжит, сталкиваясь с краем стакана.

И вообще что-то есть такое, на редкость раздражающее.

Нервы.

И голова, что второй день болит. Нехороший признак. И сказать бы. А то и вовсе отправиться бы к целителю, благо, Бекшеева в любое время приняли бы. И боль бы сняли. И вовсе бы здоровье поправили, то, что осталось.

Правда…

Бекшеев посмотрел в окно. Сумерки. И лес в них глядится сказочным, мрачным. Еще немного и вовсе на землю опустится тьма, укрыв и лес, и дорогу.

Целитель наверняка сказал бы, что Бекшеев перенапрягся. И ладно, если бы только самому Бекшееву. Так позвонит же матушке в лучшем случае, а в худшем — Одинцову, потребовав, чтобы его, Бекшеева, от службы отстранили ввиду плохого здоровья.

И тогда…

Он потер шею.

— Я дома с самой войны не была, — Зима устроилась напротив. И чай свой держала на коленях, обеими ладонями обняв подстаканник. — Честно говоря, и не тянет особо.

Девочка свернулась клубком, но уши её подрагивали. Она явно прислушивалась к каждому слову. А еще ей категорически не нравился поезд. И по тем же причинам, что Бекшееву — запахи, звуки.

И люди.

Людей в вагоне было много, пусть и отделенные тонкими перегородками, укрывшиеся в купе-норах, но они все же присутствовали.

— Правда, это не совсем дом. Мы дальше жили… от границы если. Или ближе? Сложно теперь разобраться. Смотря откуда считать. И в Городенской волости мне бывать не приходилось. То есть, может и случалось забрести во время охоты, но это так… а чтобы осознанно, так и нет.

— Расскажи, — попросил Бекшеев, ослабляя узел галстука.

— Да сними ты его вовсе, — она поставила чай на столик и потянулась. — Дай сюда. Вот так… голова давно болит?

Соврать бы. Но почему-то не получается.

— Второй день.

— К целителю ты не пошел.

— Нет, — странно, но сейчас Бекшеев чувствует себя на редкость глупо.

— Дурак ты…

— Какой уж есть, — пальцы у нее теплые. И с пуговкой на рубашке справляются быстро. Даже чересчур. Дышать и вправду легче. Может, дело в том, что воротничок тугой?

— Боишься, что отстранят? — взгляд внимательный. И руку не убирает. Правда, дверь вдруг идет в сторону и в купе просовывается голова Туржина.

— Звиняйте, — хмыкает он. И дверь закрывает. А Зима морщится.

— Слухи пойдут, — Бекшеев опять чувствует себя виноватым. И пытаясь загладить, скатывает галстук в комок, который отправляет в карман пиджака. А потом, поддавшись моменту, и сам пиджак снимает, чтобы пристроить на крючке.

— Одним больше, одним меньше, — Зима отмахивается. — Они и так уверены, что мы любовники. Так что… хочешь, попрошу Тихоню, чтоб он ему морду набил?

Бекшеев представил.

Хмыкнул.

И рассмеялся.

— Это окончательно убедит всех, что я слабак и мамочкин сынок. И еще инвалид. Хотя… справедливости ради, все так и есть.

— В жопу справедливость, — Зима забралась на полку с ногами. — А к целителю заглянуть надо. Приедем и найду кого… это не дело, Бекшеев. И отстранить тебя не отстранят. Скорее уж возьмут в штат кого, чтоб по пятам ходил и давление тебе мерял.

Бекшеев представил и содрогнулся.

— Схожу, — пообещал он. — Вот как только найду… а ты не увиливай.

— Я не увиливаю!

— Увиливаешь. Рассказывай.

— Я там не была…

— О том, где была, — он чай пригубил. Тот, несмотря на зачарованные подстаканники уже начал остывать, но зато был сладким-сладким. — Информация, Зима. Чем больше информации, тем мне легче.

— Информация… — протянула она. — Как-то вот…

И замолчала.

Повернулась к окну, за которым тьма сгустилась. Поезд и пошел как-то мягче, что ли, будто задавшись целью убаюкать всех, кто был.

— Эти головы могут быть частью какого-то ритуала? — Бекшеев ощутил, как сумрак пробирается внутрь вагона. И ему не помеха желтый свет фонарей. — Их выставили довольно демонстративно, и в этом есть свой смысл, но… какой?

— Нет.

— Смысла нет?

— Богам давно не приносят в жертву людей, — Зима отвела взгляд от окна. В сумерках черты лица её становились мягче. И кажется, еще немного и Бекшеев увидит ту девочку, которая навсегда осталась в лесу где-то под Менском. — Когда-то давно… да и то сейчас споры идут, насколько знаю, правда это или выдумка. Главное, что давно… да… и не все боги таким жертвам рады. Старуха… была у нас одна, жила при доме. Она говорила, что иногда люди сами идут к богам. Несут им свою жизнь в дар. Если хотят попросить о чем-то… о ком-то. Скажем, за ребенка больного, чтобы поправился. За… пропавшего… не знаю, за что. Главное, что дар должен быть добровольным. Именно решением самого человека, а не когда его там покупают или вынуждают. Что если за деньги или вынуждают, боги видят. И не примут. А еще и наказать могут тех, кто… нельзя врать богам.

Она опять замолчала.

Впрочем, ненадолго.

— А вот скотину порой подносили. По праздникам там или тоже когда поклониться хотели. Попросить. И головы отрезали…

— Как этим?

— Не знаю, — Зима покачала головой. — Смотреть надо. Хотя… что я там высмотрю? Мне тогда и было-то… да и девка. Кто девку к серьезным делам пустит? Нет… надо попросить кого из жрецов. Если, конечно, там вообще община будет.

— А может и не быть?

— Может. Война по губернии прошлась мелким гребнем. А таких, как мы, выкашивали… выискивали. Не уверена, что вовсе хоть кто-то да уцелел.

— Поищем.

— Да и потом… церковь язычников не жалует.

И это тоже верно. Пусть Император и даровал свободу веры, но одной свободы недостаточно.

— Приедем — посмотрим… головы вот только. Не получается.

— Что с головами?

— Их оставляли. Богам отдавали кровь. И оставляли головы. На капище. И даже потом, когда один череп оставался, его вешали на частокол. Там все-то вокруг в костях было…

Именно поэтому язычников побаивались.

— Но унести голову с капища… это оскорбить богов. Так что нет, думаю, язычники тут не при чем, — Зима все-таки села и покосилась на дверь. — Пойду я. Тебе отдохнуть надо.

Бекшеев тоже поднялся.

— Провожу.

— До соседнего купе?

— Мало ли…

Лениво поднялась Девочка, потянулась, всем видом показывая, что прекрасно и без Бекшеева они обойдутся. Во всяком случае здесь. Впрочем, взгляд у нее был по-женски лукавый.

— Спокойной ночи, — сказал Бекшеев уже у двери.

И ему ответили:

— И тебе. Травы не забудь выпить… и целитель! Завтра же!

А потом дверь закрылась, и Бекшеев остался один в длинном узком коридоре. Под потолком горели светильники, причем ближайший подмигивал, и этот, мерцающий свет, порождал новую боль. Чтоб вас всех… и главное, чувствует себя Бекшеев редкостным дураком.

Сна же ни в одном глазу.

И в купе возвращаться желания нет. Одно на троих. И значит, весьма быстро появится Туржин. Говорить ничего не скажет, но достаточно будет и ухмылки…

Чтоб вас…

Заниматься надо.

Упражняться. В зал вот сходить спортивный. Или тренера нанять, который, раз уж Бекшеев сам не способен, проследит за распорядком, графиком и иными важными вещами.

Бекшеев похромал к выходу.

Из приоткрытой двери донеслось:

— …с любовницей своей едет… только, девочки, я вам так скажу… ей до вас далеко… страшная до жути. Прям смотришь и…

Кулак сжался.

И разжался.

И Бекшеев, стараясь двигаться тихо настолько, насколько возможно, прошел дальше. В тамбуре было пусто, а через откинутое окно проникал свежий воздух. Он пах тем же раскаленным железом, дымом и еще самую малость — распаренным за день сосновым лесом.

Бекшеев просто стоял и дышал, чувствуя, как отпускает.

Головная боль.

Страхи.

И все-то, что в душу нанесло…

…но головы, как бы парадоксально ни звучало, не шли из головы. Тел ведь не нашли. Следовательно, кто бы ни убивал, он знал, как избавиться от трупа. А это не так-то просто. Впрочем, там ведь, судя по карте, леса кругом… и болота есть, и озера, и болотные озера, которые почти врата в бездну.

Это не город, где покойника поди-ка пристрой. Вот и пристроил ведь.

Но что мешало избавиться и от голов?

Ничего.

Тем паче, если хотя бы часть списка из того письма действительно жертвы, то прежде убийца и избавлялся от тел целиком. Следовательно, выставлены головы были нарочно. Во устрашение? Нет… иное… будто приглашение?

Своеобразное.

Или даже вызов?

В ушах зашелестел голос Сапрыгина. Тихий бледный человечек, кладбищенский сторож, который жил тут же, при кладбище. И на кладбище высматривал жертв.

— …пойми, это сильнее меня, — он раскаивался и вполне искренне плакал на допросе, и каялся, каялся, то начиная неистово креститься, то спохватываясь, что к таким, как он, небеса не проявят милосердия. — Оно внутри сидит. То молчит, молчит… долгехонько молчать может. Будто засыпает. Забаюкивает его смертушка.

Сапрыгин выбирал всегда молоденьких хрупких блондиночек.

Вторая странность. Пусть пока информации по таким убийцам собрано и немного, но все, с кем доводилось сталкиваться Бекшееву, предпочитали жертв слабых.

Женщин.

Детей.

Подростков на худой конец. Или стариков. Тех, с кем легко было справиться. А тут…

— …но проснется и давай душу мучить. Сперва даже думаешь, что уж на этот раз справишься, ан нет… день за днем, день за днем… и оно все сильней да сильней. И в голове уже одна мыслишечка остается — как бы унять, убаюкать вовнове.

Он был худым, изможденным даже, будто собственное безумие, раз за разом толкавшее Сапрыгина на убийство, высасывало соки и из него.

— И всякий раз уже после, как оно очухаешься, поймешь, чего утворил, так прямо выть охота… а оно, там, внутрях, унимается. Засыпает. И всяк раз божишься, что теперь уже насовсем.

Здесь же мужчины.

Мужчины.

Молодые. Физически сильные? Могло ли статься так, что сильными они не были? Прошедшая война оставила глубокий след. Раненые. И… нет, возраст не тот, разве что те, кто постарше. Что до других, то… голод? Болезни? И то, и другое ослабляло организм. И вполне могло статься, что те мужчины были не так уж сильны…

Хотя…

Нет. Слишком уж натянуто. Там, в списке, тридцать шесть имен. Даже если поделить список пополам — наверняка, некоторые попали в него случайно, остается много. Слишком много, чтобы рассчитывать, что все они слабы.

Нет… и головы эти.

Колеса поезда уже не грохочут, стучат мягко, убаюкивая, успокаивая. И все-таки слышен все тот же голос.

— Веришь, господин начальник, я даже радый премного, что меня вот… — Сапрыгин поднимает руки, стянутые наручниками. Браслеты их выделяются на загорелой дочерна коже. Пальцы полусогнуты, скрючены будто. — Что остановили меня.

— И что мешало сдаться? — спросил тогда Бекшеев.

А Сапрыгин поглядел на него, как на дитя малое.

— А то и мешало. Я ж живой-таки… я ж знаю, что теперь мне дорога одна, да… а не охота. Пулю в башку не охота, господин начальник. И помирать тоже.

Вздох.

И за окном мелькает тень. Дерево подобралось к дороге слишком уж близко. Черное в черной ночи оно появилось и исчезло.

А мысли остались.

Тягучие, как эта вот дорога. Но голову отпустило, и значит, не все так плохо? Или все-таки…

А может ли статься, что головы эти — молчаливая просьба? Как у того же Сапрыгина? Что убийца устал убивать? Но сам не имеет сил остановиться? И таким вот, своеобразным образом, он подает сигнал? Просьбу о помощи?

Бекшеев поморщился.

С точки зрения нормального человека его теория отдавала безумием. Но тот, кто оставил эти головы, нормальным определенно не был.

Скользнула дверь, тугая, отворялась она с трудом, тем более человек, её отворивший, изрядно утратил былой силы.

— Прячешься? — осведомился Тихоня.

— Думаю, — поправил его Бекшеев. — Головы эти… зачем? Если убивал давно. Если никто ничего не понимал. Дел не заводили. Точнее какие-то были, о пропавших, но… их ведь не объединяли. И о существовании серийного убийцы никто не знал.

— Как-как? Как ты его назвал?

— Не я. Термин просто удачный. Так назвали одного безумца, который жил в Америке. В прошлом веке. Он не просто убивал людей. Он выстроил отель. В несколько этажей. Внизу были аптеки и магазины. Имелись и номера для постояльцев. И нормальные, и те, из которых живым не выйти. Он устроил настоящий лабиринт. Лестницы, что ведут в никуда. Двери, что открываются лишь снаружи. Комнаты изолированные, которые можно наполнить газом. Или иные, с хорошей звукоизоляцией, где люди просто умирали от голода и жажды. Были там и желоба, чтобы спускать тела в подвал.

— М-да, — Тихоня поежился и поднял руку к шее.

Крестик?

Тот самый, подаренный им и вернувшийся? Спрашивать неудобно.

— Взял, — пояснил Тихоня. — Все же отца. Да и… он бы не был против. Пусть в доме Божьем нет места, таким как я, но как-то оно… спокойнее. Так что с этим стало?

— Арестовали его. Сперва за кражу лошадей. Потом — за мошенничество. Дальше все вскрывалось потихоньку. Хотя… количество убитых им людей до сих пор не известно[1]. В конце концов его повесили. И умирал он долго… ну а когда описывали преступления и применили термин. Мне он кажется подходящим.

— Повесили — это хорошо…

— Есть мнение, что подобные люди больны, — заметил Бекшеев, глядя в окно, впрочем, темнота за стеклом стала вовсе кромешной и разглядеть что-либо не представлялось возможным. — И что необходимо их лечить. И что сами они глубоко внутри осознают свою болезнь. И желают, чтобы кто-то остановил их.

— Серийный, значит, — повторил Тихоня. — Убийца…

Он оперся на стену. И замолчал.

Так и молчали, глядя в темноту. Долго? Кто его знает. Может, и вечность. Но навряд ли дольше пары минут.

— Был у нас… один… я уж на что злой, а он и вовсе… то есть он-то как раз не злой. Только… нравилось ему это дело. Допрашивать. Так нравилось, что наши его боялись, — Тихоня оперся на стену и голову запрокинул. — Я-то от ярости разум терял. А он… он всегда спокойный. Вежливый. Улыбается. И никому-то дурного слова не скажет. Со всеми такой… и с девками ласковый. Цветочки, конфеты или хотя бы сахар… паек у нас особый был. Но если уж дело… ломались у него быстро. Только он все одно не останавливался. Потом… ушел. Поговаривали, что особисты забрали. Уж не знаю, работать или же… в общем, и знать-то не хочу особо. Дело в другом. Мы… однажды в рейд пошли. Глубоко… в смысле, далеко и долго. Земли еще те, занятые. И языков с собой таскать не станешь. Выпотрошил и в расход. Он сам попросил, чтобы ему оставляли. Сперва он убирал за собой. Только волос прядку на память брал. Оборачивал так ниточкой. Аккуратненько. В бумажку. И подписывал. Номерочком… и прятал, да. В кисет. У всех в кисетах табак, а у него — волосья мертвых фрицев. Ну так вот. Уже как назад пошли, он повадился руки отрезать. Мертвякам. И выставлять, так, чтоб видно.

— Зачем?

— И галочку рисовал. Кровью. Типа знак его. Мы тоже спросили, мол, на кой? А он ответил, чтоб знали, стало быть. Что его дело. Чтоб его и искали. И взять попробовали… если смогут. У них же ж тоже свои специалисты имелись. Так вот… он не хотел, чтоб его поймали. И останавливаться не хотел. Он вызов кидал. Вроде как…

Вызов?

Мысль была не то, чтобы неожиданной. Скорее уж обидно, что пришла она в голову не Бекшееву. И от этой обиды голова вновь разболелась, намекая, что время-то позднее. И отдыхать надо.

— Спасибо, — сказал Бекшеев. — На вызов, пожалуй, похоже… отсюда и наглость.

И то, что погибли оба следователя.

Не пропали, отнюдь.

Их и выбрали именно для того, чтобы внимание привлечь.

Тогда и письмо мог прислать… нет, это уже чересчур. Бекшеев остановил себя. Завтра. Он доберется до места, осмотрит лично все. Тогда и решит…

— Этот ваш… Туржин, — Тихоня отлип от стены. — Мне не нравится. Громкий. И болтает много. Еще и дурак.

Почему-то слышать подобное было весьма приятно.

[1] Ге́нри Го́вард Холмс (англ. Henry Howard Holmes; настоящее имя Герман Уэбстер Маджетт, англ. Herman Webster Mudgett) — первый официально зарегистрированный американский серийный убийца. Биографию и деяния желающие могут почитать сами. И да, не для слабонервных.

Глава 5

Место

«Стоит помнить, что пышный рукав в сочетании с кружевной отделкой по-прежнему в моде, однако следует отдавать предпочтение кружеву узкому, мягких оттенков. Да и вовсе избегать излишней вычурности, отдавая предпочтение прямым и простым, чистым линиям…»

«Мода Петербурга»

Софья осторожно оперлась на руку Тихони. А тот просто взял и снял её с лестницы, чтобы поставить рядом с чемоданами.

— Стой тут, — велел он строго. И нахмурился.

Солнце.

Солнце наполняло старую станцию. Оно высветлило стены вокзала, что виднелся неподалеку, светом скрывая старые шрамы от пуль и осколков. Оно растеклось по платформам, плеснуло теплом на и без того раскаленные вагоны. И Девочка, растянувшись на перроне, раскрыла пасть. Бока её вздымались, а синеватый язык свесился до самых почти лап.

Жарко.

Очень жарко. И жара какая-то влажная душная. Предгрозовая. Пусть на небе ни облачка, но меня не обмануть.

— Давай, поспешай, — проводник мялся, то и дело кидая взгляд на часы. Стоянка здесь длилась две минуты, которые явно подходили к концу.

Поезд издал протяжный гудок, предупреждая.

— Все, — Тихоня окинул взглядом и нас, и чемоданы. — Давай, двигай…

— Погодь! — спохватился Туржин. — Я сигареты, кажись, оставил…

Проводник ловко вскочил в вагон и лестничку поднял, явно торопясь.

— Новые купишь, — Тихоня, пусть был ниже, но на Туржина умудрялся глядеть сверху вниз и снисходительно, что Туржина бесило до крайности.

— Разоришься покупать… — буркнул тот в сторону.

Я огляделась.

Станция… как станция. Обыкновенная. Простенькое здание в четыре стены и два окна. Некогда ему досталось, но не так уж и сильно, коль устояло. Окна заменили. Стены покрасили и красили, верно, каждый год. Нынешняя белизна успела запылиться, но не так, чтобы вокзал казался вовсе уж грязным.

Пара путей, что пролегли по высокой насыпи. И бетонная плита платформой.

Неказистая будка туалета, видневшаяся чуть в стороне.

Дорога.

— А встречать нас не должны? — поинтересовался Туржин, с раздражением пиная камушек, который с шелестом полетел с насыпи. — Какого мы вообще тут? На же ж вроде в Городню…

— Вроде, — Тихоня осматривался совсем иначе. И взгляд его прищуренный скользил по лесу, что поднимался слева и справа монолитными зелеными стенами. — Нам в Бешицк, это уездный городишко. Отсюда будет верст пять. Но можно сперва до Городни, а потом уже от Городни и до Бешицка, пересадкою. Аккурат к вечеру и прибыли бы.

Девочка лениво поднялась и, отряхнувшись, тявкнула.

Нас и вправду встречали.

Сперва я почуяла запах, такой вот характерный — бензина и масла. Его принес ветерок. А следом донеслось кряхтение мотора. Старенький грузовичок выполз к станции, у которой и замер.

— Вот… гадство, — Туржин поглядел на небо. — А…

— Хватит ныть, — Тихоня сбежал с насыпи.

— Воздух здесь чудесный, — Софья так и стояла, в светлом льняном платьишке, совершенно неуместном в этой вот глуши. И шляпка её соломенная, украшенная атласною лентой, казалась чуть ли не издевкой. — Лесом пахнет. Земляникой… земляника скоро поспеет. Обожаю землянику. А вы?

Она повернулась к Туржину.

— Я? — тот слегка побледнел. — Я… как-то вот…

— Она очень полезна, — наставительно произнесла Софья. — Правда, Алексей Павлович?

И улыбнулась так, лукаво.

— Правда, — согласился Бекшеев. — Прошу… судя по жестикуляции Тихони, это и вправду за нами…

А навстречу по насыпи уже бежал парнишка. Одной рукой он придерживал картуз, что норовил свалиться с кучерявой головы. Другой же — штаны, слишком просторные, пожалуй.

Смешной.

— Рядом, — сказала я Девочке.

Та широко зевнула и подошла, чтобы плюхнуться рядом.

— Доброго дня! — крикнул запыхавшийся паренек. — Вы извините, пожалуйста. Я просил транспорт выделить, а Михалыч сказал, что нету. Пока с ним, пока то да сё… еще и заглох по дороге! Думал, что все уже. Но как-то ничего… назад доползем.

Туржин выругался, тихо, но с душой.

— Я Васька… в смысле Василий Ерофеев, — паренек убрал руку с картуза. И штаны отпустил. — Не подумайте… я тут, при участке состою. Пока вольнонаемным числюсь. Помощником. Вот… но так-то обещали, что в жандармы возьмут. Потом. Позже.

Он шмыгнул носом, и улыбка стала еще шире.

— Так это… вы того… залезайте! — предложил он. И к чемодану потянулся. Кажется, Девочка нисколько его не испугала.

Она от удивления и рычать не стала, когда Васькина, покрытая царапинами, пылью и, кажется, самую малость черной смазкой рука ухватила чемодан за ручку.

— Погодите, — мягко остановил паренька Бекшеев. — Нас должны были встретить.

— Ну так, — Васька ничуть не смутился. — Я ж встретил!

Действительно.

— Вы не подумайте. Я с малых лет баранку кручу. Сперва на хозяйстве, но Анька, сестра моя старшая, погнала. Мол, чего мне на хозяйстве, когда в люди выбиваться надо. А я ей, что я и так в людях! Она же ж одна… теперь и вовсе одной боязно. Из-за того… ну, того…

Васька не умолкал.

Не знаю, волнение ли его сказывалось, или же он сам по себе отличался говорливостью, но бодрый голос его изрядно действовал на нервы.

Это просто нервы на пределе.

Это просто…

Лес. И тот, кто в лесу живет.

— …а еще в том годе я Семенову помогал. Он попросил. Сам пришел, между прочим. Так и сказал, мол, Анька, Васька у тебя парень толковый и грамоте обучен, и рукастый, я самолично у Шапошникова за него просил… — чемодан рукастый еле-еле поднял, но упрямо волок, пыхтя от натуги. Туржин подхватил свой и демонстративно зашагал вперед, туда, где стоял грузовик. Бекшеев закинул на плечо рюкзак, взялся за Софкин кожаный чемоданчик и к моему потянулся.

— Справимся сами, — Тихоня с легкостью взлетел на насыпь. — Воздух тут… песня, а не воздух! Лесом пахнет! Почти как на Дальнем, а то эти ваши столицы… дымища одна.

Мой рюкзак он закинул на одно плечо, свой — на другое. А я взяла Софью под руку.

— …так и повадился помогать. Мне даже мотоциклу отдали! — хвастался Васька. — Сперва. Правда, битую, она еще от одного немецкого охфицера осталась, его давно уж застрелили, но и мотоциклу…

— Смерть, — тихо сказала Софья. — Рядом…

Я оглянулась.

Прислушалась.

И мысленно окликнула Девочку, которую тоже волновали звуки и запахи. Манили. Дразнили. И звали туда, где колыхались по-над стеной лещины старые матерые сосны.

— Извини, — Софья тотчас отряхнулась. — Это все дорога… и предчувствия. Иногда теряешься. Граница, где предчувствия и где ты сам их выдумал, она стирается на раз. Легко переступить и не заметить.

— Ничего. Справимся.

Лес смотрел на нас.

Лес был иным, чем на Дальнем. Он видел. Помнил. И я вдруг вспомнила. Тонкие нити-тропинки, что пробираются меж огромных стволов. Запах. И капли смолы, выползающие из трещин, покрывающие кору тончайшим липким слоем. Заденешь волосами, в жизни после не вычешешь.

Тогда у меня были длинные волосы.

Коса — девичья краса.

И гребень, свой, собственный, отцом с ярмарки привезенный, как знак того, что я уже взрослая, я… гребень остался где-то там, в другом лесу, пусть он и походил на нынешний.

— …и я его поправил! Никто не верил, а я вот сумел…

— Молодец, — похвалил Бекшеев. — Сколько тебе лет-то?

— Шестнадцать…

— А на самом деле?

Парень смутился слегка, а после ответил.

— Шестнадцать. Будет. Через месяц уже!

Совсем мальчишка. Хотя… мне ведь тоже пятнадцать было, когда все… и я считала себя взрослой.

— А родители твои где?

Туржин стоял у грузовика, явно маясь неразрешимою задачей. То ли в кабину лезть, место занимая, то ли все же уступить это место начальству.

— Софья, сядешь впереди. Зима, ты тоже, — Бекшеев на раз решил чужую моральную дилемму. — Девочка с нами поедет.

— Зубастая тварюга! — оценил Васька. — А погладить можно? Руку не сожрет? У Аньки тоже кобель был. Раньше. Здоровущий такой! Я на ем еще катался когда! А потом издох. Старый уже. Я говорил Аньке, что нового завесть надо. Тем более когда я на службе…

Это он произнес важно, с чувством собственного достоинства. И сигаретку вытащил из-за уха. Правда, была та мигом реквизирована Тихоней.

— Рано тебе еще курить, — сказал он и убрал сигаретку в карман.

Васька насупился.

— Анька вот тоже ворчит все… а я же ж уже большой!

— Больше некуда, — хмыкнул Тихоня.

Но сигаретку не отдал.

— Ехать-то далеко? — Тихоня оперся на борт.

— Да не, туточки близко. Напрямки. По старой дороге. Ежели не заглохнем, но не должны уже ж! — Васька быстро позабыл обиду. — И не думайте! Я там подметши! И ковер положил. И лавки вона накрыл, чтоб мягчей было.

Девочка потянулась к мальчишкиной ладони.

Втянула запах её. И фыркнула. Наверняка от руки пахло табаком. Да и от самого Васьки, причем сейчас, когда я притерпелась к окрестным ароматам, именно табачная вонь ощущалась остро и резко. Курил он явно давно и немало.

А еще, даже сквозь эту вонь от Васьки все равно пахло кровью. Старой. Такой крепкой, терпкой, которая имеет обыкновение въедаться в кожу. И запах заставил насторожиться не только меня. Девочка тихонько заворчала, оскалилась, правда, скорее для порядка, чем и вправду желая напасть. Но Васька руку одернул.

— Чегой это она? — и отодвинулся на шажок. Вопрос прозвучал донельзя жалобно.

— Кровью пахнет, — я сама потянулась к нему, позволяя телу измениться. И верно, запах стал резче. И крови, и… дыма. Навоза?

— Так… это… мы третьего дня свиней били. С Анькою, — жалобно произнес Васька. Он смотрел на меня с ужасом и… восторгом? Совершенно неуместным детским и искренним. Необъяснимым, ведь нормальные люди измененных боятся. — Она попросила сподмогчи, потому как Генрих, это ейный помогатый, прихворнул. Да и так вдвойгу им тяжко управиться. Там же ж свиньи две, еще пара поросяток. Заказ большой. Надобно и бить, и кровь сцедить, и тушу осмолить, обскоблить. Потрошить.

Васька принялся перечислять все-то, что требовалось сделать. А я успокаивалась.

Этак, Зима, ты и вправду свихнешься.

Кровь свиная. Не то, чтобы по запаху отличить могу, но уж больно сочетание характерное. И паленым волосом тоже пахнет, и шкурой.

Точно.

Свиней здесь многие держат.

— Вчерась вон целый день колбасы крутила да сало солила. И на рынок опять же ж надо было. Но это не вчерась, это когда били. С парным-то… и еще колбасы после делала. Завтра повезет одни. А другие повесит. Сушит она их… и полендвичку тоже ж, вы, небось, такой и не едали в своих столицах! — Васька окончательно успокоился.

Да и я тоже.

И только Девочка нервно ушами подергивала. Для нее запах крови был однозначен. Я положила руку на загривок и дернула слегка: угомонись.

— Ну так чего? — спохватился Васька. — Едьма? Вас же ж еще обустраивать надобно! Мне так и велели. Мол, встретить, чтоб честь по чести и обустроить. Я уже ж и договорился-то. У тетки Маврухи дом есть. Там ейный сын жил прежде, с женою, стало быть. А его после уж немцы расстреляли. И жену. А Мавруха деток к себе прибрала. Глядит и ростит. А дом пустой. Не подумайте, за ним глядит, аккурат приезжих и пущает, но публику хорошую, чистую… вы сажайтеся, сажайтеся!

Он поспешно открыл дверь, и я помогла Софье подняться в кабину. И сама залезла.

— Смерть может быть свиной? — уточнила зачем-то, хотя совершенно точно знаю, что смысла в таких предсказаниях немного.

— Может. Наверное. Я не знаю, — Софья поправила шляпку так, чтобы край её прикрывал глаза. — Я потом полный расклад сделаю…

— Ну, — Васька с обезьяньей ловкостью вскарабкался на водительское место. — Там эта, сейчас погодьма чуть и поедем.

— Хорошо, — я понятия не имела, о чем говорить с этим, по сути совершенно незнакомым человеком. — А тебе не страшно?

— Чегой? — удивился Васька.

— Лес тут… — я махнула рукой. — И убийца в нем… не боишься?

А ведь мальчишка вполне на роль жертвы подходит. Пятнадцать? В это одежде он выглядит постарше. Да и в целом крепкий, ловкий.

И один.

Мотор опять же заглох. Наверняка, такое случается частенько. В кабине вон пахнет дымом и бензином, и еще железом, маслом. Всем тем, что заставляет меня морщить нос.

— Анька вон тоже бурчит, чтоб оружию с собой носил, — Васька положил руки на руль, заботливо оплетенный кожей. — Матвей Федорович, это начальник наш, Шапошников, так сказал, что мне еще не положено, что шестнадцати нету. И что вовсе свое оружие сдать надобно, потому как незаконно это, без разрешению. Анька-то себе разрешению выправила. А я от…

Он пошарил за сиденьем и вытащил короткую крепкую дубинку.

— Мне пока хватит. Вы не думайте, — сказал Васька вполне серьезно. — Я же ж крепкий. Да и то… я ж вырос туточки. И лес добре слышу. Ко мне так просто не подойдешь.

Я вздохнула.

И промолчала.

К чему тратить время попусту. Он, как и многие, кто был до него, полагает себя бессмертным. Что ж, надеюсь, что этот убийца оставил след и дело закончится быстро.

В стенку постучали. И Васька, спрятавши дубинку, весело сказал:

— Трогаем! Только вы держитеся, дамочки… а то трясти будет!

И не соврал, поганец этакий.

Глава 6

Поедь

«Поедью именуют следы от кормившихся в оном месте зверей и птиц, по которым опытный охотник может…»

«Толковый словарь юного охотника»

— Да чтоб всех вас… — Туржин честно попытался удержаться, когда грузовик качнуло влево, но все одно съехал с лавки вместе с покрывалом, на эту лавку заботливо наброшенным.

Грохнули чемоданы, сваленные тут же.

— Мы тут… сейчас… навернемся.

— Говоришь много, — оборвал его Тихоня, который выглядел расслабленным, словно совершенно не мешали ему ни тряска, ни мешанина запахов, царивших внутри кузова.

Как ни странно, подействовало.

Туржин опалил Тихоню взглядом, но поднялся и молча вернулся на место. Покрывало и то поправил. Молчание, правда, долго не продлилось.

— Стало быть, нам тут не рады, — сказал он иным, спокойным тоном. — Если выслали это…

— Скорее всего, — Бекшеев надеялся, что он-то усидит. Самодельные лавки были прикручены на совесть, да и поручни имелись, но дорога явно оставляла желать лучшего. — Мы чужаки. Начнем расследование. Копаться будем. Как знать, чего на копаем.

— И на кого, — добавил Тихоня.

— И что делать?

— Работать, — Тихоня поглядел на Туржина снисходительно. — Мешать прямо не посмеют, но по-тихому гадить будут.

Бекшеев подумал и согласился.

— Скорее всего попытаются убедить, что никакого серийного убийцы здесь нет.

— А головы?

— А головы… мало ли. Может, местные браконьеры шалят. Или там контрабандисты тропы делят. Граница-то близко. Да и леса тут старые, в них много кто скрываться может…

Пусть времени со времен войны прошло изрядно, но совсем уж сбрасывать со счетов данную версию не стоило.

— А если они правы? Если это и вправду… ну… местные?

— Что местные — факт, — Бекшеев уже думал. — Чужой не сумел бы спрятать тела так, чтобы их не нашли. Да и в подобных городках почти все чужие на виду. А вот браконьерам с жандармерией ссориться не с руки. Как и тем, кто тайными тропами ходит. И потому первого паренька они могли бы убить. Случайно там. Намеренно. Но вот следователей… убийство следователя — это всегда шум. Вызов. И местные, пусть нас и не любят, но землю будут рыть на совесть. А как местные, они наверняка знают, кто там с тихими делами связан. Их первым делом и тряхнут… нет, причина тут в ином.

Туржин с кряхтением оперся на лавку и проворчал.

— Умеете вы… психов найти.

— Это не я, — сказал Бекшеев и получилось, что он словно оправдывается. — Это скорее наоборот, они меня находят.

Правда же.

Машину тряхнуло, а после грузовичок и вовсе опасно накренился.

— Да чтоб тебя…

Он рухнул на все четыре колеса с грохотом и скрипом. И упрямо двинул дальше.

— Он нас точно угробит раньше вашего ненормального… — Туржин вцепился в лавку обеими руками. — Если мы доедем живыми, я…

Грузовичок повело влево и зубы Туржина громко клацнули, а потому сказать, что именно он собирался сделать, не получилось.

Ну и пускай.

Доедут.

Куда они денутся.

* * *

Городок был невелик — три тысячи жителей, церквушка, торговая площадь да дома в два этажа. Те, что поближе к площади. Они и сложены были из желтого кирпича, крытые нарядною новой черепицей. Те, что дальше — деревянные, одни поновее, другие и вовсе поставлены были во времена незапамятные, а потому вросли в землю по самые окна. Да и окна те, махонькие, кошке не протиснуться, заставленные мутным толстым стеклом, прикрывались еще и ставнями, словно избы опасались впустить слишком много солнечного света. Дымили трубы. Пахло навозом и сеном, и скотиной, которую держали во дворах. На дороге копошились куры, а ближайшую лужу, весьма солидных размеров, оккупировала стая гусей.

Грузовичок остановился перед этой самой лужей.

И Бекшеев с облегчением выдохнул. Оно, конечно, за городом дорога стала получше и трясти почти не трясло, но вот местную брусчатку он все же прочувствовал, что ногой, не ко времени разнывшейся, что всем своим организмом. Одна радость, голова болеть перестала.

Хорошо.

Туржин с легкостью спрыгнул, не отказав себе в удовольствии пнуть чемодан. И Тихоня, глянув в спину, сказал со вздохом:

— Совсем дурной. Ничего. Я еще похуже был.

— Эй, — Васька заглянул в кузов. — Вы тут как? Доехамши? А то там дорогу подразмыло, после-то мужики песочком позасыплют, но пока он ямины. Тряхало, небось.

— Тряхало, — подтвердил Тихоня и тоже сполз. А Бекшеев вдруг ясно осознал, что он вот так, легко, не спрыгнет. Что для него эта невеликая высота, отделяющая кузов от земли, препятствие весьма серьезное. И что делать? Стоять с героическим видом?

Или позорно садиться на задницу, свешивать ноги и как-то от так выбираться?

Или вовсе помощи просить? От стыда щеки вспыхнули.

— Чемодан подашь? — Тихоня понял все. — Чтоб туда-сюда не скакать… эй ты, там… как тебя?

— Сергей, — буркнул Туржин.

— Вот, к хате носи, — Тихоня сдернул два ближайших чемодана, которые Туржину и всучил. А Бекшеев, радуясь внезапной отсрочке, подтащил к краю мешок Тихони.

И второй.

И на руку протянутую оперся почти спокойно. Если сосредоточиться и прыгать на здоровую ногу, то оно и ничего. Благо, растянуться носом в лужу ему не позволят.

Получилось.

Именно тогда Бекшеев и выдохнул. Огляделся. И увидал, что городишко этот, что покосившуюся слегка ограду, гусей и лужу, и домишко за оградою. Крепкий некогда, он слегка облез, облупился, да и крыша чуть просела.

— Мда… — только и сказал Бекшеев. — Комнат там сколько?

— Так… одна, — Васька почесал в затылке. — Сказано было, что след… следыватель приедет. Из Петербурху… а вас туточки он целая толпа.

— Следственная группа, — поправил Тихоня. — И дом ничего, нам с Серегой в самый раз будет. Верно, Серега?

Туржин чего-то да ответил, не слишком радостное.

— Ежели еще твоя хозяйка готовить возьмется, то будет вовсе ладно. За отдельную плату само собой.

— Они добре готовят! — заверил Васька. — И мясо у Аньки берут! А у Аньки мясо — наилучшее! Во всей округе такого нету! И колбас тоже. Особливо сушеные… я принесу!

— Принеси, — Тихоня похлопал паренька по плечу. — Потом. А пока скажи, может, в городе гостиница какая имеется? Или дом доходный, в котором бы квартиры сдавались? Их благородиям, сам понимаешь, в этаких хоромах непривычно будет… небось, еще и клозет на улице?

— Чего? — Васька моргнул.

— Уборная, — пояснил Тихоня.

— Он, там, за хатой, — Васька махнул рукой. И задумался. Надолго. Брови его рыжеватые зашевелились от излишне активной работы мысли.

Потом он вздохнул.

— Гостиница-то имеется… только это… дорого там. Страсть.

— Ничего, — Бекшеев с трудом сдержал улыбку. — Как-нибудь осилим.

— И порядку мало. Тамочки на низу ресторация… ну как, ресторация, кабак, только дерут в три шкуры. Охфицеры тама снедають…

— Какие офицеры?

— Так, — Васька поскреб затылок. — Этие… военные… туточки недалече, в Закутниках, военные… три версты, ежель напрямки. Деревня. Заняли. Ну и солдатики. И пленные еще прежде были, чегой-то там то ли закапвали, то ли откапвали, а может, вовсе дорогу строили. Или там иное чего. Ну вот. Пленных давно уж немашечки, а военные остались. Граница близенько. Стерегут.

Он произнес это веско, показывая, что всецело осознает важность присутствия близ города военных.

А вот Бекшеев поморщился. Про военных Одинцов ничего не говорил.

Плохо.

— Так тепериче охфицеры ездить стали. Сидят. Пьют. Едят… а их гадостью кормят! Все у нас знают, что Трофим, который гостиницу держит, значится, скупой до жути. За грошик удавится. Чем он их кормит — одному Богу ведомо, потому как мяса у Аньки не берет. И колбас не берет. Типа у него свои. Пробовал я… жуткая пакость! А вы, господин, может, лучше, ежели тут не по нраву, тогда в нумера к Сапольничихе? У ней доходный дом…

* * *

Как дом.

Домик.

Нет, по местным меркам он был высок, даже весьма — в целых три этажа и с мезонином. Пара колонн, причем на левой под слоем краски проступали характерные рытвины — следы от пуль.

Лестница в пять ступеней.

Пара мраморных львов. И дама в шелковом китайском халате с наброшенною поверх него шалью. Лицо дамы кругло и набелено. Темные волосы уложены в высокую прическу, которая держится чудом и парой шпилек. Шею обвивают две нити жемчуга. Пухлые пальцы стянуты кольцами. И смотрит она на Бекшеева недобро, явно подозревая в желании попортить тайком её, Фелиции Зигмунтовны, законное имущество.

— Вот, — Васька перед дамой этой терялся. И картуз с головы стянул. Светлые выгоревшие на кончиках волосы тотчас поднялись дыбом. — Господа из самой столицы приехали. Расследовать…

И замолчал виновато как-то.

— Из столицы? — в блеклых глазах дамы мелькнула искра интереса. — Так уж из самой?

— Из самой, — согласился Бекшеев. — Нам комнаты нужны… неделя, может, две.

Если все сладится.

А нет…

— Чтобы чисто, тихо и лишний раз не беспокоили. Если можно будет столоваться здесь же…

— Кухарка у меня неплохая, — проговорила дама неспешно. Её взгляд скользнул по Бекшееву, ощупав с головы до пят. И от этого взгляда не укрылось ни некоторая помятость одежды, ни стоимость её. Переместился на Софью, которая шляпку сняла и ею обмахивалась, отгоняя местных мух.

На мрачную Зиму, к ноге которой прижималась Девочка.

— Тварь воспитанная? — уточнила хозяйка доходного дома. — В доме гадить не станет? Мебель грызть?

— Воспитанная, — губы Зимы чуть раздвинулись.

— Слышишь её? — хозяйка чуть склонила голову.

— И слышу тоже.

— Хорошо…

Она снова посмотрела на Бекшеева и строго сказала:

— В доме не курить и не магичить. Плата вперед. Отговорок, что завтра, я не принимаю. Векселей и расписок тоже.

— Фелиция Зигмунтовна! — возмутился Васька.

— Если бы ты знал, мальчик, — Фелиция Зигмунтовна произнесла это с легкой усталостью. — Сколько в этих столицах мошенников… и все-то солидно выглядят. А так и норовят бедной вдове голову задурить. Квартирки у меня хорошие. Небольшие, это да, зато при каждой — своя уборная. Если побольше возьмете, то и с ванной могу. Идемте, покажу. Ты, охламон, тут постой. Нечего дорожки затаптывать… а вы, стало быть, за Охотником? Из Петербургу… получили, стало быть, письмецо-то?

— Вы его отправили? — сказала Софья.

Она ступала осторожно, одной рукой придерживаясь за Зиму, другой — опираясь на Девочку. Глаза Софьины оставались широко открытыми. Она и моргала-то редко, и тогда по лицу сбегала слезинка. Из левого глаза.

Из правого.

По очереди.

— Я, — не стала спорить Фелиция Зигмунтовна. — Как карточку в ящике нашла, так и поняла, что прав был Епифан… упертый. Я ему говорила, что не след самому в это дело лезть. Но разве ж послушает. Вещи его я тоже сохранила, если нужны.

— Нужны.

— Тут-то немного, но книжечки, блокноты…

— Утаили от следствия? — уточнила Зима. И почтенная вдова фыркнула.

— От какого? Ко мне и не приходил-то никто, хотя все знали, что Епифан у меня живет. Я в комнатах ничего-то и не трогала…

В доме было пусто.

И чисто.

— Дорого у меня, — пояснила Фелиция Зигмунтовна. — Наши-то ищут, чего подешевше. И шуму не люблю. Господа офицеры уж очень шумные, особенно, когда праздновать изволят. А у них ноне каждый визит праздник… пьют без меры, еще и буянить принимаются. И после-то управы не найти, да… для купцов ныне не сезон, они после появляются. Но клиент у меня свой.

Красные дорожки.

Паркет.

Панели старого дерева. И обои с вензелями. Лепнина на потолке. Картины, чуть выцветшие, сроднившиеся со стенами. И лестница с какими-то несуразно высокими ступенями. У подножия её лежали копии тех львов, что охраняли вход в дом.

Сразу заныла нога, предупреждая, что каждодневный подъем — это не то, что Бекшееву нужно. И вдова остановилась перед нею. Поморщилась, но сказала.

— Квартир тут всего четыре на втором этаже. И шесть — на первом, но там и сами меньше, и ванная комната одна на две квартиры. Правда, если наверх, то обождать придется, я там небольшой ремонт затеяла, раз уж не сезон.

— Устроит и первый, — Зима поглядела на лестницу. На Бекшеева. И добавила. — Нам с Софьей как раз удобно будет.

— Епифан тоже на первом остановился. Смежная квартира аккурат свободна… заодно и вещицы посмотрите.

Вдове явно не хотелось пускать постояльцев выше.

— Замечательно, — Бекшеев оперся на трость. — Буду рад. Только… я заплачу за обе квартиры. Но никого в соседи не селить.

Важный кивок.

И разворот.

Фелиция Зигмунтовна из широких рукавов китайского халата вытаскивает ключи. Один протягивает Зиме. Второй — Бекшееву.

— У меня копии, — предупреждает она. — Но обыкновения шарить по вещам не имею. Если что ценное, могу предложить сейф…

— Письмо, — Бекшеев ключ взял. Тот был теплым и покрыт чем-то теплым, с ароматом цветочных масел. — Стало быть, вы его отправили?

— Епифан и сам собирался. И попросил меня, чтоб, если вдруг чего случится, то я отправила. Только не в губернскую управу, как он полагал. Там, небось, тоже отмахнулись… сразу в столицу и отправила.

Красные губы чуть дрогнули.

— Но вы располагайтесь, господа. Я же велю чаю сделать. Обед, к сожалению, не готовили, но могу послать за пирогами. Тогда и поговорим… если хотите.

Бекшеев вот хотел.

И даже очень.

Глава 7

Медведи

«Медведь — зверь особый. Он и силен, и крепок, и хитер весьма. Не зря прозывают его хозяином лесным и кланяются, оставляют в лесу подношения, уповая на милость. И происходит это даже в нынешние просвещенные времена»

«О медведя и способах охоты на оного», статья в «Охотничьем вестнике»

В комнате резко и назойливо пахло корицей и еще апельсинами. Сушеные дольки их, как и палочки корицы, обнаружились в вазочке на столике. И я чихнула.

Девочка тоже чихнула.

А Софья вот сделала вдох и сказала:

— Старое место.

— А то.

Дом и вправду был стар. Скорее всего куда старше, чем казалось на первый взгляд. Верно, когда-то на этом месте стоял иной, поменьше и без колонн, зато возведенный по древнему обычаю.

Может, с конской головой даже, под главным камнем.

Оттого и крепок был фундамент.

— Тебе здесь не нравится, — Софья осторожно двигалась по комнате, кончиками пальцев осматривая новое жилище. Вот скользнули они по широкому подоконнику, недавно крашеному. Вот перешли на металлические шишечки, что украшали изголовье кровати.

На покрывало.

По кружевной накидке, венчавшей гору подушек, словно фата — невесту.

На туалетный столик, задев ту самую вазу.

— Место как место, — я пожала плечами. — Апельсины просто. Ненавижу апельсины.

Дело ведь не в этом доме.

И не в фундаменте с полуистлевшим конским черепом. И даже не в комнатах здешних. Комнаты, если подумать, весьма неплохие. Не так и велики, но кровать вот влезла, как и массивный шкаф с резными дверцами, которые на ключ запирались. Ключи из желтой латуни в замках торчат, манят заглянуть.

Я и заглянула.

Пусто.

Только тончайший покров пыли на полках говорит о том, что пару дней в комнате не убирались.

Туалетный столик.

И стол посолидней, письменный. Лампа на нем под абажуром с бахромой. Стопка бумаги. Писчая коробка, где нашлась пара ручек и чернильница. Ковер чуть потертый, но целый вполне. Да и ванная комната имеется, скромная, но все же. И с горячей водой.

— Мне не дом, мне дело это не нравится, — сказала я Софье, которая с задумчивым видом исследовала пустые полки. — Какое-то оно… не знаю.

Девочка, осмотрев обе комнаты и ванную, вернулась, чтобы забраться под кровать, благо, та стояла на высоких ножках, да там и улечься.

— Ладно. Разберемся.

Я выдохнула.

Из головы не шел лес, тот, что подобрался близко к станции. И тот, сквозь который пролегла дорога. Такой знакомый. Почти родной. Я ведь знаю, что тут, близ границы, селились те, кого официально именовали староверами, в том смысле, что по сей день держались они старых богов.

— Иди, — велела Софья, когда в дверь вежливо постучали. — Скажи, что у меня с дороги мигрень приключилась. Но чаю пусть пришлют. И к чаю, если чего будет.

Она опустилась на кровать и вытащила из ридикюля знакомую колоду.

Глаза Софьи закрылись, а пальцы скользнули по расписанным листам, считывая одной ей видимые знаки судьбы.

* * *

На третьем этаже, где обреталась почтеннейшая Фелиция Зигмунтовна, пахло теми же апельсинами с примесью корицы, а еще самую малость — Китаем.

Бумажные веера, расписанные журавлями и тонкими нервными линиями.

Шелковые ширмы.

Шелковые обои.

Массивные напольные вазы и низкая, будто кукольная мебель. Впрочем, гостиная, к счастью, была обставлена нормально.

И чай подали в высоком фарфоровом заварнике Кузнецовского завода.

— Если хотите, отправьте Ваську за целителем. Он, конечно, не семи пядей во лбу, — хозяйка самолично разливала чай. — Но с мигренью справится.

— Не стоит, — сказала я. — Это просто усталость. Ехали долго, теперь еще вот…

К чаю подали пирог с мясом, уже порезанный ровными аккуратными ломтями, маковые рогалики да баранки.

Сойдет на первое время.

— Сестра?

— Почти.

— Слепая, — Фелиция Зигмунтовна протянула мне чашку с узким донышком.

— Почти.

— Контузия?

— Контузия, — согласилась я.

— Бывает… моего супруга тоже контузило. Еще в первую волну мобилизовали, но ничего, вернулся… боги оберегли, — она коснулась сложенными щепотью пальцами груди. — Хоть контуженный, зато живой. Так я думала… а после-то…

Она протянула чашку Бекшееву.

— Что после? — уточнил он, принимая.

— А ничего… маялся все. Сперва только голова болела. Потом стали ноги отниматься. Руки… три года помирал. Но хоть дом этот вернуть сумели. Его ж фрицы, когда стояли, отобрали…

Она говорила об этом спокойно и равнодушно даже.

— Офицеры тут жили. Пришлось после ремонт делать, чтоб и духу их… но то дела прошлые, вам мало интересные. Вам о нынешних… с чего начать?

— С начала, — Бекшеев улыбнулся.

— Знать бы, где оно… — Фелиция Зигмунтовна задумалась. — Людишки тут пропадали. Это я уж теперь понимаю. Сперва пленные. Тут рядышком часть расквартировали. И пленных, которые мосты должны были восстанавливать. Поля разминировали опять же… там, дальше, линия фронта проходила, так что в земле много чего осталось. Вот и сгоняли, кого можно, чтобы чистить.

И вновь же тон ровный, отстраненный, будто говорит она о делах чужих, её-то саму никак не коснувшихся.

— Не знаю, уж как они работали, да только пару раз местный народишко предупреждали, мол, побег там. Однажды пятеро там или шестеро ушли. Этих-то скоренько отловили… твари след хорошо берут.

Фелиция Зигмунтовна на меня поглядела.

— Вы про… измененных? — уточнил Бекшеев.

— А то про кого… пленных много, вот и держали при них дюжину тварей. Или больше. Я не считала. Я и видеть-то не видела, если уж на то пошло. Так от, что люди бают, то и я говорю… а бают, что находили не всех. Что некоторым удавалось… уйти. К себе. Или вот еще куда?

Мы с Бекшеевым переглянулись.

Возможно?

Отчего бы и нет.

— Только пленных года три уж нет…

И тому, кто убивал, пришлось искать новые варианты.

— А кто есть? — Бекшеев ел аккуратно, словно бы нехотя. А я вот с трудом сдерживалась, чтобы не глотать кусками. Пирог с мясом был хорош донельзя.

— Правильный вопрос. Городишко у нас с одной стороны махонький, а с другой… леса тут хорошие, густые. Дичины много. И крупной, и пушного зверя. Рыба опять же. Вроде как одно время говорили, что нашли то ли золото, то ли еще какую дрянь…

— Почему дрянь?

— Потому как простому человеку с такой находки кровь да беда прибудет. Но народишку хлынуло… опять же, купцы к нам частенько заглядывают, которые ищут рабочие руки. Вроде бы как на границе возводят чего-то… но это не точно. Ну и сама граница манит. Так что хватает тут тех, кому дома не сиделось.

Люди приходят.

Люди уходят.

Куда?

Кто будет следить. Плохо… очень, очень плохо…

— Я о том тоже не больно-то думала, пока вот Епифан не заявился.

— Он вам…

— Родственник. Братец троюродный, — пояснила Фелиция Зигмунтовна, глядя на Бекшеева с насмешечкой. — А вы что подумали?

— Видная женщина. Свободный, сколь знаю, мужчина. Что тут можно подумать?

— Льстите, — это она произнесла с убежденностью. — Да и… хватит с меня. Вдовой быть спокойнее… но Фаньке я не отказала. Я ж ему написала об этой-то голове… наши-то её, небось, в мусор выкинули. Шапошников, который тут за старшего жандарма, страсть до чего проблем не любит.

А голова, в лесу найденная, еще та проблема.

— У Епифана, знаю, на старом месте не ладилось. Норов у него был неуживчивый больно, в том в батюшку пошел. Редкой пакостливости человек был, боги примите его душу… — она вновь коснулась груди. — Но все ж родня. Жаловался часто, что в Городне его затирают. Начальство не ценит, вечно всякую ерунду всучить норовят, то кражу кур с одеялами, то потраву огорода, будто больше некому сие расследовать… ну я как фотокарточку увидала…

— С головой?

— А то. С нею.

— И где увидали?

— В ящике с бумагами. Вы кушайте, кушайте… мой супруг вот тоже кушать стал мало. Дурной признак для мужчины. Мужчина, который отказывается от еды, явно намерен уйти в лучший из миров.

Бекшеев крякнул.

И спросил.

— В каком ящике?

— В почтовом, — спокойно разъяснила Фелиция Зигмунтовна. — Который при дверях стоит. У меня большой. Многие из постоянных гостей оставляют мой адрес для корреспонденции. За малую доплату принимаю письма и храню. Это было в ящике. Среди прочих. Правда, конверт чистый и без подписи. Я и влезла. И увидела.

— То есть, снимок сделала не полиция?

— Полиция? — фыркнула она. — Какая полиция… помилуйте! Да мой супруг покойный еще когда говорил, что они там все дармоеды, а Шапошников — бестолочь первостатейная. Я к ним сунулась было, так они и слушать меня не хотели по первости… потом уже Васька прибежал. Глаза круглые. Орет, что голова в лесу человечья… тут уж пришлось шевелиться.

— И как?

— Шапошников самолично с Васькой поехал. Голову привез, отдал нашему мертвогляду… как его… Заньковскому. А тот уже заключение и все-то…

— А фото?

— Оно нужно им было, как зайцу лопух для подтирания жопы. Я потому-то Епифану и отписала. Поняла, что Шапошников эту голову прикопает где и в деле отпишется, мол, несчастный случай. Или там, что медведи поели…

Оставив голову мало что не съеденной, так еще и на пенечке?

— Познакомитесь — сами все поймете… — отмахнулась Фелиция Зигмунтовна. — Так вот, Епифан не сразу прибыл. А прибыв, сказал, что у нас тут убийца завелся. С Шапошниковым он ругался, требовал людей выделить. А тот все отнекивался, мол, людей нету, да и убийцы никакого тоже нету. Что, мол, Епифан сам его выдумал, чтобы в чины выйти. На деле же просто парень с дружком повздорил. Или браконьеры его прибили… но то вряд ли. На кой им голову оставлять? Так что точно медведь.

И я согласилась с Фелицией Зигмунтовной.

— Епифан сперва пару дней в участке просидел. Все листал бумаги какие-то. Ругался жутко. Говорил, что отчетность тут из рук вон плохо поставлена. Что многие документы приняты, но не оформлены, что лежат заявления, да без номеров, ни дел по ним не открыто, ни даже проверок не проводилось. А те, что подшиты, так и вовсе с отписками глупыми, мол, пропавший отбыл по неустановленному адресу.

— Он список составил?

— А то. Дома сидел. Начальству звонил… тут телефон имеется. На первом этаже. Но за доплату, а то ж назвоните в столицы, мне потом разорение выйдет…

— Конечно, — заверил Бекшеев. — Я все понимаю. Авансом оставлю… рублей пять?

Фелиция Зигмунтовна кивнула и явно подобрела.

— Начальство, как я поняла, тоже не больно-то поверило. Фанька вроде как в отпуск отпросился. И требовали, чтоб возвращался.

— Как он пропал?

— Как, как… обыкновенно. Ушел из дома и не вернулся, — произнесла она несколько брюзгливо.

— Когда это было? Число? Время, когда он ушел. Утром или вечером? И говорил ли что-то перед этим? Раньше? Может, вел себя как-то необычно? Или что-то случилось в тот день, тоже необычное? Или обычное, но что-то, что запало в память? Или не в тот день, но накануне? Или вскоре после? Пусть даже не связанное с вашим братом?

Бекшеев протянул мне рогалик, мягкий и щедро посыпанный маком.

А вот Фелиция Зигмунтовна задумалась. Её глаза чуть прикрылись, и щеки слегка обвисли, отчего пудра на них пошла мелкими трещинами. Опустились уголки губ.

И выражение лица сделалось таким, словно она того и гляди расплачется.

— Довольный он был. Очень. Принес вечером бутылку вина. Пакость, конечно, из местной лавки. Но Фанька всегда жадноватым был, так что для него — шик. Себе налил. Мне. Сказал, что вскоре о нем заговорят.

— А вы не стали любопытствовать?

— Хотела, — она чуть поморщилась. — Да только он пришел уже навеселе. А он пьянеет быстро очень. И с того становится болтливым, что страсть… все говорил и говорил, но про ерунду всякую. Про деда вот своего, который Фаньку обидел. Про жену бывшую. Сбежала она с кем-то там… про дочек, которые его знать не хотят. Про соседей и собак соседских. Жить они ему мешали… про политику пытался. Но язык вскорости заплетаться стал, так что он за столом и отключился. Потом еще ковер испортил. Вывернуло его.

Фелиция Зигмунтовна повернулась к окну.

— Я тогда крепко обозлилась… сама же в комнату его проводила. Еле растолкала! Он ведь тяжеленный. И я — не девочка уже… но довела. В постель уложила. Воды вот поставила. Думала, что утром выскажу, как и чего…

— А утром?

— У меня с расстройства бессонница приключилась. Со мною оно частенько. Маялась, почитай, до рассвета. Уж и молока себе грела, и лавандовым маслом виски натирала. После уж не выдержала, приняла капелек… не люблю я их. После проснуться тяжко и голова болит. Но тут уж… проспала до обеда.

— А прислуга?

— Кухарка моя сказала, что Епифан снедать не стал. Велел в комнате убраться. Она еще возмущалась, что он себя уж больно по-хозяйски ведет. Вот… ну и в комнату заглянула, а там на ковре пятно такое, что и не оттереть. Я еще больше обозлилась. Думала даже от дома отказать, раз он так…

— А он не вернулся, — завершила я рассказ.

— Именно, — хозяйка сцепила руки. — Не вернулся. Я уже к вечеру поняла, что случилось неладное. В полицию нашу отправилась. Да там лишь посмеялись, мол, загулял мужик… его, оказывается, в кабаке видели. В «Веселом борове». Он там сидел с вечера, пил. И утром тоже похмелялся. Сказали, что проспится и придет. Что дело-то житейское.

Только не проспался.

И не пришел.

Зато кто-то подкинул Фелиции Зигмунтовне второй снимок.

— Я думала позвонить его начальству, но… — она заломила пальцы. — Побоялась. Понимаете? Все ж… у Епифана одно время имелись проблемы. Пил он… жена оттого и ушла. Занудный. Денег в дом не несет. Еще и пьет. Вот… он тогда вовсе едва работы не лишился. После и завязал-то. Я и подумала, а если снова? Если запил? Я шум подниму, а он отыщется, загулявший. И что тогда? Нехорошо получится. С начальством он и так поругавшись. Точно с работы попросят.

И в этом был резон.

Только сейчас Фелиция Зигмунтовна оправдывается не перед нами. Перед собой. Ей все кажется, что она проглядела, что если бы шум подняла, то и брат её троюродный жив бы остался.

— А потом уж я и нашла снимок этот…

— Когда?

— Понедельник… он в субботу ушел. А в понедельник вот… в газетах лежал.

— И вы…

— И я поняла, что… а что там еще понять можно было?! — выкрикнула она и тут же смутилась. — Извините. Нервы у меня… капли почти и не помогают. Еще со времен… прежних, когда супруг мой жил. Характер у него очень испортился. Сам не спал и мне не давал. Только прилягу, он тросточку возьмет и стучит. Тук-тук-тук по полу. А как руки отнялись, то орать начал. Выть. И главное, встанешь — он замолчит. Ляжешь… Вот… с той поры и бессонница. И голова теперь болит частенько. Я сперва хотела в полицию, да… поняла, что не станут они искать. Опять сошлются на зверей диких. Что, мол, напился, ушел в лес, там его медведи и задрали.

— А голову на пенек выставили? — не удержался Бекшеев.

— Поверьте, нашли бы объяснение… я и вспомнила, что… читала… намедни в газете было… старая газетенка, до нас свежие не сразу доходят. Но была статейка одна. Про безумца, который девиц душил. И про то, что его поймали. Жандармы. Из особого отдела.

— И вы решили отправить…

— А после еще одна статейка. Там князь Одинцов рассказывал про то, что тяжкие преступления… чего-то там. Уже не помню, чего. Главное, что я подумала, что если головы людям режут, то преступление всяко тяжкое. Вот письмецо и послала. А заодно уж начальству Епифана позвонила. Доложилась… может, он с дочками не больно-то ладил, но теперь будет числится погибшим на службе. И пенсию выправят. Повышенную.

Она была одновременно и прагматична, эта женщина в китайском халате да пуховой шали, и сама же стыдилась этой вот прагматичности.

— И что начальство?

— Ничего. Сперва верить не хотели, но позвонили, уточнили. Нашему-то пришлось признаться, что голова имела место быть. В смысле, та, первая… а там уж и Епифанову нашли. Причем вроде как близенько от того, первого места. Знаю, что Шапошников пытался на медведей свалить.

Медведям местным я от души посочувствовала.

— Но видать, там не поверили. Прислали еще одного… ко мне приходил.

— Следователь…

— Анисим Егорьевич звали, — Фелиция Зигмунтовна Бекшеева перебила. — Молоденький совсем. Моложе тебя. Худенький. Тощенький. Шея — двумя пальцами обхватить. А туда же, важный… выспрашивать стал. И на меня глядел без уважения!

Данное обстоятельство её весьма печалило.

— Но я понимаю. Сказала, как есть… он вещи еще поглядел. Как… в комнату зашел, в чемодане покопался. А что в том чемодане, кроме старых носков будет? Да и те с дыркой… у меня дом приличный, вещи все давно в шкафу. Залез туда. Поглядел и дверцы закрыл. Сказал, что обязаный будет изъять для следственного процессу. И ушел.

— Куда?

— Он в гостинице остановился, — она вытянула губы. — После еще с офицерами о чем-то болтал, как мне сказали… пил… вот как сел пить, так три дня, значит… расследовал. Знаю, что с ним еще Уповалов крутился. Это Шапошников человечек. Я и поняла, что Шапошников его к заезжему и приставил… ну, чтоб приглядывать и…

— Поить? — предположил Бекшеев. А я новый рогалик стащила. Жаль, чай приостыл.

— Вы же сами все понимаете… я еще порадовалась, что письмецо отправила. Решила, сунут пареньку эти документики, про медведей, которые люд жрут, да с ними и вышлют. С пьяных глаз да для лучшего приятеля и не такое подмахнешь… только и он исчез. Вместе с Уповаловым.

Мы переглянулись.

Про Уповалова в Одинцовских бумагах ни слова не было.

— Уповалов-то после нашелся, — пояснила Фелиция Зигмунтовна. — Пьяный в зюзю, в канаве близ леса. Там спал. Проспался, так вылез… вона, до сих пор в лечебнице. На больничном.

Это уже было сказано едко, с отчетливым презрением.

— А городенский этот, Анисим Егорьевич, исчез… пока голову его не нашли.

— На том же пеньке?

— Про пенек не скажу, не ведаю. Сами выясняйте, тот или не тот. Тут-то еще бумага какая-то пришла, из Петербурга. Ну Шапошников весь и заблажил… даже ругаться приходил. Сперва. Но я что? Я женщина старая, больная, да не бессильная. Скоренько переменил тон. Выспрашивать начал, не говорила ли я кому… вы уж меня не выдавайте.

Она посмотрела на руки, и я посмотрела, чтобы увидеть, что сквозь белый, местами стершийся слой пудры, проступили красные пятна.

— Вы приедете и поедете, а мне тут жить, — сказала Фелиция Зигмунтовна. — Шапошников не простит…

— Не скажем, — заверил Бекшеев. И на меня посмотрел. А я что? Я кивнула.

Не скажу.

Мне этот местный Шапошников уже не нравится. Медведи, стало быть… посмотрим, что за медведи в местных лесах обретаются.

Глава 8

Местовой зверь

«И с печалью взираем мы на нынешнюю молодежь, позабывшую о долге и труду во благо государства предпочитающую праздность и отдых. Она-то, заставшая войну краем, спешит откреститься и от неё, и от тягот, смыть всякую память о них увеселением…»

«Из выступления министра народного просвещения, князя Нарышского, перед государственной Думой и Его Императорским Величеством».

Местное полицейское управление, к которому вызвался проводить Васька, располагалось, как и должно, в самом центре городка. Занимало оно невысокое, в два этажа, здание. Причем если первый этаж, выкрашенный в канареечно-желтый колер, был каменным, то второй уже возвели из дерева.

— А порушилось, — пояснил Васька, который нисколько не подрастерял энтузиазму. И не обиделся, что в дом его не пустили. — Еще при немцах. Там эти… лесные люди приходили. Одного разу чегой-то кинули, оно и бабахнуло. Немцы после-то крепко ярились. Я тогда совсем малой был, то и помню слабо, а вот Анька сказывала, что после десятерых повесили. От туточки. На площади.

Площадь, как и все в городе, была небольшой.

Слева от нее располагалась городская управа. За нею начинался рынок, который так и норовил на саму площадь выбраться.

Васька в сторону рынка и махнул.

— И говорит, что взяли… ну, просто кто под руку подвернулся. Потому-то лесных людей у нас не больно жаловали. Ну вроде как они пришли, побузили и ушли, а нама тут жить…

Мимо с грохотом промчался грузовик с запыленными бортами.

— Скажи, — Бекшеев шел неспешно. Нога, как ни странно, почти не болела, но эта прогулка позволяла хоть как-то привести в порядок мысли. — Правда, что ты первую голову нашел?

— Ага.

— А в протоколе значится, что лесник…

— Так это… сказали, что, мол, лучше, ежели лесник. Вроде ж его участок. И ему положено.

Интересно, что еще в этих куцых протоколах, которые дошли до Одинцова, правда. И в тех, что не дошли. Сколько раз они переписывались с точки зрения местного начальства на предмет соответствия уже существующей теории, где во всем виноваты медведи.

— И как это было?

— Ну… — Васька стянул картуз с вихрастой башки. — Обыкновенно. Шел-шел, а тут бац — голова на пеньке.

— Неожиданно.

— Ага. Я ж мало, что с перепугу не заорал…

— Что ты в лесу делал?

— Я? — взгляд наивный детский.

— Для грибов, кажется, несколько рановато…

— Строчки со сморчками уже есть, — возразил Васька. — А вообще да… сушь в последние недельки стоит, то и их не отыщешь. Анька говорит, что год ныне не выдался. Ну, грибов не будет. А Анька все приметы ведает… я за травами ходил. Анька просила.

— Какими?

— Всякими. Черемша от. И еще чабрец, его если посушить, то в чай…

— А не рано ли? Он тоже пока не зацвел, сколь знаю.

Васька поглядел с уважением.

— А по вам и не скажешь… точно, не зацвел. Но Аньке надо такой, молоденький. Говорю ж, свиньи у нас. Бьем. И колбасы делаем. А для них приправы всяко-разные нужны. Перец-то Анька покупает. Черный. Горошком. Но одного же ж мало. И кориандру тоже. Чеснок у нас свой, лук еще когда насушили, но Анька и травы кладет. На покупать ежели, то, стало быть, не напасешься деньгов. Вот и собираю. Трав-то много. Та же можжевеловая ягода в колбасах ладно. Или … или когда коптить. Знаете, до чего вкусно, бок свиной, на ольховой щепе копченый?

— Нет, — признался Бекшеев.

И оглянулся.

Зима шла чуть позади. И Девочку придерживала за поводок. Поводок был куплен давно, но использовался редко, лишь в случаях, когда вот так, в люди надо было выйти. И Девочка понимала, а потому терпела. Лишь улыбалась во всю свою уродливую пасть, явно зная, что перекусит этот смешной кожаный шнурок на раз.

— Я принесу, — заверил Васька. — Там-то еще в той стороне рощица березовая. Анька просила чаги поискать. Это гриб такой, на березах растет. Ежели его на водке настоять, то хорошая растирка выходит.

— Для кого?

— Так… мало ли. К Аньке многие ходят не только за мясом, — это Васька произнес с гордостью. — Она у меня умная… она даже в школе училась. Ну, до войны еще… вот. Поступать собиралась, но… куда ей потом-то? Её туточки все уважают. А я помогаю, чего могу. Травы там… еще чего. Я за чагой шел. В березовой роще трава высокая. Свету много. И за травой не видать особо ничего. Но мухи… да… мухи гудели. Роились. Я подумал, что зверь какой поиздох. Любопытно стало. Ну и…

— Что?

— Ежели волк, надо будет тревогу бить.

— Почему?

— Волки позднею весной сами по себе не дохнут, — сказал Васька серьезно. — Только если от бешенства. А коль бешеный тут… это ж беда.

Он чуть посмурнел, правда, ненадолго. И радостно продолжил:

— Не волк там оказался! А голова! На пеньке! Прям как в сказке… ну, про Колобка… Анька мне рассказывала. И книжку читала. Там аккурат такая голова на пеньке была…

— А мне эта история всегда казалась донельзя странной, — подала голос Зима. — Но я её уже взрослой прочла. Зачем — сама не знаю. Так-то у нас другие были сказки.

И Бекшеев, подумав, согласился, что история и вправду странная.

Да и картинки… случалось ему давече полистать одну детскую книжку.

— Ну я побег-то, стало быть! Звать кого… голова ж… она ж сама собой не появляется! — Васька счастливо улыбался, так, что видны были зубы, белые и ровные.

Почти идеальные.

— Логично, — согласился Бекшеев. — Головы, они, конечно, сами собой не появляются. И что начальник?

— Ну… — Васька поскреб за ухом. — Сперва-то не поверил. Мол, все-то ты, Васька, напридумал… а я что? Я ж никогда-то! Вот вам крест! Такого ж разве придумаешь? Я тогда пошел и голову, стало быть, в мешок…

Бекшеев прикрыл глаза.

Будет сложно.

Будет очень сложно работать с людьми, которые понятия не имеют, что головы, оставленные на пеньках, на них и должны находиться до прибытия следственной бригады.

— И тогда уж понес.

— И что начальник?

— Так… — Васька явно смутился. — Ругался крепко. Нехорошими словами.

Бекшеев его даже понял где-то. Он бы тоже ругался крепко и большей частью нехорошими словами, если бы ему кто голову принес.

— Ясно. А потом?

— Потом… велел отвесть туда, где голова стояла. А голову отдать мертвогляду…

— Это кто?

— Дык… у нас тут, при больничке. У нас своего по штату не покладено, а при больничке есть. При морге. Туда и снес. Потом уже искали… Матвей Федорович решил, что мужика медведь задрал. У нас туточки видели одного. Недалече. После войны медведей поприбыло, но это ж когда было?

В Васькином представлении война была когда-то давно.

Очень.

И это… заставляло чувствовать себя старым?

— А ты что думаешь? — поинтересовалась Зима.

— Не медведь, — Васька ответил с убежденностью. — И не волк. И не волкособ тоже…

— А это кто?

— Это бывает, что сука течная в лес уходит, вот волки её и того… иные охотники сами в лесу привязвают, стало быть, чтоб после щенков родила, которые наполовину волки, наполовину собаки. Звери! И Михеича такие есть!

— А это кто?

— Лесник наш, — с готовностью ответил Васька. — Он старый очень. И в избушке живет… в городе про него всякого треплются, да ерунда все! Вовсе он волков не прикармливает!

Даже так?

— А что зверюги у него злющие, так-то да… волкособы. Меня больше! — Васька провел ладонью по груди. — От такие от! И с зубищами — во!

Он палец показал, демонстрируя размер зубов. Девочка и та, похоже, впечатлилась. Пасть разинула, язык вывалила едва ли не до земли.

— Так Михеич же ж круглый год, почитай, в лесу. А народишко всякий шастает… года два тому так вовсе стреляли… двоих положил. Оказалось после, что эти… рец… рици…

— Рецидивисты?

— Ага, — Васька закивал головой. — Они самые! Сбегли откуда-то…

Он махнул рукой в сторону.

— Не от наших. Тамочки где-то… и к границе шли. Решили, что раз старый, то и положат… тогда их волкособы Михеичевы знатно порвали. Правда…

Васька смолк.

— Что?

— Михеич баил, что их трое было. И третьего искали. Тоже он приезжали откудова-то… откудова они там сбегшие были. И в лесу. И с собаками.

— И чего?

— Ничего. Сгинул. До болот след дошел, а после все. Михеич сказал, что, небось, потоп он. У нас-то болота, может, и невеликие, но ежель человек непривычный к им, то враз потопнуть может.

Интересно.

Весьма.

Рецидивист… про беглых рецидивистов в списке ничего не было, как и в документах Одинцова. Не знал? Если история местечковая, то могли и замять. Беглых поймали или записали в мертвые. Случается.

Но запрос Бекшеев все одно подаст.

— Я тогда видел… у Михеича собаки ученые за горло хватать. Да и зверь лесной тоже в него метит, ежели там волк. Рысь, она сверху падает да когтит. А вот медведь, он лапой бьет. Или ломает… кабан тоже на клыки… ну и жрет зверье иначе. У той головы все-то целехонькое было, и щеки, и язык… да и сама гладенькая, ровненькая. Когда б зверье её жрало, то пожрало бы.

— Согласна, — сказала Зима.

— Вот! — Васька приободрился. — Я так и ответил Матвею Федоровичу…

— Шапошникову? — на всякий случай уточнил Бекшеев.

— Ага.

— А он?

— А он сказал, что молод я еще, чтоб болтать. И вовсе не в свое дело лезу… ну и Михеич ему то же самое сказал. А еще зверь точно не стал бы остальное прятать. То есть, он бы спрятал, но по-свойму, по-звериному. В яму там, или в валежник какой. Рысь бы на дерево втянула, чего б смогла. Но все остальное там бы лежало. Рядышком.

И в этом был смысл.

— Ну а после-то уж этот… городенский сгинул. Фелиция Зигмунтовна крепко у Матвея Федоровича ругалась, требовала искать. А он на нее, что, стало быть, сор из избы выносит и придумывает себе невесть чего. Лаялись так, что стены тряслися… и Матвей Федорович велел искать… ну и нашли. В лесу.

На пеньке.

— И что Матвей Федорович?

Васька вздохнул и признался:

— Опечалился крепко… потом еще новый следователь прибыл… и сгинул… а вчерась вот про вас сказали. По телефону. Он тогда-то коньяку и достал. А он давно уж не пьет. Язва у него…

* * *

Если у Матвея Федоровича Шапошникова и была язва, то на внешности его она никак не отразилась. Был Матвей Федорович высок и по-купечески осанист. Лицо его пухлое отливало краснотой, намекающей, что начальник местной полиции склонен к некоторым излишествам в еде ли, в питии ли.

Мундир его, извлеченный из шкапа впервые за долгое время, в честь высоких гостей, надо полагать, оказался несколько тесен. Шерстяное сукно, из которого он был шит, натянулось, грозясь разойтись по швам. Пуговицы с имперским орлом держались явно чудом. И понимая, что того и гляди окажется он в ситуации до крайности неловкой, двигался Матвей Федорович неспешно, осторожно даже.

Вот он поднялся из-за стола.

Поправил перевязь с игрушечною сабелькою, положенною по чину.

— Доброго дня, — вежливо поздоровался Бекшеев, подумавши, что мундир-то и у него имеется, шитый на заказ, но тоже давненько.

Он как-то вот без мундиру привык.

И не только он.

— Доброго, — Зима оглядывалась с немалым интересом.

Кабинет начальника полиции располагался на втором этаже особняка. И пахло в нем не чернилами да бумагами, а свежею сдобой. Еще и вареньем, вазочка с которым примостилась на широком подоконнике, меж бюстом Его императорского Величества и башней из желтовато-коричневых папок.

Девочка тоже сунула нос в дверь.

А вот Васька предпочел остаться в коридоре, сказавши, что сегодня он являться пред очи начальственные не рискнет.

— Д-доброго, — взгляд Матвея Федоровича остановился на Девочке.

Потом метнулся, зацепившись за Зиму… и пухлые губы расплылись в улыбке.

— Зима? Зима!

Она чуть прищурилась, вглядываясь в это выбритое, украшенное пышными усами лицо, явно не узнавая.

— Шапка я! Помнишь? Встречались… на Висле!

— Шапка? — переспросила Зима и рассмеялась. — Надо же… ну ты… вижу, живой-таки!

Она шагнула, да и Шапошников навстречу, руки раздвинул, спеша обнять. И пуговица на животе-таки не выдержала напряжения, с хрустом оторвалась.

— От же ж… чтоб её! — беззлобно ругнулся Шапошников, но Зиму сграбастал. — А то я уже ж грешным-то делом… в отставку заявление написал.

— Зачем?

— Так… понятно же ж, что на месте тепериче все… не оставят. Кто-то ж должный виноватым быть. От так-то… а тут ты… ну да, глядишь, и побарахтаемся тепериче… а это, значится…

— Бекшеев, — представился Бекшеев и руку его сдавили. Сила у Матвея Федоровича оказалась немалая. Впрочем, он тотчас спохватился, руку отпустил и прогудел:

— Извиняйте. Это я на радостях… Васька! Васька, где тебя черти носят? Тащи самовар… а то ж у меня нервы одные… одные нервы в последнее-то время. А теперь ничего… твоя зверюга? Как же ж… твоя… на Мрака похожа, но тот вроде здоровей был? Жалко. Слыхал. Хороший зверь был. Но и ты он, не свихнулася… а и ладно. Что это я. Ты извиняй. Я болтливый стал на старости лет. И вправду пора в отставку, да…

Он махнул рукой.

И на Бекшеева глянул иным, внимательным взглядом.

— Маг?

— Аналитик, — уточнил Бекшеев.

— Аналитик… вашего брата живьем видать и не случалось, да… что ж, вы давайте, садитеся куда. Зверюге костей принесть? Или же потом сами… у кого остановились? У Фельки? Вредная она баба, но толковая, да… она письмецо отправила? Она, больше некому… ничего не говори. Я ж все понимаю. Васька! Самовар где? И в кабак сбегай, принеси пожрать чего! Скажи Матренке, что гости у меня… дорогие… не чаял уже с кем из наших свидеться…

Глава 9

Охота как искусство

«Охота — древнейшее из занятий, некогда позволившее человеку не только уцелеть, но и возвыситься над миром животных. Ныне охота — занятие для избранных, ибо от истинного охотника требуется отнюдь не одно лишь умение метко стрелять. Отнюдь. Охота — это прежде всего особый склад характера, в коем сочетается терпение, наблюдательность и умение слышать дичь…»

«Об охоте и охотниках», статья сиятельного графа Невзорова в «Охотничьем вестнике»

Я и вправду не сразу его вспомнила, даже после того, как он про Вислу помянул, потому как очень уж отличался Матвей Федорович Шапошников от веселого тощего паренька Шапки. Тот был длинный и нескладный, любил жевать траву и пел матерные частушки шепотом. Шепотом — потому как громко говорить нельзя было, а молчать он физически не мог.

Наше знакомство и продлилось-то всего пару дней, и закончилось, когда Шапка схватил пулю в живот. Не героически, в атаке там или нас защищая. По глупости.

В лес отошел.

И не вернулся.

Его Мрак тогда отыскал, лежащего в траве со спущенными штанами, зажимающего ладонью дырку, из которой медленно сочилась черная-черная кровь.

— Не сдохну… — он был еще в сознании, и это тоже удивляло, как и сам факт того, что Шапка жил. По всем законам мироздания он давно должен был переступить рубеж, а он жил.

И потом, когда рану закрывали повязкой.

И когда Одинцов вливал в него силу.

И позже.

— Я… найду тебя… с-спляшем… З-Зима? Вдвоем? Обещаешь?

— Обещаю, — сказала я.

Умирающим легко раздавать обещания. Знаешь ведь, что исполнить не придется.

А он все-таки выжил. И теперь вот обзавелся пшеничными усами, бачками и тремя подбородками, которые придавливали белый воротничок рубахи.

Мундиром.

Кабинетом.

Чинами.

— Я тогда в госпиталь угодил надолго, что-то там в кишках крепко повредилось. Думали, что все, отойду. Но после какой-то целитель заглянул… в общем, вытащил. А дальше сам. Потихоньку, а пока валялся, то и войне конец. Мне он медальку дали, наверное, чтоб не сильно обидно было. И списать хотели. По состоянию здоровья.

— Но не списали?

В его кабинете стол раздвигался. И на этом столе находилось место самовару, огромному, начищенному до блеска, пусть даже растапливался он не шишками, а электричеством, но все одно впечатлял. К самовару прилагался свежий хлеб, щедро приправленный тмином, чесночное масло в горшочке, холодное мясо, напластанное тонкими кусками, сыр и домашние колбасы.

— Да… случилась у меня любовь с одною дамой… — Шапка мечтательно прищурился. — Она и помогла комиссию пройти… сама подумай? Куда мне? Тогда уж знал, что некуда. Дом наш разбомбили, мать и сестра в нем остались, еще в первый год письмо от соседки пришло. Отец до войны преставился. И выходило, что ни дома, ни родни какой, которую близкой назвать можно. А тут служба… предложили в полицию, я и пошел. И прижился. Помотало, конечно, пару лет, а после посчастливилось тут от осесть. Что? Городишко небольшой, но доволи-таки тихий…

Он тяжко вздохнул и, отмахнувшись от каких-то своих мыслей, разлил чай. Мне вручил огромную оловянную кружку, чуть примятую сбоку. Бекшееву досталась чашечка фарфоровая, с золоченым краем, и аляповатая, расписанная розами, тарелка к ней.

— Рассказывай, — велела я. — С каких это пор у тебя медведи головы по пням расставляют.

Шапка крякнул и пригладил усы рукой.

— Говорю же… городок у нас большею частью тихий.

— Большею? — уцепился за оговорку Бекшеев.

— Так… граница же ж недалече. И туда идут. И оттуда… оно-то тропы давненько проложены, поделены… — Шапка говорил неспешно, успевая прихлебывать чай, в который бросил четыре кубика сахару. — Но порой бывают… недопонимания. Или чужаки суются…

— Или беглые?

— Васька растрепал? Хороший мальчонка, да болтливый без меры. Язык поперед мозгов работает… но пройдет, сам таким же ж был.

— Ему пятнадцать. А ты его отправил нас встречать.

— А кого еще? — удивился Шапка. — У меня, думаешь, тут полк засадный стоит? Я вон… еще Уголь, но тот который день в госпитале, отравился чем-то, подняться не может. Пара стариков да Васька. Сам я, уж извини, не мог. Офицеры приехали.

— Зачем?

— Да пропал у них там солдатик… требовали содействие оказать.

— Когда? — подобрался Бекшеев.

— Намедни и пропал. Вчера, стало быть. Когда точно, то не скажу, они не особо делились, знаю, что сперва своими силами искать пробовали, а утром мне начальство позвонило, чтоб был и никуда… будто я им этого солдатика возьму да найду по щелчку пальцев. Я им так и сказал: хотите искать — ищите, препятствовать не стану, но и помочь нечем.

Он погладил усы.

— Пока с ними… пока бумаги оформлял, то да сё… ну и чего делать было? Васька толковый. И баранку крутит ловко.

— А что в лесу у вас не безопасно? Что где-то здесь убийца ходит… это ничего? — поинтересовался Бекшеев.

— Так… все мы под Богом, — Шапка перекрестился. — Да и оружие у Васьки есть. Точно есть, знаю. К тому же я велел ему нигде не останавливаться, до станции и назад.

Я прикрыла глаза.

Был ли он таким изначально, веселый парень Шапка, когда-то поймавший по дури пулю, или же сделался тем, кого я вижу, после, постепенно меняясь? Не знаю. И знать не хочу.

— Но живой же ж! Ты в его годы, вон, под пулями ходила… а они, если хочешь знать, всю войну в лесу пересидели. Да! — пусть я не произнесла ни слова, но Шапка понял. — Тутошний народец такой… себе на уме.

Почуял.

И разозлился.

— Тебе лучше знать, что тут да как, — произнесла я примиряюще. Пусть дерьмо, но свое. И он нам нужен. Пока нужен. А там… об отставке, полагаю, Бекшеев позаботится. — Значит, солдатик пропал?

— Да сбег, тут думать нечего. Небось, письмецо от невесты получил и сбег. Или дома чего приключилось. Или просто… дури у них, нынешних, много. Мы не такими были.

Киваю, соглашаясь.

И на Бекшеева кошусь, который молчит.

— А позвонить можешь? Офицерам? Глядишь, и вправду сподмогнем… вон, Девочка, след возьмет… мы убедимся, что не по нашей части. Ты, ежели паренек найдется, отчитаешься…

Этот вариант Шапке пришелся по вкусу.

— Васька! — гаркнул он во всю глотку. — Васька! Созвонись там! Скажи, чтоб машину прислали… выделю им… поисковиков, как требовали.

И хохотнул.

— А машину зачем?

— А чего мне, свои гонять? — Шапка искренне возмутился. — После за топливо отчитывайся, на ремонт выделяй, а где возьму? У нас бюджет-то давно уж сложеный. Так что, им надобно, они пусть и шлют. А по прочему… зря вы приехали, Зима. Это все…

— Медведи? — не удержалась я.

Шапка поморщился.

— Глупо, признаю. Но тогда в голову ничего иного не пришло. Паренек тот, которого первым нашли, он из этих… ходоков.

— Кого-кого?

— Ну тех, что к границе ходют. Туда несут одно, назад несут другое… под Егоркой-Васильком ходил. Небось, чегой-то или потерял, или еще нарушил, вот и наказали.

— Кто? — уточнил Бекшеев, все же пробуя чай.

— Может, сам Егорка, может, конкуренты… тут тоже слушок пошел, что Егорка приболевший, а стало быть, будут с троп выживать. Могли начать с такого от. Мол, людишек его убивают, а Василек ничего не делает. А раз так, то силу потерял. Хватку. И пришла ему пора… — Шапка мазнул ребром ладони по горлу. — В лес уйти…

— Это выражение такое?

— А то, господин маг… выражение. Точное. Леса тут хорошие… густые леса… и болото имеется. Туда многие он уходили по прежним временам.

— И что вы предприняли?

— Я? — Шапка усмехнулся. — А надо? Заявлений у меня нет. Жалоб тоже. Чего я предпринимать должен? На каком основании?

— Вы же знаете…

— Знаю, господин маг. Знаю. Всё я знаю. И про Егорку, и про Матильду Крышнину, которая девок на ту сторону водит… и про Избора, и много про кого. Но толку-то от этого знания? Я ж в молодые годы тоже дурным был, все пытался справедливость восстановить. Получил вот…

Он повернулся так, что стал виден тонкий шрам, выходящий из-за уха и переползавший на шею, чтобы скрыться под форменным воротником.

— И пуль пару еще. А после выговоры… за излишнее рвение. Самое обидное, ты от их ловишь, запираешь в камеры, а они через день другой тебе в лицо хохочут. Мол, незаконное задержание. Улики. Доказательства. Тьфу… — Шапка сплюнул на пол. — Тебе снова выговор. Потом начальство прям в лицо говорит, чтоб унялся, не лез, куда не просят. Тогда-то и приходит понимание, что справедливость твоя никому-то и не нужна. Что если и позволят тебе кого взять, то только того, кто сам ненужным станет. Или опасным. Вот…

Он выдохнул.

— Я-то… и приспокоился. Потом… одно, другое… понимание пришло, что не эти, так иные станут. И ничего-то не изменится. Разве что сам ляжешь где-нибудь в лесочке да под зеленым дубочком. А я не хочу. Не для того я выживал, чтобы из-за них от…

— Стало быть, первый из числа установленных жертв, — Бекшеев речью не слишком проникся, но дело превыше всего. — Был из числа контрабандистов?

— А то.

— Что с остальными?

— Какими?

— Этими, — он выложил список, который подвинул к Шапке. — Эти люди тоже пропали.

— А… да… Пашка Селявцев еще года три тогда… хороший был мастер, но заложить любил, вот и решили, что по пьяни зимой где примерз. Этого не знаю, пришлый… кто заявление вообще принял?

Толстый палец с кривым желтоватым ногтем скользил.

— Из ходоков… это уже Изборов человек, сожительница еще все требовала Избора тряхнуть, что это он виноватый. Ага… Москальский. Плотник. Помню, жена писала. И проверка была. Уехал он, в Городню…

— Адрес имеется?

Шапка скривился сильнее прежнего.

— Свидетель есть. Его на станции в Городне видели. А так… у нас, чай, свободная страна. Куда человек хочет, туда едет…

Он покосился на меня.

— Я понимаю, что списком оно вроде как страшно смотрится… у нас, вон, по городу слухи один другого жутчей гуляют, да только цена им — грош… людишки-то все шебутные. Кто выпивает да так, что имя свое позабыть способный, кто из ходоков, кто из самогонщиков… охотники опять же. С охотником-то в лесу мало ли чего случится может? Все ж зверья после войны развелось. И людей оно не боится. Верь аль нет, но и медведи захаживают. То-то и оно…

Хорошие отговорки.

И главное, Шапка сам вполне искренне верит, что все именно так и было. И с охотниками, и с контрабандистами, и вовсе со всеми.

— А тут этот… из Городни… нарисовался. Занудный. И с вопросиками своими. То к одному пристанет, то к другому… понятно, что Филька ему понарассказывала. Вот и… вляпался, небось, куда не надо. Может, грозиться стал, может, еще чего. Его и убрали.

— И голову оставили.

— Чтоб другим неповадно было, — отозвался Шапка.

— А следующий? Тоже?

— Так… не знаю. Я к нему поставил своего человечка, чтоб приглядывал.

— И спаивал.

— Помилуйте, господин маг… никто ему водку силой в рот не лил, если вы о том. А так… я человек маленький, мне перед высоким начальством отчитаться надобно. И город сберечь, чтоб и далее в нем было тихо да спокойно. Аль, думаете, наши подзаконники сильно гостям обрадуются? Еще войну начнут, не приведите Боги…

Он поглядел на меня.

— Ты там того… осторожнее, добре? Не лезь на рожон. Я-то ведаю, что ты — девка живучая, но… все одно, не лезь на рожон.

Шапка потер грудь.

— Сердце что-то третий день ноет… на покой мне пора. Давно пора…

И в этом он был прав.

— Нам нужен будет кабинет.

— Забирайте, — махнул рукой Шапка. — Вон, какой глянется, тот и забирайте. Кабинетов здесь свободных хватает.

— И дела пропавших. Заявления там. Отчеты. Какие следственные действия проводились…

По тоскливому взгляду Шапки понимаю — никакие. И не только я понимаю, потому как Бекшеев вздыхает и говорит:

— Все, что есть.

— Ваське скажи, — отмахивается Шапка. — И я скажу. Он, небось, и соберет… только… послушали б вы доброго совета, господин маг. Езжайте домой. Напишите отчета, что медведи шалят… наши подпишутся. И разойдемся с миром. Ни к чему оно, народ будоражить. Совершенно ни к чему.

Глава 10

Логово

«И стоит заметить, что в это непростое для страны время некоторые несознательные личности, увлекшись заграничной пропагандой и излишним либерализмом, с прежним упрямством пытаются навязать обществу чуждые Империи ценности…»

Из выступления министра культуры, князя Сурикова, о критичном подходе к современному искусству.

Тихоня обнаружился на лавочке, что характерно новенькой, еще не облизанной дождями. Краска на ней сияла, разве что кое-где пролегла по ней тонюсенькая паутина трещин. Тихоня сидел и лузгал семечки, ссыпая шелуху в кулек из газеты. Светило солнышко, правда, тени уже вытянулись, намекая, что дни весной пусть и долгие, но все одно не бесконечные.

— Что думаешь? — поинтересовался Бекшеев, отряхиваясь. Он, последние полчаса отчаянно чихавший — кабинет нам дали, да убраться в нем забыли, — вытер нос платком. — Извини… не думал, что пыль — это так…

И снова чихнул.

Шапка обещал, что к заврешнему дню наведет порядок.

И дела соберет.

И вовсе составит список тех, кто имеет отношение — сугубо теоретически — к произошедшему. А еще наверняка припрячет то, что еще не припрятал.

— Дурак, — я прищурилась.

Военные вот-вот должны были подъехать. И не хотелось. Вернуться бы в комнаты, проверить Софью, как она там. Кофею заказать, хотя во мне еще выпитые чаи плескались. Но тогда не кофею, а ужин. И растянуться бы на постели, закрыть глаза, вдыхая теплые ароматы сдобы и еще чего-нибудь.

— То, что он не слишком умен, это очевидно, — Бекшеев отвернулся прежде чем высморкаться. — Но он к тому же продажен. Я так думаю… и предупредит.

— Уже предупредил, — я потянулась. — Вчера. Когда позвонили ему, сказали встречать. И остался он тут вовсе не из-за военных. Скорее уж прибирался.

— Не… похоже.

— Будь здоров, — пожелала я. — В смысле, что прятал он то, что не след показывать лишним людям. Не знаю… может, на столе серебряные пепельницы стояли. Или запонки изумрудные закопать надо было. Или документы какие, что куда как верней. Спросить можно, да без толку. Все одно не скажет, разве что пытать станем.

Но не станем.

Во всяком случае пока.

— На лапу здешнее начальство берет без стеснения, — согласился Тихоня, сыпанув горсть семечек на тропинку. Местные голуби, сизые и ленивые, раздобревшие от спокойной жизни, лишь чуть повернули головы, явно прикидывая, стоит ли выбираться из тени по-за каких-то там семечек. — Я тут по рынку прогулялся…

Он потянулся.

— А Туржин где?

— До сих пор гуляет… сказал, что раз распоряжений не поступало, то он свободен. Ну и хрен с ним. Нужен он… только ноет. То ему комната маловата, то матрац тонковат, а кровать скрипит, то из окна дует. То мухи… это ж деревня, почитай. В деревнях всегда мухи.

Тихоня огляделся и бросил кулек с шелухой в ближайшую урну.

Руки отряхнул.

— Поедем солдатика искать? — уточнил он.

— А ты откуда… — Бекшеев удивился.

— Так ведь говорю же, по рынку гулял. Хочешь?

Он протянул кулек с семечками.

— Спасибо, но… пожалуй, воздержусь.

А я вот отказываться не стала. Семечки были прошлогодними, но хранились, верно, с толком, а потому не пахли ни плесенью, ни мышами. Их выжарили, щедро плеснув подсолнечного масла. Оно пропитало скорлупу, сделавши семечки липкими, и подхвативши крупицы крупной каменной соли.

Хорошо.

— О чем еще болтают? — поинтересовалась я.

— Да про всякое…

Лузгались семечки тоже неплохо. И паленых, как и недожаренных, не попадалось почти.

— Говорят, что зверь в лесах завелся лютый. Оборотень. Явно из числа беглых пленных. А может, и не их, но каторжников. Тут мнения расходятся. Но все знают, что взяли меньше, чем сбегло. Вот и спорят, кто таки, немец или каторжник. Правда, есть еще версии.

— И какие?

Я оглянулась, ощутив взгляд. И уловила тень в окне. Шапка? Вполне может статься. Отговорился занятостью, а сам приглядывает?

Я на его месте приглядывала бы всенепременно.

Хотя… я бы на его месте этого бардака не допустила бы. Хотелось бы так думать.

— Тут лесник имеется…

— Михеич? — я выцепила из памяти имя, названное Васькой.

— Ага. Он самый. Крайне подозрительная личность. Живет в лесу, сам собой. Ни семьи, ни родственников вовсе… собак держит злых. В общем, идеальный вариант.

— Для кого?

— Для полиции. Шапошников, поговаривают, собирался наведаться, да Михеича дома не оказалось.

— Сбежал?

— В лес ушел. Одна хорошая женщина сказала, что он частенько надолго уходит, на неделю или две. Но она не верит, что это он. Она вообще полагает, что это из клятой деревни наведались.

Бекшеев вздохнул и протянул руку.

— Что? Вы тут грызете так… неприлично вкусно. Как это вообще едят?

Тихоня отсыпал ему семечек, а я показала.

— Берешь одну, или пальцами раздавливаешь, или зубами. Ничего сложного.

На меня посмотрели с укором. Но… оно ж и вправду невелик навык. Я в свое время выучила, для чего какая вилка надобна, хотя и ругалась про себя, ибо нормальные люди одной управляются. И Бекшеев с семечками сладит.

— Я в тебя верю, — сказала я ободряюще. — Так что за деревня-то?

— Тут язычники жили. До войны. Недалече. Верст десять. Аккурат то ли на болотах, то ли рядом с болотами, я не особо понял. Главное, что пасеку вроде держали, ну и травы собирали. А как война началась, то пожгли их. Согнали всей деревней… — Тихоня оскалился, да и голос чуть подсел. — И сожгли… и деревню следом. Или сперва убили… принесли в жертву… тут тоже по-всякому говорят. Но сходятся в одном. Место там нехорошее. Мертвецов там не хоронили, вот они и… колобродят.

— Могут? — уточнила я у Бекшеева.

Тот пожал плечами.

— Случалось, конечно, всякое. В том числе и стихийные выбросы темной энергии, а вслед за ними и… мертвецы вставали. Ничего хорошего.

Семечки он лузгал медленно. Явно сказывался некоторый недостаток опыта.

— Но это не они.

— Почему?

— Из того, что знаю, восставшие не отличаются умом. Да и в целом ими движет всепоглащающая ненависть к живым. Мертвец, случись ему вернуться, будет убивать. Просто убивать. Всех, кто попадется на пути. Но отделять головы, выставлять их, припрятав тела, умудрившись не оставить при этом следов… нет, на это способны лишь живые.

Уже хорошо.

А то как-то… я сама с подобным не сталкивалась, но слухи ходили. Страшные истории, которые шепотом передавались у костра, о пропавшей дивизии, о проклятом болоте, о туманах, что приходят с той стороны, укрывая в белизне своей оживших мертвецов.

В общем… в окопах, как и на местном рынке, поговорить любили.

— А вот Михеич, к слову, в деревню заглядывает… так мне сказали. И беглых пленных тоже где-то там и нашли, недалече. Я так понимаю, мы тоже наведаемся?

— Всенепременно, — пообещал Бекшеев.

А я ссыпала шелуху в урну.

И повернулась к почти новенькому грузовику, который медленно, осторожно вполз на газон. За нами, стало быть…

Из кузова выглянул паренек, мало старше Васьки, и спросил:

— Это вы из полиции будете?

— Мы, — отозвался за всех Тихоня. — Кто ж еще-то?

* * *

В кабине пахло чесноком и бензином, и паренек, которого звали Никиткой, бодро крутил руль. Правда, в отличие от Васьки он был молчалив и на вопросы старался отвечать кратко.

Да, нет.

Не имею чести знать.

Он так и говорил, явно повторяя услышанную где-то фразу, приглянувшуюся важностью своей. И я замолчала. Бекшеев тоже говорить не спешил. Прикрыл глаза, притворяясь придремавшим, да и откинулся. Только грузовик мотало на лесной дороге, голова дергалась из стороны в сторону, и спать в таком положении не смог бы самый уставший человек.

Меж тем солнце опустилось еще ниже.

— Далеко ехать?

Не то, чтобы меня ночной лес пугал. Нет. Для Девочки и вовсе разницы никакой, что ночь, что день. Будет след? Возьмет. Или вдвоем попробуем.

— Нет. Скоро уже. Сейчас от… и налево.

— А проклятая деревня где? — не открывая глаз, поинтересовался Бекшеев.

Паренек вздрогнул и едва не выпустил рулевое колесо. Сглотнул. Но ответил.

— Направо, ежели с тракта. До нее еще пять верст. Там как раз болота начинаются.

И это было самой длинной его фразой.

— Бывал? — Бекшеев не стал открывать глаза. Парень покосился на него, но головой покачал.

— Я — нет, — повторил он.

— А кто бывал?

— Не имею чести знать…

Стало быть, кто-то да бывал.

— Пропавший ваш… наверняка к невесте сбежал… — это Бекшеев сказал лениво. А я тоже откинулась, сделав вид, что мне-то этот разговор совсем не интересен. — Его не в части, а на станции ловить надо. Куда он там подался? В Городню?

— Нет у него невесты, — нехотя произнес Никита. — И не было.

— Совсем?

— Ну… он переписывался с одной. Через газету. Такие, знаете, приходят… в библиотеке при части взять можно. Он сперва не больно хотел.

— А потом?

— А потом… все письма пишут. Время на то выделено. И ему приходилось. И все равно, что некому. Он… сирота ведь, — каждое слово давалось Никите легче, хотя было видно, что говорил он не слишком охотно. И глядел при том не на Бекшеева — на дорогу. Обеими руками в руль вцепился да так, что костяшки пальцев побелели. — А порядок — должен быть порядком. Ему и велели найти кого. Он и нашел. Писал.

Порядок должен быть порядком.

Это я уже слышала. Раньше. И молчу.

— Каким он был?

— Мы не дружили.

— Но знали его?

— Да как… сказать… тут все… друг друга… и мы. Спокойный. Говорить не любил. Ни с кем особо не сходился. На службы не ходил.

— Почему?

— А он из этих… из язычников, — Никита выдавил из себя признание. — Но вам лучше с командиром. Командир точно расскажет. А мы вон…

Часть и вправду расположилась неподалеку от городка, отделенная от него парой полей да леском средней густоты. Он, вытянувшись, расползся, разросся, обзаведшись пушистым подлеском. Над ним поднимались зеленые шары берез и осин, и уже там, в лиловатой дали, вставали молчаливые стражи-дубы.

Дубы…

Священное дерево. Знаковое.

И если тут неподалеку и вправду жили староверы, в рощу стоит заглянуть. И заглянем.

Сама же часть отгородилась и от леса, и от дороги глухим забором. А строили его явно не сегодня и не вчера. Высокий. Надежный. И с ровными клубами колючей проволоки.

Я оценила.

Как и квадратные башни-вышки.

Грузовик притормозил, и ворота, украшенные имперским орлом, дрогнули, отворяясь.

— Сбежать отсюда не так и просто, — заметил Бекшеев. — Из города куда как проще…

— Кто ж пустит-то? — Никита явно не выдержал и тотчас прикусил язык. — Извините.

Интересно.

Офицеры в город явно наведывались. А солдаты? У них ведь должны быть увольнительные там… впрочем, выясним. И не у Никиты, который остановился в глухом закутке меж двумя воротами.

— Тут… выходить надо, — сказал он, извиняющимся тоном. — Правила такие. Машину досмотрят.

— Даже свою?

— Без исключений.

Мы переглянулись. И Бекшеев стукнул в кузов, где устроились Тихоня и Девочка.

— Сдается мне, — Бекшеев произнес это очень тихо. — Здесь какие-то слишком уж… строгие правила. С чего бы?

— Сейчас узнаем…

А к машине спешила пара солдатиков и офицер при них.

— Новинский Максим Игнатьевич, — представился лейтенант, протянув Бекшееву руку. — Рады, что у полиции появилось-таки желание помочь нам…

Я одним глазом глядела на этого вот, Новинского, что старательно тряс руку Бекшеева, а другим следила за солдатиками. Они обходили грузовик, впрочем, не приближаясь к нему. В руках один нес деревянную коробку. Другой держал пару характерного вида палочек.

Надо же, сканирующий артефакт?

Здесь?

На кой ляд?

— Приказ командира части, — Новинский тоже следил за солдатами. — Все машины, которые выезжают и въезжают на территорию, должны быть осмотрены на предмет нахождения в них несанкционированных лиц.

Чего?

— И многие приезжают? — Бекшеев изобразил улыбку. А меж тем лейтенант протянул руку и произнес:

— Могу я взглянуть на ваши документы? Извините, но правила — есть правила.

Тихоня хмыкнул и полез за удостоверением. Счастье, что я свое прихватила, вечно забываю. А изучали бумаги тщательно, мало, что не на зуб попробовали. Интересно, что у них там, за забором-то?

Второй забор, чуть пониже первого, но тоже внушительный и с колючей проволокой.

К слову, если напрямик, то до города тут совсем ничего. Дорога петлю закладывает, то ли поля огибая, то ли болота, а вот так, пешком… за час-другой доберешься точно.

— Многие, — Новинский удостоверения вернул. — Машины с продуктами. У нас договор с городом заключен. Мясо каждый день подвозят, еще овощи, бакалея всякая. И так. Прачечная, куда отправляем вещи на стирку. Мыло для бани. Стройматериалы… боеприпасы, оружие, но это уже спецтранспортом. И упреждая ваш вопрос, да, были попытки воспользоваться чужими машинами. Особенно раньше, когда подотчетный состав был в разы больше. Собственно, поэтому меры безопасности и ужесточили до крайности.

— Стало быть… случались инциденты?

— Как не случаться. Но то дела прошлые.

Кому как.

В прошлом, кажется, много интересного есть, да только чуялось — не расскажут. Даже если Одинцова дернуть, чтобы отыскал кого из вышестоящего начальства, все одно не расскажут.

Обозлятся только.

— Ваша правда, — Бекшеев, верно, к тем же выводам пришел. — Прошлые на то и прошлые… куда интересней дела нынешние, верно? Что у вас случилось, а то я, признаться, ничего толком и не понял. Только-только приехали, а тут… и от полицейских местных толку мало.

По тому, как изменилось выражение лица, я поняла — угадал.

Только ли Шапошникова или же всю местную жандармерию разом, но Новинский полицейских не жаловал. И теперь раздраженно шевелил губами, словно оправдываясь перед кем-то, а может, наоборот, выражая глубочайшее возмущение.

— Солдат у нас… сбежал, — выдавил он. — Но о том лучше не со мной. Я тут так… в помощниках. Ермолай Васильевич вам лучше расскажет… прошу…

Глава 11

Ночная охота

«Ночная охота тем сложна, что по природе своей человек не приспособлен к активным действиям в темное время суток. Его глаза слабы, как и нюх, и слух. А потому для успешной охоты стоит обратить свой взор на вспомогательное снаряжение, которое…»

«Охотничий вестник», статья об особенностях ночной охоты

Место это мне не нравилось.

Забор.

И еще один.

Колючая проволока. Я видела такие заборы с ровными кольцами колючки там, по ту сторону границы, как и людей, которых держали за заборами да колючкой. И теперь не могла отделаться от ощущения, что снова оказалась там.

Собаки.

Голоса их хриплые раздаются откуда-то сбоку. И Девочка поднимает уши, скалится, готовая ответь на вызов. Кобели свирепы настолько, что присутствие зверя их не пугает. А может, здесь, за забором, слишком много людей и запахов, вот и теряется среди них тот, по-настоящему опасный.

Я хлопаю по ноге, и Девочка успокаивается.

В конце концов, она знает, что сильнее любого пса. Да и они при встрече поймут.

Мы идем. За человеком, который суетлив и нервозен. От него плохо пахнет, настолько, что я сама кривлюсь, отворачиваясь, отступаю, стараясь пристроиться за Бекшеевым. Этот человек болен. Знает ли о том?

Понятия не имею.

В какой-то момент отстает, отступает Тихоня, подав знак, что он осмотрится. Пускай. Надеюсь, не пристрелят за лишнее любопытство.

За заборами чисто. И эта неестественная чистота, с ровно выстриженной травой, с идеальными дорожками, присыпанными желтым песочком, вновь же кажется мне опасной.

Дома.

Низкие бараки. Один получше, каменный, с черепитчатой крышей. Три — деревянные и глухие. Эти потемнели, крайний даже покосился, грозя обвалиться.

— Там раньше контингент содержали, — поясняет сопровождающий, хотя его никто не спрашивал. — Ныне никто не живет. Хотя приказа ликвидировать не было.

Это было сказано равнодушно.

А я… меня резануло это равнодушие. Показалось вдруг, что о ликвидации контингента, поступи подобный приказ, он говорил бы столь же спокойно, как о деле неприятном, но необходимом.

Я сглатываю вязкую слюну.

Это игры разума. Голос прошлого. И мозгоправ ведь когда-то предупреждал, что прошлое на самом деле никуда не уходит, что оно живет в нас, там, глубоко внутри, а потом проявляется, даже когда о том не просят. Особенно, когда не просят и не ждут.

За бараками — домики. Явно поставленные не сейчас, но обновленные. Аккуратные, как все здесь. Почти одинаковые. И темно-зеленая краска, которой они выкрашены, лишь усугубляет сходство.

— Жилье для офицеров. Раньше жили по четверо, но после частичного расформирования части Ермолай Васильевич счел возможным…

И голос его мне не нравится.

И сам он.

И главное, я пытаюсь понять причину этой вот неприязни, прежде мне не свойственной, но не могу. К счастью, нас передают в руки тому самому Ермолаю Васильевичу.

Бахтин.

Его фамилия Бахтин. Об этом говорит бронзовая табличка на дверях. Да и на столе вторая, поставленная, верно, для тех, кто первую не прочел. Он высок. Широкоплеч. Не стар, но и не молод. Благородная седина тронула виски, придав толику импозантности. И подумалось, что женщинам он должен нравится.

Наверняка.

А еще он лжец. Он улыбается и руку пожимает Бекшееву, делая вид, что несказанно рад его приезду. И выбравшись из-за стола, трясет мою, к счастью, целовать не пытается. Он бы и Девочку за ухом почесал, но та предусмотрительно оскалилась.

— Роскошный зверь! — восхищается Бахтин. — Чья разработка?

— Авторская, — Бекшеев отвечает за меня и чуть щурится.

— Видно… да, видно… простите за любопытство, но весьма интересуюсь данной темой. Прежде у нас имелась парочка зверей. Держали для охраны… контингент у нас был весьма беспокойный.

— Вы о военнопленных?

— Контингент, — с нажимом повторил Бахтин. — Мы привыкли называть их так… наши звери попроще были. Да и показали себя весьма ненадежными… года три-четыре и все, конец. С учетом того, сколько энергии необходимо потратить, я склонен согласиться с теми, кто говорит о тупиковом пути данной ветви магической науки…

Он и сам маг.

Неслабый, да. И странно, что его, такого замечательного, наверняка родовитого — надо будет у Бекшеева поинтересоваться, он точно скажет — заперли в этой глуши.

— Впрочем, пожалуй, сейчас я даже рад… да, да… признаться, когда этот олух Шапошников позвонил и сказал…

Бахтин говорит как-то слишком уж громко. И в голосе слышна радость. Тоже фальшивая, как это место.

— …я не поверил своей удаче. А теперь понимаю, что мне повезло куда больше, чем я надеялся… вы отужинаете? Изысков не обещаю, все же местные повара…

— Дело, — оборвал Бекшеев. — Что случилось?

— Говоря по правде… не сказать, чтобы что-то так уж важное. Хотя, конечно, инцидент пренеприятный, но время от времени подобное везде происходит. Солдат сбежал.

Бахтин перестраивается быстро.

А ведь чин у него полковничий, полновесный. И тем непонятнее…

— Когда?

— А кто ж его знает… — Бахтин развел руками. — Вечером заступил на пост. Утром…

— Один?

По тени, что мелькнула на лице Бахтина, понимаю, что не один.

— Где его напарник?

— Убит, — он не сразу решается ответить.

— То есть, ваш служащий не просто покинул пост, но и совершил… убийство?

Молчание.

Тягучее.

И взгляд у Бахтина недобрый, давящий. И кто бы другой, может, испугался бы. Взгляда ли. Чинов ли. Сизого этого мундирчика. Связей, которые наверняка имелись. Кто бы другой.

Не Бекшеев.

Он подходит к стулу и садится, вытягивает ногу и говорит:

— Ермолай Васильевич, давайте начистоту. Мне мало интересно, чем вы тут занимаетесь. Как мало интересна подковерная возня. Кто-то лишится чина, если не пойдет под трибунал, кто-то, напротив, поднимется, воспользовавшись ситуацией. Я все понимаю. Это жизнь.

Я встаю у стенки, прикрывая глаза.

— Меня прислали сюда расследовать убийство. Три убийства, а возможно, что и куда больше. Скорее всего больше, но пока достоверно можно сказать о трех. И не факт, что ваш солдатик исчез сам… вполне возможно, он стал очередной жертвой.

Бахтин чуть прищурился.

Ну да.

Жертва коварного убийцы — это куда приятнее, чем убийца и дезертир. За дезертирство солдатика и Бахтину не поздоровиться. А с жертвы какой спрос? Разве что выговор влепят и потребуют караулы усилить.

Но…

— Два вариант, — продолжил Бекшеев. — Мы сотрудничаем. И вы даете разрешение своим подчиненным говорить со мной и моими людьми.

Я молчу, поглаживая голову Девочки.

— В этом случае, к чему бы я ни пришел, вы получаете полную информацию…

А с ней возможность эту информацию использовать так, как выгодно самому Бахтину.

— А во втором случае?

— Во втором я не стану тратить на вас время. Но если придет запрос… просьба подтвердить или опровергнуть причастность серийного убийцы к смерти вашего подчиненного, я честно отвечу, что не обладаю нужной информацией.

— Ваши люди…

— Не привыкли болтать лишнего. Но вопросы будут задавать неприятные. И еще. В любом случае подготовьте пару человек из тех, кто знает окрестности. Попробуем взять след.

— Пробовали уже, — Бахтин опустился в кресло.

Дубовое.

С кожаной обивкой. И кожа темно-красная, словно кровью пропитанная. Нет, этот человек мне тоже не нравится. Хотя не редкость.

— Он чем-то следы посыпал, собаки чихают. Вряд ли ваш зверь сможет…

— Посмотрим. Зверь или человек, но попробовать стоит. А вы пока подумайте…

* * *

…в сопровождение нам дали троих солдат и того самого Новинского, который успел переодеться. Ныне вместо формы на нем были серые, покрытые пятнами и разводами штаны да такая же куртка.

Табельный пистолет.

Обрез через плечо.

Перчатки. Нож на поясе.

А еще на темнеющую вдали кромку леса человек глядел спокойно и даже с предвкушением. Солдаты же боялись. И не понять, леса ли, Новинского ли.

А может нас с Девочкой?

Или Тихони, что появился рядом, вынырнув из тени.

И снова ворота.

Вторые.

Забор…

И ветер доносит смешанные запахи, среди которых четко улавливаю один — слабый аромат крови. Девочка тоже его чует и волнуется. Мы вдвоем поворачиваем. Идем. Мимо забора. Рядом с забором. Даже, пожалуй, слишком близко, будто те, кто стоял в карауле, кто совершал обход, боялись отступить от этого забора даже на шаг. Цепочки их следов остались на земле. И если так, то парни должны были плечами о забор тереться.

Я останавливаюсь.

Прикипаю к стене, втягивая запахи. Так и есть. И не только эти двое, вещи которых нам выдали по приказу Бахтина. Остальные не лучше. И тропка, ими протоптанная, жмется к ограде.

— Так должно быть? — Бекшеев тоже замечает эту странность.

— Это… — Новинский оборачивается на солдат, что привычно жмутся к забору. — Это все глупость и суеверия. Наслушались… контингент у нас был… своеобразный. Сочинили историю…

Мы останавливаемся.

И я позволяю себе измениться чуть больше. Это уже почти и не больно. Только краски гаснут. А очертания предметов делаются резче.

Яснее.

И я вижу серое небо. Белый кругляш луны, что уже зависла на небе, по-весеннему торопливая, не дождавшаяся заката. Хотя солнце почти долетело до земли. Лес… лес не так и далеко, если подумать. Нет, пространство между ним и оградой вычищено. Да и на вышках один за другим загораются прожектора. Они скользят по выглаженной, выровненной земле, ощупывая её со всем возможным прилежанием.

Только люди все одно боятся.

Чего?

— Что за история? — Бекшеев отступает, позволяя нам с Девочкой пройти вперед. И мы идем. Не спешим, нет. Крадемся, подбирая оброненные следы. Их много, а потому действовать приходится аккуратно, чтобы не ошибиться.

Читаем по следам прошлое.

Двое.

Идут. Ступают гуськом. Пропавший впереди, а его напарник — Евтухов — вторым номером. Он чуть подволакивает ногу. Хромает? Натер? Или же подрался?

Тело в части. И взглянуть нам позволят, а вот увезти для полноценного вскрытия — нет. Бахтин не видит в этом смысла. А может, просто не хочет, чтобы маленькие местные тайны выходили на свет божий.

Его право.

Бекшеев тело не оставит, если это и вправду по нашей части. Но спорить пока не видит смысла. Да и я… этот мальчишка хромал, но пытался не отставать от напарника.

Расстояние между следами большое. Так бывает, когда люди спешат. Шаг становится шире.

— Обычная глупость… дух леса, который…

Голос Новинского стихает. Он не хочет говорить об этом духе. И не потому, что это глупость. Наоборот. Он в него тоже верит.

Пусть и подспудно.

Он сам себе не признается, но нюх не обманешь. Как и собственное тело, которое чует опасность и подбирается, готовое бить или бежать.

Бить.

Или все-таки…

Девочка коротко рыкнула. И солдатики от звука этого замерли, а в руку Новинского прыгнул пистолет, и вовсе не из поясной кобуры.

Значит, и скрытым оружием не брезгует.

— Здесь, — я уже понимала Девочку более-менее ясно. И сама присела, а потом и вовсе опустилась на колени. Расставила руки, наклонилась к земле, что сохранила запахи.

Крови.

Всего пара капель. И их пытались скрыть, спрятать. Кто бы ни пришел к этой стене, он знал правила игры. Более того, он был опытным игроком, а потому не побрезговал смесью табака и перца, которая наверняка отшибла нюх у обычных собак.

Девочка тоже вот чихнула.

И рявкнула уже возмущенно. Ничего, мы справимся. Но запах крови, как и след её, не перекрыть табаком.

— Здесь он убил, — сказала я, голос звучал надсадно. — Подошел сзади…

Я обернулась.

И люди попятились. Кроме Бекшеева. Он привык уже. Впрочем, он и прежде меня не особо боялся, скорее наоборот, инаковость влекла его, как ребенка.

Сейчас Бекшеев уставился на траву, явно раздумывая, стоит ли искать следы.

Не стоит.

Все, что можно, затоптали. Тут ведь сперва смена подошла, потом, обнаружив труп… хотя… я оглянулась.

Тот, кто сюда приходил, не стал бы бросать труп. Не здесь. Забор рядом. Вышки. Прожектора. Кто-то явно бы заметил неладное…

И что-то этакое пришло в голову Бекшеева.

— Когда обнаружили, что их нет?

Ко мне подобрался Тихоня и тоже присел, вглядываясь в вытоптанную тропинку. Он поднял одну былинку.

Другую.

Понюхал и выбросил. Повернулся влево. Вправо. А потом так, как сидел, на корточках, сдвинулся чуть в сторону.

— Утром… когда пришло время сменяться, — Новинский смотрел за действиями Тихони, который описал полукруг.

— Они ведь должны были выходить на связь?

— Должны, но… — Новинский замялся, явно имея, что сказать, но не зная, можно ли. — Вчера пуск был… на всю ночь. Связь и накрыло. Да и в целом… возмущения поля таковы, что… в общем, по протоколу смена была утром.

Связь?

Возмущения?

Что за дрянь тут творится?

— И что за пуск?

— Боюсь, — Новинский принял решение. — Не в моей компетенции… вам нужно получить допуск и тогда…

Он развел руками, словно извиняясь.

— А на вышках? Почему не заметили, что караульных нет.

— Никого не было на вышках, — Новинский вздохнул. — Согласно протоколу во время запуска необходима изоляция личного состава, находящегося внутри рабочего периметра, во избежание негативного влияния излучения.

— А те, которые…

— Поле не выходит за периметр внутренней ограды. Протокол работает давно. И сбоев не было.

А Тихоня растворился во тьме.

— Прожектора работали?

— Нет, — произнес Новинский не сразу. И нахмурился. — Они и вправду… поле таково, что… В самый первый раз… вам лучше поговорить…

— Поговорю, — пообещал Бекшеев тем самым добрым тоном, который я распрекрасно знала. — Всенепременно… то есть, вчера часовых не было. Прожектора не работали. Личный состав находился… в казарме?

— Да.

— А снаружи была… сколько? Пара часовых?

— Двадцать четыре, — Новинский морщился. — На каждом участке по двое… расставлены так, чтобы находится в поле зрения друг друга.

Только двое исчезли.

Точнее один исчез, а второй убит.

— Ночь ясной была! Луна почти полная. Звезды. И фонари у них были! Масляные. Поле дает сбои, но масляные фонари горят нормально! И личное оружие!

Он оправдывался, этот человек.

Вот только не перед нами. Перед собой. А это всегда сложнее.

Глава 12

След

«Бибиковские борзые особенно распространены среди охотников Тульской губернии и пошли они от заводчика Назимова. Ростом эти борзые некрупны и даже, можно сказать, мелки. Окрас всех маетен, за исключением черного. Псовина их также разного характера вплоть до жесткой, стоящей ежом, и вообще на ощупь очень груба и не густа. Голова определенного типа не имеет. Глаз небольшой и разных оттенков. Кость и колодка довольно прочные. Вообще эти собаки по внешнему виду неприглядны, но весьма резвы и особенно злобны в поле».[1]

«Очерки истории русской борзой»

Тихоня растворился.

Бекшеев и забыл, что люди так умеют. И вроде вот, прожектора, которые рассекают ночь. Да и ночь еще не ночь, так сумерки. Ограда. Тропа. Поле гладкое, чистое. На таком не укрыться, но шаг в сторону и Тихоня исчез.

А потом появился вдруг за спиной того из солдат, который шел последним. И накрыл ладонью его лицо, а второй рукой ткнул куда-то под ребра. И солдат только дернулся, а потом беззвучно лег на траву.

— Так он сделал, — сказал Тихоня, отступая.

— Стоять! — заорал Новинский, нелепо взмахивая руками, пытаясь одернуть двух других солдатиков, что потянулись к оружию. — Чего ты творишь, твою…

— Следственный эксперимент, — ответил за Тихоню Бекшеев. — Небольшой. Почему по двое? Если память не отшибло, то часовой должен быть один. И почему вообще здесь? — Тихоня указал на стену. — Часовые осуществляют охрану объектов путём патрулирования между внешним и внутренним ограждениями. Так должно быть!

— У нас свой протокол, — Новинский убрал оружие.

— А разводящий? Почему он не обнаружил пропажу часовых? — Тихоня наклонился и похлопал лежащего солдатика по щекам. — И остальные? Соседние посты?

Молчание.

И ответ очевиден.

Ночь. И темнота. Лес вдали. Стена и запертые ворота. Разводящий… разводящий наверняка остался там, у ворот, на пункте пропуска. Что до остальных, тут сложнее.

Бекшеев потер переносицу.

Люди явно старались держаться поближе к ограде. Знали ли они об эксперименте? Вот, к слову, почему начальник гарнизона ни словом о нем не обмолвился? Не мог же не понимать, что вопросы возникнут.

Неудобные.

Нехорошие.

Или время тянул?

Он ведь на что рассчитывал? Не на появление Бекшеева. Скорее уж на то, что Шапошников поможет организовать поиски… или их видимость? Второе вернее. Информацию передадут на ближайшие станции. Проведут проверку по месту регистрации беглого солдатика.

Да и признают сгинувшим без вести.

А тут вот Бекшеев.

С инициативой.

Зимой и зверем, который может-таки след взять.

Наверняка любезный Ермолай Васильевич в данный момент отчаянно пытается согласовать действия. И понять, что именно говорить можно, а о чем — не след.

Ладно.

Дело пока в ином. В локальном. Ночь. Неизвестный эксперимент. Запертые ворота. Начальство, которое само за пределы поста носу не высунет. Тут ведь часть закрытая, наверняка все и всё про всех знают. И про то, кто разводящим пойдет. И как он вести себя станет.

И соответственно, как вести себя им, тем, кому выпало в караул идти.

А потому, раз начальство отдыхает, то и часовым не грех немного…

— И замена не проводилась, так? — Тихоня помог солдатику подняться. — Каждые два часа? Отдых и все остальное…

— Послушайте! — голос Новинского дал петуха, и потом он спохватился, взял себя в руки, ответил мрачно. — Я же говорю, у нас свой протокол. И в нем есть ряд… особенностей.

Которые стоили жизни двоим.

Почему-то Бекшееву не верилось, что паренек сбежал. Да и…

— Выясним, — пообещал он Тихоне, а тот кивнул, мол, верю. И сказал:

— Тот, кто сюда явился, наверняка знал о ваших порядках.

— Невозможно, — Новинский сказал это со всей убежденностью.

— Почему?

— Потому что мы сами не знаем, когда будет очередной запуск. Приходит распоряжение. Всегда извне. Вводится особое положение. Начинает действовать третий протокол. Вчера… точнее вообще позавчера, если так, то за два часа до начала пришло распоряжение. Даже если в части и был кто-то… кто-то, кто мог проявлять интерес к испытаниям… хотя глупость, зачем ему тогда убивать часовых? Нет…

А ведь и он сказал «убивать часовых», следовательно, и сам не верит, что парнишка жив.

— Значит, — Тихоня перекатился с пятки на носок. — Значит, он наблюдал… и давно. Вы ведь как-то объявляете? Для всех. Не каждому же служащему в отдельности.

— Да, — чуть подумав, ответил Новинский. — Сигнал есть.

— И слышен извне?

— Полагаю, что да… можно провести исследования.

— Проведете, — Тихоня переглянулся с Зимой. И произнес: — Он тут бывал. Он знал, что после сигнала вырубают прожектора. И что часовые будут вовне. И просто не удержался… случай больно удобный.

— Соглашусь, — Зима стояла, касаясь кончиками пальцев головы зверя.

— Луна… тучи ведь были?

— Не знаю, — признался Новинский. — Мне казалось, что вроде небо ясное. В сводках ясное значится…

— Были, — подал голос солдат. — Я… глядел. Примета такая, что если ясное, то жара будет. Я и глядел. А там тучи. Реденькие, но все же ж…

Все достаточно, чтобы света и без того слабого, стало еще меньше.

— Я… пойду, — Зима толкнула Девочку, и зубастая тварь послушно склонила голову к земле. Чихнула раз… другой…

Удобный случай?

Тогда откуда эта смесь перца и табака? Носил с собой? Сомнительно.

Случай случаем…

— З-зверюга, — слегка запинаясь, произнес солдатик. И перекрестился, широко так, искренне. Новинский спешно отвернулся, сделав вид, что не замечает.

— Тут бы еще эксперимент провесть, — сказал Тихоня, глядя на солдат презадумчиво. — Да, боюсь, не выйдет… ждать будут… ладно, другим разом.

И прозвучало обещанием.

— Возвращайтесь, — Новинский махнул рукой, и солдатики вздохнули с облегчением. Причем все трое. — Скажете, я распорядился.

И добавил чуть тише.

— Толку-то от них никакого… еще друг друга со страху постреляют.

И в этом была своя правда.

А из сумрака донесся протяжный свист. И это было знаком.

— Идем, — Бекшеев вцепился в трость, надеясь, что поле не только выглядит ровным.

Было бы обидно упасть.

Тихоня возник рядом и под руку подхватил.

— Между прочим, ваша матушка, — сказал он очень тихо. — Просила передать, что если вам вздумается помереть от перенапряжения, то на похороны она не явится. Дел у неё много.

— Это… конечно, аргумент, — согласился Бекшеев. — И не надо меня тащить! Я не настолько беспомощный…

Кто б ему еще поверил.

* * *

Зима стояла на поле.

Здесь трава уже поднялась, пусть и не вымахав до пояса, но всяко была выше, чем там, у стены. И укрыться в ней мог бы и зверь, и человек.

— Тут, — сказала она, указывая на мятое пятно.

— Кабаны порой приходят, — Новинский на пятно смотрел без энтузиазма. — На границе их немеряно развелось. Еще косули, лоси… наши порой стреляют, но особо без толку. Зверье тут дикое. Непуганое.

— Не кабан, — Зима коснулась земли пальцами. — Пахнет той же смесью. А еще…

В темноте её зубы были белее белого.

— Еще он волчью траву использовал.

— И что это значит? — задал вопрос Новинский.

— Волчья трава не просто отшибает нюх. Она собак пугает, — пояснил Тихоня. — А вот волков наоборот, приваживает, что кошачья мята кошек. Та еще погань… сыпани горстку такой на поле, где соседские овцы пасутся, так и всех повырежут.

— Сказки это…

— Правда, сладить с волчьей травой не каждому дано. Её надо брать на особый день, да по первой росе, да сушить, да растирать, да слово заговаривать… мне дед еще сказывал, что если взять эту траву и сказать правильное слово…

Тихоня сделал паузу, и Бекшеев ощутил, что по спине бегут мурашки.

— …можно волков привадить да заставить слушаться. От как собак. Даже крепче… и тогда появится в округе Волчий пастырь…

— Тьфу на тебя! — Новинский сплюнул в траву. — Еще этих баек нам и не хватало. И так… в головах мусор всякий. А теперь и вовсе не выгнать будет.

— Это не байка, — Тихоня взял горсть земли и поднес к носу, чихнул. — Мой дед от умел. И мне показывал… правда, давненько. И не помню я уж ничего-то толком.

Он поднялся и отряхнул руки.

— Волков в округе, верно, много?

— Так и дичи хватает, — возразил Новинский. — А где дичь, там и волки.

Верно.

Где дичь…

И могли ли солдатики считаться дичью? Если и так, то наверняка не легкою. Вон, в городе-то людишек куда как больше. Пусть поползли слухи, но пока робкие, размытые, таким не верят.

А взять кого из городских проще, чем тут вот.

Бекшеев подошел к лежке.

Повернулся.

Забор виден, он кажется далеким, но это иллюзия. Если в траве залечь… по траве пробираться. Он прикрыл глаза, потянулся к дару. Мало. Информации для полноценного анализа не хватает, да и дар отзывается крайне неохотно.

Но да.

Кто бы ни был, он приходил сюда не раз и не два. Специально? Следил за частью? Зачем? Собирался проникнуть внутрь, чтобы выяснить, что же такого скрывают?

Эту мысль Бекшеев отмел.

Для шпиона вся эта лишняя суета скорее вредна. И убивать он не стал бы. Разве что патруль сам бы на него наткнулся. Но солдатики от стены не отходили.

Так что…

Кто-то приходил. Смотрел. Наблюдал. Явно не раз и не два, хотя лежка и не выглядит слишком уж старой. Стало быть, имелись и другие. Логично. Он выбирал, где можно подойти поближе…

— С севера река, — Новинский, кажется, пришел к тем же выводам. — Там местность такая, болотистая. И лес тоже низкий, редкий. А тут вон…

Смотрел.

И когда решил, что время пришло…

Для чего?

Или действительно не удержался?

Зима чихнула и сказала:

— Идем или и дальше думать будешь?

— Идем, — решился Бекшеев.

Тот, кто приходил, или из местных, или очень долго живет здесь. Он знает лес. И знает округу. Что это дает? Пока ничего.

— Может… — Новинский чуть замялся. — До утра? Темень же.

Говорил он это уже в спину.

* * *

След.

Бекшеев надеялся, что след этот есть, что Зима видит что-то. Впрочем, иногда и Тихоня останавливался, отступал, склонялся над тропой, чтобы поднять какой-нибудь лист или траву. Находки он подносил к носу, однажды и вовсе нижнюю губу помазал и закусил.

— Дерьмо, — сказал он после.

И Бекшеев понадеялся, что это просто образно.

В какой-то момент дорогу пересек ручей. Бекшеев его и не увидел бы, но Тихоня, шедший рядом, перехватил за руку и сказал:

— Осторожно.

Берег и вправду скользнул вниз, резко, обрывом. Запахло прелыми листьями и водой, и кажется, гнилью.

— Что за…

— Лось, — Зима вынырнула из темноты. — Волки задрали. Тут выше по течению лежит…

Запах падали сделался резче, отчетливей.

А вот на берегу остались следы, были они похожи на черные вмятины в грязи, чуть присыпанные листвой.

— По воде ушел, — сказала Зима. — Там ручей чуть ширится и в болота… я Девочку пустила, но…

Надежды особой нет.

— Там болота, — Новинский слегка запыхался. — Ручьев много, озерец. И река имеется, правда, заросшая изрядно. Ну и болота.

Бекшеев, прищурившись, всмотрелся в темноту. Ничего. Даже задранного волками лося не видать, хотя судя по вони, лось этот находится где-то совсем рядом.

Впрочем…

— Проклятая деревня, — все же он не настолько устал, чтобы не сопоставить факты. — Она тоже там?

Новинский выругался.

И стало быть, все верно…

Где-то, по ощущениям совсем рядом, завыли волки. И голоса их, нарочито близкие, заставили людей вздрогнуть, сдвинуться плотнее.

— Ну на хрен, — сказал Новинский. — Утром… утром проверим. По протоколу…

Желающих возражать не нашлось.

* * *

— Совершенно правильное решение, — сказал Бахтин позже. Он самолично разливал чай в офицерском клубе, где помимо его и Новинского, впрочем, офицеров не наблюдалось. — Место это весьма… своеобразное. Не в том смысле, если понимаете… я в проклятья не верю. Точнее знаю, что они существуют… видел… факты применения. Но это иное. Структурированные проклятья, как изменение магического фона… направленные… отсроченные. Но ничего такого нет.

Поздний ужин накрыли там же. И тушеная, щедро приправленная мясом и перцем картошка, была вкусна и горяча. Толстое бело сало нарезали полупрозрачными ломтями, припорошив перцем и крупной солью, тут же, на доске, напластали высушенную домашнюю колбасу да желтоватый сыр. Нашлась и квашеная капуста, и соленые огурцы, и прочие нехитрые сельские деликатесы.

— Хотя, конечно, впечатление гнетущее… да… изначально там думали строиться.

Ел Бахтин мало, скорее компанию обозначая, чем и вправду из голода.

— Передумали? — Зима была задумчива.

— Болота там. Вода стоячая. Комарье. А где комарье, там, уж простите, малярия… контингент хоть и особый, а все одно подотчетный. Нам лишние болезни ни к чему. Да и подтапливает там, что весной, что осенью. Местные вроде как дамбы держали, каналы отводные, но все это засыпало. Ну и дорога никакая. Изначально была, а за годы и вовсе… в общем, там только развалины, что не сгорело изначально. Местные их сторонятся, сочинили очередную историю… ожившие мертвяки и все такое.

— А они не ожившие?

— Да ну, помилуйте. Какие мертвяки… мы кости первым делом перезахоронили. И местность проверили на предмет аномальной активности. Все по протоколу. Так что никаких мертвяков нет и быть не может, — Бахтин отправил в рот длинную капустную нить. — А вот живые… живые вполне. Была у меня мысль, что место в своей уединенности удобное. Да и слухи эти… понимаете, граница рядом. Искушение…

— Контрабандисты?

— Они самые… мы-то, конечно, свой участок контролируем, но тут места такие… леса, болота. Вы кушайте, кушайте, Алексей Павлович… еще скажут после, что я вас замучил.

Бахтин хохотнул.

А Новинский нервно улыбнулся.

— Не удивлюсь, если деревеньку приспособили, так сказать, под собственные нужды… я уже не раз пограничникам докладывал, да только у них и своих забот хватает. А может… всякое может быть. Коньячку не желаете?

— Воздержусь.

— А вы?

— И я воздержусь, — Зима чуть прикрыла глаза. — Что у вас тут творится?

Бахтин ответил далеко не сразу.

Бекшеев даже решил, что ответа вовсе не будет, но нет. Ермолай Васильевич руки сцепил. Поднялся. Сел. Глянул на Тихоню, который делал вид, что всецело увлечен картошкой. Но взгляд почуял.

Хмыкнул и сказал.

— Я в казарме переночую, ежели не против…

— Отчего? Не стоит. Место есть. Мы дом приготовили. Третий… Новинский проводит. И вы берите колбаску, берите, не стесняйтесь… вижу, что восстанавливаетесь. Я в свое время постоянно есть хотел. Кстати, кисель еще должен был остаться. Кисель у нас отменный готовят. И холодец. Но холодец увы…

Новинский поднялся.

— Обеспечь господина…

— Да какой из меня господин, — Тихоня накинул в тарелку пару картофелин, добавил колбасы и сала. — Мы из простых будем… но от киселю не откажусь.

— Кисель тут каждый день, — сказал Бахтин, когда дверь закрылась. — С витаминными добавками. У нас паёк усиленный. И для личного состава, и для… контингента.

— А еще… остались?

— Семеро. Из особых… в общем, в ином случае я бы сказал, что вы доступа не имеете. Но правда в том, что доступ вы имеете. На мой уровень.

Зима молча стянула кусок колбасы, который под столом сунула Девочке.

— И мне было велено оказывать вам всяческое содействие… я не думаю, что произошедшее имеет отношение к нам, во всяком случае прямое… — Ермолай Васильевич потянулся к самовару и наполнил кружку кипятком, заварки лить не стал, но бросил полупрозрачный ломтик лимона. Добавил пару кубиков белого сахара и к губам поднес. Вдохнул и зажмурился. — С тех вон пор люблю, чтобы кипяток и с лимончиком… лимоны редко случались. Если лимон и сахар, то праздник, да… мы тут умников охраняем. Исследователи, чтоб их всех…

Бахтин добавил пару слов из тех, что в приличном обществе не употребляют.

— Изучают воздействие направленного излучения на организм. Прямое, непрямое… кривое и еще какое-то там. Это то, что мне знать положено.

— На людях? — очень тихо спросила Зима.

— А на ком еще-то? — Бахтин держал кружку обеими руками, одними кончиками пальцев. — Сперва-то и вправду контингент наш больше обыкновенными делами занимался. Там… восстанавливал чего. Железную дорогу от восстанавливал. И обычную. Дома отстраивали… поля вычищали, много там всякого было. Одних мин сотнями… я тут с самого начала. Часть от возвели, тут прежде из целого один колодец остался. Да… работали. Не думайте, княже, что мне оно в радость было. Я человек военный, а не надсмотрщик, но… сказали, что надобно. А военные люди приказы слушают. Если не слушать, то какой порядок?

Бекшеев тоже лимона бросил.

Если что, можно будет соврать, что это лимон кислый.

Глава 13 Вход

«Входом именуют след зверя, идущий на остров»

«Толковый словарь юного охотника»

— Я старался по Уставу. И мои поднадзорные получали, что им положено. Порой… и больше, потому как сперва-то, помните, и обычным людям есть нечего, чего уж про этих-то. Нормы были такими, что… человеку как выжить. Я договорился с местными. Мы им помогали землю поднимать. Мужские руки нужны же ж… а они нам после провизией. И лечить лечил. И… все ж люди.

Люди?

Не знаю. Когда-то я ненавидела. Их всех. И полагала, что имею на это полное право.

— Врать не буду, что меня любили, как отца родного. Не за что. Ни им нас, ни нам их. Но вышло, как уж вышло… бежать пытались, особенно поначалу. Их много, нас не так… вот и думали, что сумеют.

— Не сумели?

— Уж и не знаю. Места тут… дикие тут места, если так-то. Вроде и Городня близко, и иные города. Близко-то близко, но вокруг леса да болота, в этих лесах, если заплутаешь… после войны и вовсе неспокойно. Оно ж на бумаге-то мир, а в лесах те, кто бумаг не читает. Одно время вовсе банда орудовала, из этих, которые сдаваться не желали. Лапнина… Мы-то их в пятьдесят третьем только и добили. Половину положили.

Бахтин оскалился.

И таким, честным, он мне нравился куда больше.

— А вторую?

— А вторую вот… тут как оно было… — он ненадолго задумался, явно восстанавливая в памяти дела былые. Мы не мешали. Я жевала кусок сала, отлично, к слову, просоленного, Девочка, свернувшись в углу, следила за Бахтиным. — Мы здесь в сорок шестом стали… первые пару лет скоренько прошли. Народец, конечно, бузил, но как-то от так, меру зная. На тропах сами с чужаками разбирались. Да и понимали, что ни к чему лишнее внимание, оттого худо-бедно, но порядок блюли. В столицах, слышал, с этим делом сложнее…[2] Там прижимать стали, от Лапнин и решил в родные места податься. Сперва сидел тихонько, не высовывался. Ему бы и дальше так, ан нет… то ли дружки, то ли привычка. Может, и то, и другое… я ж не по этому ведомству. Нас в пятьдесят первом подняли, когда Лапнин с дружками семью инкассатора прибил. Подкоп сделал в дом и всех там положил. Всех. Самого мужика, жену его, тещу и троих детей. И главное, что денег-то не было, кто ж их дома-то держит?[3] После был налет на магазин. Потом на дорогах разгулялись. И ладно бы грабили, так нет же ж, свидетелей они предпочитали не оставлять… и взяли-то случайно.

Бахтин покачал головой.

— Лапнин на камвольном комбинате работал, охраной ведал… уважаемый человек[4]. Его и к ордену представить собирались. А тут такое… в общем, их в диверсиях обвинили, ибо если по суду, то государь-император решил милость проявить и отменить смертную казнь[5]. Трибунал же свой приговор вынес.

И спрашивать не след, какой именно.

Но и правильно.

Я бы их еще на месте положила. Да и не только я.

— Тут их держали… в особом… отделении, — о том Бахтин говорил осторожно. — У нас аккурат половину контингента перевели, а кого нет, то к переводу готовили…

— Куда?

— А не вникал. Мое дело малое. Я только вздохнул было с облегчением. Понадеялся, что к нормальной службе вернусь. Как бы не так… новое распоряжение. Лабораторию тут организовывают… исследовательскую. Эти-то первыми на исследование и ушли.

А пальцы у Бахтина подрагивают.

— Наши-то подписки давали. И клятвы. На крови. О неразглашении. Вы же ж понимаете, как оно… вот. Солдатики и те под бумагами… мы особым уложением идем. Только добровольцы… кроме меня и Новинского, нас… вроде тоже добровольно.

Но от иных предложений сложно отказаться.

— Так-то, может, и неплохо. Выслуга идет по отдельному счету. Оклад повышенный. Премии опять же. Новинский уже в баронах ходит. Еще пару годиков и наследный титул получит милостью государя-императора… у солдатиков тоже служба день за два. Оклад. Премиальные. Питание… льготы всяко-разные. А что клятва… так то дело житейское.

Ермолай Васильевич словно оправдывался.

А еще ходил вокруг да около, явно не желая говорить о том самом, что происходило в лабораториях.

— Что тут делают?

Бахтин тяжко вздохнул.

— Подробностей сам не знаю, но когда в первый раз запустили эту… хреновину свою, я думал, что концы отдам. Благо, сообразили, выключили сразу. Разбирательство было… этих… Лапнина вынесли к болоту. Рожи перекошенные… глаза вытекли. В жизни не забуду. Тогда-то и начали протоколы писать. Чтоб, значит, ограниченное поле воздействия… правила… как запуск, так личный состав убирается в казармы. Там защита. И на ограде защита, которая не дает полю расползаться. Там два контура, на внутренней части стены и на внешней. Второй стены. Иногда что-то да снимают, направлять, верно, пытаются…

— А люди? — уточнила я.

— Люди… люди были, это да… поначалу особенно. Только… из числа тех, приговоренных, за которыми крови… они, если подумать, то и не люди вовсе. Зверье в человеческом обличье.

Бахтин произнес это с убежденностью человека, который очень хотел во что-то поверить. Настолько, что у него даже получилось.

Почти.

— Да и то сейчас редко… вон, уже полгода как… контингент, конечно, присутствует, но больше для обслуживания, как я понимаю. И наверх их не выпускают.

— Наверх?

— Так… все там, — Бахтин указал на землю. — Внизу… в бункерах.

Мы с Бекшеевым переглянулись.

— А… не могло случиться, что кто-то из вашего… контингента… — Бекшеев подбирал слова. — Сумел… уйти. Сбежать. И теперь вот… шалит?

— Исключено.

— Любая охрана…

— Не в охране дело, — Бахтин поглядел на свои руки и тихо сказал. — Кровью они к этому месту привязаны. Чуть отойдут и концы. И знают об этом. Им… давали поглядеть.

Все-таки дерьмо.

Полнейшее.

А главное, что ж тут такое творят, что на такой обряд решились? Он же ж непрост. И дело не в запретности, крови и силе. Скорее уж в сложности. Мне Одинцов как-то объяснял, что надобно расчеты делать под каждого человека отдельно, а это муторно, долго и все такое.

— Впрочем… я могу проводить, если будет желание. Правда, дальше второго поста вас не пустят, но мертвецкая до него. Так что…

Желания не было. Вот совершенно, причем не только у меня. Но Бекшеев с тоской поглядел на самовар, на заварочный чайник, прикрытый куклой в пышном платье — и кто её шил-то? — и сказал:

— Мы должны будем взглянуть.

— Несомненно. Распоряжение… имеется. Да и тело там же. Часового… что? А куда его еще? Там вон мертвецкая хорошая.

* * *

И вправду хорошая. Просто-напросто отличная. Я знаю, я уже многие видала. Эта была чистой и неестественно-аккуратной. Белая плиточка на стенах, такая же — на полу. Хромированные столы. В стене — морозильные камеры, причем судя по всему активные.

И человек в белом халате, накинутом поверх старого мятого свитера. Человек подслеповато щурился и с трудом сдерживал зевоту. А когда та прорывалась, то искажала лицо уродливой гримасой. Был он ко всему небрит и нестрижен. И это казалось Бахтину почти вызовом.

— Поздно уже, — проворчал он, откидывая белоснежную простыню со штампиком в углу. — Да и ничего интересного. В почку ударили.

— Сзади?

Паренек на столе был молод. Лет восемнадцать? Девятнадцать? И на лице его застыло выражение удивленное, словно он до сих пор не способен был поверить, что с ним приключилась этакая незадача.

— Ага, — человек в халате не без труда приподнял труп. — Чисто сработали. Один удар и все.

Рана и вправду выглядела аккуратной, почти незаметной. Стало быть, клинок узкий. Длинный? Я задала вопрос.

— Ну… до почки достал, — ответили мне. — Стало быть длинный.

И снова зевок.

Ему было скучно, этому вот человеку. Здесь и сейчас. И наверняка у него хватает дел куда более интересных, чем беседа тут вот с нами о пареньке, которому не повезло.

И выражая отношение ко всему, он небрежно набросил простыню, чтобы вытереть о нее руки. А я поняла, что не удержусь.

— Это не так и просто, — я смотрела на спину, прикрытую белым халатом.

На штаны домашние.

На тапочки, что шаркали по плитке.

— Надо знать, куда бить… и подобраться вплотную.

Я сделала шаг.

И еще один. По плитке хорошо ходить. Она чистая. Никаких тебе веток, что в любой момент могут хрустнуть под весом твоим.

И еще шаг.

Шея длинная, с грязными полосами.

— Перехватить за шею…

Он не понял. До последнего.

— Рывком дернуть, чтобы равновесие потерял. И второй рукой ударить… в поясницу, чуть в стороне от позвоночника…

Я ткнула пальцами и он, моя жертва, захрипел.

— Повернуть клинок, чтоб наверняка. И придержать пару секунд. Ему больно, а еще он теряет кровь. Там. Внутри. А теперь и отпускать можно…

— Что вы… — он отшатнулся и упал, чтобы тотчас вскочить, дрожа всем телом. — Что вы… себе… я жаловаться буду! Я…

— Жалуйся, — разрешила я. — Только сперва вскрытие сделай нормально. И заключение. Или уже мне пожаловаться?

И я наклонилась. Низко. И близко, так, чтобы он увидел и лицо мое, поплывшее, и глаза, которые явно потемнели. И запах ощутил.

Запах у зверей особый.

Нет, нюхом люди обладают слабым, поэтому он явно не ощутит разницы, но испугается. Он и пугается.

— Я… это… это не входит в мои обязанности! В конце концов, вы не имеете права…

— Не имею, — согласилась я и, не отказав себе в удовольствии, коснулась пальцем потного лица его. — Но и запрещать мне никто не станет…

В обморок он все-таки не упал.

Надо же. А нервы крепче, чем мне казалось. Ничего. Зато, глядишь, и вправду работать начнет…

А дальше… дальше нас и вправду не пустили.

И ладно. Не больно-то хотелось.

Уже там, наверху, вдохнув сыроватый воздух — кажется, завтра будет дождь — я поняла, насколько давили на разум стены.

— Они и сами редко поднимаются. Дежурная смена, — Бахтин закурил, и по прыгающему огоньку в пальцах, было видно, что спуск дался ему нелегко. — Там хорошо все обустраивали. И жилые комнаты в том числе есть. И в первое время там и вправду жили, но что-то не задалось. Теперь вон смена и остается. А остальные — в городе.

Не про тех ли он офицеров, про которых нам квартирная хозяйка сказывала? Скорее всего. Иных здесь и нет. Сам Ермолай Васильевич, подозреваю, вверенную ему часть покидает редко. Да и Новинский не лучше, не говоря уже о солдатах.

Стало быть…

Да, скорее всего. И не офицеры это. По сути. Что форму носят, так это ни о чем не говорит. В общем, побеседуем мы с ними. Там, в городе.

И по лицу Бекшеева вижу, что к таким же выводам пришел.

— Наша задача — внешний периметр охранять. А что внутри… они тут и появляются полным составом, только когда запуск… так-то дежурят пара человек. Охрана внутренняя… они и контингент караулят. Мне не подчиняются.

— И в тот день?

— А как обычно. Позвонили, чтоб готовился. Прибыли…

— На чем?

— Свой транспорт. Прибыли, стало быть, и под землю. Сигнал дали. У нас отработано все… и убрались. Им до наших проблем дела нет.

Он выпустил струю дыма в небеса.

— Я дам людей. И Новинский отправится. Он здесь столько же, сколько и я… и будет до конца.

Пепел Бахтин стряхнул на землю.

— А эти… запрос подайте, если надо внутрь. Но и тогда сомневаюсь… очень сомневаюсь.

И снова, меняя тему, он сказал:

— На рассвете выходить надо бы. А то, чую, дождь… дожди здесь долгие. Муторные… да…

Глава 14

Зверогон

«Зверогоном именуют гончую, натасканную на волков. Ежели не находит она волков или их следа, то гонит лис. А встретивши зайца, замолкает…»

«Толковый словарь юного охотника»

Дождя не случилось.

Небо было мутным и сизым. Рыхлые тучи растянулись от края до края, и желтоватый кругляш солнца запутался в них. Он набряк краснотой по краю, и сам предрассветный этот слабый свет тоже казался красным, как и все-то вокруг. Бахтин, явно не выспавшийся, тоже хмурился, давил зевоту и кутался в старую куртку, наброшенную поверх мятой гимнастерки.

— На двух машинах пойдете. А то неспокойно.

Неспокойно было не только ему.

Курил Новинский и судя по табачной вони, крепко пропитавшей пальцы, курил он давно и помногу.

— Сердце станет, — заметил Тихоня с сочувствием. И Новинский сигарету выбросил, наступил на окурок, вымещая на нем непонятное раздражение.

Две машины.

Не грузовики, что уже радует.

В первой за рулем уже знакомый парень, и рядом с ним лезет Новинский. На заднем сиденье «Уазика» хватит места и Бекшееву, и Зиме. Девочка привычно ввинчивается и укладывается на пол.

А Тихоня указывает на вторую машину.

Кроме него и водителя в ней еще пара солдатиков.

С оружием.

И как-то это… не успокаивает. Совершенно. А еще мешает общее несоответствие, неправильность происходящего. Она и спать мешала, и дар во сне то прорывался, пытаясь сложить из осколков информации внятную картину, то отступал, осознавая, что данных недостаточно.

И все же…

Захрипел, закашлялся мотор, и Бекшеев с непонятным облегчением подумал, что машина не заведется. Но нет. Кашель сменился рокотом, и «уазик» дернулся, трогаясь с места.

Ворота.

Вторые.

И дорога. Солнце поднялось чуть выше, но длинные тени легли на траву. Косят её регулярно, да только растет она быстро. И уже успела подняться. Невысоко, нет, но ночью и лежащего человека не особо-то разглядишь.

Если еще ветер.

Тени.

И тучи, которые их лишь плодят.

Машина свернула с дороги куда-то в сторону, обходя вчерашний лесок. А Бекшеев, глянув на затылок сидящего впереди Новинского — в руках того снова была сигарета — сказал:

— Это все странно.

— Что именно? Опыты на людях? — Зима ответила так же тихо. — Или псих, который головы режет?

— Все. Лаборатория эта… — Бекшеев щелкнул пальцами и ухватил-таки мысль. — Ей здесь не место.

— Здесь? Только в этом дело?

— Сейчас — именно в этом. Граница рядом.

— И?

— Исследования, — мысль окончательно оформилась. — Смотри, если на них тратят такие деньги… а содержание военной части там, где она по сути не очень нужна, это дорого. Плюс оборудование бункера. Связь. Обеспечение безопасности. И многое иное. У границы. Зачем? Почему не разместить лабораторию где-нибудь… подальше от границы? На территории военного городка? Их хватает?

— Потому что там люди. А эта дрянь явно небезопасна.

— Хорошо, — признал Бекшеев. — Пусть не военного городка, но… имеются полигоны. Защищенные. Оборудованные. Те, на которых…

— Изучали подобных мне?

— Изучали и создавали. Там и охрана. И условия иные. Начиная с того, что обустроено комфортное жилье для персонала. И не надо его возить в город и обратно.

— Свободных нет?

— Расшириться всегда проще, чем с нуля строить. Да и… смотри, исследования секретны и сверхсекретны. Но те, кто их проводит, перемещаются свободно. Живут в городе, в целом, сколь понимаю, свобода их не ограничена… это почти приглашение взять их в работу.

Новинский что-то говорил солдатику.

Слушает?

Возможно.

Возможно, что и держится Новинский при части вовсе не из желания получить наследуемый титул. И не за солдатиками он приглядывает, не только за ними. Служба безопасности не оставила бы Бахтина без присмотра. А кого приставить?

Сам Бахтин наверняка догадывается.

Или просто знает.

Но все одно… не складывается. Никак.

— Может, там какая… как на Дальнем? Там же ж тоже строят… лаборатории и этот, санаторий. Экспериментальный, — выплюнула Зима. — И твою матушку никто не контролирует. Не следит, с кем она там беседы ведет.

— Приглядывают, — возразил Бекшеев. — Наверняка. Это… нормальная практика.

— Следить за людьми?

— Присматривать.

— Большая разница, — она наклонилась и почесала за ухом. — Особистов не любят… и там, на войне, они вечно лезли… выискивали… дерьмо.

— Работа у них такая. Кто-то и дерьмо возить должен.

— Еще скажи, что им посочувствовать надо…

— Дальний — это остров. Его легко контролировать, даже с учетом местной специфики. Чужаки там все на виду, тем более непосредственно вблизи объекта. Да и исследования не сказать, чтобы глубоко закрытые. Думаю, год или два, и появятся публикации. Здесь иное… совсем… даже если предположить, что здесь есть нечто, что невозможно переместить, то все равно… не сходится. Почему не построили военный городок? Почему охрана вроде бы и есть, но не такая, как должна бы быть? Почему их вообще выпускают за пределы периметра, если исследования настолько важные и серьезные, что…

— На живца ловят? — в голову Зиме пришло то же, до чего додумался сам Бекшеев.

— На живца… — повторил он.

Хмыкнул.

И понял, что, если не угадал, то почти… военная часть. Усиленная охрана. Некие эксперименты, глубоко тайные, но от местных не укрыть. Может, эксперименты и ведутся…

Бекшеев замолчал.

А машина провалилась в ямину, чтобы с ревом из нее выбраться.

— Твою ж… — Новинский выругался. — Смотри, куда едешь…

Что из сказанного слышал?

А и плевать.

— Это чужая игра, — вынужден был признать Бекшеев, но после добавил: — Но влезть в нее все равно придется.

Потому как эксперименты, судя по Бахтину, все же велись. И кто знает, что за они и чем могли аукнуться… может, кому из умников надоело препарировать людей в теплых и комфортных условиях лаборатории. Верилось в это слабо, но и вовсе сбрасывать версию со счетов не стоило.

* * *

Проклятая деревня медленно зарастала лесом. Он виднелся вдали, за крылом болота, сизо-зеленой громадиной, размытой туманами. Запутавшись в перелеске, туманы растеклись, расползлись по межрядьям, и тонкие хлыстины болотных деревьев выглядывались из этой вот зыбкой холодной даже с виду мути. Но ближе к деревне туманы таяли. И деревьев становилось больше.

Поползла живая поросль осинника, а за ней, крадучись, осторожно, потянулся березняк. Иные деревца поднялись выше человеческого роста, и белесая их кора гляделась неестественно яркою.

Машины остановились на въезде.

И Новинский выбрался первым, но когда и водитель выглянул, велел:

— Тут сиди.

Возражать парень не стал, даже, как почудилось, вздохнул с облегчением.

Место…

Бекшеев прислушался. Ничего. Ни давящей тьмы, которая оживала порой там, где проливалось много крови, ни глухой тоски остаточными эманациями.

Пустота.

И пахнет болотом. Едкой сыростью и гнилью. Грибами, которые с радостью облепили осклизлое бревно. И гарью. Хотя этот запах скорее иллюзия.

Или знание.

Мозг, знанием отравленный, спешит дорисовать картину.

— Да уж, — Зима выбралась наружу и потянулась, а потом хлопнула Девочку по спине. — Ищи.

И та черной тенью скользнула вперед, туда, где до сих пор возвышались темные остовы недогоревших домов.

— Дерьмовое место, — сказал Тихоня, щурясь. И по лицу его было не понять, что он думает. — Но удобное… болото рядышком. Лес. Тут до части, если напрямки, то версты полторы-две, а коль тропы знать, то и того меньше. Я бы прогулялся.

— Нет, — сказал Бекшеев.

Лес все еще гляделся далеким.

Как они тут жили?

— Сколько людей здесь было? — уточнил Бекшеев, когда Новинский приблизился.

— Деревенька небольшая, две дюжины домов, но просторных… списки не сохранились. Сельсовет соседний тоже сожгли… — Новинский снова прикурил. Посмотрел на Тихоню. Сигарету в руке. — Чтоб вас… по обновленным данным — сто шестьдесят четыре человека.

И тишина.

Девочка исчезла. И Бекшеева тянет пойти за ней. Стоять и смотреть невыносимо. Не только ему. Солдатики, выбравшись из второй машины, держатся рядом. И оружие из рук не выпускают. И видно, что им не по себе.

— Тут и вправду спецы работали, — словно оправдываясь, произнес Новинский. — Фон чистый, никаких всплесков…

Если только их не спровоцировали неизвестные эксперименты. Но… тоже вряд ли.

Расстояние.

Да и восставшие мертвецы, если какие имелись, не отличаются умом. И охота их проста, хотя и кровава.

— Тела перезахоронили.

— А дома?

— Планировали разобрать. Разобрали бы, если б строиться, но распоряжение пришло сворачивать. Переносить… ну и не до того стало.

Зима вглядывается в дома.

Большие. Некоторые на каменном фундаменте. И часть дороги видна. Столько лет, а она чистая, разве что трава по обочинам поднялась. Колодец виден. Некогда над ним крышу поставили, чтоб сор не летел. Крыша от огня уцелела, а вот ветра да дожди её изрядно подкосили. И просела она…

Вой Девочки заставил солдат шарахнуться, а Новинский и вовсе сигарету выронил.

— Чего она…

— Нашла, — сказала Зима мрачно. — Вашего беглеца… нашла.

И не живым.

* * *

Бекшеев не ошибся.

Девочку они увидели почти сразу. Осевший забор, частью обвалившийся. И прокопченные темные бревна так и лежали, врастая в землю. На них успел наползти мох, да те же сизые непонятные грибы поднялись на тонких ножках. Дальше дом.

Каменное основание.

Стены неплохо сохранились. Пламя облизало их, но скатилось, остановленное то ли заговором, то ли противопожарным амулетом. Главное, что пострадал лишь верхний слой древесины.

Выломанное окно.

Осколки стекла мелкими зубами еще торчат из рамы. Крыша покосилась и съехала, но не провалилась внутрь. Каменный порог.

Дверь, которая выглядит слишком уж целой и новой, и старый проржавевший засов лишь подчеркивает эту несуразность.

— Погоди, шеф, — Тихоня выставляет руку. — Извини, но я первым гляну.

И Бекшеев позволяет.

Дверь не двигается. И Тихоне приходится протискиваться боком. А Новинский заходится в приступе кашля. И звук этот действует на нервы. Не только Бекшееву. Зима хмурится, вид у нее такой, словно она с трудом сдерживает себя, чтобы не свернуть этому, раздражающему её человеку, шею.

— И-извините…

— Чисто, — Тихоня выглядывает в окно. — Тут это… в общем, сами глянете.

Чисто.

Насколько это возможно для заброшенного дома. Правда, становится сразу ясно, что не так уж он и заброшен. Бекшеев едва не застревает в щели, а вот Новинский рывком пытается её распахнуть, и та с хрустом поддается.

— Ничего внутри не трогать! — запоздало говорит Бекшеев. И радуется, что память его запечатлела эту, приоткрытую дверь.

Порог.

Чернота пола. Мелкий мусор. Бок старой печи, облезший, затянутый паутиной. Серые клочья её свисают со стен шерстью неведомого зверя. Под ногами хрустят осколки кирпича.

Песок.

С притолоки свисает железная цепь, с одной стороны тронутая ржавчиной. А вот от ведра остались ручка и обод.

Цепь покачивается и скрипит.

И скрип этот ненадолго, но заглушает гул, который доносится из-за двери… нет, двери давно уже нет, она, то ли выбитая, то ли вывалившаяся сама, легла грязным щитом, да и треснула пополам. На щите остатки песка.

Следы?

Бекшеев присаживается.

— Пожалуйста, не идите за мной, — говорит Новинскому, который вновь вытаскивает сигарету. — И не курите. Это мешает.

Пусть нюх у Бекшеева далеко не так хорош, как у Зимы, не говоря уже о Девочке, но запах табака нарушает картину.

Дар отзывается.

И спешит выбраться, запечатлевая отдельные мазки. Подоконник. Темный, многожды затапливаемый дождями, и потому ставший приютом для плесеней… только что-то смазано, и значит, кто-то пробирался в дом.

Не так давно.

Разрастись плесени время надо. От следа ничем не пахнет, да и не след это, скорее уж пятно поверх других.

Стена темна.

Пол… земляной.

Печь. Просевшая крыша. И все же сюда заглядывали люди. У самой печи окурок лежит, смятый и грязный, но Бекшеев подбирает его платком. А Зима протягивает бумажный конверт.

Вряд ли окурок что-то даст.

Но он есть.

Ступать на дверь, что перекинулась через порог, страшно. Сердце колотится, кажется, что дверь эта провалится под весом Бекшеева. И она скрипит. Держит и скрипит. Дар запоминает эти звуки. Как и другие. Гудение. Сперва едва слышное, в какой-то момент оно становится оглушающим.

Нервный, взбудораженный гул. Тихий голос Зимы, которая ругается, тонет в нем. В комнате мухи. Сотни. Тысячи. Может, даже сотни тысяч. Вся эта комната заполнена мухами. Темно-зеленые, синие, металлически-желтые, словно из золота отлитые. Мухи сидели на стенах. Они обжили и потолок, и балки. Сплошным ковром покрыли печь.

Мухи ползали по полу. И стоило Бекшееву появиться, как поднялись, чтобы окружить, осесть, ощупать.

— Вашу ж мать! — вопль Новикова, который против всех предупреждений сунулся-таки, отрезвил. И позволил удержать содержимое желудка в этом самом желудке.

Бекшеев даже благодарности исполнился.

Неловко получилось бы, если бы…

— Не лезь, куда не просят, — наставительно заметила Зима и Новинский спешно, пожалуй даже слишком спешно, убрался.

Мухи.

Это просто-напросто мухи. Они безвредны сами по себе. Просто… тошнота подкатывает к горлу комом. И запах ощущается. Тяжелый, обволакивающий запах гниющей плоти.

— Ртом дыши, только прикрой чем, — Зима не лезет вперед.

И спасибо.

Как и за совет. Но дышать тяжело, а мухи… лезут в лицо, в нос. И хочется выплеснуть силу, сжигая их, но нельзя. Надо… дышать.

Контролировать.

Контроль и еще раз контроль. Запах отсечь. Как и отвращение. И прочие эмоции, которые лишь во вред.

Смотреть.

Комната…

Кровати остались числом две штуки. Дом богатый был. Кровати железные, красивые. У другой стены — сундуки с плоскими крышками.

И лавка имеется, тоже широкая, если спать кому.

Стол.

Нарядный комод с зеркалом. Стекло заросло грязью, да и мухи его облюбовали. Огромный шкаф. Дверцы вырваны, но шкаф глубок, и содержимое его не видно. Надо подойти.

Ближе.

И Бекшеев подходит. Медленно. Пробиваясь сквозь сотворенную мухами бурю.

Тихоня замер у окна, а перед шкафом сидела донельзя довольная собой Девочка. И тонкий крысиный хвост её весело постукивал по доскам.

Пол здесь, в отличие от кухни, был деревянным, пусть и прогнил местами.

Становилось легче. То ли дар помогал, защищая своего носителя, выставляя между ним и реальностью щит отстраненности, то ли сам Бекшеев справлялся. Главное, что он сумел и Девочку погладить.

— Умница, — голос из-под ворота куртки глухой.

И Девочка тявкает от радости, заставляя подниматься мушиный рой.

Надо как-то их убирать.

И еще заглянуть в шкаф. В этом чудовищ нет, только… сперва Бекшеев даже не понимает, что видит перед собой. Что-то странное, красно-черное, сплошь облепленное мухами. И тошнота снова подкатывает к горлу…

— Вот… дерьмище, — Зима кладет руку на плечо, и от этого дышать становится легче. — Зато и вправду… нашли. Вон, форма валяется…

Грязный ком перед шкафом — форма? Её тоже облепили мухи. И сама она на форму не похожа. Тряпье, темное, грязное и закостенелое. Приходит запоздалое понимание, что закостенело все из-за крови.

Сколько же её…

Много.

Кровь была и на полу. Бекшеев наклонился, и Зима повторила это движение. Коснулась пальцами досок, которые, потрескавшиеся, с облупившейся краской, кровь впитывали жадно. И тем влекли мушиные рои.

— Знаешь, — она посмотрела на Бекшеева. — Если ты закончил, иди-ка на улицу. Продышись. Мы тут пока снимем. А там и вынесем. Один хрен нормально на месте не поработаешь…

Бекшеев качнул головой.

Ему надо видеть. Никогда не знаешь, за какую мелочь дар зацепится.

— Я тебе говорила, что ты баран упертый?

— Какой уж есть, — получилось даже улыбнуться. Пусть и вымученно.

— Мух слишком много, — подал голос Тихоня. — Времени прошло всего ничего… даже если со всей округи слетелись, все одно слишком много.

Он почесал и сказал:

— Тут еще будут… подарочки.

Глава 15

Привада

«Следует сказать, что этой весной в моду вошел креп-сатин, шелк либо же шелковый креп, каковой чудеснейшим образом сочетает роскошь и легкость. Отлично сии ткани смотрятся в платьях свободного кроя. Уходит излишняя пышность, уступая место мягким естественным складкам. Широкие и узкие пояса, отделанные ли шитьем, или же простые, подчеркивают талию, придавая силуэтам нужное изящество…»

«Модный журнал»

Новинский стоял у двери, вытирая кулаком слюни. Пахло рвотой и сигаретами, но все лучше той душной вони, которая явно говорила, что Тихоня прав. В доме есть. Еще.

Мертвецы.

— Извините, — выдавил Новинский, разгибаясь и пряча измазанную руку за спину. — Я как-то… я… не привык…

— К этому сложно привыкнуть.

Что сказать.

Он не так уж и молод. И на войне побывал. Только война разной бывает. Может, при штабе держался, может, во внутренних частях или вон вовсе при оборонке состоял, там тоже нужны люди. Может… вариантов множество. Но одно факт — мертвецов, если и видел, то не таких.

Хотя… таких, справедливости ради, я и сама встречала редко.

— Там… столько мух… столько…

— Мухи откладывают личинки, — сказала я мягко, как ребенку. — В мясе. Их потому и называют, мясные. Мясо, оно хороший ресурс. И потому мухи чуют падаль, получше иных падальщиков и чуют. И спешат отложить яйца. Из яиц вылупляются личинки…

Его опять скрутила.

А вот не хрен было столько курить на голодный желудок. Рвало уже желчью.

— Из личинок выходят мухи. И если падали много, то они тоже откладывают личинки, прямо там.

— Хватит!

— Здесь тела не искали?

— Откуда мне знать?!

Наверняка, не искали, иначе бы нашли. Такое сложно пропустить. Подозреваю, что Шапка вовсе не слишком усердствовал в поисках.

— Оцепление поставить надо… и пошлите кого в город. В участок.

Я задумалась.

По-хорошему надо бы Туржина вызывать. Он, пусть и раздражает неимоверно, но все же свой. И верю я ему больше, чем Шапке с его людьми.

Или вот Новинскому.

— Записку передадите. Отправитесь по адресу… — я замялась, сообразив, что адреса-то и не знаю. — Ваську найдете, пусть отловит Туржина и прикажет явиться. Ну и начальника жандармерии обрадуйте. Пусть оторвет, наконец, задницу от стула.

— А вы?

— А мы начнем там разбираться… потихоньку.

Быстро и вправду не получится.

Пока снимки сделаешь, опишешь все, чтоб чин по чину. Вот не люблю эту тягомотину, но понимаю, что порядок нужен.

— И еще… я там в доходном доме остановилась. Тоже пошлите кого, пусть скажут, что задерживаемся.

А то еще Софья разволнуется.

* * *

В доме воняло.

А главное, дверь… входная дверь так и осталась просевшей. И это было напрочь неправильно. Я осмотрела её раз и другой, после чего позвала Бекшеева.

Баран он.

Упрямый.

Мог бы распоряжения отдать, раз уж начальник, а сам вон посидеть. На камушке. Или нет, на камушке не надо, тот холодный…

— Что?

— Дверь, — я указала на дверь, и Бекшеев уставился на нее. — Она не должна заедать.

— Почему?

— Потому что ею пользовались.

Смотрит, еще не понимая.

— Там не один мертвец. И приносили, судя по мухам, их в разное время.

Потому как развести такую стаю за пару дней точно не выйдет.

— А значит, он должен был как-то попадать в дом. Через окно? Если разок, то можно. Да и то… там в раме осколки торчат, порезаться легко.

Кровь оставить.

— Тем более покойник на горбу… если покойника еще можно перекинуть, скажем, на пол…

Покойнику-то все одно, он, если и порежется, то невелика беда.

— Но самому лезть придется. А снаружи если поглядеть, то окошко высоковатое.

Я посмотрела еще раз, убеждаясь, что права. И вправду высоковатое.

— А дверь заело… — Бекшеев понял.

Все-таки сообразительный он. Но все равно баран упертый. Ладно, дверь пусть осматривает, все одно запахов она не сохранила, разве что крови. И то не могу сказать, есть он на самом деле или уже мерещится.

Девочка вот выбралась на свежий воздух, села так, у дверей, смотрит. И за Бекшеевым, и за солдатиком, которого Новинский послал.

Сам он тоже остался. Не доверяет?

Или скорее показать хочет, что как-то ситуацию контролирует.

Ну-ну…

Я же вернулась. Мухи… ненавижу мух. В детстве еще дома, под потолком, вешали ленты, пропитанные варевом из меда и рыбьего клея. И мухи, садясь на ленты, прилипали. И силились вырваться. Гудели, били крыльями.

— Работаем? — Тихоня стоял у стены, скрестивши руки на груди.

— А то…

Еще мухи норовили сесть на лицо. Особенно, когда вроде ляжешь, придремлешь, а она, зараза, тут как тут. И сон сметает во мгновенье ока.

Я достала фотоаппарат. Проверила камень.

Свет, конечно, поганый, снимки выйдут не ахти, но в целом разобрать будет можно.

Тихоня линейки выложил. Расставил вешки, чтоб привязать экспозицию. И в сторонку отошел. Работа отвлекала. И от запаха, и от мушиного роя. Надо будет все же в подпол заглянуть. В таком-то доме обязан быть.

Но это потом.

После.

А пока я закончила съемку и поглядела на Тихоню. Он на меня. Вздохнул…

— Простыню бы какую… или чего-то вроде.

— Погоди.

Я вышла. Бекшеев так же сидел у двери, что-то ковыряя в петлях.

— Брезент будет? Или простыня? Кусок ткани какой? — поинтересовалась я у Новинского. — Тела чтоб вынести.

Тот позеленел.

— Справимся сами, — поспешила я заверить. А то как бы совсем не слег, господин военный. Еще потом с ним возись. — Но брезенту бы.

Брезент нашелся, хороший такой кусок, который мы с Тихоней и Бекшеевым — вот не устоял же ж, заразина начальственная — разостлали на полу. А Новинский и перчаток принес. Правда, подавал в окно.

— Вы… извините, — пробормотал он снова, отворачиваясь. — Я… не думал, что такой… слабый.

Перчатки старые, пропитались и грязью, и машинным маслом, но это ерунда.

Главное, что и вправду руки пачкать не придется.

Тело доставали вдвоем.

Честно, было опасение, что, стоит тронуть, и развалится оно, рассыплется на куски, ибо в этой кровавой каше само тело лишь угадывалось. Но нет. Подцепили, потянули.

Неподатливое.

И будто держит что-то.

— Погоди, — рука Тихони нырнула в шкаф. — Держи… сейчас я…

Что-то хрустнуло, и тело стало заваливаться на меня, вдруг обретя вес и плотность. И вес этот был велик. Я с трудом удержала.

И удержалась, чтобы не заорать. Но Тихоня ловко подхватил покойника.

— Давай…

И потащили. Выложили на брезент.

Теперь, на свету, мертвец походил на того, кем являлся — мертвеца. Правда, жуткого, красно-желтого, будто слизью покрытого. И в этой слизи копошились мухи, где прилипшие, где норовящие зарыться в обнаженную плоть.

— Головы нет, — заметил Бекшеев очевидное.

Это да.

Головы у покойника не было. И шкуры тоже. Местами.

— Опознать надо бы, — Тихоня присел. — Хотя… после, а то заблюют тут все. Ты поглянь, его знатно выпотрошили.

Бекшеев присел, вглядываясь в покойника с жадным интересом, от которого мне сделалось слегка не по себе. А потом подумалось, что Новинскому от нас всех должно быть не по себе. С нашей небрезгливостью, с нашей способностью просто находиться здесь, не испытывая особых неудобств.

— Внутренние органы удалены, — заметил Бекшеев.

— Я ж и говорю, выпотрошили. Вон, распластали, как какого-нибудь кабана… или зайца. И освежевать пытались.

— Думаешь, дело в этом?

— А на кой с покойника шкуру сдирать? И полосами… гляди, надрезы ровные, аккуратные даже, — Тихоня тело чуть приподнял. — На спине у него гладко вышло, и на груди, а вот уже тут умения не хватило. Человек, чай, не заяц… с ним сложнее.

Я тоже присела и посмотрела.

— От тут и тут надрезал, — Тихоня указал на полосы. — И потом цеплял ножом да тянул, чуть подсобляя… на спине шкура плотная. А вот по бокам потоньше. И рвется легко.

Спрашивать не хочу, откуда он это знает.

— Его пытали?

— Тут я не скажу… — Тихоня отпустил покойника. — Хотя… он вон ровнехонько висит. Человек, когда ему больно или плохо, сжимается. В комок. И так от ровно с живого снять умение надо. Даже если хорошо зафиксировать.

Он взял парня за руку, повернул, раскрывая.

— Чистая. Не вязали его. И ноги… Зима?

Ноги были волосатыми, не слишком чистыми. И ногти отросли такие, что еще немного и обломятся. Кем бы парень ни был, при жизни он мылся не так, чтобы часто. Запах пота пробивался даже через вонь затхлого мяса.

И синеватая полоса вокруг ступней выделяется.

— Есть.

Тихоня перемещается поближе и уже сам эту полосу разглядывает. Потом меряет пальцами, в грязных перчатках, и что-то бормочет.

— Подвешивали его, — сказал Тихоня. — За ноги. Но руки были свободными. И мыслю, что подвешивали уже не живым. Если живого человека подвешивать и шкуру сдирать, то он всяко отбиваться станет.

— А если без сознания был? — Бекшеев выдвинул свое предположение.

— Тогда какой смысл пытать? — озвучила я логичную в общем-то мысль. — Да и потрошить…

— Ну… — Тихоня глянул на черный разрез, начинавшийся аккурат под грудью. — Есть такое… когда хочешь, чтоб не сразу помер… можно кишки выпустить и оставить. Иногда так делали.

Бекшеев отвернулся к окну, явно выражение лица скрывая.

— Но тут иное… кишки вычистили. Аккуратно так. И печень вытащили. Прочую требуху… погодь, — он сунул руку в разрез. — Сердца тоже нет. И легкие. А их достать не так просто… ага, нету легких. Вытащили. Так что говорю же ж… выпотрошили его. Как зверя. Когда… зверя бьют, то тоже частенько потрошат на месте, чтоб мясо не завонялось. Ну и печенку… медвежью если, так принято аккурат на месте и жарить. На костре. Кабанью… или лосиную. В печенке — вся сила.

— Меня сейчас вырвет, — предупредила я.

— Чего? — Тихоня поглядел с упреком. — Это же ж звериная. Будто ваши так не делали.

— Не знаю, — вынуждена была признаться я. — Охота — не женское занятие. Так что…

Я попыталась вспомнить. Вот не люблю будить ту память. Потому что оживает всё.

И все.

Мама…

Сестра, которая так и не вышла замуж. И не узнала, что я опозорила и её, и семью… братья. Отец.

Охота…

Осень.

Первый морозец. Отец и братья. Соседи. Шум. Гомон. Собаки носятся, предчувствуя… нет, не забаву. Убивать ради забавы — это неправильно. Нехорошо. А вот чтоб мясо заготовить, чтоб на всю-то общину, это надобно. И шкуры… осенью зверь жирный, нагулявший за лето. Самое оно бить.

Они уходят.

Женщины остаются. Но не сидят без работы. Надобно подготовить все. И чаны, в которых топить сало будут, и костры, колоды для разделки, дрова для коптилен и щепу. Травы. Соль…

— Печень жарили, — выдавила я. — Сразу… когда возвращались. По куску. Маленькому. Я её терпеть не могла, а мать заставляла. Говорила, что полезно очень. Надо.

Я сглотнула вязкую слюну.

Что сказать… меня и прочих девчонок моего возраста отправляли посуду намывать да натирать. Нет, так-то она чистая была, но все одно сполоснуть, начистить котлы до блеска.

Потом полы мести.

Скрести.

И как понимаю, не из великой на то надобности, но чтобы мы, занятые, не крутились под ногами, не мешали взрослым людям.

— Здесь… другое, — я усилием воли загоняю память в дальний угол разума. Нет их. Никого нет. И меня, той, прежней, упрямой и своевольной девчонки, тоже нет.

И Тихоня ничего не отвечает. Только поднимается. Смотрит на меня. И вздыхает.

— Его не здесь потрошили, — Бекшеев нарушает тишину. — Шкаф чистый. Да и неудобно… как мне кажется… в шкафу.

— Согласен. Потрошили. Да и в шкафу он не за ноги висел. Тут он…

Тихоня нырнул в шкаф.

— Крюки тут… внутри… такие, здоровущие. Таких не видел… ладно, давай второго. Посторонись.

— Помочь?

— Сиди! Он тут… давненько. Твою же ж мать… чтоб вас всех…

Ругался он душевно.

И долго.

А потом внутри что-то захрустело, и мушиный рой, притихший было, вновь пришел в движение. Проклятье… надеюсь, в части у них баня есть.

Сутки не вылезу.

Или…

— Давай…

Второе тело легло рядом с первым.

— Там еще есть, — Тихоня убрался в шкаф. — Погоди…

А я поняла, что все-таки осталось во мне что-то человеческое. Желудок сжался комом. Кислая слюна наполнила рот, и сколько бы ни глотала, меньше её не становилось.

Я ведь видела мертвецов.

Спокойно.

Много и разных.

Там. Раньше. И не все они были… обычными. Хватало изуродованных. Огнем. Бомбами. Хватало несвежих, потому что порой там, где мы шли, хоронить людей было некому. И тогда почему-то вид обугленных, искореженных, полуразложившихся порой тел оставлял меня равнодушной.

Что изменилось?

Или дело в том, что тогда все-таки была война?

— Давно лежит, — отстраненно заметил Бекшеев. — Надо кого-то из медиков… целителя бы. Точно бы сказал.

Матушку его, к примеру. Хотя… нет, пусть уж лучше на Дальнем остается. Целители должны людей лечить, а не это вот все…

Я прикрыла глаза, заставив себя успокоиться.

В самом-то деле…

Еще в обморок осталось, чтоб подтвердить звание нежной барышни. Это труп. Старый. Полуразложившийся и оттого мерзкий. Но всего-навсего труп.

Живые, они куда опасней.

К примеру тот, кто этот труп засунул в шкаф. Зачем?

— Любопытно… — голос Бекшеева донесся словно издалека. И это окончательно привело меня в чувства. Хоть ты пощечину себе отвесь, право слово. — Его тоже выпотрошили, но голова на месте. И кожа… кожа только местами тронута. А вот ноги одной не хватает. И руки… Зима?

Я заставила себя открыть глаза.

Ноги у покойника и вправду не было. Как и руки. И… пары ребер? В груди и животе зияла черная дыра, в которой что-то ползало.

— Знаешь… — я сглотнула все ту же вязкую и кислую слюну. — Давай мы их просто в мертвецкую отправим, а потом дождемся заключения?

— Погоди… — прогудел Тихоня из шкафа. — Тут еще один… но этот старый, вон, почти чистенький… подсоби.

И Бекшеев, глянув на меня, просто шагнул к шкафу.

— Давай… — сказал он. — Зима, сходи за машиной и кем-нибудь, кто…

Я кивнула.

И не стала спорить.

Глава 16

Лёжка

«С печалью в сердце отмечаю я, что в годы последние все большее число охотников предпочитает низкую и куда более простую ружейную охоту благородному искусству псовой ловли, отговариваясь сложностью и дороговизной оного. Очевидно, что и вправду содержание псарен требует немалых денег, однако с утратой интереса уходит великая эпоха, когда…»

«В защиту русской борзой», статья помещика Троекурова, отпечатанная в осеннем номере «Русского охотника»

Три трупа. Самый старый выглядел вполне себе целым, чем выгодно отличался от прочих. Тело словно усохло, скукожилось. Полупрозрачные волосы, сквозь которых проглядывали остатки пергаментной кожи. Одежда частью истлела, но в ней угадывались остатки темного платья.

Ткань плотная.

На воротничке — желтоватое кружево, почти, к слову, целое. На ногах — туфли с крупными потемневшими пряжками. При том что к ногам этим туфли кем-то заботливо привязаны. Да и сама женщина укутана в остатки то ли одеяла, то ли покрывала.

— Этой лет пять… а то и семь, — Тихоня уложил покойницу чуть в стороне. — Если не больше. Не из наших.

— Не спеши, — сказал Бекшеев.

Почему-то именно это тело приковывало взгляд.

И казалось, что еще немного, и у него получится увидеть лицо женщины. Это было важно. Очень… но…

Не выходило.

Дар шелохнулся и ушел.

— Тут… — Зима заглянула-таки в окно, не удержавшись. — Подпол быть должен. Машина ушла. Новинский говорит, что ждать часа два, если еще управятся, так что…

Два часа — это немного.

Потом будет дольше. Тела нужно перенести. Загрузить, желательно так, чтобы они доехали нормально, не развалившись в процессе перевозки. Довезти… куда? В часть? Нет. В город. В части Бекшееву делать нечего. Разве что и то тело, которое в их мертвецкой осталось, тоже надо будет забрать. Не факт, конечно, что в городе специалисты лучше… хоть ты и вправду матушке звони.

Если позвонить, она приедет.

Или Одинцову? Должны же у него люди быть на примете.

Ладно, потом разберутся. А пока надо снимки сделать, тем паче, свет неплохой. Особенно этой… лет пять? Семь? Если и больше, то не намного. Стало быть, она не из числа деревенских. Да и вид у нее… конечно, Бекшеев о деревне знает не так и много, но как-то вот… туфли на каблуке.

Кружево.

Да и странно… жителей сожгли, а эта женщина? Спряталась в шкафу? А потом? Умерла от страха? Или от душевного потрясения? Да так и осталась лежать?

На первый взгляд возможно.

Но…

Кто тогда укрыл тело? Кто укутал его? Кто привязал туфли к ногам? И следов разложения не было. Именно. Бекшеев перевел взгляд на двух других покойников. Мухи. Запах…

Он опустился на пол и осторожно коснулся желтоватой руки.

Так и есть.

Тело мумифицировалось и, судя по всему, естественным образом. Бекшеев что-то такое читал, правда, про Египет… условия должны быть специфическими. Следовательно, эта женщина умерла не здесь. Или правильнее было бы сказать, что тело её после смерти долгое время пребывало в месте, в котором происходил процесс естественной мумификации. А затем его перенесли.

Для чего?

Почему просто не похоронили?

Почему спрятали в этот вот шкаф? И кто сунул в него других мертвецов?

Он убрал руку.

— Нужно выяснить, кто это, — сказал Бекшеев. А Тихоня кивнул и пообещал:

— Выясним… кружево приметное. Ручной работы. Подпол, — напомнил он. — Полезете?

И как было отказаться?

* * *

Подпол и вправду наличествовал. Квадратный люк, щедро присыпанный мусором, гляделся слишком уж новым. И Тихоня хмыкнул.

— Недавно ставили. Ишь, петли вон блестят. Смазали.

Петли и вправду были чистыми, ни капли ржавчины. И поднялась крышка беззвучно. Первой в темную дыру подпола сунулась было Девочка, но тотчас отпрянула, взвыв во весь голос. А потом Бекшеев почуял запах.

— Мать моя женщина, — Тихоня и тот поднял руку к носу. — Чтоб вас всех… шеф, сидите тут, что ли…

Воняло.

Землей.

Плесенью. Мертвой плотью… чем-то еще, насыщенным, едким до рези в глазах.

— Погоди, — Бекшеев дышал ртом. — Не суйся… тут защита нужна. Мало ли чем там… воняет.

Тихоня лишь головой мотнул.

А воняло мертвецами.

Еще четыре тела. Все четыре лежат давно, достаточно, чтобы плоть уже прилично разложилась, но не настолько, чтобы вовсе от нее очиститься.

Месяцев пару.

Может, дольше.

Мертвецов вытаскивал Тихоня, раскладывая на очередном куске брезента. Через открытую дверь было слышно, как устало матерится Новинский.

Зима молчала.

Следила.

Снимала. Раскладывала вешки. Меняла ракурсы. Бекшеев смотрел. В какой-то момент — он и сам бы не сказал, в какой именно — исчезли и брезгливость, и отвращение. Само собой отключилось обоняние. Или же он сам привык к запаху, как и к мухам, которых стало, кажется, лишь больше. Взгляд отмечал детали, отсекая лишнее.

Нет, разум запомнит все.

Но потом.

Позже.

А сейчас имело значение лишь, что все четверо были с головами. И руки-ноги тоже никуда не делись. Одеты… а тот, что из шкафа, обнажен. Это Бекшеев отметил постфактум, как результат сравнения.

Одежда зимняя.

На одном, кажется, тулуп… сапоги вон. Валенки. Стало быть, лежат или с зимы, или с марта. Весна в этом году ранняя. Если зима, то… сложно будет установить момент, когда они погибли. Могли и в январе, и в декабре. А то и вовсе в конце ноября. Хотя… нет, шуба — это уже чересчур. Её без нужды не одевают, особенно такую вот, толстую да тяжелую.

— Тут это… — Тихоня вытащил сверток, который плюхнул рядом с покойниками. — Склад, похоже… обустроили.

И снова исчез в темноте.

Зима склонилась над свертком, который был не так и велик, ладони в две и пара сантиметров толщины. Темный. Бечевка плотно врезалась в материю. И понять, что внутри, сложно. Зима тоже отстранилась.

— Ничего не чувствую. Все ими провоняло…

Лиц у покойников нет. Может, зимой мухи и не плодились, но хватало и иных желающих, те же крысы прилично объели лица. А там уже и солнце согрело.

И…

Желудок вяло шевельнулся. И замер.

Правильно. Хорош Бекшеев будет, если опозорится сейчас.

— Все, — Тихоня выбрался наружу. — Только один. Странно. Как-то… маловато будет.

А ведь крысы сверток не тронули.

Почему?

Не потому ли, что содержимое было достаточно ценным, чтобы обеспечить особую защиту? Бекшеев раскрыл руку, прислушиваясь. Так и есть, слабый фон улавливался отчетливо.

— Ходоки, — Новинский все же преодолел брезгливость, а может, верх взяло банальное любопытство, но он заглянул. — Навряд ли из местных.

— Почему?

— Да так… не слыхал я, чтобы четверо и сразу пропали. Да еще и с товаром. Люди-то ладно, но товар бы искали.

Он опять вытащил сигарету.

Поглядел на Бекшеева. Вздохнул и убрал.

— Нервы… к нам потащите?

— В город.

— Хорошо. К нашим делам они отношения не имеют. Никакого, — это он произнес с убежденностью человека, который все же до конца не уверен в том, что говорит.

Пускай.

Бекшеев разберется. Со всем. Главное, чтоб машины прислали.

— На улицу тащи, — велел он Тихоне, который сверток взял и не поморщился, пусть даже материю покрывал толстый слой пыли, паутины и слизи. — Еще брезент найдется?

— Найдется, — Новинский вышел и дверь попридержал. — Заедает, зараза…

И не сама собой. Петли на двери новые, Бекшеев проверил. А вот дерево старое, но крепкое. За годы прошедшие слегка рассохлось, но вовсе не так, чтобы рассыпаться от малейшего прикосновения. Чинили эту дверь, надо полагать, именно тогда, когда и крышку, погреб прикрывающую.

Зачем?

Тут и спрашивать смысла нет. Понятно. Чтобы использовать дом. И наверняка использовали, пока не пришел кто-то, кто взял да убил четверых ходоков. А затем свалил тела в погреб, прикрыл крышкой…

Кто и зачем?

Конкуренты?

Нет. Те бы товар прибрали. Да и тела не стали бы прятать, наоборот, выставили бы предупреждением всем, кто посягнет на чужие тропы. Но главное — товар.

Брезент разостлали во дворе.

— Все, — сказал Новинский, затягиваясь горьким дымом. — Последний. Ежели еще чего найдете…

— Деревню надо будет обыскать.

— Обыщете, — Новинский выдыхал сизые вонючие клубы, и этот запах, табака, раздражал куда сильнее смрада мертвецов. — Потом. С полицией…

И Бекшеев просто кивнул.

Он поставил сверток на брезент, огляделся… а солнце высоко поднялось. Ощущение, что здесь время идет иначе. Этак оглянуться не успеешь, и вечер настигнет. А ночевать в деревне, пусть бы Бекшеев в проклятье не верил, не хотелось.

— Резать? — Зима вытащила клинок. — Ишь ты… запечатали.

— Печать…

— Да знаю. Тихоня, снимай.

И Тихоня перехватил камеру. Этак скоро и кристалл подсядет. Ну да пока заряд есть, надо пользоваться. Бекшеев очень надеялся, что в этом захолустье найдется фотоателье, где не испоганят пленку. Что-то было сомнительно, чтобы при полицейском участке своя фотолаборатория имелась.

Нож перерезал волокна легко.

А вот промасленная, покрытая изнутри рунописью ткань разворачивалась нехотя, с хрустом. Она слежалась и окаменела за прошедшее время. Но Тихоня и Зима справились.

— Ишь ты… — Тихоня вытащил из свертка еще один сверточек. Положил на брезент. И еще один. Третий. Четвертый. Были они небольшими, с пачку сигарет, но перевязанными плотно. И снова же — закрытыми печатью.

— Что это такое? — Новинский придвинулся ближе и даже сигарету убрать соизволил.

— По ходу дурман, — Тихоня подбросил один кирпичик на ладони. — Если и вправду он, то тому, кто им шеи свернул, благодарность выписать надо. Та еще дрянь.

Бекшеев протянул руку, и в нее молча вложили сверток. Был тот на ощупь шероховатым и твердым. И дальше что? Вскрыть? Бекшеев читал отчеты.

Анализировал.

— Доложить придется, — он вернул сверток к другим. — И сдать.

Наверняка пришлют еще людей.

Одно дело, когда через границу таскают вина с шелками, даже золото неподотчетное куда ни шло, но это…

— Он же… дорогой? — Новинский смотрел на кирпичи с любопытством.

А ведь и он доложит.

— Весьма, — Бекшеев все-таки вскрыл пакет. Бледно-розовый с резким запахом подгнивающих яблок порошок просыпался на пальцы.

— Звиняйте, шеф. Кажись, ошибся… дурман иначе выглядит.

— Лучше бы дурман, — Бекшеев поднес пальцы к носу. Запах стал резче.

И узнаваемей.

Так пахло от рук и чемодана целителя там, на опытной базе.

— Что за… — Зима оскалилась. — Это же…

Черный чемодан.

Бархатное нутро. И стеклянные ампулы рядком, как патроны в патронташе. Ампул два ряда. Верхний — с такой вот розовой пылью. Нижний — физраствор. Пыль растворяется долго, и запах её наполняет комнату, еще когда первым идешь, то ничего, а вот однажды Бекшееву выпал черед последним в процедурную заходить, он тогда едва не задохнулся от этой вот вони.

— Одинцову надо будет… и срочно. И охрану. Чтобы ни пылинки…

Уколы были болезненными.

Но надо терпеть.

Разгон того стоит. И раскрытие дара. Пусть принудительное, но все же… главное, следовать инструкциям. И не пропускать процедуры.

Бекшеев вытер пальцы платком.

Странно, что эту четверку не искали… откуда они несли груз? Или куда? Главное, что если во всех пакетах — а другие он вскрывать не рискнет — стимулятор, то… то где его производят?

В таких-то количествах?

Ответ напрашивался сам собой. И Бекшееву он не нравился. Категорически. Он стиснул кулак и…

— Стоять! — жестко произнес Новинский и, оглянувшись, раскрыл ладонь. Сморщилась кожа, растянулась, пошла рябью, складываясь уродливым рисунком.

Мгновенье, и на внутренней стороне ладони появился имперский орел.

Появился и исчез.

Особый отдел?

— Надеюсь… не стоит говорить, что… распространяться не следует? — Новинский произнес это совсем иным голосом, и из-под маски его, привычной, прижившейся, выглянуло ненадолго истинное лицо.

— Не стоит, — Бекшеев аккуратно положил распоротый пакет на брезент. — Надеюсь… получить объяснения.

— И я, — Зима села прямо на землю и обняла Девочку, которая вот ничего не поняла, кроме того, что Новинский стал нравиться хозяйке куда меньше прежнего. А потому оскалилась. И налитые краснотой глаза следили за каждым движением офицера.

— Меньше знаешь, дольше живешь, — заметил Тихоня в сторону.

— В этом есть своя правда, но… да…

Новинский обернулся на дом, явно прикидывая, что могли видеть солдатики.

— Мы нашли груз дурмана, — сказал он с нажимом. — Чистого. Который тащили через границу. Но кто-то ходоков убил. Спрятал в подвале. И груз не тронул. Наверняка, это ваш безумец…

— Это официальная версия? Или рекомендованная нам?

— В вашу работу вмешиваться не стану, — Новинский покачал головой. — Парней убили… но это и вправду к нашим делам отношения не имеет. Да и этих вот… кто бы ни положил, если бы дело было в товаре, его бы не бросили.

— Лаборатория? Что в ней?

Новинский поморщился, но все же ответил.

— Изначально был исследовательский пункт. Изучали… возможности искусственной стимуляции развития энергетических структур.

— Дара?

— В последний год войны… при продвижении вглубь территории… наши войска столкнулись с ожесточенным сопротивлением. А в Берлине и вовсе… вдруг оказалось, что там какое-то аномальное количество одаренных. Да, им было лет четырнадцать-пятнадцать, а иным и того меньше…

Эхо войны.

Еще одно.

Столько лет прошло, а звучит, висит в воздухе. И когда затихнет?

— Они нашли способ раскрывать дар. Даже у тех, у кого его изначально не было…

— Как это? — Зима вцепилась в загривок Девочки.

— В том и дело, что не известно… лаборатории, да и вся документация уничтожены. Официально. Но есть мнение, что кое-какие наработки могли оказаться в руках союзников. А вы должны понимать, что в долгосрочной перспективе ни один союз не может считаться достаточно надежным, чтобы полагаться лишь на добрую волю союзников.

Новинский сложил кирпичи.

— И были начаты работы?

— Были… кое-какие… ресурсы получены… в частности… некоторые измененные… — Новинский говорил медленно, явно взвешивая каждое произнесенное слово. — Исследования…

— Почему здесь? На границе?

— Лагерь, — Новинский подвинул другие пакеты. — Здесь располагался транзитный лагерь с последующей сортировкой. Сюда стекались военнопленные со всей границы. Приграничья. Окрестных территорий… и даже тех, которые по ту сторону.

И ныне официально Империи не принадлежат.

— Я курировал работы.

— Бахтин?

— Не в курсе. Он отличный исполнитель, но… кое в чем ограничен.

— В том, что не одобряет эксперименты на людях?

— Иногда приходится делать то, что… может идти вразрез с общественной моралью, но в конечном итоге принесет несомненную пользу обществу.

— Думаю, они тоже так полагали.

— Хватит, — жестко оборвал Новинский. — Философские споры оставим философам. И гуманистам. У нас с вами другие задачи.

И с этим нельзя было не согласиться.

— В настоящее время деятельность этой лаборатории сведена к минимуму. Здесь занимаются производством… первичного концентрата. Вернее, обогащением исходного продукта посредством… ряда операций. Суть их мне не известна.

Ложь.

— Да и вам не интересна.

А вот это скорее прямое указание не лезть.

— Как это дерьмо оказалось тут?

— Этот вопрос интересует не только вас… — Новинский погладил пакеты.

— Это… из вашей… лаборатории?

— Возможно. Хотя… я склоняюсь к тому, что кто-то организовал альтернативное производство. Все же у нас довольно строгий учет, да и сами по себе компоненты таковы, что взять незаметно даже пару грамм не выйдет.

А на брезенте лежала не пара грамм.

— Сугубо визуально этот порошок светлее. И мягче. Запах не такой выраженный… полагаю, концентрация действующего вещества здесь ниже, но насколько — это нужно смотреть. Я… поделюсь результатами. Исследований. Если получу разрешение.

— Буду весьма благодарен.

— И надеюсь на взаимную любезность.

— Несомненно…

Глава 17

Следы на воде

«Дирекция молодежных программ под патронажем князя Сауцкого и с дозволения Комитета Цензуры в рамках развития международных дружеских отношений приглашает посетить концерт американской рок-группы Соник Ют, который состоится…»

«Ведомости»

— И ты вот так просто все оставишь? — я боролась с желанием обернуться. Пройтись по деревне предложил Тихоня, ибо когда машины придут еще неизвестно, а торчать рядом с домом, откуда воняло мертвечиной, радости мало.

И я уцепилась за эту мысль.

Не из-за дома и запаха, к нему я уже притерпелась, и не из-за покойников. Из-за Новинского, который аккуратно завернул опасную находку в брезент, а после вовсе убрал куда-то.

— Вариантов немного, — Бекшеев шел медленно и прихрамывал отчетливо. — С Особым отделом спорить смысла нет. Я доложусь Одинцову, но…

— Но и он посоветует не лезть.

— Именно.

Тихоня с Девочкой ушли куда-то вперед. Изредка впереди мелькала черная тень, давая понять, что она за нами присматривает.

— Это как-то… неправильно. Категорически неправильно. Когда война, то еще ладно, понять можно. А теперь? Почему так?

— Тебе правду или как? — Бекшеев остановился.

Улочка.

Дорога почти заросла, угадывается этакой широкой полосой седой травы, что пролегла мимо разваливающихся хат да осевших заборов. У стен поднимается стена крапивы и сныти, то тут, то там виднеются цветы, одичавшие, но упрямо цепляющиеся за жизнь.

Похожие и у нас в палисаднике росли.

— Правду.

— Правда в том, что… там, на той стороне, действительно имелись технологии. И куда более успешные, чем те, что применялись нами. И что никуда они не исчезли. Записи, может, и сгорели, но вот всегда оставались люди. И… материалы. Да и с записями никогда нельзя быть полностью уверенным. Вполне возможно, что где-то что-то да сохранилось. И к кому-то попало…

— К союзникам?

— К ним. И такая информация не останется без внимания. Любые разработки будут… разрабатываться, как бы нелепо это ни звучало.

— И поэтому мы тоже?

— Да.

— Разрабатываем?

— Да.

— На людях ставим опыты. Делаем… он же сказал, Бахтин, что до сих пор есть этот… контингент. И зачем-то нужен. И запуски эти… что они запускают? Зачем?

— С запусками, я думаю, как раз все просто. Тут, вероятно, стоит машина, которая создает локальное поле высокой концентрации. И нужно это как раз для процесса насыщения… чего бы то ни было.

Ну да. Логично, если так.

Только все равно тошно. И не зря мне этот Новинский сразу не понравился.

— Он с нас клятву не взял. И бумаги подписывать не заставил.

— Ему и не нужно, — Бекшеев приостановился и сделал глубокий вдох. — Воздух здесь хороший. Свежий… и летом пахнет.

— Земляникой, — буркнула я раздраженно.

— Не знаю. Я как-то… в детстве вот нянюшка собирала. Я и сам хотел, но мне нельзя было.

— Почему?

— Это ж лес. Там комары. Закусают, — пояснил Бекшеев с самым серьезным видом. А я как-то вдруг и поверила. И представила его, маленьким, в белом костюмчике, чтоб как на фото, я в ателье видела такие, на стендах. Белый матросский костюмчик с широким воротником и синим галстуком.

И на стульчике.

Представила.

И не выдержала. Фыркнула.

— Тебя и от комаров спасали?

— Я болезненным был. А нянюшка — очень заботливой… это потом уже мама спохватилась. Позже. А так она целительница, в госпиталях постоянно. Пациенты и все такое… но земляника вкусная.

— Можем поискать.

— Ты серьезно?

Я пожала плечами. Почему бы и нет. В лес за ягодой собирались спозаранку. Я не любила. Грибы — еще ладно, там ходишь, ищешь, какой-никакой азарт. А вот ягоды… сел и ковыряешься, ковыряешься, вычесываешь из травы по одной, а корзинка все никак не наполняется.

Причем только у меня почему-то.

— У нас там трупы… — Бекшеев оглянулся.

— В большом количестве, — согласилась я. — И государственные тайны. Особый отдел. Хрен знает что еще… и никуда это не денется, если мы земляники поищем.

— А комары?

— Поверь, — я поглядела на Бекшеева с насмешкой. — Насмерть не загрызут.

* * *

Лес начинался сразу за домами, да что там, он подобрался к деревушке вплотную, перебросил тонкие хлыстинки березок через ограду, пустил колючую ежевику, готовую захватить все-то, до чего дотянется. А следом уже спешили, тянулись любопытные сосны. Одна накренилась, легла кроной на крышу, все же при том не потерявши связи с землею.

Под ней-то и начались земляничные поля.

Ягода только-только зарозовела и лишь та, которая на опушке росла, но Бекшеев глядел на нее с каким-то… удивлением, что ли? Будто не верил, что можно вот так взять и собрать.

— Сразу видно, люди тут редко бывают, — я опустилась в траву.

Высокая.

И по осени в ней наверняка маслята выводками прячутся. А сейчас земляники полно.

Матушка заливала её молоком, а из шкафа доставался сахар, который к лету закупали мешками. Но для варений. И нам позволяли сыпануть сверху ложку и даже две.

Хотя она и так вкусная, земляника.

— Думаешь, причастны? Лаборатория эта…

— Не знаю, — Бекшеев сел на траву. — Данных не хватает.

— Их тебе никогда не хватает.

— В этом суть дара. Чем больше, тем лучше… вернемся, нужно запросить карты. Планы местности. Газеты взять. И сводки. Лучше сводки, хотя если газета местная, то тоже неплохо.

Он высыпал ягоды в рот.

— А с этим… что?

— Ничего. Пока там, — Бекшеев ткнул пальцем в небеса, — не договорятся, спрашивать бесполезно. У него свой протокол. И клятвы. Он и так рассказал больше, пожалуй, чем должен был.

— Почему?

— Думаю, потому что и с него спросят, как так вышло, что двое убитых.

— Там больше.

— Непосредственно к зоне его ответственности относятся двое.

— А те из подвала?

Бекшеев протянул мне ладошку, в которой высилась горка земляники. Когда только собрать-то успел.

— Не знаю… смысла нет. Если бы устранил Особый отдел, то…

— Мертвецов бы убрали. Как и их… товар.

— Именно. То же самое с конкурентами. Мертвецов могли бы и бросить, но не товар. Я, признаться, затрудняюсь представить, сколько там денег…

Землянику я взяла.

Не сладкая пока. Не набрала ни солнца, ни тепла, вот и есть в ней разве что этот одуряющий аромат.

— Это ж та зараза, которую… ну… нам кололи? — пожалуй, если и было что-то, о чем я хотела вспоминать меньше, чем о войне, так это те недели, которые я провела в особом госпитале.

Пусть там и не стреляли.

И было сухо, чисто.

Кормили опять же… да что там, я дома так не ела, как там. И впервые еще апельсины попробовала. Может, поэтому и не люблю их?

— Думаю, что-то вроде нее, но доработанное… очищенное. Может, побочки меньше. Или действует более направленно. Не так корежит организм…

И замолчал виновато так.

Ну да, если меньше корежит, если такие, как я, смогут… потом… и думать не хочется. Я мысль привычно отогнала и задала вопрос. С вопросами легче отвлекаться.

— Зачем сейчас? Мы ведь ни с кем не воюем.

— Пока, — согласился Бекшеев. — И скорее всего в обозримом будущем не будем. Эта война всех истощила. Но как знать, что случится дальше. И если начнется-таки конфликт, то империя должна быть готова.

К чему?

К созданию новых измененных? Чтобы быстро и качественно? Чтобы…

— Это не те дела, в которые стоит лезть, — Бекшеев снова протянул землянику. — На вот лучше, скушай.

Скушаю. И соглашусь. Потому что… сказать, что так нельзя? Что не по-человечески это, ставить опыты на людях? Пусть и на военнопленных? На каторжанах? На уголовниках, приговоренных к смертной казни? Кого еще не жаль?

Но ведь все одно люди.

И где та грань, которая отделяет нас от… них, начавших войну? Пришедших на наши земли, чтобы одарить нас своим чудесным новым порядком?

А потому лучше земляника.

И покойники.

— Эта дрянь… дурман — ладно, тут я понимаю, где и кому его можно продать. А эта?

— В том и дело, что сложно… с одной стороны явно не игры разведки. Те работают тоньше. С другой… в какой-то мере и это вещество дурман. Вспомни, как ты себя чувствовала.

Хреново.

Так хреново, что, казалось, еще немного и сдохну. И сдыхала. Лежала на кровати, вперившись взглядом в одну точку, и сдыхала. И только Мрак, который сидел да вылизывал мое лицо, не позволял мне уйти окончательно. Ну еще и злость. И желание отомстить.

Бекшееву я сказала.

Так, вкратце. А он, высыпав в мою ладонь горсть земляники, заметил:

— Странно. Нетипичная реакция. У меня эта дрянь вызывала чувство эйфории. Такое вот… разум проясняется. Работать начинает четко и ясно. И все-то видно, все-то открыто. Чувствуешь себя гением в стране идиотов. Или богом… правда, длилось это недолго. Ну и затем откат. Мышечная слабость, тремор… многие, к слову, полагали, что цена за гениальность приемлемая. Если им удалось снять часть побочки, то…

— Остается эйфория и гениальность?

— Именно.

— И сколько там гениев? В одном пакете?

— Пару сотен. Правда, опять же… я смотрел статистику. В начале, когда схема была не отработана, то дозу увеличивали. Тем, кто хорошо переносил терапию.

— И как?

Уже знаю, что ничего хорошего.

— От полугода до года отличные показатели. Дар раскрывался, набирал силу… и для поддержания требовал новых доз. Затем резко наступал откат. И следом… у кого-то почки отказывали, кто-то с инфарктом… кто-то вот, как я… но мне повезло. Один очаг и поймали вовремя. Да и был я не из первой волны. Первая… мало кто дожил до победы.

И замолчал.

Закинул ягоду в рот. Я тоже молчу. Думаю. Может, дар у меня и не тот, но как-то вот не думать не получается. Выходит, что тут, в лаборатории, делали… розовую дрянь, которая потом, сугубо в теории, должна была помочь раскрытию дара.

Или даже появлению этого дара у тех, кого боги изначально обделили. Да, скорее всего жить эти, сотворенные маги, будут недолго. Но так на то и война.

Та, которая еще не началась.

Ладно, не о ней речь.

Новинскому я верю. Эти вот пакеты не из его лаборатории. Если уж Особый отдел за ней приглядывает, то с учетом там строго.

Значит что?

Значит, кто-то там… из ученых ли или из тех, кто рядом ошивается — не сами же ученые пробирки с полами моют — нашел способ варить розовую гадость где-то вовне. Да, качеством похуже.

Но…

Но кого-то, глядишь, устроило бы и такое. Империя не воюет. Европа тоже еще не зализала раны, но мир большой. И есть в нем места, где готовы платить за сильных магов…

Или делать этих магов.

Чем?

— Новинский наверняка знает, кто замазан… — Бекшеев опять первым нарушил молчание. — Не так много людей, способных на манипуляции с тонкими энергиями. Да и в остальном процесс синтеза — штука сложная.

Верю.

— Тогда почему…

— Потому что им нужен не только тот, кто делает. Его возьмут, но после. Им нужен тот, кто собирался купить… вряд ли это простой торговец дурью. Даже если так, то за ним все одно кто-то стоял бы. Кто-то, кто знал, как применять разгон. И это не наша компетенция…

Опять.

Нет, ну как работать в условиях, когда, куда ни плюнь, не наша компетенция.

— Думаю, они ждали. Приглядывали. И ходоков, которые пришли сюда, отметили. А вот назад те не добрались. Но подробности…

— Нам не раскроют.

— Пока, — сказал Бекшеев. — Я все же свяжусь с Одинцовым. Пусть выбивает доступ. Работать в условиях, когда часть информации искусственно скрывается, невозможно.

И произнес он это на диво ворчливым голосом.

— И как думаешь, что произошло?

— Сложно, — Бекшеев растянулся на траве, уставившись на небо. Чистое. Ясное. И солнце вон палит. Над лесом гудят шмели, собирают мед. Им невдомек, что место проклятое. Вон и божья коровка присела на темную ткань бекшеевской куртки. — Дело очень уж мешаное. Как будто его из разных кусков шили. Смотри, смерть четверых ходоков. Здесь. Четверо — это очень и очень много. Один или двое — еще куда ни шло… если строить теорию, я бы сказал, что здесь, в этом доме, назначена была встреча. Обмен. Товар на деньги или что там они принесли…

— А что могли?

— Что угодно. Тот же дурман. Золото. Камни. Или вот алмазы, если речь об Африке. Она часто ими платит. Удобно. Мелкие. Легкие. Ценные. Еще вовсе артефакты из числа запретных. Теневой рынок все примет. Главное не это.

— А то, что кто-то взял и всех убил?

— Именно. Всех. Четверо мужчин. Сильных. Физически развитых. Готовящихся ко встрече. В этих случаях всегда остается шанс, что та сторона решит сыграть не по правилам. А потому…

— Оружие они держали под рукой.

— Именно.

— Но их все равно убили.

— Снова ты права.

Я задумалась. А смогла бы я? Четверых?

— Не в подвале, — я потянулась. Нет, и вправду, если от трупов отвлечься, то неплохо здесь. И пахнет лесом, травой, цветами. — Если допустить, что кто-то пришел раньше… всегда кто-то приходит раньше. Условленное место. Два человека. Один проверяет дом внутри, другой — снаружи…

— А по отдельности…

— Если умеючи, то недолго. Надо будет почитать отчет, — я поморщилась. Тела находились в той стадии разложения, когда сложно определить, как именно их убрали. Но вспоминая солдатика, тот же удар в почку. Тихо. Чисто. Аккуратно. — Тела… тела, допустим, убрали. В подвал.

— И принялись ждать других? Те подошли и… если не было следов борьбы, решили бы, что они пришли первыми.

— Именно. И снова разделились бы. Это логично. Жаль, не известно, есть ли среди них маги… но вряд ли. Маги бы проверили иначе и обнаружили бы, что кто-то прячется.

— Пожалуй, — согласился со мной Бекшеев. — Тогда он повторяет все. И убирает тела в подвал. Туда же скидывает товар… а вот плату? Если и вправду намечалась сделка, то…

— Деньги он забрал с собой? Или камни. Или золото. Пакеты не тронул. Может, не понимал, что внутри, может просто не рискнул связываться.

— А головы? Почему головы не снял?

— Ну… — я сняла божью коровку и подняла над головой. Как там в детстве? Божья коровка, полети на небо… — Возможно, тогда ему еще не хотелось. Смотри, убийство произошло зимой, а головы он стал выставлять недавно.

— Тела не спрятал.

— Спрятал. Хотя да… как-то небрежно. Может, встреча вообще была случайной? Смотри, этим четверым нет нужды менять замки в подвале и дверные петли. Зачем? Сомневаюсь, что такие встречи были бы постоянными… скорее уж товар долго копили. Сделать эту дрянь непросто, так?

Бекшеев кивнул, соглашаясь.

А то… было бы просто — завод бы построили.

— И продать тоже. Искали покупателя, чтобы сразу большая партия, чтобы сдать, получить награду и залечь на дно или вовсе завязать. Все же понимать должны были бы, что Особый отдел такие игры без внимания не оставит.

— Или уйти, — Бекшеев прикрыл глаза. — Могло быть иначе. Партия — проба. Демонстрация возможностей. И начало торговли… условия там, оплата… если тот, кто затеял это, собирался уйти из страны, то… тоже возможно.

Но торговли не вышло, потому что этот, такой удобный и заброшенный дом, оказался занят.

— Может… заметили? Петли там? Или другие следы присутствия? — предположила я. — Решили, что Особый отдел…

Бекшеев подумал и покачал головой.

— Нет. Тогда им проще было бы уйти. Зачем доводить до столкновения? Отступить. И залечь на дно. Выждать. Назначить другую встречу. Нет, нападения они не ждали. Странно другое… почему не ушел он? Если видел… это ведь просто. Он в лесу, они — там. А по лесу ходить он умеет…

И в этом была своя правда. Действительно. Почему не ушел?

— Поймаем — спросим, — сказала я.

— Если…

— Сомневаешься?

— Да. И снова же. Он, кем бы ни был, бросил тела. Не спрятал, куда бы он ни убирал остальных. Не снимал с них шкуру, не отрезал конечности и головы. Как будто…

— Они ему были не интересны.

Божья коровка на моем пальце расправила крылья и поднялась, описав полукруг.

…там твои детки просят хлеба…

— Именно, — щелкнул пальцами Бекшеев. — Они ему не интересны! Смотри, к части он пришел. Следит. Выслеживал. Как…

— Охотник?

— Да. И он убил одного, чтобы забрать другого…

Отрезать ему голову, содрать шкуру и засунуть в шкаф. Хотя…

— Добычу потрошат. И свежуют, — произнесла я тихо.

— А еще у многих охотников есть дурная привычка сохранять в качестве трофеев головы…

Глава 18

Вадья

«Вадья — суть окно в трясине болота, полное стоячей воды. Та с виду может глядеться нормальною, однако следует избегать употребления данной воды, и уж тем паче, заприметивши впереди проблеск, стоит увеличить осторожность, ибо наличие вадьи говорит о том, что характер болота меняется…»

«Толковый словарь юного охотника»

Головоломки Бекшеев с детства любил. Квадрат из деревянных полированных деталей. Отец убирает одну и снова складывает квадрат.

И это несоответствие — два квадрата и кусок деревяшки на ладони отца — раздражает.

Бекшееву отчаянно надо понять, как так у отца получилось. И он разбирает квадрат. Собирает снова. И снова разбирает, чтобы создать еще один.

И снова разобрать.

Сколько ему?

Он не помнил. Помнил вот, что головоломки становились сложнее. И братья смеялись над этой, почти болезненной его увлеченностью. Правда, беззлобно.

Его любили.

Берегли.

Не уберегли, как им казалось. И почему-то никто не хотел понимать, что аналитика — это та же головоломка. Только неимоверно более сложная. Потому-то, пожалуй, и давалась она Бекшееву.

А сейчас головоломка не то, чтобы не складывалась.

Не так.

Неправильно. Будто имелась где-то та самая деталь, которая позволяет сделать из квадрата еще один квадрат, но больше.

Ничего.

Найдет.

При большом объеме первоначальных данных следует данные классифицировать. Это поможет упорядочить и привести информацию в систему. И облегчит дальнейшую обработку.

Классифицировать трупы, правда, до сих пор не приходилось.

Зима лежит, закинув руку за голову, а в другой — тонкая травинка, которая покачивается, пусть ветра и нет. Есть дыхание. Глаза прикрыты. Она тоже думает.

Она не аналитик, но…

Не причитает. Не хмурится неодобрительно, выказывая недовольство, ведь Бекшеев обещал не брать работу на дом.

Развод одобрили.

Как-то даже очень быстро одобрили, будто канцелярия забыла, сколь неповоротливой может быть. Наверняка, не обошлось без Одинцовской помощи. Впрочем, раз Бекшеев ничего не просил, то ничего теперь и не должен. Хотя… дело не в невидимых путах долгов и оказанных друг другу услуг, на которых держится, кажется, весь высший свет.

Дело в мертвецах.

Итак, четверо — случайные жертвы. Которые просто забрели не туда, куда следует… как? Кто-то из них явно местный, если вообще знал про эту деревню. Возможно, что бывал. И счел вполне удачным вариантом. Кстати, в этом он прав.

Ориентир неплохой.

Пограничники вряд ли заглядывают сюда часто. Те, кто служит давно, знают о репутации. Люди — существа суеверные. И нужен веский, очень веский повод, чтобы заставить их забыть о страхе.

Повод имелся. Те несколько пакетов. Но ходоков должен был кто-то вести, кто-то, кто знает тропы.

Пути.

Опять же, деревня, пусть с одной стороны окружена лесом, но с другой дорога-то просматривается. А в подвале давешнем, если вдруг случится рядом оказаться кому-то лишнему, можно и отсидеться.

Значит…

Вновь же местный.

С той стороны… тоже местный. Или тот, кому случалось бывать на этой стороне не раз и не два. И о деревне он знает… могли ли её использовать как перевалочный пункт?

Бекшеев вынужден был признать, что информации мало.

Но… нет.

Если бы так, тот, кто охотится на людей, знал бы. И не сунулся бы вот так, убивать. Обошел бы стороной и только.

Значит, встреча единичная.

И снова все сводится к теории-квадрату, когда четверо оказались не там, где нужно… и умерли.

Хотя тоже не ясно. Если убийца пришел и обнаружил чужаков, то почему он просто не отступил? Не дождался, когда чужаки уйдут? Зачем напал, если как добыча они ему не интересны?

Застали?

Не похоже. Нет следов стрельбы, да и в целом борьбы.

В доме было что-то важное? Или сам этот дом был важен? Надо будет выяснить, кому он принадлежал. И если так, то убийца просто… не стерпел? Чужаков в своем доме?

А остальные?

Женский труп явно стоит особняком. С ним обращались бережно. Но почему в шкафу… не потому ли, что подвал уже был занят, когда тело перенесли?

Зачем его вообще переносить?

Вопросы. Куски-деревяшки в немеющих пальцах. И дар молчит.

А пышный хвост травы покачивается, то касаясь лба Зимы, то отстраняясь от него.

Остальные.

Пропавший солдатик, если это он — хотя тут с высокой долей вероятности можно сказать, что именно он. И тот, кто до него. Эти двое убиты относительно недавно. Выпотрошены и разделаны. У солдата отсутствует голова, которую наверняка найдут сегодня-завтра. А второй?

Кто он?

Удастся ли установить личность? Голова сохранилась, но вид у нее такой, что смотреть страшно. Способ убийства… и патрульных было двое. Почему второго просто зарезали?

— Он должен быть очень сильным, — тихо сказала Зима и повернулась. — Я так думаю.

— Чтобы убить?

— Чтобы перенести тело сюда. До части версты полторы. И сомневаюсь, что солдат шел сам… поначалу так точно нет.

— Почему?

— Потому что мы нашли бы след. Он просто военный. Он не умеет ходить по лесу правильно. Прется напролом, вот прямо как ты.

Эту деталь Бекшеев упустил. Неприятно осознавать.

— Следовательно, его отключили и понесли… а весу-то в нем прилично. Думаю, по дороге его где-то и разделали, — взгляд её обратился к лесу. — Так легче. К чему таскать лишнее, если можно ношу облегчить. И голову отрезали.

— Пол дома весь… грязный.

— Значит, разделали неподалеку… или ты прав, тут. А потом все убрали. Хотя опять же, на кой? И как? Чтобы так распластать, надо подвесить. А я ни крюка, ничего похожего не приметила. Тот, в шкафу, не в счет.

И Бекшеев снова согласился.

— Тогда откуда кровь?

— Может, с собой принес?

— Для чего?

— Ну… — Зима села. — Мух подкормить? Или крыс подозвать, чтоб тут… или просто, играет?

Игра?

Хотя… если так, то да. И это покушение на военных столь же демонстративно, как и головы, выставленные на всеобщее обозрение.

Деревня.

Дом.

Знаковое место. И да, пожалуй… снова вызов? Но куда более дерзкий, будто тому, кто начал игру, не понравились предыдущие игроки.

* * *

Грузовики показались, когда солнце уже перевалило за полдень. Встрепенулась Девочка, до того лениво развалившаяся на траве. Подняла голову и коротко тявкнула.

— Едут, — сказала Зима и воздух потянула.

Поднялась, неспешно, словно не хотелось ей вставать, выбираться из леса и идти, разговаривать с людьми. В чем-то Бекшеев её даже понимал. Здесь неплохо.

Комарье?

Да, звенит, гудит и наверняка погрызет изрядно, заставив в очередной раз сполна ощутить собственную неприспособленность к реальному миру. Но в остальном-то… травка зеленеет, солнышко блестит. Воздух — свежее некуда, прямо по рекомендациям целителей.

Но да, надо.

Вставать.

Идти.

И что-то кому-то говорить, объяснять, играть в чужую игру, делая вид, что о ней вовсе и не знаешь. А самому вытягивать столь нужную информацию окольными путями.

Бекшеев хлопнул себя по щеке, но комара, кажется, не прибил.

Верткие, твари.

— В других домах чисто, — Тихоня тоже обнаружился, под березкою, сел, ноги вытянул, травинку грызет. — Если там чего и было, то давненько… пылища, грязища, но без трупов.

И это радовало.

Как-то хватит с Бекшеева на сегодня находок.

Но факт он тоже цепляет на нить памяти. Позже разберется.

Тихоня идет чуть впереди и с видом независимым. Кивает Новинскому, что стоит у дороги, щурясь, вглядываясь в линию горизонта. Солнце светит в лицо, и Новинский морщится. А еще грызет очередную сигарету, правда, незажженную.

Грузовиков три. Первые два характерного болотно-зеленого окраса. Последний — облезлый, и тент на кузове натянутый, чуть провис. А еще за рулем — Васька.

— Здрасьте! — он высунулся из окна и рукой помахал. — А меня вот! Послали! В усиление!

— Чтоб тебя… — из кабины выбрался Туржин, раздраженный до крайности. — Когда ж ты заткнешься уже.

Из первого грузовика выбрался сам Бахтин.

Дальше было обыкновенно, привычно и в чем-то даже скучно. Разве что взгляд цеплялся за людей. Вот солдатика из числа прибывших выворачивает на куст старой крапивы. Долго и мучительно. К первому добавляется второй.

Третий.

— Слабаки, — сплевывает Туржин, но к дому подходить не спешит.

— Грузите, — Бекшеев решается отдать приказ. — А то до ночи тут застрянем.

— А место-то нехорошее, — тянет с прищуром Тихоня. И Туржин хмурится, он отчаянно не желает показывать, что его задело это высказывание.

Но задело.

— Идем, — Тихоня не оставляет шансов. — А то и вправду… я домой хочу. Пожрать.

Новинский о чем-то говорит с Бахтиным. Тот растерян и смущен. И еще постоянно оглядывается на Бекшеева. И по лицу не понять, о чем именно думает.

Хотя ясно, о чем.

Неприятностей ждет. И будут эти самые неприятности. Ведь как? Вроде бы Бахтин напрямую не связан ни с контрабандистами, ни с убийцей, но выходит, что на вверенной ему территории порядка нет.

Плохо.

— Надолго затянется, — заметила Зима, протягивая горсть орешков. — В город сразу? Или еще в часть заглянем?

— В город, — решение Бекшеев принял давно. — Только надо будет распорядиться, чтобы тело доставили. Того, убитого…

И Зима кивает.

— Дела поднять. Заявления о пропавших. Поговорить с местными, которые с контрабандой связаны.

— Вряд ли чего толком скажут.

— Не под протокол, — согласился Бекшеев. — Но проводников, которые пропали, должны знать. Поговори с этим… знакомым своим.

— Поговорю, — Зима не стала спорить. — Правда, не уверена, что ему можно верить. Точнее уверена, что верить нельзя, но если дать понять, что мы не по его душу…

— Пообещай, что отметим содействие местных властей.

— А мы…

— Отметим всенепременно. Если содействовать будут.

Правда, от пристального внимания службы собственной безопасности это начальника жандармерии не избавит. Но… такая уж жизнь.

Сложная.

Новинский подошел сам.

— Завтра, — сказал он. — В городе. Я загляну. Разговор… возможно, более конкретный… по… всему.

— Буду ждать, — пообещал Бекшеев. — С нетерпением.

* * *

Уехать получилось засветло, пусть даже солнце, перевалившись через наивысшую точку, покатилось в лес. И тот вытянул, выплеснул длинные тени, словно лапы диковинных зверей. Звери те, очнувшись от вековой дремы, пытались дотянуться до людишек.

Машин.

Проклятое?

Так или нет, Бекшеев не знал, но ощущал нервозность людей, которые, глядя на солнце и тени, перемалывали страх и отвращение.

Тела грузили.

Заворачивали в брезент, а тот прикрывали иным. И все одно кому-то придется ехать в кузове с мертвецами.

Или… нет?

Бекшеев молча забрался кабину грузовика.

— В общем, — Тихоня заглянул. — Мы с Серегой за грузом приглядим, чтоб уж ничего не потерялось. А вояки поедут за нами.

Он отряхнул руки.

— Станем возле мертвецкой. Новинский сопровождением пойдет. Ну и назад потом…

Наверняка, у Новинского найдутся свои неотложные дела в городе, иначе сопровождать трупы поставил бы кого-то еще. Бекшеев лишь надеялся, что и сам Новинский, и его люди, а такие наверняка найдутся, не станут мешаться под ногами.

Туржин подошел последним.

— Так что, там взаправду мертвяки? — Васька, до того сидевший тихо, снова высунулся в окно. — Ага. Воняет мертвечиною! Жуть.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Бекшеев. Вытащив из кармана куртки жестянку с карамельками, он протянул Ваське. — Угощайся.

— Спасибочки! — Васька отнекиваться не стал. И карамелек захватил несколько, сунул за щеку. — Так это же ж… от мертвяков всегда воняет. Ну… как пленные были, так мы ездили сюда. Возили. Картошку вон. Моркву с репой. И мясо. Мяса, правда, мало брали, кости с большего… и сало еще. Анька тут договору имела, а я помогал. Она там Генриха и выкупила. За две туши.

Это звучало настолько дико, что Бекшеев с ответом не нашелся.

— По документам если, то на поруки взяла. Вроде как… ей работники нужные были. Она и подходила, стало быть. К старшому ихнему, который туточки, — поспешил пояснить Васька. Он умудрялся говорить и карамельки перекатывались за щекой.

А кривоватые, с намертво въевшимся в кожу мазутом, пальцы Васьки поглаживали рулевое колесо.

— Он ей и дал, стало быть. Дюжину. Анька тогда аккурат старое поле чистить взялася. У наших-то родителей была большущая ферма. И хозяйство. Но эти все… — Васька посмурнел и признался. — Я мамку-то, почитай, и не помню… сколько был, так Анька рядом. Вот. Ну а куда ей одной хозяйство держать? Это теперь-то я большой, сподмочь могу… а тогда-то…

— Компенсацию выплатить обязаны были.

— Ага. Компенсацию, — Васька от возмущения даже подпрыгнул. Или может это кабину тряхнуло на очередном ухабе. — Анька пыталася. Знаю. Только ей чего сказали? Мол, земли вона есть, вернули. Хата тоже стоит. А что скот побили, так на то документов нету, что этот скот вовсе был. И меня еще забрать хотели. В детский дом! Вроде как у ней условиев нет меня держать.

Васька произнес это с возмущением.

— А как Анька перестала требовать, то и… забыли, значит. И чего ей было? Только хозяйничать… в первые-то годы мы с нею, вдвойгу… ну еще и тетка Векша, у которой всех, стало быть, всех пожгли и её еще побили так, что она совсем блажною стала. Анька её и прибрала, стало быть, чтоб, значится, не померзла зимой. Тетка-то сильная, спомогала. А там и я. И уже помню, как мы сюда ездили. Возили… чего было. Ну а они мерли, эти пленныя… страсть до чего. Прям таки эхпидемия приключилася.

Болтая, Васька умудрялся вести машину и делал это весьма умело.

— Их и волокали хоронить. Еще Аньке деньгу предлагали. За участие… вроде как сподмогновение государственному делу. Но она людями взяла. Не подумайте. Анька никого-то не мучила. Наоборот. Мы и кормили их добре. Анька так и сказала, мол, тощий да голодный ничего не наработает. Ну я тогда и запомнил, как оно воняло. Кладбище-то не сразу около части, тама, дальшей, если поехать. Туда волокушами. Ну и на грузовиках…

Васька примолк.

Выдохся?

— А что с ними стало? — поинтересовалась Зима и тоже не отказалась от карамельки, которую в рот забросила. — С пленными?

— Так… вестимо чего. Работали у нас. Года два были. После уж пришло, стало быть, распоряжение, что отпускать надобно. Анька и отпустила. Только сказала, что, значится, если кто восхочет остаться при ферме, то пущай. Она и документу выправить выправит, чтоб все честь по чести.

— И как? Не остались?

— Неа… ну как… Генрих вот остался. Сказал, что ему, стало быть, некуда возвертаться. Что у него еще тогда всю родню… того… как нечистых кровью прибрали. В лагерю… ну и с концами. И ничего-то, стало быть, не ждет тама. А тут уже все привычно. Вот.

— А остальные?

— Ну… не ведаю, — Васька пожал плечами. — Я их к части тогда отвез, сдал на руки. Попрощался… думал, честно, что напишут. А они вона…

— Кладбище то, где пленных хоронили, помнишь?

— Ага. Только там это, дорога в конец поганая. Раньше-то еще ничего, а тепериче размыло все. Машина не пройдет. Если разве что телегою.

— А телегу нанять можно?

— А то! У Аньки спрошу. У нас есть.

— Зачем?

— Так… в лес-то, если за дровами, тоже ж не всюду машиною можно, — сказал Васька и поглядел, как на маленького. — А телегой-то проще оно. Конь, он везде пройдет.

И в этом была своя правда.

Глава 19

Пустозвон

«Растворите одну упаковку лаймового желе в стакане горячей воды. Добавьте 3/4 ст. холодной воды, 2 ст. л. уксуса и 1 ч. л. измельченного лука. Влейте половину полученной смеси в форму для кекса. Остудите до полного застывания. Оставшуюся смесь немного охладите. Затем добавьте в нее один стакан зернистого творога, 1 ст. л. майонеза, смешайте. Влейте смесь в форму поверх уже застывшего желе. Подождите полного застывания, выньте из формы. Подавайте с листьями салата. Центр торта наполните салатом из морепродуктов» [6]

«Кулинария: журнал для дам»

Ночью снилась мама.

И дом.

Стол большой, дубовый, еще прадедом моим сделанный. Как я ненавидела его скоблить. Мука. На маминых руках, на фартуке старом, на волосах. Тесто. Мама месит его, налегая на тугой ком всем весом своим. Она легонько выдыхает, и от дыхания этого вздрагивает тонкая прядка волос, что выбилась из маминой прически. Волосы взлетают.

И опадают.

Я… стою.

— Экая ты выросла, — матушка отпускает тесто и вытирает руки о фартук.

— Здравствуй.

Мне не десять и даже не пятнадцать. Я взрослая. Нынешняя. И потому понимаю, что все-то вижу во сне. И все одно горло сжимает невидимая рука.

— От только слез не надо. От слез мертвым легче не станет.

— А от чего станет?

Я не плачу.

И не собираюсь.

Я…

Где я?

Сны всякие бывают. Помню.

— Мертвым среди живых не место, — строго говорит матушка. И поворачивается, чтобы сдвинуть заслонку печи. В руках её появляется лопата, которую она сует в горячий зев. Огня там нет, кто ж на огне-то готовит, а вот угли знатные, круглые и жирные. И на углях этих печется голова.

Я не ору от ужаса только потому, что горло все еще не слушается меня. И я сама…

— Совсем ты меня заболтала, — качает головой матушка. — Видишь, подгорела… что теперь отец скажет? Шла бы ты, делом занялась.

И сон рассыпается.

А я вываливаюсь в реальность, в которой темнота и мокрая от пота рубашка. Кровать чужая. Само это место чужое. Я скатываюсь с кровати на четвереньки и дышу, широко раскрыв рот. Как Девочка. Она тоже здесь. И суетится. Она чувствует мое беспокойство, мою нервозность, но не понимает причин её. И скалится, рычит, угрожая кому-то невидимому.

— Все… хорошо, — я обхватываю Девочку за шею. От нее слабо пахнет псиной и еще болотом. Как от Мрака когда-то. — Все уже… хорошо… это сон. Просто сон.

Мой голос звучит слабо и сипло.

И Девочка тычется носом в шею, ворчит, а потом мокрый язык её стирает пот с моей щеки. Вот ведь… нежности… Мрак, тот чаще кусал, когда ему казалось, что я медленно иду. Или вот в слезы ударяюсь. Тогда-то я и разучилась плакать.

Или позже.

Надо подняться.

За окном темень. В этом городишке фонари гасят рано, и сам Бешицк, и окрестности его погружаются в вязкую летнюю тьму. Жарко.

Душно.

Комарье звенит. Надо… надо в постель вернуться, но от одной мысли об этом дрожь пробирает. Что-то слишком уж чувствительной я стала.

Встаю на корточки. И Девочка тычется носом в живот, чуть поскуливая.

— Все хорошо, — повторяю скорее для себя, чем для нее. — Все хорошо…

Поднимаюсь.

И подхожу к окну. Прислушиваюсь. Комната Софьи на другой стороне. Как хозяйка и обещала. Две квартиры с одной ванной. Ванна пригодилась вот. Приехали мы поздновато — пока до города добрались, отметились в управлении, дождались грузовика военных, проводили его к госпиталю, где Бекшеев лично наблюдал за выгрузкой тел. Ну а потом уже и на квартиру.

Там-то ванну я и заняла.

Сразу после ужина, который был простым, но сытным.

Ладно… вода смоет. Вода всегда смывает дурное. А спать смысла нет. Все равно больше не усну. Глаза вот закрываешь, а перед ними стоит матушка с лопатой и…

Вода.

Вода текла едва теплая, ну да и такая сойдет. Девочка, плюхнувшись на зад, наблюдала за мной превнимательно. Кажется, она до конца не поверила, что со мной все в порядке.

— Не спится? — Софья не стала стучать.

— Сон дерьмовый, — ответила я честно. — Как и все это дело.

На Софье была длинная байковая рубашка в пол, которая скорее подошла бы старухе. А ведь Софья молода. И красива.

Дар опять же.

Пожелай она найти себе супруга… хотя, и нет, не стоит. Я к ней привыкла. А она ко мне. Да и не в этом дело даже. А в том, что супругу будет нужна не она, а этот вот, пробивающийся сквозь блок дар.

— Извини, если разбудила.

От полотенца едва слышно пахло сыростью. И лавандой. Но хоть не апельсинами, все хлеб.

— Ничего. Я вчера выспалась, и теперь тоже ни в одном глазу… ты права, сны здесь беспокойные, — Софья отступила, позволяя мне пройти. А тонкая её ладонь коснулась морды зверя. И Девочка ткнулась в эти пальцы, наклоняя голову, выпрашивая ласку.

— И тебе снятся?

— Мне всегда снятся, — сказала Софья.

— Ты не говорила.

— А зачем?

— И что ты видела?

— А ты?

Я задумалась. А потом честно ответила:

— Маму. Она месила тесто… в нашем доме. Стол вот помню четко. А потом она полезла в печь, и достала голову.

— Чью?

— Не знаю. Не рассмотрела. Это имеет значение?

— Наверное, нет.

Я натянула свою рубашку. Тоже не лучше. Байковая и в пол. Помнится, в Петербурге, в недолгое мое бытие княжной, я заказала себе иных, из тончайшего батиста.

И еще шелковых.

Легких, игривых, таких, что у самой дух перехватывало… где они, к слову? Надо же, не помню. На Дальнем в батистовых я мерзла. Шелк и вовсе оказался скользким и холодным, а кружево вдруг показалось колючим. То ли дело мягкая фланель.

— Мы как две старухи, — поделилась я мыслью. — Бессонница. Ворчание. И фланелевые рубашки.

— Еще шали пуховые, — Софья улыбнулась. — Хочешь сушек?

— Хочу. Так что там со снами? Они по делу или как?

— Сложно сказать… на Дальнем дар… с даром сложно. Он молчал и молчал. Вот… когда пары составляла, прогнозы делала, то и просыпался. В картах иногда мелькало что-то. И та шахта…

Сушки Софья держала в шляпной коробке, поставленной на широком подоконнике. Если подумать, вариант ничем не хуже прочих.

На кровать садимся вдвоем.

Две старухи.

Правда, шаль только у Софии, но мне и так неплохо.

— Мы давно не разговаривали, — произношу то, что мучало, оказывается. А я и не понимала, насколько оно мучает, что сидит занозой в душе, мешает.

— С тех пор, как переехали.

— Начинаю думать, что переезд был ошибкой.

— Сбежать собираешься? — она знала меня, пожалуй, лучше меня самой. И пусть слепая, но видела насквозь. Да и слепота эта… София молча взяла с подоконника кружки, поставила на стол, наполнила лимонной водой из высокого графина. И двигалась она спокойно, плавно.

А может, нет никакой слепоты?

Была да вышла?

И Софья тоже притворяется. Я ведь знаю, насколько хорошо люди умеют притворяться.

— Нет, — гоню от себя эти мерзенькие темненькие мыслишки. — На Дальнем я… я пряталась.

— Не одна ты.

— И ты?

Софья подала мне кружку. От лимонной воды пахло травами, мятой, пожалуй, и еще базиликом. Кто добавляет в лимонад базилик? Это местная мода, что ли?

— Знаешь… сложно. Когда тебе говорят, что ты видишь судьбы мира… что даже больше, можешь на них влиять. Выбрать вероятность. Рассчитать. Подтолкнуть. И люди, как послушные фигурки, подчиняются, выполняют, проталкивая именно её, эту вот нужную вероятность.

Сушку она разломила в ладони.

И половинку протянула мне.

Я взяла.

Сушки люблю… наверное, даже больше, чем шоколадные конфеты. Хотя шоколад тоже люблю. Нам с Одинцовым перепадал он в спецпайке. Правда, горький, твердый, но все одно вкусный до невозможности. И сушки.

— Потом… потом я поняла, что все не так. И что я далеко не всемогуща… что на самом деле я — заигравшаяся девочка с выгоревшим почти даром. А потому не слишком-то нужная. Даже опасная.

Софья присаживается на стул.

Спина прямая. Волосы рассыпались по плечам. Они у нее слегка завиваются, и это красиво. Она и сама красивая.

А я?

Как-то… не то, чтобы не думала. Думала. Там, в столице, когда княгиней стала. Тогда меня окружали люди и зеркала. Зеркал я боялась больше. Они, в отличие от людей, не льстили. И показывали меня такой, какой я была — несоответствующей.

Месту.

Положению в обществе.

Дорогим нарядам. Украшениям вот.

— Дар заблокировали. Ты знаешь.

— Знаю.

— Вот. И я оказалась в пустоте. Страшно. Особенно, когда ты видишь все… ну, больше видишь, чем обычный человек. Иногда даже теряешься. С этого и начинается безумие, когда вероятностей становится слишком много и ты постепенно забываешь, в которой живешь. Провидцы часто уходят в свои сны. Или даже сами создают себе вероятность, ту, в которой счастливы. С идеальной жизнью. Очень тяжело вернуться в реальную жизнь. Да и зачем, когда идеальная имеется?

Сушку она отправила за щеку. И сказала невпопад.

— Мы по городу гуляли.

— Мы?

— Я и этот мальчик. Василий. Он пришел. Тогда. Сказал, что вы уехали. Я и почувствовала, что ждать возвращения не стоит. И попросила меня проводить… куда-нибудь. Одной страшно.

— Извини. Так, получилось.

— Ничего.

— Может, найдем тебе компаньонку? Даже здесь можно, наверняка есть в городе женщины…

— Которым нечем заняться, кроме как выслушивать моё зудение? — фыркнула Софья. И смягчилась. — В Петербурге я уже привыкла. А тут… такое вот… странноватое ощущение, будто я снова там.

— Где?

— На войне, — нехотя, но Софья произнесла это вслух. — Не подумай, я… я понимаю, что это просто ощущение. Что оно иррационально… и пока не складывается.

— Куда гуляли-то?

— На рынок. Там я сушек и купила. Этот паренек отвел меня к женщине, которая сама печет. И сушки, и баранки… на молоке. Вкусные… извини, я тебе не оставила. А еще там его сестра торговала.

Софья чуть сморщила нос.

— От нее кровью несло. Такой вот… не женской. Понимаешь?

— Она свиней, как поняла, бьет и разделывает.

— Знаю. И запах привязывается. Смерти… там, на мясных рядах, смертью пахнет так, что поневоле начинаешь задумываться…

Сказала и осеклась.

— О чем? — я все же рискнула попробовать лимонную воду. Надо же, неплохо довольно. И запах лимона, в отличие от апельсинового, нисколько не раздражает.

— О том, что возможно, правы те, кто говорит, что стоит отказаться от мяса… колбасу я так и не смогла попробовать. Кажется, на меня обиделись.

— Переживут, — отмахнулась я.

— Я слишком остро все воспринимаю. К тому же… понимаешь… мне кажется… — в руках Софьи хрустнула еще одна сушка. — Мне кажется, что блока больше нет.

Тишина.

А у нее окно приоткрыто. И слышно, как рокочут, похваляясь друг перед другом, жабы. Громко так. Куда там соловьям.

— Пещера?

О том, что произошло тогда, мы по обоюдному молчаливому согласию не говорили. Не потому, что стеснялись, отнюдь. Скорее уж… что там обсуждать-то?

Мертвым скорбь.

Живым — жизнь. Тем паче потом и закрутилось. Переезд. Петербург. Обустройство… дело очередное, а потом новое и еще одно.

— Насколько все… плохо?

Она бы не заговорила, если бы было хорошо.

— Сложно сказать. И плохо ли, — Софья снова ломает сушку, но не ест, а выкладывает кусочки на стол. — На самом деле я не уверена. Я ведь тогда, на войне, тоже… сорвалась… вычерпалась. Не знаю, как правильно. И с головой… болела-болела зверски. Ничего не помогало, даже морфий. Полагаю, там что-то да повредилось.

Она коснулась головы.

— С блоком легче стало… после… переезда боли вернулись. Сперва такие вот… на погоду. Знаешь, бывает?

— Знаю.

И вправду знаю. У моей бывшей свекрови именно такие и приключались, на перемену погоды. И главное, задолго до того начинались, как об этой перемене по радио извещали. Так что не притворялась.

— И не сказать, чтобы сильные…

— Почему молчала?

— Так… просто… как-то оно… все куда сильнее пострадали. И ты. И Медведь… и остальные тоже. А у меня просто голова побаливать начала.

— Дать бы тебе по этой голове. И тебе, и Бекшееву…

— Выйдешь за него замуж?

— Что? — порой извивы Софьиной мысли ставили меня в тупик. — Да он не предлагал… и вообще… ты же знаешь, что мы даже не любовники.

— Сожалеешь?

— Не знаю, — Софье врать бесполезно, да и какой смысл врать, если можно просто попросить не лезть не в свое дело. Она не станет цепляться. — Я как-то… не думала. Да и вообще… мы работаем вместе. Получается неплохо. А любовники — это уже личные отношения.

А личные отношения способны любое хорошее дело испоганить. Вслух не скажу, но Софья и так поймет.

— Вы оба смешные… но расклад, если хочешь знать…

— Не хочу.

Смеется. Заливисто так. А на часах — четверть пятого. Нормальные люди спят в это время, а не всякое тут обсуждают.

— Так что там с блоком, — возвращаюсь к тому, что меня действительно волнует.

— Надо бы к менталисту обратиться… чтобы посмотрел, — Софья чуть морщится. — Боли приходят, но… не такие. Не мучительные, и не выматывающие. Я даже аспирин не всегда принимаю, потому как порой хватает просто полежать. А кроме них… я как-то попробовала просчитать вероятности. Полноценно.

— Не вышло?

— Тогда голова разболелась так, что… и главное, впустую.

— Тогда с чего ты решила, что блок слетел?

— Расклады. И вещи. Я стала видеть их куда яснее. Почти так же ясно, как видела раньше вероятности. Я… даже судьбу могу… в какой-то мере. В ближайшей перспективе.

— Кому говорила?

— Никому. Стараюсь писать, как раньше…

— Менталист?

Легкое пожатие плечами. Ясно. Она не хочет. Если блок спал, то её или привлекут к службе, что Софье совершенно точно не нужно, или поставят новый.

Для её же безопасности.

— Признаков нет?

— Того, что я начала сходить с ума? — уточнила Софья. — Нет. Или я не вижу. Безумие, оно ведь всегда начинается с малого. И вот…

Палец её скользнул по столу, мимо разломанных кусочков сушек.

— …начинаешь думать, не оно ли? И пытаешься уловить… эхо… смерти… или иного чего-то. Что поможет.

Не сойти с ума.

Все провидцы рано или поздно сходят с ума. Проклятый дар. Опасный для носителя. Но такой нужный… и еще вдруг вспомнились те пакеты, с розовым невесомым порошком, что оставался на пальцах. Способен ли этот порошок пробудить уснувший дар?

И если да, то…

— Вот и выговорилась, — Софья смахнула пару обломков сушки в ладонь и кинула в рот. — Даже как-то легче стало, что ли… а город этот мне не нравится.

— Ты зачем вообще сюда потянулась?

— Понятия не имею. Просто… представила, что я там одна, с секретарем и этим бесконечным потоком желающих узнать, как у них там семейная жизнь сложится, — Софья закатила глаза.

— То есть, ты соврала, что тебе надо с нами?

— Самую малость.

— Вот же, — я кинула в нее подушкой, которую Софья отбила. И подняла, чтобы бросить в ответ.

— А сама-то… сама-то, можно подумать… никогда… не врала…

Девочка, тоненько тяфкнув, попыталась дотянуться до подушки.

— Место, — я шлепнула по клыкастой морде. — Не хватало, чтоб нас тут за порчу имущества выселили. Значит, у тебя никаких предчувствий по поводу дела? Прозрений и всего остального?

— Не знаю, — Софья отхлебнула лимонада. — Понимаешь… предчувствия — еще та пакость. И сложно сказать наверняка, настоящие они или вот… игры разума. Как твои сны.

Игры.

Разума.

Ничего. Я потерла лоб. С разумом я тоже могу поиграть.

— Не выходи больше из дому одна, — попросила я Софью. — Мало ли что…

— Он мужчин выбирает…

— Просто женщин мы не искали, — я встала и подавила зевок. Надо поспать. Есть еще пару часов, а там… там будет скучно, нудно и обыкновенно. Как всегда. — Да и… в целом… город незнакомый. Мало ли что.

Глава 20

Петли

«Во многом свойства охоты определяются характером дичи, ибо у каждого зверя свои повадки, каковые доброму охотнику надлежит ведать. И уж после, выстаиваясь под эту самую повадку, определять…»

«Советы молодому охотнику», статья князя Перепелицкого, главы «Общества любителей охоты и рыбалки»

— Так, ваше благородие, — женщина в темном платке, наброшенном поверх седых волос, отчаянно избегала прямого взгляда. Она и сидела-то бочком, на самом краешке стула, словно готовая в любой момент вскочить и сбежать. — Ваша правда… ушел и не вернулся.

Пригожина Алевтина Касьяновна.

Мещанка.

Сорока девяти лет от роду. Вдова, как и многие тут. Сама детей тянула. Имя Пригожина было третьим в списке. Заявление о пропаже тоже имелось. Нашлось в ящике, надо полагать, собранном невезучим следователем Селюгиным. Заявлений в нем было много, и день предстоял длинный.

Бекшеев с тоской поглядел в окно, распахнутое, чтобы хоть как-то воздух доходил. Рядом с управой дерево вон росло, разлапистое. И ветви его заслоняли солнечный свет, даруя небольшую, но такую нужную тень. Воздух городской пах дымами, но был всяко лучше того, застоявшегося, пропитавшегося вонью плесени и старых бумаг, что царил в кабинете.

— Заявление вы писали? — уточнил Бекшеев.

Женщина замерла, вскинув на него взгляд. Лицо у нее старушечье, все морщинами изрезанное. А вот глаза ясные. И злые. Очень.

На кого?

— Анька, — выдавила она, добавив. — Ваше благородие… невестка моя. Я ей говорила, чтоб не ходила, не отвлекала людей от дел важных.

— Отчего же? Задача жандармерии помогать. В том числе и искать пропавших.

— Так-то оно так, да только ж… чего его искать-то? Еще найдете, не приведи боже, — она как-то разом успокоилась и осмелела. И перекрестилась. — Сошел, и Боженька с ним… я так Аньке и сказала. А она, дурища, молодая, бестолковая… любовь у ней.

Слышать подобное было до крайности странно.

Но Бекшеев улыбнулся этой женщине, осторожно, чтобы не разорвать тончайшую нить, что протянулось между ним и ею.

Ту самую, которая помогала.

Которая появилась после пещеры, то ли заменой уставшего дара, то ли вариативностью его.

— Беспокойным был? — уточнил Бекшеев.

— Беспокойным… от вы верно сказали… беспокойным… зараза этакая… чтоб его… уж отец-то его на что бестолочь, так этот весь прямо… дочки у меня от хорошие, рукастые. А мужики. Тьфу…

Она сплюнула на пол и тут же замерла, словно очнувшись.

— Ничего, я понимаю… вы устали от него.

Дар? Способность?

Скорее уж сами люди. Надо просто слушать. И соглашаться. Только слушать внимательно, с участием и без притворства. Может, люди и не маги, но в большинстве своем притворство чуют. И замыкаются. А эта вот снова смотрит. Взгляд у нее мягче становится. И выдыхать выдыхает, осеняет себя крестным знамением.

— Грех, — говорит она будто в стороночку. — Знаю, что грех…

— Кто не грешен…

— Беспокойным уродился. И слабеньким. Я-то думала, что и недели не протянет… прочие-то уходили, да… четверых схоронила, но четверо и живы были. А этот… последыш.

Плечи опускаются.

А Бекшеев слушает, не прерывая уже лишними вопросами. Обыкновенная история чужой обыкновенной же жизни. Такой, как у всех.

Когда и дом, и хозяйство.

И муж, который вроде рукастый, да пьет. Но кто, господин начальник, не пьет-то? А тверезый-то ничего… и дети… три дочери и четвертый — сынок. Любимый отцом, балованный.

Разбалованный.

Оно, может, и плохо бы все закончилось, но тут война, которая забрала обоих и еще дочкиных мужей, а вернула-то не всех.

Григорию Касьяновичу крепко повезло. Пришел живым. И целым. С руками-ногами да головой, которая буйна была, но разве ж кто смотрел? Девок много, а мужиков наоборот…

Свадьба.

И жизнь. Снова как у всех. Разве что Григорий вот…

— Злой он стал. Муж-то мой, покойный, только когда пьяный ярился… да и то, если пенять начнешь. А коль ласкою, так и он добрый. Обнимет бывало и давай рыдать по-за жизнь нашую… — она говорила тихо, в стороночку. Но Бекшеев слушал.

И не только он.

В углу с бумагами замер Тихоня, сам сказал, что раз уж секретарем поставленный, то и будет секретарствовать, потому как местным у него доверия нет.

— А Гришка просто вот… что-то как найдет, глаза кровью нальются и… кобеля нашего насмерть забил. За просто так. Аньку вон сколько колотил. Сперва-то по малости. Ткнет там. Затрещину отвесит, мол, то ли щи недосоленные, то ли еще какая беда… после крепче. Она-то синяки прятала… я, как увидала, говорить пошла. Не дело это же ж, чтоб аж так, что полосы черные от ремня по всему-то телу…

Хрустнуло что-то.

— Извините, — сказал Тихоня, убирая обломки пера. — Это я так… задумался.

— А он мне сказал, что, мол, не мое дело… когда наособицу жили, то оно и вправду не мое. Но… недобре это. Не по-человечески… а после Анька дитё скинула. И в больничку, стало быть, угораздилась. Там-то этот наш, который… мертвогляд…

Надо будет и с ним познакомиться.

В мертвецкую отправилась Зима, сказав, что с людьми говорить у Бекшеева всяко лучше выходит. А ей с покойниками привычнее.

— Как уж там вышло… разбирательство, значится… и Гришку в полицию вызвали. Судом грозились. Каторгою… он взъярился. Драться полез. И угодил вот…

Алевтина Касьяновна смяла хвост узорчатого платка.

— С работы его погнали… он запил… на кой лезть-то было в семью? Чай, сами разобрались… вона, все бьют. Зато мужик в доме.

Тихоня оскалился, но смолчал.

И Бекшеев кивнул, благодаря за выдержку. Сам к окну отвернулся, чтобы лица не видеть.

— Он тогда притих навроде как. Я ему и сказала, что, мол, надобно тебе в церковь сходить. Помолиться. И у батюшки благословения испросить. Тогда-то, глядишь, и наладилось бы… хорошо бы еще в паломничество, по святым местам… я и икону купила. Заступницы… благословенную. Пять рубликов отдала!

Это она сказала уже с гордостью.

— Гришка и попритих… я уж и радоваться стала, что за ум взялся. Грехи мои тяжкие…

— Не взялся? — подал голос Тихоня и тут же склонился над листом.

— Явился одного дня и сказал, что, мол, тепериче тут жить будет. Что хата отцова и он на нее права имеет. А я, ежели не согласная, могу идти, куда глаза глядят. А куда мне идти-то? Я даже обрадовалась-то. Одной тяжко. Хозяйство. И забор править надо. И крышу перекрыть, а то старая уже, вона, стропила темные, того и гляди загниют. Дерева подрезать, белить, — она с превеликой сосредоточенностью перечисляла дела, требовавшие непременного участия сына.

Только не помог.

Жить стал.

Мать выкинул на кухню, занявши большую комнату сам. Работать не работал. А бить… бить можно не только жену, которая к тому времени вовсе говорить перестала.

— …а деньги появилися… хотела спросить, откудова… — голос был монотонным, и сама она начала покачиваться взад-вперед, будто себя убаюкивая. — Но разве ж к нему подойдешь? Еще подумала, что не доведут до добра… а он поласковел. Аньке вона часики поднес. Мне — платок… глаза б мои его не видели, но платок хороший, не нашенский, шелковый и с ружами. Красивый… я его спрятала.

— Зачем?

— Так… на похороны. Будет срок, повяжут. И лягу в гробу красивая… — она даже зажмурилась, представляя себе этакую картину. — Господи, прости… а после-то ушел. Сказал, мол, что работа. Что лес валить поедет. На пару деньков. Ага… какой лес, когда он давно забыл, с какой стороны за топор браться. Дрова-то мы с Анькою кололи… но ничего, молчу. Ушел и ладно, главное, в доме тихо стало… Анька-то девка хорошая. Мои вон разъехалися, кто куда. И меня звали, старшие особливо, но куда я от родных мест-то? И жили мы с Анькой вдвоем. Дом-то крепкий еще. Только вот крышу сладить надобно. И забор совсем уж покосился…

— Он ушел и не вернулся? — Бекшеев повернул мысль женщины в нужную ему сторону.

— А… да… ушел тогда… аккурат на Благовещение. И все-то… мы день прожили, два… после-то Анька беспокоиться стала. Мол, сгинул. Я уж ей и так, и этак, чтоб тихо сидела, а все одно поперлася. Заявление вона написала. И толку-то?

Толку от заявления и вправду не было.

Принять приняли, да только не подшили и дела не завели, а сунули в папку с бумагами, которыми, как подозревал Бекшеев, следующей зимой печь растапливать станут.

Ну да…

— Спасибо, — сказал он. — А с вашей невесткой я могу поговорить?

— С Анькой?

— Если у вас другая имеется…

— Какая другая? — возмутилась Алевтина Касьяновна. — Одна у меня невестка! Чай мы не нехристи какие… а чего с нею говорить? Она-то тихая, дурковатая стала. Небось, отшиб ей Гришка чего. И брюхатая. Вы с нею поговорите, а она дитя скинет…

— Мы осторожно, — Бекшеев выдавил улыбку. — Надо заявление будет оформить. И показания. Чтобы, как срок выйдет, можно было признать вашего сына мертвым.

Она хмурилась, не понимая.

— Ребенок родится, — разговор с людьми давался тяжело, но Бекшеев заставил себя улыбаться. — Надо будет на что-то растить. А если отец погиб, то по закону ребенку пенсия положена. По потере кормильца.

— Да? — в глазах блеснула искра интереса. — Большая? Небось, еще когда…

Но губу прикусила.

Она была прижимиста по натуре, и теперь мысль об этих, далеких, но возможных-таки деньгах, не отпустит её.

— Но нужны показания вашей невестки. И подпись её. А я со своей стороны поспособствую, чтобы пенсию назначили побыстрее. Сперва признаем без вести пропавшим, а там, после уже… ввиду обстоятельств…

— Приведу, — величественно кивнула Алевтина Касьяновна.

— И вещи его нужны будут. Какие-нибудь, желательно, ношеные. Такие, чтобы постоянно носил. И чтобы не стирали их…

— Как не стирали?!

— Сойдут сапоги старые, если никто больше не надевал. Сумка? Ремень? Хоть что-то…

Снова кивок. И хмурый взгляд:

— А… вы часом его не отыщете?

И спросила этак, с подозрением.

— Вряд ли, — Бекшеев подозревал, что отыскать исчезнувшего Григория Касьяновича не выйдет при всем его желании.

А желания было немного.

* * *

— Скажи, — Тихоня поднялся, чтобы выбросить сломанное перо в мусорную корзину. — Почему у меня такое ощущение, что я в нужник нырнул? Вроде ж нормальная бабка, а…

Он потер шею.

— А слушаешь и…

— Люди, — устало ответил Бекшеев. — Это только третья…

Из тех, чьи заявления отыскались в запыленном ящике, аккуратно собранные в папку. И собраны они были Селюгиным. Странно, что вовсе не сожгли.

— Кто там следующий? — поинтересовался Бекшеев.

— Так… сейчас, — Тихоня выглянул в коридор.

Бледная, что тень, девушка. Тонкая и высокая. Некрасивая, и старый костюм, явно перешитый, перелицованный и не единожды, подчеркивал худобу и неженскую ровность фигуры.

Елена Мазаева.

— …брат, — голос у нее был шелестящим и настолько тихим, что приходилось вслушиваться в каждое слово. — …вернулся…

И снова почти то же самое.

— Он старался. Очень. И пить бросал. И в храм ходил. Молился. И еще вот на курсы записался. Вечерние. У него права были, планировал устроиться…

Но срывался и запивал. И в хмелю дрался. Зло. Так, как может драться человек, который не знает, как еще выплеснуть скопившуюся внутри него ярость.

— …прощения просил. Мирился… потом понял, что тут, в Бешицке, ему работы не найти… думал уехать, но предложили…

Она, в отличие от Алевтины Касьяновой, и вправду горевала по бедовому, но все же брату.

— Понимаете, он хороший. Просто… тяжело. Папу убили… мама умерла. Я вот осталась. В школе работаю, учительницей. Он семью хотел, но как-то не складывалось, что ли… сказал, что ему предложили. Работу. И денег дали. Вот…

Елена вытащила из огромной сумки сверток.

— Я… кое-что потратить пришлось. На дрова…

— Когда он пропал?

— В ноябре. Денег принес… на дрова… у нас дом старый, много надо, чтобы прогреть. Он и стены конопатил, и утеплял. А все равно холодно… квартиру хотел купить. И откладывали… мне вот предложили. От школы. Служебное.

Она робко улыбнулась, стесняясь этакой удачи.

— А он уехал…

В свертке оказались купюры, гладкие, новые почти.

— Вы… позволите? — Бекшеев протянул руку. И Елена доверчиво вложила в нее сверток. — А ваш брат не рассказывал, что за работа?

— Нет. Я спрашивала. Я… я подумала, что он ввязался во что-то нехорошее… тут иногда… неспокойно… и говорят, всякое говорят. Я не верю. Он хорошим был.

Наверняка.

И она до сих пор чувствовала боль утраты. И надеялась робко, что брат вернется, что он на самом деле ушел и, допустим, потерялся.

С людьми ведь случается.

— Опись составь, — велел Бекшеев. — Сколько здесь?

— Я… сейчас пересчитаю…

Вспыхивает румянец, и рука тянется к купюрам.

— Не трогайте. А еще вещи брата будут? Такие, желательно… — он объясняет уже не в первый раз, но сейчас Бекшеева понимают легко.

— Жалко девчонку, — Тихоня осторожно заворачивает деньги в тряпицу и глядит этак, выжидающе.

— Я потом дам. Отнесешь ей под расписку. Скажешь, чтоб тратила. Что… наследство. Ну и вообще…

Бекшеев с тоской поглядел на дверь.

Рабочий день обещал быть длинным.

* * *

— …а я ему говорила, что нечего бока вылеживать! Семью кормить надобно… — у этой женщины голос был громким и на редкость неприятным. Он ввинчивался в голову, порождая знакомые всполохи боли. Пока слабые, но еще немного, и станет плохо. — А он мне… и бросил! Сбежал! Небось, с дружками своими… как жрать в три горла, так это он могёт, а как работать…

* * *

…хороший мальчик, очень хороший… умница такая. А талантливый! Но связался… говорю, эта девка его до беды довела! Я сразу, как увидела, так и поняла, что ничего-то с ней не будет. Где это видано, чтобы ради какой-то девки мать родную бросил? Я его растила, ночей не спала… — она говорила быстро, причитая, но с возмущением. — Записку оставили, мол, уезжают в лучшую жизнь! А какая лучшая жизнь без матери-то? И позвонил… когда? Да вот дней десять тому… о здоровье не справился даже! Я ему говорю, что у матери от горя сердце прихватило! А только смеется, мол, не такая я и больная! Я же больная!

И крестится, наклоняется, массивной грудью почти ложась на стол. Бекшееву даже начинает казаться, что сейчас стол этот, единственная преграда между ним и массивной этой женщиной, не выдержит её напора.

— У меня ноги отымаются! Руки не подымаются! Вы уж его найдите… найдите и просовестите да так, чтобы все-то слышали! Каков сыночек! Бросил матушку… ради кого? Ради…

Имя вычеркивается.

Хотя, конечно, проверить надо… или нет? Сомнительно, чтобы госпожа Красовская сына с кем-нибудь да перепутала.

* * *

— Ушел. Вот… — пальцы загибаются, губы шевелятся. — Аккурат на утро… тринадцатого апреля. Четверг. Ушел и сказал, чтобы к ужину не ждала. Денег оставил. Сто сорок пять рублей и шестьдесят три копейки. У меня все записано.

— Откуда деньги?

— Работа, — у этой женщины лицо почти неподвижно, оно подобно маске, некогда застывшей и на века. — Он нашел работу.

— Где?

— Сдельную. Артель. Лесоповал. Третий участок. Я описала в заявлении.

Её заявление и вправду выделялось четкостью изложения и обилием деталей. Вот только никаких артелей, которые бы валили лес на третьем участке не было. О чем имелась справка. Правда, на том расследование закончилось.

— Да душная она, — сказал Шапошников, поморщившись. — Небось, сбежал мужик.

— Его могут признать без вести пропавшим? А лучше мертвым? — у нее волосы зачесаны гладко, один к одному. И одежда, пусть не новая, но аккуратная. — Тогда будет полагаться пенсия. Мне детей растить.

Четверых.

— Я постараюсь провести экспертизу… и поторопить.

— Благодарю…

Она не скандалит в отличие от той, что была до нее. И не плачет. Не требует немедля найти пропавшего любимого, который совершенно точно не собирался покидать, но наоборот, они заявление в имперскую канцелярию готовы были подать. Не смотрит с надеждой.

Она выставляет на стол сверток с вещами.

— Я читала, что экспертиза требует наличия личных вещей, пребывавших в близком контакте, — сверток завернут в промасленую бумагу. — Я еще тогда отложила…

— Скажите… — Бекшеев смотрит на бумаги. — Валентина Игоревна, а вы кем работаете?

— Кладовщицей, — край губы чуть дергается. — Раньше секретарем была. Еще в Екатеринбурге. Но замуж вышла. Переехали. А тут и вовсе работы нет.

— И сколько получаете?

Немного.

Даже откровенно мало. За такие деньги с четырьмя детьми не выжить.

— Стенография?

— Владею. Но давно не занималась.

— Машинка?

— Старые модели все. С новыми… не знаю. Надо смотреть и разбираться.

— А вы не хотели бы попробовать снова…

Бекшееву одному не справиться с бумагами, которых в кабинете слишком много. Пусть Тихоня и старается, но он тоже почти потерялся в этих вот. А еще протоколы перепечатывать надо.

Подшивать.

Заверять.

Взгляд женщины скользит по комнате. А голос на мгновенье перестает быть равнодушным:

— Боюсь… это будет неразумно с моей стороны. Вы здесь ненадолго. А назад меня не возьмут.

Тихоня крякает.

Недолгая задумчивость. И выражение лица такое, что явно он почти готов жениться и усыновить всех четырех детей, если это избавит его от необходимости писать протоколы. Но раньше, чем он успевает предложить этот удивительный в простоте вариант, женщина продолжает:

— Но я могу взять отпуск по основному месту работы. У меня скопились за несколько лет. Если это вас устроит… к слову, работу муж нашел через знакомого. Я видела его не так давно.

Глава 21

Красный зверь

«Местный же народ именует красным зверем не только лису, коих в оных местах водится великое множество, но и волка. Однако след упомянуть, что тамошние волки с виду весьма отличны от наших, ибо размером невелики, худоблявы и шерсть порой имеют окраса темного, с рыжиною…»

«Записки охотника»

Мертвогляд.

Я теперь понимаю, что она хотела сказать, наша разлюбезная квартирная хозяйка. Взгляд у этого человека и вправду был мертвым. А вот сам он…

В первое мгновенье я даже растерялась.

Надо же…

Огромный какой. Выше меня на голову. А уж шире настолько, что и представить сложно. Как он вообще в дверь-то проходит. И главное, халат ему нашли.

По размеру.

Белый.

Белого в подвале морга вообще много. Белый кафель на стенах. Белый же — на полу. Белый потолок, отчего-то с лепниной, хотя кому вообще в голову пришло украшать лепниной морг? И белые простыни на столах.

Пахнет…

Моргом и пахнет. Чистящим средством. Дезинфектантом. И самую малость — мертвечиной.

— Доброго дня, — непривычно вот так голову задирать, силясь разглядеть человека.

Лицо…

Красивое, пожалуй. С этой самой печатью аристократизма, которая бесит невероятно, наверное, подспудным пониманием факта, что у меня этой печати нет.

Нос с горбинкой.

Высокие скулы.

Губы почти идеальной формы, разве что слегка пухловатые, отчего и кажутся капризными. Брови вот густые черные и сросшиеся над переносицей. Это слегка портит внешность, но не настолько, чтобы совсем уж. Волосы длинные, собранные в хвост.

И запах…

Мертвогляд?

Да некромант он! Настоящий. Я как поняла, даже оскалилась. А Софья — вот знала, что не стоит её с собой брать, но нет же ж, как откажешь после ночных-то откровений, — протянула руку и пропела.

— Доброго дня… у вас тут так… спокойно.

Теперь уже растерялся некромант.

Наверное, так на него еще никто не реагировал. А от растерянности взял и Софьину руку принял, и наклонился к ней, целуя. Ну-ну, хочет поставить милую дамочку, не сообразившую, где оказалась, на место? Сила у некромантов и вправду неприятная.

Хотя чего ждать от тех, кто со смертью возится.

— А табачное зелье, — сказала Софья с легким укором. — Никому еще на пользу не шло.

— Это Софья, — представила я её. — А вы… господин…

— Ярополк, — голос у некроманта оказался низким и гудящим. — Ярополк Святославович…

Интересно.

Как-то вот… мне представлялось, что у некромантов имена должны быть другими. Более зловещими, что ли? Хотя… что я о некромантах знаю?

К сожалению, больше, чем хотелось.

И на войне… боги миловали, в бою с ними не сходилась, ибо были некроманты редкостью, едва ли не большей, чем маг-аналитики и провидицы. Но слышать доводилось.

И видеть.

Там, в лагерях…

— Но можно по имени, — дозволили нам.

— Спасибо, — Софья не спешила убирать руку, а он так и стоял, явно не зная, что делать дальше. — А это Зима… вы не смотрите, что она хмурится. На самом деле она хорошая. Добрая.

Хмыкнули уже мы вдвоем, с некромантом.

А Девочка, вежливо посаженная за дверью, в дверь-таки сунулась.

— Ваша тварь? — поинтересовался неркромант и руку убрал, как почудилось, с сожалением.

— Она воспитанная. Никуда не полезет и вообще…

— Можно? — он присел на корточки и протянул руку уже к Девочке. И та, повинуясь молчаливому разрешению, подошла, ткнулась носом в раскрытую ладонь. И погладить себя позволила. — Надо же… истинная…

А теперь в голосе слышалось уважение.

— Это как? — Софья осторожно коснулась пальчиками стены.

— Это… правильно, — некромант подскочил. — Осторожно, тут порожек. Вы… может, пока присядете? Тут вот…

И руку подал.

Мы с Девочкой только переглянулись.

— Правильно — это хорошо, — глубокомысленно произнесла Софья, усаживаясь на стульчик. Стульчик, к слову, был с бархатною красной подушкой.

— Кофе?

— Может, — не выдержала я, — сперва все-таки дело?

— Дело? — в мертвых глазах мелькнула тень понимания. — Ах да… вы по поводу материала.

Явно хотел выразиться иначе, но посмотрел на Софью…

Я на Девочку.

Истинная.

И главное, я ведь прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Те, другие твари, с которыми мне приходилось сталкиваться, были бледным подобием Мрака. Свирепые.

Неуязвимые практически.

И в то же время не способные действовать без четких указаний погонщика.

А еще существовали они пару-тройку лет, будто измененное извне тело категорически не желало принимать чуждую ему силу.

Истинная, выходит.

— Заключение пока не готово, — он чуть сгорбился и нахмурился, и потянуло холодной могильною силой.

— На меня не действует, — предупредила я на всякий случай.

— Это… это не специально. Я не вполне контролирую силу… выбросов не допускаю, но вот так… частенько бывает, — он развел руками. — Обещали, что со временем восстановится, но все как-то… никак.

Поэтому он здесь и обретается. Не в смысле, что в мертецкой при госпитале, а в том, что в захолустье, тогда как некроманты державе нужны. Но, наверное, не ломаные.

И я даже понимаю его.

— Тогда тем лучше, что не действует, — сказала я. А он кивнул, но так осторожно, будто не способный до конца поверить, что этакое возможно.

На Софию поглядел.

И та кивнула, подтверждая, что тоже не сказать, чтобы восприимчива.

— Так чего с покойниками-то? — я поняла, что еще немного и застрянем тут куда как надолго. — И с головами…

Голов я до сих пор не видела.

Ярополк задумался, повернулся спиной к нам и лицом к камерам. Свет, яркий над столами, чуть дальше был приглушен, а потому серебристые дверцы, отделявшие покойников от живых, терялись в полумраке.

— С голов начинайте, — решилась я. — Кто там первый?

— Митрошка, — Ярополк подошел к стене. А высокая. И камеры идут в три ряда. Явно не для госпиталя строились. Остались с прежних времен? Или же возводились под какие-то ныне не ясные городские нужды? — Митрофан Музин.

Дверца отворилась бесшумно. И потянуло холодом, точнее силой, запертой за этой вот, металлом укрытою, дверцей. Ярополк же вытащил коробку, которую и поставил на стол, чтобы вернуться за другой.

И за третьей.

— Я их рядышком держу, — пояснил он. — Так… компактней.

С этим я не могла не согласиться.

— И что скажешь?

— Смерть наступила… в отчете там, будет, я писал. Он тут вон сколько лежит, так что с датами проще… но если навскидку, то за сутки до того, как голова попала ко мне. Плюс-минус час.

То, что при морге нынешнем состоял всамделишний некромант, нам повезло. Эти со смертью на короткой ноге. И рассказать про покойника могут многое.

Ярополк вытащил голову из ящика и поставил на стол.

Голова как голова. Чутка заиндивелая, но в остальном вид вполне приличный, если можно так выразиться. Ни повреждений видимых, ни следов разложения.

Отличная, в общем, голова.

— Умер он быстро. Я бы сказал, без боли… — Ярополк осторожно убрал прядку длинных волос, которая упала на лицо.

А потерпевший совсем молодой паренек. Лет двадцать, судя по роже.

— А причина смерти?

— Сложно… — он чуть поморщился и вздохнул. — Мне бы тело…

— Мне бы тоже, — разделила я некромантскую печаль.

— Так-то на ощущениях только если… говорю же, быстро умер. Думаю, даже понять ничего не успел.

И как-то вот не вяжется это с прочими зверствами.

Зачем уродовать труп?

— Голову отделяли уже мертвому, — он повернул её на бок. — Видите? Кости не окрашены. Более того, такое вот…

Он щелкнул пальцами.

— Крови мало.

— Стекла?

— Оно-то да, должно бы, да… не настолько. Ткани почти полностью обескровлены. Причем интересно, что в глазах… в глазных яблоках, вот, сейчас покажу…

— Не стоит! — остановила я рвение. — Я на слово поверю.

— …лопнувшие сосуды. И локусы с застоявшейся кровью.

— Как если бы его подвесили вниз головой?

— Пожалуй, — Ярополк задумался, но ненадолго. — Да, именно… подвесили и…

— Спустили кровь?

— Да, — это он произнес уверенней. — Причем сделали это, когда сердце еще билось. Хотя, конечно, несколько противоречит… если сердце билось и он был жив…

Он поглядел на жертву задумчиво.

— Он должен был бы испытывать страх. Или ярость. Или какие-то эмоции. В любом случае, не было бы этого ощущения… покоя?

Ярополк качнулся.

Прикрыл глаза.

Да и замер.

Сила, его окружавшая, клубилась. Расползалась. И пусть я к ней была не слишком-то чувствительна, но приятного мало. Да, не давит, но вот такое… сомнительное удовольствие касаться. Могильный холод? Хорошее выражение. Холодом по ногам и потянуло. Могильным. Или вроде того.

Я поежилась.

— Знаете, — Ярополк открыл глаза и потер. — Извините… если вдруг… сила отзывается легко, но… впечатление мы производим не самое приятное.

Ну да, когда зрачок расплывается так, что радужку вытесняет, да и сама эта радужка темная. А в белках глаз проступают кровеносные сосуды. Причем снова почему-то черные. Поневоле поверишь, что у них, со смертью повязанных, вместо крови предвечная тьма.

— Вам просто надо больше отдыхать, — Софья поднялась и принюхалась. — Кофе… я сделаю вам кофе. Вы ведь здесь живете? Рядом?

— У меня дом имеется. Но… да, большей частью здесь. У меня не убрано!

— Ничего. Я слепая. Порой в этом есть свое преимущество, — солнечно улыбнулась Софья. И решительно двинулась в сторону двери, выкрашенной в тот же, белоснежный цвет, что и стены. А потому почти от стен не отличавшейся.

— Не надо, — я покачала головой. — Если она решила что-то сделать, то сделает.

— Но ей же помощь… нужна? — он завершил фразу очень тихо.

— Нужна. Всем нам помощь нужна, — проворчала я и указала на Митрофана. — Так что с головою-то? Не так?

— С нею-то все как раз в порядке. Это я… получается, ошибся… понимаете, ощущения мертвых весьма своеобразны.

Я думаю. Тут порой от живых такие ощущения, что своеобразней некуда.

— Сам факт смерти, прекращения существования для тела размыт, а именно с телом мы обычно и имеем дело. Тут важно многое. Скажем… сохранность, в первую очередь мозга. Чем раньше покойник попадет ко мне, тем больше я могу вытащить. Этот сутки пробыл… и пусть ночь была довольно прохладной, но день-то жарким. Вот и поплыла, что плоть, что остаточные воспоминания. Да и сама смерть, повторюсь, была спокойной.

Ярополк вытащил вторую голову, которую поставил рядом с первой.

— Если позволите, я проверю кое-что…

Мы с Девочкой переглянулись и позволили. Почему бы и нет, в конце-то концов? Для хорошего человека не жалко. А еще подумалось, что в штате нам бы некромант пригодился.

Даже слегка порченный.

Мы и вправду все там слегка… подпорченные, но ничего, как-то вот работаем, пользу обществу приносим.

Со стороны это не выглядело ни жутко, ни странно. Так, замер человек, любуется будто бы. А чем уж там любуется, так меня еще когда учили, что у каждого свои представления о прекрасном. Как по мне головы нынешние куда как менее жутки, чем те женщины, в кристаллах альбита.

Я даже не знаю, извлекли ли их. Или…

Не знаю и знать не хочу.

Или все же спросить? У Бекшеева. Пусть он матушке отпишется, она-то будет в курсе.

— Другое… — с удивлением произнес Ярополк. — Хотя и он умер быстро… быстрая смерть, она разумом воспринимается далеко не сразу. Это как… порезаться чем-то очень острым. Сперва кровь будет, потом боль.

Это я понимаю.

— А вот он пил много… очень много… алкоголь мешает, — пожаловался некромант.

А сила его выплеснулась-таки ледяной волной. И заскрипело что-то в стенах, мигнула и на мгновенье вовсе погасла лампа под потолком. Но зажглась-таки снова. И ощущение, что за спиной твоей стоит она, та самая, которая рано или поздно, за каждым явится, отступило.

В отличие от желания убраться из мертвецкой куда подальше.

К слову, теперь понятно, почему санитары предпочитают держаться наверху. Если уж меня настолько пробило, то нормальным людям рядом с ним вовсе невыносимо находиться.

— Кофе, — донесся бодрый Софьин голос. — Вы ведь с молоком предпочитаете?

— Обычно, да… но оно киснет быстро. Тоже… чувствительно к энергетике.

— Это пока не скисло…

— К вечеру…

— Тем более надо выпить.

Некромант поглядел на приоткрытую дверь. И выражение лица его стало столь тоскливым, что я сказала:

— Если нам тут стоять не обязательно, то можем и там обсудить.

* * *

Кофе Софья сделала в литровой кружке из темного стекла. Я бы такую не осилила, а вот в лапищах некроманта она смотрелась весьма даже гармоничной. За дверью обнаружилась кладовая, переделанная Ярополком под маленькую кухоньку. На второй стене её виднелась еще одна дверь, тоже, что характерно, белая, но запертая. Девочка подошла к ней, понюхала и плюхнулась на пол.

— Там я иногда… ночую. Когда работа есть вот. Тут обычно работы немного, если и случается смерть, то большею частью по естественным причинам. Старость там. Болезни.

— Большей?

— Бывает всякое. И самоубийц привозят. И тех, кто в кабаке подрался с летальным исходом. На нож угодил. Или еще чего. Но это и вправду редко. Наш такого не любит.

Это он про Шапошникова, надо полагать?

Про кого ж еще-то.

Мне досталась железная кружка, куда Софья щедро плеснула и кофию, и молока. Сахару я уже сама добавила. Она же устроилась в углу, на табуреточке, и свою чашку держала обеими руками.

Сидела.

Слушала.

К кофию нашлось печенье, пусть и твердоватое, но не до каменного состояния.

— Я… собирался на рынок… но вот… не люблю я это. И людей пугаю, — Ярополк явно извинялся.

— Головы, — напомнила я.

— Головы… так вот, как я говорил, довольно легко можно определить, когда смерть насильственная. Убить человека, чтоб он этого не заметил, не понял, не успел испугаться сложно. А вот страх оставляет отпечаток. Злость еще. Отчаяние. Любая сильная эмоция — почти печать… а когда её нет… когда вот человек во сне отходит. Или болеет и знает, что болен. И напротив порой смерть воспринимают, как облегчение.

Он ел печенье до крайности аккуратно.

— И этот… Митрофан?

— В иных условиях я счел бы, что смерть наступила во сне. Или убили его столь быстро и точно, что не сумел понять, что происходит…

А это и вправду непросто.

Убить человека не так уж сложно. Я знаю. Пробовала.

Убить быстро тоже нетяжко.

А убить так, чтобы быстро и легко, чтобы он вот раз и отошел… не представляю. Тот же удар в почку, — смерть быстрая, но отнюдь не мгновенная.

— Если бы он был целым… — некромант прихлебнул кофе и зажмурился, потом спохватился. — Извините… с манерами у меня тяжко.

Плевать на манеры. Лишь бы с некромантией было нормально.

— Так вот… если его убили быстро, то… сердце остановилось бы. И да, тело можно было бы подвесить и спустить кровь. Охотники часто так поступают. Или на бойне… да, пожалуй… коров оглушают, а затем перерезают артерии. Животное находиться без сознания и не понимает, что происходит. А кровь вытекает. И смерть получается быстрой. Безболезненной. Это влияет на качество мяса. Как и отсутствие крови. Если её не спустить, она скапливается в мышцах, в итоге мясо теряет вид. Да и вкус тоже.

Надо же, какая осведомленность.

— И чем их… оглушают? — уточнила я.

— Как правило, колотушкой. Бьют по голове и все…

— А здесь?

— Нет, — Ярополк снова прихлебывает кофе. — По голове его не били… и дурманящих веществ в крови я не обнаружил. Так что, если и глушили, то как-то… иначе. Я подумаю, как могли бы. Но ведь похоже… да… похоже… оглушили быстро. Он не успел понять, не успел испугаться. Потом подвесили и вскрыли сосуды… думаю, на шее, потому и линия среза головы высокая, неудобная. Может, её отделять и не планировали поначалу?

Он снова задумался, и сила, выбравшись из-под контроля, расползлась, растеклась запредельным холодом. Вот же ж…

А силы в нем немало.

— Если не планировали, то понятно… я еще думал, что как-то неудобно так резать было, чтоб под самым подбородком. У тех двоих пониже-то взяли. Кстати, тоже явно специалист… ровненько так, меж позвонков. И нож хороший. Но нож ладно, нож и купить можно, в отличие от опыта. А вот опыт у него есть.

Я прикинула, сколько покойников находится в мертвецкой, и согласилась, что опыт у нашего нынешнего нелюдя и вправду немалый.

Глава 22

Шатун

«Порой случается такое, что медведь не успевает за лето и осень жиру набрать, оттого и просыпается он серед зимы, отощавший и злой от голода. И голод этот, холод лишают зверя былой осторожности, а такое же всякого разума, гонят его к людям, в коих он видит легкую добычу…»

«Журнал охотника», статья князя Варяжского «Слово о медведе».

Шапошников заглянул аккурат к обеду. Постучался этак, вежливо, но ответа дожидаться не стал, сразу открыл дверь, словно тем самым показывая, кто тут настоящий хозяин.

— Как вы тут? — осведомился он.

И цепкий взгляд скользнул по кабинету, зацепился за Тихоню, который матерясь себе под нос, перекладывал листки со свежими показаниями.

Пустое дело.

— Перепечатывать надо будет, — Тихоня в который раз вытер куском ветоши пальцы. Он явно не был приучен писать так много. Да и чернильные пятна, въевшиеся в кожу, не радовали. — Набело…

— Машинистка в отпуск ушла… — Шапошников развел руками. — А сам-то я не больно умею. Совсем не умею… да и так у нас тут не особо.

— Машинка, главное, чтоб была. Машинистка у нас будет…

Тихоня кое-как складывает листы в стопку, придавливая сверху бюстом императора, что до того пылился на подоконнике. Причем давно, если еще не до войны, ибо грозно хмурил брови давно уж почивший дед Его Величества.

— Найдем. Даже две. Одна трофейная, правда, там лента слабая уже… но я ж не о том. Время обеденное. Вот и подумалось, что вы-то, чай, не местные, и долг мой позаботиться, помочь, так сказать, советом…

Он явно нервничал.

С чего бы?

— …готовят неплохо… я бы сказал, что отменно готовят… — Шапошников старательно улыбался. — И буду премного рад пригласить вас разделить со мною скромную трапезу… тем паче…

Он сделал глубокий вдох. И решился-таки.

— Беседовать с вами желают.

— Кто? — Бекшеев оперся на трость. От долгого сидения нога занемела, и теперь по коже побежали мурашки. Да и ощущение такое, что в эту кожу иголками тычут.

Надо перетерпеть.

— Дело такое вот… своеобразное… весьма… говорю же, у нас тут тишь да гладь… и не хотелось бы новой войны. А вам, думаю, любопытственно будет послушать… — Шапошников все же замолчал и рукой махнул. — Да что там… Василек просил встречу устроить. Он за местных людей говорить станет. А на моей памяти такого, чтобы они сами сотрудничать рвались, не случалось.

Тихоня тоже поднялся, медленно и текуче, и в этом его движении уже чудилась угроза.

— Я поручился за вас, — добавил Шапошников. — Но и вы поймите. Там народ… своеобразный. Тот же Василек всю войну прошел. И понимает, что к чему… и весьма надеюсь на ваше благоразумие.

— Я очень благоразумный человек, — Бекшеев изобразил улыбку.

— Потому-то я с вами и говорю, — Шапошников успокаивался прямо на глазах. — Зима… она надежная. Своя. Но нет в ней гибкости…

— В морду даст, — перевел Тихоня. — И скрутить попробует этого вашего Василька.

— Именно. А смысл? Он-то, если так, обыкновенный гражданин. У него и медаль имеется. Даже не одна. Пенсию получает военную. Да и в целом приличный человек.

— Столп общества, — Бекшеев не удержался, но сарказма не поняли.

— Именно. А про то, какие там слухи… слухи в протокол не запишешь и судье не подсунешь. Так что…

* * *

Не таверна — столовая.

Обыкновенная, если подумать. Помещение большое и светлое. Вон, на столах белые скатерти, почти даже чистые. На окнах — занавески в желтую полоску, прихваченные зелеными лентами. И банты из этих лент. Запах съестного.

Подносы железные.

А посуда стеклянная, что кое-где сколота, так не беда.

— Готовят здесь отменно, — пояснил Шапошников, провожая взглядом глубокую миску с борщом. Ярко-алый, тот держал на себе сметанный остров. Человек в синем пиджаке нес тарелку осторожно, бережно. — Очень рекомендую пожарские котлеты. И пюре.

К слову, народу в столовой было прилично, но ни суеты, ни толкотни. Все подходят к раздаче, набирая на подносы выставленные блюда. А кто и без подносов. С самого края, на высоком штыре, собралась стопка пробитых талонов на обеды. Стало быть, кормятся тут и вправду местные.

— Здесь тихо… — зачем-то добавил Шапошников.

Свободный стол отыскался в дальнем углу, даже не один, но два, сдвинутые вместе. И скатерть, их прикрывавшая, выделялась какой-то особой белизной.

И рисунок на ней не пропечатан, а вышит.

Вазочка пухлая. Букет сирени, бело-лиловой, нарядной.

Солонки.

Коробка с бумажными салфетками. Мягкие стулья, бережно укрытые под покрывалами. И ни одного стола ближе, чем на пару метров.

— Вы присаживайтесь, — Шапошников снял фуражку, пристроил на рог напольной вешалки. — Сейчас подавать станут. Я сюда частенько заглядываю.

В это Бекшеев охотно верил. Впрочем, мнение свое он снова придержал.

Стоило присесть, и на столе появилась тарелка с тем самым борщом. Аромат над ним поднимался такой, что рот сам слюной наполнился. Тут же подали и доску с мясною нарезкой.

— Сало. У Аньки берут… у нее отменнейшее.

— Васькина сестра?

— Она самая… крепкая баба. И хозяйство держит, — Шапошников кулак сжал. — Я к ней одно время и приглядывался… конечно, не молодуха уже, но отчего и нет? Хозяйство вон какое… и мужик надобен. Бабе одной на земле тяжко. Хотя не жалуется. Иные-то чуть что плачутся, пороги обивают, вспомоществление требуя. А эта только зубы стиснет…

— И что не сложилось? — Тихоня подцепил вилкой тонкий ломоть.

— Да… так… именно, что не сложилось… какой из меня, если разобраться, хозяин… и с ней не все ладно… репутация там… пусть время прошло, да люди все помнят. Вылезет после… оно мне надо? И другое тоже. Семью, если и заводить, то нормальную, чтобы детишки там.

Он осторожно зачерпнул сметаны, которую подали каждому отдельно, явно выказывая уважение и отнюдь не Бекшееву. Шапошникову?

Или тому, кто желал разговора?

Где он, к слову?

— Доброго дня, — Шапошников явно обрадовался возможности сменить тему. Да и сам Бекшеев тоже. Было как-то неловко обсуждать женщину, которую он в глаза не видел. — Егор Васильевич…

Невысокий седой человек, мало чем от прочих, столовую заполонивших, отличающийся. Разве что взглядом. Цепким.

Оценивающим.

От которого не укрылась ни тросточка, стоящая близ Бекшеева, ни худоба Тихони. Ни прищур его…

— Знакомьтесь, это…

— Алексей Павлович, — представился Бекшеев, но руку протягивать не стал. И этот вот понял все. Чуть склонил голову. Осклабился. — Бекшеев…

— Из князей?

— Из них.

— Бывает, — Егорка-Василек — по отчеству прозвище дали или из-за этих вот, ярко-синих ненастоящих каких-то глаз. — А мы от купеческого ряду будем… простые люди.

Только алая капля на пиджаке не позволяла поверить в эту простоту.

Медаль?

Да еще какая… и тошно от того, что человек, некогда награжденный, стал… кем?

— Ручкаться с вами, княже, мне и вправду не след… оно-то у вас своя жизнь, у нас своя.

Он двигался медленно, явно подволакивая ногу, и не издевкой, передразниванием чужой немощи. Такие вещи Бекшеев чуял. Левую руку, скукоженную, Егорка-Василек прижимал к боку. Ладонь этой руки пряталась под лайковой перчаткой.

Последствия ранения?

Не того ли, за которое его наградили «Кровавой Анной»?

— Второе неси, — велел он подавальщице, что появилась за столом. — Водки не надо, пить не будем. Или как?

— Не стоит, — Бекшеев отмечал все больше деталей.

Костюм, пусть и простой с виду, но шит явно под заказ. Да и сукно не из дешевых. Пуговицы… костяные. Галстук шелковый.

— Бают, вы вчера удачно съездили? — Егорка-Василек взял с общей тарелки кусок хлеба, чтобы разломить пополам. — Много… интересного привезли.

— Семерых, — Бекшеев подумал и решил, что тут тайны особой нет. — Даже восьмерых. Должны были доставить из части.

— Утром была машина, — подтвердил догадку Егорка-Василек. Стало быть, приглядывают. Скорее всего за мертвецкой.

— Двое солдат…

— Твою ж… — выругался в сторону Шапошников, правда, жевать не перестал.

— Остальные?

— Женщина. Мертва лет десять тому… плюс-минус пару лет. Сложно пока сказать. Возможно, числиться среди пропавших, но может и нет. Местная или нет, не скажу… надо выяснять.

— Вряд ли получится. Десять лет… война уже… беспорядок был. Большой.

Это Бекшеев и сам понимал.

— Еще одному телу около месяца, может, удастся установить точнее…

Кивок.

И задумчивость.

— Родинка у него была? — Егорка-Василек поднял руку и ткнул пальцем в подмышку. — От тут. Большая. И еще шрамы может?

— Не знаю. Вид был… не слишком пригодный для длительного разглядывания.

Понял. И ощерился, разом показав, что части зубов во рту нет. С одной стороны пустота. С другой — ровные золотые ряды.

— У Мотьки племянник пропал… я ей кину, чтоб прислала кого, опознать, ежели он…

— Можно установить родственную связь по крови.

Егорка покачал головой.

— Мотька кровь не даст. Блажная баба… боится, что порчу наведут. Но и так опознает… еще?

— Еще четверо. Возможно, что не наши. С той стороны… встреча должна была быть. В начале зимы или в конце осени. В проклятой деревне… или рядом.

Егорка прикрыл глаза. И стало видно, что левый глаз закрывается плохо, неправильно, будто щель остается между верхним и нижним веком. Стало быть, ранение. Еще с той, с прошлой жизни, в которой он воевал.

И может, был и вправду, если не столпом общества, то просто приличным человеком.

— Вот, значит, как оно…

— Рассказывай, — потребовал Бекшеев, позволяя убрать тарелку с почти съеденным борщом, заменить её на новую. Гора пюре. Котлета чудовищных размеров.

Этак его, если не споят, то укормят вусмерть.

— Тут… историйка… та еще… — Егорка-Василек явно пытался понять, что именно говорить.

И говорить ли вообще.

А он знает. Если не все, то многое.

Информация.

Кому, как не Бекшееву, знать, что информация стоит дорого. Ее выманивают. Вытягивают. Покупают. Выменивают. За нее предают и убивают. И умирают тоже. Раньше.

А сейчас? И что делать, если этот вот человек откажется говорить? Просто встанет и уйдет, решив разобраться сам…

— Аналитик? — поинтересовался Егорка-Василек, разламывая ножом твердую корочку котлеты.

А Тихоня смотрит не на него, но в зал. И по взгляду его Бекшеев понимает, что явился Василек на встречу не один. И понятно.

Вон те двое у выхода.

Еще троица у окна… и та дамочка в цветастом платье и аляповатого вида шляпке, которая ковыряется в тарелке безо всякого энтузиазма… маг?

Стихийник.

— Аналитик, — Бекшеев сцепил руки. — Задерживать не стану, если уйти захочешь.

— Но?

— Мне нужна информация. И я её получу. Военные злы. Очень. И не откажутся провести небольшую чистку… у них свои полномочия. И возможности. А потому на некоторые нарушения прав человека глаза закроют… они да и… не только они.

— Особисты — еще те сволочи, — Егорка-Василек не особо впечатлился. Во всяком случае, на аппетит его услышанное не повлияло. Кусок котлеты он отправил в рот и зажмурился. — И сами не живут, и людям мешают…

А Шапошников ел молча. Медленно, тщательно прожевывая каждый кусок и всем видом показывая, что разговор этот ему совершенно, вот совершенно не интересен. И присутствует он единственно из уважения к двум таким разным людям.

Пускай.

Местная полиция — не Бекшеева ума дело.

— Мне с жандармами не с руки сотрудничать, — наконец, произнес Егорка-Василек. — Люди… не поймут.

И уточнять, о каких именно людях речь, не стоит. И так ясно.

— Однако ситуация уж больно… нехорошая. А я человек разумный. И силы свои знаю. И способности… тогда, по осени, обратились ко мне с просьбой. Поработать… посредником. Сперва отыскать кое-кого там… на той стороне…

Он провел пальцем по краю тарелки.

— Не под протокол, — уточнил Василек.

И Бекшеев кивнул, соглашаясь.

— Свести людей. Передать записочку… другую… после образцы… товара.

Уж не того ли, который отыскался вчера? Вероятнее всего.

— Договориться о встрече… найти проводников. Надежных людей. Таких, которым как себе веришь.

— А такие есть? — хмыкнул Тихоня, ненадолго отвлекшись от созерцания зала.

— Случаются… временами. Люди — твари особые… хитрые, умные. Свирепые. Куда там зверю. Зверь, если подумать, подле любого человека беззащитен. Даже тот медведь вот…

Шапошников крякнул.

Долго ему этих медведей оклеветанных поминать будут.

— Или волк… хотя волк ближе. Тоже умные твари. И добрые. К своим. Волки, если что, стаями живут. И детенышей вместе ростят. И заботятся. Старшие о младших. А сильные о стариках. Даже тех, которые охотится более не способны. Да… а люди… ты его подберешь, вырастишь, научишь всему. А он потом тебе отблагодарит. Ножом в спину.

— Может, просто растишь как-то не так? — поинтересовался Тихоня.

А Егорка-Василек улыбнулся этак, кривовато. И от улыбки этой лицо его окончательно перекосило, выплыли, натянули кожу вживленные под нее нити. Пахнуло гнилью изо рта. И он, зная о том, что страшен, радовался тому.

— А иди ко мне. Покажешь, как надо, — предложил он в шутку.

И в шутку ли?

— Мне и тут неплохо.

— Я ведь чую… — дернулись ноздри. — Ты крови не боишься. Пролил её изрядно…

— Кто её не проливал. Война вон была.

— Не скажи, — улыбка стала шире, а Егорка — страшнее. — Господин князь вон не проливал, чтобы самолично, своими руками… он благородного происхождения. Ему мараться не с руки. Он вон сидел, бумажки перебирал… тоже нужно. Кому-то ведь и головой думать приходится. Только что голова, когда рук нету? Мы с тобой такие от… руки… которые работы не боятся. А работа ведь разною бывает. Иная такова, что… и главное, князь ныне при чинах и почитании. А ты-то?

— А я вот котлету ему. Вкусная, — Тихоня сунул кусок за щеку.

— Котлету… кинули, как прочим, огрызок. И почетом приправили, мол, бери и радуйся. А что дальше с тобой станется, кому интересно?

И на Бекшеева поглядывает. Пробует на прочность? Вряд ли и вправду пытается оскорбить. Слишком он умен, чтобы на пустом месте задираться.

— А ты, стало быть, обо мне, болезном, позаботишься? — говорил Тихоня с набитым ртом. — Приютишь, обогреешь… пенсию вон назначишь. И работать я буду легко, главное, гору золотую насыпать не забудь…

— Не пойдешь, значит?

— На кой оно мне? Дерьма и на войне хватило. И тут вот… а что кровь, так твоя правда, лил и немало. И дальше буду, если приведется. Только не по твоей указке.

— А по чьей?

— По своему разумению.

— Идейный, стало быть, — Егорка-Василек отодвинул тарелку. — Смотри, княже, идейные — народ опасный. Иные идеи хуже бешенства.

— Боюсь, настроение для дискуссий неподходящее, — Бекшеев и пюре попробовал. Отменное. Мягкое, без комочков и явно на сливках замешано.

Капуста квашеная, пусть и стоит с осени, но не утратила хрусткости.

Клюква в ней бусинами виднеется.

— Я тоже идейным был… за родину, за царя-батюшку… а потом выяснилось, что не особо-то я нужен родине. И царю тоже не сдался. Подлатали. На ноги поставили. И сказали, мол, ступай с миром. А куда? А куда глаза глядят. Я и пошел. Вернулся в земли родные. И что увидел? А полный хаос… полиции нет, точнее те трое жандармов сами хуже иных воров. Люди из дома выйти боятся. Да и в домах не безопасно…

— И взялся порядки наводить? — с насмешкой произнес Тихоня.

— Взялся, — Егорка-Василек глянул прямо и с вызовом. — После войны всякого народу было… и далеко не все идейные. Зато все, почитай, с оружием. И применяли они его, как пятка зачешется… могли просто выпивши начать палить по людям. Не говорю уже про грабежи, поджоги. Прочие… нет, я собрал, кого сумел. И придавил эту вот шушеру.

Чтобы занять её место.

— В городе, спроси, коль хочешь, тише стало… и полиция вон… имеется.

Это было произнесено с явною насмешкой. А ведь не уважает он Шапошникова. То ли за взятки, то ли за натуру.

— Скажи еще, что преступность искоренил.

— Да разве ж её искоренишь… нет, тут важно так вывести, чтобы людям большого урону не было. Я это к тому, что за городом я уже не первый год приглядываю. Блюду порядок установившийся. А ныне он рушится…

А сам Егорка сделать ничего-то не способен.

Нет, хватает у него в подчинении людей, из тех, кто давно уже на загривке тяжелую руку закона ощутил, да не испугался. Да только что с них, когда не ясно, кого хватать.

Кого пытать.

Кого вывозить в тихую лощину, чтобы там и оставить.

— Информация, — повторил Бекшеев. — Когда начали пропадать твои ходоки?

— Не мои. Сперва не мои… с год тому исчез Вихрастый, это Мотьки… Матильды Крышниной человечек. Дурноватый, но исполнительный. Решили, правда, что сбег он, с грузом-то. Придавили подружку его закадычную, но клялась да божилась, что не планировал. Да и мозгов у него немного было. Сбегчи ладно, но ведь так, чтобы не нашли? Это-то и подозрительно. После еще один человечек пропал бесследно. Мы ведь тоже, княже, не пальцем деланые. Пошли по следу с собачкою. Да собачка эта от страху обделалась…

Глава 23

Дробь

«Премьера нового балета в Императорском театре имела грандиозный успех. Все, в том числе и Великая Княгиня, по достоинству оценили страсть, с которой г-жа Сымятникова…»

«Светская жизнь Петербурга»

— …а вот он осознавал, что умирает, — выпив кофею, некромант подобрел. А может, присутствие Софьи так сказывалось, правда, он все норовил встать так, чтобы заслонить и стол, и тех, кто на этом столе оказался.

У Селюгина был некрасиво разинутый рот и уголки век опустились.

— И очень этому удивился. Но да, его вновь же пытались обескровить, хотя и не до такой степени, как это вышло с первым номером.

А и вправду, удобнее нумеровать.

С номерами проще, чем с людьми. И не так по нервам бьет.

— Думаю, его убили, а потом подвесили и попытались спустить кровь. Что-то да вышло, но не так хорошо, как в первый раз. Сердце ведь остановилось.

— А третий?

— Третий… он был пьян, но не только. Очень уж затуманенное восприятие. Ему в кружку плеснули дурмана. Концентрация не смертельная, скорее такая, которая мешает сосредоточиться. Впрочем, пил он, сколь знаю, давно и со стороны в глаза бы не бросалось. Наоборот, решили бы, что он по пьяному делу буянит.

И решили.

Вывели.

— А его сопровождающий…

— Не знаю. Его кровь мне не дали, хотя я запрашивал.

Ну, Шапошников… небось, побоялся, что некромант напишет в заключении, что в крови этой спирта больше, чем самой крови. И выйдет явное злоупотребление.

А так…

Приезжий напился. Пошел с пьяных глаз в лес и там встретил медведя. Или еще кого… главное, что местная жандармерия тут совершенно не при чем.

— Но вот его обескровили и смотрите, — некромант повернул голову на бок. — Здесь линия среза четкая, ровная и ясная. Главное, что меж позвонков прошла. Позвонки пилить неудобно.

Смотрю.

И даже не мутит. Почти. Срез и вправду ровный и чистый.

— Я взял образцы… и могу с уверенностью сказать, что кровь ему спустили. А после заморозили.

— Что?

Это еще как?

— Срез, — палец прошелся по упомянутому срезу. — Видите? Он слишком аккуратный. Пила ли, топор или что иное… топор, пожалуй, мог бы так вот, но не знаю, каково должно быть умение, чтобы с одного удара отделить голову от тела. Пила же зубцами повреждает ткани, раздирает их. От нее срез был бы несколько… более лохматый.

Софья заняла стул в углу.

И Девочка перебралась поближе к ней, пристроила голову на Софьиных коленях.

— Скальпель тоже требует умения. Тем более что ткани здесь разные, разной плотности, твердости. И даже я сомневаюсь, что могу отделить их столь аккуратно… и я думал, как он это сделал?

— Заморозил.

— Именно. Даже не собственно заморозка. Я не нашел характерных для замерзания повреждений клеток. Я бы сказал, что глубокое охлаждение. Мышцы становятся плотными. Пилить их удобно, особенно той же струной…

Вот только на дворе май-месяц.

Это зимой ладно, там бросил в лесу, мертвеца и приморозит. Пили — не хочу. А как охладить тело в мае? Даже ночи тут с плюсовой температурой. То есть заморозки были… бывают. Надо бы уточнить, к слову, когда и где, но, подозреваю, что заморозки тут совершенно не при чем.

Что остается?

Артефакт?

Вроде тех, которые стоят в холодильных камерах? Взгляд мой к камере и обратился.

— Слабый, — подсказал Ярополк. — Или на грани выгорания. Но вполне еще годный.

И где убийца, кем бы он ни был, взял… хотя… из той же камеры выдрал, только не мертвецкой, а обыкновенной, холодильной.

Или…

Стоят такие дорого. Да и купить не так-то просто. Весьма сомневаюсь, что в этом захолустье найдется приличный магазин техники. Или универсальный. Да и ломать холодильник, чтобы приморозить добытого покойника? Это совсем уж извращение.

Но и обвинять некроманта в ошибке…

Я покосилась и решила, что пока мы не настолько близко знакомы. Они, говорят, вообще дюже обидчивые ребята.

— Тут все?

— С этими — да, хотя я кое-что проверю… не люблю, когда неясности остаются.

А кто ж любит?

Ярополк аккуратно разложил головы по коробкам, причем каждая была подписана. Почерк у него странноватый, округлый, излишне даже правильный.

Но молчу.

Не мне удивляться.

— Предлагаю идти в хронологическом порядке. Начиная с самого старого… экземпляра. Я взял на себя смелость раздеть, поскольку проводить вскрытие в одежде довольно… затруднительно.

И вежливый.

— Вскрытие провели?

— Само собой. Все.

— Когда…

— Ночью. У меня бессонница, — то ли пожаловался, то ли похвастался некромант. — Обычно я вот гуляю по городу… как раз люди расходятся. Тишина… тишина успокаивает. Книгу вот как-то писать пробовал. Но не сложилось… а тут работа. В кои-то веки.

Работа.

Коробки возвращаются на место. А Ярополк открывает следующую ячейку.

— Единственно… мне пришлось активировать артефакт на полную мощность, что вызвало некоторое недовольство Валерии Ефимовны, главврача… артефакт находится на балансе госпиталя…

А расходуется куда быстрее, чем балансом предусмотрено.

Вот… терпеть не могу такие моменты. И взывать к чувству сопричастности и гражданскому долгу бессмысленно. Раз уж оная Валерия Ефимовна не побоялась выказать недовольство некроманту, стало быть, женщина опытная. И знает, что долг долгом, а отчетность — отчетностью.

И бюджет опять же.

— Выпишем замену, — пообещала я, дав себе заметку, скинуть эту головную боль на Бекшеева.

У него со всякими там Валериями Ефимовнами лучше получалось общаться.

— Спасибо…

На блестящем столе тело выглядит несуразно маленьким.

— Совсем ребенок…

— Нет, — Ярополк качает головой. — Рост несколько ниже среднего. Да и тело усохло. Но это не ребенок. Женщина. Взрослая. Зубы не только прорезались в полном объеме, но и имеются явные следы истирания. Неоднородные, но в совокупности с иными признаками… те же швы черепа или строение трубных костей…

Я слушаю.

Киваю.

И стараюсь не смотреть, хотя некромант вполне искренне пытается показать то, что говорит. Но вот сам вид тела. Аккуратного. Сухого. Маленького…

— …так что ей где-то тридцать пять, возможно, сорок… но может и меньше, поскольку тут сложно говорить. Нужно учитывать иные параметры.

Тридцать пять?

Сорок?

— Смерть наступила довольно давно. И снова, боюсь, сказать, когда именно, сложно… не менее десяти лет тому, может, около пятнадцати. К сожалению, на таком временном промежутке мои способности бесполезны. Вам… иной специалист нужен.

Иного нет.

— И умерла она поздней весной.

— А это как определил?

— Вот, — Ярополк наклонился и вытащил из-под стола коробку. — Это одежда. И кое-какие иные… включения. В дыхательных путях я обнаружил яйца…

Вот…

Вот что-то как-то даже смотреть не хочется.

— …полагаю, их там отложили вскоре после наступления физической смерти, но до того, как тело переместили.

— К-куда?

Я все же смотрю. И вижу только ком из грязных тряпок.

— Туда, где условия таковы, что вместо разложения начался процесс естественной мумификации.

— Каковы? Точнее?

На меня смотрят с обидой и легким удивлением. Ну да, кто ж не знает-то, что нужно, чтобы из тела получилось это вот… такое.

— Главное условие — испарение влаги, — Ярополк все же снизошел до ответа. — Поэтому воздух должен быть сухим. Также важно постоянное движение его. Тогда влага, содержащаяся в теле, будет испаряться. И ткани — высыхать. Кроме того, сам объект весьма подходил… она и при жизни не отличалась пышностью телосложения, полагаю. Запасы подкожного жира были малы, я бы даже сказал, что женщина незадолго до смерти пребывала в крайне истощенном состоянии.

Место, где сухо и воздух движется…

— А отчего она умерла?

— Обширная кровопотеря.

— Ей…

— Она рожала, — некромант мягко коснулся иссохшей руки, больше похожей на бурую птичью лапку. — Полагаю, роды были сложными. И ей сделали кесарево сечение. На теле есть следы.

Я думаю. От такого должны бы остаться.

— Но… понимаете, мне сложно сказать, я все же не целитель и не хирург. К тому же само тело в таком состоянии… ткани ссыхаются, органы превращаются в тончайшие пленочки. Все это слипается друг с другом, а потому многие повреждения просто-напросто не видны. Да и срок… моя сила собирает что-то, но это остатки. Она рожала. И судя по тазу, это были далеко не первые роды. Но то ли возраст, то ли истощение, то ли… живот разрезали. Видите?

Вижу. Эту дыру, которая почти не заметна на буро-коричневой плоти, все же вижу.

— Ребенка извлекли, но, полагаю, не справились с кровотечением… я не нашел следов заживления.

Их не было.

— Да и сам этот разрез… он какой-то очень уж большой.

— Потому что, — этот сухой голос стеганул по нервам. — Что это не кесарево сечение.

Женщина.

Высокая. Худая. И да, из нее, полагаю, вышла бы отличная мумия. Вон, ни капли жира. Лицо и то — череп, обтянутый кожей. Глаза чуть навыкате. Нос большой. И хрящеватые оттопыренные уши. Она, эта женщина, настолько некрасива, что лицо завораживает этакой некрасивостью.

И силой.

— Валерия Ефимовна, — представилась она, протянув мне руку, которую я пожала. Рука была большой и по-мужски жилистой.

— Зима, — сказала я. — А там — Софья. Мы из…

— Столицы. Наслышана. Весь город гудит. Накладные за перерасход энергии вам направить?

— Бекшееву.

Приподнятая бровь. Слышала? Хотя да, имя Бекшеевых в медицине имеет вес.

— Сын, — пояснила я, хотя вопроса не задали.

Кивок.

И взгляд становится мягче. Немного.

— Позволите? — она подходит к столу, и Ярополк отступает. — Видите? Разрез широкий. Практически…

От края до края живота.

— Любой мало-мальски адекватный хирург старается делать настолько малый разрез, насколько это возможно в данной конкретной ситуации. Разрез — это всегда кровотечение. И сложности с заживлением. Повышается вероятность заражения. Сепсиса…

Пальцы у нее длинные. Тонкие.

Паучьи.

— А если действовал не хирург?

— Возможно. Тогда у нее изначально не было шансов, — пальцы нырнули в рану. И смотреть на это было еще более отвратительно. — Тот, кто это сделал… или знал, что шансов нет и спасал ребенка… или изначально был нацелен именно на ребенка. Когда она умерла? Десять лет назад?

— Возможно, больше… — некромант явно опасался этой вот женщины.

Волосы у нее седые, а ведь не так и стара. И зачесаны гладко, стянуты в тугой пучок.

— Процесс мумификации занимает от нескольких месяцев до года. В зависимости от того, где и как проходит. Ну и от качества исходного материала. А вот сама мумия уже как бы вне времени… я скорее на степень изменения материала ориентировался. Но это тоже неточно.

— В любом случае, это или война, или сразу после…

Пальцы она вытащила, чтобы продолжить мысль.

— Разруха. И полный хаос, включая все, что касается медицинской помощи… несчастная рожала.

Не могла родить.

И кто-то, поняв, что женщина все равно умрет, взял и вырезал из нее ребенка. Как-то вот…

— О теле позаботились, — это уже Ярополк. — Его не просто перенесли… женщину переодели. И омыли. На одежде нет разрезов или следов крови.

— То есть…

Похороны.

Я посмотрела на нее, такую вот…

— И еще, не знаю, важно или нет, — Ярополк все же подошел к столу, но так, чтобы стол этот оказался между ним и целительницей. — Её уложили. И зафиксировали. Высыхая, мышцы сокращаются. И поза изменяется. Но она лежала прямо… и туфли. Туфли одеты позже.

Он вздохнул и признался:

— Это модель прошлого года. Я такие маме покупал…

— И это тоже странно… — Валерия Ефимовна отступила от тела. — Я еще могу понять, что… случилось. Когда выбор двое или кто-то один остается живым…

Она запнулась.

А я вдруг поняла, что у нее есть свои чудовища, запертые в глубинах души. И не след выпускать их на волю. Определенно.

— И что тело вот так… подготовили к похоронам. Но почему все же не похоронили?

— Похоронили, — тут уже я могла ответить. — Её похоронили. Просто… не по христианскому обычаю.

Все-таки придется искать кого-то из наших…

* * *

Осмотр прочих тел прошел быстро и буднично, в четыре руки.

Ярополк вытаскивал очередное, присваивая ему номер. Рассказывал. А Валерия Ефимовна, то ли заинтересовавшаяся делом, то ли просто не желавшая оставлять подотчетного некроманта без присмотра, комментировала некоторые моменты.

Я слушала.

Софья делала вид, что её тут нет.

Итого… четыре покойника, которые умерли где-то в начале зимы, поскольку осень в этом году выдалась на диво теплой и только в ноябре пошли дожди. Ну и примораживать начало, но не настолько, чтобы тела сохранились. Да и если судить по одежде, и по тому, как стали они разлагаться, убили их зимой.

И быстро.

В наличии сломанная шея, горло, перерезанное так, что голова почти отделилась от тела, и пара весьма характерных ударов по почкам. Опасных. Я бы зимой не решилась так бить. Как знать, сколько на объекте одежды и где там вовсе его тело-то… не всякий клинок достанет.

Поэтому дыры в одежде — на телах мало чего осталось, все же зверье деревню проклятой не считало — осматривали втроем.

Но да… он был хорошим охотником.

Кто бы он ни был.

— Да, — подумав, согласился Ярополк, вытащив и тело рядового Евтухова. — Пожалуй, одна рука… и инструмент один. Не нож. Клинок длинный и тонкий. Но при том очень жесткий. Как… гвоздь, если такой вот.

Он развел руками.

Полметра выходит? Это ж… это шпага какая-то. Или рапира. Но один хрен с рапирой по лесу шастать неудобно. Да и замахиваться. Я попробовала… у меня локоть на такой удар не отставляется.

Или…

Длинный.

Тонкий. Жесткий. С хорошей пробивной способностью. И беззвучный…

— Болт, — я решилась озвучить мысль. — Это мог быть арбалетный болт? Такой, который без широкого наконечника?

Глава 24

Одинец

«Волк-одинец — зверь особый. Обычно он стар, но еще не настолько, чтобы вовсе ослабеть. Отнюдь. Вошедший в возраст, одинец матер и силен, а еще умер, опытен и напрочь лишен чувства страха. Ибо изгнанный или же оставивший по своей воле стаю, зверь осознает близость и неминуемость скорой гибели своей, однако, подобно рыцарю прошлого, встречает смерть…»

«Песнь о волке», статья князя Степашова, вышедшая в осеннем номере «Охотника»

— Там-то вроде и улеглось все. Но месяца не прошло, как из моих кое-кто сгинул… правда, шел порожняком, но все одно неприятственно.

— Имена?

Егорка-Василек вытащил из кармана листочек в клеточку, который и подвинул Бекшееву.

— Те, которые галочкою мечены, пропали тут, в городе, — уточнил он. — Может, оно и не больно-то важно…

— Важно.

Благодарить за помощь язык не поворачивался. Листок Бекшеев развернул, убеждаясь, что эти имена имеются в его списке. Не все, правда.

— Заявление о пропаже…

— Тут родня поднялась… была у человечка семья большая. Единственный кормилец… и не гляди, начальник. Мы тоже люди. Он от детишек любил. А жена его чутка умом повредилася, когда немцы её того… но хоть до смерти не убили. А может, и зря, что не убили.

Палышев Иннокентий.

Да, заявление подано сестрой. И с сестрой этой Бекшеев уже успел парой слов перекинуться. Сумрачная уставшая женщина с выцветшим лицом и в такой же выцветшей, застиранной одежде. От нее и пахло-то — хозяйственным мылом и порошком.

— Сестрица его вдовая. Тоже детишек пятеро, и у самого — четыре… всех кормить надо, приглядеть.

Она не жаловалась на безденежье. Хотя… пенсия им полагалась, за утрату кормильца, только не такая, чтобы спокойно прожить.

— Он мужиком толковым был, к слову-то. И лес знал. С младых лет охотничал. Мы его в проводниках держали… что? Ценный специалист. А толковый начальник ценных специалистов бережет. Так-то ходоков, которые груз потянут, найти легко. А поди-ка, попробуй, такого найти, чтоб и в лесу не сгинул, и товар… так что он пустым обычно, чтоб, ежели вдруг на кого натолкнется… не того… сказал, что заблудился там, при охоте. И нашел человечка, которому помощь надобна. Видишь, княже, я с тобою, как есть говорю. Без лукавства.

Тихоня кивнул.

И уточнил.

— Что теперь?

— А что теперь? Выплатили сестрице его деньгу… страховку… мы ж не звери.

И к делу приставили. Если хозяйство большое, в нем всякому место найдется. А ходоком и ребенок быть может. Даже лучше, если ребенок… их жальче.

— Этот из новеньких. Три раза успел прогуляться. Крепкий. И тоже ходить по лесу умеет… крови опять же не боится. Но без дуроты. Так что перспективный. Были у меня на него свои планы. Но сгинул… вот с ним на пару.

А это имя из новых.

Сколько же здесь людей-то…

— Даты, — Бекшеев придвинул лист. — Хотя бы примерные. Когда исчезли или когда хватились.

Глядишь, получится закономерность выявить.

Вспомнилась вдруг полупрозрачная учительница.

— Мазаев из твоих? — уточнил Бекшеев, пробежавшись взглядом.

Егорка-Василек задумался. После поднял руку, подзывая кого-то. К столу подошел парень с обритою налысо головой. Широкоплечий здоровый, он оказавшись рядом с Васильком, как-то даже сжался, будто стыдясь своей телесной крепости.

Говорил Василек тихо, но парень выслушал, кивнул и исчез.

— Извини. Хозяйство большое, всех не упомню. Кого вот знал… хотя, если не знал, стало быть, или человечек новый, или неважный… а может, и сгинул до того, как груз взять. Тоже случается.

— А в городе?

— Город не такой уж и маленький. Я не слежу за всеми. У той же Мотьки свои людишки, я к ним не лезу, если договоренности блюдут. Найди, княже, этого беспокойника. А то ведь люди шуметь начинают, того и гляди заколобродят. А от этого одно беспокойство выйдет и вашим, и нашим.

И руки сцепил.

— Погоди, — Бекшеев просмотрел лист снизу вверх и сверху вниз. — Они… до сих пор… ходят?

— Редко, — Егорка скривился. — И приходится по трое-четверо пускать. Шила в мешке не утаишь… вот и отказывается народец по одному гулять. Да и сам я понимаю, что боятся… и мне без товару да с репутациею порченой оставаться не с руки. А чем больше народу, тем оно опасливее… следов больше. Тропы вон натаптывают. Шуму, дыму…

Он выпил компоту.

— Заговорил ты меня… давно уж столько не балакал.

— Не спеши, — Бекшеев листок аккуратно убрал в карман. — Проклятая деревня. Мертвецы. Из твоих.

— Дай, — Василек протянул руку и вытащил из нагрудного кармана самописку. — Отмечу… точно, собирался же ж… так вот с людьми теми нехорошо вышло. Очень. Договорились они за встречу. И ко мне, с той стороны, обратился весьма уважаемый человек, чтобы оную встречу я устроил.

— Почему не в городе?

— Предлагал, — Василек скривился сильнее прежнего. — Говорил, что есть у меня места надежные, тихие. Документы выправим такие, что и маги не прикопаются. Приведем. Уведем… но там не захотели. То ли спешили, то ли веры особой не было. Договорились на проклятую деревню.

— Ваши в ней…

— Думал, княже. И сам ходил глянуть. А как глянул, так и передумал. Темное место. Недоброе. До того недоброе, что и ныне как вспомню, так вздрогну… я всякого повидал. И смерти… смерть не злая, люди злые. А она — избавительница.

И сказано это было со всею возможной серьезностью. Шапошников отвел взгляд. А Тихоня склонил голову. Согласен?

— Я думал там захороночку какую устроить. Но… нет.

— Чистое оно. Есть заключение.

— В жопу заключение засунь, княже, тому, кто его писал. Я такие вещи шкурой чую… недоброе место. Но если разочек и для чужаков, если не засиживаться… тут и надо было взять груз да отнести его, обменять…

— На что?

— На деньги, — и оскал такой, слегка издевательский.

— Это я понимаю, — Бекшеев сам удивлялся своему терпению. — Какие? Золотые монеты? Чеки? Облигации? Бумага? Настоящие или…

— Совсем меня за дурака держишь?

— Тебя нет. Ты посредник. И вопросы будут к… тем, кто участвует в незаконном обороте… платежных средств. Мне надо знать, что искать.

Потому что денег в подвале не было. Ни в каком виде.

— Бумага. Настоящие. Золотишко, конечно, сподручней, но к нему вопросов много. Его ж еще продать надо, чтоб с умом. И чеки с облигациями… ну кто поверит? Нет, тут проще. Сумму не знаю, но приличная. Мне за услуги пять сотен положили. И это не считая оплаты проводнику… только все одно чуял, что дерьмом от этой истории тянет. Вот… не хотел ввязываться. Не хотел.

Но ввязался.

И отправил проводником того, кто из человека нужного превратился в человека опасного.

— Предъявили мне, княже. Уважаемый человек с той стороны… что сгинули те, за кого он ручался. Ушли и не вернулись. Ни денег. Ни груза. И у меня людишки сгинули. Пришлось платить.

— Если у тебя сгинули…

— Моя земля, — покачал головой Егорка-Василек. — И я слово давал, что пригляжу. Организую. Безопасность и все такое. Раз сгинули, то и вышло, что виноват. И пусть компенсации выплатил, честь по чести, но сам понимаешь, что такое деньги? Репутации урон нанесли. И ныне меня ненадежным полагают. Того и гляди…

Он сунул пальцы под воротничок.

— Может, скоро и я с мертвоглядом свижусь… найдутся те, кто скажет, что Василек жандармам продался… уже нашлись. Много кругом недовольных. И найдутся те, кто решит воспользоваться моментом.

— Тогда зачем?

— Затем, что сказывали мне, кого и в каком виде привезли… сам-то не полез, уж извини… некроманты чужаков на своих вотчинах не жалуют, а наш еще совсем без понимания.

Верно, и его пытались к делу приставить.

И Егорка кивнул, подтверждая, что так оно и было.

— У хорошего хозяина любому работнику дело найдется… — пояснил он. — Хотел бы тёмник работать, с радостью…

— Не захотел? — Тихоня доел все, что было, и теперь печально поглядывал на почти полную тарелку Бекшеева.

— Не захотел… кого другого, может, поуговаривали бы, но… некроманты… нервные они. К ним под руку лезть себе дороже. Так вот… я, может, и не из тех, кого на доску почета повесят, да кое-чего понимаю. Нелюдь у нас завелся… из беглых ли, или еще какой… да остановить его надобно, княже. Зверь же ж, который людей жрет, он же с каждым днем лютости прибавляет… так что…

Василек вытер ладони о штаны и сказал:

— А помирать… я уже давно в долг живу. Так что не страшно… ты только найди его. Тогда, глядишь, и поймут, что Егорка-Василек, пусть и не княжеского роду, но слово свое держит. И если чего…

Молчание.

Вздох.

— Обращайся. Или вон его пошли… — вор указал на Тихоню. — С вопросам. Аль на охоту… охотников я еще найду… пока.

А потом поднялся.

— Эй, Марусенька… — крикнул он весело. — Ты глянь, тут мужик голодный сидит, пока ты там лясы точишь… того и гляди совсем помрет…

— Шут, — пробормотал Тихоня, но в сторону.

И без особой уверенности.

— Страшный человек, — возразил Шапошников, когда Егорка-Василек отошел от стола. Правда, тотчас подскочила Маруся, чтобы собрать одни тарелки и другие выставить.

Причем ловко так.

— Ешь, — велел Бекшеев, вытащив записку… надо бы карту попросить, города и окрестностей. Тропы, на которых люди сгинули, им, конечно, не покажут, но вот если просто на карты глянуть, можно будет худо-бедно определить район поисков.

— Очень страшный. Лютый… говорят, что самолично людей убивает. И с выдумкою… — Шапошников отер усы салфеткой.

— Так что ж не пресечете-то? — не удержался Бекшеев. На что начальник местной жандармерии лишь плечами пожал и сказал:

— Слухи же ж… так-то жалоб на него нету. И свидетелей… говорят, свидетелей никогда не остается. Да и… выгодно это, говоря по правде. В глобальном смысле. Политическом. Он хотя бы вменяемый… прежде-то вовсе непорядок был. На улицах стреляли. И резали. И душили. Грабили средь бела дня…

Только порядок этот должна была жандармерия наводить, а не честный вор Егорка-Василек.

— Если положат, то опять начнется… будут землю делить… Мотька тоже не удержится. Она хоть баба и крепкая, с пониманием, а все одно баба. Эх, грехи мои тяжкие… — Шапошников даже перекрестился. — Ну ничего… глядишь, и отыщете кого-нибудь. И успокоится… как-нибудь.

Бекшеев заставил себя промолчать.

И снова на бумажку посмотрел.

Этак список его вовсе до чудовищных размеров вырастет. Чтоб вас всех…

— Княже! — Васька, влетевший в столовую, заорал так, что обернулись все. — Княже… там это… ваш человек Михеича застрèлил!

Твою ж…

— Идиот, — печально произнес Тихоня, засовывая за щеку недоеденную котлету, как была, почти целой. — Какой же непотопляемый идиот…

* * *

К счастью, Васька ошибся.

Стрелял Туржин не в упомянутого Михеича, а в воздух, чем переполошил местный рынок, а особенно кур, которых привезли на продажу. Те и так одуревшие от тесноты и шума, на звук выстрела взлетели и, вырвавшись на свободу, добавили суеты.

Куры метались.

Люди кричали. Блеяли козы и истошно верещал поросенок, запутавшийся в мешке. И средь всеобщего бедлама застыли двое.

Мужик звероватого вида и Туржин, этого мужика державший на прицеле.

Мужик, что характерно, был спокоен. Заросший, косматый и седой, он мало походил на человека, да и шуба его, шерстью наружу, добавляла сходства с медведем, по какой-то своей надобности забредшим к людям. Он чуть горбился, опираясь на массивную палку. И на Туржина глядел не с насмешкою, скорее с этаким вот недоумением.

Туржина это злило.

— Руки! Руки подними! — собственные его уже чуть подрагивали. И Туржин явно осознавал, что оказался в ситуации неоднозначной.

И стрелять повода не было, ибо стоял Михеич спокойно, не делая попыток ни сбежать, ни напасть, чему свидетелей найдется великое множество. И убрать оружие, признавая тем свою неправоту, он не мог.

— Хватит, — сказал Бекшеев и кивнул Тихоне, который только этого и ждал, чтобы оказаться рядом с Туржином и сказать:

— От же, Серега, взрослый же мужик, а ведешь себя… в цирке бывать доводилось?

Туржин дернулся было.

А потом как-то подобрался и сквозь зубы выдал:

— Я поймал его!

— Поймал, — согласился Туржин, Бекшеев же решился подойти к Михеичу. — А то… слышал историю про охотника одного? Тоже вроде как медведя поймал… от прям в берлоге и поймал. Ему, значится, говорят… мол, раз поймал, то тащи его сюда. А он…

Туржин отвлекся на долю мгновенья, не из-за того, что анекдот смешной. Отнюдь. Скорее усталость сказалась. И злость. И обида. И все сразу. И мгновенья этого хватило, чтобы револьвер оказался в руках Тихони.

— Ты…

— Угомонись, Серега, — сказал Тихоня ласково-ласково. И в глаза глянул. И от взгляда этого как-то вот Туржин разом обмяк, даже отступил.

А ведь чует.

Он тоже воевал. Все, кто в возрасте, так или иначе, но успели побывать, если не на войне, то в тылу, где порой куда страшнее было. И кровь видел. И всякое иное. И потому чует в Тихоне… зверя?

Пожалуй.

— Прошу прощения за инцидент, — сказал Бекшеев, подходя к Михеичу, который вот так же спокойно стоял. Теперь Бекшеев разглядел не только самого этого человека, но и мешки у ног его.

Кивок.

— Но нам и вправду нужно с вами побеседовать.

— Не он это, господин генерал, — влезла вдруг бабка в белом платочке и цветастом платьице. — Вот вам крест! Не он это душегубствует…

— Погодь, Никитична…

— Он хороший человек, а что веры иной, так это ж невозбранно! Я читала! — голос Никитичный потонул в других. Люди, до того молчавшие, заговорили все и разом.

Михеич же вздохнул и, подхвативши мешок — а размер такой, что и Бекшеев в нем поместится, — с легкостью закинул его на спину.

— Ведите, — сказал он, глядя на Бекшеева.

А ведь глаза-то характерные. Еще не те, что бывают у Зимы при смене обличья, но уже и не человеческие.

— Да что это деется! — раздался нервный женский голос. — Средь бела дня хватают безвинных…

— Сперва едва не застрелили… — подхватил песню другой.

— Тихо, — рявкнул Михеич так, что и вправду стало тихо. Разве что пестрая курица, сумевшая взлететь на низенькую оградку, нарушала эту тишину удивленным квохтанием. — От же ж… бабы… сказано, говорить будут.

— Говорить, — с облегчением подтвердил Бекшеев. Только беспорядков местных ему для полноты ощущений и не хватало. — Как со свидетелем. Важным!

Это он повторил чуть громче, правда, сомневался, что расслышали. И Михеич, важно кивнув, сказал:

— Веди… начальник.

Глава 25

Бешенство

«К выбору же мяса следует подходить со всем возможным вниманием, помня, что свежее мясо имеет нежно-розовый цвет, оно мягко на ощупь и на пальцах не оставляет липкости. Некоторые торговцы, особенно на рынках дурных, имеют обыкновение порченое мясо вымачивать, обтирать тряпицами, смоченными в особых растворах, и маслом, отчего унимается дурной запах и порченое мясо приобретает вид свежего…»

«Домоводство: в помощь молодой хозяйке»

В управление вызвал Тихоня, причем выглядел он донельзя довольным. И это сразу заставляло насторожиться.

— Иди. Чую, с тобой он будет поговорливей…

Кто?

— А Софью я провожу…

— Я сам, — встрепенулся некромант и глянул на Тихоню этак, с подозрением. Но тот, ответив взглядом же, причем превнимательным, кивнул. Мол, пусть так. Софья сделала вид, что ничего-то этакого не заметила, хотя готова поспорить, что и заметила, и поняла. Даром, что слепая.

Но пускай. Девочку я от тоже с ней оставлю. Так, на всякий случай.

— Вы не откажетесь прогуляться? Здесь парк есть, при больничке, если краем… — донеслось в стороне.

Софья же… тоже человек, если так-то. И я вот. И Тихоня. Почему-то на Дальнем этого не ощущалось. А теперь вот вдруг…

Сюрприз удался.

Я почуяла запах зверя. Тяжелый. Характерный.

И запах этот, смешавшийся с иными — мокрого леса, мха, земли и дыма — заставил меня замедлить шаг. В управлении он сделался вовсе резким, невыносимым. И я чихнула.

А потом пошла туда, к источнику.

Михеич.

Да, лесника надо было найти. И если так-то, то подозреваемый он преотличнейший. А что, в лесу обретается, все тропы знает, как никто другой. И с оружием обращаться умеет.

И…

Силен.

Спину только вижу, но спина эта широка, что карта родины, да и росту в нем немало. Такой на плече и лося утащит, чего уж о человеке говорить.

Он тоже меня почуял.

Обернулся.

Чуть прищурился.

— Девка, — сказал он осуждающе. Я пожала плечами, мол, у всех свои недостатки.

— Доброго дня, — ответила вежливо.

Сколько ему?

Около сорока? Чуть больше? Больше и не чуть? По лицу не определишь. Лицо это заросло. Густые брови сомкнулись над переносицей. Усы поднялись до самых почти глаз, и борода густая, пусть и ухоженная, вон, заплетена в косу. Да и космы его тоже вычесаны, выплетены, украшены расшитыми ленточками.

— Зима, это Михеин Дивогор Северович, — представил его Бекшеев, подавая гостю кружку с чаем.

Самовар уже пыхтел, наполняя комнатушку паром.

— Откудова будешь? — поинтересовался Михеич, но от угощения отказываться не стал.

Хорошо.

— Из-под Менска… Селимовские мы… были, — это признание далось с трудом. Последнее слово и вовсе в горле застряло. Еле выдавила.

И Михеич едва слышно вздохнул.

Ноздри носа его, массивного сизоватого, дернулись, втягивая мой запах.

— Ты не Селимовской крови… — произнес он, наконец.

— Может, и так, — я не стала спорить.

Да и рассказывать этому вот, пришлому, о жизни своей тоже не буду. Пояснять. Разъяснять. К чему оно? Понять, может, и поймет. Но мне оно надо?

— Злая… но и ладно. Вареньице достань. В мешке от. Облепиховое. Пусть того года, но настоенное, оно всяко полезней.

Михеич махнул рукой в сторону мешка, который привалился к стене.

— И остальное доставай. Вам же ж поглядеть, мыслю, надобно.

Сказано это было с насмешечкой. Но ничего, раз уж разрешение хозяина имеется, то и поглядим. Все проще.

В мешке обнаружились шкурки лисьи, скатанные аккуратно. И ведь не рыжие, а той, темной шерсти, которая особенно цениться. Куница вот.

А это…

— Росомаха? — удивилась я. — Тут?[7]

— А то. Свирепый зверь. И гадливый… так бы не тронул, но пакостить стала. Совсем страху не имает, — пояснил Михеич, чай прихлебывая.

Деревянные бочоночки, причем махонькие, с кулак. На крышках кривоватыми буквами написано «Мед». А ниже — какой. Бочонков с медом полдюжины. И пара склянок с вареньем.

— Он ту бери, там помимо облепихи травки будут. Самое оно для здоровья. И тощему дай, ему сейчас аккурат надо. И этому, пока не отошел от натуги…

Бекшеев промолчал.

Он наблюдал за Михеичем с тем же живым интересом, что Михеич наблюдал за мной.

— Я еще сбору составлю, — решил тот для себя. — Заваривать станешь…

— Понимаешь в травах?

— Бабка у меня из видящих была, а внучек боги не дали. Вот со мною и возилась. Слабым я родился. Квелым.

Не верится.

— Это она меня… выпоила, в росах вываляла да кровью откупилась, — Михеич чай допил глотком. — Вы пытайте, ежели чего.

— Зачем пытать? — удивился Бекшеев. И я пояснила.

— Это он про вопросы. Задавать вопросы можно…

Вопросов у меня было множество. Но не мне вперед лезть. Бекшеев, может, и внимания не обратит, но Михеич заприметит. И уважать перестанет, что меня, что вот Бекшеева. А без уважения… сказать-то он скажет. То, о чем спросим, но не более того.

Бекшеев задумался, прикидывая, что спросить. А Михеич молча протянул мне кружку. Я и взяла. Чаю налью, мне не сложно.

— Расскажите, — попросил Бекшеев, решившись. — Сами. Вы ведь знаете, кого мы ищем… так что, просто расскажите. Для начала.

Все-таки умный он.

Михеич потер бороду.

— Рассказать… да кабы было чего рассказывать… тут дело такое… зверь в лесу объявился.

— Какой?

— А такой, который и человек, и нелюдь… от как она, — Михеич указал на меня. — Только она свою силу держит, а там сила, видать, верх взяла…

Чай он пил медленно, шумно прихлебывая из кружки. И щурясь.

— Это все война… — Михеич вздохнул тяжко. — Я иного рода буду. Мои-то годочков за пять до войны переселились. Уехали… отец со свояками крепко разругался да и взял свою долю. Пошел, стало быть, счастья искать…

Я к стене прислонилась.

О таком только слышала. Община, она тем и сильна, что все вместе, разом. Одним законом, одним правом. Общиною ведь проще, что землю поднять, от леса очистить, что дом поставить. Да и прочее… коров там пасти, охоту вести или вот зиму зимовать.

Помогать, кому помощь нужна.

Вдов держать, сирот или стариков. Всем-то место найдется, кусок хлеба да занятие по силам.

И потому уходят редко.

Куда?

Как одному-то?

Хотя… я знаю, как. Одной. Хреново.

— Он у меня с характером был. Да и я в него пошел. Девка мне одна глянулась. Красивая… сватать пошел, да дед не позволил. Мол, другую невесту мне сговорил. А мне другая без надобности… вот… оно слово за слово, за мной отец подхватил… ну да я только причиною. Давно уж там меж собою неладно. Вот и решил отец… его аккурат тут и звали. Лесником. Мы завсегда с лесом ладили…

Вздох, тяжкий, из глубины могучего тела идущий.

— И Полуню я свою забрал, пусть уводом, пусть без приданого, но забрал… поселились туточки, на хуторе, стало быть. Я отцу помогал, матушка с Полуней по дому. Детишки опять же. Боги и матушку одарили, и нас с Полуней…

Сердце болезнено сжимается.

— Матушка в деревню частенько бегала. В городе-то нас не больно жаловали. Побаивались, хотя вот на торгу брали, что меды, что травы. Шкурки опять же… отец взялся и за графскими землями присматривать, а ему с того дозволение высочайшее вышло зверя бить без платы и по своему разумению. Так и жили-то…

— А деревня? — нарушил Бекшеев молчание. — Что с нею?

— Деревня… наши были, те, которые в старых богов верят, но все одно чужие. Инаковые. Это вам кажется, что если язычники, как вы тут называете, то одинаковые. А племен много. И богов много. И выходит часто, что у каждого — свой покон, свой закон. Тутошние Волоху кланялись, почитая его выше прочих, разве что Земля-матушка да Небо-отец над ним стояли, но то всегда и везде так…

Он снова отхлебнул чаю и крякнул.

— Небось, и у вас…

Киваю.

И добавляю в кружку горячей воды.

— Волоха наши тоже чтили, но первым почитали Солнцебога…

И замолчала.

В святилище я бывала редко, по праздникам, ибо не женское это дело, богам жертвы приносить. Да и что я, девчонка, могла дать-то? Вот на взросление и повели, одарила богов медом, с кровью мешанным… для нас, девчонок, иное святилище было, женское, на берегу реки.

Мыслю, что и третье имелось, куда бы меня старшие женщины отвели бы в ночь после свадьбы. Только свадьбы той, по законам нашим, не случилось. Да и святилища, надо думать, сгинули.

— Видишь… нас пустили, когда мы явились, чтоб показаться богам и договор заключить, ибо выходило, что жить будем туточки, на их землях. Ну и потом-то заглядывали в то, которое большое, на праздники там. Или по иному какому поводу.

Бекшеев поглядел на меня.

— Поблагодарить, — поясняю. — Если вдруг удача выпала. Или попросить чего, когда нужда… но это общее святилище, верно?

Кивок.

— Было и другое, тайное. Для своих, — говорю через силу, словно тайна эта сама запирает губы. — И не одно… для женщин вот свое есть. И для воинов обычно отдельно ставят. И… про мужские не скажу.

— Мы с отцом поставили в ельнике старом. Хорошее место, темное. Самое оно для Хозяина Лесов… и медвежий череп положили. Медведя отец сам добыл, когда в силу вошел. Я думал тогда, что придет срок, и свой добавлю. А там и сыны. И осядет род, пустит корни в землю.

— Не вышло?

— Нет… но ты меня не путай. Оно и так все, — Михеич сжал кулак преогромных размеров. Таким и вправду медведя зашибить можно. — Спуталось… люди-то, пусть и Волохом отмеченные…

…что я про Волоха-то знаю? Помимо того, что его скотьим богом величают? Мало… мне сказывали, да, но мне же в те годы это было не особо интересно. То ли дело женские заговоры.

На красоту.

На белое лицо. На густой волос… я невольно провела рукой по своим волосам. Густые. А вот с лицом, заговаривай там или нет, отбелить не выйдет. Загар с Дальнего намертво въелся.

Ну и плевать.

— …но все люди. Мы-то с отцом большею частью в лесах. Лес большой, за всем глядеть надо. Чтоб гниль не пошла, чтоб древоточец не завелся аль желтизна не полетела по хвое пожаром. Чтоб зверь не болел… летнею порой следить, чтоб огневые амулеты заряженные были и пожару не случилось. Зимнею — кормушки полнить. Камень соленый кидать. За молодняком приглядывать. Ну и тех, кто без дозволения лес травит, отваживать. Много работы.

Он словно оправдывался.

— А бабам-то скучно. У моих-то родителей я одиным сыном был… ну, пока мамка тут не народила сестрицу, а с Полуней мы двоих прижили. Мамка радовалась крепко. Но в доме им тяжко одним-то. Да и чего делать? Скотину в лесу не заведешь, разве что кур каких да коз, но их обиходить просто. Землицы тоже немашечки. Вот и стали они ходить, гостевать. Пух козий прясть, да после вязать носки, шали там… легкие да теплые. Их на торгу мигом разбирали…

Я знаю, чем все…

Я не хочу слышать, потому что знаю.

— И любили-то их. Мы так и остались чужими, а они вот средь баб скоренько освоились. А тут незадолго до войны отцу распоряжение пришло, на сборы военные. А через день и мне карточка пришла призывная. Не только мне… многим мужикам.

Язычников, говорят, всех первой очередью в рекруты забирали, как и прочий малонадежный контингент. Слово это, даже мысленно произнесенное, резануло.

Заставило скривиться.

И незадолго… говорят, что не ждали войны. Не готовились. Но чем дальше, тем больше у меня сомнений, потому как Михеич — не первый, кому эта самая призывная карточка пришла аккурат перед войной.

— К графу мы отправилися… а он руками только развел. Мол, распоряжение высочайшее и ничего-то не способный делать. Его и самого в Петербургу вызывали. Бегчи? Никогда-то наш род от долга не бегал. Да и после-то что? По лесам сидеть до скончания жизни? И детям позор по-за таких отцов. Но и в лесу баб с дитями не оставишь. Пошли мы, стало быть, в деревню. Там и сговорились, что поживут они пока тут. Мыслилось, что сборы-то отцовы ненадолго, месяцок… так граф говорил. Он даже жалование снимать не стал, мол, скоренько возвернетесь.

А вышло…

Даже интересно, жив ли тот граф? Спросить? Нет, перебивать не стану. Ему и так тяжко сказывать.

— Деревенские и пообещали, что приглядят и за ними, и за своими. С деревни тогда тоже многим повестки пришли… так что совпало. Перевезли матушку с Полуней, детей… обустроили… и на пункт отправились. Отбыли… тем же днем и отбыли. Потом еще успел письмо получить. Мол, война началась, наступление, многие бегут, но городские больше. Городским проще. А в деревне кто ж пойдет от хат да полей? И не верил никто, что надолго это… все ждали, когда ж Имперские войска погонят. Потом уж новость пришла, что заняли всю губернию…

Бекшеев не торопил. А Михеич сидел, покачиваясь взад и вперед. Выдохнул.

— Мы с отцом… мы славные охотники… нам и предложили. Снайперами… я согласился. Прошел. Всю войну… день в день. Отца через год не стало. А я жил. Все думал, как вернусь, как… земли заняли? Так взад отобьем. А деревня… кому надобно деревню трогать? Баб да детишек?

И Тихоня, державшийся до того тихо, неприметно, к стене отвернулся. Лицо его застыло.

Кому и вправду…

— Это уж, когда вернулся, узнал… приключилось тут… то ли взорвали кого, то ли подстрелили. По-разному люди баили. Главное, что сперва в городе вон… вешали. А там и устроили. Показную акцию.

Кулак Тихони впечатался в стену.

И Михеич повернулся к нему, вперился тяжелым звериным взглядом. А после сказал:

— Чайку он попей. И тебе травок дам… мертвые отошли уже. К богам. Это живые все маются. Живым тяжко… я ходил туда. Как вернулся. Все думал отыщу… Полуню, матушку. Детишек… девочки у меня были. Такие… в Полуню все. Волосики светлые, что лен беленый. И глаза ясные-ясные…

Голос дрогнул.

И выправился.

— Ничего не нашел. А скоро и оцепили военные, мол, будет проведено перезахоронение, согласно протоколу и все такое. Благо, начальник у них понимающий. Позволил… быть. Глядеть.

Михеич поставил недопитый чай.

— Капище тоже разворотили все… но то ладно… боги следом за людьми всегда уходят. А вот зверь тогда, мыслю, и поднялся.

Мы с Бекшеевым переглянулись.

Зверь…

Или не совсем зверь? Человек, физически сильный настолько, чтобы протащить на себе другого человека. Это убить легко, подобрался поближе да ткнул железкой. Или издали… а вот тело мертвое, оно тяжело, неповоротливо.

— Волоховы дети… так-то сам я не видел, но наши баили, что есть у них свойство, обличье менять. Не у всех, но тех, кто кровью Волоху глянулся. А может, род свой от него вел. Чужакам-то всего не откроют. Так что видеть я не видывал… знаю, что каждый год на шестую луну уходили мужчины в лес, в закрытый, куда ни мне, ни отцу дороги не было, да три дня там сидели. Ну а после возвертались.

Михеич провел ладонью по бороде.

— Волков тут во все времена хватало, да… только скот деревенский они не трогали. И собак в селе вот не было. Везде были…

Как в деревне-то и без собак?

— …а тут от не было ни одной. Даже жена моя, если по первому времени брала с собою… мало ли, все ж места дикие, кабан там или лось выскочить может, да и люди всякие случаются, так что с добрым кобелем по лесу ходить всяко безопаснее. Так вот, она Нагая, это кобель наш, здоровый такой, умный, за чертою оставляла. Да и он радый. Сидел. Ждал.

И о чем это говорит?

Убийца-таки связан с язычниками?

— А охотились они как? — уточнил Бекшеев.

— Как? Да никак… в том и дело, что не охотились. В лес от ходили. Бабы за ягодой там, за грибами. Мужики — за самим лесом, чтоб хаты править. За корой, лозой. Травами. За всякою нужностью, но охотиться — никогда. Птицу и ту не били. Скот держали, это правда. И на выпас выгоняли… и тоже от. Теперишним умом ежели, то как они-то? Чтоб скотину и в лес. А ни одной овечки не пропало. Лисы и те не хаживали… одно слово, волоховы дети.

А потом пришли немцы. И Волох оказался не так силен, чтобы защитить детей своих.

Снова молчим.

Дела такие, что порой не молчать не хватает сил. Я ведь тоже человек, живой… и Тихоня прикрывает глаза, вспоминая другой храм.

Другую деревню.

Рука его сама собой к кресту тянется.

— Вы уехать не думали? — Бекшеев снова нарушает тягостное это молчание. — Вернуться к деду…

— Некуда возвращаться, — оскалился Михеич. — Тут… дело такое… не знаю, сколь правда, да наших почти не осталось. Слыхал, будто немцы их нарочно выбивали.

И я такое слышала.

Проверять? Нет. Иногда наперед знаешь, что не стоит проверять. Что лучше уж тешить себя мыслью, что где-то там, в лесах ли, на болотах, по-прежнему стоят деревни с таким вот, привычным мне укладом. И что жизнь в них течет почти такая же, как и до войны. Разве что, может, телевизоры появились… отец незадолго до войны собирался радиоточку купить.

Поставить.

А телевизор? Купил бы?

— Так что и там, где жили, никого-то не осталось. Не думай. Я ездил… не вернуться, так хоть глянуть, может, подмога нужна. Или там руки… мужиков-то повыбивало. Руки везде нужны… а там, почитай, то же, что и тут… разве что палили уже мертвых. Просто постреляли.

В ушах звенит.

И сердце узлом завязывается.

— Вот и выходит, что остались только от такие от, — Михеич на меня кивает. — Недобитки-мыкари, которым ни тут, ни там дома нет, и остается одно, что по свету мыкаться, место себе искать.

— И как?

— Нашел… лес стал глядеть, как и прежде… тут многое поменялось, а все одно. Лес тоже раненый был. Я от и помогал. Ему…

— Только ему?

— И людям. Не без того… тут же ж он тоже хватает и баб осиротелых, и детишек. А в лесу зверье есть. Много не брал, но от носил, когда случалось.

— Потому-то за вас и вступились?

— Потому ли, аль по этому, не ведаю…

— Не женились?

— На ком? Веры я не отступлюсь, а тут же ж… и одна у меня к душе прикипела, та, которую не уберег… и девочек наших-то… девочек… я ж их и не похоронил, чтоб наособицу… не разобрать было, где там и кто. Так и полегли…

Он согнулся, и показалось, что еще немного и Михеич просто броситься на Бекшеева, вцепиться ручищами в шею его, вымещая на нем, слабом, свою бессильную ярость. Но он лишь вздохнул и плечи поникли.

— Волки вернулись, — заговорил он глухо.

— А уходили?

— Волки… волк — зверь особый. Умный. И живет семьею. И детишек ростит, воспитывает. И старших чтит. Почитай, как человек… и как у людей, у них все-то поделено. Жила тут стая, и большая, да… а после сгинула. Я-то думал, что ушли они за людьми, чай, эти-то не пожалели бы и зверя. Ну а на место иные пришли. И те, иные, они… как бы это… — Михеич скрутил пальцы. — Не такие. Неправильные. Людей не сторожатся, наоборот… небось, мертвечиною выкормленные. И к человечине привычные. А оттого и больные.

— Чем?

— Откудова мне знать-то? — искренне удивился он. — Я же ж не целитель. Я ж так… но видывал, там, на войне… мертвых много, вот зверье их и жрет. Оно-то, может, завсегда порядок таков был. И вороном с мертвечины беды нету, медведи опять же ж тоже… они еще с душком любят. Хотя ленивые… сам-то медведь воевать не полезет, разве что норовом дурной, но коль найдет падаль, то сожрет с охотой. Мелкие всякие грызут, навроде куниц да ласок… лисы вот. Этим тоже ничего. А волки… волки какие начинают человечину есть, то и меняются. Не все, нет… может, какое мясо особое встречают, может, еще чего… главное, страстятся к этому мясу так, что иного уже ести не могут. Даже когда с голоду пучит, все одно… видал я такого, ноги дрожат, брюхо вспухшее. Мясо глотает, а после его выворачивает… он глотает…

— Может, бешенство? — предположил Тихоня. — Бешеных волков и вправду развелось тогда.

— Тю, что я, водобоязнь не узнаю? — Михеич возмутился до крайности. — Нет, другое оно… водобоязнь живо зверя в могилу изводит. А эти-то долгехонько маются. Один он подле деревни года два кружил. Не тут, там… на родине… я его взял на покойника… пришлось с местечковыми договариваться, чтоб выдели невостребованного. Сперва-то не хотели, но эта зверюга край потеряла. Днем приходила, на людей кидалась. Загрызла многих…

— Где это было? — Бекшеев даже привстал.

— Сватьино, — охотно ответил Михеич. — Только ты, господин начальник, не думай. Того зверя я положил и сдал, честь по чести. Да… так вот, волки-людожоры и тут появлялись. Тут же ж после войны лагерь устроили. Пленных со всей Империи, чай, сгоняли. Ну а те мерли, стало быть. Да и наши-то люди тоже мерли. Но наших на кладбище хоронили, чин по чину, тут уж батюшка встал намертво, мол, всех надобно да по канону… к нему загляните, авось и подскажет чего. Он хоть и веры иной, но толковый мужик.

И подобное признание дорогого стоило.

— Так от… пленных померших отвозили к болотам, там и прикапывали. В канавах. А зверю тое разрыть — ерунда. Вот волки и собрались со всей округи, если тоже не со всей Империи…

— А в части знали?

— Ну… тут не скажу. Может, и не докладывали начальству, а может, и плевать оно хотело на мертвых, там бы с живыми разгрестись. Я то отстреливать таких начал. Оно ж до беды-то недалече. Волк смурной разум теряет, страху ж перед человеком у него давно нету. А если в стаю такие соберутся… не приведите боги. Вот и приходилось. Ну а там-то, как их поменьшило, то и наши вернулись, прежние… не те самые, но стаю узнать по голосам можно. Я и обрадовался, грешным делом. Оно ж значится, все как прежде становится.

Становится.

Но не станет.

И деревня проклятая не возродится из пепла. И не оживет жена Михеича, из дома своего уведенная против родительской воли. И дочки его, с волосами, что лен беленый, тоже не обнимут.

И он это знает.

И я. И все-то, кого коснулось, знают. Но ведь так хочется поверить…

— Со стаей смурных мы скоренько вычистили, всех…

— А эти волки мертвецов не… ели?

— Эти — нет, эти ж, говорю, особые… доброй крови.

— Говорят, вы мимо этой крови не прошли.

— А то… ну не специально вышла. Нашел я в лесу суку пораненую, пожалел да к себе взял. Крепкая, явно из породных. А она уже и приплод дала. Тогда-то и понял, что с волками загуляла. Но ничего, разумные звери вышли. После еще пару раз отпускал. Ты не думай, княже, я своих зверей при себе держу. Волкособов обыкновенному человеку заводить неможно. Это, чай, не болонки. У них и норов, и разумение. А вот по лесу если, то первые помощники…

Он потер подбородок.

— Жаль, сгинула моя Злоба.

— Это вы про собаку?

— А то… с год тому. Ушла в охоте и не воротилась. Я искал, да без толку… может, медведь задрал какой. Она, как в течную пору входила, совсем безголовою делалась. Может, кабан… а может, и нелюдь.

— Про пропавших что скажете?

— А что сказать… — Михеич пожал плечами. — Слухи он давно гуляли… и Василек зимою подходил, денег сулил и помощь всяческую, ежели его пропажу сыскать помогу.

— И как?

— Деньги мне без нужды. Но по следу прошел. Хоть лихие, а все люди… да и мир у меня с ними. Они ко мне не лезут, лес не тревожат, зверя без нужды не бьют. Я их тоже стороночкой обхожу.

— След взяли?

— Не вышло. Он-то сперва сам искал-выискивал… натоптал изрядно. А там и буря приключилась, долгая, то и вовсе замело… а вы, выходит, нашли?

— Нашли, — подтвердил Бекшеев.

— В деревне?

— Там.

— Странно… — Михеич поднялся. — Был я там. И Василек был с людями. И в дома заглядвали, да ничего-то не увидели…

Глава 26

Приманка

«Мыловареный завод Кирюхина представляет новинку: дамское мыло «Сирень». Отлично пенится и обладает крепким стойким запахом, который разом перебьет любые иные, в том числе и табачные. Мыло «Сирень» — легкость и приятственность аромата»

Рекламное объявление в «Ведомостях»

— И вы его вот так отпустите?! Вот просто так возьмете и отпустите?! — Туржин ткнул пальцем в Михеича, который стоял спокойно. Мешок он на спину закинул и глядел от на Туржина сверху вниз. С жалостью, как на блаженного.

— Уймись, — проворчал Тихоня в сторону.

— Туржин, — Бекшеев умел говорить так, что мурашки по спине бежали. — Поднимитесь-ка ко мне. Нам определенно стоит побеседовать.

И Туржин заткнулся, только глаза блеснули.

Но пошел.

— Травки, — Михеич перекинул мешок со шкурками на другое плечо. — Завтрева принесу, княже. Не забывай пить…

— Спасибо, — Бекшеев поймал себя на мысли, что этот огромный, звероватый мужик, от которого отчетливо тянуло псиной и лесом, нравится ему куда больше Туржина.

И верит он ему тоже больше.

Оснований нет, конечно, ибо все сказанное могло быть ложью, выдумкой, но Бекшеев все равно верит.

— Я провожу, — вызвалась Зима.

И кивнула, мол, разбирайся…

Придется.

В кабинете Туржин открыл окно и скривился:

— Не понимаю! Почему его не задержали?

— На каком основании? — Бекшеев раздумывал, имеет ли смысл что-то объяснять.

— Основание? Да у нас там… сколько трупов? Девять? Десять?! — голос Туржина сорвался. — И все в лесу! А он лес знает! И с оружием управляется! Войну прошел! У него собаки!

— Великое преступление.

— И сильный! Если кто и мог по лесу мертвеца тащить, то такой вот… к тому же язычник! Может, он их в жертвы приносил!

— Угомонись, — Бекшеев не любил повышать голос.

Да и не получалось.

Просто…

Дар качнулся. И Туржин застыл.

— Ты едва не убил человека, это понимаешь? Без причины. Без повода. На глазах у всех. А может, и не одного бы, если бы драка случилось.

— Я…

— Тебе сложно работать? — Бекшеев сделал шаг, и нога подвела, подломилась на хромоту. Благо, успел опереться на край стола. — Со мной? С Зимой? С остальными…

— С остальными — просто, — сквозь зубы выдавил Туржин.

— Со мной, следовательно? И в чем именно проблема? Ну же. Проще сказать. Хуже все одно не будет…

Молчание.

Решится?

Нет. Сам — нет. Разве что чуть помочь, потому как Туржину хочется высказать. Очень хочется. Вот так, в лицо, чтобы прямо, со всею смелостью. Еще бы и плюнуть не отказался бы.

— Вы… такой же… как они! Ненормальный! Возитесь… с психами! С убийцами! Разговариваете с ними!

— А как надо?

— Как? Да просто! Тряхнуть хорошенько. Или… — Туржин сдавил кулак. — В зубы пару раз, и сознаются… во всем сознаются. А вы нянькаетесь. Почему? Да потому что вам нравится! Они нравятся! И то, что творят… других блевать тянет, а вы в это лезете с…

Он осекся, вдруг осознав, что наговорил лишнего и много. И понял, отчего. Надулся.

— И дар ваш… да я сам о переводе попрошу!

— Буду весьма благодарен, — сказал Бекшеев. — Но пока перевод не состоялся, напоминаю, что вы находитесь на службе. И обязаны выполнять приказы.

— Я службу знаю!

— Вот и хорошо. Надеюсь, больше недопонимания не возникнет?

Возникнет.

Службу Туржин и вправду знает. И как служить так, чтобы и на выговор не нарваться, и не перенапрячься ненароком…

— Свободны.

Дверью Туржин хлопнул, громко и от души, на ней вымещая и раздражение, и беспомощньсть свою.

— Идиот, — в кабинет заглянул Тихоня. — Самоуверенный… но у меня тут мысль одна возникла.

Вошел бочком.

И дверь прикрыл.

— Я тут слушал, слушал… и вот чего подумал-то… — Тихоня развернул стул и сел на него, руки сверху положив. — Смотри… он же ж не просто мужиков выбирает… все тут или воевали, или рядом были. Крепкие. Сильные…

— Нет, — сказал Бекшеев.

— Ты ж не дослушал!

— Да и дослушивать не надо. На живца взять хочешь. А живцом Туржина пустить.

— Ну…

— Сильные. Крепкие. С боевым или бандитским опытом. Знающие, с какой стороны взяться за пистолет. Да почти все, если не все, без оружия не ходили, — Бекшеев тоже опустился на стул и ногу потер. — Тогда как выбор у него был… тут ведь хватает местных пьяниц? Или тех, кто стар, одинок, болен…

— А то. Про одиноких не знаю, но пьяных порядком. И слабых…

— Вот… а собутыльника этого… Завийского, — фамилия второго пропавшего следователя вспомнилась далеко не сразу. — Он не тронул. Так что, склонен согласиться. Ему нужны крепкие мужики. И к приезжим он испытывает сильную… тягу?

Едва не сказал «любовь».

— Вот… — почти обрадовался Тихоня. — Грешно же ж не воспользоваться. Из сильных у нас один Туржин… вы уж, шеф, звиняйте, но на сильного и боевитого никак не тянете.

Слышать было обидно. С другой стороны, чего обижаться на правду.

— Зима и вовсе баба. Не уверен, что бабы ему интересны. Я… конечно, хотелось бы думать, что подхожу, но сдается, что рожа у меня пока не боевитая. Вот пару месяцев бы отожраться, тогда бы и поглядели, кто на кого охотится. Остается Туржин.

— Нет, — покачал головой Бекшеев.

— Почему? Приглядывать станем и все такое… да и так-то, шеф, мы тут надолго встрять можем. Оно, конечно, дар ваш — дело хорошее. Девочка опять же. Зима… но тут леса вона какие. Решит, что близехонько подбираемся, и ноги сделает. Лови потом этого психа не пойми, где… а он к другому городу прибьется и снова убивать начнет. Тут же ж можно раз и все…

Тихоня наклонил голову.

— А если… если проглядим?

— Ну… тут дело такое… постараемся не проглядеть, конечно, но вот… вы же ж сами все разумеете, шеф. Не мне вам сказки сказывать.

И прав был он.

Бекшеев понимал.

И про головы эти… если вызов, если приглашение, то они, получается, на приглашение ответили. А дальше? Кто и вправду из всей бригады будет интересен охотнику?

— Если на то пошло, то согласие наше с вами этому охотничку без надобности. Он уже может заприметить… и опять же, кого?

— Сказать надо. Туржину. Предупредить, — Бекшеев вздохнул. — А лучше бы отправить в столицу…

— Тю! — то ли удивился, то ли возмутился Тихоня. — И шанс такой упустить?

— Зови, — вздохнул Бекшеев. — Говорить станем… если еще не ушел.

— Куда он уйдет. Вон, — Тихоня поднялся и подошел к окну. — Треплется с кем-то. Папироску смалит. Жалуется, небось, на жизнь и начальство…

Что-то цепануло в этой фразе. И так, что дар ненадолго ожил. Правда, как часто бывает, впустую.

— Эй, — Тихоня с трудом, но распахнул окно. — Серега! Ходь сюды… разговор есть!

* * *

— Нет, — Туржин переводил взгляд с Бекшеева на Тихоню. И с Тихони на Бекшеева, точно пытаясь понять, кто из них все придумал. — Нет!

— Серега, ну не будь ты занудой…

— Вы… вы серьезно?! — голос его все-таки сорвался. — Вы собираетесь подсунуть меня… этому… этому вот… ненормальному? Чтоб он голову отрезал?! Чтоб…

— Ори погромче, — рявкнул Тихоня. — А то еще не все слышали.

— Да я… я…

— Трус ты, Серега. И только.

— Нет… — Туржин мотнул головой. — Я не трус… я… здравомыслящий человек. А это вот… это вот все безумие! Это вот все ненормально… чтобы приманкою…

Он рванул воротничок рубахи, белой, в тонкую полоску. Нарядной даже. Бекшеев как-то отстраненно отметил, что рубаха эта недешева, что куплена она в одном столичном магазинчике, весьма известном в узких кругах.

И руки у Туржина ухоженные, гладкие.

Следы мозолей есть, но заполированные, залеченные. Маникюр? И почти свежий. Прежде это вот несоответствие ускользало, а теперь явно как-то бросилось в глаза. И с ним — подозрение, потому как пусть зарплаты в Особом отделе были повыше обычных, жандармских, но все одно не хватило бы на эту рубашечку.

И маникюр.

— Я докладную напишу! — взвизгнул Туржин тоненько. — И жалобу подам! В профсоюз!

— Конечно, Серега, подашь… — Тихоня оскалился, и зубы его, желтые, выпуклые, походили на звериные. А золотой и вовсе поблескивал. — И в профсоюз. И начальству. И все-то там подробненько распишешь… для того-то тебя и поставили, верно?

Он вперился в Туржина взглядом.

И тот попятился.

— А не думал ли ты, Серега, что весть о твоих жалобах далеконько разнесется? И не только о них… думаешь, шефа подсидишь и в начальники выбьешься? Да только харей ты в начальники не вышел. И что куда хуже — мозгами. Как и я…

— Ты… — Туржин попятился, но Тихоня как-то вдруг встал между ним и дверью.

— На кого работаешь, засранец? — ласково-ласково спросил он.

— Ты не посмеешь… я… я буду жаловаться…

— Конечно, — на плечо Туржина легла рука Тихони. — Обязательно будешь… вот вернешься и сразу начнешь… а то и вовсе вон, по телефону можно. Дать телефон?

— Н-не н-надо… ты… отпусти! — Туржин вдруг вспомнил, что он выше и сильнее и плечи расправил, вдохновленный этой вот мыслью. Да только впечатления не произвел.

Бекшеев не заметил тычка.

Вовсе движения.

Просто вот Туржин стоял. И вот он согнулся, опираясь рукой на край стола, а вторую прижимая к животу.

— А теперь послушай, заразина ты этакая, — Тихоня сдавил шею, пусть со стороны казалось, что он заботливо поддерживает товарища. А что за горло, так удобнее же ж. — Твое счастье, что надо харей поторговать… ничего-то нового. Все то же, что и вчера. Сходи, по городу прогуляйся. С людями познакомься. Побеседуй. В кабаке каком посиди, выпей… на начальство пожалуйстя. Жаловаться ты ж любишь…

И по плечу похлопал.

А потом и руку убрал.

— А чтоб чего в голову не пришло, скажу… ты ж уже ходил, знакомился. Вчера вот. И рожу свою засветил везде, где можно… так что… наш охотничек тебя заприметил…

Возможно, что и нет.

Или…

В маленьких городках новости разносятся во мгновение ока. Так что о приезде столичных сыщиков знают. Плюс сегодняшнее происшествие на рынке без внимания не останется. Не говоря уже о трупах, в мертвецкую доставленных. И да, если тот, кто затеял игру, ждал гостей, то он их дождался.

И все равно затея Бекшееву не нравилась.

Вот категорически.

— Иди, — Тихоня помог Туржину разогнуться. — Только аккуратней будь. А то вон, шеф волнуется…

Туржин потер горло. И взглядом Тихоню одарил таким, что… тот ответил улыбкой, тоже весьма выразительной. Душевною даже.

— Засранец, — сказал Тихоня, когда за Туржиным дверь открылась. — И крыса. Я многое простить готов, но не это… гони ты его, шеф.

— Погоню. Но… ты можешь ошибаться.

— Могу, — Туржин снова подошел к окну, но встал так, что с улицы его видно не было. — Да не в этот раз… у него бумажничек от сотенных не закрывается. А в чумодане вещички интересные.

— Вроде рубашки?

— Ага. И рубашки… и жилет с полосками. И штиблеты. Белые. Лаковые. С набойками на носу. А бельишко-то, что характерно, старое, застиранное до серости. Местами и штопаное. Как и носки. Чумодан тоже не из новых, обшарпаный. Зато запонки — серебряные. Что? Научился разбираться. Заплатили ему. И относительно недавно… так-то деньжат у него не было, иначе б и бельишко выправил. А он потратился только на то, что на виду. Еще журнал взял, мод. И пальтецо подчеркнул. Кашемировое. С воротником из норки…

— Копаться в чужих вещах неэтично.

— Зато полезно. Вы ж не думаете, шеф, что это ему за информацию заплатили?

Признаться, Бекшеев вообще о подобном не думал.

Но сейчас вынужден был согласиться. Да и какая информация? О том, что задержан очередной безумец? Или подробности? Желтая пресса любит подробности, чтобы всенепременно кровавые и ужасающие. Но… что-то подсказывало, что дело не в этом.

— Думаешь, донос?

— Донос… в лучшем случае. Жалоба. Возможно, выступление свидетелем на дисциплинарной комиссии… только… — Тихоня поглядел мрачно. — Все равно много. За комиссию дали бы сотню или две. Да и ненадежно это. Комиссия. У вас же ж… знакомства.

— На Одинцова намекаешь?

— Прямо говорю. Он там, в верхах… и не он один. Маменька ваша опят же. Да и родственнички иные. Так-то вас с места не сковырнешь. Другое дело, если сами решите уйти. Скажем, по состоянию здоровья.

— Это как-то… чересчур. Не думаешь же ты, что он хотел меня убить?

— Не думаю. Дурак потому что. И это всем видно… да и убивать вас больно морочно. Скандал случится. Расследование. Поиск виновных… нет.

— Тогда… не пойму.

— Добрый вы, — почти умилился Тихоня. — Зачем убивать, когда можно притравить чем, так, чтоб голова болеть стала. Раз, другой… а там уж целители сами, матушки вашей опасаясь, запретят работать. Чтоб не перенапряглись…

— Обнаружат отраву.

— Это если отраву. Вы ж знать должны, что отрава, она не всегда отрава… иногда одному лекарство, а другому — отрава. Или иное воздействие… так что, шеф, гнать его надо.

Он подумал и добавил.

— Сам не уйдет. Деньги взял, так что, пока не отработает… вот поглядите. Завтра мириться придет. И прощения попросит… сквозь зубы, но все одно. Зуб даю. Золотой, за между прочим.

Бекшеев кивнул.

И подумал, что это все-таки чересчур. Да и мало ли… вдруг у парня просто подруга завелась, из числа состоятельных. Или там троюродная бабушка почила, наследство оставив.

Или еще что-то в этом духе…

— Не верите, — вздохнул Тихоня и хотел что-то добавить, но дверь приоткрылась.

— Драсьте! — Васька стянул картуз с головы. — А вы тут? А мне сказали, чтоб вас покликал. Охфицер. Он вас в ресторации ждать будеть…

Ресторация.

В ресторацию Бекшееву не хотелось. Он сегодня в одной уже побывал. Вот только от приглашения отказываться не стоило. Новинский — а сомнений, что это был он — явно желал что-то сказать.

И Бекшеев вздохнул.

— Васька, — Тихоня поманил мальца. — Слушай, а ты Туржина видел? Того, который…

— Занудный и вечно ноет?

— Его самого…

— Ругается, — важно ответил Васька. — Смалит папиросы… городские… я таких не видывал еще. А попросил, так не дал…

Бекшеев поднялся.

Нога опять разнылась. И голова, что характерно, тоже… а ведь и вправду… много есть разных порошков. Взять тот же, что гипотоникам выписывают… в малых дозах… не смертельных если, но давление поднимет. А где давление, там и риск, что поднимется оно слишком высоко.

Инсульт.

Инфаркт… никакого убийства. Просто… состояние здоровья.

— Эй, — Тихоня успел открыть дверь. — Шеф, ну куда ж вы так-то и один… я вот в ресторации не бывал давненько. Васька, а ресторация-то у вас годная тут? Чего дают?

Глава 27

Перемолчка

Над валежником парок — зимовать медведь залег.

Охотничья присказка

Я шла за Михеичем, хотя сама не очень понимала, для чего его провожать-то. Город он, чай, лучше меня знает. Но вот шла.

На рынок.

А он не спешил. Брел себе, то и дело останавливался, с кем-то раскланиваясь, а обо мне будто бы и вовсе забыл. Вот только у рынка остановился, обернулся и поглядел.

В глаза.

И я взгляд не отвела.

Так и стояли, пялились друг на друга. Он вздохнул.

— Девка… а бабского в тебе ничего-то, почитай, и не осталось. Вытравили.

— Вытравили, — призналась я, сдержав порыв послать его, куда подальше. Вместе с жалостью. Только вот жалости в нем не было. — Да и я сама… мести хотела.

И не только её, наверное.

Просто… я так долго шла-шла по тому лесу. И думала, что никогда-то не дойду. А когда дошла, оказалось, что… что никто меня особо и не ждет. Ту, пятнадцатилетнюю девчонку, привыкшую жить в большой семье. И другой семьи мне не выдадут.

И вообще…

— Бывает, — согласился он. — Я от тоже… как узнал.

И замолчал.

— Собачек показать? — поинтересовался Михеич. — Собачки у меня, конечно, не чета твоему зверю…

Откуда?

Он усмехнулся.

— Несет от тебя зверем за версту…

Впору обидится, потому как не пахнет она. И я тоже. Для людей. Но Михеич — не совсем, чтобы человек. И мы оба это знаем.

— А так-то собаки у меня хорошие… знаешь, сколько на них охотников?

— Не знаю.

Не нужны мне его собаки, но и отказаться… мы… мы не родичи. Нет, если хорошенько поискать, то, может, и найдется кто… все мы, если разобраться, в какой-то мере друг другу родней были. Только дальней. Но искать не станем.

Друзья?

Тоже нет.

Единоверцы? Сомневаюсь, что Михеич ходит на капище, а если и ходит, то скорее из желания хоть как-то, хоть чем-то заткнуть пустоту внутри, чем из надежды, что боги откликнутся.

— Много. Ежели погодишь, то покажу. Шкурки от… и мед. Отдать надобно. Ждут люди.

И вправду ждали.

На меня глядели настороженно, пусть и без ненависти, что само по себе неплохо. Только вот шепоток в спину…

— …а при ней зверюга свирепая… людей живьем… и баба…

— …поглянь, какая… в портках. Ни стыда, ни совести…

— …вчера-то иная гуляла, от там сразу видать, что с Петербурху… важная такая…

— …а я говорю, что не он! Ежели б он, разве ж отпустили бы…

— Взятку дал! Соболями! И золото у него! Все знают… небось, в сторожке прикопано…

— …мертвяков поднял себе на службу…

Все же рынок — донельзя интересное место. Столько всего узнать можно. Я вот и семечек прикупила стакан, жирных и черных, лоснящихся. Бабка, пересыпавши семки в кулек из газеты — лицо Его Императорского Величество скрылось внутри — щедро добавила сверху и после соли не пожалела, зачерпнула прямо из банки.

— Вы не слухайте, — отдала она кулек не сразу. — Михеич — мужик хороший. Толковый. У нас он любая за него пошла бы, только б позвал. А он все по жене печалится. Но помогает. Многим помог. Ежели надо, то подпишутся за него…

— Где подпишутся?

— А где надо, — бабка сунула кулек мне в руку. — Там и подпишутся! Ибо нечего!

Спорить я не стала. И Михеича дождалась на лавочке, лузгая те самые семки, которые оказались куда хуже Тихониных. И подгорели, и слабо отдавали прогорклым маслом. Вот же… обидно.

Отсутствовал Михеич недолго.

И появился с тем же мешком.

— А шкурки? — уточнила я.

— Сдал. И шкурки, и мед. А тут от хлеб. У меня-то не выходит. Я пробовал, да на хлеб женская рука надобна.

Это да.

Почему-то вспомнился тот самый сон. Я зябко повела плечами. Просто сон. Обыкновенный. И не надо его в голову брать. Не надо…

— Еще сметана, творожок… — продолжил перечислять Михеич.

— Не тяжело?

— Так… нормально, — мешок, судя по виду изрядного веса, на плечо он закинул с легкостью. — Я ж, может, и не перекидваюсь в зверя-то, но от силушкой боги не обошли.

— А что за золото у тебя припрятано? — я поднялась. — Говорят…

— Тьфу, — сплюнул Михеич. — Бабы… языки без костей. Нет там никакого золота! Нет и не было!

— Да?

Нет, я верю. Будь там золото в самом деле, небось, и волкособы не остановили бы. Перерыли б и дом, и лес.

— Каторжники сбегли пару годов тому. Тут недалече… вроде как везли их, — принялся рассказывать Михеич. Пусть и нехотя, но явно понимая, что не отстану. — То ли к нашим, то ли еще куда… и редкостной погани люди. Охрану на ножи… ну и сами в лес.

— И к тебе приходили?

— А то, — оскалился Михеич. — Только говорю же ж… собачки у меня славные. Там-то их и положил.

— А золото откуда?

— Так сочинили, что не сами по себе они сбегли, а золото прихватив.

— Какое?

— Это ты у них спроси, какое там каторжники золото могли везти, — хмыкнул он и глянул исподлобья. Снова вздохнул. И сказал. — А они ж были уже ж такие… потрепаные. Один вовсе крепко пораненый. И досталось ему прежде. Тогда-то я решил, что это еще конвойные… но может, и не конвойные. Кто их знает. Я покойничков сдал, Шапке бумажки подписал, какие надобно. Вот и все… а золото… не было никакого золота. С прочим же сами разбирайтеся.

— Говорят, что и нашли не всех?

— Один, — сказал Михеич. — Вроде как… мне после всю душу вынули. Шапка сперва, после городенский начальничек все подкатывал, что, мол, я не увидел, не приметил… что больше их приходило. Может, что и больше. Я ж их там, в лесу, не считал. А кого положил, того положил. Тут от как есть… вроде написал, что, мол, один к болотам побег и там сгинул. Правда или нет, это не у меня…

— А собаки твои…

— Вона, — Михеич махнул рукой. — За околицей. Им в городе тяжко. И люди боятся. Хотя чего? Они же ж у меня разумные…

Звери и вправду были… нет, не такие, как Девочка. Но тоже хороши.

Здоровые.

Куда как больше волка. А волков я повидала. Эти и массивнее, и в груди шире. Шерсть опять же косматая, густая, но не свалявшаяся, как оно бывает, когда животина долго без пригляду. У этих шерсть лоснилась.

Блестели клыки.

И языки из пасти вывалились.

— Это ж кто у них мамка-то была? — поинтересовалась я.

Волкособы числом в три смирно сидели и глядели на Михеича с тем восторгом, с которым собака смотрит на хозяина и вожака.

— Так… навроде как из вокодавов. Уши куцые. Резаные. Я-то своим не стал. С чего бы?

Уши у них мягонькие и треугольниками. И если не глядеть на пасти, то выглядели волкособы скорее похожими на небольших упитанных медведей.

Вот старший тихонько тявкнул, косясь на меня.

— Знакомьтеся, — разрешил Михеич, мешок с плеча скидывая. А после заглянул куда-то за забор и вывел оттуда велосипед, правда, о трех колесах и с тележкою, что меж двух задних крепилась.

Волкособ поднялся. Подходил он с опаскою, не спуская взгляда превнимательного. Глаза у него желтые, волчьи, а разум в них — почти и человеческий. Ткнулся носом в ладонь, втянул воздух, запах запоминая, и отступил.

— Велосипед? — спросила я, коснувшись собачьей морды. — В самом деле?

— Так… автомобилю мне куда? Там дорога узенькая, тропа, а не дорога. Не пройдет. Да и дорого это… мы и поменялися. Я автомобилю Аньке отдал, на детали, а Васька мне с этой штуковиной сподмог. Сам нарисовал… толковый парень.

Михеич похлопал велосипед по седлу, прикрытому ярко-желтым вязаным чехлом. И еще бахрома при нем имелась. А ручки тоже обвязаны.

— Бабы, — сказал Михеич, удивление мое видя. — Все не успокоятся никак.

Волкособ оскалился и коротко рявкнул.

— Цыц, — прикрикнул Михеич. — А то ишь… разошелся.

Собаки у него и вправду хорошие, если меня не испугались. А ведь…

— Волчья трава, — я поглядела на одинаковые приоткрытые пасти, на нити слюны и белые клыки. — На них ведь тоже действует?

— А то, — Михеич закрепил мешок в тележке. — Я ж тогда, как голову отыскали, пытался по следу-то… да не вышло.

Он еще раз проверил ремни.

— Погоди, — я остановила Михеича, который вывел уродливый велосипед на дорожку. — Ты… сможешь отвести меня? Туда, где было капище? Раньше?

— Зачем?

— Не знаю. Я… не собираюсь оскорблять богов…

Но и жертв приносить не стану.

— Могу на свое… там, правда, как при отце… да и смысл-то?

— Нет, — я посмотрела на лес. — Надо то… старое… потому что…

Как-то он связан, наш охотник, с той деревней. А еще была женщина, похороненная кем-то по старому обряду, а потом зачем-то перенесенная.

И ощущение, что мне надо туда.

Очень надо.

Михеич раздумывал недолго.

— Добре, — сказал он. — Приходи завтра. По первой росе… и этого своего не тяни. Ни к чему оно… только застудится.

Я кивнула.

Не потяну.

Осталось только как-то убедить Бекшеева, что прогулка по предрассветному лесу — удовольствие сомнительное. И что справлюсь я сама.

— Приду, — пообещала я Михеичу. — Завтра.

А теперь…

Возвращаться? В город? И что там? Бекшеев документами займется, скорее всего пойдет в библиотеку. Тихоня с ним. Хорошо, что вернулся, присмотрит хоть. Софья… с некромантом и Девочкой, тут тоже волноваться не след.

А мне чем заняться?

Хотя…

По рынку погулять, что ли?

* * *

На рынке кипела жизнь. Квохтали куры. По-над плетеными корзинами поднимались змеиные шеи гусей. Головы поворачивались влево-вправо, и клювы раскрывались, тянулись, норовя ухватить потенциальных покупателей за подол. Дедок, дремавший подле гусей, вздрагивал, приоткрывал глаза и снова погружался в полудрему.

Торговали всем.

Птицей вот.

Яйцами, сложенными в коробки, в корзины.

Медом.

И салом, которое выкладывали тут же, подле меда, прямо на прилавках, разве что газеткою застланных. И беловатые бруски, щедро посыпанные солью, остро пахли тмином и перцем. Висели колбасы. Лежали горы каких-то лент, в которых разобраться могла лишь хозяйка. Возвышались те же горы, но уже плетеных корзин.

…на ярмарку меня брали редко. Непоседливая была. То ли дело сестрица. И тиха, и скромна, и от родителей не убегает, чтобы затеряться в толпе. Не клянчит ни петушков на палочке, ни бус…

Петушка я купила. Точь-в-точь, как тот, в котором мне тогда отказали. Яркий, подкрашенный свекловичным соком, да с позолоченным хвостом. И клянусь, он был вкуснее всего-то, что случалось есть прежде. Включая шоколадные конфеты из коронной кондитерской.

— А вы тут чего? — Васька вынырнул из-за телеги, на которой лежали мешки с картошкой. Пусть прошлогоднею, но по уверению хозяина, еще крепкой. — Гуляете?

— Гуляю, — призналась я, слегка смутившись.

Как-то вот… все же при чине, а с петушком.

На палочке.

Васька на него тоже поглядел.

— Хочешь?

Я вдруг вспомнила, какими чудесными казались мне эти вот петушки. И все-то вокруг… орехи, вываренные в меду. И бублики с маковой посыпкой. Зайцы из теста с изюминами-глазками. Сахарные бусы…

И как обидно было, что нельзя купить все и сразу.

Нет, денег отец дал, но…

— Я уже большой, — Васька вытянул нос.

— Так и я немаленькая, — я обернулась, благо, от торговки сахарными петушками мы отошли недалече. И купила одно Ваське. Желтенького. — На, держи.

Он несколько мгновений не мог решиться.

Смотрел.

И переводил взгляд с меня на петушка. С петушка снова на меня.

— Мы, — сказала, — когда-то семьей на ярмарку ездили… в город. Не на такую, на большую, которую осенью устраивали. Там урожай соберут и все такое. Семьей. Отец. Сестра моя… матушка. Да и остальные домашние. Правда, брали меня всего пару раз.

— Почему? — Васька все же решился. И взял. Осторожно так.

— Вредной была. Один раз убежала. Я не нарочно. Мама говорила, чтоб рядом была. Но это ж ярмарка. Столько всего… а я в первый раз и вот так, где-то, кроме родного села. Одно, другое… и сама не поняла, как потерялась.

— Я тоже одного разу потерялся, — признался Васька, разглядывая петушка, явно примеряясь, с чего начать. С хвоста ли, расписанного красным и позолотою, или же с головы. — Только в лесу… когда маленьким был.

— В лес мы с собаками ходили… с собаками если, то не страшно. Выведут. А на ярмарке люди, люди… и все куда-то спешат. Меня дядька нашел. Отцов брат. И матушка потом ругалась. Отец и вовсе выдрал.

Зачем я это говорю?

И кому?

Мальчишке? Одинцов бы сказал, что ему подобная информация не нужна, и вообще этакие откровения допустимы лишь с людьми близкими. А Васька, если разобраться, посторонний.

— А меня Анька… у дуба старого. Я шел, шел и пришел… здоровущий такой! До самого неба! Анька еще сказала, что тут раньше капище было… ну как, до того, как деревню пожгли, но я тогда совсем малым был и не помню ничего. А дуб вот помню.

— Ругалась?

— Неа. Только плакала. Боялась, что меня волки… волков тут много было.

— А теперь?

— А теперь поиздохли. Михеич говорит, что это дурные волки. А которые нормальные, то они сами к человеку не полезут. Да и меня знают.

— Как?

Васька все-таки лизнул петушка.

— Да… обыкновенно. Я ходил глядеть. У них в старом овраге нора. Но я туда не полез. Так… издали. И костей им кинул. Ну, с дома… Анька потом ругалась, но не сильно. Тоже понимает… прежде-то, говорила, что волки этих… ну, из деревни… слухали. И порядок был. А я подумал, что если их, то и меня тоже послухают. Чем я хуже-то?

— Ничем, — губы дрогнули, но я удержала лицо серьезным.

Да и то…

Мальчишка.

И как ему объяснить про богов? Про капище? Про обряды, которые… что? Силой наделяют? Или же дают власть над зверьем, как полагали некоторые? Про кровь? Про то, что дети Волоха, они с живым связаны. А он — просто человек.

Обыкновенный.

Наверняка, крещеный и в церковь заглядывающий. И потому для волков он своим не станет.

— Больше не лезь только, — попросила я.

— Так и Анька сказала… и Генрих. Он тоже баил, что там-то у людей сила была. Особая. Что мечены они были богом. Потому немцы всех язычников и извели. Ну, сразу… чтоб они, стало быть, тайн своих прочим не открыли. Только и без этих тайн победили же ж, — петуху он откусил голову и, зажмурившись, захрустел сахаром.

А я подумала, что разве так можно с леденцами-то? Их надо неспешно есть, смакуя каждый кусок. А он вот…

Хотя мысль интересная.

Не в том плане, что немцы нас так уж боялись. Кого бояться-то? Язычников и без того в Империи осталось немного. Осколки старой веры, уцелевшие, кажется, чудом. И жили-то мы общинами, деревнями и деревеньками… и какие там секреты? То есть, какие-то были, несомненно, но такие ли, что способны переломить ход войны?

Сомневаюсь.

Скорее уж… мы и им казались чуждыми. А может, просто, выселенные к самым границам империи, просто попали под удар.

— А ты, значит, гуляешь? — я отогнала мысли, которые изрядно подпортили вкус петушка.

— Не-а. Мне ваш задание дал, — Васька встрепенулся и огляделся растерянно. — А я его едва не потерял… заболтался…

— Кого?

— Этого вашего. Мордатого. Во, — Васька надул щеки.

— Туржина?

— Ага. Велено приглядывать, но на глаза не попадаться.

Интересно, с чего бы. Хотя…

— Поругалися они, — доверительно произнес Васька. — Я сейчас.

И исчез в толпе. А тоже любопытно, день-то будний, но народу на рынке хватает. Кто вон за яйцами пришел, кто за мясом или рыбою.

— Нормально, — Васька вынырнул с другой стороны. — Пьет он. Туточки…

Идиот. Что еще скажешь.

— А хотите… — Васькины глаза загорелись. — Я вас с сестрой познакомлю?

Не то, чтобы мне так уж хотелось. Но я кивнула.

Отчего бы и нет?

Глава 28

Баламут

«Иная гончая, пусть и хороших кровей, бывает на диво бестолкова. Метлива, суетлива, неспособна встать на след и держать его. Она носится, подает голос попусту, и тем самым зачастую путает иных собак. И не зря такую от в народе прозывают баламутом»

«Охотничьи записки графа Острожского о собаках, выборе их и воспитании»

Ресторация занимала почти весь этаж весьма солидного сооружения. Вывеска на нем гласила, что Бекшеев имеет честь лицезреть гостиницу «Метрополь». И ресторация при ней носила такое же название. Правда, на том всякое сходство со столичным «Метрополем» и заканчивалось.

Ни тебе швейцара в ливрее.

Ни мраморного пола с мраморными же колоннами. Ни услужливого полового, который принял бы гостей, чтобы препроводить их к столику, заодно уж перечисливши сегодняшнее меню.

Нет, было довольно просторно.

Чисто.

И половой появился, смеривши Бекшеева тем самым характерным взглядом, от которого не ускользнут ни стоимость костюмной ткани, ни качество пошива, ни состояние башмаков с часами. И верно, решивши, что Бекшеев — человек солидный, половой подобрел.

Даже улыбку изобразил.

— Нас тут ждут, — сказал Бекшеев. — Новинский, кажется…

— Да, да… — улыбка стала шире, искренней. — Конечно… прошу за мной. В кабинет-с.

А вот то, что пришлось подниматься, не порадовало. Новинский мог бы и внизу столик занять, все одно в ресторации почти пусто. Но нет, Новинский облюбовал один из кабинетов на втором этаже. Отделанный алым бархатом, украшенный зеркалами да позолоченными статуэтками, тот был роскошен.

Некогда.

На тканях и позолоте сэкономили, и ныне зеркала старательно, словно с издевкой, подчеркивали и множили потертости на ткани, пятна и пошлый медный блеск, что прорывался сквозь позолоту этакими проплешинами.

— Доброго дня, — Новинский задержался взглядом на Тихоне.

— А я… пожалуй, внизу посижу, — тот все правильно понял. — Если не возражаете.

— Не возражаю, — Бекшеев опустился на диванчик.

Снова слишком уж низкий.

Чересчур мягкий. В такой проваливаешься. На нем лежать удобно, уподобившись римскому патрицию, но никак не сидеть, серьезные беседы беседуя.

— Извините, — Новинский смутился. — Как-то не подумал…

Ногу прострелило болью. Но Бекшеев кивнул.

— Ничего страшного. Так что вам… дозволено сообщить?

— Может, обед…

— Я уже.

— Слышал, — кивнул Новинский. — Как встреча прошла?

— Довольно познавательно.

Только все равно информации недостаточно. Впрочем, Зима права. Её никогда не бывает достаточно.

— Кофе? Все ж таки как-то… — Новинский развел руками. — За пустым столом… или чего покрепче?

— Кофе. От покрепче вынужден воздержаться.

— Понимаю… мне настоятельно рекомендовали сотрудничать. В полном объеме… в том, что доступен мне. Не стоит обманываться, знаю я не так и много. Принцип такой вот… вся полнота информации… выше.

Он ошибся. И выше всей полноты информации не было. И вправду принцип. И тех, кто этой полнотой обладает, единицы.

Кофе принесли быстро.

И к нему — серебряную сахарницу, кувшин для сливок и массивное блюдо со сладостями.

Проводив полового взглядом, Новинский все ж заговорил.

— Проблема в том, что и рассказывать особо нечего… так вот, изначально я был поставлен присматривать.

— За Бахтиным?

— И за ним. И за лабораторией. Все же ученые порой весьма дезорганизованы, даже если числятся военными… тот еще… контингент. Не известно, честно говоря, с которым проблем больше. Так вот…

Он постучал ногтем по столу.

А кофе сварили неплохой. Крепкий. Черный. Сдобрили корицей и, кажется, гвоздикой.

— Начиналось все именно как исследовательская лаборатория. Пытались понять, каким образом у них там вышло пробудить способности у людей, у которых этих способностей нет… впрочем, вскоре выяснилось, что пробудить-то пробудили, но…

— Ненадолго?

— Как сказать… знаю, отдельные экземпляры живы и по сей день. Там, — Новинский качнул головой. — Но в большинстве случаев смерть наступала быстро. Когда через пару недель, когда через пару месяцев. Вроде бы отдельные экземпляры умудрялись продержаться год или два, но это и вправду единичные случаи. Исключительные. И главное, речь не об истощении энергетическом, нет… умники наши любили поболтать.

А он слушал.

И как бы отвратно это ни звучало, работа у Новинского такая, слушать.

— Кто-то из ваших… в смысле, аналитиков, занимался сведением итогов. Я знаю, что были смерти от инсульта. Инфаркта. Легочной эмболии… или вот опухоли. Много всяких, причем развивающихся очень быстро. Даже если заметить и удалить конкретную опухоль, то вскоре появляется новая… словно сам организм препятствует этакому насильственному в себя вмешательству.

— Я пока жив.

— И ваша… — Новинский замялся, не зная, как сказать. — Заместитель. И её подруга…

Он тоже успел получить информацию.

— Но скорее потому, что вы все изначально обладали даром. Ему лишь помогали раскрыться, да и то… как сказал один из моих подопечных, так помогали, что…

Инсульт уже был.

И чего ждать-то? Инфаркта? Легочной эмболии? Опухоли?

— Напугал? — поинтересовался Новинский, чашку поднимая.

— Нет.

— По таким как вы, однозначного мнения нет. Но это мы отошли… так вот, было указание сосредоточиться на отработке существующей системы. На доведении её до идеала или максимального приближения к идеалу. Отсюда и конкретные задачи. Улучшение методов очистки сырья и исходного продукта. Выявление оптимальных концентраций… факторов влияния и все такое. Обычная рутинная работа.

В которой Новинский, как бы ни скромничал он, разбирался.

— Постепенно и это сошло на нет… точнее основные разработки… доразработки и испытания были перенесены.

Что весьма разумно.

— Умники тоже большею частью отбыли. Что им делать, когда тут по сути только и осталась, что оборудование. Честно, надеялся, что и его вывезут. Но сочли нерентабельным. Что-то там тонкое, хрупкое и сложнонастраиваемое, что без особой нужды лучше не трогать.

От кофе на языке оставался легкий привкус шоколада.

— Так что в очередной раз перепрофилировали, уже на производство. Нам поставляют сырец из альбитовой пыли и еще чего-то там. Мы используем аппаратуру, чтобы не простаивала. Выдаем продукт, который отправляем обратно. Вроде бы… и это закрыть хотят. Что-то там или нашли, или открыли… хотя пока не точно. Слухи.

И Новинский поглядел на Бекшеева, словно ожидая подтверждения.

— Месторождение альбита. На Дальнем.

Это не из числа государственных секретов.

— Там… естественный уровень энергии высок.

— Понятно… в общем, в последние годы все было уныло и тихо. Из умников остался второй эшелон, если не третий. Те, у кого ни мозгов, чтобы выдающихся, ни связей…

— А карьеру двигать надо.

— Именно.

И ради карьеры подписывают соглашение. Служат Императору и Родине где-нибудь в тихом спокойном месте, делая то, что должно, и не задавая лишних вопросов.

Зато и выслуга идет.

И звание будет.

Научное в том числе, поскольку Особому отделу нужны не только гении. Кому-то и пробирки мыть надо, и прочими, далекими от высоких дум, но весьма важными делами, заниматься.

— Честно говоря, то еще болото… — признался Новинский. — Сложно с теми, кто не военный. В части-то все отлично. Бахтин на своем месте… и не думайте, это не останется без внимания. Таких людей, как он, немного. Их беречь надо. И будем беречь…

— Рад за него. Он знает?

— Обо мне? Скажем так… он достаточно умен, чтобы не задавать ненужных вопросов. И достаточно наблюдателен, чтобы подмечать кое-какие детали. За учеными в городе присматривал мой коллега… беспокойный народ. Это солдат можно оправить траву красить или плац мести, или еще чем занять. А эти… у всех одинаково. Сперва трясутся от страха, думая, что влезли во что-то там важно-секретное. Потом надеются совершить открытие, продвинуться выше, дальше. Вписать имя в скрижали науки и все такое… потом понимают, что не совершат. Страх уходит. Остается рутина и тоска.

— Почему их вообще за пределы части выпускают?

— Так… условия, — развел руками Никонов. — Гражданские по сути специалисты и все такое… к тому же уровень секретности понизили. Ну и в целом…

Значит, ошибся Бекшеев. Нет никакой чужой игры. Одни лишь издержки координации, точнее её отсутствия.

— Сперва-то жили там, в части. Но возмущаться начали… скучно им. Душа простора просит, психика страдает и мы тоже. Эти спирт в лаборатории гнать повадились. Солдат спаивать. Контингент опять же. Или вовсе… и было принято решение. Клятвы-то на них висят, никуда не делись… и говорю же, в городе за ними приглядывает мой коллега. Приглядывал.

— И куда делся?

— Так… пропал в декабре… и полагаю, его вы и нашли. Вчера, — Новинский одним глотком допил кофе и скривился. — Поймите, мы ведь тоже люди… и тоже эта вот рутина. Добивает. Он был неплохим парнем. Но все мечтал себя показать… если у ученых — открытие, то у нас…

— Подвиг?

И свои скрижали, пусть не науки, но служения.

— Вроде того… шпиона там поймать. Заговор раскрыть. Или утечку данных предотвратить. Хоть что-то сделать… а тут тухнешь день за днем, месяц за месяцем. И начинаешь думать, что начальство-то твое, высокое, о тебе вовсе забыло. Что даже если ты сдохнешь завтра, оно лишь удивится, что был такой… в общем, однажды он сказал, что есть утечка. Только не информации. Что кто-то из его подопечных явно поглядывает на ту сторону.

— Он должен был доложить.

— Должен. И доложил. Мне, — вздохнул Новинский. — И я был должен… только…

Тоска.

Рутина.

День за днем. Солдаты, часть и работа, которая кажется не особо нужной. А душе хочется чего-нибудь этакого… славно-победоносного. Чтобы встряхнуться. И медаль получить. Или хотя бы перевод.

— Он умел убеждать, Славка предложил взять фигуранта под колпак. Присмотреть… оформить все, как оперативную разработку… можно ведь и не подавать. Мои полномочия позволяли принять решение.

И Новинский принял.

— Тем более, что речь шла не о продаже секретов…

— Стимулятора?

— Да. Оказалось, что все эти аппараты, которые там, в бункере, конечно, полезны, но можно и без них обойтись. Не на коленке, само собой, но… почти уже. Славка… он стал для них своим. Завсегдатай ресторации. Игрок. И выпить любил. Спорщик. Такой, душевный парень… вроде как купец, который дела ведет, но какие — не понятно… намекал на ту сторону. Здесь много, кто незаконной торговлей пробивается.

— И не мешаете?

— А зачем? — Новинский стянул с блюда горсть жареных орехов. — Во-первых, задача мне поставлена совсем другая. И если полезу тут порядки наводить, то никто не похвалит. Во-вторых, здесь и так порядок… уровень преступности пониже будет, чем во многих других городах.

Только заслуга тут не Новинского, а Егорки-Василька.

— В-третьих… нам нужна информация. И от тех, кто бывает по ту сторону… вот Славка с ними и завязан был. А потому и слили ему, когда один из наших решил обогатиться, найти покупателя на особый товар. Сперва образец, потом… партию, чтоб доказать, что способен изготавливать в более-менее приличных количествах. Там и самого себя передать… идиот.

— Почему?

— Потому… ему ж, умнику этому, как казалось? Он им производство налаживает, а его берегут, холют, лелеют и ублажают всячески. По три раза на дню. Дворец поставят. Степень дадут научную, признание и чего там еще душе надо…

А на самом деле будет в лучшем случае закрытый дом с надсмотрщиком, который станет беречь ценное приобретение. В худшем… если процесс запустят так, чтобы для поддержания его не требовалось стороннее участие…

Свидетелей никто не любит.

— Славка и решил сыграть по-крупному. Найти покупателей. Устроить встречу… а там и взять… или наладить контакт на дальнейшую разработку.

— И вы…

— Дал себя уговорить. Это… и вправду был шанс. Выбраться. Куда-нибудь… из болота этого… леса, леса… болото. Деревня сожженная. Меня уже тошнит от всего этого.

Новинский разжал кулаки.

— Извините… наши умники говорят, что даже под защитой, но поле пробивает. Меняется тонкая структура и что-то такое вот… последний вообще писал об эмоциональной нестабильности. У нас уровень суицидов среди солдат втрое против обычного был… поэтому и меняют личный состав каждые полгода. Мы же с Бахтиным вроде бы как опытные. И медосмотры проходим. И менталисты чистят… а вот… все одно. Иногда глянешь в окошко, и в голове мысль, что, может, петля — не самый худший выход. А то и интересно становится, что там, на той стороне-то… одного раза очнулся с пистолетом в руке. И зачем достал? Для чего? Надеюсь, все же закроют, а то ведь в другой раз могу и не очнуться. Так вот. Славка сам пошел на встречу. Хотел метки кинуть, проследить там, проконтролировать… проводника нанял. Василек гарантировал мирные переговоры.

— Почему деревню выбрали?

— Та сторона не хотела в городе рожами светить. Ну а мы — через границу лезть… вот и предложили. Мне это не нравилось. Думал, тоже пойти, но… это не по инструкции.

И хорошо, что не пошел. Небось, сейчас не отпускает мысль, что, если бы Новинский сунулся, там, в доме, нашли бы и его труп. Точно, не отпускает. По лицу видно.

— Ушли и сгинули. Как не бывало. Василек засуетился, стало быть, его человек пропал… мне пришлось докладывать.

Он поморщился.

Там, наверху, явно не похвалили за такую самодеятельность, если не сказать больше.

— Выговор, — пояснил Новинский. — В личное дело.

— А этого вашего…

— Варщика? Убрали по-тихому. Официально — перевели. Неофициально… не знаю.

Выговор — это, если подумать, весьма себе легко.

— Было бы кем меня заменить, — усмехнулся Новинский. — И я бы под трибунал пошел. Сейчас вот… до конца мне тут торчать. Одна надежда, что и вправду расформируют.

Или Бекшеев найдет убийцу.

И тогда… тогда все зависит от того, как именно все представить. И шанс реабилитироваться у Новинского высок. Не говоря уже о прочем.

Так что…

— Поэтому я с вами. Чем могу, помогу. Только могу я не так и много.

— Ученые, — Бекшеев прикрыл глаза. — Мог кто-то из них… не кто-то…

Дар иногда срабатывал своеобразно.

— Варщик?

— Он. Мог реализовывать свое зелье? Скажем, продолжить эксперименты, но уже не в части? Хотя бы чтобы убедиться, что зелье работает?

Новинский задумался и серьезно. И думал довольно долго, прежде чем ответить:

— Не знаю… возможно… подотчетный контингент возможности покинуть территорию части не имел. Здесь все строго. Каждая смерть заверяется… и не одним человеком. Освидетельствование. Вскрытие. Сопутствующие протоколы. Акты утилизации… главное, что комиссия…

Верно.

Если один человек может подделать и протокол, и акт, то с комиссией сложнее. Да и… зачем? Варили препарат вне стен лаборатории. Соответственно, и испытывать могли тоже вне этих стен.

— А вот тут… случаев, которые привлекли бы внимание, не было. Ни выбросов силы стихийных, ни магов вдруг… ни смертей необычных. Все в рамках. Ну, кроме этих пропавших…

— Контакты варщика? И в целом данные, — сказал Бекшеев. — Мне нужны данные. Фамилия. Биография краткая… с кем он здесь дело имел… не мне вас учить.

— Понимаю, — Новинский вытащил из портфеля кожаную папку, которую и протянул. — Вот. Только… большинство фигурантов, которые были причастны к созданию подпольной лаборатории… как бы…

— Зачищены?

— Именно. А из остальных… там ничего интересного. Торговцы и торговки. Проститутки… что? Все мы люди… сожительница у него тоже одно время была, но не сошлись характерами… и знать она ничего особо не знала. Проверяли.

— Здесь…

— Все, что есть… что удалось найти и в принципе, — подтвердил Новинский. — Буду рад, если что-то да поможет…

Он с раздражением закинул в рот орешки.

— Вы кофе пейте-то… в этой глуши только и остается, что пить. В лучшем случае кофе, хотя… может, если в лучшем, то и не кофе. Но мне только он и остается. Второй ошибки не простят.

Глава 29

Жесткая тропа

«В мире современном, где женщине дозволено много больше, нежели прежде, иные неразумные особы вовсе готовы позабыть об истинном призвании своем. И, одурманенные этою свободой, они со смехом отвергают вековые ценности, низводя высокую роль женщины…»

Из речи княгини Зарецкой пред выпускницами Смольного института.

— Ань, а Ань… — Васька запрыгнул в почти пустую телегу. — А чего? Все, да?

Телега примостилась у неказистого строения, в каком-то закутке, где найти её было довольно сложно. Хотя, судя по всему, данное обстоятельство ничуть не смущало хозяйку.

— Все, — хмуро произнесла она.

Брат и сестра?

Похожи, пожалуй, еще меньше, чем мы с Софьей. Хотя мы-то точно не сестры, что бы там кто ни говорил. А эта… невысокая, коренастая и широкоплечая.

Мужская одежда смотрелась на ней вполне органично.

Разве что шелковый шарфик выбивался. Старенький, застиранный до того, что исходный цвет его почти исчез, осталась лишь эта вот блеклость.

Каким он был?

Голубым?

Зеленым?

В цвет глаз. Глаза у Анны хороши. Яркие, выразительные. Только взгляд недобрый.

— Зима, — представилась я.

— Анна, — Анна говорила негромко. — Сестра… этого вот… олуха.

И губы её тронула улыбка. И лицо это, уставшее, с ранними морщинами, вдруг разом помолодело, посветлело.

— Я не олух! — возмутился Васька. — Я… между прочим… делом занимаюся! Важным! Помогаю в расследовании…

Анна вздохнула.

— Сходи-ка, — она смерила Ваську взглядом. — К Корнеичу, он говорил, что морква есть старая, негодная. Дать обещался…

— Ага, — Васька кивнул и также легко перемахнул. — А репу брать, если чего?

— Все бери. Это свиньям, — пояснила Анна. — Они все сожрут, а весна… хотя уже и нормально. Сложнее всего ранняя, когда и припасов почти не остается, и зелени еще нет…

Щека её дернулась, едва заметно…

— Это да, — соглашаюсь. — Хоть землю жри…

— Кору лучше. Или почки. Почки, которые просыпаются, можно жевать. Вкусные даже. Мох еще… с мукой если, то и хлеб… — она замолчала. — Извините.

— Тяжело пришлось?

Она ведь моего возраста? Или ненамного моложе? И войну видела, пусть не ту, по линии фронта, где кровь, грязь и смерть, другую, но… у нее тоже были. Свои. Кровь, грязь и смерть.

И потому видим мы друг друга.

И Ваську.

— Вы… и вправду… искать прибыли? — осведомилась она, подхватывая с земли мешок. — Это зерно. Прикупила старое, прошлого года. Запрелось слегка. Для людей уже не годно, а если для свиней, то ничего. Эти все сожрут.

— Прибыли, — говорю и подхватываю второй мешок.

А тяжелые.

Зерно и без того нелегкое, а влажное, подпревшее — от мешка исходит характерный нехороший дух. Мелькнула мысль, что такое отец и свиньям бы не дал. Хотя… тогда времена были иные.

И теперь.

— Понимаю, — Анна кривовато усмехнулась. — Его бы вовсе… выбросить. Но… тут не принято выбрасывать. Так что… я вон кости взамен привожу. Сало иногда… а мне вот в ответ тоже, чего на стол не годно…

Мешки она ворочала, укладывая в одной ей известном порядке.

— Вы же не в городе живете?

— Нет. Хутор… родители ставили. Раньше… большой был. Дом. В два этажа. Каменный, — она прикрыла глаза, явно пытаясь успокоиться. — А потом…

— Погибли?

Неуместное любопытство. Лишнее. И мне бы проявить тактичность.

— Отца… расстреляли… сперва пришли… дом забрали… скотину… на пропитание. Сунули… марки их, мол, компенсация… толку-то… нас в сарай, к скотине… там и жили. Мама… потом умерла. Сестры тоже… зимой еще. А я вот…

Анна рванула мешок.

— Выжила.

— Извините.

— Ничего, — она тряхнула головой. А ведь и волосы обрезает коротко, едва ли не под корень. И те, уже тронутые сединой, топорщатся. — Тут… все про это знают. И расскажут, думаю… много чего расскажут. Меня не сильно жалу.

Мешки вдруг начали разъезжаться, и я едва успела придержать.

— Чтоб тебя… — Анна выругалась. — Прости. Не люблю… вспоминать. Ваське вот повезло… мелкий… и не помнит ничего, почти… разве что тощий вон. И до сих пор ест, как не в себя… но живой. Потом, как немцы ушли, стало хуже. Они нас хоть как-то подкармливали, а… дом пустой, топить нечем.

Она опять стала перебирать эти вот, немногие мешки, явно в действиях своих находя успокоение.

— Но это уже давно было. Теперь-то все наладилось…

Сказала она.

А я не поверила. Ни на мгновенье.

Но кивнула.

И уточнила.

— А ты на хуторе, случайно, не видела ничего… такого? Или слышала, может? В лесу вот…

— Не-а, — Анька распрямилась, упираясь руками в спину. — И не слышала, и не видела. Да и как… мы ж первым делом забор поставили. Еще когда я пленных взяла. Повезло тогда. Крепкие мужики… спокойные…

— Не боялась, что они тебя… того?

Все же народ среди пленных всякий был. А справиться с одной бабой да мальчишкой куда проще, чем с охраной лагеря.

— Не особо… было с кем… поговорить.

Сказала в сторону как-то так, странно.

— Ко мне тихие пошли. Я их кормила, как могла. И не лютовала на работу. Они работали. Вот забор и соорудили. Времена-то неспокойные… у меня, конечно, ружье…

И стрелять она умеет.

И сомневаться, в случае чего, не станет.

— Но с забором надежней. Так и стоит. Ну и гулять мне некогда. Свиньи там… гуси вот еще. Гуси, если что, лучше собаки дом сторожат…

— А собаки у вас не приживаются. Васька сказал.

— Болтун он, — нахмурилась Анна. — Но… да… пару заводила, так… сбегали. Лес же. Вот и тянет… собаки, они от волков мало отличные. Васька же…

Она замолчала, пытаясь подобрать нужные слова.

— Не нравится, что он в полиции?

— И да… и нет… он же ж толковый. Сообразительный. Читать вон сходу выучился. Считает… в школу хотела устроить, а он уперся. Когда школа, когда помогать надо. Я ему толкую, что надо, чтоб школа, образование. Аттестат. А он… неспокойный. И драться повадился. Пришлось забирать. Сговорились, теперь по вечерам ходит. К учительнице одной тут… хорошая женщина. Добрая. И Ваську жалеет…

Анна спрыгнула с телеги. И только тогда косматый конь, в нее запряженный, очнулся от дремы, повернул голову к хозяйке.

— Тише, — Анна похлопала его по боку, и конь снова закрыл глаза. — Старый уже… Васька… он к людям тянется. Болтун еще тот… и полиция… я говорю, чтоб учиться ехал. В Городню. Там же училища есть. Он на механика хочет… и в полиции остаться тоже хочет.

— А ты нет?

— Нет. Ладно бы… нормальною была, так нет же… Шапка… прости, Шапошников, он ведь… скользкий, что угорь. Из любого дерьма, не замаравшись, выползет. А Васька… другой. Наивный. Прямой… так что… не место ему тут.

И на меня глядит, ожидая, что скажу.

Ничего. Потому что понимаю её распрекрасно. Полиция — это не только и не столько работа, сколько Шапошников с его взятками и темными делами, в которые Ваську со временем втянут, потому как невозможно, чтобы не втянули.

И Анна это знает.

И не нравится ей.

Как не нравится и нынешнее дело.

— Васька водителем разве что… — говорю, понимая, что вряд ли это успокоит. — Аттестат и вправду нужен.

У меня вот нет.

Точнее не было. Какой аттестат? И свекровь моя бывшая, узнав о том, пришла в ужас. Поэтому аттестат мне все же выправили. Лежит где-то он… изменил ли он мою жизнь?

Нисколько.

Но и не мешает. Есть и пусть себе.

— Вот ему и скажи, — буркнула Анна, теряя к разговору всякий интерес.

— Скажу.

— И чтоб учился.

— Тоже скажу.

— И что я не пропаду тут одна…

Она и вправду не пропадет, эта женщина, которая пережила не только войну, но и мир…

— И это скажу.

И ясно, что разговор этот странный подходит к концу. И вежливо было бы попрощаться, а лучше найти неотложную причину, которая не позволяет продолжить беседу.

Так, чтобы вежливо.

Меня ведь учили.

Только наука явно из головы да вылетела.

— Вы же бывали в деревне? Раньше, до того, как её сожгли?

Кивок.

И снова дергается щека. И пальцы касаются её, осторожно так, точно проверяя, на месте ли.

— Мама… была… родом…

Вдох.

И выдох.

— Когда отца встретила, ушла… отпускать не хотели, она и поругалась со всеми. И долго… до самой войны почти… а потом война. Эти вот…

Война — веский повод прекратить ссору. И вспомнить, что у тебя есть родичи. И они, верно, тоже вспомнили… война ведь не сразу пришла. Хотя тоже странно. Менск от границы дальше, чем Городня. И должны были ударить с этой вот стороны, но… то ли имперских крепостей, поставленных еще в ту, первую войну, опасались[8], то ли по иной какой причине, но сюда война пришла позже.

Хотя все одно пришла.

— И мы… ходили… я… сестры… сестры там… — она сглотнула. — Я… не хочу говорит. Не хочу!

Это было почти криком.

— Анна? — в переулок заглянул мужчина. — Анна? Все есть хорошо?

Генрих? Васька о нем упоминал. Тот самый пленный, выкупленный за пару свиных туш, и решивший не возвращаться.

А чем не кандидат?

Хотя… нет, не кандидат. Высок, да, но при этом сутул и горбится. И все еще худ до того, что кажется вырезанным из тонкой пожелтевшей бумаги. Его губы оттопырены, как и уши. Седые волосы пострижены коротко и неровно. Старая шинель висит на нем, что на вешалке. Она слишком широка, но в то же время рукава коротковаты. И из них торчат длинные тонкие руки.

Мог ли этот человек… убивать?

Местные леса?

За те годы, что он тут провел, леса мог бы и изучить.

— Все хорошо, — Анна быстро взяла себя в руки. — Знакомься. Это Зима…

Глаза у него чуть навыкате. И желтоватые, звериные. И взгляд такой же, звериный, настороженный. Генрих горбится еще сильнее.

И пятится.

— А это Генрих, мой… помощник. Васька там потерялся? Отправила за морковкой, а он, зараза этакая, опять отвлекся, — теперь голос Анны звучит нарочито бодро и даже весело. Только веселье это искусственное, как цветы, которые делают из бумаги.

— Доброго дня.

Руку не протягиваю. Да и он свои прячет в карманах шинели.

Враг?

Я ведь убивала их. Таких вот. И не таких. Всяких и разных. Толстых, худых, больных и здоровых… а он болен. Я чую запах. Хозяйственного мыла, крепкого табака и болезни. И Генрих, явно собираясь ответить, вдруг заходится в кашле. Он сгибается почти пополам, и кашляет долго, натужно. Так, словно того и гляди выплюнет изодранные легкие на мостовую.

— И… из-свините, — говорит он хрипло, когда кашель унимается. И рот вытирает ладонью, глядя на неё украдкой.

— Туберкулез? — уточняю я.

— Чахотка, — поправляет Анна.

— К целителю надо…

Она скалится.

И я понимаю.

Надо. И к целителю, и на море, чтобы отдых с прогулками по хвойным лесам. Покой. Тишина… только… это дорого.

И целители.

И леса с морем. А еще есть работа, с которой Анна одна не справится, даже если вдруг найдутся в хозяйстве деньги. А их явно мало. Сама она вон, в старой одежде, да и ботинки не новые, но… если даже найдутся, то как она? Одна? Да со свиньями?

Никак.

Вот и придется Ваську требовать, чтобы бросал и работу свою, и вечерние визиты к учительнице, которая обещала помочь с аттестатом. И саму мечту о светлом будущем, в котором у него диплом и нормальная работа. И между братом и этим вот, пусть ставшим своим или почти своим, человеком, Анна выберет брата.

— Михеич травы приносит. Мед. И жира барсучьего дал, грудь растирать, — все же пояснила она. — А целитель… откуда тут целители… в Городню вон ездили…

Вздох.

— Дальше все равно не пустят. У него паспорт с ограничением. Синий.

Я киваю, понимая, о чем речь. Об имперском паспорте, который выдавали военнопленным, что решили остаться на территории империи. И паспорт этот говорил, что вне места регистрации Генриху можно появляться лишь в сопровождении поручителя.

— Целитель сказал, что… форма такая. Тяжкая. Не поддается воздействию… сказал, что пару месяцев ему осталось. А он вон… третий год уже как. Михеич хорошие травы собирает. И жир. Барсучий жир, если растирать, то полезен… еще печень сырая, гусиная. Мы гусей завели… да…

Генрих молчит.

Но не сводит взгляда с меня. Я смотрю на него.

Враг?

Больше нет.

Друг? Это уж точно вряд ли. Не в этой жизни. Ненависти во мне больше нет, и уже от самого факта её отсутствия дышать становится легче. Но и принять его я не готова. И помогать… я ведь могу. Написать той же Бекшеевой… попросить найти место… Одинцов и паспорт бы сменил.

Могу.

Но не стану.

Генрих решается нас обойти. И подходит к телеге, проверяет упряжь, сосредоточенно, демонстрируя, что только она ему и интересна.

— А вы сами… не боитесь тоже… заболеть?

Анна рассмеялась.

А потом ответила:

— Боги… не допустят.

Глава 30

Малик

«Выбирая охотничью собаку, первым делом смотреть следует изучить бумаги ея. Многие говорят, что и без бумаг можно купить хорошую собаку, что породу ея можно установить по морде, глазам аль иным каким приметам. Однако скажу так, что, конечно, случается, что…»

О выборе и покупке борзых щенков, статья барона Вертинского

Туржин не уехал, о чем доложил Тихоня, этак, словно бы невзначай. А после и сам Туржин появился. Рано так, едва ли не одновременно с Бекшеевым. От него тянуло перегаром, запах которого Туржин честно пытался скрыть, полив себя туалетной водой с хвойным ароматом. И этот хвойный аромат, тяжелый, густой — право слово, перегар переносился бы легче — тотчас наполнил кабинет.

— Это… — Туржин глядел исподлобья. — Прошу прощения. Был не прав. Готов… служить.

Видно было, что признание это далось нелегко.

И отправить бы.

Подальше.

Потому что и вправду взгляд цеплялся за несоответствия. Те самые штиблеты с узкими носами, безумно неудобные — Бекшеев тоже имел за собой грех, поддался моде — и совершенно в нынешних условиях неуместные.

Часы, чуть прикрытые манжетой рубашки.

И сальный край на этой вот манжете. Тут же — запонки, то ли серебряные, то ли посеребренные.

— Рад, — Бекшеев надеялся, что прозвучало именно так, как должно, — с полным безразличием. — В таком случае, будьте добры пройтись по адресам. Мне нужно побеседовать с указанными людьми, а вчера они не изволили явиться.

Адреса и имена Тихоня выписал.

И бумажку вручил.

— Я… — Туржин бумажку взял, глянул и вздохнул тяжелее прочего. — Согласен. Я… тут подумал… надо… проявить сознательность. Долг. И все такое…

Надо будет уточнить, с кем он созванивался.

— И понимаю теперь, что был неправ, — Туржин чихнул и вытер нос кулаком. — Во, правду сказал. Так вот… что-то думал, думал… если ж мы его возьмем, то награда будет?

— Медаль дадут, — щедро пообещал Тихоня. — А может, даже орден. И премию выпишут…

— Ага, — Туржин произнес это как-то кисло, то ли не веря в возможность этакого счастья, то ли не нужны ему были ни премия, ни медаль с орденом. — Так что… готов я. Поспособствовать. Всячески.

— Отлично, — Бекшеев кивнул. — Рад… что ваша сознательность повысилась…

Вот братец старший умел говорить, чтобы красиво, с задором и долго, а главное, смысл, сколь ни улавливай, а ускользнет. Даром, что политик.

У Бекшеева так никогда не выходило.

— И верю, что с вашей помощью у нас… получится… остановить этого монстра.

Осталось руку пожать.

И Туржин её протянул. Тихоня скользнул между ним и Бекшеевым и в руку эту вцепился радостно.

— Я знал, Серега! — воскликнул он пылко. — Что ты не зассанец, а настоящий мужик!

И ладонь сдавил так, что Туржина перекосило. А Тихоня руку тряс, не ослабляя хватки.

— Теперь точно покажем… ты, главное, в лес идти не соглашайся. Если вдруг сядешь пить, а тут, скажем, бабень какая-то припорхнет и давай тебя соблазнять, то не поддавайся!

И в глаза глядит, неотрывно.

— И не иди с нею! И не с нею… ни с кем в лес ни ходи, ясно?!

Кивок.

И сдавленное.

— Пусти.

— А… извини. Эт я от радости! Вчера ты меня огорчил… — Тихоня хлопнул Туржина по плечу и, руку перекинув через это самое плечо, потянул к выходу. — А сегодня… оно-то понятно, со всеми случается… ты листик-то возьми. И вправду обойди, послушай, о чем люди говорят… пригласи вот на поговорить. Главное, поубедительней, а то ж еще не поверит. Ну, этот… следит наверняка.

— Следит? — донеслось из-за двери.

— А то… иначе откуда он знал бы… так что работаем… или делаем вид…

Голос Тихони слабел.

Да и дверь закрылась. А Бекшеев поймал-таки мысль. Откуда и вправду? Нет, городок-то маленький, тут ничего не скажешь. И новости в нем должны разноситься быстро, не говоря уже о сплетнях. Но все-таки… откуда?

Ладно, мужики.

Будучи местным, охотник знал бы их… и выбирал.

— Извините, — в дверь постучали, а затем она открылась, очень осторожно. — Это… я…

Точно.

Секретарь. Бекшеев ведь вчера договорился о помощи.

Сегодня на женщине белая блузка по довоенной еще моде, с пышным рукавом и воротником-жабо, который принято было подкалывать брошью. Но брошь то ли потерялась, то ли ушла в лавку старьевщика, в обмен на иные, куда более нужные вещи.

А блузка вот осталась.

Почти белая, с заломами.

И юбка к ней, длинная, в пол.

Волосы женщина зачесала гладко, но теперь седина в них казалась почти узором.

— Если, конечно, вы не передумали… — в глазах её страх, потому что вдруг да и вправду Бекшеев передумал.

Она ведь уже договорилась об отпуске.

И наверняка, договариваться было нелегко.

— Доброго дня, — Бекшеев неловко поднялся навстречу.

Зима вот ушла.

Вчера еще предупредила, чтоб утром не ждал, что у нее дело есть, важное. А какое — не уточнила. И теперь мучила… нет, не ревность. С чего бы ревновать человека, прав на которого ты не имеешь? Скорее уж беспокойство. И то, что с нею Девочка отправилась, ничуть не унимало тревогу.

И обиду.

Откуда эти тайны вот? И почему его не позвала? Могла бы… а она не позвала. Бросила. С бумагами этими, с Туржиным, который явно на что-то надеялся, но не понять на что.

— Рад, что вы пришли… пока, к сожалению, поставить вас в штат не получится… но вот, — Бекшеев вытащил бумажник. — Это задаток. Документы я оформлю… точнее… надо отдать на оформление. Нужен номер паспорта ваш. И свидетельство…

— Я сама, — она неловко улыбнулась. — И… это много.

— Да?

Бекшеев вынужден был признать, что понятия не имеет, сколько платят секретарю.

— Ставка секретаря в муниципальных учреждениях первого ранга составляет тридцать пять рублей в месяц, — произнесла она. — Если без надбавок. В дальнейшем…

Кажется, ему повезло.

Нет, действительно повезло. Правда, не понятно, как этим везением распорядиться, потому что в Бешицке они временно. А согласиться ли она переехать?

Если ставку…

И там же какие-то еще выплаты положены? Скажем, те же по потере кормильца… или нет, подъемные? Переездные? Премии?

— Возьмите, — Бекшеев деньги убирать не стал. — Тут все равно надо порядок наводить. Если найдете кого-то, кто согласиться убрать, то заплатите…

— Я сама.

— И надо будет там чаю, сахара… печенья какого. В общем, решите.

Кивок.

Настороженный.

И деньги она все-таки взяла.

— Вчера… — Бекшеев отошел к окну. — Стол сами выбирайте, какой удобнее… или скажете, где поставить, Тихоня подвинет. Так вот, вчера вы сказали, что работу вашему мужу нашел знакомый. И что не так давно вы его видели.

Снова кивок.

— Имя знаете?

Она покачала головой.

— Не уверена. Муж называл его Петровичем, но это вряд ли имя. Он обмолвился, что прежде служили вместе…

— А ваш муж…

— Был связистом. Поэтому и уехали из Екатеринбурга… а возвращаться… некуда. Я сирота.

Сказать, что Бекшеев сочувствует? Вряд ли это уместно.

— Мы много где были до войны. Переезжали… сюда уже потом, как все закончилось, его направили. А потом комиссовали… по состоянию здоровья. Он… простывал часто. Почки.

Она подошла к столу и принялась раскладывать бумаги.

Брала из стопки.

Пробегалась взглядом. И отправляла влево. Или вправо. Причем быстро так.

И главное, Тихонин корявый почерк её нисколько не смущал.

— Ему пенсия положена была, но маленькая. Я… работать не получалось. После войны всем тяжело. Дети растут… здесь тоже работы не так много, а мы еще и чужие. Берут своих. Знакомых. Знакомых знакомых…

Протоколы, заполненные Тихоней, отправлялись влево. А бумаги, отпечатанные на машинке, вправо.

— Мне удалось на склад… когда работали вдвоем, получалось как-то… он тоже при складах. Сторожем… потом попросили. Уволили… стало сложнее.

Она аккуратно выровняла стопку.

— Я была против. Валить лес. Какой лес валить, когда почки? Отвары, конечно, помогали… мы тут покупали. У одного местного…

Михеича?

Надо полагать.

— Но муж упрямый. И дети… растут.

Вздох.

А еще она говорит о пропавшем муже в настоящем времени. Не верит, что погиб? Не хочет и мысли допускать? Или просто убеждена, что он вернется.

— Этот знакомый…

— Он приходил к нам. Дважды. На кухне сидели. Говорили. Убеждал… что-то втолковывал мужу…

Вербовал?

К Васильку? Возможно. И не в ходоки. Чужак да еще и с больными почками? Такой много не находит, и смысла связываться с ним нет. Но Егорка-Василек нашел бы, куда приставить отставного связиста. Связь, в конце концов, не только Империи нужна.

— Он не сразу согласился. Дочь. Заболела. Лекарства. Целитель наш дорого берет, а в больнице ничего не могли. Он и согласился. Нашел.

Бумаги были разобраны, и женщина вытащила новую коробку.

Поморщилась от пыли.

— Есть какие-то указания? Как разбирать? По алфавиту? По хронологии?

— По хронологии… и где здесь можно карту найти? Города там, окрестностей?

Она задумалась.

— В библиотеке? — предположила нерешительно. А потом улыбнулась. — В школе! Конечно, Ляля, младшая, говорила, что они проект делают, с учительницей одной…

И Бекшеев, кажется, знал, с какой именно.

Но в школу заглянет.

Вот только отбирать карту у детей, пусть даже для нужд следствия, как-то… нехорошо. Но, может, у них копии можно будет заказать?

Или есть иные?

— Значит, ваш муж…

— Он больше не приводил этого человека к нам. Знал, что я не одобрю. Сам ушел. И исчез. А этот… я подошла к нему. Спросила, где мой муж. А он сделал вид, что со мной не знаком. Зачем?

— А вы…

— Не могла ли ошибиться? Нет. У меня отличная память на лица… хотите, я вам его нарисую?

— Очень, — вполне искренне сказал Бекшеев. — Вы этим весьма обяжете…

* * *

Рисовала она легко. И даже лицо изменилось, смягчились черты, а губы тронула улыбка, впрочем, почти сразу и исчезла. Но рука уверенно выводила линии.

Тонкие.

И чуть толще.

Прямые. Гибкие. Легкие. Линии складывались в лицо человека вполне обыкновенного. Одутловатый. С крупным носом и глубокими носогубными складками. Подобородок мягонький…

— В тот раз, когда я его увидела, у него борода была, — с некоторым сомнением произнесла Валентина Игоревна. — Но когда к нам приходил, то…

— Бритый?

— Да. Бороду рисовать?

— Нарисуйте.

Борода была коротенькой и какой-то кривой.

— Не смотрится. И на нем тоже… будто чужая. Тогда в глаза не бросилось, но…

— Накладная, скорее всего, — Бекшеев забрал рисунок. — И где вы его видели?

Повезло.

И что встретила. И что встречу эту сочли не настолько опасной, чтобы ликвидировать свидетеля. Хотя… этот человек и есть Охотник?

Набрякшие веки. И уши оттопыренные чуть… где-то такое лицо мелькало. Или дело в этой его обыкновенности, из-за которой лицо и кажется знакомым?

— Тут… кабак есть… не подумайте… я работу искала. Там часто нужны… подавальщицы. И посудомойки…

Бекшеев кивнул.

Он бы и не подумал. Не похожа она на ту, кто просто будет гулять по кабакам.

— «Салевый тракт», — сказала Валентина Игоревна и поморщилась. — Нехорошее место. Там… много людей… разных. И…

Такому, как Бекшеев, они рады не будут.

Но Бекшеев и не полезет. У него есть, кого отправить.

Сам же он поднялся и спросил:

— А до школы далеко?

* * *

Оказалось, что недалеко. И школа эта располагалась в старой конюшне, давно опустевшей, ненужной и, возможно, в ином случае определенной под снос. Однако война внесла свои коррективы. Вот конюшню и перестроили. Во внутреннем дворе пахло камнем и кислой капустой.

Пирожками.

Торговали ими рядом, поставивши пару пустых ящиков подле забора. И пара мальчишек, устроившись на булыжниках прямо у входа, эти пирожки жевали. А заодно кидали ножички, да ловко так.

Курлыкали голуби, не желавшие уступать обжитую конюшню людям.

Дремал на солнышке, опершись на метлу, старый дворник…

Бекшеев огляделся.

— Эй, дядька, — окликнули его, стоило сделать шаг к воротам. Один из мальчишек подхватил ножичек и поднялся. — А вы куда?

— В школу.

— Поздновато! — его товарищ хохотнул.

— Учиться никогда не поздно, — позволил себе улыбку Бекшеев. — На самом деле мне нужна карта. Сказали, что здесь есть. Город. Окрестности.

— Карта? — паренек с ножом убрал этот нож в голенище сапога. — Какая?

— Любая. Лучше, если несколько и разных. План вот города, желательно подробный. Еще топографическая. Геодезическая…

— Чегой?

— Панька, не дури… это вам в библиотеку надобно. Туда все свезли. Старая библиотека еще в войну сгорела, — важно ответил паренек и сплюнул. — А новою все обещаются и обещаются, но пока от туточки все. Чего уцелело. Проводить?

— Буду благодарен, — Бекшеев изобразил короткий поклон, чем окончательно смутил мальчишек. — А в этой библиотеке кто-то будет?

— А то… я того… Гиля. А это Панька.

— Панас, — представился второй, спешно засовывая за щеку недоеденый пирожок. — Панас Овсюков…

— Бекшеев, Алексей Павлович…

— Из Петербурга, да?

— Да.

— Магик? Всамделишний?

— Всамделишний.

— А я тебе говорил! — аж подпрыгнул Панька. — Магик! А ты мне чего? Хромых магиков не бывает, они сами выздоравливают…

Гиля покраснел и буркнул чего-то.

— Маги бывают разными. Как и ранения. От некоторых даже сильному магу восстановиться сложно.

— А вас ранили? Немцы? У нас соседа тоже поранили. В спину. Так ноги отнялися… он пьет теперь и матюгается! А мамка говорит…

— Болтаешь много… — обрезал приятеля Гиля.

В школе было сумрачно. Пусть окна и имелись, но какие-то маленькие, да и расположенные под самым потолком. И сквозь толстые мутные стекла свет проникал зыбкий, рассеянный.

— Тут недалече… — мальчишки подстроились под шаг.

— Пусто как-то… пусто.

— Так это… сегодня выходной же ж… — ответили оба они.

И вправду. Бекшеев как-то это обстоятельство пропустил.

— А вы что делаете?

— Ну… у него двойка по математике выходит… — сдал друга Панька.

— А у него по русскому!

— И мама договорилась, чтоб Елена Федоровна позанималась…

— Дополнительно.

— Мы и вот…

— Позанимались?

— Ага… только все одно не понятно…

— Чего тебе не понятно?

— Ничего не понятно! На кой мне этая математика нужна? Батя вон говорит, что он безо всякого аттестату…

— А мой сказал, что если трояк не выправлю, то он меня выдерет.

— И мой.

Парни синхронно вздохнули, а потом уставились на Бекшеева с надеждой.

— А может, — робко поинтересовался Панька. — Есть какое заклятье? Ну, чтоб там… русский выучить?

— Или математику…

— Нет, — вынужден был разочаровать их Бекшеев. — Таких заклятий нет. Тут, к сожалению, только учеба и, возможно, чтение.

— Чего?

— Книги читать надо.

— Какие?

— Любые… вот какие у тебя интересы?

— Ну…

— С огорода сбегчи, — подсказал Панька. — А то вечно тут поли, и там поли, и еще воды натаскай…

— Скотину опять же напоить надо. Курам сыпануть. Курятник почистить…

— Ага, в коровнике…

— Это у вас коровник…

— Мальчики? — на голоса в коридор выглянула женщина, и Бекшеев даже не удивился этой встрече. Точно, Елена. Мазаева Елена.

Та, у которой брат пропал. И увидев Бекшеева она смутилась. Сейчас, в строгом костюме, пусть тоже старом, полинявшем, с волосами, зачесанными гладко, она выглядела старше.

И болезненней.

— Доброго дня, — сказал Бекшеев. — Извините за беспокойство, но, кажется, мне нужна ваша помощь. Мне сказали, что в школе есть карты. И планы города.

— Есть… здесь, в библиотеке.

Она посторонилась и, чуть нахмурившись, сказала:

— Идите домой. Вам еще домашнее задание делать. Они хорошие мальчики. Только совсем не об учебе думают. Дети их возраста, к сожалению, совсем о ней не думают… они как бы… не знаю, старше? Те, которые в школу пошли, да… а они…

— Они не выглядят такими уж взрослыми.

— Не выглядят, — согласилась Елена. — Панасу четырнадцать. Гансу — пятнадцать.

— Ганс?

— Он не любит свое имя. Его родители давно переселились в Бешицк, задолго до войны… жили… община была большой. Культуру сберегали, память.

А потом случилась война. И стало не до культуры и памяти.

— Их расстреляли, — закончила Елена. — Как предателей. Родители успели отдать Ганса соседям. И те приняли, как своего. Он их и считает отцом с матерью, хотя знает, что не родной по крови… хотя да, когда пришли, то…

Тем, кто жил в городе и был своим, пусть и чужой крови, пришлось нелегко.

— Они не выглядят на свой возраст.

— Многие не выглядят на свой возраст, — Елена грустно улыбнулась. — Война… и еды не хватало. Сильно. Вот и не росли. И сейчас тоже. Будто внутри что-то остановилось… но это так… карты… карты вам какие?

— А какие есть?

Бекшеев осмотрелся.

Библиотека? Громко сказано. Скорее уж кабинет с одним узким и длинным окном да полками. На полках — книги. Большие и маленькие, толстые, тонкие, все как одна — старые. Явно клееные и переклееные…

— Разные есть, — Елена спрятала руки в подмышки. — Есть кое-что из старых. Планы города… с прошлого века начиная и до войны. Тут окраины пострадали. Горели дома, потом бомбежки тоже… уже на отступлении. Церковь в центре взорвали, и потом решили уже не восстанавливать, а перенести, построить большой собор. Так что от современных они отличаются. Я думала сделать с детьми проект. Большой. Рассказать, какой город был раньше. Фотографии собрать. Музей бы… но помещения нет. Тут и под библиотеку с трудом нашли… вы не думайте, есть еще комната. Здесь читальный зал, а книги — там…

— Несите, — сказал Бекшеев. — Все, что есть… если я вас не задерживаю.

— Нисколько. Я живу здесь, рядышком… квартира. Я ведь говорила, да? А вы… ничего… не узнали?

Она сжала кулачки.

И выдохнула.

— К сожалению, пока нет. Но… возможно вы встречали этого человека?

Бекшеев выложил рисунок.

— Да, — с некоторым удивлением произнесла Елена. — Это… знакомый брата. Кажется. Он к нам заходил пару раз. Наверное… тогда, правда, он был без бороды. Но… да, определенно. У него еще такая привычка, щуриться, как будто солнце ему в глаза светит… да. И голос простуженный.

Интересно.

Весьма интересно.

Глава 31

Высворка

«Умение правильно разделать добытую дичь — одно из важнейших для охотника. Первым делом следует избавить тело от излишка крови, которая, застаиваясь в мышцах, окрашивает их в темный цвет и изрядно затем портит вкус дичины. Для этой цели опытный охотник вскроет крупные сосуды на шее зверя, однако не широкими надрезами, что испортят шкуру, но аккуратными небольшими проколами»

«Свежевание и разделка», статья в «Русском охотнике» за авторством некого Барановицкого Г.К., мещанина

Михеич ждал меня.

Я пришла затемно. Светало нынче рано. Да и рассветы весенние — скорые. Оглянуться не успеешь, как сизая зыбь истает под солнечным светом.

Пахло городом.

И навозом.

Людьми. Животные. Лесом — самую малость. И лес этот гляделся далеким, сказочным почти.

— Пришла, — Михеич выступил из тени.

Он был, как и вчера, космат и страшен, и разве что без тулупа своего, но в просторной куртке с гербовыми нашивками.

Широкие штаны.

Сапоги высокие. Через плечо — ружьишко…

— Пришла, — ответила я. И Девочка тоже тявкнула, вспугнув в кустах птицу. — Если не передумал.

— Передумаешь тут… всю ночь промаялся, — Михеич свистнул, и с другой стороны из зарослей высунулась косматая звериная харя. — И так гадал, и этак…

Он махнул в сторону леса и спиной повернулся. Мол, сама догоняй, если надо.

Надо.

Наверное.

И иду. Лес тут одичавший, если еще по самому краю хоженый-перехоженный, с вытоптанными тропками, к землянике ли, к грибным местам, то чем дальше, тем гуще он становился.

И темнее.

Но Михеичу темнота не помеха. Да и мне тоже. Ступаю мягко. И ноздри щекочет запах прелой прошлогодней листвы…

— И до чего додумался? — задаю вопрос.

— Ни до чего… тут же ж… я искал. Когда вернулся. Хоть кого найти надеялся. Все думал, не могли ж они всех вот… чтоб совсем всех не могли. Может, детишек пожалели… передали куда. Или спрятали.

Ему тяжко говорить о том.

Но говорит.

Я же слушаю. Я понимаю, что он и вправду искал. Расспрашивал. Мечтал, что найдет, что вовсе они не сгинули в той вот деревне, его девочки с волосами цвета льна.

Только не нашел он тогда никого.

— Но никого… никого… так откудова тогда взялся он? Этот вот… охотник ваш.

— Пришлый?

— Не-а… пришлый лес не знает. А этот знает… и меня. У меня свои тропы. Человек, он тот же ж зверь, если так-то. Дороги менять не любит. Я к одним тропкам привыкши, ими и хожу… и ежели так, то тропы мои отыскать нетяжко.

И график обхода выяснить тоже не так сложно. А стало быть, и избегать ненужных встреч.

И мог ли чужак?

Разве что тот, который долго тут обретается. И умениями нужными обладает.

— Главное, он свои тропы сумел положить так, что я не наткнулся… я ж вижу. И ходоков вон, и… прочий люд.

Михеич приостновился, втянул запахи.

— А… — я тоже приостановилась. Тропа? Если и так, то различить её способен был лишь кто-то, Михеичу подобный. Я бы, может, след взяла. Если бы знала, где искать. Или Девочка. — Анна? Фамилии не знаю, Васькина сестра… и сам он тоже получается? Насколько я знаю.

— Анька… — Михеич обернулся. — Это да… она вроде по крови наполовину из наших, да только… матушка её еще когда из дому ушла. Любовь… любовь — еще та пакость.

От тут с Михеичем соглашусь всецело.

— Против отцова слова пошла, да без материнского благословения. Ей долго того простить не могли. И не привечали… может, конечно, сестры там или матушка заглядывали в гости, да все тишком. А может, и не заглядывали. Не ведаю… я ж говорю, мы наособицу держались. Это как с гостем, в дом-то пустить надобно, так боги заповедали, да в свою постель не положишь. Вот… уж перед самой войной то ли замирились они, то ли вид делали… вроде как там матушка приболела. Или бабка. Или еще кто… ну давно это было! — воскликнул Михеич, словно оправдываясь за то, что не способен точно сказать, кто болел и чем именно. — Да и я-то все по лесам больше… моя, может, чего и сказывала, да слово в ухо и три мимо…

И о том он до сих пор жалеет.

И, верно, гадает, что было бы, если бы слушал больше, если бы… и никто не ответит, что было бы. Я вот себе похожие вопросы задаю. А если бы не сбежала? Если бы не решилась, если бы была послушной дочерью, хорошей сестрой, заботливой и доброй…

Сдохла бы. Зато вместе со всеми.

Что тут еще скажешь.

— Как вернулся, то… дело такое… в городе Аньку не жаловали.

— Чего?

— Того, — буркнул Михеич. — Жила она… сперва мамка её, потом и она сама… с этими.

— Ей же…

Замолкаю.

Пятнадцать, как мне? Четырнадцать? Иные рано взрослеют и сами. А других и не спрашивают, хотят ли они…

— Оно-то понятно, что не от хорошей жизни, да… — Михеич приостановился. — Да только все одно… когда эти… ушли… она в город пыталась переселиться. И понятно, чего ей там, на выселках-то да одной? Ни скотины не осталось, ни дровей, чтоб дом топить. Да и сам этот дом без хозяйской руки скоренько вид потерял. А у нее дитё на руках. Васька ж совсем малым был. Только не вышло ничего… не принимали её. При церкви… ну, церкви-то не осталось, но приехали там… в общем… вроде как батюшка, еще монахини с ним и еще какие-то бабы из помогатых. Устроились в старых конюшнях, где нынче школа. Детишек осиротелых собирали… Анька к ним сунулась было, да…

— Не взяли?

Михеич голову поднял, вглядываясь в темные космы деревьев.

— Ваську, может, и взяли бы… её вроде как к делу приставили, да через день у колодца зажали. Волосья обрили да в дерьме изваляли. И велели убираться с глаз долой. В общем, забрала она Ваську и ушла.

Выживать.

И выжила.

Одна. На полуразвалившемся хуторе, где, полагаю, еды не было вовсе.

— Я, как вернулся, узнал… заглядывал, в общем-то… предлагал ко мне пойти. Небось, сторожка уцелела. А что подгнила чутка, так не беда. Были бы руки, поправил бы…

— Отказалась?

Кивок.

Не поверила. Ни в доброту Михеича, ни в безопасность нового дома. Я бы тоже вот не поверила.

— Я ей крышу чуть подправил и так по мелочи, чего мог. Дровишками подсобил. Пару раз дичины приносил, так сказала, что нужды нету, что есть у них. Она и сама охотница отличная… А вот свиней купить попросила. Принесла брошку, что от мамки досталась. Чтоб, значит, продал и поросят взял… я и купил. Вон, в Городню съездил, на ярмароку… там, небось, получше.

— И хватило?

Михеич усмехнулся.

— Отчего же ж… сказал, что брошку залогом оставил. Как деньги появятся, значится, пусть выкупает.

— Выкупила?

— Через пару годочков. И спасибо сказала… так-то она девка хорошая, гордая только. Ну да оно бывает. Бывает, что только этая гордость и остается. В городе Аньку и ныне не жалуют, хотя давно уж та история позабылась.

История, может, и позабылась, а вот неприязнь осталась.

— Главное же ж, что людям не объяснишь, что не по своей воле она… у них боль. А зверю, когда больно, он шалеет. Человек же ж…

Еще тот зверь.

И забывать об этом не стоит.

* * *

К старому капищу мы вышли аккурат, когда солнце поднялось-таки на небо и даже пробило плотный листвяной полог.

Я ощутила, как изменился мир.

Ушла болотная сырость. Расступились дерева, оставив разве что преграду из хрупких березок. Стоило переступить и… нога провалилась в сухой хрупкий мох.

— Я туда не ходил, — сказал Михеич. — И теперь не пойду. Уж извиняй, но… не могу.

Понимаю.

Я дома тоже не решилась бы. А теперь вот… иду. Мох слабо пахнет солнцем и пылью. Поле… кажется мертвым, будто капище и вправду погибло вместе с людьми. И остался от него — серый круг, прочерченный на земле незримою рукой, да каменные идолы.

Другие.

Странно так…

— Доброго дня, — я остановилась. Идолы заняли пригорок или кочку особо крупных размеров. А может, когда-то здесь стоял дом, я слышала, что порой капища, как и храмы, прятали в домах. Или хотя бы фундамент имелся, который не ушел в землю, но остался над нею, разве что мхом порос, как старое озеро илом. — Я… не вашего племени…

Каменные лица.

Грубые.

И тесали их в незапамятные времена. Или нет?

Еще шаг.

Мха становится меньше. И ноги уже не проваливаются. Подхожу. Кланяюсь. Вздыхаю, вытаскивая из сумки хлеб. Взяла в последний миг, потому как идти в гости с пустыми руками как-то неправильно.

Хлеб самой бы испечь, но тут…

Вспоминается мама и сон.

Печь.

Тесто.

Я трясу головой, избавляясь от этих, лишних воспоминаний. И кладу хлеб пред тем, кто стоит в центре. Он огромен, больше меня, и массивен. И что-то есть в нем от Михеича. Или… на человека похож, звериною шкурой укрытого.

Или на зверя, вставшего на задние лапы, чтобы притвориться человеком?

Смотрю.

Что я хотела найти здесь?

— Я… — голос теряется. — Я приветствую вас…

И тащу нож, чтобы подарить единственное, что принадлежит мне — кровь. Крови понадобиться не так и много. Я дотягиваюсь, чтобы вымазать то ли губы, то пасть Волоха. И Громового бога, стоящего по правую руку его. Он — покровитель мужчин и воинов, но, может, не обидится? Я ведь все-таки воевала, а значит, имею право…

Я медленно обхожу их, всего шесть идолов крупных, но были и мельче, только… ушли? Сгинули? Или разорили их те, кто приходил сюда? Я вижу проплешины во мху.

Качаю головой.

А потом сажусь перед тем, в ком зверя и человека одинаково.

Смотрю.

Невыносимо долго смотрю. Спросить? А смысл? Боги не отвечают людям. Никогда не отвечали, так стоит ли надеяться на исключение.

Попросить?

О чем?

О помощи? Да… чем он может помочь? Если Охотник и вправду из его рода, то подобная просьба… странна? Пожалуй…

Поэтому вот сижу и пялюсь в каменный лик.

— Наверное, — нарушаю молчание, когда на щеку садиться муха. Вот вряд ли два события связаны. — Наверное, мне не хватает веры… никогда не хватало. Я была на редкость непослушным упрямым ребенком. И не буду врать, что хотела бы все исправить. Это глупо. И невозможно. И даже если возможно, все одно глупо… к тебе не приходят?

Понимание пришло как-то сразу.

Я оглянулась.

Так и есть. Старый седой мох. И дыры на нем… мои следы. Они затянутся. Через пару лет, потому как мхи, особенно такие, растут медленно. И если бы кто-то сюда заглядывал, я бы…

Поднимаюсь.

— Прости, — говорю. — Наверное, ты не такого ожидал… верующего… но… уж как есть.

Оглядываюсь.

Теперь внимательно, выискивая следы-свидетельства чужого пребывания. Но пустота… хлеб остается. Знаю, что звери его съедят. И там, дома, тоже приходили.

Но здесь нет и звериных отпечатков.

Я перехожу от истукана к истукану. И дальше… и по кругу, оставляя раны-дыры на мхах… и еще… я закрываю глаза и тянусь к Девочке, пытаясь донести до нее, что мы ищем. Но вот что именно ищем, я и сама толком не знаю.

Что-то.

Она заворчала и побежала вокруг поляны. Да, правильно. Я изнутри наружу пойду по расширяющейся спирали, а она наоборот, по сужающейся.

Нашла она.

Тявк. И еще один. И на него ответил басовитым лаем пес Михеича, до того скрывавшийся где-то в лесу.

— Иду, — откликнулась.

И пошла.

На самом краю, там, где седые мхи еще перемежались с тонкой травой, лежало тело. То есть… останки, правильнее будет сказать, потому что от тела остались лишь желтоватые кости и истлевшая одежда.

— Ишь ты, — Михеич тоже не отказал себе в удовольствии глянуть. — Фриц.

— Думаете?

— А чего тут думать, — Михеич наклонился и потянул что-то из травы. — Вон, пуговица…

— Может, трофейная.

— Ага… глянь. Ткань черная. И с нашивками… и пуговицы эти, видишь? Две молнии.

Вижу.

И понимаю, что такую одежду нормальный человек не наденет, сколь бы хороша она ни была. Я тоже наклоняюсь, собирая эти вот пуговицы. Одну, другую, третью. Пояс вытаскиваю. На него заявил свои права вьюнок, оплетши плотно, цепко. Розовые цветочки покачивались над воловьей шкурой, которая за годы истончилась и сделалась хрупкой.

Пряжка заросла, но тот же знак — оскаленный череп и пара молний — был вполне различим.

Фриц.

И из числа одаренных, тех, которых я… до сих пор скалюсь вот. И дышать тяжело, и перед глазами красная муть поднимается.

— Интересно, — говорит Михеич. — А голова его куда подевалась-то?

И голос его спокойный возвращает способность думать.

А и вправду… куда голова подевалась-то?

Я моргаю. И убеждаюсь, что головы нет. И наверняка, не сама она исчезла. Значит… понятия не имею, что это значит. А вот останки надо собирать, увозить. Только сперва снять придется, благо, аппарат взяла. Думала, капище засниму, пусть Бекшеев глянет, а теперь вот кости придется.

Костей в этом деле множество.

— Поможешь? — спросила у Михеича. И тот кивнул, мол, отчего бы и нет.

— Давненько он тут… Михеич помог избавить находку от вьюнка. — Ишь… странно, что зверье не растащило… да… иссохся весь.

— Что?

— Иссохся, говорю… хотя и странно… эти-то кости чистые, почитай… а тут он…

Знакомая вяленая желтоватая плоть.

— Погоди… — я делаю пару снимков, затем меняю ракурс и снова делаю. Уже захватываю не только тело, но и Михеича. Сосредоточенный его вид, задумчивость. И все одно звероватость, которая сейчас видна лучше, чем в городе.

А еще ловлю мысль.

Нужную.

Кажется.

— Тут ведь кладбище должно было быть… их. Деревенских. Неподалеку… так? Обычно ведь возле капищ его и устраивали…

Мертвые всяко к богам ближе.

— На деревах или…

— Тут, — Михеич потер найденную пряжку о рукав. А затем, пошарив в моховой подушке, вытащил полуистлевшую кобуру с ржавым револьвером. — Тут и было…

Он привстал.

Огляделся.

Махнул куда-то в сторону.

— Там он ольха стояла. Такая, огроменная… вот. И на ней помосты, стало быть.

А на помостах мертвецы.

— Какой у них обряд был? — уточняю.

Потому как разные бывают. Знаю, что там, на севере, зачастую мертвецов сжигают. А вот на юге — в землю прячут, в долбленых домовинах… слышала, что одно время вовсе дома строили, как для живых. Но это дорого. И тяжко… наверное.

Не знаю.

Может, и вовсе никогда домов не было.

— Дык… как и везде… — пробасил Михеич. — Ежели случалось кому помереть, то покойника наряжали. Как водится. И клали на древо, стало быть…

А древо стояло близ капища. Может, даже в черте его, в той, где сухо и жарко, и воздух ходит. Как и говорил некромант, идеальные условия, если так, для мумификации.

Да и зверье на заговоренные помосты не сунулось бы.

И птицы.

Я ведь знаю… я помню… у нас тоже было такое древо, где тело лежало… сколько? Долго? Наверное. Тогда мне были не интересны мертвецы. Знаю, что после тела уносили…

Куда?

— Прошлою осенью ольха свалилась, — продолжил Михеич. — Ветром её… и так, что прям с корнями. Тоже, небось, замучилась. Устала жить.

Это он…

Про ольху.

Про ольху, что встала над миром живых, но не дотянулась до небес. Про ольху, что принимала мертвецов. Про…

— А ты, — сглатываю, — к ней ходил? К этой ольхе?

Михеич хмурится.

И выдает.

— Нет… близко — нет. Это ж… когда упала… только от весной и решился, значит, разобрать… и то народец нанимал… не дело это, когда оно вот… валяется. Да и непорядок. Платить пришлось, — пожаловался Михеич.

И я киваю сочувственно.

— Но до того не ходил. На кой? Древо мертвых… чужое… ни к чему оно лезть.

Но кто-то все-таки полез.

Кто-то, кто уложил ту женщину на помосте. Кто-то, кто, полагаю, навещал её… присматривал… и пришел, верно, в ужас, увидев, что ольха упала. Тело… не повредилось? Или его подобрали?

Перенесли.

Спрятали… в доме?

А если…

— Спасибо, — говорю Михеичу. — Мешок найдется?

А то фриц там или нет, но мне надо понять, от чего он умер.

Мешок отыскался.

Глава 32

Лиса

«Девице с юных лет следует помнить, что нет ничего важнее, нежели репутация. А потому все мысли её, все устремления должны быть направлены на то, дабы не допустить возникновения ситуаций двусмысленных, которые могут быть истолкованы превратно и навредить…»

«О воспитании девиц благочинных», сочинение матушки Агафьи, настоятельницы монастыря…

Шапошников на портрет глянул и поморщился.

Вздохнул.

Сцепил руки на животе и поглядел на Бекшеева с такой тоской, что стыдно стало за свою настырность. Жил человек, никого не трогал, а тут нате вам, расследования, трупы какие-то и прочие вопиющие нарушения привычного бытия.

— Не знаете такого? — все ж уточнил Бекшеев.

От начальника Бешицкой жандармерии едва уловимо пахло коньяком. И еще — сдобой. На столике привычно пыхтел самовар, тут же, укрытые белоснежными салфетками, таились плюшки ли, булки с пирогами или иная какая выпечка, способная примирить Шапошникова с жизнью.

— Знаю, — вынужден был признать он. — Егорьев… Петр Петрович…

— Из чьих?

В принципе, расклад понятен.

— Матильды… Крышниной человечек.

— Встречу устроишь?

Шапошников поморщился, вздохнул и громко крикнул:

— Васька! Васька! Где этого оглоеда носит-то…

— Задание дал, — сказал Бекшеев. — Раз уж других людей нет…

— Нет, — поспешно согласился Шапошников, скривившись больше прежнего. — Какие тут люди, княже… так… один хромой, второй кривой и все-то боятся… не с кем работать. Вот поставь я к вам кого? Разве ж толк будет… а Михеича вы чего отпустили?

В глазах любопытство мелькнуло, да и то вялое, вымученное.

— А за что его держать-то?

— Ну… он, конечно, мужик толковый и наши бабы его любят, да только подозрительный ведь до крайности. В лесу вон живет. Один. Бирюк бирюком. И к людям приходит редко.

А еще, небось, не кланяется ни Егорке-Васильку, благо, тот достаточно умен, чтобы не трогать лесника, ни властям.

— За это пока не сажают, — отозвался Бекшеев. — Так что? Мне эту Крышнину самому искать?

— А чего её искать-то? — Шапошников удивился. — Она вон дом держит, на третьей Цветочной. Пятый. Ну да вы его сразу узнаете. Там фонарь висит. Красный. Как оно положено…

Кажется, мысль, что Бекшеев сам до нужного дома доберется, показалась Шапошникову донельзя удачной.

— Я бы и сам, да только дел невпроворот… работать некому… а у меня отчеты. Отчеты у меня, — Шапошников схватил стопку каких-то бумажек, которой и потряс. — И все-то требуют, все-то чего-то хотят. Начальство лютует. Ни минуточки покоя, ни секундочки вот…

— Сочувствую, — сказал Бекшеев, отступая к двери. — Дело хотя бы дадите?

— Дело?

— Если эта Крышнина содержит публичный дом, — силы высшие, дайте терпения никого не убить. — То в полиции, согласно уложению, должно иметься дело. С фотокарточкой. С биографией.

— Ах, дело… да, конечно… сейчас…

Нога ныла.

Хотя в целом чувствовал Бекшеев себя не так и плохо. Даже лучше, кажется, чем в Петербурге. Голова вот болеть перестала, а нога… так находился. Пока до школы добрался, пока там опять же, благо, и вправду карт отыскалось в достатке.

Назад.

И вот теперь идти надо… или машину затребовать? Правда, Бекшеев подозревал, что свободных машин в наличии не окажется, что все как одна будут или заняты, или не на ходу…

— Вот, — Шапошников торопливо сунул тоненькую папочку. — Дело, конечно… там все в порядке… достойная женщина…

Только бордель держит и контрабандой занимается. А так, наверняка, если не очередной столп местного общества, то почти. Но Бекшеев промолчал, вышел и прикрыл дверь.

Надо бы погодить.

Дело вот почитать. Подумать…

— О, шеф, — Тихоня обнаружился в коридоре, где сидел, к стене прислонившись. — А я уж волноваться начал. Этак вот оставишь ненадолго разумного вроде человека, а он раз и гулять сбежит.

И поглядел с упреком.

Совесть шевельнулась и…

— Надо было, — спокойно ответил Бекшеев, пытаясь совладать с раздражением. В конце концов, он не ребенок и да… может быть, прогулки по Бешицку не так и безопасны, вспоминая, что стало с предыдущими двумя следователями.

Но это же не повод прятаться.

И до школы тут всего ничего.

И надо было проверить… точнее карты нужны были. И копия нашлась, точнее её доделали там же, поспешно, хотя все одно довольно точно.

Впрочем, карты привычно запечатлелись в памяти.

Но дело не в картах и служебной необходимости, на которую по-хорошему многое списать можно. Дело в том, что он, Бекшеев, взрослый и самостоятельный человек. И не нужна ему нянька!

Тихоня понял и молча отступил в сторону, правда, предупредил:

— Там эта… новенькая… прибирается, — доверительно добавил. — Может, лучше пообедаем?

— Зима?

— Пока не вернулась.

— Туржин…

— Отправился по тавернам гулять да на жизнь жаловаться. Хотя, конечно… глупый он. А мнит себя умным. Плохо.

— Чем?

— Вляпается во что-нибудь. А нам разгребай. Отослать бы его…

Бекшеев кивнул.

Отослать бы. Самое разумное. Но теперь, когда вроде бы удалось достичь если не мира, то перемирия, отсылать Туржина было не за что.

— А утром что это было?

— Понятия не имею, — Тихоня поскреб ладонь, которой тряс руку Туржина. — Вроде не чесалась. Рука как рука, но… мало ли. Может, на меня просто не подействовало.

— Или мы начинаем тени своей бояться.

— Тоже быть может… но иногда лучше так, чем после на похоронах рыдать. Извини, шеф, но я ему не верю…

И во взгляде мелькнуло что-то такое, недоброе до крайности, заставившее подумать, что, если выпадет случай, то шею Туржину свернут с легкостью и без особых моральных терзаний.

— Не трогай, — попросил Бекшеев.

— Не буду. Если повода не даст.

Требовать большего было глупо.

— Так куда пойдем-то? — Тихоня изобразил улыбку и покосился на дверь. — Куда-то надо, а то путаться под ногами у женщины, которая порядки наводит, так себе мысль…

Бекшеев хмыкнул.

И ответил:

— В публичный дом.

Надо же.

Получилось удивить.

— По работе, — успокоил Бекшеев. — Исключительно по работе…

— А все-таки, — Тихоня потянулся. — Порой начинаешь думать, что хорошая у меня работа… и не скучная, столько разных удивительных мест… людей…

— Только, — Бекшеев потер ногу, намекавшую, что больше она ходить не желает. — Машину бы найти. Такси там какое. Если тут есть.

* * *

Такси нашлось.

Черное, лаковое, с правильными шашечками на крыльях и желтым имперским гербом. И таксист под стать. А главное, таксист, услышав адрес, лишь кивнул этак, равнодушно, будто всякий день катает господ от полицейского управления к публичному дому.

Может, впрочем, и катает.

Местные порядки… отличались некоторой специфичностью.

А дом неплохой.

Красивый дом.

Особняк в три этажа. Тут и всенепременные колонны, и лестница с каменными цветочницами, но хоть без львов, и портик узорчатый. Красный фонарь тоже наличествовал, весьма изящной ковки, намекая, что заведение сие, пусть и является публичным домом, но дорогим, для особых господ.

— Эх… — вздохнул Тихоня, приглаживая редкие волосы на макушке. — Слыхал я, что в столицах есть такие бордели, которые почти что дворцы…

— И дворцы, — не удержался Бекшеев, — которые по сути своей почти что бордели.

И вот чего потянуло-то?

Тихоня хмыкнул.

И ничего не ответил.

А их ждали.

Кто предупредил? Хотя… вариантов немного. Шапошников. Ну и плевать. Главное, что хозяйка сего места, женщина весьма приличного вида, не стала сбегать или прятаться.

Матильде Крышниной было сорок пять.

Вдова.

Купеческая дочь, любимая и любящая, послушная воле батюшки и по этой вот воле вышедшая замуж. Родившая семерых и семерых схоронившая. Случается и такое, что целители не помогают, особенно, когда мужем — двоюродный братец…

— Не смотрите так, княже, — она была полнотела и мягка чертами, и ничем-то не отличалась от прочих женщин, разве что взглядом, холодным, расчетливым. — Не я такая… жизнь заставила. Сперва детей хоронила… потом отца… муженек запил и загулял. Я все верила, что буду хорошей, доброй, он оценит, поймет и в разум воротится. Сироток привечала. Пока одна из них от муженька моего не понесла. А тут еще война…

Бекшеева скоро провели наверх, мимо парадной залы, в которой по дневному времени было тихо.

Внутри терпко пахло духами и благовониями, пусть бы и запахи эти спешили выветрить, распахивая и окна, и двери. Но они, давние, въелись в бархаты и дерево столь прочно, что перебивали даже смрад табака.

— Муженек мой сгинул… и не он один. А у меня от всего состояния только и осталось, что этот вот дом… и пришлось. Выживать.

Она поднималась медленно, подстроившись под шаг Бекшеева.

Строгое платье по моде довоенной, с юбками почти в пол. С воротничком-стойкой. С белым платком, накинутым на плечи.

Приличная дама.

Именно таким и позволено открывать бордели[9]. Еще одна странность. Хотя поговаривают, что нынешний император склонен, если не к полному закрытию, что вряд ли возможно, то к ужесточению правил содержания.

Правильно ли это?

Споры идут давно.

— Получилось?

— Не сразу. Женщине сложнее, чем мужчине приходится. Порой… но да. Не глядите… я никого не обманываю. Я всем девочкам сразу говорю, как оно есть. И забираю лишь половину заработка[10]. И правила соблюдаю… ограничения[11]. Мои даже пожестче будут. Я никогда не позволяю принимать больше трех-четырех человек за ночь…

Она остановилась и потерла грудь.

— Грудная жаба все… девушки — это тоже товар… ты её возьмешь, да, красивую, юную, но и только… юность сгорит быстро, красота же сама по себе сомнительный товар. Девицу обучить надобно. Манерам там. Разговорам. Читать заставляю, чтоб беседу поддержать могли. Играм всяким, затеям… и питие не приветствую чрезмерное. Знают, если увижу, что закладывают или паче того, дурманом балуются, накажу. Всякие особенные пожелания — только по согласию.

— Прямо хоть работать иди… — не удержался Тихоня.

И заслужил внимательный взгляд.

— Можешь и прийти, — милостиво кивнула Матильда. — Мужики поболей девиц заработать способны. И процент возьму меньший. Есть у меня одна… знакомая особа, которая опасных мужчин жалует…

— Спасибо, воздержусь.

Ничего не ответили.

Зато пришли. Третий этаж… третий, чтоб его…

— На первом этаже у меня залы. Приемная. И игровая… разрешение тоже имеется.

В этом Бекшеев не сомневался, как и в том, что Шапошников был в этом месте завсегдатаем.

— Рояльная зала… мои девочки умеют и на рояле, и на арфе даже… иные клиенты весьма любят смотреть-с… впрочем это так. Зала для кино опять же имеется.

И фильмы, надо полагать, из числа тех, которые, пусть и не запрещены, но всяко обществом и церковью не одобряются.

— Столов вот нет… только бильярдный, а игровых — нет…

Тут Бекшеев не поверил. Чтоб в борделе и в карты не играли? Пусть бы запрещено, но…

— На втором уж нумера. И девочки живут. Отдыхают вот… если охота пообщаться, то могу и поднять.

— Нет, — отрезал Бекшеев.

— Тогда, быть может, ваш человек отдохнуть желает?

— Он не усталый, — Бекшеев решил за Тихоню.

— Бесплатно. Совершенно. Я ведь с пониманием… и девочки у меня хорошие. Проверяются каждую неделю. Еще и амулеты мы держим…

А потому заведение определенно не из дешевых. Впрочем, местные девочки и их здоровье интересовали Бекшеева постольку-поскольку.

— А вот тут и я обретаюсь. Пара комнат всего. Там-то дальше горничные… что вы так смотрите? Далеко не все у меня внизу работают. На то, чтоб девица работала хорошо, призвание должно быть. Это, может, в привокзальных от шарашках с девки довольно ноги раздвинуть и лежать. А тут клиент особый. Он любит, чтобы весело и с огоньком, а не с физией мученическою… да и много такие от мученицы не проработают. Пить начинают, дурманом баловаться, а то и вовсе с ума сходят…

Матильда сняла с пояса связку ключей.

— Так что одни у меня для уборки, другие — для хороших людей и веселья… там еще вон гардеробы, наряды…

— Чьи?

— Так их-то, чьи еще? Девки-то все с характером… иногда учудят, бывает, что и вещички попортить могут, так у меня сохраннее… вот. Книги расходные принести?[12]

— Не стоит.

Гостиная Матильды Крышниной не отличалась ни размерами, ни особой роскошью. Бархат и позолота, надо полагать, остались внизу. Здесь же были голые стены, старая мебель да выцветший ковер.

— Это еще от батюшки осталось, — пояснила Матильда. — Мне-то много не надо, да…

— Тогда зачем? — Тихоня развернул кресло к дивану. — Бордель этот… и остальное?

— Зачем? Затем, что жить хочу. Нормально жить. Пусть без роскоши, но не стоять с протянутой рукой, каждый грошик считая. Не голодать, не мерзнуть… вон, еще лет пару и продам дело. Куплю себе домик на море и буду почтенною вдовой.

Она опустилась на диванчик.

— Присаживайтесь, княже. В другом разе я бы тут соловьем не заливалась, да Егорка просил помочь… дурак.

— Кто?

— Егорка. Что связался с вами. Не по чести это… и без того нас не больно-то… любят. Не из их мы компании, не из воровской, — она вытащила из юбок портсигар, а из него — тонкую папироску, которую сунула в зубы. — Там тоже свои… куда ни копни, всюду свои и чужакам не рады. Егорку попустили, когда явился… собрал военных, скоренько тут все упорядковал. И власть взял крепко. Научился… и я научилась… но коль его уйдут, то и меня следом. Так что… спрашивайте. Что смогу — отвечу.

— Ваш человек? — Бекшеев протянул рисунок.

— Мой, — не стала чиниться Матильда.

— И чем занимается?

— Ищет тех, кому деньги нужны. И кто поработать готов. Риска не боится…

— Вроде брата учительницы?

— Она вам…

— Нет.

— Не надо, княже. Никто её трогать не будет. Егорка не любит, когда на пустом месте шум учиняют. А она… хорошая девчонка. С моими вот приходила заниматься.

Об этом Бекшееву не говорили.

— Тишком, само собой. Она ученая, но бедная. Зато и читать, и музыку знает и говорить красиво умеет. И на девок моих не смотрит свысока, как иные. Не почитает себя выше их. Они ж, хоть и стервозины, а доброту и ласку тоже чуют. И благодарные за нее… слушают вон, стараются. А я ей плачу за уроки. Не подумайте, никакой неприличности. Она не из тех, кто для нашего дела годный. Но так-то да… тишком оно, конечно, а то ж не поймут… наговаривать станут. А оно нам надо? Чего хорошему человеку жизнь портить.

И с этим Бекшеев был согласен.

Зато и понятно, отчего промолчала. Небось, узнай кто в Бешицке, что школьная учительница в бордель заглядывает… нет, не поняли бы. А потому и Бекшеев промолчит. Он лишь уточнил:

— А братец её?

— Честно… не хотела связываться. Дурноват он. На голову ударенный. Но Рыба сказал…

— Это…

— Он, — Матильда указала сигареткой на портрет. — Рыба. Глаза у него рыбьи. Снулые. И кровь такая же. Ничего не любит, только деньги. А вот за них — наизнанку вывернется. В общем, толковых не так и много… чтоб и крепкий, и работы не боялся, и по лесу пройти мог, и еще чего…

— А Деревяков?

— Деревяков… Деревяков… — Матильда прикрыла глаза. — Нет, по фамилии не вспомню…

— Военный. Здоровье слабое. Связист.

— А! Связист! Ценный человечек… должен был быть. Он не только ж связь, их в артефактах мало-мальски разбираться учат. Так что да… Рыба нашел подход.

— И дальше?

— А пропал… — развела руками Матильда. — Дали один заказик, махонький… потом другой… не думай, княже, ничего такого… есть конторки, где ремонтируют всякое-разное. После войны чего только у людей не находится. У одних вон винокурня с какой-то хитрою штукой… другим защиту сладить.

Странно только, почему Деревяков сам не занялся этим простым по сути делом. Или… пытался, но не позволили? Городок маленький. И наверняка все мастерские по ремонту здесь под чьей-то рукой.

— Случалось, что хотели люди помощи да без огласки. Он и помогал. Платили ему с душой, потому как таких людишек немного. Чего обижать? Наоборот, пригрели бы, помогли бы, глядишь, и он бы к нам со всем расположением. А в тот раз к границе пошли. Надо было груз оценить…

— А про лесоповал зачем врать?

— Ну отчего врать… тут кругом лес валят, — Матильда стряхнула пепел на пол. — Многие мужики тем пробиваются. Лесопилок хватает…

И не все поставлены законно.

Как и винокурни…

— Так что объяснение привычное. Не все женщины разумны. Поэтому так проще.

— И что случилось?

— Пропал, — поморщилась Матильда. — Пошли… он и еще один. Провожатый. Связист, конечно, мужиком очень толковым был… много принес бы. Я вон уже и договорилась, чтоб здоровьице ему поправили. И его жене нашла бы работенку… что? Когда о людях заботишься, они куда меньше склонны… искать другого работодателя.

Только вот сперва она сделала так, что иной работы для Деревякова не нашлось. Нет, Бекшеев точно не знал, но предполагал.

И за эту вот заботу спросила бы втрое.

И с него, и с жены, и с детей, когда подросли бы…

— И Мазаев пропал?

— И Мазаев… ходоки боятся. Теперь по двое уже и ходить не хотят, а толпою если, так разве получится незаметно? Так что прав Егорка… одно беспокойство от этого охотника.

И немалая, надо полагать, польза государству.

Хоть ты оставь, как оно есть. Правда, кроме пользы были люди. Пусть контрабандисты, пусть преступившие закон, но люди. И пара солдатиков, которые точно закон не преступали. И следователи, решившие, что сами сумеют справиться…

— Еще Егорка баил, что вы моего племянника отыскали… — окурок Матильда раздавила о статуэтку, изображавшую оскаленного медведя. — Муженек мой охоту жаловал… все ходил… пока не узнала, на кого он охотится.

Пояснила женщина, прищурившись.

— Будем благодарны, если сумеете помочь с опознанием…

— Попробую.

— И мне надо переговорить с этим вашим… Рыбой.

— Не выйдет.

— Отчего же? Тоже исчез?

— Да нет. Не исчез… сбег, падла, — это она сказала искренне. — Третьего дня как… небось, чует, что скоро войне быть. Вот и сбег.

— Или все же пропал?

— В Городне его видели. И в квартирке пусто. Как и на счетах. Все-то выгреб, до копеечки. И документов опять же нет… да что там, документов. Ничего не оставил, даже носков драных. Так что сбег…

Небось, сопоставил визит Бекшеева, встречу с Деревяковой и грядущие вопросы.

Ничего.

В Городню Бекшеев отзвонится. Пусть поищут.

Глава 33

Сарыч

«Из достоверных источников нашему корреспонденту стало известно о возможной скорой отставке князя Бекшеева, ныне занимающего пост руководителя Особого отдела при жандармерии…»

«Сплетникъ»

С Бекшеевым мы встретились в мертвецкой.

Вот прямо у дверей.

И Тихоня при нем. И неизвестная, но крайне раздражающая видом своим женщина. Лицо у нее такое вот… неприятное.

Девочке она тоже не понравилась.

— Доброго дня, — я все же решила проявить вежливость.

— Доброго, — Бекшеев посмотрел на мешок.

Ну и на меня.

Да, видок, подозреваю, впечатляющий. Мы ж с Девочкой всю поляну излазили, надеясь найти еще хоть что-то. К ольхе сходили. К тому, что от нее осталось, убедившись, что было дерево огромным. Ямина образовалась под нею такая, что, если крышу накинуть, то нормальный дом выйдет. Да и пень кривой, вывернутый набок, сохранился. И по слому его было видно, что гниль подточила дерево изнутри, вот и не удержалось, покачнулось под ветром, легло на бок да и хрустнуло под собственным весом.

Михеич, тот в стороне держался, близко не подходил, но и нам не мешал.

Даже снимки по моей просьбе сделал.

Порядку ради.

По подлеску я и лазила, продираясь сквозь неприбранные, пусть и посеченные ветки ольхи и клубы омелы, которая тоже доживала свой час, но еще цеплялась, тянула из мертвого дерева соки. Я обнаружила и остатки щитов, большею частью изломанных, да и изрядно порченных гнилью.

Нашла в траве пару бусин.

Обрывки рушника с истлевшим рисунком.

И пару волчьих черепов, которые тоже упаковала. В общем, так я в мертвецкую и явилась, грязная, с паутиной в волосах — её, вбившуюся, теперь не вычешешь, вымывать придется — и с мешком.

С мешками.

Фрица мы положили в один. Черепа — в другой.

Ну и остальное — в сверток. Спасибо, Михеич до города провел, а так бы сама не дотащила.

— Это… что? — поинтересовался Тихоня, мешок принимая.

— Покойник, — ответила. — И черепа. Волчьи. Места нашла одно. Интересное.

Правда, не понять пока, как оно с нашим делом связано, но связано же… как-то определенно. И во взгляде Бекшеева вижу вопросы. Чуть киваю, мол, после.

Расскажу.

Все как есть… и проведу, если что. Чай, он человек неплохой и боги не обидятся. Они видят, кто и с какой мыслью идет. А я проглядеть могла что-то важное.

— Ага… — Тихоня взвесил мешок. — Легкий какой-то… покойник. Выдержанный, небось. Но погодь, тут опознание будет…

* * *

Опознали.

Матильда Крышникова даже платочек извлекла, чтобы смахнуть невидимую слезинку. Но разглядывала тело долго, пристально, с каким-то непонятным мне жадным интересом.

— А рука где? — только и поинтересовалась она. — Как его такого хоронить-то? И нога?

Она чуть прищурилась.

— И остальное? Сумка при нем была…

— Сумок не нашли.

Кивок.

И уточнение.

— Тело-то когда забрать можно будет?

— По окончании следствия, — ответил Бекшеев. И женщина снова кивнула. Вздохнула. И сказала:

— Дураком был, дураком помер… прими, Господь, грешную душу его, — она широко перекрестилась. — Коль найдете, кто его этак, то скажите… сочтемся.

— С кем? — уточнил Бекшеев. И женщина осклабилась.

— Со всеми. Это ж как в Писании? И каждому воздастся по делам его…

Она обошла стол. И наклонилась к мертвецу, словно желая поцеловать его. Но все же не рискнула. Или вовсе не желала целовать, а хотела разглядеть внимательней.

Как знать.

— Скажете, когда его можно… предать земле.

Ушла она явно нехотя. Ей определенно было любопытно взглянуть, что же в том мешке, который держал Тихоня. И она кусала губы, сдерживая вопросы.

Злость.

Раздражение. Все то, что люди привыкли сдерживать.

А когда ушла, некромант, до того хранивший вежливое молчание, сказал:

— От нее смертью тянет… такой вот… нехорошей.

— А бывает хорошая? — не удержалась я и поставила свой мешок на ближайший стол.

— Всякая бывает, — ответил он спокойно.

— Ей просто недолго уже, — дверь приоткрылась и показалась Софья. — Доброго дня…

А она что тут делает? Хотя… мне ли вопросами задаваться?

— Доброго, — Бекшеев вот, кажется, смутился. Тихоня хотел что-то сказать, но от некроманта потянуло волной стылой силы, и Тихоня вежливо промолчал. Только мешок поднял и поинтересовался:

— Куда?

— А вот… там стол свободный. Хорошо, что вы зашли… я… изучил тела более пристально. Извините. Здесь уже сколько лет, обычно тихо… ничего интересного, вот и позволил себе расслабиться, пропустить… хотя не совсем, чтобы…

— Бекшеев, — представился Бекшеев и руку протянул, которую некромант принял настороженно, но пожал-таки. — А это…

— Тихоня я.

— И от вас смертью тянет, — некромант даже носом повел. — Такой… чужой. Мучительной.

— Да? — Тихоня руку поднял и принюхался. Поглядел на мешок.

— Это не совсем запах. Его и многие некроманты не почуют… мы не так уж и… просто… — Ярополк несколько смутился и совершенно точно растерялся. — Извините, отвык от общества… давно уж не случалось говорить с людьми. Да и раньше не особо так. Нас не жалуют. А вы вот…

А мы вот. Нас тоже не жалуют, но мы к этому аккурат притерпелись.

— Мой дар несколько специфичен… я ощущаю остаточные эманации.

Надо же, а в тот раз молчал. Какой, однако, полезный дар.

— Но далеко не все… смерть всегда вызывает всплеск энергии, во многом зависит от того, что за она… и направленность всплеска тоже. Вы… убивали.

— Случалось. Кто тут… не убивал, — Тихоня произнес это медленно и взгляд отвел.

— Нет, — покачал головой некромант, и сила его отползла, спеша окутать хозяина темным пологом. — Не как другие… солдаты, которые стреляли в противника, они тоже убивали, но они далеко, да и определить кто и кого убил в бою крайне сложно. Или вот снайперы… он может убить сотню человек, но ничего не останется. А вы… может, и не сотню, но много… и мучительно.

— Раскаиваться не собираюсь.

— Я и не прошу! — некромант вскинул руки. — Я… не подумайте, что лезу не в свое дело… я лишь пытаюсь объяснить. Эманации… очень сильные. И они могут вредить. Вам же.

Тихоня хмыкнул и поднял руку к шее.

— Уже…

— У нормального человека, такого, который не имеет дара, эманации смерти вызывают… повреждения. Изменения тела… и часто эти изменения по сути своей — болезнь.

— И когда они выветреются? — поинтересовался Тихоня.

— Сложно сказать. Не все некроманты даже признают, что такие эманации существуют. У меня по этому поводу случились разногласия. Как-то… оказалось, что люди не готовы принять то, чего они не видят. Не воспринимают… тем более… я порой сам был не уверен. Когда дар нестабилен, когда… легко списать на эту нестабильность. Но я могу попробовать… забрать.

— Погодите, — я перевела взгляд с Тихони на некроманта, который ныне был не только в белоснежном наглаженном халате, но и в белоснежной же рубашке.

Да при галстуке.

Полосатый жилет с перламутровыми пуговицами выглядел несколько неуместно в мертвецкой. Но кто рискнет об этом сказать?

А на Софье желтое платье, яркое-яркое, как солнце.

— Если вы чувствуете эманации смерти, то… нашего убийцу тоже почувствуете?

— Не все так просто, — Ярополк развел руками. — Дело в том, что люди постоянно сталкиваются со смертью. Вот взять хотя бы наших врачей, особенно хирургов… они оперируют. Причиняют боль. И порой пациенты умирают. Умирают и не у хирургов. И далеко не всегда эта смерть легкая… а ваш… убийца… он милосерден.

— Что? — кажется этакого Тихоня услышать не ожидал.

— Они не мучились. Никто из них. Некоторые были без сознания, другие умирали быстро, и уже после смерти он разделывал тела. Но сама эта смерть проходила легко. И соответственно выброс энергии вряд ли был таким уж… сильным. Вероятнее на том, кого вы ищете, эманаций куда меньше, чем на нашей Валерии Ефимовне.

— Мда… а я уж понадеялся.

— Кстати, животная смерть тоже оставляет след… и те, кто работают на бойне, весьма… скоро пропитываются… особенно, если животных убивают без… должной подготовки.

Жаль.

Хотя… все одно умение полезное. На перспективу, так сказать. Среди наших клиентов всякие случаются, в том числе и те, кто предпочитает убивать медленно и сам. Так что…

Надо забирать некроманта.

Мы с Бекшеевым переглянулись, и я поняла, что он думает о том же.

— Так вот… что я хотел сказать… отчеты готовы, собственно… но если вкратце, то большая часть повреждений нанесены после смерти. Тела от первого номера по четвертый погибли в первой декаде декабря. Смерть наступила от проникающих колотых ран, как я и говорил. И да, я полагаю, что вы правы, — Ярополк поклонился мне. — Их убили из арбалета… я нашел в одной из ран щепку. Верно, болт треснул или был старым и начал расслаиваться. Раны расшатали снаружи, вытягивая болты. К тому же тела лежали давно… крысы… и не только они… там от раневых каналов мало что сохранилось. Но я попробовал один метод с реконструкцией. Пока он проходит апробацию, но по мне — весьма удачный. Позволяет воспользоваться памятью тела и восстановить повреждения, нанесенные незадолго до смерти, когда тело еще живо и способно помнить. Об этом методе мне один знакомый написал… я, если позволите, отправлю ему копию отчета… он собирает данные.

— Ничего не имею против, — сказал Бекшеев.

— Отлично… увы, показать не смогу, все же метод… еще в разработке. Реконструкция держится недолго… у меня четверть часа вышло, но хватило… так вот. Стрелок меткий. Арбалет мощный. Если… позволите… догадку…

Софья подошла и встала рядом, взяла за руку, словно ободряя. И сказала:

— Им убивали раньше. Но не людей.

— Да… мне как-то говорили, что здесь леса большие. Зверья в них много, охотников тоже хватает, — произнес Бекшеев задумчиво. — А до войны оружия было меньше. И стоило дорого. Кроме того не все местные его любили. Огнестрельное — шумное. И воняет потом порохом. А вот арбалеты, думаю, имелись у многих.

Час от часу не легче.

И некромант кивнул.

— Соглашусь. Он умеет охотиться. Только один раз и промахнулся. Возможно, не учел одежду. На жертве было несколько слоев… так вот, болт, как я говорил, ударил в кость и сломался или треснул. И номера четвертого он добивал, перерезав горло. И это единственный случай, когда смерть можно считать контактной и мучительной вследствие раны. Остальные жертвы не успели ничего понять…

Он поглядел на Софью.

— Он мерз… — произнесла она задумчиво. — Тот, четвертый… очень мерз… всегда… зиму не любил. Тулуп. И еще свитер. И под ним — пояс из собачьей шерсти. А еще корсет. Для осанки. Никому не говорил…

— Да, корсет имелся, — подтвердил некромант. — Я об этом тоже писал… но вот что упустил, что оно может быть связано. Мне показалось, что номера восьмого, солдата того… самого свежего, убили сразу. Но я ошибся.

Тихоня все-таки пристроил мешок на стол.

— Я могу показать…

— Лучше словами, — Бекшеев огляделся и спросил виновато. — Может, табуретка будет… как-то… находился я сегодня.

Это где он находиться-то успел?

И почему Тихоня ему позволил где-то там лазить? И вообще… и на пару часов оставить нельзя.

— Да, конечно… там есть стулья… я сейчас…

— Да я сам принесу, — Тихоня обошел некроманта стороной и поежился. — Вы это… говорите, а то ж до утра не выйдем.

— Ночью здесь хорошо, — сказал некромант с полной серьезностью. — Я какао могу сделать. И печенье купил свежее…

— Свежее печенье с какао — именно того, чего не хватало в морге…

— Не обращай внимания, — Софья чуть нахмурилась и погрозила Тихоне пальцем. — Он так шутит.

— Я… действительно очень давно… с людьми… не разговаривал. И с чувством юмора у нас плохо. Наш… не все понимают. И мы тоже… если вдруг что не так, то извините. Так вот, парня оглушили. И поскольку тело есть в полном… почти в полном составе, я могу сказать, чем именно оглушили.

Некромант сделал вдох.

А у меня рука зачесалась подзатыльник ответить. Ну нельзя же занятым людям нервы мотать.

— Это… удивительно… электричеством! Я не сразу и понял… удар током следов не оставляет. Да и до того мне нечасто приходилось сталкиваться, вот и не понял… его оглушили электричеством, после чего подвесили и спустили кровь. От кровопотери он и скончался. Ну а там все остальное. Выпотрошили, попытались снять шкуру…

Тихоня притащил стул, который поставил у стеночки.

— Спасибо, — Бекшеев поглядел на этот стул. На трость. Находился он? Да чем он думал-то… и выглядит бледным, явно перенапрягся.

Стоило уйти на день.

Злости не хватает… следующий раз с собой возьму. Пусть лучше в лесу гуляет, раз не сидится, на свежем воздухе.

— К слову… извините, если опять не в свое дело лезу, но… на вас остаточные эманации системного проклятья, — произнес некромант, чуть смутившись. — Это может быть вредно для здоровья.

Тихоня замер.

Застыл.

Ноздри его дрогнули. И он повернулся так, мягко, вперившись в некроманта взглядом. И другой бы отпрянул, но Ярополк взгляд выдержал. Чуть плечами пожал, точно извиняясь за недобрые вести. А вот сила его заклубилась, поползла.

— Вам бы снять его…

— Я не чую, — вынуждена была признать я. И прищурилась. И Девочку дернула. Та, выбравшись из угла, подошла к Бекшееву, встала на задние лапы и дыхнула в лицо. Она вынюхивала и… не чуяла.

Как не чуяла я.

— Это не ошибка?

— У меня… и на проклятья тоже… дар срабатывает… на слабые. Это слабое, хотя мне кажется… если позволите… если выдержите… я вижу, что вас лечили, а моя сила может вступать в диссонанс с целительскими заклятьями…

— Действуйте, — спокойно произнес Бекшеев.

— Может быть… неприятно… неприятные ощущения…

— Переживу, — он откинулся на спинку стула. — Что за проклятье?

— Слабое довольно… сильное заметили бы… а это… в прошлом и я бы не ощутил. Если честно, чем выраженней дар, тем он менее чувствителен к подпороговым колебаниям энергии. Мой нестабилен, вот я и цепляю, что придется…

Некромант приблизился осторожно.

И некоторое время просто стоял, пялясь в макушку Бекшеева.

— А вы не могли бы снять… одежду. Верхнюю для начала?

Бекшеев молча стянул куртку.

— Подержите? — это уже мне.

Куртку я взяла.

А некромант присел рядом.

— Трогать не могу, эманации очень слабые, если коснусь, просто сотру все, что есть…

Полезный.

Очень-очень полезный некромант. И Бекшеев вот глаза приоткрыл, следит с любопытством. А Тихоня злой. Вон у стеночки встал, переваливается с ноги на ногу…

— Полагаю… направленность была… общей… слабые проклятья в целом сложно сделать… ну сильными. Глупо звучит, понимаю. В том смысле, сделать так, чтобы наносили серьезный урон. Или направленный.

— И что было бы?

— Ну… обычно… головная боль.

Бекшеев поморщился. Головная боль, стало быть…

— Или скорее даже обострились бы хронические… проблемы… заболевания… скажем, язва или…

— Убью падлу, — едва слышно произнес Тихоня.

— Тут интересно даже не то, что оно есть… — некромант прищурился. — Вы не могли бы прощупать воротник? Что-то… маленькое?

Булавка.

Крохотная такая. Даже не знала, что такие имеются. И обыкновенная. Чуть изогнутая разве что. И опять же, я в этой булавке ничего не чувствую…

— Интересно, что носитель малой емкости, — Ярополк и булавки касаться не стал. — На таких ни одно проклятие надолго не задержится. От шести часов до суток… я бы даже сказал, что это — просто… как бы это выразиться… не первичный носитель, а ключ, то, на чем оставляют отпечаток. Каждый раз плести проклятье утомительно, поэтому часто создают печать, которая, собственно, и хранит проклятье, и ключ, куда его переносят.

— И что для этого надо?

— Когда как… зависит от того, насколько умел создатель. Если делал специалист, а я думаю, что это ваш случай, потому что… ну чем проще ключ, тем сложнее сделать так, чтобы удержалось плетение. Так вот, хватит прикосновения… недолгого. Слышал, что порой и прямой контакт не нужен, достаточно приблизиться, и сработает дополнительное притяжение… видите, булавка не цельная. Следовательно, одна её часть в печати, а вот вторая — ключ… но тут я, честно, не знаю. Только слышал, что возможно… но в руки не попадалось. Да и запрещено это.

— А печать, — Тихоня протянул раскрытую ладонь, в которую я вложила булавку. — Как она выглядит?

— По-разному. Тут внешний вид не особо важен. Знаю, что часто привязывают к перстню, особенно, если с камнем, но бывали случаи, что использовали кисеты. Или вот булавку для галстука.

— Запонки?

— Возможно. Здесь главное, из чего сделаны. Благородный металл будет проводником, а для хранения энергетической структуры нужен камень.

— Запонки, — с большей убежденностью повторил Тихоня. — Значит… этому поганцу надо было раз в день… потрогать? Булавку?

— Не думаю… она очень глубоко сидела, как мне показалось. Это… неудобно. Вытаскивать, назад вставлять.

И вправду, неудобно. А еще кто-то да заметить может.

— Вероятно… если уровень таков, то… прямой контакт? Близкий? Возможно… хватило бы прикосновения даже не к вам, но к одежде.

Тихоня щурится.

А я надеюсь, у него хватит ума сделать так, чтобы тело не нашли.

— Если найдете печать, — некромант развел руками, — скажу больше. Да и заключение дам… для следствия и суда. Даже если не найдете.

— Следствие? Суд? Я этому засранцу так шею сверну.

— Не стоит, — Бекшеев, до того сидевший молча, потер ногу. — Может оказаться, что он тут не при чем… да и… если при чем, куда важнее узнать, где он саму печать взял.

Глава 34

Стылая вода

«Каждому ребенку требуется много белья — это знают все. Чтобы всегда иметь чистое белье для ребенка, надо запасти 8 распашонок, 6 кофточек, 20 тонких и 10 бумазейных пелёнок. Нужно приготовить также 2 чепчика или 2 косынки, несколько простынок и наволочек, теплое и легкое одеяла, большую клеенку, которой закрывают матрац, 2 клеенки поменьше, таз для подмывания, чашку для умывания, кувшин с крышкой или графин для кипяченой воды, банку с крышкой для ваты, баллончик для клизмы, бутылочку вазелинового или подсолнечного масла, баночку с присыпкой».

«Советы молодой матери», пособие, подготовленное и выпущенное при поддержке Комиссии по делам материнства и детства Министерства здравоохранения.

Голова все равно болела. Ныла так, не сильно, но до крайности надоедливо. И Бекшеев чувствовал, как дергается за ухом набрякший кровью сосуд.

Проклятье.

Булавка… ключ.

И печать.

Запонки…

Деньги.

Те суммы, которых слишком много за проданную информацию, будет ли их достаточно за… жизнь? Нет, на убийство Туржин не подписался. Знал ли он вообще, что делает? Хотя… ничего хорошего. Должен был бы понять, что платят ему не за помощь в работе.

Дерьмо.

— Не бери в голову, — тихо сказала Зима. — Разберемся. Со всеми…

А головная боль не утихала. И тянет закопаться в память, поискать там… А ведь говорили ему, чтобы вел дневник, записывал симптомы, частоту, выраженность. Но ведь некогда. Да и боязно. Вдруг да окажется, что ему, Бекшееву, и в самом деле на покой пора.

Трус несчастный.

Сейчас бы мог проанализировать. Выявить закономерности…

— К слову… для обычного человека ношение печати небезопасно, — некромант спрятал руки за спину. — При контакте с ключом ли, сама ли по себе, но печать все равно воздействует. И это скажется… рано или поздно. Причем чем дольше воздействие, тем серьезней последствия.

— Не доживет он до последствий, — Тихоня завернул обломок булавки в платок, а тот убрал в карман. — Что? Это я так… образно говоря.

И оскалился.

— Позволите? — некромант, не дожидаясь разрешения, взял мешок. Раскрывал его осторожно, и кости вытаскивал бережно, нежно даже.

Странно смотреть за этим.

Кости… темные. Пожелтевшие… и кажутся ненастоящими. Не вызывают они ни страха, ни отвращения.

— Михеич уверен, что это… из числа особых…

— Он прав, — отозвался некромант, аккуратно раскладывая ребра по столешнице. А вот грудина почти истлела и отросток отломился. Впрочем, и ему нашлось место. Как и позвонкам, вытянувшимся сбоку этаким сложным узором. — При жизни этот человек был сильным… измененным.

— Не магом?

— Не думаю, во всяком случае, не физической направленности. И не стихийной… — некромант вытащил бедренную кость, которую уложил слева. И тотчас справа появилась другая, правда, разломанная. — Измененным… структура иная. Плотность кости выше. А обратите внимание…

Он постучал по шарообразному суставу.

Бекшеев обратил бы. Если бы знал, на что смотреть. Впрочем, сейчас все смотрели именно на кость.

— Толщина. И вот… наплывы. Видите?

— Нет, — признался Бекшеев.

— И я не вижу. Кость как кость… — буркнула Зима, подбираясь еще чуть ближе.

— Я… извините… наверное, плохо объясняю… никогда не умел. Нам сложно общаться… с отчетами проще. Если подождете…

— Мы постараемся понять.

— Спасибо. Вот… любые изменения начинаются с основы. Со скелета. Выше плотность кости — кость тяжелее, одновременно и прочнее. Здесь, её пытались разгрызть…

Он повернул так, чтобы стала видна желтоватая поверхность.

— Царапины от зубов. И зверь крупный… крупнее волка, но разгрызть не сумел. А вот наплывы — это возрастное. Чем плотнее и тяжелее кость, тем выше мышечная масса, поскольку кость надо удерживать. Да и в целом… — Ярополк, бережно выкладывал из костей руку. — А чем выше масса, тем больше нагрузка на скелет и в том числе суставы. Да, вот… есть… видите?

Позвонок был обычным.

Разве что темным и каким-то кривоватым. К слову, собрала я не все.

— Увеличенная нагрузка приводит к тому, что позвонки деформируются. У обычного человека это часто вызывает боли в спине… выправляется, да… а вот у измененных регенерация много выше. И тело пытается восстановиться само.

Зима слушает внимательно.

— Иногда спровоцированный нагрузкой ответный рост кости чрезмерен. Часто это видно в области суставов. Тогда и образуются наплывы, которые мешают суставу адекватно работать. Вот, — он поднял другую кость. — Посмотрите, поверхность головки сустава не гладкая.

Бекшеев поднялся и подошел. Трогать кость было несколько неприятно, но он преодолел брезгливость.

— Чувствуете? Будто гребни, полосочки…

— И провалы?

— Да. А вот они говорят о серьезном дефиците питательных веществ. Да и сама кость… исключительно по личным ощущениям, она слишком легкая… Плотность неравномерна. Как будто он пытался восстановиться, но не имел возможности получить с пищей необходимые для регенерации элементы. Поэтому тело перестраивалось… тоже странно. Обычно такая картина как раз для магов характерна при перенапряжении. Когда себя почти до дна вычерпывают. Показано, что тело восстанавливается и быстро, но при том, при отсутствии внятной поддержки, оно себя и разрушает. Почти у всех магов в той или иной мере обнаруживается дефицит питательных веществ.

— Так он все-таки маг?

— Измененный — это да. Но… может ли измененный быть магом? Не знаю. Стихийным точно нет… стихия оставляет свои отпечатки.

— Некромантом?

— Не слышал, но… вполне… или аналитиком, — Ярополк посмотрел на Бекшеева. И как-то неуютно стало, словно некромант прикидывал, нельзя ли взять и вскрыть Бекшеева. Прямо здесь и сейчас.

В научных так сказать целях.

— Честно говоря, не слышал… маги тяжело поддаются изменениям. Словно тело само против такого сочетания… даже те, кто искусственно даром наделен, они были физически стабильны. Но в теории… если взять мага и с детства… но да, дар нужен специфический. А главное, я не понимаю, зачем?

— Выясним, — сказала Зима.

Некромант кивнул и вернул кость.

— Что еще могу сказать? Ему около тридцати… тридцати пяти, возможно? У измененных некоторые процессы идут иначе… поэтому затруднительно сказать точнее. Был бы череп, можно было бы попробовать по зубам.

— Черепа не нашли, — сказала Зима. — Как он умер?

— Пока… сложно… хотя… голову ему отделили. — Ярополк вытряхнул то, что было в мешке и быстро отыскал нужную кость. — Да, определенно… на первый взгляд окрашивания нет, но тут нужно более… доскональное исследование… да… микроскоп… надеюсь, Валерия Ефимовна не станет возражать.

— Я с ней поговорю, — пообещал Бекшеев. — В любом случае, надо будет…

— Хотя… вот, — Ярополк поднял тонкую полоску ребра. — Видите след?

Бекшеев кивнул, хотя никаких следов как раз и не видел. Но нужно верить людям.

— Скорее всего от удара. И если посмотреть… да, его закололи. Причем били со спины… потом, позже, я скажу точнее. Время нужно.

Время.

Время всегда нужно и как-то так часто получается, что этого времени как раз и не хватает.

Бекшеев поднялся.

— Спасибо. За проклятье… то есть, за то, что рассказали про него… если вы не возражаете, я бы заглянул позже… узнать результаты. Когда можно будет?

— Завтра, — некромант посмотрел на Софью виновато. — К утру предварительные точно будут, но… тут нельзя наперед…

— Кофе, — решила Софья. — Тебе определенно нужно кофе. И ужин…

* * *

Сумерки.

И город пахнет влагой. Небо пусть ясное, но вкус грядущего дождя ощущается на губах. Он, этот дождь, еще не начавшись, пропах дымом городских печей, пылью и бензином. Скорая перемена погоды отозвалась ломотой в костях, причем сразу во всех.

— Бекшеев… тебе бы к целителю, — Зима тоже чуяла дождь. Её ноздри подрагивали, а глаза были прикрыты.

— Я схожу. Потом…

— Сейчас.

— Тут…

— Тут есть одна чудеснейшая женщина, которой, к слову, я обещала, что ты подпишешь расходные ордера. Заодно и про микроскоп договоритесь. Или что там…

— Зима, ты… тут будешь? — поинтересовался Тихоня. — Я бы тогда прогулялся…

— Не убий… — Зима подавила зевок. — И смотри, скоро дождь будет.

— Знаю… ненавижу дожди. Лес сразу мокрым становится. Все серое и хлюпает…

— Это да…

Разговор ни о чем. Но иногда и такие нужны. Самому Бекшееву вот нужно несколько минут покоя, чтобы просто постоять, дыша этим разреженным, разрисованным запахами воздухом.

— Бекшеев… — Зима заговорила, когда Тихоня ушел. — Я ведь не отстану. Я и так… сразу надо было взять тебя за шкирку…

Она вздохнула.

— Ты ж понимаешь?

— Понимаю. Но… время позднее. И этой вашей…

— Валерии Ефимовны?

— Вот. Её просто-напросто может уже не быть.

Но она была.

Нашлась на третьем этаже, в закутке, который больше подходил для хранения тряпья, чем для кабинета главврача.

— Отвратительно выглядите, — сказала она вместо приветствия. И поднялась. — Проходите. Садитесь.

И голос у нее был сухим, надтреснутым.

— Доброго вечера, — Зима огляделась. И Бекшеев с нею.

Так и есть закуток.

Стол в углу. Старый, поцарапанный. Стул. И еще пара — у стены. Шкаф совсем древний, с потерявшейся дверцей. И теперь всем видно нутро этого шкафа: полки, забитые бумагами.

— Прошу прощения… — Бекшеев с превеликим удовольствием сбежал бы. В конце концов, чувствует он себя куда как лучше, да и в целом не настолько плох. Но взгляд женщины завораживал.

— Потом попоросите. Я подготовила информацию. Насколько возможно. Архивы уцелели частично, но до войны проводилась массовая компания по вакцинации населения, сопряженная с параллельной переписью и созданием информационно-демографической карты. Проект Веселовского. Слышали?

— Доводилось. Хорошее начинание.

Только перечеркнутое войной, как и многие другие хорошие начинания. Но повезло. Несказанно. И опасаясь упустить это везение, Бекшеев сел. Стул под ним чуть скрипнул, но не развалился.

— Мебель старая, но… лучше менять оборудование, чем мебель.

От белого халата пахло сердечными каплями, валерианой и дезинфицирующим раствором. Руки у Валерии Ефимовны были столь же некрасивы, как она сама — с широкими ладонями и непомерно длинными паучьими пальцами. Да и кожа на них посерела и шелушилась.

— А что за проект? — Зима устроилась на втором стуле, у двери, за которой определенно будет приглядывать.

— Империя велика, и ни одна перепись населения не дает полной картины… — пальцы сжали голову Бекшеева. — Сидите смирно. Уж вас-то, надеюсь, не нужно убеждать, что я в мозги не заберусь?

— По-моему, — проворчал Бекшеев сугубо из чувства внутреннего противоречия, — как раз в них вы и собираетесь забраться…

— Но мысли не прочту.

— Никто, сколь знаю, на это не способен.

— Вот… а здесь почему-то считают… всегда поражает человеческое невежество. И ладно бы только оно, но эта вот болезненная любовь к невежеству, косность…

Сила была холодной.

И Бекшеев чувствовал её ясно и остро, как нечто чуждое, раздражающее.

— Расслабьтесь… вот, расскажите коллеге о проекте…

— Перепись… населения… сложна… и проводиться не так часто, а в периоды, когда не проводится… — теперь приходилось сосредотачиваться на том, что говоришь. Отвлекало. От силы. От женщины за спиной. От мыслей, что эта женщина способна убить куда проще и незатейливей, чем Охотник. А главное, никто ведь не поймет, что это убийство… а если подкупили и её?

Сердце застучало.

И успокоилось.

Паника. Никогда и никому не помогала. Просто… Бекшеев слишком многое знает о целителях, чтобы верить им безоговорочно.

— Кроме того есть группы, которые сознательно избегают участвовать в переписи. Не доверяют всему, что связано с властями. И Веселовский предложил создать систему мониторинга. Постоянного отслеживания… посредством медицинских учреждений… и участков жандармерии. Жандармерия выдает документы… паспорта… ставит на учет. Взрослое население.

— А больницы?

— Не только больницы. Проект предусматривал открытие большого количества уездных врачебных пунктов. С тем, чтобы медицина стала доступнее. Там множество целей… прежде всего он надеялся снизить детскую смертность.

— Веселовский полагал, что во многом высокий её уровень связан с недоступностью медицины в ряде регионов. И косностью мышления. Крестьяне лечат детей сами, пока не становится поздно. Им жаль денег на врача, а бесплатные больницы часто расположены так, что добраться до них непросто. Никто летом или осенью не пожертвует несколькими днями, чтобы показать больного ребенка врачу, — пояснила Валерия Ефимовна. — У вас нарушено кровообращение. Вот здесь.

Тычок пальцем.

И укол холода заставляет морщиться.

— Веселовский хотел, чтобы врачи были рядом… пусть не целители, но с малых лет… и чтобы детей прививали. Тоже надеялся, что поможет… — укол расползался, и холод больше не казался мучительным. Напротив, дышать стало легче.

— Имеются признаки истончения стенок… интересно. Медицинскую карту вы, конечно, не захватили?

— Боюсь… я отправлялся не лечиться.

— Зря, — спокойно ответила Валерия Ефимовна. — Впрочем… кое-что я поправлю. А вы не отвлекайтесь.

— Я…

— Вы пытаетесь мне сопротивляться. Это естественная реакция организма на постороннее вмешательство, но мешает…

— По проекту… в выбранной местности проводилась… перепись населения… вне зависимости от пола и возраста. Новорожденные сразу ставились на учет… как сейчас… выправлялись документы… и собиралась информация о людях. Демографическая… и по типичным заболеваниям региона… в глобальной перспективе это должно было помочь с планированием… роста… развития медицинской структуры… не только её.

Холод забирался глубже.

И глубже.

— Матерей учили… рассказывали, почему нельзя поить младенцев сырым коровьим молоком. Давать жеваный хлеб. Что нужно стирать и гладить пеленки…[13]

Матушка действовала мягче, а может, просто Бекшеев привык к ней вот. И теперь чужая сила мешала. Раздражала. И с трудом приходилось сдерживать желание…

— Хороший проект… — Зима смотрела на целительницу и так… настороженно.

— Веселовский погиб. Проект… после войны хватало иных, куда более важных. А теперь и не знаю даже… что-то там налаживается.

Руки она убрала.

И сказала:

— Завтра снова вас жду.

— Спасибо, — боль отступила и не только в голове. Нога вот тоже больше не ныла, зато появилось ощущение, что все происходящее происходит где-то вовне.

Бекшеев поморщился.

— Не за что.

— На него проклятье навесили, — поделилась Зима. — Небольшое… вроде бы как.

— Это многое объясняет, — Валерия Ефимовна вытащила из стола платок, которым принялась тереть пальцы. — Извините. Нервное. Сейчас…

Флакон.

И едкий запах спирта, которым она протирает пальцы.

— Я… в госпиталях работала… в поле. Много. Там… сложно.

Она терла палец с раздражением.

— С тех пор привычка… чтобы заразу не переносить. От пациента к пациенту… столько болезней, столько… после применения силы желание обостряется, и менталисты отказались работать… я писала доклад. Просила. Отставку.

— Целителей слишком мало.

— Вот. Именно. Перевели. Тут спокойно. Тут редко случаются проблемы. Хорошо, — она усилием воли заставила себя убрать платок и флакон. — После операционных рецидивы… я контролирую. Пытаюсь. Так вот. Та женщина, умершая… погибшая…

Щека её дернулась, и Валерия Ефимовна закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И сцепив пальцы перед лицом, выдохнула в кулак.

— Проект Веселовского начали сразу в нескольких уездах… здесь он был близок к завершению. И данные… данные не совпадали… много выявили… неучтенных детей… язычники не спешили показывать малышей. Да и вообще пускать к себе кого-то. До года или старше… сами растили. Говорили, что многие гибнут. Зачем их учитывать…

Пальцы её дрожали.

И руки.

— С детьми сложнее, но эта женщина к моменту начала войны была уже взрослой. И рожала четыре раза. Это как раз определить просто… но даже при том, что количество родов может не совпадать с количеством детей, это сужает круг. Списки. Я смотрела. Думала.

Она открыла глаза и уставилась на банку с раствором.

Стиснула зубы.

И убрала её в ящик стола. А платок сжала.

— Пройдет, — сказала она больше для себя, чем для них с Зимой. — После выброса силы. Типичная связанная реакция. Необходимо дождаться стабилизации психического состояния.

Голос обрел некоторую монотонность.

— Списки сохранились. Она не из числа крестьянок. На скелете отсутствуют признаки изменений, характерных для людей, которые занимаются тяжелым физическим трудом. Отличное здоровье. Зубы в отменном состоянии. Не хватает лишь одного и тот удален хирургическим путем. Она хорошо питалась на протяжении почти всей жизни. Скелет развит гармонично. Нет ни малейших признаков рахита. И зубы… зубы говорят о многом.

Дрожь в пальцах утихла.

— Бешицк не очень богатый город. И женщин, которые могут позволить себе не работать или работать мало…

— А если вышивальщица там? Или швея? — предположила Зима.

— Поверьте, и у них есть свои особенности, — Валерия Ефимовна выдохнула. — Любая постоянная деятельность оставляет следы на костях. Эта женщина, конечно, держала в руках иголку, но не по десять-двенадцать часов в день, как это бывает с вышивальщицами или швеями. Конечно, может статься, что она приехала, к примеру, из той же Городни…

— Нет, — Зима покачала головой. — Она из местных. Её похоронили по старому обряду…

— Тогда уже после войны, — Валерия Ефимовна поднялась. — Во время… в Бешицке были введены правила. Вы должны знать.

— Порядок? — Бекшеев тоже встал и осторожно оперся на ногу.

— Аккуратней. Эффект анестезии побочен, но может создать иллюзию выздоровления. Потом будет больно.

— Знаю.

— Так вот, любые тела сдавались в медпункт при комендатуре… проводилось централизованное захоронение во избежание создания эпидемиологически опасных ситуаций.

— Думаете, ее спрятали?

— Конечно, возможно, но… в городе патрули. За городом — заслоны… местные леса контролировались плотно, особенно в первые годы войны. Впрочем, я не специалист… она могла погибнуть вне Бешицка. И тогда её похоронили…

— По языческому обычаю.

— Именно.

— Следовательно, она из числа… язычников?

— Или тот, кто занимался похоронами, — уточнила Зима. — Все ведь было сделано правильно. Тело омыли. Нарядили. И уложили. Закрепили так, чтобы, высыхая, оно не скукожилось… её поза неестественна для мумии.

Глава 35

Пересмешник

«Не следует в светском разговоре касаться всего, что может оскорбить благородную нравственность и чувство порядочности. Не поднимайте темы своих семейных неприятностей, затрудненного денежного положения, жизненных или любовных неудач…»

«Наставления для юной особы о правилах светской беседы»

Похороны.

И старая ольха, высаженная в незапамятные времена. Она мне кажется еще более древней, чем дуб, подле которого она держится. Ветви ольхи поднимаются к небесам, и помосты, куда поднимали мертвецов, с земли не видны.

Зато видны белые ленты на ветвях.

Их привязывали. И мама тоже мне вручила. Я стояла, слушала заунывную песню-причитание, держала ленту и раздумывала, сколько еще времени придется тут торчать.

А тело мне посмотреть не дали.

Нет, я не слишком и рвалась-то. Я знала, что хоронили Звениславу, которая болотная лихоманка унесла. Три дня мучила-терзала, а потом забрала-таки. И не помогли ей ни заговоры, ни травы, ни даже привезенный из города целитель.

Тот-то и сказал, мол, поздно позвали.

Все-таки память — донельзя странная штука. Никогда не знаешь наверняка, что в ней отыщется. А теперь прикрой глаза и увидишь мамины руки, рябиновые бусы в них, да не простые, а из свежих ягод, которые мы с сестрой собирали. А мама низала, приговаривая…

Бусы поднимут наверх.

И украсят ими Звениславу.

Я затрясла головой… нет уж. Не хочу… и Девочка, вдруг разволновавшись, тычется носом в руки, поскуливает. Все хорошо… все хорошо. Наверное.

Память.

Просто память. У всех своя. Но я хотя бы не расцарапываю руки до крови. И заметив мой взгляд, эта женщина тоже убирает руки под стол.

Неловкая улыбка.

— В любом случае, — примиряюще говорит Бекшеев, — это шанс выяснить личность. Как-то… если повезет…

Имена.

Снова имена.

Ненавижу их тоже.

Бекшеев берет лист. Взгляд его цепляется за первое, переходит ко второму, третьему… имен много. Бешицк, конечно, город небольшой, но не такой уж и маленький. Сколько в нем женщин?

Много.

А таких, которые подходят по возрасту? И рожали? И были настолько состоятельны, чтобы не работать или работать мало? Уже меньше.

— Я отметила тех, кто более-менее вписывается в нужные возрастные рамки… — Валерия Ефимовна смотрела на свои руки, во всяком случае, мне так казалось, что на их, спрятанных под столом. — Жил в городе или рядом. И исчез после войны, хотя это тоже… многие умерли. И во время, и после… тут было неспокойно. Потом уже как-то… и те, кто уехал, тоже имеются. Поэтому не знаю, есть ли в этом смысл вообще.

— Есть, — сказал Бекшеев. — Спасибо вам большое…

— Вы его заберете?

— Кого?

— Яра. Думаю, заберете. Ему тут совершенно нечего делать. Я бы сказала… — она чуть поморщилась. — Некромантов не любят. Он умный мальчик. Толковый. Когда-то… оказалось, что идти ему некуда. Да и желания особого не было. Я предложила это место, но я понимаю, что его квалификация… это как если бы вашу матушку отправить на перевязки с уколами.

— Поверьте, ей случалось и перевязками заниматься. И уколы она ставить умеет.

— Случалось — это другое. Это когда просто нужно сделать… а так… он мается, понимая, что не на своем месте. Мне вот тоже… постоянно выговаривают. И жалобы… жалобы.

— От кого? — удивилась я.

Сомневаюсь, чтобы покойники столь активно проявляли недовольство.

— От кого только нет, — она махнула рукой. — Бывает, что и притихнут, потом вдруг кто-то решит, что любимая тетушка девяноста трех лет не от старости и больного сердца померла, а от некромантского проклятия. И понеслась. Мигом снова слухи, снова гуляют, снова… и вот уже у кого-то в боку колет, кто-то точно знает, что поджелудочная у него шалит не от обжорства, а от некромантского взгляда. Или печень от него же отваливается. Или еще что… а если у беременной, не приведи Боже, роды досрочные или ребенок с проблемами, то и вовсе сразу на Яра… и не объяснишь же. Это хорошо, что самого побаиваются, но… забрали бы вы его себе? Рано или поздно это плохо закончится. А он еще такой… беззащитный.

Беззащитный некромант?

Хотя… я понимаю, что она пытается сказать.

— Заберем, — пообещал Бекшеев, поднимаясь.

— Вот и славно, — Валерия Ефимовна обрадовалась вполне себе искренне. — Он хороший мальчик… я его матушку знала…

Валерия Ефимовна вздохнула и призналась:

— Он хороший специалист. А для вашего дела, так вовсе отличный… да и с даром полегче уже. Как-то да выровнялось. Я говорила, но он все опасается людям навредить. Так что… с моей стороны… чем могу… и завтра все одно жду.

Тут уж голос её поменялся.

— Если вам стало легче, то не думайте, что это надолго.

Вот люблю я целителей за бесконечный их оптимизм и веру в людей.

— Он придет, — говорю и Бекшеева в бок тычу, чтобы кивнул.

И придет ведь.

Сама приведу.

Если понадобится, то за ручку.

* * *

Там, на улице, ночь. Темная, непроглядная. Пахнет черемухой, и значит, скоро приморозит. Всегда на черемуху примораживает. Я вдыхаю этот запах, и еще — города. Свежего навоза, дыма, бензина. Ветерок теплый.

И хорошо.

— Тут вроде сад был, — возвращаться в номера совсем не тянет. — Можно посидеть…

— С радостью.

Бекшеев улыбается.

И хромать почти перестал.

А лавочка нашлась в тех самых ароматных кустах черемухи. И сидим мы первое время молча, слушая стрекот кузнечиков. Отсюда, из-за угла, почти не видно ни самого сада, ни больнички. И город кажется далеким таким, чужим.

Сидим и молчим.

И не хочется говорить, а хочется вот так просто… Девочка тенью скользнула в кусты. Здесь много людей, вот ей и любопытно.

Но тишина не может длиться вечно.

И я начинаю рассказывать.

Получается как-то быстро, хотя казалось бы… с другой стороны, чего тянуть-то? Бекшеев слушает, как обычно, внимательно. А потом говорит невпопад:

— Мне развод одобрили… точнее уже документы прислать должны были бы.

— Поздравляю. Наверное. Или посочувствовать?

О своей жене он больше не говорил. Да я и не спрашивала. Как-то это… чересчур личное, что ли? А вот теперь почему-то обрадовалась. Совершенно иррационально так. Будто и вправду собиралась…

Что собиралась?

— Как нога?

— Да не чувствую почти, — признался он. — И голова прошла.

— Оторвать бы её тебе за дурость.

— Как-нибудь потом. После дела.

— Вот-вот… тогда другое появится, потом третье… и будет длиться это вечность.

— Полагаешь?

— Да почти уверена, — я вытягиваю ноги. Лавка не слишком удобная, но это я просто слишком уж разборчивою стала.

— Тогда какой смысл? — Бекшеев поднимает с тропинки камушек. — Знаешь… ты права, наверное… один, потом другой… третий… и ведь нельзя сказать, что они совсем безумны и не понимают, что творят. Понимают. Но при этом… какой-то особый вид безумия. И оно никогда не закончится… вот и в чем смысл-то?

— Смысл? — я пожала плечами. Наверное, я все-таки была слишком приземленной, далекой от этаких философских размышлений. — В том, чтобы остановить очередную тварь. И желательно, пораньше…

— Но…

— И столько тварей, сколько получится. А уж что там дальше… извини. Это не ко мне.

— Ною, да?

— Если бы… вот скажи мне лучше, Бекшеев, чего ты будешь делать, когда тебе мозги снова перемкнет? — я пальцем ткнула в голову. — А если не откачают?

— Тогда я умру.

— Как все просто. А с нами чего будет? С отделом?

— Ты возьмешь.

— Будто это так просто, — меня передернуло от одной мысли. — Нет уж… я уже пробовала. Хватит. Не мое это. Да и не справимся мы, сами… то есть, как-то, конечно, справимся, но заведомо хуже, чем с тобой…

Снова молчим.

Каждый о своем.

У него в кармане очередной список. И я знаю, что бумаг в кабинете становится все больше. И что Шапошников не удержится, сунет в эти бумаги нос, пытаясь понять, чего же в них важного. А может даже решит, что он-то не глупее нас с Бекшеевым. И сам найдет убийцу.

Пускай.

Лишь бы не пригреб чего важного. С другой стороны, зная Бекшеева, все бумаги эти им уже просмотрены. А значит, в голове его имеются. И исчезновение ничего-то не изменит.

Наверное.

— Может, машину вызвать? — предложила я. — Тут такси быть должно… автомат телефонный я видела.

Только пары копеек в кармане нет.

Но можно в госпиталь вернуться. Попросить у Валерии Ефимовны. У нее-то телефонный аппарат должен быть.

— Лучше пройдемся, — Бекшеев решительно встал.

— Думаешь? Тебе же нога болела.

— Уже не болит.

— Это временно!

— Вот именно! И время надо ловить… давай…

И руку оттопырил.

Серьезно?

— Не составите ли мне компанию? — он и ножкой шаркнул, явно насмехаясь.

— Меня всегда это бесило неимоверно, — призналась я, взяв Бекшеева под руку. В конце концов, ночь на дворе… да и ничего такого мы не делаем.

Вообще.

И он разведенный… я разведенная… нет, даже если бы не были разведенными, то в ночных прогулках нет ничего предосудительного. А для разведенных тем более.

— Что именно?

— Расшаркивания эти. Любезности. Я же… я ж к такому не привычная совсем. Не подумай, что дома у нас ругались там. Или еще что… нет, все тоже вежливые. Здравствуйте и до свидания, и потом спасибо тоже говорить приучена.

— Я знал, что ты воспитана лучше, чем порой кажется…

— Бекшеев!

— Да?

— Ты шутить умеешь?

— Иногда, — кажется, он несколько смутился. — Правда, мне говорят, что чувство юмора у меня своеобразное, а потому не всем может быть понятно.

— Не верь.

Мы вышли из сада.

Улица. Прямая и темная. Фонарь горит где-то далеко, и кажется таком размытым, ненадежным. Узкий бордюр, широкая мостовая, но по ночному времени улица пуста. Ни машин, ни телег, ни людей.

И это хорошо.

— Так вот… когда… я вышла замуж…

Ему не нравится это упоминание, но из песни слов не выкинешь.

— Меня пытались вывести в свет… даже вывели. И преподавателей наняли. Всяких. В том числе по этикету.

— И как?

— Хуже только танцы… а нет! Музыка еще! Игра на фортепиано. Я понятия не имела, что воспитанная девушка должна уметь играть на фортепиано! Зачем?!

Тихий смех.

И можно представить, что нет ничего и никого. Ни жертв, ни убийцы, ни прочего вот… что просто город, ночь и прогулка с человеком, который… симпатичен?

Пожалуй.

Это ведь не преступление? Гулять? И снова чувствовать себя живой? И никого я, ожившая, этим не предаю? И совесть в кои-то веки затыкается.

— Музыка развивает… что-то там. Кстати, не только девушек учат.

— И тебя?!

— Пытались. На кларнете. Увы, оказалось, что у меня напрочь отсутствует слух. Но мой старший брат неплохо управляется с лютней. А другой — с кларнетом. Правда, они давно уже в руки их не брали. Так что мне повезло… хотя некоторое время слух пытались развить. Так что… приходилось мучиться. И мне, и тем, кто меня учил, и тем, кому приходилось слушать.

— Тяжело жить аристократу… то ли дело я. Утром встала, корову подоила, на поле выгнала, кур открыла…

— Зачем?

— В каком смысле?

— Как можно открыть курицу?

— Курятник. Открывают курятник, чтобы куры выходили и уходили.

— Куда?

— Еду искать!

И главное, с кем бы другим я бы решила, что надо мной издеваются. Но Бекшееву и вправду было интересно…

— Куры — мусорные птицы по сути. И летом, весной их выпускают. Они бродят, ищут там себе зерна, червей… докармливают, конечно, но все меньше, чем зимой, — поясняю.

И вспоминаю свои руки.

А ведь не были они гладкими. И потом тоже долго их восстановить пытались. Отбелить. Стереть мозоли, счищая кожу едва не полностью, вымачивая эти несчастные руки в семи растворах, натирая семью кремами…

Нет.

Не хочу о работе.

Завтра. Я тоже посмотрю список… и Михеича надо будет попросить. Он местных знал, особенно тех, из деревни. А уж такую, которая бы… хотя нет, вряд ли из наших. Если подумать, наша община не из бедных была. И украшения у каждой, считай, имелись.

Сапоги.

Шубы.

Но работали все, даже старостиха с дочками. Дело не в богатстве. Дело в том, что зазорно это — не работать.

Вдох. И выдох. Когда же оно успокоится, наконец? Болеть перестанет? И просто вот… забудется? Не забудется, но хотя бы станет так, чтобы… не больно.

Когда-нибудь.

Наверное.

А потому я цепляюсь за нить разговора.

— Так вот… у нас все просто было. Обыкновенно. И казалось бы, видишь человека — поздоровайся. А нет… оказывается, здороваться можно по-всякому. С одним так, с другим этак, третий и вовсе должен первым, а если ты, то кого-нибудь там оскорбишь… чью-то память предков. Причем серьезно ведь! Ну вот как мертвых предков может оскорбить факт, что ты первым поздоровалась с человеком?

— Понятия не имею, — честно ответил Бекшеев.

— Вот… и сидеть надо по науке, и ходить… и в дверь. Меня месяц… месяц! Представь себе, месяц учили правильно выходить из комнаты! Чтобы и не пятится, и не поворачиваться задницей к гостям. И вот скажи, вы и вправду тратили время на эту… маету?

— Даже признаться стыдно, — он приостановился. — Но да… я тоже не слишком любил занятия по этикету. Вела их весьма… суровая женщина.

Бекшеев даже поежился.

— И когда я брал не ту вилку, она била линейкой по пальцам.

— Зачем?!

— Для науки… ну это пока матушке не донесли. Тогда скандал случился…

— И вот скажи мне честно. Еда ядовитой станет, если в нее неправильной вилкой тыкнуть? Или не такой вкусной? Зачем это все?

— Ну… с такой логикой можно дойти до того, что вовсе столовые приборы не нужны. Зачем, когда есть пальцы?

— А то… пальцами тоже вкусно. Особенно, когда еда… появляется. И горячая.

Мы оба замолчали.

И я вспомнила, как смешил меня Одинцов с его привычкой повсюду таскать вилку с ложкой, и белоснежную льняную салфетку. Правда, белоснежной она была в первые дни, потом… потом, где-то через пару месяцев ложка потерялась. А из вилки, помнится, мы отличный взрыватель, силой заряженный, соорудили. Очень тогда пригодился.

— Знаешь, мне иногда кажется, что какую бы тему я ни затронул, она будет… болезненной? Неприятной? — Бекшеев потер ногу.

— Болит?

— Скорее отходит. Будто мурашки бегают. Неприятное чувство.

— Машину…

Я огляделась.

Темно.

И улочка эта. Госпиталь остался где-то позади. Люди и людные улицы, если в Бешицке вовсе есть ночные людные улицы, впереди. И что теперь? Бросать его тут…

— Все нормально, просто щекотка под кожей… а про темы… не знаю. Меня учили вести правильно разговор, но…

— Со мной об искусстве бесполезно?

— Не то, чтобы бесполезно, извини… скорее мне кажется, что искусство тебе не интересно.

— Не особо. Но вид сделать могу. Этому я научилась.

— Не надо, — попросил он. — Только… не надо вид делать. От этого устаешь. Иногда и вправду… сперва я не замечал. Да и вряд ли кто-то заметил бы, особенно, когда все именно так, как ты привык. Как тебя учили… красиво, изысканно. И правила давно установлены. А разговоры об искусстве — часть игры. О чем еще говорить культурным людям.

— О погоде?

— И о ней тоже.

— О погоде и я могу. Закат быстрый, значит, скоро дождь пойдет. К обеду, думаю… и затяжной. Видишь, месячик вон краснотой отливает? Фигово. В лесу следы подмоет, да и грязища будет такая, что ухайдокаемся по самые уши…

Бекшеев рассмеялся.

Громко так, от души.

— Что?

— Тебе… следовало сказать, что близость дождя будит в твоей душе печаль. Ты ощущаешь, как никогда остро, единение с природой…

— Как, как? Погоди. Запомню. А если солнце?

— Тогда радость. Или грусть… грусть по любому поводу в моду вошла, насколько знаю. И тонкость чувств.

— Это не ко мне. Княгиня Одинцова как-то сказала, что я толстокожая, как… и чувства такта лишена. К слову, её правда. Начисто лишена.

— По-настоящему тактичный человек никогда не скажет другому, что этот другой лишен чувства такта.

Я фыркнула.

Приятно. Наверное… хотя вот теперь наши мелкие ссоры, даже не ссоры, а её обиды, демонстративное меня игнорирование. Холодность… это все кажется таким смешным и глупым. Как и мое собственное поведение, когда вот назло…

Какая же нелепость та наша необъявленная война.

— Я её довела, — призналась я честно. — Она ведь хотела как лучше… пусть и не была довольна выбором сына, но попыталась… не знаю. Вылепить из меня княгиню? Чтобы достойная и все такое…

Надеюсь, нынешняя супруга Одинцова в достаточной степени соответствует чаяниям его матушки. Хотя… после меня-то…

Бекшеев идет молча, неспешно так, но довольно легко, стало быть, помогла ему Валерия Ефимовна.

— Уже потом… после войны… когда я женился и все такое… моя жена очень любила всякие мероприятия. Музыкальные вечера. Суаре. Оперу… ну и просто визиты… и я сопровождал. Одной ведь не принято. Не то, чтобы вовсе неприлично, когда муж на службе, это понимают. Но все же ей неуютно, а я вот… и в какой-то момент начал понимать, что они ничем не отличаются, эти вечера. И люди. Одинаковые. Они одинаково улыбаются. Говорят одни и те же вещи. И даже слова, выражения похожи… это задевало. А потом я и вовсе начал замечать, что им на самом деле глубоко безразлично, что искусство, что погода. Что они тоже играют роль. Привычную, знакомую. Но… появляется чувство ненастоящести. Мира вокруг.

Странно, но я его понимала.

У меня тоже было это вот чувство. Как будто… ты говоришь, тебе говорят. Ты улыбаешься и тебе улыбаются. Потому что так заведено и правильно.

— Я честно пытался играть в эти вот игры…

— Получалось?

— Конечно. Не зря же меня столько лет учили, как вести себя в обществе, — сказал Бекшеев с некоторой обидой, правда, тут же признался. — Сейчас легче. Сейчас… те люди, с которыми я имею дело…

— Безумцы и убийцы? Продажные шкуры? Честные воры?

— В том числе. Но они хотя бы не притворяются. А если и притворяются, то не слишком умело…

А мы и пришли.

Почти.

На центральной улице фонари имелись, пусть и горели через одного. Но в желтом их свете дорога казалась зыбкой, как та, которая появляется заклятым осенним днем, открывая путь к заговоренному кладу. Пройди, если хватит духу. Возьми зачарованный горшок, коль верить, что сил хватит.

А там… может, и повезет.

Глава 36 Петля

«В лесу и медведь архимандрит»

Охотничья присказка

Время было не таким и поздним. Для светской жизни так и вовсе ранним, но в Бешицке о светской жизни имели весьма отдаленное представление. В доме честной вдовы свет горел. И сама она спустилась к постояльцам, то ли чтобы поприветствовать их, то ли чтобы пожелать спокойной ночи.

На Фелиции Зигмунтовне был черный шелковый халат с китайскими драконами, накинутый поверх домашней пижамы. Тонкий мундштук с сигареткой. Тонкий характерный аромат. Затуманенный взгляд…

— Вам там письмецо… — она говорила с легкой хрипотцой. — На столике…

Она махнула рукой.

И едва удержалась на ступенях.

— Я… устала, — произнесла Фелиция Зигмунтовна.

— День тяжелый? — уточнила Зима.

— Жизнь, дорогая моя… жизнь тяжелая… и легче не становится. Но вино есть. Хорошее… поднесли давече… ухаживает за мной один. Из военных. Солидный человек. Говорит красиво. Но из военных. Вдруг… — она прижала палец к губам и, наклонившись, заговорила громким шепотом. — У него тоже голова отбитая? Вдруг… тоже сляжет? Помирать станет. Ненавижу, когда помирают…

— Вам определенно надо отдохнуть, — Зима посторонилась, пропуская Девочку, которая всю дорогу была рядом, но словно бы в сторонке.

Это чувство такта такое?

Или приказ?

— Отдохнуть… я только и делаю, что отдыхаю. А оно все только поганей… письмо там. Дурное. Я трогать не стала.

— Почему дурное?

— Так… почту по утрам приносят. А это вечером сунули… и конвертик знакомый. Знакомый конвертик. Небось, опять чья-то голова. Но это… — Фелиция Зигмунтовна распрямилась и качнулась, и на сей раз все-таки сильно. Однако она опять устояла. — Это не мои проблемы!

С этими словами домовладелица развернулась и гордо, неспешно поднялась по лестнице.

— Дерьмо, — Зима поглядела на Бекшеева. — Знаешь, у меня чувство такое, что…

— Дерьмо?

— Оно самое. И вляпались мы по уши…

Конверт лежал на столике в холле. Белый. Аккуратный. Заклеен старательно. А на уголке — марочка. Адреса нет. Имени тоже.

— Погоди, — Зима перехватила руку и свистнула, подзывая девочку. — Пальцы он, может, и не оставил, а вот запах — это другое, от него перчатки не спасут.

Девочка вытянула морду. Влажный нос её коснулся уголка конверта.

Затем другого.

Зверь обошел столик по кругу, ступая осторожно. А Бекшеев уже догадывался, что внутри.

Фото.

Мать вашу, очередное фото…

И не ошибся.

— Что сказать, — Зима сама открыла конверт. И фото вытащила осторожно, за уголок. — Как-то даже… и не удивительно.

А потом протянула снимок Бекшееву и добавила:

— Он поганцем стал, но… все равно жалко, что ли.

Мертвым главный жандарм города Бешицка выглядел как-то слишком уж глупо. На снимке, качество которого слегка улучшилось, хорошо был виден приоткрытый рот и закатившиеся глаза.

А усы торчали грозно.

Сердце пропустило удар, и застучало спокойно. Ровно. Не Туржин… к счастью, не Туржин. Он, конечно, тоже поганец и вообще, возможно, собирался Бекшеева извести. Но это не значит…

— Поспать не выйдет, — Зима потрясла головой и сказала. — Вот что у нас за работа-то? Надо ехать… некроманта с собой прихватим. Глядишь, на месте чего и сообразит. Ты, может, останешься?

— Еще чего, — Бекшеев потер ногу, которая пусть не болела, но была тяжелой, онемевшей. — Только как мы ночью место найдем-то?

— Найдем, — вздохнула Зима. — Я знаю, где это. Видишь камни?

Палец её ткнул в одну из теней, что возвышались за головой.

— Это капище. Я там была сегодня… ладно, погоди, машину вызову. И Тихоне надо как-то… проклятье! Надо было в одном месте селиться.

— В управлении должен быть дежурный. Через него и передашь, чтоб Тихоня к госпиталю подходил. Госпиталь как раз по пути, заодно и захватим. Машину тоже можно через дежурного вызвать. Точнее нужно.

Голова все еще оставалась ясной.

— Так… сядь, — Зима развернула и толкнула его к низенькому пуфику. — Или нет, тебе переодеться бы… ночью в лесу, пусть тепло, но в костюме все равно неудобно будет. Знаешь, мне это не нравится. Категорически.

Зима поглядела на Бекшеева.

— Мне тоже, — согласился он. — Но ехать надо.

— До утра никуда эта голова не денется. Там её и зверье не тронет.

— Следы.

— Это да… тем более дождь точно будет.

А вода смывает, что запахи, что остаточные эманации, особенно те, которые и сами истают быстро. И даже сейчас не факт, что получится ухватить.

Даже некроманту.

Зима все еще сомневалась.

— Слишком это все… такое чувство, что он нас приглашает. А значит…

— Надо идти, — Бекшеев протянул снимок, который Зима убрала в конверт. — Только… осторожно идти.

* * *

Машина прибыла через четверть часа.

Быстро.

И Ваське Бекшеев нисколько не удивился. Тот отчаянно пытался сдержать зевок и тряс головой.

— А чего случилось-то? — поинтересовался он и все же зевнул, широко так, заразительно.

— Случилось, — Бекшеев и вправду успел переодеться. — А ты что не дома?

— Так… попросил. Варункин. У него жена народила. Третьего. А еще матушка еёная прихворнула, вот и не справляются. Он и предложил, чтоб я посидел на дежурстве. Все одно начальник еще поутряни отбывши, нетушки никого, а ежели чего, то я к Варункину могу. Или сам вот. Но туточки обычно тихо.

— Тихо, — отозвалась Зима, щурясь.

Она и зевок подавила.

— Так чего случилось-то? — Васька сдвинул картуз на затылок. — А то ж ежели надолго куда, то надо Варункину сказать, чтоб возвертался. Или шефу доложиться.

— Не надо. Шефу уже не надо… и Варункину тоже.

Зима потрясла головой, скидывая дремоту.

— Знаешь, где старое капище?

— Которое с деревни? — уточнил Васька. — А то. Нашие все знают… я туда ходил. Ну, раньше. Не подумайте чего, чисто поглядеть. Интересно же ж… только на машине туда не подъедешь. К лесу вот, и то напрямки сподручнее, а на машине если, то кругаля давать надо. Старая дорога еще когда заросла, а по новой можно подъехать, но все одно ногами надобно будет. Правда, немного. Но ночь… чего в ночь лезти?

— Надо, Вася. Надо… только сперва в госпиталь.

— А…

— Некроманта захватим, — сказала Зима, предваряя очередной Васькин вопрос. — Ты на грузовике? Вот мы в кузове…

— А…

— Вася, не спорь с начальством…

* * *

В грузовике резко едко воняло бензином. И Зима, подав руку, помогла забраться. А потом чихнула. И снова.

— Чтоб тебя… — произнесла она, затыкая нос пальцами. Девочка тоже расчихалась.

— Может, в кабине…

— Думаю, вонять там будет не меньше, — голос Зимы звучал глухо. — Садись, а то, чувствую, с ветерком покатим…

— Ты ему перестала верить.

— Я ему и не верила, — она опустилась рядом и вытянула ноги. Зарычал мотор, и машину дернуло. — В этом долбаном городе все подозрительны. А теперь и подавно…

— Он ребенок.

— Он выглядит ребенком, — поправила Зима и глаза прикрыла. — Сам смотри… он знает, если не всех, то многих. Он шустрый. И выглядит безопасно. Его подпустят близко, даже не подумав, что он может ударить… убить. Скажи, что я не права?

— Ты права. Точнее есть вероятность, что ты можешь оказаться права.

— А еще вот… он возит. Шапка, я знаю, не умеет водить. Не умел. Раньше. Да и характер у него… начальственный. Он бы предпочел, чтобы его возили… а там… нож в печень… или еще.

Девочка подняла голову и тявкнула.

— Воняет опять же. Бензином. Почему? Разлили? Случайно? Или нарочно, чтобы перебить запах крови. Хотя… от конверта бензином не пахло. Но разлить его могли и позже. Бекшеев! Я тебя сейчас тресну!

— За что?

— За молчание! Скажи что-нибудь…

— Нечего пока, — он пожал плечами. — С одной стороны ты, безусловно, права…

— И почему я не рада это слышать?

— Мальчик из местных. Лес знает. Голову первую тоже он нашел… и своим он становится легко. Располагает к людям, но… сможет ли он протащить на себе кого-то? Тот солдат, он крупнее. И тяжелее.

— Человеком — нет, но если… — Зима придерживала себя за край скамьи. А машину трясло нещадно. — Если он человек… если… и вправду…

— Оборотней не существует.

— Я и не о них. Я ведь не оборотень. Я измененная… и сильнее физически обычного человека. Выносливей… и да, пожалуй, я бы могла протащить на себе того солдатика… и даже вдвое дальше. При том не сильно бы устала. А ведь я тоже не выгляжу слишком… сильной.

Она, кажется, смутилась.

— Не выглядишь, — заверил Бекшеев.

— В этом и проблема, — она прислушалась. — Кажется, приехали… надеюсь, некромант еще на месте. Так вот… сходу отличить измененного от обычного человека не получится. Ладно, сиди. Я схожу за ними.

И Бекшеев кивнул.

Закрыл глаза.

Думай.

Всегда ведь получалось думать. И легко. Это тоже своего рода головоломка. Сложить, пусть не два и два, но кусочки-осколки.

Капище.

На капищах Бекшееву бывать не случалось. Снимки видел. Отчеты читал… как-то, кажется, составляя аналитическую справку. Которую? Плевать. Не важно. Главное, что убийца на капище как раз заглядывал не раз и не два.

Васька…

Нет, неправильный подход. К любой теории при желании можно найти факты, данную теорию подтверждающие. Или наоборот, опровергающие. Но для адекватных аналитических выводов необходимо сопоставление групп фактов.

Не отвлекаться.

Изначально.

Точка отсчета… что? Имя первого пропавшего не известно. Как и то, когда, собственно, произошло исчезновение. Военнопленные, каторжники — это теория… а нельзя подтверждать теорию другой теорией.

Точка отсчета должна быть реальной.

Женщина.

Та, умершая давно, превратившаяся в мумию. Иссохшее тело и новые туфли… точка отсчета — более десяти лет тому.

Связь.

Женщины и капища. Дерево мертвых. Буря.

Падение.

Буря и падение. Буря… и следы, которые она стерла. Пропавшие контрабандисты… карты. Точки на картах Бекшеев выставлял мысленно. Но рисунок не складывался, слишком уж много было имен, а с ними и точек. Одни пропавшие жили на окраинах, другие — в центре. Третьи и вовсе держались воровской слободки, носившей, конечно, иное название.

Не суть.

Отложить. Сдвинуть. Данная информация пока имеет околонулевую ценность, но пока. Бекшеев знает, что все может измениться. Иногда не хватает деталей.

Всегда не хватает деталей.

Но одно бросается в глаза. Количество. Их слишком много, пропавших. Даже если убийца орудовал годами, то… все равно много.

— Доброй ночи. Снова, — голос некроманта предварил его силу, тягучую, темную. — Прошу вас… осторожнее…

— Софка, держись, я сейчас…

Тихоня.

И Софья. Ей не место… много людей. Мешает.

— Может, вы в кабину? — предложила Зима. — А мы тут пока…

Суета.

Суета остается вовне. Дар, временно насытившись, обрабатывает данные.

Списки.

Бекшеев успел просмотреть их. Уложил в голове. Сопоставил… но совпадения нет. Список пропавших. Список женщин, которые жили до войны в Бешицке, а потом исчезли.

Список тех, с кем он ныне имел дела.

Нет совпадений.

— На от, — в руку сунули флягу. — Пей.

А машина опять дернулась и покатила прочь.

Бекшеев не знает этих людей. Плохо. Имена не оживают, но остаются просто наборами букв.

Благо, имен этих немного.

Семь.

Всего.

Ульяна Залесская, жена старшего целителя Бешицкого госпиталя. Муж расстрелян, если верить краткой приписке. Сама исчезла… уехала? Или ушла следом за мужем? Спряталась в лесу… с кем?

Кто-то ведь должен был зачать того ребенка.

И следовательно, если брать за точку отсчета смерть той женщины, Василий выпадает. Он никак не мог убить её тогда. И уж тем более стать отцом её ребенка…

Хорошо.

Кто?

Тот немец?

Тело, найденное на поляне… капище. И снова тело. Одно забрали, одно доставили… равновесие? Это жертва богам взамен потерянной? Или насмешка над ними? Или просто демонстрация силы? Очередной вызов? Только не ясно, чего он добивается…

Бекшеев потряс головой, выбираясь из паутины мыслей.

— И как? — поинтересовалась Зима.

— Никак, — во рту сухо и фляга пришлась как нельзя более кстати. — К сожалению…

— Недостаточно данных?

— Да, — он прикрыл глаза. Голова сама запрокинулась, упершись в туго натянутый тент. — Васька не мог убить ту женщину… с дырой в животе. И зачать ребенка тоже…

— Ребенка, к слову, мы не нашли, — Зима вытянула ноги. Она сидела, чуть покачиваясь, в такт движения машины. — А его должны были бы положить рядом с матерью. По правилам.

— Значит, выжил…

— Выжил и вырос?

— И начал мстить? — влез Тихоня, до того молчавший.

— Кому? И за что? — Бекшеев допил воду. — Да и на месть это не похоже. У мстителей обычно очень четко очерчен круг жертв. А тут… и следователи, и контрабандисты, и солдаты… нет, это все на месть не похоже.

— Да я так… тоже предположить.

— Это хорошо.

— Есть еще… один… немец в этой истории, — Зима рядом, и её близость окончательно усмиряет дар. — В теории он может знать, что случилось тогда… и связан, что с Анной, что с Васькой…

— Лес мог бы и изучить… — подхватывает Тихоня. — Только… видел я его. И говорил. Больной он. И по-настоящему.

— Это да, — Зима соглашается. — Он с трудом на ногах держится. И смертью от него несет… крепко.

Но все одно связь вырисовывается. Зыбкая. Ненадежная. Но хоть какая-то… надо будет встретиться с этим Генрихом. Утром. Когда вернутся.

И приняв решение, Бекшеев вернулся в явь.

— Что Туржин?

— Пить ушел, — Тихоня произнес это неохотно и сознался. — Я ему в морду дал… и не только. Не волнуйтесь, я осторожно… понимая… в общем, вот.

На ладони лежала банка для ваксы. С виду обычная. Кругленькая. Даже примятая чутка. Разве что толстая с одного краю.

— Наш некромант…

— Уже наш?

— А то. Я зуб свой поставить готов, что заберете. Хороший мужик… и Софье нравится.

Это определенно было аргументом.

— Так вот, сказал, что там эта… погань. И чего-то сделал. В общем, теперь след будет, а проклятья нет. Ну и заключение выдаст… что? Я же ж понимаю… не дикий… хоть по мне прикопать этого урода было бы надежней, чем суды, то да сё… короче, ему хорошенько заплатили и чин новый обещались дать, если ты, шеф, в больничку уедешь.

Дерьмо.

Все же не хотелось верить. И Зима смотрит внимательно так, задумчиво, будто всерьез решает, не последовать ли совету Тихони. А главное, у самого Бекшеева этот совет не вызывает должного отторжения. Напротив, он кажется отвратительно разумным.

Туржин…

Ладно, он исполнитель, но… разве не понимал, что делает? Прекрасно понимал. И ведь к ответственности привлечь вряд ли получится. Официально. Заключение? Мало ли… скажет, что понятия не имел. Как и дурного умысла. Что его самого обманули, пообещали, что заклятье это не здоровью вредит, а, скажем, помогает начальство расположить.

Или вовсе про заклятье знать не знал.

Или подкинули ему банку.

Остаточные эманации? Булавка? Мало ли, что на булавке той было. Некромант? И его слова под сомнение поставят, как и сам дар, который явно дефективен. А стало быть, и заключение оспорить можно. Нет, самого Туржина подвинут. Переведут куда-нибудь подальше да и забудут. Кому он нужен, такой, не справившийся?

Но…

— Убери, — попросил Бекшеев. — Завтра… посади его на поезд. Только проследи, чтоб и вправду уехал. А то… мало ли что.

Кивок.

И тишина.

Семь имен, и все незнакомые… надо спрашивать. Надо искать тех, кто жил в городе до войны. И после. Тех, кто мог бы знать женщин.

И возможно, не только их.

* * *

Машина остановилась резко. И Бекшеева швырнуло вперед, он упал бы, если бы не Тихоня. Успевший подхватить.

— Что за…

Девочка зарычала…

Подобралась Зима. А в руке Тихони появился револьвер.

Что за…

Ловушка?

Додумать не получилось. Звериный рев сотряс округу. Низкий вибрирующий звук прошел сквозь металл и промасленную ткань, сквозь одежду и людей, заставив испытать древний, забытый уже страх. Страх человека перед хищником. Ослабели колени. И сердце ухнуло куда-то вниз. И в голове осталась одна-единственная мысль: бежать.

Держалась она недолго.

До первого выстрела.

Хлопнул он раз.

И другой… Васька! В кабине мальчишка. И некромант. И Софья…

Тихоня рванул вперед, а к рыку зверя добавился другой, злой голос. Девочка…

— Что это… за…

— Кто, — Зима побелела. — Медведи, выходит, тут все-таки водятся…

Глава 37

Зверь

«Охота на медведя — одна из самых опасных, ибо медведь — зверь непростой. Он наделен немалою силой, а еще хитер, осторожен и вынослив. Не раз и не два случалось, что охотник, уверившись в собственном везении, становился…»

«Об охоте на медведя», заметка в «Охотнике»

Медведи.

Медведей я видела пару раз. Первый — давно уже, когда мы с сестрой и подружками за ягодами пошли. К болоту. Матушка говорила, чтоб далеко в лес не забирались, да мы и не хотели, как-то оно само вышло. Ходили-бродили, а потом наткнулись на ягодник, да какой… ковром расстилался под ногами. И весь-то ягодой усыпан, крупною, темною. Каждая — с бусину.

Мы и собирали.

Я и то увлеклась. А потом ягодник оборвался, и мы оказались на кромке болота. Первой мыслью было, что до деревни пара верст, не меньше. Умаешься идти. И мы там же, перед болотом, присели отдохнуть. Хлеб вот достали, с маслом, сало, иную снедь, которую обычно в лес брали. Я сала не любила. И вовсе…

Какой же я была капризною…

Тогда медведь вышел к нам. То ли запах еды учуял, то ли ягодник его манил. Может, он вовсе полагал его своею вотчиной. А тут какие-то девчонки непонятные.

Главное, что не услышали мы его.

Сидели. Болтали.

Смеялись.

А потом я подняла взгляд и… он стоял в шагах десяти. Огромный матерый зверь с черною шкурой, исписанной шрамами. Он был стар и знаком с людьми.

И не боялся их.

А мы… мы так и застыли, понимая, что бежать уже поздно. Медведь, он ведь только кажется неуклюжим. На самом деле он быстрый и ловкий.

И умный.

Кто-то икнул. Кто-то всхлипнул… а я вдруг поняла, что держу в руке кусок хлеба. И почему-то, видать со страху и дури, которой во мне всегда было в излишке, в голову пришло, что надо с ним поделиться. Что тогда-то он не тронет, а уйдет, куда шел.

Я и поднялась.

И сделала шаг. Затем другой… я не сводила глаз с него. А он смотрел на меня. И… и наверное, мне повезло. Точнее, я знаю, что повезло так, как никому прежде, ведь зверь не бросился. Он бы смял меня одним ударом лапы. А он… просто смотрел.

На глупую девчонку.

На хлеб.

— Возьми, хозяин, — сказала я, положив хлеб на лесную подстилку. — Прости… что потревожили.

И отступила. Медленно, а он дождался, когда на место вернусь, обнюхал хлеб. И взял его. Точнее слизнул одним движением языка. А после развернулся и медленно отправился прочь, в болота.

Тогда…

Тогда я еще решила, что мне удалось нас спасти. Правда, почему-то родители не оценили. Сестра, конечно, рассказала… ладно, не только она. Умолчать об этой встрече при всем желании не вышло бы. Не тогда, когда свидетелями встречи стала дюжина девчонок… меня выпороли.

И запретили ходить в лес.

Последнее меня только порадовало, хотя я демонстративно на всех обижалась. В общем… потом я медведей видела только издали. Все же в лесу и вправду хозяева они, а не люди.

И теперь…

У Бекшеева взгляд шальной.

— Стоять! — я толкаю его. — Смотри на меня… зверь. Ты ничего ему не сделаешь… медведи редко нападают… нормальные медведи.

Удар по кузову машины был настолько мощным, что мы не устояли на ногах. Бекшеев упал, успев ухватиться за край скамьи. Я оказалась на четвереньках.

— Сиди здесь!

Не усидит.

— Не дурю, — не приказываю, но прошу, понимая, что вряд ли исполнит просьбу.

Гремят выстрелы, но звук их теряется в реве… это неправильный медведь. И когда пол под нами вновь вздрагивает, я сполна осознаю, что медведь до крайности неправильный.

Нормальный зверь не станет лезть к людям.

И к машине.

И пытаться эту машину перевернуть…

— Идем, — я тяну Бекшеева за руку, и тот, очнувшись, встает.

Выбраться.

И там, снаружи…

Тент трещит и расходится… а когтистая лапа падает, сминая лавку.

Это не просто медведь.

Зверь! Мать твою… что тут творится? Зверь…

— Скорее, — я сталкиваю Бекшеева с дороги. — Под машину… на обочину. Не мешай! Пожалуйста…

Зверь огромен.

Они всегда больше нормальных, но этот… не знаю, каким был медведь, из которого создали зверя, но вышло натуральное чудовище. Он больше того, сохранившегося в детской памяти, раза в три, если не в четыре.

Космат.

Но шерсть уже пошла проплешинами, да и перекосило его как-то на одну сторону. Черен, как сама ночь, разве что глаза отливают характерной краснотой.

Девочка мечется, пытаясь хватать зверя за ноги, а он, не обращая на нее внимание, дерет тент. Падает на четыре лапы, чтобы, получив мгновенье передышки, подняться на задние. Передние обрушиваются на грузовик.

— Вот же… погань! — Тихоня рядом. — Где?

— Там где-то. Велела не соваться, но…

Не усидит.

Я знаю Бекшеева. Пусть и на рожон не полезет, мозги у него все же имеются, но и в канаве прятаться не станет.

Хлопок выстрела.

— А…

— Вытащил. Васька, поганец… выпорю, как закончится! Некромант сказал, Софью укроет… а вот и он.

— Извините…

Странно было все.

И само присутствие зверя, здесь, спустя столько лет после войны. И его сосредоточенность, увлеченность, с которой он раздирал, ломал машину, не замечая ничего и никого вокруг. Будто для него весь мир сошелся на этом несчастном грузовике.

— Что делать станем? — Тихоня перезаряжал револьвер. — Ему это как… не знаю.

Девочка и та устала кружиться.

Отошла. Села. Поглядела на меня.

— Не знаю, — вынуждена была сказать я. — Может, конечно, он… уйдет.

Зверь, вновь вскинувшись на дыбы, обрушился всею тяжестью своей на кабину. Он даже ухнул от натуги.

— Откуда он вообще взялся?

— Признаюсь, я не заметил, — некромант смотрел на зверя с интересом. — Дорога… такая… неудобная. Просто тень вдруг появилась. Мальчик затормозил… кто вообще ребенка посадил за руль?

Тот, за чьей головой мы ехали.

А смешно.

Шапошников так верил в то, что медведи шалят, и вот… действительно шалят.

Запахло бензином.

— А если… — Тихоня тоже ощутил этот запах. — Он ведь перемажется…

— И поджечь можно, — соглашаюсь. — Только, боюсь, огонь ему не особо повредит. И сомневаюсь, что отвлечет.

— А мы не должны там убегать? — поинтересовался некромант. — Спасаться? Не подумайте, я просто уточняю…

— Да поздно бегать… Звери быстрые. Хотя если разделимся, у кого-то шанс будет. Но…

Бекшеев хромает. Тихоня не бросит его. И я не брошу.

И мы все это понимаем.

— Может, Софью уведете? — предложила я.

— Боюсь… к стыду своему… я отвратительно ориентируюсь на местности. Скорее я заведу её глубже в лес. Да и…

Быстро идти Софья не сможет.

Как и некромант.

— А упокоить там?

Все же некромант. Ладно, от нас с Бекшеевым толку чуть, но он же ж некромант. Гроза и ужас… и слухи про них еще те ходили. Но наш лишь руками разводит и бормочет:

— Извините… боюсь, от меня толку совсем никакого.

Грузовик тем временем превратился в груду металла. А зверь, успокоившись, эту груду принялся обнюхивать. Он уже не рычал, но ворчал, то ли ругаясь, то ли жалуясь кому-то невидимому. Я же разглядывала его…

Разглядывала.

Действительно огромный. Я таких и на войне-то не видывала… хотя таких и не было. Там предпочитали меньше, да крепче и быстрее. Этого же попробуй прокорми, не говоря уже о другом.

Округлая голова.

Вытянутая морда с ободранной шкурой. Теперь я видела и трещины в этой шкуре, причем не только на морде. Зверь, похоже, находился в последней стадии существования, а потому тело его умирало.

Сколько он протянет?

Пару дней?

Недель?

Нам хватит, но… кто бы его ни создал, он должен был знать, на что обрекает. И сейчас ведь не война. Так зачем мучить?

Ноздри дрогнули.

Пасть приоткрылась. Зверь показал клыки, желтые, толстые и длинной с палец. Скользнул по ним язык…

— Твою мать… я уж думал, все видел, — шепотом произнес Тихоня, но и на звук его голоса дернулось драное ухо. А голова склонилась на бок. Зверь словно раздумывал, что ему делать.

А я…

Я вдруг сделала шаг. Как когда-то.

И руку вытянула. Он эту руку отхватит без труда. Зарычала Девочка…

— Тихо, — велела я ей. И закрыла глаза. Зверь?

Звери… это просто Звери. Они не злые. И не добрые. Они такие же, как те, из кого их создали. Только больше, сильней и выносливей. А еще — беззащитней. Потому что ни одному зверю не устоять перед человеком.

— Здравствуй…

Сейчас не рассвет. И солнце не проследит за мной. Но ведь боги, они всегда рядом, даже когда далеко. И помогут… тем паче эти земли — земли Волоха. А ему ли, хозяину всех зверей, не знать…

Чего?

Не додумала.

Медведь качнулся. Теперь я видела его и с закрытыми глазами. Такого большого и все же… ему плохо. Больно. Его изменили, но… не так.

Неправильно.

— Иди сюда…

Его опутывали нити солнечного света, но такие… словно кто-то взялся вязать клубок, да, не справившись, бросил.

— Не надо бояться… я не сделаю больно. Я — не те, кто сотворил это с тобой…

Голос мягкий и ласковый. И он слушает. А я… я надеюсь… на что я вообще надеюсь? Я ведь ничего не умею. А что с Девочкой вышло, так это… случайность.

Случайности случаются.

Сейчас же…

В лицо пахнуло гнилью, и от запаха этого волосы зашевелились. В ладонь же ткнулось что-то влажное. И горячее. Очень горячее.

Зверь заурчал.

А я… пальцы прошлись по шерсти.

— Хороший…

Душа его была здесь. Ложь, что у животных души нет. Есть. Иначе бы ничего не вышло… но она устала. И я разбираю нити. Зверь урчит, и дышит, медленно, натужно. Я вижу, как ребра растягивают грудную клетку, и шкуру тоже, и она, не выдерживая, снова лопается.

Больно.

Я заберу его боль. И нити… надо распутать их все. Потихоньку… вот так… ворчание становится громче.

— Не лезь… — это доносится из-за спины, я слышу, хотя все одно как через слой воды. — Не мешай.

— Она такая же ненормальная, как вы… а вы куда лезете?

Бекшеев.

Я же говорила, что не усидит. И теперь подходит. Тоже медленно. И даже старается двигаться плавно, но нога подводит. Да и не умеет он по лесу ходить.

Зверь насторожен.

— Свой, — я не столько говорю, сколько мысленно отправляю ему. — Свой… он силу несет.

Сил у меня крохи. А вот Бекшеев маг, пусть и не боевой. И вдвоем, может, получится… что? Не знаю. Распутать нити до конца… там, на острове, был альбит. И мне повезло. А тут?

Тут Бекшеев.

Это лучше. Надежней всякого альбита.

Только все одно он ненормальный. Но руки его опускаются на плечи, а в ухо говорят:

— Бери.

И я беру.

Беру полной горстью эту вот, подаренную мне силу. Я беру, чувствуя, как течет она сквозь меня и к зверю. И тот тоже чует, вздыхает, снова окутывая нас вонью гнилого мяса и плоти. И Бекшеев чихает.

А что он думал.

Медведи зубы чистят редко. А вот падаль любят и весьма.

Так и стоим.

Втроем.

Пока нити не распутываются. Последний узел рассыпается сам, стоит тронуть, и я слышу тяжкий долгий вздох. Открываю глаза… краснота из глаз уходит.

Карие они.

Разумные.

— Прости, — говорю ему тихо-тихо, зная, что поймет. — Но это все, что я могу… я… не так и много умею.

И зверь тоже вздыхает.

А потом тянется, и морда его касается моей щеки. А потом вся эта огромная туша начинает заваливаться на бок.

— Берегись! — Бекшеев выдергивает меня, и мы падаем.

Вдвоем.

На мох.

Лежим. Пялимся в темноту. Звезды вон считаем. Раз, два, три, четыре… звезд сквозь полог листвы пробивается немного. Как раз, чтобы считать не притомились.

— Я… кажется… провонялся насквозь… я не знал, что медведи такие… я их только в зоосаду видел.

— Там, наверное, нормальные были.

— А этот не нормальный?

— Абсолютно.

— Как мы?

— Это точно, — над нами склонился Тихоня. — Целы?

— Не знаю, — я попыталась пошевелить руками. Получилось. Кажется.

— То, что у тебя мозгов нет, это я знал… но вы-то, шеф! Умный человек! А… — Тихоня протянул руку, которую Бекшеев принял. И с опорой на нее поднялся. С кряхтением, со стоном даже. — А если бы вас сожрали? Мне ж объяснительную пришлось бы писать…

— Не волнуйся, — я тоже получила руку. — Если бы сожрали нас, сожрали бы и вас. И никаких тебе объяснительных.

— Умеешь ты утешить.

Ноги держали.

Дрожали, но держали… нет, зверюга все же здоровенная. Даже лежащий, медведь производил впечатление. Сейчас он казался горой, огроменной, темной.

— Ух ты… — Васька вылез из кустов. — Это ж… это ж скажи, так в жизни не поверят! Это… это он чего такой стал?

— Жрал всякую пакость, — отозвался Тихоня. — Вот и стал…

— Вы позволите? — некромант приблизился. — Мне кажется, что медведи не должны быть… такими… даже измененные.

— А вы встречали?

— Да… только… минутку.

Софью он вытащил на руках, поставил и бережно отряхнул листики с её одежды. Посмотрел на нее.

На медведя.

И снова…

— Он давно умер, — сказала Софья и положила руку на некроманта. — Подведи поближе?

— Живой был! — возразил Васька. — Клянуся! Я его не видел! Я ж тихонечко ехал, потому как темень… а тут дорога так себе. Туточки и днем не проедешь, особливо, если дождь был. А дождя не было, но все одно же ж… ночь. И дорога.

Он оправдывался, правда, при этом обеими руками сжимая ружье. И взгляд его был направлен на медведя. А ведь не боится.

И это странно.

— Я в него шмальнул… от аккурат через стекло. Еще подумал, что у меня за это стекло ежели, так три шкуры сдерут! Бюджету на ремонт нету. Скажут, иди, Васька, ищи сам, где новое стекло ставить. Или так езди, без стекла, чтоб с ветром в харю.

Подросток.

И пусть крепкий, любопытный, как все подростки, но… говорит спокойно, и кажется, его больше заботит именно это вот, выбитое стекло, чем то, что его едва медведь не сожрал.

— А теперь и вовсе… — он перевел взгляд на машину. — Уволят… точнехонько уволят… и скажут, что сам виноватый, не сберег… а как…

— Не уволят, — Бекшеев шагнул к звериной туше и поморщился. — Я… скажу, что имели место обстоятельства непреодолимой силы. И что твоей вины нет. Да и… ты молодец, не испугался.

— Скажете… еще так! Чуть портки не обмочил!

Врет.

Он и вправду не испугался. И теперь глядит с любопытством, причем живым таким.

— Зверь на самом деле был мертвым, — некромант подвел Софью вплотную, и она коснулась морды. После того, как душа покинула тело, на морде появилось выражение задумчивое и даже печальное. — Мне и вправду случалось видеть зверей… работать со зверьми. Они более устойчивы к моей силе, чем люди. Точнее менее восприимчивы с точки зрения… восприятия. Простите. Меня сопровождали… на выходы…

Ярополк сделал глубокий вдох.

И выдохнул.

— Извините. Мне следует держать дыхание под контролем. Только его и получается. Так вот… я имел возможность… видеть разных зверей. И могу сказать, что этот отличается. И очень сильно. Изменения… направленные… затрагивают тело, но если проходят под контролем опытного мага, то затрагивают, как бы выразиться, системно. Кроме того маг делает так, что тело… самонивелируется. Негативные последствия со временем все одно накапливаются и разрушают плоть, но медленно. И процессы чисток, стабилизации, это разрушение замедляют. Здесь же… такое ощущение, что произошел взрывной рост…

Его руки закопались в грязную шерсть.

— При том, что… да, всего и сразу… и такой рост сопряжен с огромным количеством микротравм и локальных изменений… которые впоследствии становятся источником… локальных аномалий.

— Опухолей?

— Со временем развились бы и опухоли, думаю… но здесь зверь изначально обладал большой массой. И его еще увеличили, не слишком заботясь о том, что станет… ага… да, при этом некротические очаги повсеместно… он умирал, но влив в него силу, изменив, они продлили жизнь. Хотя… тело все одно мертво. Это как… к мертвому телу душу привязать.

Некромант покачал головой.

— Нехорошо… очень.

— И кто бы мог это сделать?

— Не знаю… к слову, я не чувствую следов управляющих заклятий… а они должны быть. Вы же знаете, что Звери должны жестко контролироваться.

Девочка подошла ближе.

Она обнюхивала тушу осторожно, словно не доверяя этому мертвому неправильному существу.

— А так уж вышло, что… управляющие… они очень похожи… по ощущениям сугубо… внутренние связи и все такое…

— То есть, — Бекшеев двинулся вдоль туши, что перегородила дорогу. — Кто-то взял и создал этого зверя, но контролировать его не удосужился?

— Выходит, так… но… я не уверен. Я вижу лишь структуру и сейчас остаточную. Тем паче ваше вмешательство…

— Зима? — Бекшеев коснулся косматой шерсти.

А я задумалась.

Ну же, вспоминай. Ты же ковырялась с тем клубком. И должна была бы понять, что к чему… будь я опытным магом, я бы поняла…

Наверное.

Или нет?

Я ведь понятия не имею, что там и за что отвечает. Хотя… между мной и Девочкой связь имелась. Я её чувствовала. А вот медведь? Он не был связан.

Сам по себе?

— Я не уверена, но… кажется, он прав, — говорю, плечами пожимая. А потом задаю вопрос, который волнует не только меня: — Что делать-то будем?

Глава 38

Глухари

«Чтобы приготовить безмясной клопс надобно смешать бобовое, гороховое и чечевичное пюре. Посолить, добавить яиц, рубленый лук, капорцев и рубленой петрушки. Присыпать манной крупой или тертой булкой. Хорошо замешать и скатать шарики величиной с яйцо, каковые варить в бульоне из всевозможных кореньев с приправой из муки, лимонного сока и рубленых грибов» [14].

«Книга рецептов на все случаи жизни»

Извечный вопрос.

И главное, хороший такой. А и вправду, что делать? Вернуться в город? За помощью, за… или послать кого-нибудь? В том и дело. Кого?

Тихоню?

Ваську?

Бекшеев эту мысль отмел сразу. Где один зверь, там и второй оказаться может. Да и не случайно медведь на дорогу вышел. То, что его не контролировали, ничего не значило.

Контроль разным быть может.

Вывести зверя к тропе.

Дать задание… какое? Уничтожить грузовик? Грузовик он как раз и уничтожил. А вот людей не тронул. Запретили? Или просто сам по себе получился неагрессивным?

В любом случае, разделяться — плохая идея.

Очень.

Оставаться? Рядом со звериной тушей, которая начала пованивать и, кажется, с каждой минутой все сильней. Ждать рассвета? Для охотника разницы нет особо, что рассвет, что закат.

Идти…

— А далеко до капища этого? — уточнил Бекшеев.

— Неа, — Васька дергал медведя за ухо, пытаясь развернуть голову. При том, что голова эта была едва ли не больше самого Васьки. — Тут, если напрямки, то скоренько выберемся. А зубы его куда? А жир брать можно? Анька как-то из медведя колбасу делала… и еще тушёнку… ну, раньше, когда зима долгая была.

— А медведя она где взяла?

— Фриц принес, — ответил Васька. — Только тот мелким был, не то, что этот…

— Какой фриц?

— А тот, который… — он осекся и посмурнел. — Анька сказала, что неможно говорить. И вспоминать. И вообще, не было его… а я ж помню, что был! Я ж не дурной!

— Не дурной, — Бекшеев мысленно прикидывал варианты, и ни один из них не нравился. — Напротив… вы весьма способный молодой человек. Как мне кажется… и я в курсе того, что вашей сестре пришлось…

Он замолчал, не понимая, как сформулировать, чтобы не обидеть парня.

Замкнется же.

А Бекшееву нужна информация. Очень.

— Нелегко.

— Пришлось, — Васька не стал дожидаться, когда Бекшеев договорит. — Я же ж говорил, что пришлось. А они там… они все… ай…

Он махнул рукой.

И ружье через плечо перекинул. Глянул…

— Так идете или как? А то ж можно и до города.

— Идем, — вместо Бекшеева ответил Тихоня. И голос его едва уловимо изменился. Впрочем, тот, кто не был с Тихоней знаком, вряд ли бы заметил.

— Эх, и потянуло ж вас до лесу на ночь глядючи! — Васька все же медведя обошел и еще раз за шерсть подергал. Вздохнул с тоскою. — И на кой, спрашивается?

Девочка дернула ухом и повернулась к лесу.

— Стоять, — тихо произнесла Зима, тоже поворачиваясь. Ноздри её расширились, а лицо чуть потекло, меняя черты. — Тут… гости…

Громко басовито залаял пес, но тотчас сник.

— Михеич гуляет, — Васька сунул палец в пасть медведю и подергал чудовищного вида клык. Правда, тот остался недвижим.

— Вы… извините, пожалуйста, — к Бекшееву близко подошел некромант. — Что я… оказался бесполезен…

— Сила?

— Сила… я… надеялся, что восстановится, но вот… — он поднял руку, собирая в нее тьму. И тонкие нити той пробежали меж пальцами, готовые сплестись в клубок. Впрочем, почти сразу рассыпаясь. — Нарушение координации… и это уже не лечится. Я поглощаю энергию, но использовать что-то напрочь не способен. Исходные свойства дара могу как-то… даже лучше, чем прежде. Приспосабливаюсь. Но в остальном напрочь бесполезен. Поэтому и отпустили… пытались лечить. Долго. Да… как-то вот… перегорел, говорят.

Сила собиралась и стекала, чтобы впитаться в кожу.

— В бою я… скорее мешать стану. Проклятье и то сотворить не способен… такое, чтобы сразу подействовало. И понимаю, что мне стоило бы предупредить, что… возможно, вы на меня рассчитывали… а я подвел.

— Не рассчитывали, — ответил Бекшеев успокаивающе.

Правда, кажется, успокоил не слишком.

Первым на дорогу выбрался кобель. Был он огромен, пожалуй, больше даже кавказских волкодавов, которых стало модно держать в доме.

— Все одно… нехорошо получилось.

— Ничего страшного. И спасибо. Что сказали.

— Я… подавал надежды. Кажется, так принято говорить. И радовался… моя матушка… очень на меня надеялась. Дар был не ярким, но… выраженным. И я старался. Очень… а потом война… возможности… сила, которой много. Очень сложно удержаться, когда её настолько много. Но получалось. До определенного момента. А там срыв вот… и все.

Кобель остановился, вперившись в Девочку внимательным взглядом. А Бекшеев отметил, что глаза у него желтые, совершенно волчьи.

Следом, чуть дальше, из зарослей черного кустарника выбрался второй пес.

Девочка рявкнула.

И села.

— Михеич! — заорал Васька во всю глотку. И Бекшеев поморщился. — Михеич… тут это… того… зверюга! Во какая!

— Чего орешь, оглашенный…

— Мне… Валерия Ефимовна сказала, чтобы поговорил… с вами. Извините, я понимаю, что место и время не самые подходящие.

— Отчего же? — Бекшеев голову поднял. Луна не полная. Ночь стремится к рассвету. Летом ночи короткие, но все одно темные и густые. От грузовика осталась куча металла и бензиновый смрад. Дорогу перегородила туша измененного зверя, который появился неведомо как… и где-то там, на чужом капище, лежала голова начальника жандармерии.

— Я… никогда не умел ловить момент. Да и признаться, не уверен…

— Он поедет с нами, — Софья, в отличие от некроманта, сомнениями не страдала. — В Петербург. В конце концов, вам ведь нужен кто-то, кто будет говорить со смертью?

— Это… несколько преувеличенно… скорее всего, имеет место явление классической компенсации дара…

— Михеич!

— Тут я. И пока не оглох, — Михеич выбрался на дорогу и скинул капюшон. Он был то ли в коротком плаще, то ли в чрезмерно длинной куртке. Черным горбом казался рюкзак, огромный, едва ли не с самого лесничего размером.

— …поскольку классическое использование силы невозможно, то дар… ищет иные способы выражения… но с точки зрения…

— У нас вот! Зверюга какая! Поглянь! Машину во! — Васька указал на тушу и на машину. — А мы тут ехали, а она тут как… и во!

Бекшеев почти смирился с сюрреалистичностью происходящего.

— Я читал ваши заключения, — сказал он, уставившись на небо и луну, желтоватую, неровную. — Вы хороший специалист. С даром ли, без… с даром — это хорошо, это значит, что нам повезло вдвойне. Но нам в принципе нужны свои… специалисты. Те, кто способен видеть… понимать, с чем дело имеет.

Поскольку те, к которым приходилось обращаться прежде, почему-то и к отделу, и к Бекшееву относились с подозрением. А еще на вопросы отвечали неохотно, и вовсе зачастую складывалось впечатление, что не слишком-то им интересны его, Бекшеевские, дела. Как и мертвецы.

Жертвы.

Убийцы… что хватает своих забот.

— Поэтому, если вы не против…

— У меня ограничения, — предупредил некромант. — Запрет… появляться… в общественных местах. И я должен избегать скоплений народа. В маленьком городе легко. Тут все тебя сами избегают.

Михеич скинул рюкзак на землю, прислонил к нему палку, после чего подошел к медведю. Желтое пятно фонаря коснулось морды зверя, скользнуло по проплешинам, по трещинам на шкуре, перебралось на загривок и выше.

— Зубы у него… а можно, я их заберу?

— Нет, — ответил Михеич.

— Но… это ж не ты его добыл! — Васька прищурился. И кулаки сжались. — Не ты…

— И не ты, — спокойно отозвался Михеич. — А чужие заслуги носить — это дело дурноватое… так что… подрастешь, найдешь еще своего медведя. Добудешь, от тогда и сделаешь себе ожерелье.

— Я пояс хочу!

— Пояс и сделаешь.

— Думаю, — Бекшеев перевел взгляд на некроманта, за руку которого держалась София. И почему-то показалось вдруг, что это вовсе не ей опора нужна. — Думаю, вопрос с ограничениями мы решим. Да и с остальным тоже. Нам и вправду нужны свои специалисты. Те, кто не боится смерти…

— Смерти? — некромант вдруг улыбнулся. — Её не надо бояться…

Михеич обошел зверя и покачал головой.

— Ты? — поинтересовался он у Зимы, которая следила за лесником с тем же вниманием, с которым Девочка следила за собаками.

— Я, — она ответила не сразу. — Отпустила.

— И добре. Ишь… вымучили зверя.

— Кто?

— Не ведаю, — Михеич покачал головой. — Только это Тешня, с третьего участка… правда, вымахал, бедолага… силой от накачали…

— Вы… узнали медведя? — недоверчиво произнес Тихоня. И Михеич хмыкнул:

— Отчего ж нет-то? Небось, зверь тоже ж разный. А медведей тут немного.

К счастью.

Бекшеев представил, что было бы, если бы зверей было двое…

— Там, на выселках, медведица есть, молодая, пришла в позатом годе. С пестунком… но его давненько уже не видал. Может, сгинул, а может, отошел от мамки-то. Еще чуть дальше старый зверь, его стороной обхожу, он к людям недоверчивый. И вот Тешня.

— А уверены? — уточнил Бекшеев.

— А то… подойди, княже… вот, видишь, слева на морде шрам? Не этот, что кожа подранная, старый… и второй — на глазу. Это он с росомахою подрался…

— Медведь? — Тихоня не желал уняться.

— А то. Росомаха — дверь дурной, краю не ведает. И в тот раз порвала его изрядно. Он тогда чуть не помер… я ему травки носил.

— Медведю?!

— Да что ты заладил-то! — Михеич, кажется, даже обиделся. — Медведю. Медведь, если хочешь знать, тоже живой. И больно ему бывает. И горестно. Он после ко мне сам заглядывал… а там запропал.

— Когда?

Бекшеев ничуть не сомневался, что данный конкретный зверь — именно тот, которого опознал Михеич. Вот только тогда он был обыкновенным медведем.

— Так… дай подумать… в берлогу он лег, как водится… я за медвежьими берлогами особо приглядываю, чтоб, значит, не подняли какие горе-охотнички зверя посеред зимы… я такого в своих лесах не жалую. Так что…залечь он залег… до зимки. А там я, каюсь, чутка прихворнул. В городе вашем подцепил заразу какую-то… да на диво гадостную, такую, что, думал, отойду.

— Ага, — сказал Васька, не способный от туши отойти. Присев на корточки, он разглядывал огромные кривые когти. — Я к нему целителя возил. Анька велела! Волновалася она крепко!

— Вот… половину зимы, почитай, пролежал… только и мог, что по малости сделать… даже лизунцы этот беспокойник за меня раскидывал.

— А еще сено лосям!

— По весне уже сам и встал, да тоже так себе… не до медведей было.

Стало быть, с зимы.

Много это?

Мало?

Зима свою Девочку за пару часов сотворила, пусть и сил на это ушло изрядно. Но собака и медведь — звери разные, даже по размерам и весу если брать.

На полигонах…

Зверей меняли постепенно. Медленно. Могли ли тут?

— А иных… — Бекшеев отвел взгляд, медведя было иррационально жаль. — Иных зверей вы не встречали? Измененных?

— Нет, — Михеич уверенно покачал головой. — Этой пакости в моих лесах не было. Я бы понял.

А должны бы…

Кто бы ни взялся ставить эксперименты, он начал бы с кого-то поменьше. Побезопасней. Медведя… его поймать надо. В клетку усадить… запихнуть… потом работать, медленно и муторно.

Должно быть что-то другое…

Должно.

— Если б не я, — Михеич понял сомнения Бекшеева. — То звери мои точно бы почуяли.

И глухо рыкнули псы.

А Девочка вот вздохнула.

— Ушко, — сказала Софья вдруг. — Мягкое. Медвежье… ушко на цепочке… на счастье оберег. Веревочка красная, веревочка синяя… и ушко. Правда, оно вовсе не медвежье. Мех другой…

— Что?

Она моргнула, выпадая из состояния транса.

— Извините, — Софья смутилась. — У меня иногда случается… а вообще мы идем? Нам ведь надо было куда-то?

Взгляд Михеича был тяжел.

И полон… боли?

— Идти, — уточнила Софья. — Туда…

И рукой в лес махнула.

— Или туда… две дороги… а какую не выберешь — смерть. Всюду смерть. Со смертью надо уметь разговаривать. А они не умели. И потому ничего не получалось.

— Блажная, — выдохнул Михеич.

А Бекшеев не стал спорить.

— Дорога идет-идет, ленточкою… ленточка в косе… не расплетай косы, не роняй ленты… ляжет она тропиночкою. Пойдешь — а там смерть… не ходи, не дари слова… одно дашь и трижды по три возьмут.

— Ненавижу, когда она так делает, — пробормотала Зима. — Вот ни хрена же ж не понятно! Нет бы просто сказать, что да кто… и где…

— Кровью заплачено… кровью дано… кровью взято будет. Кровь за кровь. Боль за боль. Месть за месть… все умрут. Все, — убежденно произнесла Софья и распахнула глаза, широко так. Кажется, исключительно затем, чтобы добавить. — Все-все…

Глава 39

Подранок

«Бытует мнение, что опытный охотник не оставляет подранков и, не положив зверя с первого выстрела, делает все, дабы добить его, не оставляя мучиться. Однако след помнить, что если один зверь бежит, стремясь спасти свою жизнь, то другой, оглушенный, ошалевший от боли, впадает в ярость и способен кинуться на охотника»

«Размышления об охоте», статья князя Веселовского, заядлого охотника и председателя Московского клуба любителей охоты.

Иногда начинаю думать, почему это у меня все через задницу. Неужели и вправду потому, что я заветов не блюла, правила нарушала и вообще жила не так, как предками заповедано? И вот теперь, на ночной дороге, ощущение усилилось несказанно.

Хоть ты и вправду…

Правда, что именно «вправду» тоже не понятно.

Софка выдохнула и покачнулась, благо, некромант успел её на руки подхватить, да так бережно. И взгляд у него вовсе не испуганный, как оно обычно с людьми случается. Беспокойство вот чувствую. Волнение. Но не страх.

— Девку бы ко мне… — произнес Михеич задумчиво. — К утрецу отойдет… ишь ты… я только раз такую видывал… тоже сказала, что за мною смерть ходит. И вправду, ходит… мы с нею на двоих много находили.

И его взгляд сделался безумным.

— Так, — Бекшеев осознал, что еще немного, и это заразное безумие захватит всех. — Во-первых… надо все же кого-то в город отправить. У вас ведь связи нет?

Михеич покачал головой и буркнул:

— На кой она мне?

Его правда. На кой.

А Бекшеев на меня поглядел.

А я…

Возразить бы, да понимаю, что прав.

Кругом прав.

Тихоня? Он бы пошел. И даже вон скалится, на лес поглядывая. И плевать ему, что опасно, но… с человеком Тихоня, может, и справился бы. А вот со Зверем — дело иное.

Васька?

Ребенок.

Даже если… думать о таком не хочется, но все одно ребенок. Про некроманта с Софьей и говорить нечего… Михеича просить? Он сходит, но…

Пойдет ли?

Дойдет ли?

И послушают ли его там?

— Я пойду, — сказала я, глядя Бекшееву в глаза. И взгляд он не отвел, пусть и хотелось. Стыдно. Вроде как с их аристократическими заморочками ему бы идти, гордо всем пример показывая. Но к счастью всеобщему Бекшеев в достаточной мере адекватен, чтобы самому все понимать.

Не дойдет.

— Так… если в город, то и я… — Михеич поскреб в затылке. — Записочку карябнете, я и снесу… чай, не тяжко.

— Нет, — я качаю головой. — Мне… позвонить надо будет.

И Бекшеев кивает.

Надо.

Не хочется тревожить Одинцова, да придется. Слишком уж много тут всего и намешано. И помощь нужна. Да и в целом посоветоваться… он умный.

Поймет.

Новинского тоже стоит дернуть. Он с нами связан, вот пусть и поднимает своих в штыки.

А Михеичу говорю:

— Ты и вправду вот лучше сведи их к капищу. Там… убили одного человека.

Михеич хмурится.

Кивает.

— Собачку, — говорит, — возьми. На всякий случай.

— У меня своя есть.

— Так… оно-то не помеха, — Михеич пожимает плечами. — А он дорогу укажет. Это вон Хват, а это — Кусь.

Кобель подходит ближе.

А я, глянув в желтые глаза его, понимаю, что собачки у Михеича очень хорошие… непростые собачки. Еще и не Звери, но близко.

Как сумел-то сотворить?

— У всех свои умения, — говорит он, чуть плечами пожимая. — Мне от отца дар достался… слабенький, правда, но какой уж есть.

Пес не скалится.

И я знаю — доведет.

— Погоди, — я приседаю рядом с ним и протягиваю руку, которую он обнюхивает неспешно и деловито. Шершавый язык скользит по ладони. И уже Девочка ворчит, напоминая, что я — её хозяйка, а не всяких тут… волкособов.

Не хочется их оставлять.

До чего же не хочется. И шепчет голосок, что надобно Михеича отправить, что записочку… да разум понимает, толку-то от той записочки. Кто её читать станет? Звонить? Сделают вид, что не было никаких Михеичей, никаких записок, и все-то…

— Идем, — говорю Девочке. И оборачиваюсь на Бекшеева, который стоит, руки на груди скрестивши. И тихо добавляю: — Попробуй только мне… потеряться.

А он, поганец этакий, улыбается.

Вот же…

* * *

Идем.

Что сказать.

Ночной лес полон запахов и звуков. Они отвлекают, манят… зовут… вот ухает филин в ветвях, и тут же, с другой стороны, отзывается на голос его жалобным плачем козодой.

Дурная примета.

Козодой плачет к похоронам…

И да, похороны будут.

После.

Шапошников… Шапошникова не жаль, разве что самую малость, а вот славного парня Шапку, с которым когда-то свела судьба, его жалко. Он… не заслужил? Чего? Смерти такой? Жизни? Не додумываю. Иду. Ноги проваливаются во влажноватый мох. Слева скользит тенью Кусь, справа, не спуская с соперника взгляда, Девочка. И с каждым шагом растет, усиливается ощущение, что я ошиблась.

Где-то.

Как-то…

Дорога, дороженька… что там Софья говорила? Предсказания спонтанные как правило путаны, потому что провидица их не контролирует.

Софка объясняла.

Про прорывы. Видения. Про этот самый контроль, которому учат. Осознанный транс. Выбор… и стихийных провалов у нее не было… да, пожалуй, с того момента, как в оборот взяли, так и не было. Теперь вот… снова. Дар возвращается?

Дороги.

Две дороги. Какую ни выбери, всюду смерть.

Перед самым городом Кусь вывел на дорогу. И вот он, этот город… полусонный, окутанный дымами. Окна заперты, иные и ставнями закрыты. Улицы пусты. И надо бы отдышаться. Старею, выходит?

А если и я… если и мне немного отведено?

Плевать.

Свистом подзываю Девочку. А псу говорю, глядя в желтые глаза:

— Спасибо.

Он разевает рот, вываливая темный язык. А потом скулит и тычется носом в колени, поворачивается, выпрашивая ласку. И я запускаю руку в густую темную шерсть.

Выдыхаю.

— Иди, — говорю, зная, что пес поймет. — Возвращайся. Ищи хозяина. А мы тут… сами.

* * *

Телефон в участке есть. Я бросаю взгляд на часы. Начало пятого. Рассвет близко, и ночь на исходе. А Васька, бестолочь, не запер двери.

И свет не выключил.

Девочка, до того задумчивая, встряхивается. И я подбираюсь.

Васька… шалопай.

Но дверь не запер.

И свет… свет почему не выключил? Решил, что ненадолго сбегает и вернется? Дверь… дерни за веревочку, дверь и откроется.

Рука… тянется к оружию. Запах… мы чуем его. И переглядываемся, понимая, что там, за дверью… кто там?

…придет серенький волчок…

Ненавижу эту колыбельную. И запах крови. Запах… сладкий, нежный, сдобренный травами… и дорожка их, молотая, начинается на ступеньках. Перца тоже не пожалели. И мы с Девочкой морщимся. Я позволяю себе измениться чуть больше.

Я почти уверена, что там, за дверью, нет никого.

Что… это часть игры.

Той, в которую нас пригласили.

…и ухватит…

Дорожки посыпаны ровно. Аккуратно так… я переступаю, стараясь не нарушить. Дверь… открывается с печальным скрипом.

Запах…

Крови много.

Очень много.

Россыпь капель, ярких в желтом свете лампы, начиналась за порогом. Капли сливались в ручейки, ручейки ползли к телу, которое лежало у подножия лестницы. И главное, что я издали вижу, чье это тело.

Туржин.

Чтоб тебя…

И не жаль… почти… я бы и сама ему шею свернула… а тут лежит, повернув голову на бок. И черная полоса на горле почти не заметна. А вот крови много.

Разве бывает столько в одном человеке…

— Васька… — этот голос заставляет обернуться.

— Назад! — рявкаю я.

И человек в форме пятится, но он, взлетевший на ступеньки, успевает увидеть.

Понять.

— Что…

В его глазах ужас, а потом его, чтоб его, скрючивает в приступе рвоты. Вот же… поганец.

— Блевать, — я подхватываю этого человечка и вытаскиваю наружу. — Тут. Туда не лезть.

Он не понимает.

Он вскидывается, собираясь что-то сказать, видит меня, мое лицо, и опять скрючивается… его трясет и от отвращения, и от ужаса. А рука тянется к револьверу.

— Стоять, — я бью по этой руке и встряхиваю. — Ты вообще кто?

— К-кондратий… В-варункин, — выдает он. — Д-дежурный… т-тут… я… н-ненадолго… отошел…

— Часа на два-три, может, четыре, но не больше шести? — я вспоминаю.

Это о нем говорил Васька.

О том, что у мужика ребенок маленький и жена не справляется. Или еще какие-то там тяжелые жизненные обстоятельства.

— Я… я… тут…

— Успокойся, — говорю жестче. И слегка встряхиваю. — Кто еще на участке быть должен?

— Ночью… только я… дежурный.

До него начинает доходить. Он поворачивается в сторону двери и долго смотрит, сглатывая. Но слюны слишком много и во рту она не помещается, вытекает, и парень пытается стереть её рукавом.

— Я ведь… а Васька?! — к его чести он отряхивается. — Там Васька…

Я удерживаю за шкирку.

— Стоять. Васька не там. Вызвали его. Должен был тебе позвонить.

— У… у нас телефон сломался, — он выдыхает с облегчением. — Тут… не подумайте… тут ночью тихо… никогда и ничего… разве что драки или там еще какая ерунда. Один раз лавку ограбили. Ростовщика Семушкина. Но тоже по-тихому, без смертоубийства… а у меня сын… зубы… температурит и не успокаивается… четвертый день уже.

Его начинает потряхивать.

— Радуйся, — говорю, понимая, что там мог лежать не Туржин… или не только Туржин. Вот интересно, за какой надобностью его в участок-то понесло? Да посреди ночи?

Понял, что Тихоня куда-то собрался?

Или решил воспользоваться?

Подкинуть в кабинет еще какую пакость? Или же его вызвали? Тогда… голова Шапошникова — отвлекающий маневр? Фото ведь подкинули под вечер, да еще такое, по которому точно можно определить место. Понимал ли Охотник, что мы не удержимся? А там медведь…

— Ч-что т-теперь д-делать? — парень пытался справиться с дрожью.

Что делать.

Хороший вопрос, однако.

Я поглядела на небо. Еще час и светать начнет…

— Кто из ваших тут еще?

— Т-трое…

— Всего?

Он чуть покраснел.

А я подумала, что мне и прежде-то казалось, что людей в участке маловато. Бешицк, конечно, городок небольшой, но все же городок. И граница рядом. И есть штатное расписание.

— Шапка, да? — уточнила я. — Не брал людей? Ставки половинил? И надбавки давал?

— Тут… тут тихо было, — парень густо покраснел. — Никогда и ничего… не случалось, чтобы такого… ну совсем, чтобы… и всегда можно было местных привлечь. Временно.

А зарплатный фонд реорганизовать по собственному разумению.

Ну, Шапка…

Бестолочь. Впрочем, на мертвых злиться толку нет.

— Поднимай, — вздыхаю. — Всех, кто есть…

— А… вы? Т-туда?

В глазах ужас, и не знаю, чего он больше боится, меня ли или же покойного Туржина.

— Туда. Мне телефон нужен…

* * *

А самое поганое, что телефон в участке не работал. Интересно, как давно. И не случилось ли, что Васька звонил по этому неработающему телефону.

Что Васька вообще…

Я выглянула в окно. Одна радость: рассветы весной ранние… и придется-таки побеспокоить госпожу Фелицию. У нее в доме телефон точно работал.

Глава 40

Кутня

«Появление на премьере графа Г. под руку с бывшей княгиней Бекшеевой, о трагическом разводе которой мы писали, произвело немалый фурор в узких кругах. Быть может, причина развода вовсе не в болезни князя Бекшеева, изменившей его характер, и не в тех самых «жизненных обстоятельствах», на которые ссылались в ходатайстве Его императорскому Величеству, но в поведении самой княгини? И пусть прежде мыслилось оно безупречным, ныне становится очевидно, что имела место некая связь, уверены, исключительно дружеская, лишенная напрочь романтического толку, но ныне, ввиду изменившихся обстоятельств, переросшая в нечто большее, обещающее, быть может, в скором времени…»

«Сплетникъ»

Бекшеев проводил Зиму взглядом.

Неспокойно.

Предчувствие нехорошее. И пусть он далек от пророчеств, а все одно нехорошее. И проклятье… стоит окликнуть, сказать, чтобы возвращалась, что вместе они пойдут. К городу. Пусть время уйдет…

В том и беда, что уйдет.

И дождь того и гляди начнется, он окончательно смоет следы, если такие и остались. А должны бы… некромант опять же. И потому никак нельзя медлить.

Зима это тоже понимает.

Но… неспокойно.

— Дерьмо… — ворчит Тихоня, и руку в карман сует. В кармане — нож. Револьвер в кобуре. У Бекшеева тоже есть оружие, а еще рука сама тянется к горлу, к белому камешку, что к коже приник.

— Так, Васька, — Михеич кладет лапищу на плечо. — Ты вперед давай.

— Жалко…

— Чего тебе жалко?

— Медведя оставлять… а ну, кто заберет?

— Кто? — Михеич хмыкнул. — Да и замаешься с этакой тушей возиться. И давай, шевелись… что-то в последнее время вовсе обленился. Эй, княже, ты как? Дойдешь?

— Тут недалеко уже! — Васька ткнул рукой в чащу. — Ежели напрямки.

— От именно, напрямки… а ты их повез окрест. На кой?

— Так дорога же ж туточки! Там же ж еще третьего дня, на старой, сосну повалило. Аккурат поперек. Я говорил начальнику, что надо бы, чтоб спилили. А он мне, мол, тебе надо, ты и пили, раз самый умный. А дорогой той никто не ездит, она же ж мимо деревни…

— Шеф?

— Все нормально, — Бекшеев осторожно ступал. Как ни странно, но чувствовал он себя куда лучше прежнего. И нога уже почти и не болела, ныла слегка. Только вот тросточка в машине осталась.

Плохо.

Рядом оказался пес. Он поднял голову, заглядывая в глаза, и показалось, что зверь этот не просто так, но поставлен за Бекшеевым присматривать.

— Погоди, — Тихоня отступил к краю и в кусты нырнул, чтобы выбраться с длинной хлыстовиной молодого деревца. Тихоня на ходу счистил сучки и ветки. — На вот…

— Спасибо.

Не так удобно, как с тростью. И немного стыдно, кажется, что и Михеич, и Васька смотрят. Некромант, тот отворачивается.

— Может… — Тихоня кивнул на Софью, которая до сих пор без сознания. — Давай мне.

— Да нет, не стоит, — отказался некромант. — Она легкая совсем… так-то… у меня отец кузнецом был. И я помогал… до семнадцати лет. А потом вот дар открылся. Ну и… думал, говоря по правде, кузню поставить, только…

— Огонь мертвую силу не жалует, — слух у Михеича оказался хорошим. — А ты, Васька, давай, вперед… сперва к капищу, а там и к моей хате веди…

— Точно не жалует. Огонь, он… ему слово нужно особое. Отец учил. Всему… а я вот… оказался бесполезником. Что по его делу, что по дару.

— Как сорвался?

Некромант шел рядом, а Тихоня — чуть позади. Но разговаривать это не мешало.

— Просто… на восточном прорыве. Был… в усилении. А они пустили танки… и за танками — выброс. Энергетический… и некроманты… трое, как оказалось потом, но сработавшиеся. Редко такое случается… мы… сила не любит другую. Без исключений. Стали поднимать мертвецов… ну и пришлось вмешаться. Они волну пустили… тлена… та еще пакость. Живое… и то, что живым было когда-то… оно рассыпается тленом. Все бы полегли. Люди. И что оставалось-то? Меня… подпитывали. Полковник Егоров… тогда. И штабные, кто только был… а сила, пусть и принимает силу, но не любит. Выстояли, конечно. Тяжело было. Думал, умру. Но нет… сорвался только. Бывает.

И Бекшеев кивнул, соглашаясь, что бывает.

Он не слышал ни о том прорыве, ни о полковнике Егорове, ни вовсе о восточном направлении. Не его зона. Не его сфера. Это ведь очень важно, разделять сферы, чтобы не мешать работать другим.

Он и старался.

— Живой — уже хорошо, — отозвался Тихоня. — Шеф?

— Иду, — буркнул Бекшеев. Ноги проваливались. И ладно бы в мягкое нутро меховых кочек. Так оно не было мягким. Как-то ботинок напоролся то ли на ветку, то ли на кусок деревяшки, который едва не пробил подошву. В другой раз — словно в сеть попал. И с трудом вытащил ногу.

— Здесь… — некромант остановился первым. — Здесь смертью пахнет.

— Это лес, — Тихоня вынырнул откуда-то сбоку. — Здесь всюду смертью пахнет.

— Нет. Недавней. Кровь… — некромант остановился и сказал: — Возьмешь?

— Давай.

Интересно, это нормально, что Софья до сих пор без сознания?

— А лучше вот сюда… клади. Эй, вы там…

— Чего?

Васька вывалился из кустов.

— Посиди с ней, — велел Тихоня. — А этот ваш… Михеич где?

— Да… где-то тут. Может, вперед пошел. Он по лесу ходить умеет. Их род знаешь какой?

— Не знаю. Шеф?

— Я пока тут тоже постою.

Лезть под руку некроманта как минимум бессмысленно. Да и что Бекшеев увидит в темноте? Он и так-то с трудом различает тени деревьев и Васькино лицо.

— А чего они? — спросил Васька. Он сел на корточки, положив руки на колени. И рядом с Софьей, которая все еще не шевелилась. — Куда пошли?

— Некромант что-то учуял. Смерть.

— Эт немцев, — Васька произнес это с уверенностью.

— Каких?

— А тех, что язычники в жертву принесли. Ну, до того еще, как деревню спалили… мне Анька не рассказывала. Я спрашивал, а она только обозлилась. Обозвала пустобрехом. А я ж не пустобрех. Мне на рынке бабы все рассказали!

— И что ж они тебе рассказали?

— Ну… что когда деревню пожгли, то язычники не померли. Что они-то не божьи люди. Это у божьих людей души сразу после смерти к богу и уходят. А у язычников, стало быть, проклятые. И пока не отомстят, то и уйти не смогут. Ну они, значит, немцев и поманили. Слух пошел, что тут сокровища схоронили.

Васькины глаза на лице кажутся темными.

Круглыми.

— И что немцы, стало быть, потому народец и пожгли, что пытали сперва, где сокровища. А там поняли, что не добраться так. Ну и все…

Логики в этом рассказе было ровно столько, сколько в любой сплетне. Но Бекшеев слушал.

— В общем, немцы-то и намылились клад искать… ну, когда уж стало понятно, что их вскорости отсюдова вышибут. И полезли на капище. Так-то прежде боялись душ, что отомстят. А тут перебоялись, значит. Полезли и все померли!

— Вот так взяли и померли?

— Ну… я-то точно не знаю. Но бабка Лосьева, она говорит, что взяли и померли. А она врать не станет. Зачем ей? Я у Аньки-то про золото больше хотел выведать… немцы-то ладно, померли и хрен с ними. А вот золото нам бы лишним не было б. Сарай править надо. Крышу в доме перекрыть. Да и не только её… скот новый. Вон, прежде, она говорила, что и коровы были, и козы. И сыры делали. Но она же ж одна не управится. А нанять кого… тяжко.

— Отчего же? Работы в городе не так и много, сколь я понял.

— Так-то оно так… но к нам не пущають. У нас же ж, если и ехать, то жить надо. А никто не хотит. Боятся.

— Чего?

— Мертвяков.

Еще и мертвецы. Странное это дело, если так. Везде мертвецы. И как-то слишком уж их много.

— Лес тут… то немцы мертвые, то еще и эти, проклятые… ну и не жалуют Аньку-то. Все простить не могут, что…

— С немцем жила?

Васька подобрался, оскалился, готовый защитить.

— Спокойно, — произнес Бекшеев мягко. — Я не обвиняю твою сестру… никто не виноват. Она сама была ребенком, как я понимаю. Родители ваши погибли.

— Мамку и не помню почти… пахло от нее медом. Анька говорит, что это я все выдумал, но я же ж знаю, что пахло от нее медом, — Васька шмыгнул носом. — И ничего не выдумываю. А от этого её… ну не её… фрица… от него ваксой. И сапоги скрипели. Скрип-скрип так. Если слышишь, то прятаться надо. И сидеть тихо-тихо…

— Почему?

— Он страсть шуму не любил. Никакого. У него голова вроде болела. Или еще чего. Но прям так, что, если шумели, то все…

Софья раскрыла глаза и вдохнула, громко, сипло.

— Тихо, — сказал Бекшеев, взявши за руку. — Это я…

— Ты…

Пальцы впились в ладонь, сдавили крепко-крепко.

— Она того… — Васька подобрался ближе.

— Скрип-скрип, — сказала Софья, эхом повторяя услышанное. — Тихо-тихо. Не кричи… и рукой… рукой закрывала. Себе рот закрывала. А у нее живот болел. Давно. Третий день. И плакала. Есть хотела и плакала. А надо тихо-тихо. Чтобы не мешать.

— Чего это она…

— Видит, — Бекшеев пытался вспомнить, что именно делать в подобных ситуациях. — Софья, это я…

Взгляд у нее дикий, шальной.

— Софьюшка, сосредоточься. Это не твои воспоминания. Это…

Осколок чьей-то жизни.

— Она так плакала… громко. А надо было тихо-тихо. Она же громко… он услышал. Услышал и… скрип-скрип. А шея ломается, так звука нет. Никакого.

Глаза опять закатились.

Твою ж… так не должно быть! Вот не должно. Бекшеев перебрался ближе и прижал пальцы к шее. Пульс был и ровный, да и дышала Софья на диво спокойно. И даже улыбалась.

— Литка… — тихо произнес Васька, себя обнимая. Упало на листья ружье. Литка эта… мы в сарае жили. В дом — только убирать. Анька. Аньке можно. В сарай фриц не заглядывал. Но зима. Холодно. Есть хочется… а у меня жар. Я помню. Я… не помнил, а теперь вот помню.

Он чуть качнулся вперед.

И назад.

— Мамы нет… мама в доме… туда нельзя. Но мама там. Анька из дома еду приносит. И Литка за ней пошла. Чтобы сказать, что у меня жар. И что у нее живот болит. Анька… Анька тоже в доме… давно ушла. Литка за старшую… а она ушла. Я проснулся, а ее нет. Я за ней… я за ней хотел. Темно и страшно. А в доме свет. И… Генрих меня нашел. Генрих…

— Это тот, который у вас работает?

— Анька его забрала… он… нашел меня. И спрятал. Сказал сидеть тихо-тихо. Леденец дал. На палочке. А вот Литка маму звала. Аньку… и плакала. Её совсем плохо стало. А этот… скрип-скрип… и нет Литки. Я видел. Потом. Её на мороз вынесли. И Анька плакала… а мне в доме остаться разрешили.

Во всем этом было много несостыковок, но…

— А твоя мама?

Васька не услышал.

— Я не помнил… не помнил… Литка… я думал, что ничего не помнил. И Анька говорила, что не надо было идти. Не надо… а конфета сладкая… такая сладкая… и жар потом прошел. Он… разрешил остаться. Если шуметь не станем. Генриху помогать… Генрих… хороший. А мама тоже умерла. Он её в лес отнес. Анька же осталась. До конца осталась… потом все и…

Он выдохнул.

И с надеждой спросил.

— А может… может, это она мне? Наморочила? Анька говорила, что есть такие маги, которые наморочить могут. И фриц из этих был.

— Может, — не стал спорить Бекшеев.

Пусть дар Софьи не имеет отношения к ментальному, и воздействия не было, но была лишь память, которую вытащили в ненужный момент. Только… зачем она, эта память.

Лучше уж списать все на магов.

На магов многое списывают. Им не впервой.

— Было, — вдохнул Васька и голову потер. — Этот… он и вправду из магов… из тех, что в голове ковыряются. Я помню… маму… Генрих к ней отвел как-то. Тайком. Показал. Она сидит такая… в кресле. Камин еще… яркий-яркий. Она у самого огня. Я к ней, а она даже не повернулась. У нее живот был… огроменный.

Беременная?

Сердце оборвалось.

— А… скажи, пожалуйста, — Бекшеев потянулся к дару, пытаясь закрепить эту, случайно захваченную нить. — Твоя мама… как её звали?

— Ну… так-то она Калина, Калина Верховодина.

Нить окрепла.

— Погоди, но ты же…

— Ерофеев. По батюшке если. Так-то вышло, что мамка, она… ну в церковь венчаться не пошла. И стало быть, фамилию не брала мужнину. Она от веры не отреклась, хотя мы с Анькою крещеные. И Ерофеевы. А она на отцовой, стало быть, осталась.

Калина.

Верховодина.

Одна из тех, чье имя в списке было. И выходит… Васька? Вихрастый пацан, который обнял себя, сжался в комок, и говорит, говорит, тихо, выплескивая в словах тоску и боль.

— Не подумайте. Отец жениться хотел, но в канцелярии без венчания не разрешили. Ну и там еще чего-то с документами… в общем, так оно и было, как было. Анька говорит, что её еще и поэтому не любят. Что мамку тоже не любили, что она не замужем, а с отцом живет, детей понародила и позору не стыдится. И на бричке в город ездит, как титулованная.

— Богато жили?

— А то… отец, он же ж не просто так… хутор дед еще поставил. Ну, который отец отца… он скот держал и все такое. А отец, Анька сказывала, управляющего нанял. Сам же ж он с даром… по земле мог. Урожай там, чтоб был. И земля жирнела. Чтоб всякая там мошка зерно не жрала, и чтоб зерно это спело… его много куда звали-то. Анька сказывала, что раньше, еще до войны… — в его голосе теперь слышалось легкое недоверие, потому что для самого Васьки это вот «до войны» мало чем отличалось от сказочного «в тридевятом царстве, тридесятом государстве».

Бекшеев не мешал.

Его дар и тот спал. Не нужен он был.

— Он и не уехал, когда началось… говорил, что ценный специалист, что кто его тронет.

Люди самоуверенны.

И отец Васьки не стал исключением.

— А потом чего-то там… и расстреляли. Мама же осталась… и Анька… еще фриц… хорошо, что сдох.

— Хорошо, — согласился Бекшеев.

— А Генрих, он добрый… жаль, что умрет. Я Аньке говорил, что… ай, — он махнул рукой. — Разве ж она послушает…

— Может, — Бекшееву дается это непросто. — Я чем помогу? У меня матушка — целитель. Пусть уже и не практикующий, но знакомых у нее много. Найдет кого подходящего.

— Денег… у нас нет.

— Ничего. С этим тоже можно решить. Главное, разобраться, что тут происходит.

— Так… — Васька пожал плечами. — Понятно что… мертвяки за себя мстят.

— Это какие?

Васька склонил голову на бок. И улыбнулся так… с душой.

— Разные… мертвяки, они ведь разные… одни покойные, а другие все никак. Обижены. И мстят вот.

А потом, вытащив флягу, поинтересовался словно бы невзначай.

— Пить хотите?

Бекшеев сглотнул. Пить и вправду хотелось, но…

— Нет. Спасибо. Скоро уже назад. Потерплю.

— И правильно, — Васька приложился ко фляге. — Тут мало осталось.

Софья снова дернулась и села, резко так. А потом руку протянула к фляге, а другой в Бекшеева вцепилась.

— Смерть, — сказала она, флягу забирая. И Васька не стал перечить. Даже отполз на всякий случай, уставившись на Софью дурным испуганным взглядом. — Смерть рядом. Много дорог… все к ней… все-все… и на тебе след.

Она повернулась к Ваське.

— И на тебе… главное, выбрать правильно.

— Совсем дурная, — нервно хихикнул Васька. А Софья дернула Бекшеева за руку, заставляя наклониться к себе.

— Выбрать… правильно… ничего… не делай… не пытайся… туман подымется… и они сами, сами все сделают…

— Кто? — также шепотом поинтересовался Бекшеев.

— Мертвецы, — Софья допила воду или что там было. — Мертвецы знают правду.

Глава 41

Мездра

«Чтобы оценить шкурку, надобно поднять её и несколько раз встряхнуть, затем, положив на ладонь, провести пальцем по меху, сперва по волосу, а затем и против него. Если на пальцах останутся волоски, то по ним и по количеству их можно будет судить о выделке. Чем больше волосков, тем хуже выделана шкурка. Да и сама ость, блеск и мягкость меха…»

«О качестве меха и шкурок пушного зверя», рекомендации, писанные для работников императорской заготовительной артели.

Одинцов ответил сразу.

И выслушал молча. Спокойно. Потом, правда, выругался этак, от души, но тут человека понять можно. Я и сама в этой душе материлась…

— Жди, — он был краток. — К вечеру пришлю.

— Чего к вечеру?

До Городни — пара часов.

— Своих людей пришлю. Что-то нет у меня веры… хотя военных дерни. Они точно не при делах. Помогут. А пока постарайтесь не вляпаться.

— Постараюсь, — сказала я, не слишком веря. — И… Туржин… готова поклясться, что нас обвинят в его смерти.

— Пускай попробуют, — в голосе Одинцова холод. — Заодно и посмотрим, кто там громче всех возмущаться станет…

Тот, кто вложился. И теперь наверняка расстроится.

Или нет.

Трубку я повесила. И потрепала Девочку по загривку.

— Разберемся, — сказала я ей. В темноте холла — а свет включать и беспокоить любезную хозяйку я не стала — поблескивали красные глаза. — Ему кажется, что он с нами играет.

И эта погань играет же.

Но смысл… какой смысл в этой игре? Показать, что он умнее? Сильнее? Более ловкий? Так, но… слишком сложно. Нет, должно быть что-то еще.

Что-то важное, что мы упускаем.

— Ладно, сейчас еще в одно место позвоним и идем, — я встала, подавив зевок. — А то ведь, чувствую, без помощи и вправду…

Трубку дежурный в части снял не сразу. Да и у Новинского, которого пришлось ждать минут десять, голос был на диво сонный и скучный. И эта сонливость передалась, опутывая меня. Спать и вправду хотелось зверски, а вот возвращаться к управлению — не особо. Девочка тоже поднялась и затрусила рядом.

Жандармы прибыли.

Двое.

Старик, седой как лунь, с дрожащими руками и упрямым выражением лица. И толстяк, который кое-как влез в мундир и теперь явно чувствовал себя неловко. Вот же… и оба, оставленные у входа стеречь участок, переглядывались, перешептывались, но внутрь не лезли.

А при виде меня замолчали.

Обменялись выразительными взглядами, старик и сплюнул.

Дурачье.

Я поглядела на небо. Светает все-таки… и хорошо. Через полчаса и грузовик с военными прибыл, сопровождаемый Новинским.

Дальше просто.

Привычно.

Обыкновенно.

Оцепление выставить. Вновь войти в дом, где воняло уже не кровью, но хорошо знакомой, напрочь отбивающей нюх волчьей травой.

Сделать снимки.

Продиктовать… благо, солдатик имелся, который писал, торопливо, стараясь не слишком смотреть по сторонам.

Выйти.

И…

Бекшеева дождаться стоит.

— Внутрь — никого не пускать. Придет секретарь, скажете, что сегодня у нее выходной.

— Тело?

— Пусть пока останется.

Тел будет два.

Точнее одно тело и одна голова, которую должны бы привезти.

— А вы?

— А мы… — я потрепала Девочку по загривку. — Попробуем пройти по следу.

Надо было бы, может, сразу, да… чувствую, далеко не проберемся. От волчьей травы и у меня в носу свербит, Девочка и вовсе расчихалась.

Но нам не трава нужна.

Я присела на корточки, заглянула в глаза своего Зверя.

— Слышишь? — спрашиваю шепотом. И знаю, что слышит. И кивает вот… теперь сосредоточиться. Разбирать… запахов много, иные резкие, неприятные, но есть и те, которые слишком уж приятны. Девочка ворчит, вздыхает, ей тоже нравится сладковатый аромат волчьей травы. Она урчит… и падает на землю, трется, набирая запах.

Дергаю за ухо.

Идем.

Если собаки от этого запаха сходят с ума, то мы с Девочкой просто идем по нему. Он подобен нити, которая выводит в переулок. И дальше. Он мешается с другими следами, но травы слишком много, и потому нить, истончившаяся, все одно остается яркой.

И мы ускоряем шаг.

Улица.

И запахи бензина, дыма да керосина.

Люди.

Их много… рынок? По предрассветному времени он почти пуст. Разве что из ближайшей телеги выгружают тяжелые туши, чтобы кинуть их на колоду. В руках мясника огромный топор взлетает и опускается, с хрустом перебивая кости да сухожилия.

Девочка ворчит.

А запах… запах все-таки стирается.

Мы еще бродим, пытаясь поймать его. Но нет, тот, кто брал траву, знает, как избавиться и от её аромата.

— Эй, — нас окликают. И я останавливаюсь, дергаю Девочку. Оборачиваюсь.

Анна?

От нее пахнет кровью, остро и резко. И руки её покрыты красно-белой пленкой. В руке — топорик. На массивной колоде — туша, с виду слишком мелкая для кабаньей.

— Доброго утра, что ли, — Анна смахивает пот.

— Д-доброго, — возвращаться в себя до сих пор больно. И щеку мелко дергает запоздалая судорога, этаким напоминанием, что не след расслабляться. — Вы… что-то рано.

— Так… свежее когда еще везти?

Она кидает куски в корзину, рядом с которой переминается с ноги на ногу массивного вида женщина. В темном платье, в платке, повязанном на голове на манер тюрбана, она с неодобрением смотрит на меня, на Анну. А та в два удара рассекает тушку.

— Так хорошо? — уточняет. — Или еще мельче?

— А Генрих где? — женщина поджимает губы, накрашенные столь ярко, что даже в предрассветной мути они выделяются алым пятном.

— Приболел.

— Замучила ты его, Анька, — она подхватывает корзину. — Совсем жизни мужику не даешь…

— Берешь или как? — Анна закидывает топор на плечо.

— Другая бы на твоем месте сумела бы мужика обиходить. Позаботилась бы. А ты только соки тянешь…

Женщина оглядывается. И я понимаю, что она хотела бы оказаться на месте Анны. Не в том смысле, что помахать топором на рассвете, но в том, чтобы позаботиться о болящем.

Окружить его вниманием.

И может быть…

Эти мысли женщина унесла с собой, как и корзину, которую взгромоздила на тележку.

— Дура, — сплюнула Анна.

— Кто это?

— Да… держит тут харчевню. Все надеется Генриха к себе переманить.

— Он же… не из наших.

— Мужиков мало. А этот и целый еще… и вежливый, — Анна вытерла топор тряпкой. — Твой зверь?

— Мой.

Девочка садится и слушает. Взгляд её направлен на телегу.

— А вы что тут делаете?

— Да заказы привезла, говорю же. Харчевни там, ресторации или кабаки рано закупаются. Артели опять же. Вон, сегодня лесорубы две бараньи туши взяли. Еще печенки там. И колбас свиных, но это по малости. С колбасами я на рынке отстою. А там опять…

Кривая усмешка.

И руки грязные вытирает о фартук, который нисколько не чище этих рук.

— А ты чего? Случилось что?

— Случилось.

— То-то Васька домой не явился, поганец… говорила, чтоб пришел, помог.

— А он домой каждый вечер возвращается?

— Когда как… я-то не требую. Договорилась, он при участке частенько остается. Там есть где, — она развернулась к телеге и поморщилась. — Генрих не вовремя прихворнул… поможешь?

Это она спросила без особой надежды. Но я кивнула. Помогу. Отчего же нет.

Туши, заботливо укрытые ветошью, пахли свежей кровью. И пусть её было немного, мясо казалось чистым, но все одно ведь пахли. Я принюхалась, пытаясь уловить тот самый аромат волчьей травы, который должен был бы прорваться, если бы…

— Вот, сюда кидай.

— А чего на месте не порубишь?

— Так… народец… я сперва рубленое возила. Так начали говорить, что, мол, хорошие куски себе забираю, плохие подсовываю, — Анна протянула мне тряпку. — Что мешаю старое с новым. Так что теперь проще. Пришел, увидел. Я порубила. Забрал.

В этом был свой смысл.

— Ты… работников искать не пробовала?

— Работников? — она усмехнулась. — Приходили тут ко мне с предложением… сперва от Матильды. Потом от Василька… в жопу таких работников, — высказалась она предельно прямо.

Вздохнула. И руку к голове вскинула, поморщившись.

— Болит? — спросила я.

— Бывает временами… пройдет сейчас. Я уже привычная.

— А к целителю?

— Ходила… сказал, отдыхать больше надо. Смешно, — она даже фыркнула, до сих пор удивляясь совету столь нелепому. — Куда отдыхать-то… а работать кому? Работники вот… Еще приходили… те, что осчастливить хотят. Не в жены, а так… и думают, что если я баба — то слабая, что они меня подомнут и хозяйничать станут. Толку от таких… одни проблемы. Я, как Генриху плохеть стало, всерьез думала ферму продать. Денег бы хватило… уехать вон куда, где…

— Никто не знает?

— Да, — взгляд она тоже выдержала. — Никто. Васька… или добрые люди?

— Все понемногу, — не стала врать я.

— Осуждаешь?

— С чего бы?

— Да… мало ли. Ты же воевала. А я… вот… меня тут знаешь, как называли?

— Нет, — я киваю криворотому мужичку, что выныривает откуда-то из переулка, чтобы прервать беседу. Он недовольно крутит носом, ворчит и причитает, заставляя Анну ворочать тушу влево и вправо. Наклоняется, обнюхивает её. Трогает пальцами и трет их. И торгуется, торгуется. Настолько, что даже у меня возникает желание отвесить ему затрещину.

Но Анна терпелива.

И я жду, когда она закончит торг, а потом молча нарубит тушу под ворчание этого мужичка, который все одно недоволен.

— Так чего не продашь? — спрашиваю, зная ответ.

Потому что не купят. По нормальной цене. А если и купят… с деньгами ведь и пропасть можно. Леса тут густые, и людей в них пропадает изрядно. Мне ли не знать.

— Видишь, сама до всего дошла. Умная, — она скалится, и я замечаю, что зубы у Анны желтоватые и неровные. — Я и Ваське то же говорила, а он… бестолочь.

Это было сказано мягко.

Бестолочь…

И… вот могла бы она? Подобраться близко… к пьяным, пожалуй. В женщине не видят опасности. И будь Анна хоть сколько бы красива, я бы и решила, что она убивала. Опаивала, заманивала к себе на хутор, а там… но она не была красива. Напротив, сейчас были видны и седина в коротких её волосах, и ранние морщины, и массивность черт.

Нет…

Такая, если и заманит, то самогоном. Или вот салом… но и не отпускало меня что-то. Мешало, не позволяя уйти.

— Твоя мать… умерла во время войны?

— В самом конце уже, — топор провернулся в руке и ушел в колоду едва ли не на половину клинка. — Когда наши вплотную подошли. Она была беременна… этот урод очень хотел ребенка. Магом был. Сильным… настолько сильным, что… это странное чувство, когда смотришь человека и одной частью души ненавидишь его, а другой половиной — счастлива и готова исполнить все, что только скажешь. Совсем все… и плачешь, когда он отворачивается, потому что кажется, что он бросил тебя… когда он доволен, может сделать так, что ты будешь счастлива. Просто счастлива. Настолько, что забудешь обо всем и всех… о сестрах, брате, матери… о том, кто ты есть. Имя и вообще… а может сделать так, что будешь лежать и рыдать от боли. Вот тут.

Анна коснулась виска.

— И эта боль, она не физическая. Она как тоска… смертная… от всего мира. И в петлю бы с этой тоски… да что там, петля — это, считай, избавление. Но нельзя. Запретил…

Менталист.

Чтоб его… менталисты всегда вызывали у меня ощущение такое вот… страха, что ли? И главное, те, с кем случалось встречаться, они были слабыми. В госпиталях там… и психолог, который со мной работал, тоже дар имел, но едва-едва выраженный. И для использования его должен был взять письменное согласие пациента. Я дала. Еще когда надеялась, что этот вот чудесный дар избавит меня от боли. Но… не помогло.

Не люблю вспоминать.

— Голова у меня от него и стала болеть…

Девочка, уловив настроение, заворчала.

— Зубастая… — произнесла Анна с одобрением. — И раз уж так… спрашивай. Для дела? Думаешь, это я? Или Васька вон? Свихнулись… может, и свихнулись. Я видела, как это бывает… когда мама вдруг начинала кричать. Он поставил меня к ней. Помогать. Присматривать. Чтобы она себя не убила. Она тоже его ненавидела. Он папу убил. Прямо у нее на глазах. И… как… не сам… заставил. Дар револьвер и сказал, что если тот настоящий мужчина, то… а потом улыбнулся. И отец сунул револьвер себе в рот. А потом…

Она отвернулась.

— Извини.

Я не видела, как умерли мои родные. Я нашла тела. И… хоронила их, как умела. Пусть не по обычаю, пусть… Но все равно самой смерти не видела.

— Мама… она пыталась его убить. Его это забавляло… а потом у нее началось что-то. С головой. Она переставала помнить, что делает. Однажды руки порезала. И утверждала, что это не она, что… рука сама. И главное, даже когда он заставлял, она все равно не могла вспомнить.

— Разум, — говорю ей, — хитрая штука.

Бекшеев объяснил бы доходчивей. Или Одинцов. Он про менталистов точно знает больше моего. И про мозг. Я же…

— Так… тогда он меня и взял в дом. Чтобы следила. Я видела, что она… замирает, уставившись в стену. И сидеть так может час или два… и три. У нее рос живот. Быстро. Это неправильно, когда так быстро и большой. Он очень её берег. Кормил… мясом кормил. Она не хотела, но он заставлял. Сырое мясо и сырые яйца. Он даже в голову почти не лез. Не давил на разум… как… запретил ей себе вредить, но она, когда с ней случалось такое… ну, такое… она переставала слушаться даже его. И вот…

Она убрала дрожащие пальцы с топорища.

— Он… любил её. По-своему… наверное. Я так думаю. Он принес ей кольцо. Какое-то очень важное… уродливое, как по мне. Сказал, что его сын не должен родиться вне брака. Привел священника… и заставил его повенчать. Мама не была замужем за отцом, а тут, выходит… — Анна скривилась. — Потом он кольцо забрал… вроде как для его сына, а женщины другое должны… он обещал сделать… потом, позже. Там… дома.

— Он собирался её забрать?

— Её. И меня. Даже вещи сложили… он сказал, что нужно дождаться родов. Что беременной опасно уходить… а бояться нечего. Он сделает так, что нас просто не заметят.

Мог бы менталист провернуть подобный фокус? Сильный, пожалуй… хотя нет, тут я не знаю. Но вот спокойно пройти через границу, через все заслоны — вполне.

— Но твоя мама умерла?

— Он. У него голова болела. Часто. И стала чаще… он уходил в лес. Прогулки его успокаивали. Однажды ушел и не вернулся. Незадолго до… того, как все закончилось. Да, — она нахмурилась и потерла виски. — Извини… я сама плохо все помню. Смутно очень. Он мне тоже не верил, поэтому держал… всех держал.

И перенапрягся, засранец.

— Как собирала вещи, помню хорошо. Мамина сумка. Моя… Мама… у нее большой живот. И шевелится это жутко… очень. Потом… потом пропасть. И мама кричит. А в доме никого. Только я, она и Генрих. И еще Васька. Он под кроватью сидел. Он там часто прятался. Этот… не любил, когда в доме было много людей. Наверное, держать их было сложно. Или просто мешали. Но против Васьки, странно, не возражал. Еще сказал как-то, что его сыну понадобится хороший слуга. Что это обычай их рода и все такое… плевать, главное, не гонял. Но и Васька не шумел, чтоб не злить. Под настроение этот Ваську даже учить начинал. Читать там… или рассказывать принимался про то, какой у него род славный и древний. И что Ваське оказана великая честь, а ведь в нем ни капли древней крови.

— А это тут при чем?

— При том… я сама не слишком вникала… то есть, сейчас мне кажется, что он решил, будто у него действительно семья. Мы — его семья. Мама… я вот. Васька. И стал рассказывать… он из древнего рода… очень древнего. И у него обычаи. Например, незаконнорожденные дети становятся… слугами? Не совсем, пожалуй, слугами… они берегут законных. Помогают во всем. И служат… но их ценят. Особо. Защищают. Учат… чему учат? Не помню. И он решил, что Васька тоже станет служить его сыну… тому, который…

— Не родился?

— Родился, — Анна отвела взгляд. — Пытался… она так мучилась. Долго… день или два… и даже больше. Время еще воспринималось так… странно. День. Ночь. День. Как будто за окном кто-то свет включает и выключает. Включает и… Генрих сказал, что она мучилась пять дней… и все никак. Она была сильной, мама…

Анна подняла руки над колодой, глядя на них, на топор. И пальцы дрожали…

— Генрих… сказал, что она умирает. Ребенок большой. Что… он разрезал живот и вытащил… уродца вытащил. Я никогда не видела такого. Он… — Анна обняла себя.

— Вы её похоронили. Там, на дереве.

— Да… я… меня водила туда. Бабушка. Показать… она была недовольна, что мама отказалась от своих, но… потом приняла. И сказала, что я могу вернуться. Сестры могут… мы все, если захотим. Они не очень понимали, а я вот старшая. И все помню. Как она рассказывала. И что делала. Тогда… тогда я еще подумала, что мама ведь не отказывалась от веры. От богов.

И сделала единственное, что могла, чтобы отпустить душу.

Надо с Бекшеевым говорить.

И с Одинцовым. Звать менталиста, чтобы заглянул в чужую память, вытряс из нее то, важное, что там есть. И отпускать Анну нельзя.

Задержать…

Я ведь могу найти причину и задержать её?

Только куда её девать, задержанную? В участок? Там еще пахнет кровью. И люди… не верю я местным. Пустят слух, до конца не разобравшись. И с радостью обвинят сразу во всем. Анну ведь не любят. А это удобно, делать виноватыми тех, кого не любишь.

— Генрих помогал… нарядить… собрать… и наверх он тоже поднял. Он сказал, что их обычаи не отличаются, что… там где-то есть родовое древо, которое помнит всех мертвецов. Что они лежат год под открытым небом, а потом их отправляют в склеп. Хотя он не слишком любит говорить о прошлом. Он мог бы уйти на самом деле… как ушли остальные. В Бешицке ведь много немцев было. И уходили они, пусть в спешке, но не настолько, чтобы не догнать… а он остался.

— Почему?

— Потому что была я. И еще… Васька. Васька называл его папой. Глупый. Он не помнил отца. Совсем…

Анна закрыла глаза и сказала:

— Ты ведь теперь меня не отпустишь?

— Прости, но…

— Знаю. Я сама все время думаю, а что, если это я? Что, если во мне кровь очнулась? Бабушка говорила, что женская, она… она иная… такая, что мужчин на страсти тянет… что… голову теряют они. И все сделать готовы за ради этой страсти. Как отец все делал для мамы. Или этот немец… он тоже голову ведь потерял. Только… ошиблась она. Нет во мне этой крови. Ради нас лишь Генрих что-то да делал, и то скорее ради Васьки, чем ради меня. А теперь я для него не могу…

Она потрясла головой.

— Опять болтать станут.

— Не станут, — я почти решилась. — У тебя тут много еще?

— Не особо. Шаныгин вечно опаздывает, но если что, отдам все Закутевой, она заберет…

— Ты… возвращалась потом? К матери?

— Ольха упала. Я знаю. Я… я увидела её. И забрала. Отнесла… в дом отнесла, туда, где бабушка жила. И дед. Я подумала, что, может, ей там лучше будет, чем просто в лесу? Склепа у нас нет. А куда мертвецов относили, я не знаю.

— И в шкаф засунула.

— Маму? Я? — искреннее удивление. — Нет… я её на кровать положила.

— А туфли? Туфли у нее новые были.

Анна покачала головой.

— Нет. Какие туфли… — она подняла ногу, демонстрируя крепкие сапоги из темной кожи. — Знаешь, сколько туфли стоят?

— Дорого.

— Дорого, — эхом отозвалась она. — А нам деньги нужны… не продать, так хоть просто… всем уехать. Я собирала. Чтобы уехать…

И мимо тех, которые исчезли у переговорщиков, не прошла бы. А сумма, судя по количеству товара, должна была быть приличной. Всяко хватило бы уехать.

Почему тогда она осталась?

— Анька! — бородатый мужик шел неспешно. — А я уж забоялся, что ты не дождешься…

— Дождалась, как видишь.

— Это правильно. Баба терпеливой быть должна. Так богами заведено, чтоб…

Анна резко выдернула топор из колоды.

— Рубить? Или так заберешь?

Ладно, в первый месяц. Тогда еще могла опасаться, что кто-то да донесет Егорке-Васильку про внезапное богатство. Тот бы мигом одно с другим сложил. Но… потом-то? Ферму бы продала. За какие-то деньги продала бы. Заодно и объяснение имелось: ради Васьки, ради Генриха этого…

А она осталась.

С деньгами, но…

Не сходится.

Мужик что-то там вещал, а у меня крепло чувство, что мы рядом… что еще немного и я пойму. Или не я, но Бекшеев.

Рука сама потянулась к камню. И раздавила его. Почему-то это показалось правильным.

Глава 42

Силки

«Иной зверь или птица имеет в обыкновении своем прикидываться подранком, всем видом своим показывая, что он есть легкая добыча. Однако же, стоит охотнику приблизиться, и зверь спешит уйти, дальше и дальше, уводя охотника от норы или иного жилища…»

«Размышления об охоте», статья князя Суходеева, «Охотникъ»

Некроманта Бекшеев услышал издали.

Затрещали ветки, что-то упало, и раздалось:

— Чтоб вас всех…

И пару слов покрепче.

Васька, замолчавший было, встрепенулся и шею вытянул.

— А правда, — спросил он, — что некроманты любого мертвяка оживить могут?

— Не совсем.

— Это как? Не могут? Или не любого?

— А вот сейчас и спросишь.

— Я тут… одно место нашел. Там убивали, — некромант был грязен. Кажется, он падал и не раз, если одежда его пестрела пятнами, в волосах виднелась паутина и гнилой лист, а трава приклеилась к одежде. — И убивали многих… а что до вопроса, мальчик, многое зависит от души. Одни души уходят, и остается лишь тело. Его можно поднять, восстановить часть физиологических процессов, тогда получится умертвие. Они тоже весьма различаются… а вот если удается вернуть душу, то все намного усложняется.

— Жертва нужна, да?

— Жертвы, — поправил некромант. — И подойдут отнюдь не любые. И умирать они должны долго, отдавая силу… и нужно уметь эту силу перенаправить.

А слушал Васька жадно.

— Только… учти, мальчик, что давно уже подобная магия запрещена. И неспроста. Не может из крови и боли родиться ничего-то хорошего и светлого.

— Но… ведь поднимали, да? Возвращали душу в тело?

— Пытались, — некромант чуть нахмурился.

Вопросы ему определенно не нравились.

Бекшееву они тоже не нравились. И интерес этот, который был далек от нормального. Хотя… перерожденный медведь. Мертвецы. Сам этот лес… да и то, что было прежде, не могло не оставить следа на Ваське. И тот понял что-то, губу закусил.

— А Анька говорила, что если некромант всамделишний, то он и душу с того света притянет.

— Зачем?

— Чтоб вернуть.

— Души, мальчик, не за тем уходят, чтобы их по чьему-то желанию возвращали. И если даже найдется кто-то в достаточной мере сильный, то… не будет он этого делать. Если в своем уме. Потому что возвращение души, даже в родное тело, это мука. История знает… был один принц… вы идете? Тут недалеко.

Он наклонился и осторожно поднял Софью. В руках огромного некроманта она казалась по-детски хрупкой.

Идти пришлось через бурелом.

И кусты, которые росли тесно, сплелись, сцепились ветвями. Ощетинились колючками. Что за…

— Это терн, дикая слива, — сказал Васька. — Она мертвяков охраняет… Анька говорила, что трогать неможно, что обидятся там…

И на небо посмотрел, которое уже посерело, готовое начать отсчет нового дня.

— Так чего там с принцем? Эй?

— С принцем? Ах да… был такой принц. Полюбил он неподходящую женщину. Крепко полюбил. Жениться не женился, потому что не вышла она происхождением, да и женат он был. На принцессе, как водится. Но любовь вещь такая… сердцу не прикажешь. До поры они как-то скрывались, пусть с возлюбленной принц четырех детей прижил. Тут еще и жена его умерла при родах… тогда это случалось частенько.

— И сейчас… Анька говорила, что бабы многие мрут… мама вот тоже.

— Сочувствую, — некромант ступал очень аккуратно, и как-то пробирался сквозь колючки да так, что те его и не касались.

Тихоня держался в стороне. Бекшеев чувствовал его. А вот Михеича — нет.

— Тогда-то принц и заявил, что женится на любимой. Отцу его это не понравилось. Он отправил сына в военный поход, а сам велел убить прекрасную Инес…

— Красивое имя.

— Женщина тоже была красивой. Наверное… когда принц узнал, что возлюбленной не стало, он поднял восстание против отца. Случилась война. Много людей погибло. Но он победил. Говорят, отец его сам принял яд, когда осознал, во что вверг страну… принц взошел на престол. И велел обвенчать себя с Инес.

— Так она ж мертвая! — удивился Васька.

— Мертвая. Его это не остановило. Тело достали из гробницы, обрядили в драгоценное платье и совершили обряд… потом его же короновали. И уже король заставил всех принести присягу своей королеве.

— Жуть.

— Говорят, он обезумел от любви… её перенесли в королевские покои[15].

Тут и Бекшеева передернуло. И судя по мату, не одного его история задела.

— И все это время искал некроманта, который бы согласился вернуть душу в тело. И нашел… состоялось большое жертвоприношение. И некроманту удалось зацепить душу. Скорее всего потому, что душа сама того желала. Возможно, она умерла слишком рано и желала мести. Или беспокоилась за детей… или… как бы то ни было, но в мертвое тело влили силы живых… восстановили. Есть такие… запретные методы. А потом уже вложили в него душу.

— И… что?

— Спустя месяц она убила и своего возлюбленного мужа, и детей, и всех, до кого сумела дотянуться. Чтобы одолеть умертвие понадобились силы десятерых магов… и да, некроманта она тоже убила. Думаю, что в числе первых, иначе не сумела бы обрести свободу.

— А он…

— А он, подозреваю, совершил довольно распространенную ошибку. Принял чудовище за человека… чудовища очень хорошо умеют притворяться людьми, мальчик.

И сказал это некромант, глядя в глаза. Наверное, взгляд у него был таким… своеобразным, если Васька попятился, едва не натолкнувшись на Бекшеева.

Охнул.

И руку сунул в карман, правда, тотчас вытащил, сделавши вид, что там ничего-то нет, в этом кармане.

Может, и нет.

— Тут, — сказал некромант, оглядевшись. И только затем положил Софью на землю. — Смерть тут…

Это дерево не было огромным.

Бекшееву случалось видеть дубы куда более внушительные, взять хотя бы те, из императорского сада. Те массивнее. И толще. Но в остальном…

Дуб.

Мозолистый ствол слегка закручивался, словно дерево уж который год как силилось повернуться, заглянуть себе за спину. Вот и побежали по коре морщины-складки.

Ветки низкие, обвисающие под тяжестью листвы.

И та в предрассветной мути казалась какой-то… не такой. Неправильной. Бекшеев не сразу понял, в чем именно эта неправильность заключалась.

Цвет.

Листва не была зеленой.

Серой? Сизой? С потеками ржавчины? Бекшеев протянул руку и коснулся ближайшего. Неприятное ощущение…

— Не стоит, — некромант покачал головой. — Эманации смерти… очень сильны. И дерево уже меняется.

Запах.

Такой вот… неприятный. Гнили. Прелой листвы. Горького лекарства. Госпиталя. Смерти и боли. Страха. Сердце снова стучит. И стук его отзывается молоточками в голове. Быстро-быстро. И все быстрее. А на руках остается это вот, серо-ржавое, то ли плесень, то ли гниль.

Бекшеев вытирает руку о штаны.

— Капище…

— Рядом тут, — Васька запрокидывает голову. И губы его растягиваются в улыбке. И в ней много-много странного. — Но нам туда не надо… нам совсем не надо… мы пришли уже… Михеич! Эй, Михеич! А ты знаешь, что волки семьями живут? Волку без семьи никак!

И при этих словах покачнулся, но устоял на ногах некромант. Затряс головой, оглянулся, будто пытаясь понять, кто же стоит за спиной. А потом вдруг начал медленно оседать на ковер из листвы.

Рука сама потянулась к револьверу.

— На надо, господин следователь… не надо… — Васька покачал головой. — Оно ж все одно толку не будет… тут…

В Васькиной руке появился ножик.

Ножик не выглядел опасным.

Как и сам Васька.

Шутка?

Или… Бекшеев все же чего-то да не понимает? Точнее он как раз и понимает. И понял давно уже, но… поверить не мог? Не хотел? Тоже ведь случается, когда не хочешь верить. Со всеми.

— Не дуркуйте же ж… — сказал Васька с упреком. — Я ж зайца на бегу могу снять и не только зайца…

Что-то большое, тяжелое ударило в спину.

Даже не больно.

Сперва.

Только чувство неприятное, будто в спине застряло… что? Стрела. Ну да, они же установили, что… с арбалетом… кто сейчас охотится с арбалетом?

И Бекшеев попытался обернуться, дотянуться до этой вот стрелы. Поднял руку, понимая, что слишком он медленный, что… не успеет.

Ничего.

Почти.

Рука рванула ворот куртки, под которым висела белая капля амулета. Пальцы дотянулись и… удар в спину опрокинул на листья. На сизе-рыжие, подернутые то ли налетом, то ли плесенью, листья. И боль пришла-таки… боль была всеобъемлющей.

Парализующей…

— Дядь, мы его не зашибли-то до сроку? — Васька склонился и Бекшеев ощутил его пальцы на шее. — Хилый вон какой…

И кто-то иной.

Кто-то большой и сильный склонился над Бекшеевым.

— Живой. Чую, — и голос этот был знаком, пусть и изменился, выцвел, будто лишившись жизни.

Васька.

Все-таки Васька… точнее и он тоже. Многое становится понятным. Несостыковки. Разночтения… Васька… свой парень. Веселый. И славный. И сестра у него, о которой он заботится. По-своему, как умеет…

Бекшеев стиснул зубы, заставив себя лежать смирно.

Странно.

Тоже.

Слабость эта.

Да, его ранили… куда ударил арбалетный болт, Бекшеев точно не знал, но рана наверняка не смертельная. Тогда откуда эта слабость?

И…

Рядом упало тело.

— Ловко вы его… живой? Дядь, ну я ж так… я решил, что не сдюжите, а вы…

Запах.

Псины. Мокрой шерсти. Крови медвежьей… и смешно, до того смешно, что смехом впору подавится. Обманули дурака на четыре кулака…

…сознание ускользало.

— Слушай, ты точно не переборщил? Точно, а? А то ж плохо будет, если он того…

…надо было.

Надо удержаться.

— Он же ж вон, тощий какой. И вообще, думаешь, будет толк? В нем же ж силы никакой… в нем же ж… слушай, а если эта со зверюгой своей заявится? Может, надо было сразу того? Или по дороге чтобы… а то ж нехорошо. Зверюга у ней знатная… с вот такими зубищами. Нет, я там оставил подарочку, но мало ли… вдруг не займет? И припрется?

Одно не изменилось.

Васька по-прежнему был болтлив без меры.

Сознание ускользало. И не от раны… что-то другое… другое что-то… дурак… самоуверенный. И Тихоня не лучше.

Зима расстроится.

Жена бывшая тоже. Не смерти Бекшеевской, а тому, что случилась она уже после развода. Она бы вдовой, пожалуй, предпочла бы остаться, чем разведенной… и мама… мысли путались. Бекшеев честно пытался их упорядочить, но они все равно разбегались.

Вот…

— Может, все ж перевязать? — с сомнением произнес Васька. — А то еще загнется раньше времени. Слушай? А если он того, мертвый будет, то как тогда? И… а с этими чего? Баба нам на кой? У нее такие глазищи! Страсть просто! Я как глянул, так прямки весь занемел! А она еще говорила! Ты бы слыхал, что она говорила.

— Помолчи.

И Михеича голос. И чужой в то же время.

Хорошая шутка получилась.

Мог бы Бекшеев смеяться, посмеялся бы над собой, дураком.

— Так я чего? Это ж от нервов… думаешь, получится? Он магик, да только хилый… и этот вон… слыхал, чего говорил? Надо б еще… но ежели военные понаедут, то точно не выйдет.

— Не совался бы, не полезли бы.

— Я ж так… я ж просто поглядеть! А чего этот на Аньку пялился? Он же ж к ней подмигивал. И письмецо сунул. Тайком. А она не сказала! И не выкинула! И читала еще! А почему?

И не удержавшись, Васька пнул Бекшеева в бок.

Больно.

Особенно в плече. И… и боль помогает вырваться из липкой мути полусна. Хоть ненадолго. Надо… дар вызвать.

Одно к одному.

Сложить.

Если уцепиться за дар, то муть не вернется.

— Небось, собиралась его к нам привести… а он бы обманул! Позвал бы замуж и обманул бы! Верить никому нельзя. Все врут… и зачем он ей, если… Нет, я все правильно сделал…

— Терпение, — над Бекшеевым склонилась темная тень. И чьи-то пальцы, грубые, жесткие, раздвинули веки. Он бы зажмурился от света, но дар привычно отрезал лишний раздражитель. — Тебе не хватает терпения. Стоило выждать. Всегда стоит выждать.

— Уж больно случай удобный подвернулся, — теперь Васька оправдывался. — Да и хорошо получилось ведь! Хорошо! Они знатно офигели, как увидели! А этот, самый важный, и блевал… и теперь-то никто к Аньке не сунется.

Человек тяжко вздохнул и подхватил Бекшеева под мышки.

Снова стало больно.

— Погодь! Давай, я его…

— Бери второго, — Бекшеева перевалили куда-то. — Аккуратно. Всех уложить надо. И не спеши…

— Но ведь искать станут. Сам говорил, что времени почти и нет…

— Это не значит, что нужно спешить. Спешка приводит к ошибкам. У нас нет права на ошибку.

Он произносил это спокойно, безэмоционально, явно повторяя то, что было вложено в его голову. В сознание.

Рядом легло чье-то тело, грузное, навалилось, придавливая Бекшеева.

— Не… должно на этот раз! Вона, и магики, и… эта. А кто она? Глазища-то, глазища…

— Болтай меньше.

— Так я ж говорю, что оно от нервов все. Само болтается… от нервов же ж. Слушай, а если опять не получится? Хотя… чего я с тобой говорю-то… а ты славно к этому вон подошел. Раз и все… очухается, вот веселуха-то будет! Он как раз злой…

Под Васькин треп сознание-таки угасло. Почти.

Глава 43

Волчий дух

«Иные девицы, прикрываясь современностью, спешат демонстрировать ту свободу нравов, которая граничит с откровенной распущенностью. И порой, не стыдясь, не задумываясь о последствиях, в обществе ведут себя вольно, позволяя не только беседы наедине с молодыми людьми, но и даже вечерние прогулки с оными и без достойного сопровождения».

Письмо графини С. в журнал «Современникъ», посвященное нравам современной молодежи.

Анька вытерла руки о фартук и, снявши его, скомкала да обратно в телегу отправила.

— Дальше чего? — спросила она.

— Не знаю.

На самом деле, не знаю. Отпустить её не могу. Слишком все… странно. Неправильно. В участок тащить? Там мертвецы. И оцепление. Местные, от которых не укроется, куда Анну повели. И нелюбовь к ней всколыхнется с новою силой. А если мы ошиблись?

Я ошиблась?

Я уеду, а ей здесь жить.

И на сердце маятно. Неспокойно вот… от Бекшеева ни слова, ни словечка, не говоря уже о нем самом. Должен был бы вернуться уже.

— В гости пригласишь? — спрашиваю, пытаясь унять нехорошее предчувствие.

— Если пожелаешь, — она пожала плечами и отвернулась.

— Пожелаю. Поговорить…

— Знаешь, — топор, бережно обернутый в холстину, отправился в сено. Анна прикрыла его соломой. — Ты… дурная или бесстрашная? А если и вправду я убиваю?

— Рискни.

Мы с Девочкой оскалились.

— Или не только я… приведу вот тебя, а там Генрих… сидит в засаде. Он славный охотник. Был. И меня учил… охотой мы с Васькой и выживали в первое время. Да и свиньи, — Анна хлопнула по спине сонного конька. — Они тоже жрать хотят и не одну лебеду.

— Мясо? Свиньи…

Хотя… чего я удивляюсь. Едят. Еще как. С превеликим, можно сказать, удовольствием.

Отчего-то замутило…

И глаза у Анны подернулись поволокой. Воспоминания? Если и так, то не из приятных… ладно, ехать все одно надо. К Бекшееву отправились военные и Новинский с ними. Так что я там точно лишней буду.

Тела опишут.

И в мертвецкую спровадят. А я… я по своему следу пойду.

Только все одно на душе неспокойно.

— Садись, что ли, — Анна указала на телегу. — Зверь твой тоже пусть забирается, если хочет…

— Слушай, а эта скотина вообще живая? — я указала на сонную лошадь.

— Живая. Только старая очень. И да… быстро не выходит. Но машина опять сломалась, а я в них ничего не смыслю… так что только так вот.

— Нет, — я покачала головой. — Так не хочу. Я твою лошадь пришибу, из города не выбравшись. Погоди… Девочка, приглянь.

Военных рядом с участком было много.

И ко мне они отнеслись с уважением, и потому просьба моя удивления не вызвала. Выделили грузовичок, да еще и солдатика пытались впихнуть сопровождением, но я отказалась.

Самой проще.

Анна забиралась в кабину с опаской.

— Я сказала, лошадку твою пристроят…

— Сама уже озаботилась, — она села прямо и руки на коленях сложила. Глаза прикрыла. И некоторое время ехала молча, старательно не обращая внимания ни на меня, ни на Девочку, что устроилась в кабине же, благо, хоть на полу.

— Значит, не ты засунула тело в шкаф?

— Зачем мне это?! Я… я просто не знала, что делать с нею. И на кровать… там кровать уцелела. Дом… заговоренный. Не сгорел. Бабушка…

— Я верю, что это не ты. Но кто бы мог?

Кто и зачем засунул эту женщину в шкаф? Кто и зачем отправил туда же два трупа? Смысл ведь должен быть. Хоть какой-то.

Безумие, оно ведь тоже вполне логично.

А тут…

— Не знаю, — Анна покачала головой. — Честно.

— Ты говорила кому-нибудь? О том, что… забрала тело? Перенесла?

— Нет, — Анна покачала головой. — Я… я и сама не знала, что перенесу. И не собиралась даже. Я… вышла. День тяжелый был. Устала очень… я редко в лес выхожу, особенно… некогда. Работа, работа… а тут просто вот… день.

— Тяжелый.

— Да. Голова опять болела. Мутное все. Как тогда… я и вышла… и сама не заметила, как на поляне оказалась. Там, где боги… меня к ним бабушка приводила. Знакомила. И я… я села. Поговорить. Мне так нужно было поговорить хоть с кем-нибудь!

Охотно верю.

— Бабушка… она еще тогда… у нее тайна была… секрет…

— Какой?

— Она не успела. Она… сказала, что мама должна была наследницей стать, а она отказалась. Сбежала. И теперь мне придется… только что и как — не знаю. Не спрашивай даже… я не знаю! — она выкрикнула это и разом вдруг успокоившись, продолжила. — Там я и уснула. И спала… ты не представляешь, каково это, спать без кошмаров. Не умирать во сне… от голода, от того, что тебя… — рука Анны коснулась шеи. — Хотят повесить за то, в чем ты не виновата…

— Тебя хотели?

— Одна женщина, из городских… она говорила, что я… я… из тех, которые… я знаю, что в городе некоторые женщины… те, что… ну… с немцами… их потом нашли. Мертвыми. И не стали разбираться. Тогда и некому, и желания особого не было.

Я отворачиваюсь. Дорога. Если смотреть на дорогу, то можно отрешиться от этого всего дерьма.

— И боялась…

— Михеич говорил, что в приюте… тебя… обрили.

— Было такое… я поняла, что нам там не место. Люди были очень злыми. И… в лесу проще. Я собрала еще пару-тройку женщин, которым идти некуда. Старухи там или другие. Вместе дом как-то сладили. Хворост носили. Топили… кормились. Чем получалось. Охотились. Я, Васька…

Она провела рукой по голове.

— И без волос проще оказалось. Вшей травить не надо. Я Ваську долго брила…

За городом я чуть притормозила.

— Куда?

— А вот прямо, и на первом повороте налево давай.

Знакомая дорога, только Васька сегодня дальше поехал, и уже потом в лес свернул.

— Привыкла вот… так тогда… проснулась. И вижу, что дерево рухнуло. И к нему подошла. А там она лежит. Такая… такая… маленькая. Совсем. И легкая. И нехорошо показалось оставлять. Я и отнесла… в дом. И потом еще приходила… пару раз. Дверь вот поправила.

— И крышку погреба?

— Погреб? Нет, погреб не трогала. Зачем он мне? Там все одно пусто… мы там еще в первую зиму все вытащили, хотя и оставалось немного. Сперва немцы, потом крысы… но что-то да нашли.

— Вы?

— Я и Васька. Жрать-то хотелось. Летом ладно… понимаешь, я ведь сама хозяйство и не вела никогда. Если так-то, своими руками. Сперва управляющие, отец. Мама опять же. Она управляющим говорила, что делать. Я и не интересовалась. Я ведь учиться думала. Поступать. В Петербург… на медицинские курсы. Пусть дара и нет, но можно ведь и без него… мечтала, как вернусь, стану помогать людей лечить.

Она посмотрела на свои руки, обветрившиеся, покрытые прочной коростой омертвевшей кожи.

— Потом… отца не стало, но был Генрих. Он умел вести. Приглядывал… командовал. Он свиньями и занялся. У нас на скотном дворе была пара… на свое хозяйство. Вообще много чего было. И коровы, и овцы, птицы всякой. Скотники и птичники при ней… хотя, честно, смутно все, как будто и не со мной оно. Иногда даже не знаешь, вспомнилось это вот или и вправду было. Скотину почти всю сразу положили. А свиней оставили. Генрих сказал, что у его родителей тоже ферма была. Большая. Свиная. Хотя смешно… этот… который мозгокрут, он свиного мяса не ел. Только дичь. И свежую. Генрих каждый день уходил охотиться. Ну и… этот тоже иногда. Вот… а потом ни фрица, ни Генриха… ни солдат, что помогали по дому. Никого. Только я и Васька.

Она качнулась взад.

Вперед.

— Я и Васька… — повторила Анна, как заклятье. — Повезло… Васька… он к Генриху привязался очень. Еще тогда… добрый он. Подкармливал всегда. И в лес брал… на охоту. Учил. Рыбу ловить. И силки ставить… потом уже тем и выживали. Васька больше меня умел. И меня уже учил… а так-то… мне нельзя было. И маме нельзя было. Женщина не должна выходить из дома.

— Почему?

Что-то оно мне не нравится.

Совсем.

— Потому что в доме безопасно. Мужчина должен сделать так, чтобы было безопасно. Женщине и её детям… их детям. Этот… тоже всегда повторял. Очень ужины любил. Семейные. Стол. Скатерть белая. С вышивкой. Бабушкина. Я знаю, они её в деревне украли. Скатерть. И другое многое… он обычно солдатам отдавал, но скатерть была красивой… и на стол. Посуда… обязательно красивая. Ваза. Цветы. Или листья хотя бы. Генрих говорил, что ему понравится, а я делала. Мама… сидела за столом. Улыбалась. Он тоже. Иногда что-то рассказывал. Потом… потом мне тоже разрешалось садиться. Чтобы за мамой смотреть. Чтобы она ела и все такое… вот.

Те, кто носят крест, верят, что после смерти души грешников попадают в ад. Но что бывает с теми, кто уже побывал там? При жизни еще? Зачтется ли им там?

Мне всегда хотелось понять…

Не выходило.

— Ну а потом… ни его, и Генрих… сам сдался. Я говорила, что спрячу. В лесу есть места. И сам лес. А он сказал, что все равно найдут, что будут чистить и все такое… и лучше добровольно. Мы с ним пошли… сдаваться. И я знала, что его в лагере оставят. Он сказал, что сделает, чтобы оставили. Я ему вещи приносила. Теплые… те, которые от папы уцелели. И… и рассказывала… про свиней вот. Про… Васька и вовсе часто бегал. Он там своим стал. Васька… Васька умеет своим становиться.

Анна провела руками по лицу.

А пальцы дрожат.

— Когда… стало можно, мы выкупили Генриха. Его и еще других… на ферме и вправду люди требовались. Генрих сам сказал, кого можно с собой. Я еще боялась, что не разрешат. А они разрешили. И даже денег не стали требовать. Много… хватило. Вот… с Генрихом все стало проще. Он почти всю ферму на себя взял. Я вот на кухне… и торговать стала. И то в последний год, когда совсем заболел. И Васька… рад был. Кажется, он надеялся, что мы поженимся.

— А вы? — неприлично лезть к женщине с такими вопросами.

Но… ситуация не та, чтобы приличий держаться.

Вдох. И признание.

— А я… я… нет, — она мотнула головой. — Не могу… не хочу… и не могу. Просто не могу! Как… подумаю, так голова болит. Раскалывается просто.

Анна сдавила эту голову с какой-то ненавистью.

— Он смотрит… и я понимаю, что он много сделал… очень много, но голова так болит! И я лучше одна вот… буду одна… я говорила, что мог бы уйти. Выбрать… мужчин мало, и многие женщины были бы не против. Время прошло… многое… забылось… мне в спину грязь не кидают. А ему и вовсе… рады… мог бы и молодую… и всякую. Документы всегда переоформить можно. И вообще…

— Он не согласился?

— Сказал, что я слишком много думаю. Он давно уже сделал выбор. Он… упертый очень. И мне кажется, что он считает нас семьей. А мы так… мы не помогаем. Совсем…

И это её тоже мучило.

Разговор прервался, потому что дорога, к слову не самая удобная, разбитая, будто ездили по ней много и часто, выбралась из леса.

— Почти уже… это Генрих расчистил, к слову, — Анна убрала руки от головы. — Прошло… оно всегда так. Если о прошлом думать, то… начинает болеть. Я стараюсь и не думать. И самой легче, и смысла особо нет. Ничего ж не изменится?

Это она спросила с надеждой.

А я… мне не сложно подтвердить. Я ведь и сама знаю, что ничего не изменится. Там, в прошлом. Оно вообще на редкость постоянно.

— Забор надо бы поставить, хотя тут никто и не… Генрих предложил мясных бычков завести. Но тут их не продают, той, правильной породы. И в Городне тоже. В Менск ехать надобно, в газете объявление было о продаже, но написать могут всякого, а потому надо ехать и проверять, чтоб и вправду порода…

Поле.

Лес и вправду валили недавно. И из земли торчали еще низкие желтоватые пни, с которых сочилась живица. Корни их цеплялись за землю. То тут, то там высились кучи из лапника и тонких молоденьких деревец, хлыстовин лещины и прочих кустарников. Мох изрезали следы.

Там, у края, пару пней уже вывернули, выдернули, повалив на бок. Виднелась и колода с воткнутым в нее топором. По самую рукоять вошел.

— Раньше тут рожь сеяли. Или овес. Пшеница у нас не очень, хотя с отцовой помощью и её можно было… а потом земля вот… заросла.

Судя по виду, зарастала она куда дольше десяти лет.

Поле выглядело большим.

Слишком большим, чтобы с ним мог справиться один человек.

— Это потому что отец её кормил… силы лил. Долго… и вот теперь… Генрих сказал, что если в нее грабли кинуть, то они прорастут. Вот деревья и вымахали. Жаль, что я без дара… с даром было бы проще.

Анна подняла руку к носу.

— Извините. Мутит что-то… в последнее время бывает. Запах гари… такой вот… не знаю, едкий, что ли. И главное, то появляется, то исчезает.

Я потянула носом.

Нет, гарью не пахло. Бензином, пожалуй, железом.

Кровью слегка, но этот запах был привычным, почти родным запахом Анны. И… я сделала более глубокий вдох. И еще один.

— Дай, — я протянула руку, и Анна молча вложила свою.

Ладонь у нее по-детски маленькая. И не скажешь, что такой ручкой можно топор удержать. А ведь у нее получалось удерживать. И орудовать. Кожа сухая, в мелких ссадинах и трещинах, в старых мозолях. У меня самой такие же руки.

Только от этих пахнет дымом и кровью, мясом, травами.

И еще…

— Беременна? — поинтересовалась я, уж больно характерной была эта нота.

— Я? — Анна вздрогнула и уставилась на меня. — Нет… невозможно.

Да.

И Девочка, шевельнувшись, поднялась, пристроила голову на колени Анны.

— Она не укусит.

— Я не боюсь… я собаку хотела завести, но у нас не приживаются… — Анна осторожно коснулась покатого лба. И Девочка шевельнула хвостом. — Она… на меня похожа.

Да?

— Мы обе неправильные. Такие, которых люди боятся. И ненавидят. Ты же сама такая же. И понимаешь, о чем я…

Понимаю.

Как и то, что Девочка подтвердила мою догадку. Осталось понять, озвучивать ли её Анне… или… головная боль… и приступы эти.

Уверенность её.

И даже отторжение, которое она испытывает к человеку, который так много для них сделал. Может, я знаю не так и много, но тут слишком уж все хорошо складывается. Одно к одному.

— Почти уже… там, видишь?

Дорога стекала вниз с холма. И видны были поля, уже возделанные и даже зеленые, нарядные. Загоны. Свиньи в загонах… сколько их здесь? Много. В том и дело, что очень много.

И она вправду считает, что с этим богатством управляется Генрих? И Васька?

Или…

Она считает так, как ей велено.

Чтоб тебя…

— Это все за последние лет пять поставили, раньше было хуже… а теперь вот… — Анна даже привстала. — Были бы люди, я бы цех открыла… колбасы можно и дальше Бешицка возить. Еще ветчину делать. И много чего… Генрих столько рецептов знает из мяса!

Не сомневаюсь.

Я кивнула и поинтересовалась:

— Свиней ты как режешь? Здоровые же…

— Раньше Генрих занимался. У него рука хорошая. Один удар и все… еще он что-то свиньям подмешивал, они тихие становились. Васька тоже помогал… а я вот… разделывать могу. Колбасы делать тоже… кишки чистить.

Я вспомнила и вздрогнула.

Самая нудная, грязная и мерзкая работа. И пусть случалось мне помогать всего пару раз, но… ну его.

— А как слабеть стал, так и… Васька часто в городе, да и не справляется один. Сделал такую вот штуку, которая током. Раз и все, свинья отключается, он её на крюке поднимает, есть у нас такой, и вскрывает жилы.

И кровь вытекает.

— Генрих говорит, что ей совсем не больно. Что она будто засыпает и все… хотя… каждый раз приходится… я ухожу. Не могу смотреть на это все.

Дом был высоким, в два этажа. Некогда, надо думать, роскошным и нарядным. Стены его наверняка белили по весне, избавляя от следов сырости и зимних тягот. Крышу правили. А на подоконники и этот вот балкончик выносили горшки с цветами.

Моя свекровь очень любила украшать дом живыми цветами. И даже самолично поливала их.

Я стиснула зубы.

Ныне дом был сер, уныл и грязен. И эта заброшенность как-то слишком уж резко контрастировала с зеленью полей, с ухоженностью их. Даже заборы у свинарников и те были покрашены.

А дом…

Брошенный?

Нелюбимый?

И Анна смотрит на него так… так… что становится ясно. Не от отсутствия денег эта его неказистость, но от боли и нелюбви хозяйской. Для нее прошлое еще живо, пока жив этот дом. И отдала бы она его с радостью превеликой, и продала бы…

Не позволили?

Я остановила грузовик у крыльца.

— Приехали, — сказала нарочито весело. — Веди к больному…

— Что?

Она вздрогнула и посмотрела на меня с удивлением. Чуть нахмурилась.

— А вы… кто?

— Анна?

— Вы… — подняла руку. — Извините… голова так болит. Опять болит. Постоянно болит. Я… пойду.

— Иди, — согласилась я, отступая.

Никуда она не денется.

А я вот осмотрюсь. Мы осмотримся…

* * *

Дом я обошла стороной.

Не нравился он мне.

Очень.

И все же сперва я заглянула в сарай, где воняло машинным маслом и соляркой. Убедилась, что внутри сарай обыкновенно-уныл. Какие-то короба, детали, полуразобранный грузовик на подпорках из кирпичей. Тряпье. Инструменты.

В соседнем пахло животными и кровью.

Крюки.

Цепи.

Тазы вдоль стены. Чистые, блестящие даже… а люди где? Должны быть люди. Обязаны.

— Эй, есть кто живой? — крикнула я, принюхиваясь.

Людьми не пахло.

И Девочка их не чуяла.

А вот запах свиней, особенно свиного дерьма, становился ярче и резче. Свинарников была два, низкие, просевшие будто здания с крышами, крытыми дранкой. Лишенные окон, и оттого еще более уродливые. Даже беленые стены не уменьшали этого уродства.

Свиньи…

Огромные свиньи. В жизни таких не видела. Это что за порода интересно? Каждая величиной почти с лошадь, только куда как шире…

Матерая свиноматка, дремавшая у стены, подняла голову, уставившись на меня красными глазами. Хрюкнула и с трудом, но поднялась на ноги. На голос её отозвались и прочие…

По спине побежали мурашки.

Даже тот несчастный медведь показался мне вдруг понятнее, роднее и безопаснее, чем эти вот свиньи, явно измененные кем-то. Хотя… вариантов тут немного.

Ну вот почему мы с Бекшеевым вечно в какое-то дерьмо вляпываемся, а?

— Ну его, — сказала я Девочке. — Тут искать будем позже. Когда Одинцов со своей бригадой прибудет.

Дом.

Дом стоял рядом. Темный. Недобрый.

Манящий.

И я решилась.

Глава 44

Западня

«Выбрать наряд, подходящий к случаю, не так-то и просто, как сие может показаться. Не стоит уделять внимание лишь цвету платья, который, безусловно важен, но и не только он. Значение имеют длина и пышность юбки, качество и обилие отделки, оттенок кружева или же то, из чего сделаны пуговицы. Для дневных платьев стоит избегать излишнего роскошества, отдавая предпочтение простоте линий…»

Модные советы для юных особ.

В какой-то момент Бекшеев отключился. Это было вполне ожидаемо. Более того, странно, что он не отключился раньше. Боль то накатывала волной, то отступала. И слабость тоже.

Мысли…

— Упрямый, — сказал кто-то, от кого пахло зверем и гнилью. — Хорошо. Должно получиться. А теперь — спи.

И Бекшеев не смог не исполнить этот приказ. Только подумалось, что менталисты — твари редкие, а вот Бекшееву, судя по всему, на них везет.

Чтоб их всех…

Пробуждение было болезненным. И холодным. Мокрым… мокро было снизу, и эта мокрота позволяла ощутить холод, тянувшийся из-под земли. Он лежал… да, определенно, лежал.

На мокром.

В луже?

Одежда пропиталась водой и прилипла к телу. Вода была на лице. На волосах. Дождь? Дождь, это плохо… наверное… следы размоет. А их должны искать… должны бы уже.

Где он?

Память подбрасывала одну картинку за другой, наглядно демонстрируя Бекшееву, какой он идиот. Беспечный. И если умрет… что сделаешь, сам виноват.

Голова на пеньке.

Он открыл глаза. И не удивился, увидев Михеича. Только еще подумалось, что прав был Туржин… и жаль, что Бекшеев не понимал этой правоты. Если выживет, то извинится.

Если…

— Пить? — Михеич глядел без ненависти. Сидел он на корточках, чуть наклонившись, упираясь в землю костяшками пальцев. И ныне в фигуре его было больше звериного, чем человеческого. Рядом у ног лежала собака, крупная косматая и с разумным взглядом.

В нем читалось, что Бекшееву не стоит и пытаться сбежать.

Бегает он плохо.

Собаки всяко лучше.

— Пить, — согласился Бекшеев и губы облизал, собирая с них редкие капли. Дождь был мелким, даже не столько дождь, сколько морось.

— Сейчас, — Михеич сунул руку под спину и приподнял, аккуратно так. — Ты извини, княже…

Воду он дал из фляги. И пахло от нее травами.

— Н-нет.

— Не бойся, не сонные, — Михеич правильно все понял. — Это так… чтоб тело поддержать.

— Зачем? Все одно ведь убьете.

— Так-то оно так, да умереть можно по-разному. Вы ж, благородные, и смерти такой ищете… я, как воевал, нагляделся… та подлая, эта геройская. Хотя смерть — она завсегда смерть.

— Значит… вас трое?

Пил Бекшеев аккуратно, и горло с трудом пропускало даже мелкие глотки, норовя сжаться кольцом.

— Чего трое? Я да Васька…

— Нет.

— Не веришь?

— Н-не верю. П-переложи куда… мокро лежать. Еще застужусь.

Михеич засмеялся хриплым смехом.

— Славный ты, княже… на сей раз и вправду, глядишь, получится. Не кривишься, пощады не просишь… не грозишься.

— А смысл? — Бекшеев пожал плечами и поморщился. Левое полоснуло болью, напоминая, что он в общем-то ранен.

— Вот то-то и оно… — Михеич убрал флягу и, наклонившись, сунул руки в подмышки. — Погодь… руки еще не отошли? Но скоро уже… так-то давай… вот сюда, на лапнике мягче будет.

Он аккуратно, бережно даже усадил Бекшеева на кучу еловых веток. И грязь отряхнул. Оглядел. Вздохнул и, стянув тяжелую куртку, пахнущую псиной и лесом, накинул на плечи.

— Ты не хочешь убивать, — Бекшеев прикрыл глаза. — Где… остальные? Ты ведь их…

— А вона, поглянь… — он указал в сторонку.

Дуб.

Знакомый, да… другой. Тот же кривоватый перекрученный ствол, ветки, растянувшиеся по-над мхом, и подернутая то ли плесенью, то ли ржавчиной листва. Только тут с ветвей свисали люди.

Раз.

Два…

Егорка-Василек? Бекшеев не сразу его и узнал. В гимнастерке, скрученный, повешенный за ноги, Егорка-Василек казался… жертвой?

Как и двое других.

Охрана?

Сопровождение?

Незнакомы. Первый массивен и тяжел. А вот тот, напротив, худ до крайности… сколько же здесь?

Тихоня был тут же.

Живой.

К счастью.

— Жертвы. Вам нужны жертвы.

— Умный ты больно, — Михеич вздохнул и поморщился, запустивши руку в волосы. — Это не я такой, княже… жизнь такая.

— Они не оживут.

Михеич отвернулся.

— Даже если ты принесешь в жертву весь город… но ладно, ты… а Васька? Он хочет оживить мать?

— Дурой она была, — буркнул Михеич. — И тебе ж помирать скоро, а ты все никак не угомонишься.

Он потряс головой.

— Тяжко? Болит? Это наведенное. Чужое. Ты сильный и стряхнешь, если захочешь.

— Если… княже… если… сперва-то да, а там… прав он. Чего ради мне тут? Кого ради? Мыкаюсь по свету, без толку, без смысла… так-то не гляди. Не намороченный я, сам, своей волей.

В этом Бекшеев весьма сомневался.

— Так-то чутка закрыл памяти… от таких от, княже, как ты, любопытных. А теперь-то все мое… сходится. И болит. Но ничего, потерплю. Этая боль, она… она ж ничего. Пустая.

Михеич положил руку на грудь и добавил:

— Другая страшней.

— Он вам пообещал, что их можно вернуть? Или только тебе? Васька…

Память возвращалась в полном объеме. Не только слова, но и звуки, запахи…

— Он хочет спасти его, верно? Вашего… старшего? Главного? И не зазорно тебе подчиниться тому, кто твою семью убил?

— Да что ты понимаешь?!

Его рев спугнул воронов, что уже оседлали ветви дуба. Птицы явно знали, чего ждать.

— Ничего. Ты прав. Объясни. Время есть…

Голова ныла, но не сказать, чтобы сильно. Хотя… Бекшеев и так уже понял, если не все, то многое.

— Или хочешь, я расскажу?

— Попробуй…

— Вас не двое… трое. Третий — менталист. Васька рассказывал о том немце, который поселился в их доме. И от которого забеременела его матушка… он ведь родичем ему приходится, верно? Генрих? Если это его настоящее имя.

Взгляд больной.

И… нет, нельзя сказать, что Михеич находится под полным контролем, под таким, под каким был Молчун. Скорее уж здесь все тоньше.

Аккуратней.

— Но началось все… когда? Когда немцы ушли? А этот остался? Привязался к сиротам? Или возвращаться было некуда? Он ведь жил поначалу… просто жил. А потом начал убивать. Когда? Три года тому? Пять?

— А с чего ты решил, что это он? — улыбка у Михеича была кривой, а после вовсе губа дернулась, задралась, показав желтые длинные зубы. Заостренные и жуткие в своей нечеловечности. — Он вон, хворый… а я здоровый. Сильный. И лес знаю. И хожу тихо… вон, твой человек и не почуял, как подошел.

Тихоню этот факт заденет.

Если… выживет.

— Ты и сильный. И ходишь тихо… и на охоту ты ходил. Да только, уж извини, умом…

— Думаешь, я тупой?!

— Нет. Ум вовсе такая штука… неоднозначная. В лесу ты меня умнее. Приспособленней. А в городе — я. С этим-то спорить не станешь?

— Не стану, — Михеич устроился напротив, скрестивши ноги.

— Если бы ты убивал, то… легко и быстро. Как зверь. Без игры, без всего этого… антуражу.

— Антураж, — повторил Михеич красивое слово. — Ишь ты…

— И про некроманта ты бы не додумался… и уж тем более не стал бы зверя травить дурным зельем. Откуда взял?

— Был тут один, из военных… дюже любопытствовал… и к Аннушке захаживать стал. То с букетиком припрется, то с конфетами. Словеса развел… она сперва дичилась, а после слушать стала. Хотя все равно дерьмовый человечек. Мы за ним и приглядели. Поняли, чего он делает… хотели сперва сами прибрать.

— Не успели?

— Успели бы, да… там крутиться рядом с ним стали. Из тех, с кем связываться не след. Так что… как вышло, так и вышло, — Михеич потрепал собаку по загривку. — Это Васька начудил там, в деревне… все беспокоился… Анька туда гулять повадилась, а тут эти… вдруг бы наткнулась. Или они на нее. Чай, не пожалели бы.

Это да.

Женщину та четверка точно не пожалела бы.

— Но хорошо получилось… Василек вон забегал. Народец попритих разбойный, а то совсем страх потеряли…

— А тела зачем в подвал-то?

— Да… пришлось. Васька ж их положить положил… и потащил сюда. А на кой туточки покойники? Боги, чай, не свиньи мертвецов жрать…

— Свиньям, значит, скармливали.

— Когда как… Что оставалось — то и свиньям… свиньи всяких тварей жрать способны. Чем больше жрут, тем жирнее становятся. Васька думал и этих-то тоже к свиньям, стало быть. Да чутка подпростыл, слег. А уж как поднялся, там и выяснилось, что крысы их поели… ну и побрезговал. И тащить далече опять же.

— А… остальных? Тела в шкафу… зачем в шкаф?

— Да кто ж его разберет? Говорю ж. Молодой. И дури хватает… может, весело ему с того. Может, игра понравилась.

— Игра?

— Для него — игра. Молодой же, — в третий раз повторил Михеич. — Ему все забава… вот и устроил вам представленьице. Ты, княже, не о том беспокоишься. Отдохнул бы… тебе круг начинать.

— Некромант не согласится.

— Согласится. Тут же ж как, — Михеич наклонился. Близко-близко. Так, что в лицо пахнуло гнилью и болотной водой. — Главное попросить правильно. К людям ведь как? К людям подход надобен… к каждому свой.

— К тебе вон нашли. И к Ваське… хотя с ним просто, да? Он его вырастил. Отца заменил.

— Стал, — спокойно поправил Михеич. — Он стал Ваське отцом. Наставником. Научил всему, что знал.

— Убивать?

— И это тоже… мир — штука опасная.

Бекшеев прикрыл глаза.

— Что, княже, наговорился?

— Ты ведь сомневаешься.

— Я?

— Ты. Сомневаешься, а потому сидишь тут со мной… разговоры разговариваешь. Убеждаешь себя, что все-то делаешь верно. Что они того стоят. Твоя жена? Дочки? Что если вернутся, то остальное будет неважно. Только они ведь не вернутся… некромант… да, силен. Был. Когда-то. А теперь он с силой своей совладать не способный…

— Это ничего… этому мы поможем…

— Как?

— А вот поглянь… — Бекшеева развернули. А потом и вовсе рывком подняли на ноги. — Тише, княже, я придержу… ты иди, иди… видишь? Это её место…

Чье?

Женщины, чье лицо было вырезано у корней дуба. А может, и не вырезано. Может, корни эти сплелись, срослись друг с другом хитрым способом, создавая иллюзию портрета…

Барельефа…

Женщины.

Щеки её покрыты тем же налетом. Губы блестят, смазанные чем-то красным… хотя, кажется, Бекшеев точно знал, чем именно. Глаза закрыты. А волосы змеями поднимаются к ветвям дуба.

— Кто это?

— Хозяйкой Смерти её именуют те, кто истинное имя сказать не способен. В её руках души. Она их собирает, как собирает жизни.

По спине пополз холодок. А может, просто вода, за шиворотом собравшаяся, потекла.

— Он сам её нашел… а значит, пустила она.

Ноги чуть дрожали. И не связали их, верно, здраво рассудив, что бежать Бекшеев не станет. И вправду, куда ему… хорошо, что с остальными не повесили.

— Она тут издревле была, с незапамятных времен… берегла людей, а они про нее позабыли. Отвернулись. Другим стали кланяться. Она и обиделась. И забрала всех. А теперь ничего, теперь-то я понял. И все переменится… станет, как должно.

— Она не вернет их. Это просто идол.

Пощечина была хлесткой. И голова запрокинулась, губы треснули, а по подбородку побежала ниточка свежей крови.

Но в голове прояснилось еще больше.

— Не оскорбляй её, княже, — сказал Михеич. Он не был зол, скорее уж показал, чего не стоит делать.

Бекшеев с трудом поднял руку, чтобы вытереть кровь. Но пару капель упали в землю. И показалось, что ветви этого, мертвого древа, шелохнулись.

Показалось.

Ветер.

И воображение. А еще слабость эта вот.

— Чем ты меня… это ведь не арбалетный болт. Арбалетным было бы больнее… если под лопатку. Что-то… артефакты?

— Артефакты, мартефакты… что дали, тем и стрельнул… живой же ж? Вот видишь.

Живой. Пока. А лицо женщины сделано столь тщательно, что кажется, будто она вот-вот глаза откроет. И посмотрит на Бекшеева внимательным взглядом.

Может, даже упрекнет, что попался так глупо.

И ладно бы сам…

Тихоня вот теперь пострадает. Зима… Зима ведь не отступится, сунется… и что тогда? Надо было предположить, что он не один, Охотник.

Столько покойников — это слишком много для одного человека. И смерти разные… слишком.

И все… чего ради?

Безумие?

Нет, они с самого начала ошиблись. Точнее ошибся он, Бекшеев… никакого безумия. Один лишь четкий выверенный план, о котором Михеич не расскажет. Тот, кто придумал эту игру, он слишком умен, чтобы делиться с исполнителями.

А значит…

Надо подождать.

И Бекшеев попытался усесться ровнее. Тело так и норовило завалиться на бок.

— Эх ты ж, — Михеич подхватил его за плечо. — Вот же ж… глядишь на тебя, княже, и кажется, что соплей перешибить можно. А в глаза ежели, то хорошо… даже сейчас упертый… и значит, понравится… она любит таких вот, которые злые. Упертые. Любит… и отзовется.

Он выдохнул, добавив тише:

— Теперь — всенепременно отзовется.

Глава 45

Волчица

«Стоит запомнить, что обязанности хорошей хозяйки состоят не только в том, чтобы отдать указания прислуге. Та, что желает заботиться о доме своем по-настоящему, всегда проверяет, как сделана работа. Начищено ли серебро. Вытерта ли пыль. Расставлен ли фарфор. Сменены ли ночные наволочки на подушках дневными [16] , и многое, многое иное»

«Советы юной хозяйке»

Пусто.

Первое ощущение, что и здесь пусто.

Сумрачно.

Стекла темные затянуты пылью и грязью. Ощущение, что не мыли их лет пять минимум, а то и больше. Пыль же на полу… клубками.

Ощущение заброшенности.

Воздух затхлый, застоявшийся. И в нем отдельные запахи воспринимаются резко. Я чешу нос и останавливаюсь, позволяя себе привыкнуть. И к сумраку, и к запахам.

К месту.

Ковер врос в пол. И сам пол неразличим почти под слоем грязи. Здесь и засохшие черные следы сапог, и дорожки песка, на которых отпечаталась чья-то босая нога. Сухие листья. Труха. Перья какие-то. Дорожка черных капель.

Безумие.

Все это место кричало о чьем-то безумии.

Я иду.

Заглядываю на кухню, где также пусто. Плита в жиру. А вот огромная туша холодильного агрегата сияет натертым хромом. На столе возвышаются башни грязных тарелок, и тут же, к ножке притулился старый казан. Из темного варева торчит ручка черпака. Я зачерпываю.

Пахнет…

Как кровяная колбаса, и еще травами. Трав здесь много. Они лежат на широких подоконниках, в пустых коробках, в каких-то ящиках. Пучки трав свисают с потолка. И прикрывают затертые бока печи. Не белили её давно.

А еще в доме холодно.

И не так, как бывает в старых домах, когда холод идет от каменных стен. Нет, нынешний — иного свойства. От этого холода и я дрожу мелко и часто. Зубы стучат, перестукиваются.

Чтоб их…

Я заглядываю в холодильник… надо будет себе такой поставить. Чтобы коробом, а не отдельной комнатой. И не удержавшись, принюхиваюсь к дверце.

Фыркаю.

Пахнет волчьей травой.

А внутри — мясо. Свежее, красное… в тазу, аккуратно прикрытый полотенчиком, ком печенки. Чьей… не хочу думать.

Надо…

Девочка ворчит. А откуда-то сверху доносится музыка. Такой перелив колокольчиков, который манит, зовет проверить, кто же там играет.

Я вытащила револьвер.

Отступить?

Отправиться к Новинскому? Взять подкрепление, оцепить этот дом, и ферму, и… нахрен все. Тогда я точно опоздаю.

Уже опоздала, возможно.

Наверх.

Пыли больше. И запахи… запахи потерянные когда-то давно. Тени чужого счастья. Выцветшая фотография в рамке. Мужчина с усиками, красивая женщина и несколько девочек в белых кружевных платьицах. Анну почти и не узнать.

Снова женщина…

Он любил её, если заказал отдельный портрет.

И не один. На следующем она с дочерями и младенцем, которого держит на руках. Васька? Улыбается… и не знает, что счастья осталось на один вдох.

Так бывает.

Наверное, это даже хорошо. Я… не хотела бы знать. Честно… если бы нельзя было ничего изменить, то не хотела бы…

Анна сидит в гостиной. Когда-то комната была роскошной по местным меркам. И рояль имелся. Или это пианино? Я так и не научилась их различать. Да и… какая по сути разница?

Главное, что когда-то наверняка женщина садилась за черный этот инструмент и играла… или не она? Если она из наших, то вряд ли умела. Меня вот пытались научить, потом уже, когда я стала княгиней, да не вышло. Сказали, что поздно.

Пальцы утратили гибкость.

И вовсе таланта нет. А у нее был? Я бы представила её за этим вот то ли роялем, то ли пианиной, и чтобы девочки рядом, сидят и чинно слушают. А может, сидели и слушали родители? Вместе, на той софе у окна, на которой устроилась Анна. Сидит и держит в руках музыкальную шкатулку.

Красивую.

И крутит ручку. А потом отпускает, и тогда балерина в ярко-голубом платьице начинает кружиться, вертеться, дразнить танцем.

— Анна? — я говорю очень тихо. Но меня не слышат. — Анна…

Она там, в прошлом.

Где была жива мама. И отец. Где у них была бричка. И на ней они отправлялись в город. И по рынку гуляли. И она, наверное, покупала себе леденцы или засахаренные орехи, и ленты, бусины, все то, что кажется таким необходимо-волшебным в детстве.

— Ань, нам пора, — Васька появляется из-за второй двери. — А ты еще не оделась? Я ж говорил, что сегодня тебе не надо никуда ездить.

— Почему?

Васька видит меня.

И… не пугается. Не смущается. Он плечами пожимает, объясняя:

— Потому что у нее сегодня свадьба. А она вот не готова. Поможете? Одеть надо.

— Где Бекшеев?

— Там, — Васька кивает головой. — В лесу остался… у Михеича в гостях.

— Врешь?

— Можете проверить… хотя… какая теперь. Без меня вы их все одно не найдете. Так что сами выбирайте.

— А не боишься?

— Чего?

— Что я тебе шею сверну?

Васька фыркает, а потом трясет головой, будто я смешное что-то сказала.

— Не-а, — он скалится. И зубы у него острые, волчьи. — Тогда ж вы их точно не найдете… а вам надобно. Вы ж себе не простите потом…

Вот… поганец.

— А если не убью… но вот пальцы ломать буду? Один за другим? Шкуру сниму… с живого когда, это больно… еще чего. Я ведь умею.

И в глаза смотрю, чтобы понял, что и вправду умею. Васька взгляд выдерживает, разве что слегка щурится.

— Не-а. Не выйдут. Я ж… забуду тогда. Он сказал, — и пальцем в голову тычет. — Знал… сделал такое, что если силой, то и забуду… и ломай, хоть совсем изломайся.

Нет, точно поганец!

— Ань, Анька! — его крик заставляет Анну вздрогнуть и она едва не роняет шкатулку. А потому кривится, лицо её приобретает какое-то детское, обиженное выражение, и кажется, что она того и гляди разревется. — Ань, я тебе платье купил! Из Городни заказал! Красивое… помнишь?

— Михеич тебе помогал?

— Волки, они стаями живут, — сказал Васька и отошел к шкафу, из которого вытащил платье. Моя свекровь назвала бы его безвкусным — слишком пышное, чересчур кружевное, да еще и бусинами расшито щедро, теми, которые перламутровые, под жемчуг. — Вы уже определитесь. Или убивайте, или помогайте.

— Мне кажется, она не слишком хочет замуж.

— Упертая. Я ж ей говорил, говорил, что лучше Генриха она никого не найдет… а не слушает. Женщина должна слушать мужчину. И знать свое место, — Васька произнес это с полной убежденностью.

А я… промолчала.

И платье взяла.

Ткань блестящая, но дешевая. Надо же, что-то у меня с тех времен осталось. Вроде способности определять качество ткани. Эта — на один раз. Тонка. И сыплется, надо полагать, со страшной силой.

Впрочем, кто надевает свадебное платье дважды?

— Так значит, стая?

— В одиночку волк долго не протянет. А стая… они ведь такие… волки… даже лучше людей, — Васька принялся стягивать с Анны старый свитер. — И руки грязные, вся изгваздалась… постриглась опять же ж. Вот на кой? Волки, они семьей живут. И заботятся. Детишек растят вместе. И те, что подрастают, помогают беречь малых. И старых тоже…

— Мне казалось, старых прогоняют.

— Нет. Не всегда. Часто напротив. Сколько волк может, столько и живет. А те, что охотятся, ему мясо приносят. Даже когда у него зубы выпадать начинают. Они мясо глотают, и в животе оно у них переваривается немного, а потом куски отрыгивают, щенкам совсем разваренное, а вот кому больному, так почти и целое будет…[17]

Под свитером Анны обнаружилась грязная нательная рубашка.

— Давай… платье сюда, — велел Васька.

— На это?

— Ай, все одно времени нема… так вот, волки и лес чистят. Они ж не просто зверя на охоте берут, они слабых да больных бьют. Когда зверя в лесу с избытком, то это тоже лесу не на пользу.[18]

— Стало быть, вы волки?

Анна нисколько не сопротивлялась. Напротив, она окончательно утратила интерес к происходящему. А вот Васька крутился, вертелся, силясь натянуть на сестру платье. И в юбках путался.

Что ж, я помогла.

Мне не жаль.

— А то нет… среди людей тоже всякой погани много. Теперь от меньше. Скажи, что я не прав?

— Ты не прав, — сказала я. — Ты судить взялся, а…

— Права не имею? А кто имеет? Шапка? Великое начальство. Или судья наш, может? Так он не дальше Шапки ушел. Ага… вона, он за деньги любого оправдает, ежели чего… и постановление выдаст, чтоб с аресту выпустили честного человека. В Городне, не знаю, может, получше, но туда ж доехать-то надо…

— Шапку — ты?

— Я, — не стал отнекиваться Васька. — И солдатика того… двоих. Один мне без интересу, а вот второго я притащил… в подарок другу.

Охренеть.

Надеюсь, меня от подобных подарков и подобных друзей боги избавят.

Васька оправил юбки.

— Красивая, — сказал он, отступивши. — Правда?

Врать я никогда не умела. И в белом этом платье, слишком большом для худого тела её, Анна казалась странной. И страшной.

— Еще бы накрасить… ты умеешь?

— Нет.

— И волосы эти… я ей говорил, чтоб не стригла, говорил, а она… упрямая.

Взгляд Анны устремлен в стену.

Она вряд ли вовсе понимает, что происходит.

Васька поправил съехавший рукав. Вздохнул.

— Большое. Померить бы, да сюрпризу не вышло б… я вроде старые мерил, а все одно…

— Он ей в голову залез, твой друг. Верно?

— Да что ты понимаешь?!

— Ничего. Разве что это насилие. И она уже на грани. Посмотри.

Васька хмурится.

— Я люблю её! Я все делаю для нее!

— А её ты хоть раз спросил?

— Генрих о нас заботился! Всегда! Помогал! И спасал! Он мог бы уйти, но он остался… он… он ради неё брата убил!

Анна вздрогнула.

— Тише, тише, — засуетился Васька и отошел, наклонился, вытащив откуда-то из-за низенькой софы коробку. — Она нервничает. Ей нельзя нервничать.

— И поэтому твой дружок правит ей мозги. А хочешь кое-что скажу? Нельзя просто взять и залезть человеку в голову. Точнее можно, но чтобы без последствий — нельзя. Она чуяла, что что-то не так. Поэтому и сторонилась твоего дружка. Вроде бы вы пели про благодарность, а её выворачивало от одного его прикосновения. Так?

— Это пройдет, — Васька вытащил из коробки что-то, на первый взгляд показавшееся мне дохлым котором или пучком шерсти. Встряхнул, разгладил пальцами.

Парик?

Его он и попытался нахлобучить на стриженую голову сестры.

— Не выйдет так, — сказала я, чувствуя одно желание — свернуть этому поганцу голову. Нельзя. Терпение и еще раз терпение. — В театре парики приклеивают. Специальным клеем.

— Да? — он искренне удивился.

Поглядел на Анну.

— А фату как? Она к волосьям крепится…

— Можно без фаты.

— Какая свадьба, если невеста без фаты? Я ведь для нее хочу! Чтоб она была счастлива!

— Послушай…

А ведь эта его зацикленность столь же ненормальна, как и безразличие Анны.

Ненавижу менталистов.

— Ты ведь не в храм её поведешь, так? А в лес? А туда в этом вот не ходят. Не принято.

— Да?

— Я ведь тоже из язычников… тебе ведь Михеич говорил?

— Ага… сказал, что с тобой ухо востро надо.

И не удивлена. Нисколько.

— Так вот, у нас невест тоже наряжали, но не в белое. Белый — это цвет савана. Смерти. Ты же не хочешь, чтобы Анна умерла.

Закушенная губа.

И сомнения. Он ведь так готовился, так старался. И платье, верю охотно, выбирал тщательно. Может, даже выписывал… откуда деньги? Так денег у него хватает.

— И что делать?

— Ничего. Есть другие платья? Скажем… мамы вашей?

Нашлись.

Этот дом был стар, он бережно хранил свои секреты и сокровища. И из очередного шкафа они выпали пыльным ворохом. Чихнула Анна, оглянулась, уставилась на свои руки и снова замерла, ими завороженная.

— Снимай, — велела я Ваське, перебирая платья.

Этот дом знавал разные времена. И когда-то он был богат, а потому и на наряды хозяйка не скупилась. Скользкий шелк, настоящий, индийский, которому годы — не помеха. Парча. И простенький с виду ситец, впрочем, украшенный шитьем и перламутровыми пуговицами.

— Это, — я вытаскиваю из общей кучи платье ярко-красного, что ягоды калины, цвета. — Красный — цвет радости…

Радостью горели глаза Васьки.

Сколько он их держит… и Молчун вспоминается, который все же пытался вырваться из липкого плена чужого разума. Но воздействие ведь разным бывает.

И Молчуна просто ломали.

Как ломали и Анну, превратив в живую куклу. Стирали память раз за разом, прятали в этом доме-клетке, выпуская лишь на рынок, в иллюзию настоящей жизни. Да и то… как вообще решился выпускать?

Или…

Кому-то надо было показываться. Поначалу Анну сопровождали, создавали для всех определенный образ, который и отпугивал, и не вызывал желания узнать больше. И постепенно привыкли все. Затем, конечно, болезнь взяла свое, а нарушать заведенный порядок гребаный менталист не рискнул. Разум — хрупкая штука. И когда он на грани, любая мелочь может его разрушить.

Я ведь пыталась разобраться.

Тогда, после Дальнего.

— Красное…

— Красный — цвет радости.

И еще крови, которая обязательно прольется.

Я присела на колени перед Анной, попыталась поймать взгляд её. Ускользал.

— Аннушка, — я погладила её по руке. — Надо платьице сменить. Беленькое вымазалось.

— Да?

— Да…

Это было красивым. Пусть ныне подобные фасоны и не в моде, но все одно. Из переливчатой тафты, строгого прямого крою, оно село на Анну, как будто для нее и шилось.

— Видишь, — говорю Ваське.

Он хмурится. Недоволен.

— А белое потом наденете… если решите в церковь пойти. Да и сам подумай, как ей в этом, длинном, и по лесу. Нам же по лесу придется?

— Ага, — он платье погладил. — Вот… он тоже говорит, что я пустоголовый и не думаю. Но я ж как лучше хотел! Чтобы праздник! Чтобы нарядно!

— Праздник, — подтвердила я. — Еще какой… идем, что ли?

И Анну за руку взяла.

Без нее эта свадьба не состоится. А мне нужно на нее попасть.

Глава 46

Забереги

«На высоком уровне прошел первый Московский кинофестиваль, под патронажем Её императорского Высочества Ольги. Никогда еще старая столица не видела такое множество гостей из числа великих режиссеров, известных актеров и актрис. В конкурсной программе представлены более 30 картин…» [19]

«Вестникъ»

Бекшеев четко уловил момент, когда на поляне появился чужак.

Захотелось обернуться. И желание было сильным настолько, что Бекшеев поддался ему.

Генрих.

Зима рассказывала о нем.

Еще сказала, что он слишком болен, чтобы убивать кого-то… ошибка. Им казалось, что убийца один. А они вот вместе. И этот высокий. Худой. Кожа желтая, болезненная, благо, пока он валялся, совсем рассвело. И видно окрест неплохо.

Желтая кожа — это не про чахотку, это печень отказывает.

Печень к чахотке отношения не имеет. А вот то, как он руку держит, чуть вывернув, прижимая к боку, как идет, чуть прихрамывая, косолапя, говорит о том, что кости повреждены. Все-таки туберкулез?[20] Тоже случается. И да, оружие Генрих не удержит.

Но ему самому и не за чем.

Взгляд…

Бекшееву еще подумалось, что не зря люди боятся магов. Не в суевериях дело, не в косности, а в страхе, что кто-то вроде этого полумертвого немца может взять и просто забраться тебе в голову.

Давить.

Заставлять согнуться в поклоне.

Но Бекшеев выдержал. И не согнулся. Наверное, это было неразумно, точнее наверняка неразумно, но… он выдержал.

— Сильный, — сказал Генрих с чувством глубокого удовлетворения. — А с виду и не скажешь. Сейчас точно получится.

— Оживить мертвецов?

— Дать шанс живым, — он ответил спокойно. А вот Михеич застыл с полусогнутой спиной. И во взгляде его, обращенном на Генриха, читалось то же обожание, что и во взгляде собак, глядящих на самого Михеича.

Менталисты.

В Думе как-то поднимали инициативный проект, согласно которому дар менталиста подлежал частичной блокировке или ограничению. И Бекшееву казалось это неправильным, несправедливым, ведь человек не виноват, что Господь наградил его таким вот даром.

Да и как же равенство?

Конституция?

И государственные гарантии прав?

А теперь вот… у менталиста глаза тоже желтизной отливают. И оскал волчий совершенно.

— Он верит… — тихо произнес Бекшеев.

Взгляд он выдержал. И менталист, моргнув, оскалился.

— Верит, что его дочери вернутся. Что ты их вернешь.

— Не я.

— Это ведь невозможно.

Молчание.

Для этого некромант и нужен? И Софья… они используют Софью, чтобы заставить некроманта… что? Открыть врата в мир мертвых? Обратиться к древней языческой богине, которая держит души ушедших? Нормальный человек сразу поймет, сколь безумен этот план.

Нормальный.

Нормальных здесь не было.

— Чего вы ждете? — поинтересовался Бекшеев.

— Невесту, — менталист взмахом руки отпустил или отогнал Михеича. Когда его зацепил? Он ведь в сознании, этот косматый мужик звероватого вида. И вполне отдает себе отчет в происходящем. А значит, меняли его долго, исподволь, превращая… в кого?

— Объяснишь? Раз уж время есть.

— Монолог злодея? Это пошлость.

— Ты хорошо говоришь по-русски.

— Я русский. По крови. Когда-то давно наши предки вынуждены были покинуть эти земли…

Генрих прикрыл глаза.

— Ты умираешь.

— Скажи мне то, чего я не знаю.

— Ты… надеешься, что обманешь смерть?

Пожатие плечами. И насмешка. Часть игры. Осторожнее… он опытный охотник. И эта игра нужна совсем не для того, чтобы занять себя. Он ловит Бекшеева на его желание знать.

На азарт.

На… дар?

— Просчитать вероятность? — поинтересовался Бекшеев. — Того, что твой план дерьмо?

— Мне казалось, князья не выражаются подобным образом.

— С кем поведешься… — Бекшеев развел руками и шею потер. Затекла. Хотя вот тело ощущается, что уже неплохо. — Компания у меня в последнее время была такая… своеобразная. К слову, ты потом бежать собрался? Дальше здесь оставаться опасно. Вычислят. Если не уже… военные, конечно, не особо умны, зато их много. И лес прочешут мелкой гребенкой.

Генрих поморщился. Ему не понравилось упоминание военных.

— Хотя кому, как не тебе, тропы знать… перейдешь на ту сторону. Прихватишь с собой деньги, благо, есть запас… кстати, почему товар не стал брать? Мальчишка ведь доложился тебе о той четверке? И тела притащил… куда-то сюда?

— Бестолковый щенок. Он не понимает…

— Расскажи.

Это прозвучало правильно. Просьбой. И Генрих кивнул. Правда, сперва вытащил из нагрудного кармана часы, круглые и на цепочке. Старинные. Крышка их была украшена гербом, смутно знакомым, поближе бы рассмотреть.

Но не позволят.

Вздох.

И тихое:

— Мой наставник… мой наставник и брат… был последним из рода… из некогда великого славного рода, корни которого уходят в вечность, — желтоватые пальцы обхватили часы, сжали, будто желая раздавить. — Издревле… был обычай… порядок… правило…

Вдох.

И выдох.

— Мне выпала великая честь — служить роду. Это не просто служба… мы росли вместе. День за днем, час за часом. Я видел, как раскрывается его дар. Великий, равного которому не было… отец учил его, а он учил меня.

— И оттачивал на тебе свое мастерство?

— Это часть пути.

— Что за путь?

— Рода. Крови. Не перебивай, — Генрих провел пальцами по расколотому циферблату. Трещина была тонкой, едва заметной. — Твои вялые попытки воздействия… это даже не смешно.

— Это скорее любопытство.

— Ты и близко не менталист. Но ладно… наш отец отдал много сил, чтобы вырастить нас достойно… он вывел нас на первую охоту. Он помог одолеть добычу…

— Человека?

— Ублюдка, приговоренного к смерти. У него был и нож, и револьвер, и три часа свободы, чтобы уйти. У брата — лишь дар… и он одержал победу. В двенадцать лет!

— А тебе было сколько?

— Сейчас ты испытываешь отвращение. Восемь.

— Это нормально.

— Для обывателей. Или для тех, кто привык прикрывать нормальностью собственные слабость и никчемность. Для черни, возомнившей, будто она и вправду равна…

А его задевает это.

До сих пор.

— Но да, мы вкусили человеческую плоть, и с ней обрели истинную силу. Мы принесли дар семейному древу. И боги благословили нас…

— И часто вы потом… охотились?

— Отнюдь. Это не развлечение. Это… ритуал. И жертва должна быть достойна…

— Из меня хреновая жертва, — предупредил Бекшеев. — Я далеко не уйду.

Усмешка.

И… да, Бекшеев останется здесь. А вот играть в игру станут с… кем? С Васильком? С Тихоней?

— Когда-то давно, наш далекий предок, одолев великана Огаха, вырвал сердце его и разделил со своей дружиной, как после разделил и печень, и мозг. И тогда-то каждый воин, присягнувший предку, обрел великую силу… и открыл в себе дар. Разный…

— Твой брат и наставник мертв. Мы нашли кости… неподалеку. Голову только не нашли.

— Я её забрал. Когда убил его.

— За…

Бекшеев осекся.

И поморщился. Ментальная пощечина была легкой, но весьма чувствительной. Его не хотели убить, скорее обозначить, что не все вопросы стоит произносить вслух.

— Он стал слаб. И безумен. Я просто поступил так, как должен был. Во славу рода.

Наверное, не стошнило лишь усилием воли.

— Война… — Бекшеев сумел продолжить, чем заслужил одобрительный кивок. А ведь и разговор этот, который якобы идет, чтобы время занять, нужен для иного.

Его оценивают.

Разглядывают.

Решают, достоин ли он… стать жертвой?

— Война все изменила, — удалось протолкнуть ком слюны и не подавиться. — Верно? Вы… отправились воевать. Твой брат…

— Наставник. В первую очередь наставник. Он никогда не позволял мне забыть это. Но да. Он. Я. И отец. Наш род никогда не избегал сражений.

— И отец… его убили?

— Нет. Он сам выбрал себе путь… чести. Но это было потом. Позже. Война началась. И мы оказались здесь. В этом городке, который почему-то командование сочло стратегически значимым… глухое скучное место. Но охота была неплохой. Брат часто выходил. Я… оставался.

— Он влюбился?

— Брат? Нет, это не любовь. Скорее уж ему посчастливилось отыскать подходящую женщину. Тебе ли не знать, что не каждая способна принять истинную силу. Невесту брату искали давно, долго… не находили. А тут… он просто развлекался, когда эта женщина забеременела.

На свое несчастье.

— И брат решил, что она вполне способна родить ребенка. Она ведь родила других…

— Которых вы убили.

— Не всех. Но младенцы ему были не нужны, да и те, которые постоянно ноют, требуют внимания. Любой псарь скажет, что из помета надо выбрать двух-трех щенков посмышленей, и ими заниматься…

— Значит, они для тебя щенки?

Бекшеев произнес это чуть громче, чем стоило.

— Не надо, — покачал головой Генрих. — Этот мужик все одно не услышит. Василия здесь нет. Да и место он свое знает. И то, что должен делать.

— Как ты?

— Да. Я думал, что ребенку, если он родится, нужен будет кто-то, кто… поможет. Родной. Близкой крови… близкая кровь дает хорошую силу. Потом. Когда приходит время. Никогда не бывает лишней… я думал, мы вернемся. Домой. Я, брат. Его ребенок… этот вот мальчик.

— Девочка?

— Девочка… тогда она нужна была, чтобы помогать женщине.

Поэтому и уцелела.

— Что… пошло не так?

— Плод, — спокойно отозвался Генрих. — Он был нежизнеспособен. Я видел это по животу женщины. Да и воздействие, под которым она находилось, не было полезно. Я говорил ему. Но без воздействия женщина начинала кричать и пыталась причинить себе вред. Пришлось… выбирать. А брат мой чем дальше, тем сильнее уверялся, что должен остаться. Он решил, что эта непонятная женщина — его семья. И её дочь. И мальчонка… он начал видеть в нем сына!

— А ты не мог этого допустить?

— Я первым его нашел! Он всегда любил забирать то, что принадлежало мне. У ученика ведь не может быть ничего, чем бы он не мог поделиться с наставником. И я терпел. Пока он был в силе и в праве. Он стал слаб… и я сделал то, что должен был сделать давно, но поздно…

— Убил брата своего?

— Охота… он решил, что силы его уходят потому, что нет подходящей дичи. И позвал меня… думал, что он охотится. Только… охота тем и хороша, что никогда не знаешь, кто станет охотником.

И два безумца ушли в лес.

Вернулся лишь один.

— Я забрал его жизнь. И его дар.

— Голову?

— Мозг. Для ритуала нужен мозг. А остальное так… но какая охота, если ты не способен вкусить плоть жертвы?

Наверное, все-таки Бекшеев никогда не привыкнет к тому, что у безумия может быть тысяча лиц. Или даже больше.

— Но и он был силен. Он ранил меня… я вернулся… я лежал и горел в лихорадке. Я думал, что умру, и был готов предстать пред родом и богами.

— Но выжил.

— Выжил… девочка вытащила меня. И мальчишка. Доказал, что ему можно верить. А потом эта женщина стала рожать. Мучилась, мучилась… я извлек ребенка из чрева её.

— И… что с ним стало?

— Чудовище, — сказал Генрих, скривившись. — С раздутой головой и лицом старика, без рук, со сросшимися ногами… такому незачем было жить.

И не стоит спрашивать, родился ли этот несчастный ребенок живым или же… не стоит. Бекшеев и не будет. Порой ему кажется, что он и без того знает слишком уж много.

— Уйти ты не смог.

— Я понял, что это не имеет смысла… пробираться по лесам. Эти я уже знал, но там, дальше? Да и что ждало меня? Мы слушали радио… императорские войска перешли границу. Я думал дождаться капитуляции и вернуться вместе с пленными. Но после капитуляции отца обвинили во многих преступлениях… имя рода оказалось запятнано.

А Бекшеев друг узнал-таки герб.

— Гертвиги, — произнес он. — Гертвиги-людоеды…

— Вот от вас, князь, не ожидал такого. Ладно, чернь, у них вечно привычка раздавать прозвища. Но вы-то — человек образованный.

— Ваш отец организовывал лагеря смерти.

— Концентрационные лагеря, — поправили его. — И задачи у них были самые разнообразные… да, в том числе ликвидация того, что можно смело назвать человеческим мусором. Все эти… нищие, убогие, больные, повисающие мертвым грузом на шее государства. Тянущие силы из здоровых, лишающие их и их потомство шансов…

А это его задело.

По-настоящему.

— Оглянитесь, их с каждым годом становится все больше! Люди разумные не спешат приводить детей в мир, тогда как всякая шваль, пьянь и погань только и умеет, что плодиться… а мир конечен. И ресурс его конечен. И программа государственного контроля над рождаемостью — это единственное, что позволит стране… любой стране удержаться на краю пропасти!

Генрих оборвал речь на полуслове.

Обернулся.

— Кажется, наша история так и останется… недосказанной.

— Ничего страшного. Я уже и так понял основное…

Девочка выбралась на поляну первой.

Увидела менталиста.

Оскалилась.

И, жалобно поскуливая, растянулась на листьях.

— Тварь. Хорошая тварь… твари куда чувствительней людей. И в целом живые существа, — Генрих вытянул руку, чтобы коснуться Девочки, но она, до того лежавшая смирно, отозвалась на прикосновение низким утробным рыком. Словно предупреждая, что, если и не спешит перервать ему глотку, то лишь из остатков терпения. И не стоит его испытывать.

И Генрих внял.

— Мы вот! — Васька вывалился следующим, шумный и веселый.

Незнакомый.

В черной, явно с чужого плеча, форме. Та была слишком велика, пусть Васька и старался, стягивал китель ремнем, рукава вон подшил, но все одно форма смотрелась нелепо.

И Генрих поморщился.

Форма была частью спектакля, о которой его не предупредили? И если так, то отнюдь не все он контролирует.

— Анька, ты посмотри только, посмотри…

Женщина, которую он вел, была явно не в себе. Взгляд её рассеянный блуждал, на губах застыла улыбка. И лицо её гляделось маской.

Она и шла-то, одно рукой опираясь на Ваську, другой — вцепившись в Зиму.

И Бекшеев выдохнул.

Ни наручников.

Ни… пут.

А потом вдохнул, потому что понял — бежать не станет. И не в наручниках дело. Просто… не оставит она. И не позволят. У Васьки револьвер.

Ножи.

Михеич не безоружен. Но даже не в них дело. Менталисту револьвер не нужен. Такому — точно не нужен.

— Бекшеев, Бекшеев, — покачала головой Зима. — Вот… почему ты вечно норовишь вляпаться, а?

— Извини, — он понял, что и сам улыбается. — Я не нарочно. Как-то оно… само выходит, что ли.

Генрих вяло хлопнул, изображая аплодисменты.

— Что ж, — сказал он. — Все на месте… в таком случае, полагаю, стоит начать… надеюсь, вы не собираетесь мешать?

— Что вы, — Зима отмахнулась. — Зачем… я так… поприсутствовать. Посмотреть. Понять, как оно… у людей-то… а то ведь…

— Я оружие забрал! — поспешил встрять Васька и, вытащив из кобуры знакомый револьвер, продемонстрировал его. — Вот! И эта… можно, я первым, а? Можно?

— Погоди, — оборвал его Генрих.

Он подошел к Зиме. Медленно ступал, тяжело, подволакивая ногу. И лицо его худое исказилось, и показалось, что вот сейчас оно вовсе переменится, утрачивая всякое сходство с человеческим, что проступит сквозь него иная гримаса.

— Оружие — это ведь ерунда, правда? — Генрих произнес это очень тихо, глядя в глаза Зиме. — Ты и без оружия убить способна…

— Такого, как ты?

— Как я… другого… мага… но ты же понимаешь, что если умру я, умрут и они…

Это он про Михеича?

Ваську, который от нетерпения подпрыгивал на месте.

Про… женщину?

— Они все одно умрут, — Зима пожала плечами. — Сами ли, по статье пойдут, если вдруг не сразу… может, если сами, то и вариант не худший.

— И она?

Женщина стояла, вцепившись в руку Зимы. И улыбалась счастливо-безумной улыбкой.

— Она ведь с твоей точки зрения не виновата… — Генрих коснулся лица. — Ни в чем… и такой интересный выбор, правда? Спасти тех, кто дорог, но загубить одну невинную душу…

— Две, — Зима погладила пальцы, что лежали на её руке. — Твоими стараниями, надо полагать…

Приподнятая бровь.

И… радость?

Искренняя? Гордость даже. Явная. Распирающая просто.

— Надо же, — Зима чуть склонила голову. — Ну да, конечно… ты же знал. В отличие от нее. И когда бы ты её обрадовал? Хотя…

— Лишние знания — лишние печали.

Генрих наклонился, заглянув в пустые глаза женщины. И осторожно, нежно поцеловал её в лоб.

— Зато я теперь понимаю его…

— Кого?

— Брата… только у меня, в отличие от него, все получится… обязательно получится.

Бекшеев промолчал.

Глава 47

Метели

«Пантеон языческих богов столь велик и многообразен, что по сей день нет единого мнения о том, кого же из них считать главным. Если на одних землях язычники поклоняются Даждьбогу, то на других могут нести жертвы Перуну или даже Волоху. Порой во главе становится Макошь или иная, в прочих случаях, слабая богиня. Бытует мнение, что во многом главенство определяется нуждами отдельно взятой общины…»

«Современное язычество Империи», научная работа академика Шаевского.

От чужого безумия пахнет болезнью.

И запах этот острый, едкий. Он не оставляет шансов безумцу, пусть бы самому ему кажется, что времени еще много, но нет, смерть не обмануть.

Она не за спиной.

Она в нем.

В желтой набрякшей коже. В желтых белках глаз, которые налились этой вот желтизной так, что даже веки теперь не смыкаются полностью. Она в желтоватых сосудах, что поднялись из глубин, поползли под кожей тела. Она… всюду.

И там, внутри тела.

Она дышит, глубоко, с клекотом и сипеним в разодранных легких. И она же порождает мелкую дрожь в пальцах. Но сам человек искренне верит, что времени у него еще много, что он успеет… что?

Что-то важное.

У всех есть что-то такое, бесконечно важное, что нельзя ни отложить, ни бросить.

А я… я бы могла свернуть ему шею. Наверное. Нет, его воля… да, ощущалась. Этаким ошейником, что заставил Девочку смирно лежать, пусть бы она тоже с немалой радостью вцепилась бы в глотку наглецу. Но я — не она. И этот ошейник разорвала бы. Легко?

Нет. Но, пожалуй, шанс был бы. Но я…

Жду.

Чего-то.

Сама не знаю, чего. Ответов? Так ли они нужны на самом-то деле? Все здесь… даже больше.

— Надеюсь, ты понимаешь, — он решается заговорить. — Бить буду не по тебе. Я не воюю с женщинами, но…

Бекшеев ментального удара не выдержит.

— Возьми меня за руку, — теперь его сила направлена на Анну. И та подчиняется. Я вижу, что не сразу. Она смотрит на него, губы кривятся и кажется, что женщина того и гляди заплачет. Но нет, вот она послушно протягивает пальцы.

Делает шаг к нему.

— Ты всегда была хорошей девочкой… красивой девочкой.

Девочкой, которой он влез в голову, напрочь заморочив.

Я подхожу к Бекшееву, отмечаю, что выглядит он на диво погано, хотя, конечно, жив — уже радость. Все-таки своей смертью мы не помрем. И знак вон подает, чтобы не лезла.

— Чего ждем-то? — интересуюсь, устраиваясь рядом. За нами следят.

Васька… поганец.

И Михеич.

От кого не ожидала… зато многое понятно становится. И странно только, что раньше не сообразили. Хотя кто ж знал, что ненормальные могут сбиваться в стаи?

То-то и оно.

— Понятия не имею, — также спокойно отвечает Бекшеев. — Полагаю, момента, когда станут уговаривать некроманта открыть путь мертвым.

— А…

Про безумцев, стало быть, не ошиблась.

Но теперь понятно, чем Михеича зацепили. Вот только мертвым мертвыми бы и оставаться. И некромант это наверняка понимает.

А вот остальные?

Нет, Михеич — точно нет. Слишком много он отдал ради шанса. Точнее того, в чем шанс видит. И не отступится. Убьет еще столько же. Три раза по столько же… и главное, что понимаю.

Его.

Я бы…

Нет, тогда я и не знала, что мертвецов можно вернуть. К счастью. Потом… потом видела. В том числе и мертвецов. И многое из того, что хотела бы забыть.

— Софья? — уточнила я, хотя ответ знала.

И поморщилась.

Не стоило её тянуть сюда. Надо было отправить куда… не знаю, на побережье морское свежим воздухом дышать, в гости Медведю… да хоть на Дальний, лишь бы подальше.

А я вот.

Опять. Все повторяется. И даже не смешно.

— Здесь должна быть, — Бекшеев поддерживал одной рукой другую.

Ранили?

— Все здесь. Вон, висят…

Висят.

Это я тоже увидела. И Егорку-Василька, и Тихоню. И каких-то других людей… словно плоды диковинные. Но и дерево непростое.

И снова многое становится понятным.

Только…

Молчу, потому что Бекшеев осторожно сжимает пальцы. А Васька подпрыгивает опять.

— Солнце вон! Солнце вон уже где! Пора уже… пора…

— Тихо, — Генрих выпускает руку Анны. — Ты слишком нетерпелив. Но… ты прав. Пора. Приведи…

* * *

Его не привели — принесли.

И верно. Спящий некромант, он как-то безопаснее бодрствующего.

Кстати, довольно забавно. Михеич — мужик здоровый, но и Ярополк не мелкий. Так что… я не сдержала улыбки.

— Весело, да? — Ваську переполняло желание сделать что-то, поэтому он не удержался и пнул меня. Вот… поганец мелкий.

А ведь человеком казался.

С чудовищами всегда так. Если не приглядываться, все они на людей похожи.

— Мне казалось, что вы занимались воспитанием юноши, — не удержался Бекшеев. И судя по всему, упрек был воспринят.

Генрих поморщился и резко сказал.

— Отойди!

— А чего она…

— Чернь, княже, всегда остается чернью. Даже если в воспитание вложить всю душу.

Васька обиделся и засопел. Причем злым взглядом он буравил отчего-то меня, хотя уж я-то при чем?

— Но я накажу мальчика.

— Я…

— Замолчи!

Резкий окрик. И Васька вжимает голову в плечи, а ненависти в его взгляде становится столько, что еще немного и не удержит. А ведь тоже непонятно. Почему он ненавидит меня?

Или…

Ненавидеть Генриха ему не позволено, а чувство никуда не делось. И нужен объект, чтобы выплеснуть? Этак я и до Бекшеевского понимания убогих безумцев дойду.

— Просыпайтесь, — Генрих склонился над некромантом и надавил пальцами на глаза. Не самый приятный способ разбудить человека. Нет, может, у некромантов оно как-то иначе, но…

Михеич подал плашку, Генрих опустил в нее пальцы и красная черта пролегла через лоб Ярополка.

И вторая — перпендикулярная ей, прямо над бровями. Завиток на левой щеке. На правой. А к запаху крови примешивается другой… такой гнилой, но знакомый, манящий, пробуждающий в душе дурные воспоминания.

— У них…

— Зелье, — спокойно ответил Бекшеев. — Или груз был больше и нам оставили половину, или они знали где хранится запас. Второе — вернее.

— Заткнитесь!

Бекшеев чуть прикрыл глаза. И провалился. Его тело обмякло и начало заваливаться набок. Я подставила плечо, а потом просто плюнула на всю эту братию, обняла и осторожно уложила. Рукава мокрые. Вся одежда насквозь… и сейчас, конечно, не зима, но все одно… и запах крови этой.

К тому же он ранен.

— Что с ним? — Васька тотчас подскочил, чтобы ткнуть в Бекшеева палкой. Попытался, но палку я перехватила и не отказала себе в удовольствии ткнуть уже Ваську.

— Я тебя…

— Угомонись!

— А она…

— Угомонись, — это Генрих произнес так, что и у меня руки онемели. Васька насупился и отступил. А главное, на собственной шкуре ощутила, до чего сильная падла нам попалась. Васька сделал всего два шага. Замер, всем видом показывая, что следит за нами.

— Что с ним? — Генрих закончил создавать рисунок, а затем, вставив тонкую палочку в зубы некроманта, разжал их.

— Дар сработал. Он… не совсем его контролирует. Наверное, набрался критический объем информации, вот дар и сработал.

Кивок. Объяснение его устроило. А я еще подумала, что поздновато как-то. Набрался. Этот вот критический объем. Что ему бы пораньше набраться, что…

И что свернуть Генриху шею — самое разумное, что я могу сделать…

Успею ли?

— Ты давал ему? — уточнил Генрих у Михеича.

— Да, господин. Как вы и велели. Дважды. Один раз сразу, второй — как свело… он сможет? Теперь сможет? — и столько надежды в этом вопросе.

И он верит.

Знает ответ.

И потому, за верой этой, знанием, не видит кривой усмешки Генриха.

— Конечно… сможет. Ярополк? Вас ведь так зовут… не стоит меня бояться. Я хочу вам помочь. Да, пока вы лишены возможности шевелиться… говорить… но это исключительно ради вашего собственного блага. И нашей безопасности.

Во второе верю куда охотнее.

Благо.

Как же… срать ему… хотя все одно не до конца понятно. И почему Бекшеев запретил вмешиваться? Нет… я понимаю, что опасно и все такое. Но он же сейчас доведет парня до безумия. И врата мертвых — это не шутка. В таком месте они действительно могут открыться.

Тогда…

Я поежилась.

Не хочу проверять, насколько правдивы байки о некромантах.

А Бекшеев дышит ровнее, глаза открывает и едва заметно качает головой. Нельзя? Не лезть? Почему? Потому что может умереть Анна? Может. И да, нехорошо получится, но… если Ярополк не справится, то умрет не только Анна.

Мы вот тоже.

И Тихоня.

Люди, которых приготовили… это дерево долго поили кровью, пытаясь дозваться до той, которая когда-то была хозяйкой в нынешних местах.

Что я знаю?

Мало знаю. Я ведь не интересовалась богами, но… память вываливает очередной пыльный сундук, все содержимое и наголову.

Не к месту.

Не вовремя. Но куда от нее денешься-то?

…сестра замолкает и замирает, глядя куда-то за спину. А я даже вздыхаю с облегчением. Вот сколько можно болтать-то? И главное, без умолку, о всякой ерунде… свадьба у нее скоро.

Ага.

Через год еще и то если будет, потому как даже сватов не засылали, а что отец договориться обещался… во мне оживают обида и ревность. Почему все ей? И мама её хвалит, а когда на меня глядит, то только хмурится да вздыхает.

Я ж не виновата, что усидеть не могу на одном месте.

Что скучно мне шерсть чесать.

Или прясть.

Или ткать… и домашняя работа, она ж тоска смертная. А свадьба… он, может, сестру вообще не любит. И на нее не глядит. А на меня так очень даже. И я знаю, что я лучше! Красивей… а тут слушать это, что ей там расшить еще надо для приданого, ну сил никаких не хватает.

И потому ужас на лице сестры я не сразу вижу.

А увидев, оборачиваюсь.

— Чего?

Из рук её выскальзывают листья щавеля, который мы перебираем. Еще одна нудная работа. И я хмурюсь. В самом деле, чего? Старуха?

Незнакомая.

Но и что с того? Обыкновенная старуха… правда, наряд странный, грязно-белое платье, расшитое белой же нитью. Кто такое носит? И юбки тоже белые, и платок, которым старуха прикрыла волосы. И клюка резная её белой краской покрыта.

Стоит.

На нас пялится. Глаза её белым-белы… да она ж слепая.

— Вам помочь, бабушка? — говорю, и отпускает странный страх, душу сдавивший. И понимание приходит: женщина, небось, из тех, что по дорогам ходят, милостыню просят. Вот и заблудилась. — Водицы принести? Или молочка?

Сестрица дергает за рукав, что-то шипит, да я отмахиваюсь.

Чего она вдруг?

Она сама-то подобрее меня будет. И к странникам выносила, что хлеб, что молоко. А тут вот прям сжалась вся.

— Водицы, — голос у старухи низкий тяжелый. И пробирает до самых костей. — Коль не побоишься…

Я пожимаю плечами. Не боюсь. Ножик откладываю, которым хвостики у листьев щавеля обрезала, и иду в дом. Выношу воды в старой кружке и держу, помогаю напиться, потому что руки у старухи тоненькие, что веточки.

А она пьет неспешно.

И смотрит.

Слепая вот… а смотрит. А допив, кивает.

— Спасибо, дитя, — говорит мне.

— Вот, — я протягиваю ей платок свой, недовышитый с завернутым куском хлеба. Платок все одно не получился, а мамины полотенца еще сохнут, да и не похвалит, если отдам. Хлеба-то не жаль, но как она его понесет-то? В руках ни сумы, ни котомки. — Возьмите… не побрезгуйте. Сама пекла.

Это вырывается невольно. Но старуха берет. И кивает.

Главное, что не ложь это, я и вправду сама хлеб пекла. Под маминым присмотром, она все чаяла, что научит бестолковую меня чему-то, но хлеб так себе получился.

Ладно, это мягко говоря.

Старуха смотрит странно так… потом касается вдруг моего лба. И голова идет кругом. Вдруг на мгновенье глохну и слепну, и теряюсь, но не успеваю испугаться.

— Сколько ж в тебе всякого понамешано… но нет, не её дитя. Иное, — старухин голос доносится сквозь толщу тишины. — Что ж… за дар отдариться надобно.

Она наклоняется.

И дует.

— Коль встретишься с нею снова, то не бойся… помнит добро… люди забывают, а боги помнят…

Она говорит что-то еще, и меня сковывают холод и ужас. Ужас и… я прихожу себя от надрывного воя сестрицы.

— Ты… чего? — я с трудом разлепляю губы. И она замолкает. А потом вскакивает и убегает с визгом… дура. Нет, она хорошая, но все одно дура…

Я опускаюсь на табуреточку. Гора листьев щавеля, который предстоит перебрать, никуда не делась, да и…

— Не трожь! — возвращается сестрица. — Не смей! Иди вон… к речке вон иди!

И толкает. А за ней прежде этакой щедрости, отпустить меня к речке, когда работать надобно, не водилось.

— Ты чего?

— Все попортишь! Ты кому хлеба дала… на вот, на, — мне в руку пихают старую кружку. — Уноси! И домой… я родителям расскажу!

Нашла чем удивить.

— Чего опять не так?

— Ты… ты на нашу голову! Теперь… что будет, ой что будет… это ж она!

— Кто?

Сестрица воровато озирается и наклоняется ближе, но так, чтоб меня не коснуться ненароком.

— Это её… её жрица! Смерти…

Тогда-то и я пугаюсь. Самую малость.

— Могла бы с собой увести, если бы глянулась… — и в голосе сестрицы слышится запоздалое сожаление. Она, наверное, думает, что вариант-то не из худших. Потом спохватывается. Небось, если б меня в жрицы забрали, то и ей замуж было бы выйти непросто, побоялись бы связываться.

Но…

Вечером вернулись родители. И сестрица долго обстоятельно рассказывала про мои прегрешения. Матушка вздыхала, отец хмурился. Странно, но ругать меня не стали. А вот в баню отвели, хотя до банного дня еще прилично времени оставалось. И матушка с тремя женщинами долго парила, пока с меня шкура не слезла. А больше никто ничего не сказал.

Правильно.

Лучше не поминать лишний раз, но…

Мне вдруг вспомнился тот холод. И прикосновение. И глаза, которые то ли слепые, то ли наоборот, зрячие, ибо зрят они сокрытое от обычных людей.

Страх.

И… и может, я выжила благодаря тому куску хлеба? Нет, знаю, что старуха могла бы войти в любой дом, и не нашлось бы человека, что решился бы встать на пути. И за стол бы села. И поставили бы перед ней все-то, что только есть в доме… правда, после выкинули бы и еду, и посуду, и стол, и лавки. А может, и пол бы переслали, смерть от порога отваживая.

Это мне сестрица после высказала.

А я еще подумала, что, может, потому она и не заходила никуда… теперь я в этом уверена совершенно.

Только…

Холод знакомый.

По спине.

И тихо вдруг становится. Очень тихо…

— Мора… Морана… Морена… дева белоглазая… — мой голос вплетается в эту тишину. — Её боятся. И боги, и люди… боги тоже смертны…

— Слушай мой голос… только мой голос… я скажу, что ты должен делать.

Смешной человек. Он и вправду думает, что получится обмануть бога? Нет, наверное, он не на то надеется… а на что?

И Бекшеев тоже.

Он-то почему…

Не знаю.

— Пей… вот так… понемногу… пей. Я помогу тебе. А ты поможешь нам… это особое место. Здесь все пахнет смертью… я не верю в ваших богов, они бессильны.

Зря.

Хотя… иным богам безразлично, верят в них или нет.

— Но само это место… оно собрало много жизни, много смерти. Это ведь именно то, что тебе нужно. Ты только слушай, слушай…

Мы вместе слушаем.

Странное состояние, когда голова кругом. И я вижу, я слышу… все вижу и слышу. Голова Ярополка запрокидывается, закатываются глаза и изо рта вырывается хриплый стон.

Словно ворон…

Ворон ворону…

И вороны откликаются. Их много собралось. Они ждут пира, который для них устраивали не единожды…

Безумие.

И в нем, передо мной встают бельмяные белые глаза.

— Ты не её дочь, но добрая девочка… добрая… бестолковая только. Это пройдет, — руки у старухи вовсе не ледяные, а очень даже теплые. — Жалостливая. И сердечко есть… как бы от боли не разорвалось. Но ничего, глядишь, и выдюжишь. А станет совсем тяжко, то вот тебе… подарочек.

Я вдыхаю обжигающее ледяное крошево метели.

И давлюсь им.

А еще — кашлем. Но крошево остается там, внутри меня-ребенка. И я знаю, что придет час, я… что? Что-то смогу. Чуть большее, чем могут обычные люди.

Только… как понять, что час пришел?

Глава 48

Токовище

«Предубеждение, которое общество испытывает по отношению к людям, наделенным темною силой, на наш взгляд обусловлено во многом ощущениями, которые сила эта вызывает. Те, кому случалось иметь дело с некромантами, описывают эти ощущения одинаково — холод, подспудный страх, совершенно иррациональной природы, желание спрятаться или вовсе бежать. При том, что ни наличие своего дара, ни личная храбрость, ни возраст, ни иные достоинства никак не сказываются на ощущениях. Более того, многие одаренные отмечают, что темная сила действует подавляюще на их собственную, снижая эффективность ответного воздействия, а порой и вовсе разрушая конструкты и заклятья подобно тому, как ржа разрушает железо. Впрочем, следует отметить, что данное свойство темного дара наукой не подтверждено, а потому…».

«Размышления о сути темного дара», «Магический еженедельник»

Дар.

Дар — та еще погань.

Собирает информацию по кусочку, по осколочку… елочная игрушка. Зима, грядущее Рождество… любимый праздник, как и суета. Елка в бальной зале, которая огромная невероятно. И сердце замирает от восторга. А еще короба с игрушками, которые приносят лакеи.

Но только приносят.

Украшают елку матушка, братья и он тоже. Бекшееву нравится вытаскивать игрушки из ячеек, убирать мягкую ветошь, которой они обложены и подавать…

Только в какой-то момент огромный шар, разрисованный снежинками, выскальзывает из рук и падает, разлетается на осколки. Это… это страшно.

Больно.

Обидно.

И Бекшеев почти готов разрыдаться, но он уже большой. Стыдно плакать. Осколки сметают, а он, глядя на них, повторяет.

— Я соберу… я соберу его… склею.

Вот и дар также. Все пытается собрать, склеить воедино разноцветные осколки-осколочки…

Люди.

Пропавшие. Их много. Слишком много. Два списка, но и те не полные, потому что наверняка есть и те, кто просто тихо исчез. Приехал и растворился в местных лесах. Сколько их? Не известно. Но убивать такое количество… какой смысл?

Не убивать.

Использовать.

И дар подтверждает, что прав Бекшеев… все складывается. Осколки-осколочки… зелье… лабораторию закрыли, как сказал Новинский. И скорее всего, что он прав.

Закрыли.

Но вот…

Связь? Между Генрихом и ученым… учеными… как его в лагере проглядели? Или… постарался? Укрыл дар? Для сильного менталиста возможно, особенно, если сканирование проводилось стандартными методами. Но понять, что в лагере происходит, должен был бы.

Потом…

Зыбкое поле предположений, однако зелье и дар.

Дар и зелье.

Хватило бы сил у Генриха держать дюжину-другую работников? Скорее даже рабов… поначалу — да… затем… никто ничего не понял?

Или…

Шапошников что-то такое знал. О работниках должен был бы догадаться, на поверхности же несоответствие, но… и ему память зачистили? Или скорее, что вероятнее, дали взятку. Поэтому и дела о пропавших он заводил неохотно.

Одно с другим мешается.

А потом что-то происходит… что-то такое, нарушающее равновесие.

Давнее…

Что именно?

Буря и падение ольхи?

Или раскрытие лаборатории? Интерес безопасников? Столкновение с Васильком, который… не знал? Забыл? Память зачистить непросто, но вот сместить фокус внимание, сделать важное неважным — почему бы и нет? Но рано или поздно Василек додумался бы до того, где искать своих людей… странно, что он до сих пор… или он как раз и не в деле был?

Шапошников взял ферму под себя?

Не допросишь. Жаль… но дар упрямо стыкует куски-осколки.

Ферма сама по себе, свиньи, мясо — это не то, что заинтересует честного вора. А Шапошников — дело другое. Он не побрезговал бы продать «защиту». Сам Шапошников… вот с ним наверняка работали напрямую. Он получал свою долю, о чем-то помнил, о чем-то нет, что тоже объяснимо. Главное, система все же находилась в равновесии.

А потом…

Что все-таки случилось? Или ответ очевиден?

Болезнь?

Бледность.

Желтизна кожи.

Чахотка? В том и дело, что одаренным она не то, чтобы неопасна, скорее уж у организма одаренного ресурсов больше. И шансов вылечиться тоже.

Но болезнь была. И пошла в кости. Или была, но вовсе не чахотка.

Вдох.

Выдох… и для лечения… что нужно? Деньги? Деньги как раз и имелись. И те, что зарабатывала ферма. И те, которые они отняли у контрабандистов. Их хватило бы уехать. А они оставались.

Держались.

Упрямо.

Будто… место это что-то да значило.

Шарик… шарик сияет, переливается, но все еще не становится целым.

Михеич.

Хозяин леса. Когда зацепили? Наверняка, не сразу. Сперва он был бы зол. Тихоня вот точно не подпустил бы к себе чужака. Немца. И Михеич тоже не подпускал бы… первое время. А потом?

Встреча за встречей.

Разговор ни о чем.

Пара фраз, которыми перебрасываются знакомые, пусть не друзья, но люди, которые волей судьбы снова и снова сталкиваются. Помощь… простая, пустяковая даже, но помогающая перевести человека из числа недругов в число тех, кому ты позволяешь помогать.

У менталистов есть свои приемы. Те, что и силы не требуют, или требуют, но совсем капли.

Чем больше к тебе расположен человек, тем легче на него воздействовать.

Кажется, так.

И ключ подобрать. К Михеичу подобрали. Внушили, что он может вернуть тех, кто ему дорог.

Жена.

Дочери. Матушка. Сестры.

Мертвые не возвращаются? Это если не открыть правильный путь. А чтобы открыть… что он сделает ради шанса? Очевидно — все.

— Эй, а он того… отойдет, кажись, — Васькин голос полон удивления и возмущения, словно бы смертью своей внезапной он, Бекшеев, нарушит какие-то очень важные Васькины планы.

Засранец мелкий.

Хотя…

Шансов у него не было.

— Руки убери, пока я их тебе не оторвала, — лениво произносит Зима.

И надо сосредоточиться. Вернуться. Дар, как обычно, очнулся не вовремя.

…люди.

…люди должны уцелеть… Генрих не стал бы убивать всех, потому что, что бы он ни задумал, это связано с фермой и девушкой.

И болезнью.

Возвращение резкое, как нырок из ледяной воды. И Бекшеев делает вдох, спеша наполнить легкие воздухом, а те ноют, рвутся… шарик не сложился? Это пока. Основное он понял.

Некромант.

Стоит, покачивается… Софья? Тут же. Правильно. Им нужен рычаг влияния. Менталист на многое способен, но сила у некромантов очень своеобразная, тут и передавить нельзя, и не выпустить. Михеич держит её легко, будто весу в Софье нет. А вот Генрих стоит перед некромантом. Рядом с ним он кажется еще более неказистым.

Тщедушным.

Вдох.

Выдох.

И…

— Скажи, — тихо произносит Зима. — Что у тебя есть план?

— Почти, — губы не слушаются, да и немота знакома. — Там… люди. На ферме… быть должны.

— Какие это люди, — Васька, что трется рядом, слышит. И фыркает. И смеется так, весело-весело. — Это совсем не люди, так… скотина, только двуногая.

— Я ему шею сверну, — Зима прикрывает глаза. — Потом. Работники?

И очевидно, что с самого начала они должны были обратить внимание… втроем невозможно управиться с фермой. С большой фермой.

— Кому-то надо… — Васька наклоняется и смотрит. И в глазах его видна тень безумия. — Я тебя убью… потом. И съем твою печень.

— Зачем? — угроза не пугает. Ни Бекшеева, ни Зиму.

Мертвым, если так-то все равно, будет кто есть их печень или воздержится.

— Силу заберу. В печени вся сила, — это было сказано с убежденностью. — И в мозгах.

— Это он тебе сказал?

Генрих занят.

Он пытается достучаться до разума некроманта. Что-то объясняет, уговаривает, только взгляд у Ярополка плывет. Зельем накачали? Судя по всему.

— Я сам. Когда впервые попробовал, понял, что такого вкусного мяса никогда не ел, — Васькина улыбка стала шире, а безумие — заметнее. — Человечина ни с чем не сравнится. Вам не понять…

К счастью, и вправду не понять.

Некромант смотрит.

Прямо.

И руку поднимает. Его сила прокатывается по поляне, черной волной, холодом мертвенным. Тленом… а потом Бекшеев ловит взгляд Ярополка.

План?

План был, кажется, не только у Бекшеева. И едва заметный кивок тому подтверждение.

— Ух… — Васька и тот поежился, хотя, кажется, нисколько не испугался. — Пробирает… а как в мертвецкой, так обычный дядечка. Здоровый и занудный… я к нему заглядывал. Думал, что по-хорошему…

— Василий, — голос Генриха заставил отвлечься. — Ты снова увлекся.

— Да я…

Васька почти разогнулся, когда Бекшеев произнес:

— Он забрал жизнь своего брата. И его дар, так? Может, пришла твоя пора?

Васька вздрогнул.

Едва заметно.

И значит, думал…

С безумием всегда так. Сложно удержать его в себе.

И осознав, что мысли его не остались незамеченными, Васька злится. Его глаза наливаются краснотой, а потом он, наклонившись, произносит:

— Твоего человека я убью первым.

Твою ж…

Он идет к дереву с людьми. И ноги проваливаются в прелые листья, которые тут лежат глубоким ковром. Запах крови, старой и новой, становится резче, яснее. И беспокоятся, переговариваются хриплыми голосами вороны. Они знают, что скоро, совсем скоро начнется пир.

— Бекшеев… — Зима пихает его в бок. — Если ты не скажешь, чего делать, я сама что-нибудь придумаю. И хрена с два тебе это понравится.

— Ничего, — он поворачивается к Зиме. — Ничего не надо делать.

Потому что у некроманта темная сила.

И пахнет она тленом.

И постепенно окружает, окутывает поляну и людей… и сила эта тягуча, густа. Её так много, что в ней почти не разобрать оттенков. Тому, кто никогда не имел дела с некромантами прежде.

Тому…

Васька почти доходит.

Он останавливается, глядя наверх… и в руках появляется нож. Он нарочито не спешит, играет, зная, что на него смотрят. Ему безумно нравится эта вот прилюдность.

И сама игра.

Безумно.

Хорошее слово. Четко суть отражает.

Вот он толкает одно тело… второе и третье… и смеется.

— Василий! — жесткий окрик нисколько не трогает его.

Некроманты…

Некромантов не любят.

Опасаются.

Некроманты, они стоят на границе живых и мертвых. И почему-то бытует мнение, что к мертвым ближе. Некроманты способны сотворить проклятье.

Выпустить тьму.

Они — воплощенный ужас, только… это не совсем правда. У их силы, дара, как и у любого иного, множество граней. И восприятие они искажают.

А что до мертвецов…

Живые страшнее.

— Раз, два, три…

— Василий! — этот окрик резче. Злее. И… менталист теряет контроль? Нет, еще не теряет. Но уже близок к тому. А Васька сильнее толкает ближайшее тело, и то чуть отклоняется в сторону.

В другую.

Закручивается.

Смех.

— Васе нельзя поднимать тяжести, — голос Анны взрезает серый туман, что поднимается по-над поляной. — Вася еще маленький…

Это первые слова, которые она произносит и вдруг встряхивается, выпадая из привычного своего забвения. Анна крутит головой, она явно растеряна и не понимает, где находится.

Как оказалась в этом месте.

— Аннушка, дорогая… — Генрих пытается удержать её руку, но женщина отталкивает его и падает сама, на листья, ничком. Она лежит, разевая рот широко, не способная больше произнести ни слова. И тьма снова накатывает волной.

Накрывает.

И в этой тьме раздается пронзительный тонкий женский крик. За ним уходят, теряются иные звуки.

— Анна…

Васька, резко обернувшись, делает шаг назад. И задевает плечом висящего Тихоню. И этого прикосновения хватает, чтобы лопнула подточенная тленом веревка. Он падает глухо, мешком, чтобы тотчас перекатиться, стряхивая остатки пут.

Васька успевает развернуться.

Мелькает серебряная полоса ножа. Васька бьет наотмашь и все-таки оскальзывается и сам падает на ковер из листьев. Темная сила душна. И тьма продолжает выползать, затапливая поляну. Она поднимается белесым туманом, стылым, тяжелым. Бекшеев видел хроники.

Он даже знает, что будет дальше.

Некроманты… опасны.

Именно тем и опасны, что способны стереть границу между миром живых и мертвых. А этот еще… не удержит. В том и беда, что не удержит. Он стоит, виновато улыбаясь, и чуть пожимает плечами: мол, так уж вышло.

Извините.

И от душной тьмы становится невозможно дышать.

Кричит женщина. Так же протяжно на одной ноте, и голос её пробивается сквозь муть и зыбь.

— Вставай, — Зима не дожидается ответа. Она встает и тянет Бекшеева за собой. — Потом… я тебя сама убью, поганца… надо было…

— Выходи! — Васькин голос прорывается сквозь крик. — Выходи, я тебя… все равно достану! Я сильнее! Я лучше… а ты беги! Беги-беги! Поиграем!

И мальчишка захлебывается смехом.

— Хочешь так? Охота? Пусть будет охота… я сумею, я…

— Василий!

— Иди на хрен! Задолбал!

Дар некроманта опасен еще и тем, что тьма есть в каждом. И она откликается на зов старшей сестры, норовит выбраться, выползти из закутков грешной души.

Шепчет.

Даже Бекшееву шепчет. Но слушать нельзя. Этот шепот сводит с ума, а заодно заглушает другие голоса.

Например, разума.

Зима рядом, покачивается, озирается слепо.

— Мама? — в её голосе удивление. — Мама, ты откуда взялась…

Бекшеев успевает схватить за руку.

— Это не она…

Зима оборачивается. И лицо её искажает гримаса. И кажется, что сейчас вот она руку оттолкнет, ударит. Но она справляется. Делает вдох. И выдох.

— Конечно, — голос её почти нормален. — Я понимаю, что мама умерла… Но она все равно здесь. Ты не видишь?

— Нет.

— А Молчуна… вот стоит. Там. Посмотри!

Бекшеев поворачивается. Но… ничего. Кроме тумана. Тот становится плотным. И крик женщины, наконец, обрывается, сменяясь шепотом.

— Мама, мамочка… мамочка…

— Вот и свиделись, — этот голос тоже знаком. — Брат… признаю, ты все-таки переиграл меня.

Глава 49

Старший в стае

«К числу так называемых Старых или же Исконных родов относятся те, чьи имена записаны в Бархатную книгу, а родовод исчисляется сотнями лет, зачастую восходя к Рёрику или иным известным личностям того времени. Весьма часто основанию рода способствовало обретение первопредком силы, что происходило самыми разными способами, но всегда было сопряжено с опасностью или божественным благословением. Нельзя сказать, что этакая историческая давность вовсе не дает никаких преимуществ, как о том пишут некоторые скептики…»

«Наследование силы на примере некоторых отдельно взятых родов», «Магический вестникъ»

Мертвецы.

Сколько их… и выходит, что некромант открыл врата? Или она, та, что стоит на страже миров, снизошла? Отворила? Зачем?

Белый туман стелется, ластится к ногам.

Он пахнет… всем и сразу. Войной и пеплом. Кровью и хлебом. Домом, такой родной позабытый запах, составленный из множества других. И от него, этого запаха, на глаза наворачиваются слезы.

Я глотаю.

Нюхаю.

Смотрю.

Я… надо что-то делать. И нельзя делать ничего. В тумане мертвых легко потеряться. А потому я держу Бекшеева за руку. Или это он держит меня. Это уже и не важно. Туман густой, но постепенно глаза привыкают, а может, просто этот, чужой мир, принимает нас.

И я вижу…

Молчун улыбается. Он выглядит таким… спокойным.

— Прости, — шепчу. — Что… не увидела. Не заметила. Не помогла.

Никто из нас.

Мы были там, на Дальнем, вместе. В почетной ссылке, которую полагали жизнью. И варились в собственном дерьме, слишком гордые, чтобы попросить о помощи, слишком слабые, чтобы выбраться самим. Тонули бы и дальше.

А Молчун улыбается.

И качает головой. Он не зол, нет… он… зачем пришел? Попрощаться?

А мама…

И сестра… на ней свадебный наряд. Она так его и не примерила, чтобы по-настоящему, а не тайком, прикладывая к себе расшитую рубаху, представляя, как наденет её…

Отец.

Он все одно останется для меня отцом, чей бы крови я ни была на самом-то деле. Иные…

Я все же делаю шаг.

— Ты не видишь, — говорю Бекшееву. — Разве ты их не видишь?

— Только туман, — он отвечает и крепче сжимает мою руку. — Но чувствую, что он опасен. Рассказывай. Будешь моими глазами.

Я?

Почему бы и нет… тут ощущение, что остались мы вдвоем, хотя на самом деле никто не исчез.

И говорю. Про Молчуна. Про родных… про этого вот мальчишку в немецкой форме, которого я убила… когда-то убила. Не помню даже, когда именно. Он не был первым, и не был последним. Всего-навсего одним из многих. И шла война, а когда война, то не будешь думать над тем, что чувствует враг.

Я и не думала.

А теперь… он тощий и растерянный, и кажется, случайно оказался здесь. Другие… это я всех что ли? Сколько их… много, слишком много… вот маг, что загонял нас с Одинцовым. Этого помню. Дорого дался… а вот ту троицу с одинаковыми лицами — так и нет.

Седой, почти старик… пулеметчик из-под Вихровки, кажется. Но могу ошибаться. Деревень было много. Их, воевавших, не меньше.

Это же надо…

Сколько у меня мертвецов. Сколько за мной мертвецов.

Не только за мной. Не только моих. Они… ко всем пришли.

И Михеич захлебывается счастливым смехом, обнимая своих девочек, тоненьких и беленьких, как былиночки. Они повисают у него на шее. И он, покачнувшись, падает на мхи, оставаясь там. И поднимаясь уже… мертвым.

— Назад, — говорю я сестрице, которая идет ко мне. Неспешно идет. Улыбается.

— Зима… — голос её звучит так, что в душе все переворачивается. — Вот и свиделись… спасибо.

— За что?

— За то, что схоронила…

Я… не смогла по-правильному. Как-то вот… как сумела.

А за сестрой встает её жених, так и не ставший мужем, так и не успевший нарушить данное слово. И смотрит на меня выжидающе. Я же вспоминаю, что мертвые видят все. Что врать им бесполезно.

— Прости, — говорю сестре, смахивая слезы. Они сами потекли.

— За что?

— За то… что… за все. Я была еще той поганкой.

— Я не лучше… всегда тебе завидовала.

— Мне?!

Я ведь невысокая. И тощая. И не самая красивая. И не самая умелая. И мама всегда вздыхала, на меня глядя, а я в этих вздохах слышала упрек. Мол, стараюсь плохо…

Плохо.

Её правда.

— Ты была… другой. Совсем. И умела… отказывать. Маме, бабушкам… остальным. И отвечала так, дерзко… и не боялась совсем, что накажут.

Надо же. В жизни бы не подумала, что этому можно завидовать.

Сестра протягивает руку.

— Нет, — качаю головой. — Я… помню сказки. Коснется мертвец и душу украдет.

— Освободит, — отвечает уже матушка. — Хватит, Зима. Нагулялась и домой возвращайся… заждались уж тебя.

Бекшеев прислушивался к нашему безумному диалогу. И потому лишь крепче вцепился мне в руку. Не выпустит. Не позволит.

Не отпустит.

Как хорошо, когда есть тот, кто не отпустит тебя к мертвецам!

— Нет, мама…

— Я хлеб поставила… надобно испечь.

— Хлеб у меня никогда не получался.

— То живых, а мертвый, он иной… он приносит успокоение.

— Тогда я еще обожду, — отвечаю. — Мне пока успокоение не нужно. Мне пока и так… есть, чем заняться.

Матушка укоризненно качает головой. Совсем как тогда. И я боюсь, что она начнет уговаривать. Она всегда умела, но тут…

— Совсем выросла, — говорит она.

А я знаю… знаю, что если соглашусь, то смерть моя будет простой и безболезненной. Я вовсе её не замечу. Просто шагну вот навстречу родным и обниму их. И сброшу старое тело, измененное, больное, перекроенное людьми. И с ним сброшу все заботы и беды.

Обниму родных.

Вернусь в тот день, когда мне еще пятнадцать, и я влюблена… и быть может, свадьбу сыграем. Теперь-то почему нет? Вон, Михеич стоит, держа на руках своих девочек. И жена его, красивая статная женщина, рядом. И матушка, и другие… много. Семья.

Род.

Снова вместе.

Это ли не счастье.

И мне завидно.

До боли в зубах завидно. До воя. Темных глаз. Только… если я уйду, что будет с ними? С Бекшеевым… он же не позволит вот так. И не отпустит одну.

Тоже умрет.

Девочка…

Софья… Софья не выберется из леса, а эти вот не оставят свидетелей. Скормят своим свиньям… некромант, который устроил это вот все…

Тихоня.

У Тихони, может, и получится, да только тогда он все одно умрет. Чуть позже. Не простит себе, что жив, когда… у него с собой и прощением вовсе тяжко.

А еще где-то там, на ферме, есть люди, которые погибнут, если я отступлюсь.

— Люди всегда будут гибнуть, — говорит матушка. — Такова их природа.

Пускай.

Но…

Это мои люди. И я не позволю… не дам…

И рядом, у ног, возникает еще одна тень. Черная и гладкая, словно из стекла отлитая. Мрак?

— Хороший зверь вышел… — тот, кто назвал себя моим отцом, тоже выходит. — И ты, девочка, молодец… сама дошла. Вон, какую сотворила… стало быть, не зря все.

Девочка рычит.

Она видит Мрака. И он тоже скалится.

Надо же, мне казалось, что девочка похожа на Мрака, а на деле они разные совсем. И смотрят друг на друга. И я понимаю, что для зверей нет особой разницы.

Живые.

Мертвые.

— Идите, — говорю им. — Приглядите… за Тихоней.

Две тени исчезают. А я, обхватив покрепче руку Бекшеева, тяну его за собой…

— А мы не должны оставаться на месте? — уточняет он. — И там… круг очертить. Солью. От мертвецов.

— А у тебя есть с собой соль?

— Нет, — признается он. — И серебра тоже. Но помолиться могу.

— Не стоит. Не самая хорошая идея. Здесь… место власти другого бога. Богини… но нас не тронут, — я выдыхаю и понимаю, что так оно и есть. Дар? Или просто так повелось? — Если сам не полезешь.

— Постараюсь. А куда мы идем? Погоди… — он останавливается. — Тихоня… ушел. И этот мальчишка за ним. У него арбалет. И по-моему, не только. А еще он…

— Измененный, — спокойно говорю я. — Я догадалась.

— Пока все равно не складывается, — Бекшеев озирался. — Знаешь, такое ощущение, что тут туман. Просто туман и все… он не сказать, чтобы густой. Но это довольно странно, когда люди разговаривают с туманом…

— Ты видишь живых?

Потому что меня окружали мертвецы. Свои и чужие, кажется, здесь много всяких. И я не боюсь, но вот не вижу… ни Тихоню, ни Ваську.

Ни некроманта.

— Ярополк… вон, — Бекшеев разворачивает меня к дереву. — И Софья с ним, стоит рядом…

— А этот где…

Который все и затеял.

Я озираюсь. И нахожу-таки… здесь, в тумане, Генрих выглядит иначе. Он моложе и не болен. У него светлые волосы и синие глаза. Улыбка такая… наверное, многих с ума сводила. Статный и высокий. Красивый, пожалуй, но красота ничто, а улыбка вот… ею нельзя не залюбоваться.

Тот, кто стоит напротив его, тоже красив.

И куда более аристократичен.

Кровь?

О да, древняя, славная. Именно она и дает чертам лица эту вот безумную притягательность. И сейчас очевидно, что Генрих — лишь слабая тень своего брата.

А если так, надо радоваться, что этот поганец издох задолго до нашего появления здесь.

— Ты убил меня, — его голос звучит отстраненно. В нем нет ни злости, ни иных эмоций.

— Ты стал слаб.

— И ты решил воспользоваться случаем… даже и бил-то в спину. А перед этим что? Чем ты меня опоил?

— Какая разница. Ты сам меня учил, что все средства хороши.

— Никакой, — соглашается мертвец. — Скоро твое время выйдет, тогда и расскажешь. Я дождусь. Здесь все ждут.

Прозвучало все на редкость равнодушно.

— Где перстень?!

— Рода?

— Ты его спрятал… где ты его спрятал? Отвечай!

— Ты слаб.

— Я не слаб! Я… хороший охотник! Лучший, чем был ты… легко, когда дичь покорна. Когда подчинена твоей воле. А вот по-настоящему… пройти по следу. Столкнуться. Взять жизнь в честном бою…

Мертвецы тоже умеют смеяться.

— Что за… — Бекшеев засовывает палец в ухо. — Звук такой мерзкий… даже описать не возьмусь.

— Мертвецы смеются…

Я пересказала ему услышанный разговор.

— Перстень? Это многое объясняет.

Мне вот ровным счетом ничего.

— Он мой! По праву! Я… забрал твою жизнь. И твой дар.

— И мою болезнь, — немец, к слову, весьма чисто говорил по-русски. Или просто дело в том, где мы находимся? Здесь, на грани, условностей, как и языков, не существует. — Твое тело уже предает тебя. Сперва слабость… один приступ, другой и третий. Всегда не вовремя, но кажется, что они не так и страшны. Бывает. Особенно, когда напряжение. Усталость опять же… и объясняешь себе это все именно усталостью… больше отдыхаешь. Но появляется головная боль. Такая… сводящая с ума. Не утихающая ни днем, ни ночью. И даже во сне от нее не скрыться. Ты… и вправду оказал мне услугу, маленький никчемный Генрих, решивший, будто он равен мне.

— Я… единственное, что осталось от твоего рода!

— И значит, не осталось самого рода.

Насмешка.

И печаль.

— Что за перстень? — шепотом интересуюсь у Бекшеева. Хотя можно и не шептать. Эти двое вряд ли услышат. Но мне и вправду интересно, потому что этот перстень должен быть ну очень важен, если из-за него подобную игру затеяли. А ведь из-за него.

Мертвецы.

Врата… я даже понимать начинаю, как оно завязалось и сошлось.

Сожженная деревня.

Михеич, который никак не мог успокоиться… Васька. Он упоминал, что однажды потерялся в лесу. И нашел, думаю, это место. А Михеич понял, что за место и рассказал Ваське. Тот же, наверняка, не стал молчать и доложил тому, кого полагал отцом…

И уже тогда Генрих решился подобраться к Михеичу.

Болезнь, стало быть.

Зимняя.

Долгая.

Такая, которая ослабляет и тело, и душу. Травы… что там в этих травах было? Что-то, что изменило Михеича, как изменило и несчастного медведя. Просто… с человеком не так заметно. И потом вот… в гости не ходят без подарка. А что подарить богине смерти?

Жертву.

Только такую, которая достойна.

Наверное, нам стоит гордится, раз нас такими признали.

— Родовой перстень — это… родовой перстень.

Угу, а глухарь — это глухарь. Отличное объяснение. И на Бекшеева смотрю так, что он понимает. Смущается.

— Это… основа… воплощение силы. Права. У меня его нет, а вот у Одинцова должен бы быть. Его носит глава рода, а когда решает отойти от дел, передает наследнику. С ним… есть мнение, что перстень этот дает возможность обратиться к силе предков. Ко всей, накопленной за время существование рода. Но это миф.

— Я! Я есть! — Генрих не собирался отступать. — Я был с тобой… всегда. С самого рождения. Твоей тенью. Твоим… учеником.

— Слугой.

— Нет! Учеником! Братом… по крови! По праву…

— Бастардом.

Издевается.

— Еще перстень часто дают детям, у которых дар не стабилен. Считается, что вновь же, сила рода позволяет успокоить дар. Раскрыть его наилучшим образом… или тем, кто слаб, особенно, если есть опасность, что дитя умрет. Я носил этот перстень. Долго.

— А ему что даст? Он думает, что поправится?

— Думаешь, — немцу в черном пришла в голову та же мысль. — Думаешь, ты поправишься? Сила рода поможет выжить? Ты по-прежнему глуп и наивен… и внушаем.

В это охотно верю.

Жить рядом с менталистом и не быть внушаемым?

— Я ведь на тебе учился, дорогой мой… ученик. Тебя кинули мне, как игрушку… забаву… — немец заложил руки за спину и двинулся, обходя Генриха по дуге. — Мне ведь нужно было на ком-то учиться… а лучше способа нет постигнуть силу самому, чем учить кого-то. Помнишь? Ты меня ненавидел. Нет? Я стер эту ненависть. Я забрал твою обиду… это и вправду обидно, родиться раньше, но быть никем… и твоя никчемная матушка, которая нашептывала тебе, что за тобой право старшинства… мне было забавно наблюдать за вами.

— Ты…

— Когда надоело, я внушил ей ненависть к тебе. Это тоже было смешно… как и твои потуги все исправить. Как же… у тебя дар! Ты им гордился, куцым ошметком истинной силы. И я тебя поддерживал. Подыгрывал… как и подобает хорошему наставнику.

— Ты… убил её.

— Она сама себя убила. Случается… слишком активным стало вмешательство в разум. Отец еще ругался, — фриц поморщился. — Но это ерунда… ты так и не понял?

— Перстень!

— Наша первая охота, Генрих… помнишь? Тебя вырвало. Ты сбежал в кусты, чтобы спрятаться, но тебя все-таки вырвало.

— Я… сумел.

— Сумел. И я… и мы оба… не скажу, что это доставило удовольствие. Безумный древний обряд… отец почему-то полагал его важным. Мы его исполнили… а потом, Генрих? Потом ты повадился охотиться. С ним, без него… доказывая, что равен. Снова доказывая, Генрих. Ты ненавидел убивать их. Тебя мутило от свежего мяса…

Я тихо пересказываю Бекшееву. А он хмурится. И мы… мы оба догадываемся, на кого охотились эти люди.

— Но ты раз за разом ломал себя… самое смешное, что на тебя и воздействовать больше не нужно было. Ты и так готов был сделать все… чего ради?

— Признания.

— Моего? Отца?

— Рода. Он обещал… обещал, что признает меня!

— И признал.

— Что?

— Он оформил документы как раз, когда все это началось. Ты удивлен? Тебе ли не знать, сколь благоразумен был отец. А война — дело непредсказуемое… и пусть мы довольно защищены, но… случиться могло всякое. И потому он дал тебе свое имя. На всякий случай.

Мне показалось, что Генрих выдохнул.

С… облегчением?

Удивлением?

Просто вот… выдохнул?

— Ты… ничего не сказал. Почему?

— Зачем? Чтобы в твоей не самой умной голове появились какие-нибудь совсем уж глупые мысли… они и появились. Или думаешь, я не замечал? Твоего взгляда задумчивого. Твоих сомнений, которые ты старательно прятал, наивно думая, что и вправду способен что-то спрятать? Будь я здоров, ты бы не решился, Генрих. Ты ведь в душе трус. Обыкновенный трус… но я заболел. И болезнь эта… она сжирала меня. И я устал, Генрих. Просто устал от бесконечной боли. Да и к чему оно? Возвращаться… некуда. Я видел, что эта война проиграна. Я понимал, что после нее всем выставят счет. И к нашему роду он будет особенно велик. Чернь потребует виновных, и ей их дадут, чтобы было кого ненавидеть, а то ведь сама найдет. Так что… смерть — не самый худший вариант. И я позволил тебе убить себя, Генрих. Я видел, как ты прячешь нож за спиной. И все никак не можешь решиться… сомнения, вечные сомнения… и слабость.

— Ты… ты…

— Я сказал, что убил твою матушку. Что заставил её сунуть голову в петлю. Что она была слабой. Никчемной…

— Ребенок… твой ребенок…

— Да, он держал меня некоторое время. Но… потом я понял, что этот ребенок тоже обречен. Я не чувствовал в нем… — фриц щелкнул пальцами. — Разума. Такое случается. Проклятье нашего рода, Генрих… и может, мы и вправду заслужили все это. На той стороне многое видится иначе…

— У меня тоже будет ребенок!

— От той несчастной девочки, которую ты заморочил? Или новую нашел?

— Я…

— Извращенец. Она же совсем ребенком была. Хотя да… с детьми проще. Главное, воспитать их правильно. Воспитание как-то может нивелировать недостатки происхождения. Но лишь как-то… и твое существование наглядно это доказывает.

— Я убил тебя!

— Убил. И съел… и с моей плотью получил проклятье, которое скоро сожрет тебя. И нет, старые рецепты не помогут. Ни печень сильного врага, ни его мозг. Это лишь мясо, Генрих. Человеческое мясо. И в нем нет ничего волшебного.

— Кроме того, — сказал Бекшеев тихо. — Что это мясо, как любое иное, может быть источником болезни. Матушка говорит, что есть сырое мясо в целом небезопасно…

Я, чувствую, что и к несырому долго буду с подозрением относиться.

— Ты… ты… я тебя ненавижу.

— И при этом все одно пытаешься доказать, что ты лучше меня. В этом дело. Сильнее…

— Я и вправду сильнее! Я выжил, а ты сдох… ты мог бы уйти. Мог бы…

— Мог. И вправду мог. Только вот куда? Вернуться? И что, пойти на эшафот? Они ведь пошли, все, кто был с отцом… разве не так?

— Так. Их… судили.

— И признали виновными. Потому что проигравшие всегда виновны. Их казнили?

— Повесили.

— Позорная смерть. Для черни. И наверняка записали казнь на пленку. В назидание. И чтобы птомки знали. Отец?

— Принял яд еще до суда.

— Видишь, Генрих, он все понял верно… как и я. Что с нашим домом? Землями?

— Конфисковали…

— И продали с молотка. Так? Или отдали в награду кому-то, кто стал полезен новой власти. И ты сейчас думаешь, что тоже можешь быть полезен… что если вернешься, то тебя оценят. Конечно. Менталисты всегда нужны. Всегда и всем. Сильные… но ты слабый, братец. Ты ничтожество…

— У меня будет сын! Ради него хотя бы…

— Возродить род, именем которого сейчас наверняка пугают детишек?

— Все… меняется.

— Не для таких, как мы… отец вряд ли уничтожил архив. А там много интересного… тебе ли не знать, сколь наши… традиции далеки от того, что считается нормальным. И то, что эта информация не всплыла, это… потому, что мертвый род мало кому интересен. А появись ты, заяви свои права…

— Не отдашь?

— Кому и зачем? Тебе? Ты не достоин этого перстня… да и умрешь скоро. Перстень не спасет тебя. Или думаешь, я бы не воспользовался шансом? Твоему сыну? Он еще не родился. И родится ли… даже если родиться нормальным, ты просто не сумеешь его вырастить правильно.

— Моя семья…

— Тебе лишь кажется, что у тебя есть семья. Это заблуждение…

— Анна меня любит! И Василий…

— Просто ты им внушил любовь. Что еще? Почитание. Уважение. Все то, что внушали тебе. Так проще… вот только если делать это топорно, как делаешь ты, разум будет сопротивляться. Чем дальше, тем сильнее… сними внушение и получишь ненависть. Абсолютную. Скопившуюся подспудно ненависть… думаешь, я не пытался? Я ведь тоже хотел семью, чтобы настоящую… я многое был готов сделать ради этой семьи.

— Убить её мужа?

— Я не виноват, что она меня не дождалась. Ты же знаешь, как тяжело найти ту, что… не внушает отвращения. Когда видишь человека целиком, с его мыслями, с чаяниями… большинство людей еще то дерьмо. И заслуживают стать добычей. Она же… была особенной. Но у меня не получилось.

— Неужели мой дорогой совершенный брат может ошибаться.

— Может. В этом и есть разница, Генрих. Я ошибаюсь. И умею признавать свои ошибки. Я знаю свои слабости. Я… пожалуй, не должен был ломать ей разум. Но искушение так велико… Ты знаешь, как хочется, чтобы на тебя смотрели с таким вот восторгом… чтобы делились счастьем и множили его… чтобы любили, просто любили. Без внушения. Без воздействия. Без коррекции… но правда в том, что все это зря. Таких как мы нельзя любить. По своей воле во всяком случае. А внушенная любовь… не знаю, как поддельное Рождество. Никакого смысла, одна суета. Что до перстня… то вот…

Фриц сунул руку в карман и вытащил кольцо.

— Это просто символ, но раз он тебе так нужен… у мертвых свои пути. А я задержался что-то… возьми, — он протянул перстень. Обычный такой… и да, у Одинцова тоже был. Такой вот, квадратиком, на котором что-то да выдавлено. У Одинцова — герб рода.

А я и внимания особо не обращала.

Генрих стоял, не решаясь сделать шаг.

— Ну же… клянусь посмертием, я не собираюсь тебя убивать, — фриц бросил перстень под ноги, и тот не исчез, не превратился в клок тумана. — Ты хотел стать главным в роду? Пожалуйста…

Шаг.

Генрих садится. Тянется к перстню.

— Только, надеюсь, ты помнишь…

А фриц начинает рассыпаться туманом.

— …что род — это не только сила… и память…

— Что он… — интересуюсь у Бекшеева. А Генрих дотягивается-таки, и пальцы стискивают кольцо.

— Род, — отвечает Бекшеев. — Это и вправду не только сила предков. Это еще и долги их… обратная сторона силы. Долги есть всегда.

— Я, — голос фрица обретает плотность и силу. — Отдаю этот перстень по доброй воле. Принимаешь ли ты, Генрих из рода Гертвиг, право наследия?

— Принимаю! — отзывается Генрих. И перстень надевает. А я… я уже знаю, что произойдет. Туман вдруг оживает. И плодит новых людей.

Множество новых людей.

— Назад… — я тяну Бекшеева, пусть даже эти мертвецы не обращают на нас внимания, но… страшно. Слишком страшно. Женщины.

Мужчины.

Дети.

Старики.

Те, кто… я узнаю, пусть и не видела их никогда прежде. Но мы связаны тонкими нитями родной крови. А это надежнее канатов.

Умершие.

Сожженные в той проклятой деревне. Ушедшие, но не совсем… и за ними — другие. Люди выходят и выходят. И черный костер некромантской силы разгорается ярче, открывая путь тем, кто…

У любого рода есть долги.

И порой приходит время их платить. Он знал об этом, тот, кто смеялся за спиной брата. Снова обманул? Снова…

Вой вырывается из белесой мути, заставляя меня зажимать уши. И Бекшеев сгибается пополам. И кажется, изо рта идет слюна.

Или кровь.

От этого крика лопаются сосуды. И больно… до чего же больно.

Глава 50

Листья на тропе

«Сварить осетрину в воде до спелости, должно к ней приготовить ботвинью. Свекольный лист, уварив в воде, налить квасом; варить в оном до умягчения, откинуть на решето, отжать, протереть сквозь решето и в чаше развести кислыми штями. Покрошить в него свежих огурцов (можно еще и зеленаго луку), должно дать устояться; чрез полчаса прибавить рубленаго укропу и подавать.

Таковую ботвинью можно подавать ко всякой малосольной рыбе».

«Осетрина малосольная с ботвиньей», «Новейший русский опытный и практический повар эконом и кондитер»[21]

Странно чувствовать себя слепым.

Белая муть.

Туман.

И одна надежда, что Софья не ошиблась в своем предсказании. Крик еще этот… и кричит не один человек. А потом становится тихо. Тишина, пожалуй, пугает сильнее прочего.

Тишина…

Гулкая.

Мертвая.

И мир этот мертвых. Бекшеев ведь читал сказки, там, в глубоком детстве. Три дня на восток, да через реку Калину, по мосту огненному, который змей-цмок стережет. И там, за мостом, земли, куда живым ходу нет. Там, на землях мертвых, он слеп и глух.

И напрочь бесполезен.

Но в какой-то момент туман раздается, выпуская человека. Этот человек огромен и страшен. Он кажется черным, будто там, внутри него пылает черное пламя.

И оно горит ярко-ярко.

А еще Бекшеев знает, что если человек не управиться с пламенем, то оно выжжет тело, а потом вырвется, и тогда-то живых не останется в округе. А мертвые… мертвецов в здешних лесах и вправду полно.

— Погоди, — его удерживают. И Бекшеев оборачивается.

Зима?

Но какая-то… другая. Тоже другая. Помолодевшая вдруг, но ей не идет, как бы странно это ни звучало. Эта не женщина — девочка лет пятнадцати — ему совсем незнакома.

— Не мешай ему, — строго говорит девочка. — Он должен сам.

Человек с черным светом встает перед деревом и смотрит в него, в лицо женщины, на дереве высеченное. И Бекшеев понимает, что эти двое видят друг друга.

Говорят.

А потом человек кланяется, низко-низко, прижав обе руки к груди. И разогнувшись, раскрывает их, точно собирается обнять и дерево, и женщину. Но вместо этого к нему летят ошметки тумана.

— Души, — выдыхает Зима. — Он собирает души… он дает им уйти… они и вправду здесь.

Туман проникает внутрь некроманта, и Бекшеев видит черное-черное пламя, которое поглощает этот туман, становясь лишь чернее.

Злее.

Это сила. Темная, разрушительная, та, которая и пугает.

Некроманту её не удержать. Силы много, а он слаб.

— Если он не справится, — говорить тяжело, да и собственный голос тоже иным вдруг становится. И не только голос. Бекшеев смотрит на руки. Трогает лицо…

— Ты был забавным, — смеется Зима. — Тощий такой…

Это обидно.

Немного.

Будут всякие девчонки хихикать… глупая мысль. Не о том думать надо.

— Если он не удержит силу, здесь в округе не останется живых, — Бекшееву удается взять эмоции под контроль.

— Плохо.

— А если будет стихийный выброс, то и мертвые встанут…

— Очень плохо. Но… я сказала Новинскому, еще там. Если что, сообразит оцепить участок. Маячок-то должен сработать. Так что справятся. Наверное, — добавила Зима, впрочем, не слишком уверенно.

— Мы умрем.

— Боишься?

— Не особо.

Бекшеев давно уже в долг живет. Но обидно вот так… и кто отдел примет? Кто-то наверняка есть на примете, иначе от него не пытались бы избавиться. Только… дело не в ревности. Скорее уж сомнения, что этот, другой, справится.

Что не загубит саму идею.

Она ведь хорошая. И отдел нужен, такой, который будет заниматься подобными делами. С ними обычная жандармерия не сладит. Да и этой жандармерией тоже бы заняться… кому?

Огонь разрастается.

И черные языки его выбираются из тела. Вспыхивают поднятые над головой руки… пламя стекает с раскрытых ладоней ниже и еще ниже… оно охватывает плечи и голову некроманта. И сам он превращается в один огромный костер.

Не справится.

Бекшеев почти уверен. Надо вмешаться. Что-то да сделать… помешать… помочь… а у него ноги к земле приросли. И Бекшеев все равно делает шаг. С трудом. Ощущение, что воздух закаменел.

— Вот… упертый, — вздыхает Зима.

А больше ничего не успевают, потому что белесый туман, стекавшийся к некроманту, окутывает его плотным кольцом. Оно движется, оно колышется, кружится, рождая вихрь.

И Зима еще повисает на руке.

— Стой, — говорит. — Не мешай им.

Кому?

Некроманту и душам?

Туман взлетает вдруг и, поднявшись над головами, рассыпается снегом. Настоящим снегом. Холодным… Бекшеев чувствует. И снежинка садится на ладонь. И рука его — снова его. В том смысле, что нынешняя. И снег падает, падает. Его так много… он касается лица и губ Зимы. Он оседает на волосах. А там, на поляне, пред мертвым деревом, стоят двое.

И черное пламя внутри человека горит ровно, спокойно.

Оно обнимает женщину, которая тоже светится изнутри.

— Все… закончилось? — осторожно интересуется Бекшеев.

— Насколько я поняла… да… или почти уже. Там… на ферме люди.

— Знаю.

— Я не видела и понятия не имею, где их держат, но слишком она большая, чтобы управиться вдвоем…

— И это знаю.

— Мы идиоты?

— Скорее не хватило информации.

Она фыркает.

— Ты неисправим…

Это тоже верно. А еще можно обнять её… скажем, притвориться, что сил не осталось. И нога на самом деле ноет…

— Слушай, — Бекшеев раскрывает ладонь. — Снег ведь настоящий?

— Настоящий, — Зима слизывает снежинку с губы. — Случается… выброс силы или что-то там… это ты умный, найди внятное объяснение, почему весной снег идет.

Бекшеев поднял голову. Сквозь переплетение ветвей видно небо.

— Нисходящие атмосферные потоки…

— Вот-вот, запомни. Так в отчете и напишем… ладно, пошли… тут очевидно, что выброса не будет.

Бекшеев посмотрел на парочку, которая просто стояла. Одна сила сплеталась с другой, уравновешивая и успокаивая её.

Некромант…

Некромант в отделе пригодится. Определенно… если им теперь позволят его оставить.

— Работать, — вздохнула Зима. — Надо работать… хотя бы мертвецов пересчитать.

Бекшеев вздрогнул и повторил.

— В этом деле слишком много мертвецов…

— Тихоня! — заорала Зима. — Ты где там лазишь…

— Думаешь…

— Ой, будто ты веришь, что этот мелкий засранец способен ему навредить. Васька считает себя самым умным и ловким, но на деле это просто самомнение.

— Он убивал.

— Ну да, он на самом деле умный и ловкий. Для пятнадцатилетнего пацана, которого учили… вот только… Тихоня — это Тихоня. И вообще, Девочка не нервничает.

Это определенно было аргументом.

* * *

Мертвецы.

Михеич лежал, раскинув руки, и улыбался так счастливо, что от этой улыбки его по спине побежали мурашки. Зима покачала головой и, наклонившись, закрыла глаза.

— Он… не виноват, — она поглядела снизу вверх. — Он… как тот медведь. Его поменяли. Против его воли.

— Думаю, ты права. Он даже не слишком понимал, что происходит…

— Как Молчун?

— Да. Вроде того… ему внушали… долго внушали. Травы… возможно, зелье это. Зелье усиливает способности. И воздействие тоже.

Из кустов выбрался пес, который подполз к телу и уткнулся мордой в подмышку, а потом заскулил жалобно-жалобно. И на скулеж его отозвался второй.

Собак жаль.

— Проклятье… — Зима выругалась. — Еще с ними разбираться… они ведь тоже не виноваты. Они служили… честно.

Служили.

И продолжают служить мертвому хозяину. Но послушают ли кого еще? А если нет, то оставлять таких зверей бегать… нельзя.

Никак нельзя.

Но от мысли самому тошно.

— Закладка, — и Бекшеев отодвигает мысль. — Скорее всего ему ставили закладку… сознание раздваивается. Одна часть не знает, что делает вторая. Это… сложная техника. Далеко не каждый менталист способен. Но возможности открывает широкие… он взял то, что мешало — совесть там, к примеру, и отдал на откуп одной личности. А сам работал со второй.

Зиму передернуло.

— Чем больше узнаю про менталистов, тем сильнее они меня пугают.

— Не только тебя… и этот Генрих… хотя, если смотреть, из какого он рода пошел…

— Из какого?

— Ты не слышала о Гертвигах?

— Что-то слышала такое. Но… я не слишком интересуюсь политикой.

— Суд?

— Ну… да, говорили… писали тоже. Одинцов вон рассказать пытался, донести, почему их важно судить. Хотя… пристрелили бы и только[22].

— Повесили, — уточнил Бекшеев. — Их повесили.

— Велика разница.

— Смотря для кого… повешение — для простолюдинов. Для аристократов и одаренных — расстрел. Или меч.

— Опять эти ваши заморочки, — Зима подошла к Генриху, рядом с которым сидела Анна. Она покачивалась и тихо поскуливала, взгляд её был устремлен в пустоту, да и сама женщина вряд ли понимала, где находится. — Вот… тебе и вправду есть разница, если вдруг, как ты помрешь? Повесят или расстреляют?

— Повешение означает, что человека лишили титула… их и вправду лишили. Титулов. Имен. Земель. Всего.

— И повесили, — Зима помахала рукой перед глазами Анны.

— Именно.

— По-моему, она… того.

— Закономерно, — Бекшеев хотел присесть, но не решился. Если сейчас нога не болела, это не значит, что стоит рисковать и ударяться в эксперименты. — Над ней тоже работали… думаю, как над Михеичем. Двойное сознание. Часто у магов появляются излюбленные приемы, те, что и даются легко, и результат приносят. Этот вот сознание колоть умел.

— Это да… на рынке она была одна… а в доме вот.

— Сознания. Он дал им четкие рамки. И все одно контролировал. Но Михеича он обрабатывал не так и долго, а вот девушку…

На Бекшеева она не смотрела.

— Долгое воздействие всегда разрушает личность. Чем сильнее воздействие, тем больше разрушает. Но к этому вот…

Человеку?

Можно ли считать лежащего на земле Генриха, человеком?

— Она была привязана. И смерть его… в общем, тут нужен хороший менталист.

Зиму передернуло.

— Как бы там ни было, он происходил из весьма древнего рода. Я… читал кое-что. Слышал. Хотя род закрытый… да, они славились силой. И как менталисты тоже. Глава Гюстав Гертвиг был приближен к императору. Он был в числе разработчиков… и военных планов… и не только военных. Расчистка территории. Реформирование власти… план разработки и поглощения новых земель. В общем, там… много всякого. Вплоть до возрождения исторических прав аристократии.

— Это первой ночи, что ли?

— Это полной власти над людьми, которые не относятся к аристократии. Я кое-какие документы анализировал… оценивал… в том формате план не приняли, но почерпнули многое. Главное не это… они понимали. Генрих и его… родственник.

— Брат.

— Брат, — согласился Бекшеев.

Анна подняла голову и губы её растянулись в уродливой улыбке.

— Конфетку… — сказала она жалобно. — Я конфетку хочу!

— Конечно, — Зима сунула руку в карман и вытащила карамельку в темной обертке. — На от… не сбежит? Хотя… куда ей.

— Не сбежит. Ему было некуда возвращаться. Это тоже объясняет. Менталист. Сильный. Он мог бы уйти без проблем. Внушить охране, что его просто-напросто нет. И уйти. А он остался. Работал на этой вот ферме…

— Там свиньи.

— Знаю.

— Нет, Бекшеев… там такие свиньи… в общем, куда там медведю.

— На них, значит, эксперименты ставили. Логично, в общем-то… свиньи, люди… опять же… где этот Новинский, чтоб его?

Бекшеев вытащил часы, но был вынужден признать, что и эти пришли в негодность.

Жаль.

Хорошие ведь часы. Швейцарские. А тут вот…

— Не тряси, — Зима поглядела с упреком и сунула в руку Анны еще одну карамельку. — Лучше некроманта тряхни с его тленом… и радуйся, что основную волну он в сторону пустил.

А перстень и вправду был.

Сидел на пальце. С виду простой, неказистый даже. Впрочем, собственный родовой Бекшеевых тоже не пример ювелирного мастерства. Просто перстень. Просто камень.

Герб на нем.

Прикасаться Бекшеев не стал и все-таки распрямился, за спину держась, со стоном.

— Грехи мои… тяжкие…

— И не только твои. Слушай, чего он вдруг… столько лет сидел тихо. Сидел бы и дальше. Ферма вон… думаю, доход она давала. С Шапкой договорился. То ли делился, то ли внушил ему, что делится. Тот и закрывал глаза на пропажи… может, даже подсказывал, кого взять, чтоб шуму не было. В городе всякого отребья хватает. К чему к людям… иным лезть, внимание привлекать?

Дерево.

Надо подойти к дереву.

Там люди. Как Бекшеев забыл-то про них? Висели вон вниз головой, а теперь лежат в листве и не шевелятся. Это… плохо. Очень плохо. И он заковылял так быстро, как сумел.

Псы подняли головы, провожая взглядом. Их, собачьему разуму, невдомек, что произошло. Менталисты… интриги… брат про род Гертвигов знать должен.

— Болезнь, — этот осколок большой картины лег в руку. — У него не чахотка… по-моему, из их рода редко кто доживал до старости. Менталисты сами по себе здоровьем не отличаются. Чем ярче дар, тем сложнее его удержать. И с ума сходят часто. Едва ли не чаще прочих… вот. Он понял, что болен. И что вот-вот умрет… и решил…

— Лечиться? Там?

— Не совсем. Думаю, он догадывался, что вылечить это… невозможно. Или сложно. Что деньги нужны. Хотя… у него должны были быть.

— Должны были. Ферма не выглядит бедной, да и у контрабандистов взяли бы прилично.

— Именно. Дело не в деньгах. Ему нужен был именно перстень. Символ рода.

— Рода, который так… заляпался?

— Тут… есть нюанс. Юридический. Его отец покончил с собой до признания его виновным. Брат был объявлен мертвым. Иных наследников в тот момент времени не нашлось. Но поскольку в судебном порядке род… не подвергся лишению имени и привилегий, то Генрих… или скорее его сын мог бы заявить права.

— Чего? — удивление Зимы живое. И недоверия в голосе хватает.

— Ребенок точно не отвечает за деяния предков… — пояснил Бекшеев. — И соответственно, мог бы потребовать возвращения… имущества. Да, вернули бы не все, но родовые земли можно отнять лишь по решению королевского суда. А он, как понимаешь, не станет мараться и лишать сироту наследства. Это дурно скажется на репутации.

— Все же вы замороченные…

— Не мы. Законы такие… перстень и тот, кого он бы принял, а он бы принял по родству крови или силы, доказывает право на владение землей и именем. Не говоря уже о том, что сам перстень дает доступ к силе рода. Но сомневаюсь, что Генрих всерьез рассчитывал вылечиться. Он видел, что перстень не помог его брату, так что… да, думаю, дело в наследстве, которое он рассчитывал оставить своему сыну. И во времени… он бы дотянул до рождения, может, еще пару лет выиграл. Подсказал бы, что и как дальше. А там Васька бы проследил, и за сыном, и за сестрой…

— Вот… засранец.

— Может, и так… а может, у него выбора особо не было. Или не видел он его…

— Еще оправдай.

— Я не судья, — Бекшеев покачал головой. — И не буду никого ни оправдывать, ни обвинять. Пусть тут… суд разбирается.

Дерево умерло.

Это Бекшеев почуял издали. И подходить нужды не было, но он подошел, потому что под деревом, на осыпавшихся, проржавевших листьях, лежали люди.

Сперва показалось, что и они мертвы.

Но нет.

Дышат.

Этот вот, здоровый, вывернувшийся из веревок, в одежде, от которой остались клочья, лежал на спине, подняв руку, и пальцами шевелил. Он смотрел на эти шевелящиеся пальцы и улыбался, как ребенок. А на губах пузырилась слюна.

Второй свернулся в клубок, обняв колени руками, и голову уткнув в них.

Третий…

Третий все же был мертв.

А вот Егорка-Василек жил. И лежал… на боку лежал, явно упал неудачно. Приближение слышал… голову повернул, уставился на Бекшеева.

— Добей, — попросил он.

И лицо стянуло судорогой.

— Я не по этому делу.

— Чистоплюй штабной, — Егорка-Василек сплюнул и зашелся кашлем. От кашля его тело судорожно дергалось, а потом дергалось само по себе, без кашля, пока не застыло, вытянувшись струной.

— Падучая, — сказала Зима. — Им тут пришлось… нелегко.

Это верно. Сюда некромант направил первую волну. И теперь одежда на людях расползалась гнилыми клочьями.

— Извините, — раздался голос. — Я… я просто не видел другого выхода.

Очнулся, стало быть.

И Софья тут же, стоит, держит под руку, и взгляд её снова пуст и неподвижен. Но это ложь. Бекшеев знает, что видит она куда больше прочих.

Глава 51

Дуплет

«…согласно существующему порядку все источники являются собственностью Империи, на чьих бы землях они не располагались. Учет и наблюдение за активностью источников представляется крайне необходимым для предотвращения ситуаций полного истощения или же…»

«Основы магического права», обязательный общий курс Императорского университета

Некромант выглядел смущенным, но… не таким растерянным, как прежде. Он будто цельнее стал, что ли. И взгляд переменился. Исчезли из него недоумение, какая-то виноватость скрытая.

А силы вот почти не чуялось.

Если прислушаться, тогда, конечно, да, что-то этакое сказывалось. И зверье не обманешь. Вон, волкособы скалятся, знают, что это за человек… жаль их. И как быть? Без Михеича пропадут точно. Или одичают, отчего людям много бед приключится, или сдохнут от тоски.

С собой взять? Пойдут ли? Или… рискнуть? Подтолкнуть чутка, завершить начатое. А там, со Зверем, мне будет проще… но куда мне столько зверей-то?

— Могу я услышать… объяснения? — Бекшеев смотрел не на собак и некроманта, а на Егорку-Василька, который перевернулся на спину и теперь лежал, запрокинув голову так, что странно, как не сломалась шея. Но дышит, заразина этакая…

Додавить, что ли?

Потом, если что, можно будет списать на покойников… на покойников чего только не спишется.

— Я… попытаюсь… это место… силы.

— Мораны, — я присела на корточки перед Васильком. И тот, почуяв присутствие, открыл глаза. Из левого сочился гной, смешанный со слезами. Губы дрогнули, и я почти услышала:

— Добей.

— Обойдешься, — говорю и, подхватывая тело, пытаюсь его усадить. Не из жалости, отнюдь. Еще захлебнется слюною, а нам потом отчитывайся, что сотворили с особо ценным свидетелем.

Или подследственным.

— Морана — это богиня смерти? Я… признаться… некроманты как бы… выразиться… церковь нас не любит. Когда… дар очнулся… я могу заходить в храмы на самом-то деле, это слухи, что некромант не переступит порога церкви и все такое… но люди… люди стали смотреть. Неловко как-то… и потом есть интердикт, который запрещает приносить темную скверну в храм. И потому многие мои коллеги, они как бы… и верят, но сами по себе. Среди… знакомых были те, кто… изучал верования… альтернативные.

Василек, опершись на ствол дерева, дышал. Сипло, сглатывая нити слюны.

— Как тебя угораздило? — интересуюсь, краем глаза отслеживая происходящее на поляне. Аннушка встала и теперь пошла кругом, поднимая с земли ржавые листья, складывая из них букет.

Она по-прежнему улыбалась.

И эта улыбка разгладила черты её лица. И сами эти черты изменились.

— Да… п-по… д-дури… сказал… ферму продать… согласны… я… п-приехал… сам, — Егорка-Василек дышал и говорил, пусть слова давались с трудом. — С… ними… еще… люди б-были… а там… т-тоже люди… и м-мои… Пашка… Пашка…

Он резко обернулся, чтобы зацепиться взглядом за мертвеца.

— И Лешка… вот…

— Теоретически… исключительно теоретически, Морана — наша покровительница. Считается, что некроманты служат смерти, используют её силу. Некоторые… говорили, что если найти место силы… её силы… то можно заключить договор, — Ярополк стал запинаться чуть меньше. — Но оказалось, что эти места скрыты. И что язычники не горят желанием делиться… знаю, были попытки купить, заставить, напугать, но…

— Они не знали, — я разгибаюсь. — Морана, как и вы, сама по себе. Наособицу. Ей не приносят жертв, разве что свою жизнь отдать можно. Но место для этого особое не нужно, достаточно позвать. Сказать… она же богиня. Услышит.

— Но… тут… — некромант указал на вырезанный лик.

— Про такие места знали жрицы. Думаю, — поправляюсь, потому как мне, той, не особо докладывались. — А они не жили на одном месте. Ходили… и их боялись, очень.

Я ведь помню суеверный ужас сестры.

И то, что она долго отказывалась есть за одним столом со мной. И все ждала, когда посланница Мораны вернется, заберет меня под руку богини.

А вышло все иначе.

И что-то в глубине моей души оживает, радостно ухватив эту, мимолетную мыслишку. Мол, это ведь на самом деле я виновата. Я угостила жрицу Мораны хлебом, я приманила смерть к родному порогу. Но… трясу головой. Нет. Не виновата.

Война виновата.

И те кто убивал виноваты. А я… я просто угостила уставшего человека. Хлебом.

— Потому никто не стремился бы узнать, где вот такое место находится. А если бы и узнали, обошли бы десятою дорогой… — я стараюсь не глядеть на лицо. — Может, это вовсе не её место, а… вырезал кто-то…

— Это место смерти, — качает головой некромант. — Я… чую. Я нашел другое дерево, тут, недалеко. Я показывал.

— Показывал, — согласился Бекшеев и мне кивнул. Стало быть, что-то я все же пропустила.

Букет в руках Аннушки становился все больше и больше.

— Там смерть свежая. И кровь свежая. А это место… оно очень старое. Очень и очень. Это сложно объяснить. Это… чувствуется. Дело даже не в том, что здесь убивали… убивали, конечно, и долго. Много. Но еще сама сила, древняя весьма… по сути это темный источник.

Некромант вдохнул и признался.

— Был… я его ограничил. Закрыть невозможно, но… я снял напряженность. И стабилизировал. Или он меня… резонанс — сложное явление. Я только читал… источников подобных крайне мало и почти все закрыты. Ограничены… Надо будет сказать. Доложить. Чтобы… охрану… зону отчуждения. Здесь город рядом. Люди… и это просто-напросто небезопасно.

Аннушка посмотрела на букет в руках.

А я на небо.

Где черти Новинского носят? Записку он давно должен был получить. Инструкции тоже… а шарится, простите боги, не понятно где.

И Тихоня опять же.

Девочку вот чувствую. Она спокойна и даже весела, и значит, с Тихоней все в порядке…

— В нем много энергии собралось. А оттока не было. Что-то нарушилось… гармония… полагаю, там, в деревне, был кто-то… кто служил. Как-то обслуживал… не знаю!

— Возможно, — сказала я, когда все посмотрели на меня. И плечами пожала. — Я про них ничего толком и не знаю. Встретила раз в жизни и то случайно.

Жрица?

Мораны?

Не та, что ходит по дорогам, заглядывая в дома людские, а другая? Что жила, скрывая истинную суть свою? Мой взгляд почему-то остановился на Анне…

Нет.

Чушь… или не чушь?

— Я помню, как в спину что-то толкнуло. И больно было. Потом… потом не помню ничего. Потом словно голоса… и кто-то приказывает очнуться. Неприятно, когда голоса в голове. Я пытаюсь выбраться. Из болота… и падаю глубже. Ненавижу болота.

— Кто их любит, — с хрипом отвечает Василек. — Вечно в них погани всякой.

И я мысленно соглашаюсь. Болота и я не любила. Зеленая тоскливая равнина, редкие деревца, высотой по плечо Одинцову. Ковер мха, что качается под ногами, и ощущение трясины там, под этим ковром. Слякоть. Комары и лосиные мухи. Змеи.

— А потом сила вдруг… пошла. Я стал понимать, что нахожусь в каком-то месте… рядом с темным источником, который почти на пик активности вышел. А значит, еще немного и выброс случится. Вы тут… и эти люди. И там тоже люди… а голос в голове шепчет, что я должен принести их в жертву. Что это правильно. Что тогда источник отзовется и наполнит меня силой до краев. И я стану всемогущим. Я смогу открыть врата из мира мертвых…

— И ты…

— Источник обнаружил меня. Как и я его. Сила все-таки сродственна… пусть мой дар и… дефективен, но сила пошла ко мне. Удержать я не мог, вот и выдал всплеск. Попытался направить… ограничить. Подумал, что если у ваших людей будет шанс, они им воспользуются. Голосу этому… тяжело сопротивляться. Такое ощущение… мир плывет, все зыбко, и есть только он. Давит. Требует слушаться. Я… пытался. И волну послал такую, чтобы… не сильно навредила. Тлен, как ни странно, на неживую материю воздействует сильнее. Чтобы поднять уровень до губительного, надо силы больше… хотя я свою плохо контролирую…

Все-таки они все свихнулись.

Точнее сперва один менталист сошел с ума, а следом и прочих прихватил.

— Дальше? — Бекшеев тоже наблюдал за Анной, которая, набрав полные руки листьев, вернулась к телу Генриха, чтобы бросить эти листья на него. Желто-ржавые, листья легли ровным ковром.

Анна…

Она кивнула.

И развернулась, чтобы снова наклониться. Кажется, она даже песенку напевала, веселую…

— И… как-то… само собой дальше. Сила все шла в меня и шла. Здесь… столько мертвых, которые не ушли. Источник их притягивал, удерживал… не только он. Даже не столько… понимаете, это опять же сложно… классическая наука она… не все способна объяснить, как я понимаю. Некромантию вообще мало кто изучал… нам и так все ясно, а посторонний многого не поймет. Души… в ином случае ушли. Они чаще всего и уходят. Им бы не хватило энергии задержаться. А вот источник дал эту энергию. Заодно и привязал.

— А ты, значит, освободил их, — произнес Бекшеев.

— Складывалась нехорошая ситуация… источник давал силу душам задержаться, а потом питался ими и рос. Чем больше душ в нем собиралось, тем сильнее он становился. И тем больше мог притягивать… Я разорвал связи, помог им уйти… и теперь источник на низшей точке активности.

Наверное, это хорошо.

— Что она делает? — Бекшеев задал вопрос тихо, словно Анна могла услышать.

— Не знаю, — я спрятала руки за спину. — Вреда это не причиняет, так что пускай… я вообще не уверена, что она в своем уме.

— После долгого воздействия? Скорее всего… не в своем, — он вздохнул и снова повернулся к Ярополку. — Значит, дар вернулся?

— Кажется… да. Не уверен. Возможно, эффект временный…

Софья фыркнула.

— Ты поэтому просила не вмешиваться? — а вот теперь Бекшеев злился. — Ты…

— Из всех дорог только на этой вы могли выжить, — спокойно ответила она. — Или думаешь, он вас не отслеживал? Реши ты выстрелить… из чего? Из пальца? Или вот Зима… попытайся добраться до него ли, до Васьки… один ментальный удар. И щадить он бы не стал.

А я почувствовала, как по спине поползли ручейки пота.

Ментальный удар меня, может, и не убил бы, но…

Анна смеялась и кружилась, все быстрее и быстрее, так, что подол платья её поднимался широким веером. Она хотя бы может ходить.

Кружиться.

Смеяться…

— Зачем мы ему вообще нужны были? — я поежилась. После иных ментальных ударов от человека остается лишь оболочка.

— Жертва, — ответил некромант. — Он говорил, что вы — жертва, чтобы открыть врата. Он пробовал. Раньше. Убивал. Звал. Но он не некромант…

И та, что смотрела на людей со ствола древа, просто-напросто не откликнулась.

— Для подобных мест подойдет не всякая жертва… возможно, их род имел какое-то отношение к некромантии… хотя поверхностное. Очень поверхностное. Он убивал быстро, а классическая ритуальная некромантия требует долгих жертвоприношений, часто сопряженных с пытками. Жизненные силы должны оставлять жертву постепенно, причем испытываемые ею муки весьма способствуют… их оттоку.

Менталисты?

Кажется, список магов, от которых стоит держаться в стороне, куда шире.

— Честно говоря, я только читал… и то весьма… расплывчато… эти знания давно отнесены к запретным. Но знаю, что во время войны бытовало мнение, что… можно… переступить черту… раз… или два… особенно, когда появились пленные.

Это да…

К чему их щадить, пленных.

Они ведь пришли не с миром, не гостями. Они… они и остались здесь, что в земле, что в лагерях. И все равно ком тошноты подкатывает к горлу, потому что есть вещи, которые… слишком.

— Но, сколь мне известно, подобные… действия, — Ярополк еще делает паузы меж словами, тщательно подбирая каждое следующее. — Так и не получили высочайшего одобрения… Император был против. И Церковь.

В кои-то веки я с Церковью согласна.

Не бывает наименьшего зла. Даже наименьшее, оно злом остается. И Анна, кружась по поляне, продолжает собирать листья, чтобы засыпать лежащего мертвеца.

И в какой-то момент она останавливается. А взгляд её задерживается на мне. И я вздрагиваю, узнав этот взгляд. Так на меня смотрела та женщина из другой моей жизни, та, что шла в белом вдовьем наряде, та, что приняла из рук моих хлеб.

Та…

Анна поднимает палец и прикладывает к губам.

Молчи.

И я понимаю, что сейчас она — и не она вовсе. Но… я и вправду промолчу. Тем более, что иллюзия эта мимолетна. Анна отворачивается, а когда снова поднимает взгляд, то в глазах её нет той, другой. Так, толика безумия, толика недоумения.

И листья в руках.

— Я только сейчас понял… ко мне приходил человек. С вопросами. Такими… странными. Про то, можно ли заставить мертвеца рассказать о кладе. Я отказался. Я… ко мне уже приходили странные люди. Раньше. Я решил, что и этот от них. И выгнал. Пригрозил… — некромант смущенно пожал плечами. — Так получилось.

Так… получилось так.

— Так вот, о жертвах… ритуальное жертвоприношение — это одно, но мне встречалось мнение, что многое зависит от жертвы. Что чем сильнее душа, тем она милее… тьме, богам… мирозданию. И это объясняет… многое… как мне кажется… они искали. Выбирали. Я так думаю, — уточнил Ярополк.

И в это время один из псов поднял голову и гавкнул. Голосище у него, однако.

Анна замерла.

И повернулась к нему.

— Тихо, — сказала она и хлопнула по ноге. — Иди сюда, бестолковый…

И пес поднялся. Он застыл ненадолго, точно раздумывая, стоит ли подчиниться, а потом подошел-таки к Анне. Рядом с ней зверь казался вовсе огромным. Башка его лобастая доставала до груди Анны, но она не испугалась, потрепала его за ухом.

— Кусь, — сказала. — Хороший мальчик…

Собачий хвост дернулся и завилял, быстро-быстро…

А потом сам пес упал на землю, чтобы перевернуться на спину, и хвост его задергался, загулял по траве, все быстрее и быстрее. И второй поспешил упасть рядом.

Кажется, одной проблемой меньше.

— Это… что такое? — шепотом поинтересовался Бекшеев. — Это… нормально?

— А ты видишь здесь хоть что-то нормальное? — также шепотом осведомилась я. — Но собачки её признали. Хорошо.

— Почему?

— Ну… теперь они — не наша с тобой головная боль.

— Как сказать… — Бекшеев вздохнул.

— Ушел он, — Анна села на листья, и псы, перевернувшись снова, подползли, заворчали, отталкивая друг друга, пытаясь пристроить головы на колени. — Давно пора бы… измучился. Теперь ему там хорошо. Я знаю. А вы тут, со мной побудете… защитите… Васька не скоро вернется.

А потом в лесу раздался выстрел, громкий и хлесткий.

И крик.

— Ау…

Мы переглянулись.

— Там люди, — сказал некромант. — Много… просто… наверное… я читал, что место это, оно не каждого к себе подпустит.

— Ты же закрыл источник?

— Ограничил… но он все равно ведь остался. Просто теперь не будет притягивать души… так активно. Надо будет обозначить на картах… и охранение выставить. И доложить.

— Доложим, — Бекшеев поискал взглядом палку. — Проклятье… нога опять болеть начала. И плечо.

А потом совершенно как-то по-детски пожаловался.

— Меня подстрелили! Из арбалета.

Я же вздохнула. Нет, ну что тут еще скажешь? Бестолочь титулованная… впрочем, я не лучше.

Глава 52

Заплатки

«И сложно передать словами ощущения, которые охотник испытывает после удачной охоты. Та смесь эмоций, в которых находится место и чувству глубочайшего удовлетворения, душевного покоя, радости и в то же время печали, ибо…»

«Записки охотника», статья за авторством графа Орловского.

На ферму Бекшеев попал ближе к вечеру. И то Зима ворчала, что приличные больные так себя не ведут. Что раненым надобно лежать в госпитале, слабым голосом интересуясь у целителя, будут ли они жить. А то и вовсе пребывать в спасительном обмороке. И даже предлагала Бекшеева в этот самый обморок отправить.

Ну или в сон.

И Валерия Ефимовна кивала, соглашаясь, что так оно для пациента лучше будет. Но Бекшеев сна не хотел, как и валяния в госпитале, пусть даже в индивидуальной палате, которую ему пообещали выделить.

— Если помрешь, я тебя… я тебя с того света достану, — сказала Зима мрачно. — У меня вон и некромант знакомый имеется.

— Надо… ты же понимаешь.

Она вздохнула.

Понимает. В этом и проблема, что понимает. Оттого и совесть грызет, что нехорошо Бекшееву этим пониманием пользоваться.

И ведь можно было Зиму отправить.

Или Тихоню, который прибыл вместе с солдатиками, злой, как черт, и в форме с чужого плеча. Но живой. И радость от того, что Тихоня живой, заглушила боль в плече, ноге и вообще.

— Чтоб я еще раз… — пробурчал он тогда. И шею потер. — Голышом по лесу скакал… кому сказать. В протоколе этого писать не буду!

— Васька?

Признаться, тогда Бекшеев еще подумал, что если мальчишке свернули шею, то… это избавит от многих хлопот. И кажется, Тихоня понял. Вздохнул и сказал:

— Там. В машине сидит. Я его придушил чутка, идиота, но… не смог. Прости.

И взгляд отвел.

А рука к кресту потянулась. И нащупав его, Тихоня хмыкнул.

— А он вот не истлел. И веревка тоже…

— Это потому что крест из намоленных, — сказал тогда некромант. — Другая сила… они разные бывают. Вещи… и силу накапливают. Такие вот — особенно… береги. Это не артефакт в классическом его понимании. Но… порой он куда сильнее любого артефакта будет.

Это уже чуть позже было.

Сперва пришлось идти.

По лесу.

Сквозь заросли дикого терна, что снова цеплялся за одежду, словно уговаривая погодить немного, задержаться. И Ярополк хотел забрать с поляны тело Генриха, но не нашел. И Бекшеев не нашел. И собаки… в общем, Анна улыбнулась и сказала:

— Он теперь тут будет. Всегда.

И жутью повеяло… а вот второго покойника удалось вынести. И некроманту пришлось вернуться за Васильком, который как-то шел, согнувшись, сгорбившись, но шел. Второго его подельника вытащили за гряду кустов, и те, выпустив людей, вновь сомкнулись, ощетинились иглами, предупреждая, что все, живым хода нет.

Впрочем, Бекшееву возвращаться не хотелось.

Он стоял и смотрел.

На суету, что поднялась в лесу. На Тихоню вот. На людей с автоматами, которые явно не верили, что все-то закончилось и боялись. На Новинского, появившегося по сигналу, встревоженного, раздраженного.

— Живы… — только и выдохнул он.

— Живы, — согласилась Зима. — Ферму оцепить надо. Но не лезьте сами. Там… могут быть сюрпризы. Вместе осмотрим, но нам бы в город пока, в госпиталь.

И поездку в город Бекшеев почти не запомнил. Кажется, он даже отключился ненадолго, от усталости, от нервного перенапряжения, от боли. Очнулся уже в госпитале, где Валерия Ефимовна заставила снять всю одежду. И тогда Бекшеев понял, что одежда эта мокрая, а он замерз…

Была сила, пробирающаяся внутрь.

Неприятная.

Колючая.

Было зелье и мысль, что все целительские зелья не зря делают столь гадостными на вкус. Это специально, чтобы отбить у пациентов желание болеть.

Но стало легче.

Настолько, что он поехал на эту клятую ферму.

— Бекшеев, — буркнула Зима, помогая забраться в кузов грузовика, присланного военными. — Ты, кажется, думаешь, что бессмертный.

— Надо… посмотреть.

Он снова чувствовал себя виноватым.

Неприятно.

Потом…

Дорога.

Снова. И снова удалось ухватить полчаса если не сна, то вялой полудремы.

Ферма.

Поля. Сараи. Свиньи. Неправдоподобно огромные твари. Бекшеев, конечно, по свиньям не специалист, но эти впечатляли.

— Охренеть, — выдал Тихоня, который гляделся вполне себе бодрым, чем пробуждал в душе чувство зависти. — Это ж… какие тварюги!

— Звери, — Зима смотрела на свиней, которые смотрели на Зиму. И во взгляде красных этих глаз мерещился призрак разума. — Не совсем, но… почти уже.

— Звери, — Бекшеев опирался на трость, пусть не его собственную, но всяко стоять было легче. В госпитале оказалось много ничейных тростей. — Звери быстрее растут. Набирают массу…

— Что с ними делать? — Новинский глядел на свиней с ужасом. А потом он о чем-то подумал и согнулся в приступе рвоты. — Я ж их… жрал их…

— И не только ты.

Не только.

Мясо доставляли в часть. Им торговали в городских трактирах, тавернах и ресторациях. И как знать, не довелось ли самому Бекшееву попробовать? А если так… тошнота снова подкатила к горлу, но Бекшеев сумел с ней справиться.

Он сглотнул.

— Что теперь будет… — Новинский отер рот рукой и поглядел на солдатиков, явно прикидывая, поймут они или нет.

— Не знаю… свиней меняли. И порошок использовали. Силу… сила явно накапливалась бы в мясе, но в каком количестве? И где больше? И сохранялась бы она после смерти? Как надолго? Как меняла свойства… у вас там умников хватает. Задай им вопросы.

— З-задам, — отозвался Новинский. — И… это… теперь… дело имперской безопасности. Свиньи эти… вывезем.

— Вывезете, — Бекшеев и не думал спорить. Как и Зима. Только уточнила:

— Скажи, что они долго не протянут. Это как тот медведь… уже почти на грани.

Кивок.

Вдох.

— Дерьмо… — произнесенное печальным тоном Новинского.

— Ты не представляешь, какое, — почему-то все происходящее воспринималось отстраненно. Осмотр. Сарай с инструментами. И другой, в котором пара старых тракторов, полуразобранный грузовик и техника. Еще один, пропахший кровью…

Тот, в котором сушатся колбасы, но теперь вид их и запах вызывает лишь тошноту. И Новинский снова часто-часто сглатывает. Но держится.

Холодильник здесь тоже имелся. И не короб, но целая комната, оборудованная пятеркой артефактов, причем оригинальным был один, а остальные — копиями.

И неплохими.

Еще одна деталь стала на место. И… Бекшеев надеялся, что муж Валентины еще жив. Он ведь был нужен, чтобы обслуживать артефакты.

Навозная яма.

И старый домишко, почти развалившийся. А в нем — подвал. В подвале — люди. Они тихо сидели на корточках, сложив руки на колени. Сидели и не шевелились.

— Твою ж… — Новинский устал ругаться. — Это…

— Пропавшие. Думаю, какая-то часть, — Бекшеев смотрел на них, люди не смотрели на него. В одну точку. Под ноги.

— Эй, вставайте… — Новинский махнул рукой, подзывая солдатика. Но крик его не услышали. Во всяком случае, никто не шелохнулся. — Скажи, чтоб грузовик подогнали. Надо их как-то… они что? Глухие?

— Скорее с ними поработал менталист. И… — Бекшеев вздохнул. — Боюсь, у него не было задачи сохранить разум.

Людей выводили.

Приходилось брать их под руки. Заставлять подняться. И идти. Они не сопротивлялись. Они были тихи и покорны, и кажется, вовсе не понимали, что происходит.

— Как они…

— Убирать навоз за свиньями — много ума не надо. Скорее всего, что-то он оставил… может, четкие установки дал. Скажем, сидеть тихо в сарае. А за его пределами слушаться приказов. Тут менталист хороший нужен. И то… не факт, что разберется.

Бекшеев сомневался, что поможет.

Люди… шли.

И становилось очевидно, что списки Бекшеева были неполны. Что в них попала едва ли треть пропавших. А значит, предстоит большая работа. Снять фото. Отпечатки пальцев. Сверить по центральным архивам. Проверить заявления в той же Городне. И в окрестных городках. Откуда-то они пришли…

— Двадцать три, — Новинский отер пот со лба. — Двадцать три человека…

И четыре покойника, обнаружившихся в дальнем углу. Они тоже сидели, только головы запрокинули. И погибли не так давно. На шее черными дорожками запеклась кровь. Приоткрытые рты. Распахнутые глаза. И мухи… Бекшеев тогда еще подумал, что мух он ненавидит.

Не только он.

— Связь, — сказал он Новинскому, который разглядывал покойников. Их тоже вынесли из сарая, уложив рядком. — Разорвалась. Или приказ был слишком жестким. Или… просто не выдержали. Направленное ментальное воздействие, если оно такое вот, давящее, мало кто выдержать способен.

— Тогда… тут должно быть кладбище… — Новинский отвернулся и снова вытащил портсигар. — Извините, но я с ума сойду, если не закурю. Я отойду, не стану мешать…

— Не мешаете, — Зима держалась рядом. — А кладбища не будет… свиньи же.

— Что?

— Думаю, покойных скармливали свиньям, — повторила она. — Это логично…

— А свиньи… они же… они же траву едят!

— Вообще-то они жрут все, что видят. И дерьмом не брезгуют. И мясом… разным.

— Твою ж… — Новинского вновь согнуло в приступе рвоты, на сей раз сухой. Тело сотрясалось, а сигарета, выпав из пальцев, оказалась в луже желудочного сока. — Они… свиньи-людоеды… свиньи…

— Лучше бы свиньи, — Зима не собиралась щадить чьи-либо чувства.

— Т-то есть…

— Из человека тоже можно сделать колбасу… хотя… вряд ли.

Новинский разогнулся. Он дышал ртом и сипло. И первым делом огляделся, убеждаясь, что солдатики отошли. И верно, только слухов о колбасе из человечины им не хватает. Этакое… не забудется.

— Эти вон, из сарая, тощие в конец… из них много колбасы не накрутишь. Небось, держали, выжимали из людей, что получится… а там, если покойник, то и… тут же все для разделки есть.

— Раньше… мне всегда казалось, что любое знание во благо. Но… честно… я больше не хочу… знать, — Новинский сделал глубокий вдох. — Хотя да, объясняет… только там, в деревне… почему тоже… не прибрали? Мертвецов?

— Потому что тащить далеко. По лесу. И мало ли, на кого наткнешься… вот и кинули, — предположила Зима, принюхиваясь. А потом посмотрела на дом. И сказала. — Вот как-то совсем туда возвращаться не тянет. Там… он мертвый. Как человек. Дома тоже могут умирать.

И заглянув внутрь, Бекшеев убедился, что она была права.

Дом был мертв.

И умер, кажется, много лет тому, еще во время войны, вместе с хозяином. Или позже, с потерявшей разум хозяйкой. Снимки на стенах. Люди и лица.

Те, которых нет.

Грязь. Пыль. Старые шкафы. Паутина. И следы чьих-то ног. Ночная ваза. Букет сухих цветов. Ощущение пустоты и неправильности. Разве что кухня оставалась обжитой.

На леднике нашлось мясо.

И увидев его, Новинский торопливо сунул в зубы сигарету.

— Слышал, — пробормотал он, — что в Индии есть люди, которые мяса не едят. Вот и я тоже… не буду… кажется… некоторое время так точно. Это ж… печень? Чья?

— Не знаю, — вынужден был признать Бекшеев. — Я, к стыду своему, свиную печень от человеческой не отличу.

— Вот и я… печень… печень я больше никогда… у меня дед был охотником, — Новинский, плюнув на все правила, закурил. И дым наполнил тесное помещение, вытесняя прочие запахи. — Он… говорил… что в прежние времена считали, что именно в печени живет душа зверя. И что, если добыл сильного зверя, то надо эту печень съесть… сразу только. Вырезать и съесть. Чтоб их всех…

Печень забрали.

И мозги, явно человеческие, замороженные до состояния ледышки. И что-то, кажется, еще. Описью занимался Тихоня, у которого сил даже на то, чтобы материться не осталось.

А домой…

Домой они вернулись затемно.

И Зима решительно сказала:

— Если ты сейчас не отправишься спать, я тебя целительнице местной сдам. На опыты.

А Бекшеев решил не спорить, потому что споры требовали сил. Сил же у него не оставалось никаких. И уже добравшись до кровати, он просто рухнул, как был, в чужой одежде, которую тоже подобрали в госпитале, пропитанный вонью всех мест, где ему случилось побывать, обессиленный и…

И снова поляна.

Туман.

Шепот Зимы, которая что-то да видит в этом тумане. Различает. А он, выходит, не видит и не различает. И теперь разум — а Бекшеев определенно осознавал, что пребывает во сне — пытался разобрать увиденное, отыскать причину своей прежней слепоты.

Но ничего.

Просто тени.

И было ли что-то, кроме этих теней? Лица… женщины у корней дуба. И той, с фото в доме, старых, поблекших… и Анны.

Такие похожие.

Совпадение?

Или…

Или еще одна часть головоломки. Обычно, разгадав, Бекшеев испытывал радость. Теперь же — пустоту, ту, заполненную белым туманом и мертвецами, которые и вправду сделали все сами.

Он не проснулся, скорее очнулся вскоре после рассвета. И уже в ванной комнате долго тер шкуру, раздирая жесткой мочалкой едва ли не до крови.

А потом переоделся.

Посмотрел на себя в зеркало. Да уж… краше в гроб кладут? Может, и так, но сейчас он, Бекшеев, определенно был жив.

— Поднялся? — Зима уже ждала внизу. С горячим какао и булочками.

— А кофе?

— Валерия Ефимовна сказала, что кофе тебе пока нельзя…

— Вот…

— Она предлагала дать тебе сонного зелья, потому что иначе ты опять сбежишь. Но я решила, что какао тоже сойдет.

Сама Зима держала кружку обеими руками.

— Сойдет, — подумав, Бекшеев согласился, что какао определенно выигрывает у сонного зелья. Если же с булочками, то и вовсе отличный напиток. Булочки были свежими, как и пирожки с капустой.

— С мясом, — Зима разломила один. — Я пока… воздержусь есть.

И Бекшеев снова согласился.

С этой женщиной было поразительно легко соглашаться.

— Кстати, Одинцов прибыл…

— Когда?

— Судя по всему заполночь. В общем, его адъютант сюда приперся. Я его послала.

— Куда?

— К Одинцову обратно. Сказала, что ты вторые сутки на ногах и вообще раненый… ну, и сказала, что как встанем, так сразу и явимся.

— Лично, значит…

— История уж больно дерьмовая, — Зима запихнула в рот половинку пирожка. — Тут… все слетелись. И главное, всем достанется… жандармерии…

…которая должна была бы обратить внимание на то, что пропадают люди.

— …безопасникам…

…упустившим зелье, а может, и лабораторию.

— …пограничникам, военным… в общем, Тихоня заглянул, сказал, что прям с утра все и бегают.

— А сам где?

— На допрос вызвали. Безопасники.

Бекшеев выругался.

— Я его сперва к Одинцову отправила. Пусть тот договаривается, раз уж… и вообще, не сожрут они его там.

— Ты… — Бекшеев хотел было сказать, что безопасникам веры нет, но промолчал. И вправду, не сожрут. А пирожки с капустой очень даже неплохи.

Отличнейшие пирожки, если так-то.

— Ну и Одинцов просил передать, чтоб ты с Васькой поговорил… что… он менталиста вызвал, но не уверен, что у того получится. Бить… как-то оно… в общем, ты с ними умеешь.

— Анна?

— В госпитале пока. У нее сильное истощение, большей частью нервное. Да и… она не совсем в себе. Охрану приставили. Одинцов своих. По городу уже слухи поползли… а главное, что… в общем, в этих слухах будет изрядно правды. Остальных, к слову, тоже в госпиталь.

Валерия Ефимовна обрадуется.

Или нет?

Тело… тело можно вылечить, а вот как быть с разумом? Вернется ли? Сумеет ли Одинцовский менталист сделать хоть что-то?

В общем, какао закончилось, а дела остались.

И Бекшеев поднялся.

* * *

В полицейском управлении было весьма людно и суетно. Причем людей, создававших оную суету, Бекшеев не знал. А потому вдруг почувствовал себя лишним. Впрочем, ненадолго. Его сразу заметили и обрадовались. Причем радость юноши в знакомой форме была столь искренней, что в душе шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Андрей Павлович, — юноша отвесил поклон. — Весьма рады видеть вас. Вас ожидают.

Одинцов.

И хмурый мужчина в сером мятом костюме. Мужчина, впрочем, тоже был мятым, что свидетельствовало о тяжелой ночи, а может, и не только ночи.

— Доброго утра, — Одинцов вот выглядел довольно бодро. — Знакомьтесь. Это Николай Сергеевич. Он от Имперской Канцелярии.

— Мешаться не буду, — сразу обозначил Николай Сергеевич. — Наш интерес в…

— Зелье?

— Именно. Да и общую картину событий хотелось бы получить… мы изымем животных.

Он пожевал губами.

— Новинский кое-что рассказал, но хотелось бы составить полную картину. По возможности полную.

Вздох.

— Мне нужно переговорить с парнем, — Бекшеев потер плечо, которое начало ныть. Пусть ранение неглубокое, но вот же… и нога тоже ныла. И все-то мышцы сразу, напоминая, что некогда он, Бекшеев, обещал себе заняться физическою подготовкой. И если бы обещание сдержал, то ничего бы не ныло.

А так…

Сонное зелье начинало казаться в целом неплохой альтернативой.

И к Валерии Ефимовне заглянуть стоит.

Потом.

Сразу после допроса…

— Само собой… мальчика не допрашивали. Я запретил трогать.

— Как он?

— На удивление спокойно, — это произнес Николай Сергеевич. — В часть отправили. Вчера еще. Там гауптвахта, есть где держать. Да и… Новинский, пусть и олух, но тут уж справился.

— Не олух, — Бекшеев покачал головой. — Он толковый. Просто устал.

— Все устали, — Николай Сергеевич сунул пальцы под тонкую веревку галстука и потянул. — Работа у нас такая… утомительная. Но да, бывает и хуже, этот хотя бы учиться способен… посмотрим. Мальчика должны доставить. В остальном…

— Люди?

— Еще двое скончались ночью, — теперь заговорил Одинцов. — Валерия Ефимовна говорит, что дело в кровоизлияниях. Работа мозга нарушена. У всех, но в разной степени. Полагаю, зависит от давности пребывания под прессом, как и от изначального состояния организма. Кроме того сильнейшее истощение. Я распорядился. Доставят еще целителей. Оборудование…

Которое наверняка частично останется при госпитале, компенсируя Валерии Ефимовне неудобства.

— Менталист?

— Тоже прибудет, но… сам понимаешь. Столь глубокое вмешательство, это почти без шансов. Личности… разрушены.

— Опознать?

— Троих. Местных… теоретически. Родственников на опознание вызвали, там будем разбираться потихоньку.

Бекшеев снова кивнул, соглашаясь.

— Анна?

— Сложно… сказать… девушку придется увезти, — Одинцов скрестил руки за спиной. — Уже пошли слухи… про то, что на ферме было.

И удержать их не выйдет.

— Да и не способна она сейчас сама жить. Её ломали не грубо, но ломали. И вопрос, осталось ли от её личности хоть что-то. Сейчас ведет себя, как ребенок. Смеется вот… раскраску отнесли. Карандаши. Конфеты. В общем…

Появилось желание промолчать. В конце концов, этот, еще не родившийся ребенок, не выбирал ни род, ни предков…

Только не выйдет.

Есть Василек, которого тоже не обойдут вниманием. И Васька. Ярополк. София. Тихоня что-то да слышал. Да и не умеет Бекшеев лгать.

— Тут… имеется одно обстоятельство.

Бекшеев покосился на Николая Сергеевича и заговорил.

Рассказывал то, что знал, ведь именно этого от него и ждали. И теории, правда, оговаривая, что это исключительно теории… и наверняка, некроманта допросили.

Софию.

По взглядам, которыми Одинцов обменивался с канцеляристом, ясно, что допросили. И что Бекшеев своей историей кое-чего добавил.

Так, пару деталей. И вряд ли они что-то изменят глобально.

— Вот, значит, как… наследник Гертвигов. Девушка и вправду в положении, Валерия Ефимовна сказала, хотя срок небольшой. И… надо думать, — Николай Сергеевич тоже руки за спину заложил, сделавшись неуловимо похожим на Одинцова.

Дело даже не в позе.

В чем-то ином, куда более сложном.

— Полагаю, если все сохранится так, как есть… — Одинцов заговорил, глядя в глаза Николаю Сергеевичу, — я буду ходатайствовать об опеке над девушкой. Она в этом деле пострадавшее лицо, но…

Людям этого не объяснить.

— Рассчитываете получить ребенка?

— Сильные менталисты всем нужны, — Одинцов не стал отнекиваться. — А Гертвиги славились силой. Поэтому вероятность весьма высока…

— Они замарались так, что дальше некуда…

— Нерожденное дитя не может отвечать за деяния предков. Да и… не обязательно говорить ему о происхождении.

— Если и вправду менталист, то узнает… — проворчал Николай Сергеевич.

— Возможно. Но вам ли не знать, что восприятие информации во многом зависит от контекста, в котором она дается. Да и… не кажется ли вам, коллега, что мы пытаемся делить шкуру… это даже не недобытый медведь. Это медведь, которого пока нет. А как появится… посмотрим.

В комнату заглянул адъютант.

— Доставили, — сказал он. — Куда вести?

И все посмотрели на Бекшеева. А что он? Нормальной допросной тут нет.

— Куда-нибудь, — ответил он. — Где мешать не станут. А слушать… найдете способ. Маги как-никак.

— Вот чем плохи князья в подчиненных, — произнес Николай Сергеевич будто в сторону. — Никакой в них ни робости, ни чинопочитания…

Глава 53

Снова семья

«Если же вы находитесь в гостях и обнаружили, что горничная постелила вам постель недостаточно хорошо, чтобы вы могли спать с должным комфортом, объясните ей, как это лучше сделать наедине, но ничего не говорите хозяйке»

«Советы благовоспитанной девице»

Бекшеева я проводила.

И Одинцова дождалась бы, да только он рукой махнул, мол, не сейчас.

Понятно.

Слушать станут. Он и этот, от которого тянет табаком, немытым телом и еще болезнью. Причем так, что нос зачесался.

— Если хочешь, оставайся… — Одинцов спохватился, что выпроваживать меня совсем уж невежливо, но я головой мотнула.

Не хочу.

Чего он скажет-то?

Славный парень Васька, который улыбался и болтал обо всем на свете. И шепотом, эхом другое в ушах.

…тетка Зима, малинки…

Нет, это совсем-совсем не то. И близко не то… и общего у этих двоих — разве что возраст. А так… Бекшеева жаль. Опять муторный после этого разговора будет.

И жаловаться не станет.

Вот нормальный человек, он бы точно пожаловался. На жизнь. Начальство. Психов, которые никак не уймутся. А Бекшеев — нет. Князь, чтоб его… ну да ладно, справимся.

Только…

Все равно не хочу это слушать. Сбегаю.

Тихоня сидел на лавочке и щурился. День нынче солнечный и до того, что прямо по-летнему припекает.

— Отпустили? — поинтересовалась я.

— Сомневалась? — Тихоня почесал Девочку за ушами. — Там… предлагают к леснику съездить. Сама понимаешь, раз по делу проходит, тоже обыски нужны. Только у него еще зверье вроде как имеется. Собаки… ну типа тех, что…

…с Анной остались. И никто не рискнул их отогнать.

— Поедешь?

— Не сейчас, — я мотнула головой. — Извини. Дождаться хочу, а то ведь… с Васькой беседует.

— Вот дерьмец. Это я про Ваську…

— Как вы… ты его… взял?

— Обыкновенно. Он, конечно, шустрый. И лес знает… ни разу до того не видел, чтоб человек по лесу так ходил. Будто не человек, а зверь натуральный. Зверь и есть. Но… я ж опытней. И сильнее… был сильнее. А так… придушил его чутка. Там и солдатиков почуял. Я скажу, чтоб погодили тогда? С обыском? А то ж постреляют собачек… жалко же ж.

И я кивнула.

И вправду жалко.

Не уверена, правда, что смогу помочь, но… если Анну взять с собой?

— Посидишь тут?

— А ты? — Тихоня прищурился. — Софку мучить пойдешь?

— Не мучить. Так, чутка космы повыдергиваю…

— Некромант не позволит.

— И некроманту тоже…

Тихоня засмеялся. И кивнул.

— Погодь. Про обыск скажу. А то ж сами сунутся. Там же ж до беды недолго. Одинцов их крепко накрутил, теперь без нашего дозволения и чихнуть не чихнут. И это… вы ж потом в госпиталь? С шефом?

— Обязательно.

Хватит. Если Бекшеев не способен сам о себе позаботиться, то я возьмусь. И пусть лишь попробует отвертеться.

— Я с вами.

— Тебе плохо?

— Мне? Да не… нормальненько… Василька навестить хочу. Может, он и погань редкостная, да… пока там висели, многое передумалось.

Взгляд Тихони затуманился. Он чуть качнулся вперед, показалось даже, что того и гляди упадет на руки, но нет, удержался.

— Я их тоже видел… мертвецов… много-много мертвецов… всех, кого я… и сам, и не сам… никогда бы не подумал… и Васька вот… к нему приходили тоже… но меньше, чем ко мне. Мы оба оттуда быстро ушли, если и задело, то краем. Но я видел. За мной мертвецов больше. Много больше. Только он там, на допросе, а потом суд и Васька сядет. Как убийца. А я? Я кто тогда? У меня ж руки вот… — он поднял руки. Нормальные и даже почти чистые. — В крови все… а все одно живой.

— Если живой, значит, отпустили…

Её ли милостью, силой ли его креста, который тоже защищает, хотя и не знаю, как… главное, что он живой. И я. И Бекшеев. А что до Васьки… пусть суд решает.

— Ты ж не для забавы убивал, — говорю ему то, что говорила себе же. — Не из веселья… и уж извини, ты людей не жрал.

— А…

— А это Бекшеев нам потом расскажет. Когда посторонних ушей не будет. Ну, иди, а то ж уболтаемся. А я с Софкой и вправду хочу словечком перекинуться. Небось, ждет уже, поганка…

И вправду ждала.

Во дворе госпиталя. На лавочке.

Желтое платьице в узкую полоску, перехваченное на талии пояском. Поясок тонкий и беленький. Талия тоже тонкая. Шляпка из итальянской соломки. Короткие, по новой моде, перчатки с перламутровыми пуговками. И тросточка на коленях.

— Ругаться будешь? — Софья не встала, но мое присутствие почуяла сразу. И повернулась.

— Буду, — говорю. — Дар вернулся?

— Не знаю… но…

— Софка! — рявкнула я. — Играть со своим некромантом будешь.

— Я не играю! — возмутилась она вполне искренне. — И… не вру. Клянусь даром! Не вру… просто… еще не до конца разобралась. Это… не как раньше. По-другому. Я не могу повлиять на вероятности. И вижу далеко не все. Самые вероятные только, а это здорово ограничивает возможности для маневра…

Я села рядом.

— Но видишь?

— Вижу… и то, не когда сама захочу, а когда… получается? Случается? Но ведь все живы!

— Рассказывай, — потребовала я.

Софья вздохнула.

Посмотрела на небеса. И снова вздохнула.

— А зрение так и…

— Должно было?

— Надеялась… но теперь я все равно вижу больше, — она стянула перчаточку и пальцы её скользнули по скамье, пробираясь в узоре трещин. — Еще тогда… дома… мне показалось, что я должна ехать. Обязательно! Что, если не поеду, то случится очень-очень плохое.

Поехала.

И плохое все равно случилось.

— Потом… когда я увидела Яра…

— Влюбилась?

— Да ну тебя! — Софья покраснела. — Это… это другое! Совсем.

Киваю.

Другое — значит, другое. Мне ли соваться. А она все одно сопит, что еж рассерженный.

— Не обижайся… он вроде ничего такой. Симпатичный…

— Сильный.

— А тебя… ну… не пугает. Некромант и все такое?

— Нет. У него хорошая сила…

Да? Вот… вкусы у людей, конечно, разнятся, я это знаю, но чтоб до такой степени.

— Дело не совсем в этом…

— Я к Бекшееву перееду.

Надеюсь, он не станет возражать, а то ж мало ли, вдруг да у него иные планы имеются. Хотя… все одно перееду. Если не к нему, то… куда-нибудь.

— Знаю.

— Софья!

— Что?

— Вот… мне хочется тебе щелбан дать.

Она зажмурилась и наклонила голову, пробормотав:

— Прости!

— И за это тоже. Я себя чудовищем чувствую… рассказывай дальше. А то ж мне Бекшеева караулить.

— Вероятности, — Софья выпрямилась, и в перчатку свою вцепилась. — Мертвые… мертвые устали здесь быть…

…деревню проверяли, и протоколы есть. И верю, что проверяли хорошо. Вот только искать тьму следовало не там. Среди обугленных развалин жило лишь эхо её, неуловимое людьми, но ощутимое, заставляющее отступить.

А души собрались в ином месте.

— Темный источник был на грани выброса, — теперь Софья говорит сухо, словно доклад читая. — Прогнозируемый срок — от полугода до девяти месяцев.

Я поежилась.

Темный источник — это… это еще та дрянь. И выброс. И мертвецы, которые получили бы свободу, а еще… мало ли, что в местных лесах зарыто. И что восстало бы, откликаясь на эту, стихийную силу.

— Дело даже не в нем. Общий уровень напряженности высок. Тут… за городом, перед городом… шли сражения. В начале войны. И потом… и люди умирали. Много.

Насильственной смертью.

— Потом лагерь. Эксперименты эти. Они тоже влияли. И смерти.

Военнопленных на этой земле осталось много.

— Мертвецов хоронили тут же.

А души вновь стекались к источнику.

— Эти смерти рождали эхо. И полнили источник…

Смертей было много. И много силы. Не той, концентрированной, которая опасна сама по себе. Но киваю… писать ли об этом в докладе? Точно — нет. Говорить ли Одинцову?

Тогда придется сказать и про Софью.

И про её очнувшийся дар.

Смотрю. И она неловко улыбается.

— Я… сама… думаю, он уже все понял. Но… мы разберемся.

Хотелось бы верить.

— Вероятность… вероятность один, — голос стал сух. И пальцы сжались. — Попытка ликвидации объекта при разрозненной группе. Процент успеха — девять целых и три десятых. Сопутствующие жертвы…

— Софка, я тебе точно по лбу хрястну. Ты не аналитику отчет составляешь! Ты мне нормальным языком скажи. Какой, на хрен, объект… Михеич? Мозголом?

— Мозголом. Я… не хочу его… по имени, — её передернуло. — Имена оставляют след в мире… и люди, которым они принадлежат, тоже… пусть мир его забудет. Пусть!

— Забудет, забудет… итак, если бы Тихоня попытался свернуть ему шею…

— Его убили бы. Ударом, — Софья коснулась лба.

— Он был как бы не совсем здоров, этот… Мозголом.

А и вправду, лучше, чем по имени. Нет, мир этого урода точно забудет, а мертвецы — позаботятся о его душе.

— Пусть. Сил бы хватило. На Бекшеева… на Тихоню. И на тебя бы, когда ты появилась. Ты бы, может, и выдержала… выжила… тут смутно. Тихоня… вряд ли.

А про Бекшеева и говорить нечего.

Запереть его, что ли? В тихом безопасном кабинете. И стены изнутри мягоньким чем оббить, чтобы не поранился. Только… это неправильно.

Мало чем отличается от того, что с Анной сотворили. Да, ради её же ж блага…

— Есть вероятность, в которой ты добралась до его горла…

Ну да, он ведь близко стоял, погань этакая.

— Но все одно. Ударить он успел бы. Да и мальчик этот… и мужчина.

Михеич.

Тот, кто умер с улыбкой на губах.

— Тебя бы добили.

— А дальше?

— Очень далеко я не заглядывала… в теории добили бы и меня. И всех, кто уцелел. Принесли бы в жертву…

А уйти они не смогли бы. Они, Михеич с Васькой, вообще так далеко не думали. У них все просто было. Просто и понятно.

— Их бы задержал. Новинский. Попытался бы остановить. Стрельба…

И новые жертвы.

Наверняка.

Михеич… не знаю. Такое ощущение гадостное, что их двое. Что знакома я только с одним, а второй, сотворенный больным разумом Мозголома, не стал бы никого щадить.

Да и Васька…

Васька, как оказалось, отлично умеет убивать.

— Источник получил бы толчок к развитию… а Яр погиб бы. Там.

— От удара?

— Нет. От силы. Она бы его почувствовала. И позвала бы. И он… он бы просто не справился с нею. Не тогда, когда вокруг умирают люди.

И к источнику добавился бы свихнувшийся некромант. Новинский, кажется, подвига искал? Был бы ему… и звезда героя Империи в придачу. Посмертно.

Я поежилась.

— А…

— Я нашла дорогу, — Софья разгладила мятую перчатку. — Я опять её порвала, да?

— Дырочка маленькая. Я зашью…

— Не страшно… да, я… была вероятность… даже не вероятность, но… иногда получается кое-что подвинуть. Не глобально, нет… просто вот… у него на самом деле немного сил оставалось. У Мозголома. И еще ему зачем-то нужны были люди, которые… которые понимают, что происходит. В сознании. Я видела, как он пытается добраться до мертвецов… в разных вероятностях. Я уже и забыла, каково это, когда их столько… столько… тяжело.

Молчу.

— Когда все начиналось, мне говорили, что это как кино смотреть и рассказывать, — кривоватая усмешка. — Дар мой… только забыли упомянуть, что ты находишься внутри этого кино. И для тебя, если не держаться, все по-настоящему. А я… я уже отвыкла… чуть не потерялась.

— Но нашла.

— На этой линии не было вашей смерти… Яр получал силу. И брал её под контроль. А мертвецы… мертвецы тоже получали. То, что хотели.

Тихий вздох.

— Почему ты не сказала? Не предупредила? Когда мы ехать собрались?

— Тогда я ничего почти не видела. Так, отрывки… источник… и что, если не поедем, то не найдем его. И то ли есть, то ли нет. Я сама тогда не понимала, что дар, а что фантазия. Это как в тумане, когда идешь, идешь вперед, а в итоге оказывается, что бродишь на одном месте и по кругу.

Верить?

Верить. Если не верить своим, то зачем вообще дергаться… а Софья, словно почуяв сомнения, поспешила пожаловаться.

— К Яру уже подходили… от Одицнова. И еще из Канцелярии. Знаю, предлагают на работу вернуться.

— А он?

— Он вам слово дал.

— Ну… Бекшеев точно силком держать не будет.

Хотя, если некромант уйдет, жаль. В силах он, как понимаю, восстановился… чудесным образом. Шоковая, чтоб его, терапия. Слыхала, что в некоторых скорбных домах используют. Правда, сомневаюсь, чтобы на некромантах, но тут как вышло, так вышло.

— Я тоже говорила, что он свободен. Но он сказал, что… устал от грязной работы. А с вами ему нравится. И если вы не против…

— Не против, — ответила я. И добавила на всякий случай. — Бекшеев тоже будет не против.

— Я думаю… и сказала, чтобы дом подыскивал в Петербурге.

— Зачем?

— А жить где?

— Ну… — я посмотрела на небеса и прищурилась. В отличие от Софьи, зрение мое оставалось неплохим, а потому к солнечному свету неприспособленным. — Если так-то, я к Бекшееву всерьез переехать собираюсь.

— И?

— А ты бедная хрупкая беззащитная женщина, которая после всего пережитого не может оставаться одна… шорохи там, шумы… плохие воспоминания.

Софья фыркнула.

— Думаешь, поверит?

— Думаю, убедишь.

Сдается мне, она и прежде-то из него веревки вить могла. Уж не знаю, любовь это с первого взгляда, или в этом Бешицке все в той или иной степени мозгами двинувшиеся, но факт остается фактом. Не откажет.

— Заодно с клиентами поможет, с теми, которые очень уж назойливые.

— Яр стеснительный, — заступилась Софья, впрочем, мысль явно показалась ей удачной. — Он не умеет ругаться.

— А ему и не надо. Хватит, что будет присутствовать при разговоре. Молча и стесняясь. Думаю, там сами все поймут…

Это только некоторым особо извращенным особам сила некромантская приятною кажется. Большинство же людей придерживается совсем иного мнения.

— Ты… не злишься?

За то, что нам не дали умереть, угробив заодно город с окрестностями? Я просто молча обняла Софью… с сестрой у меня отношения были не лучшие. Да и с прочими родными тоже… дура, что скажешь.

И если судьба дала мне хоть мизерный шанс…

Я не испорчу все.

На сей раз не испорчу.

Глава 54

Зарез

«Охота на волка является сложной еще потому, что зверь этот умен и вынослив, повадку имеет непростую, также силен, свиреп и способен, даже раненый, порвать охотника. Не единожды доводилось слышать мне истории о том, как матерые волки, жертвуя собой, нападают на загонщиков, чтобы дать дорогу и шанс на спасение волчицам и молодняку. В этом многим особам экзальтированным видится верный признак душевного благородства…»

«Заметки о волках», ежемесячник «Императорский егеръ»

И вот Васька сидел.

Двое конвойных убрались за дверь, пусть и неохотно. Ушел и адъютант. А Васька остался. И Бекшеев.

И еще кабинет, знакомый до боли.

Самовар вон.

Шкафы.

И поднос, прикрытый рушником. Бумаги частью уже вынесли, отчего создавалось ощущение некоторой разрухи.

Васька смотрел исподлобья.

Зло так.

Обиженно. И губы кусал, чтобы не расплакаться. А потом, словно спохватившись, хмурился, тянулся, стараясь показаться выше, и горделиво запрокидывал голову. Брови сходились над переносицей, и во взгляде появлялось то же, совершенно детское, упрямство, которое сродни обиде.

И вот как быть?

— Будешь молчать? — поинтересовался Бекшеев, потирая ногу. Опять разнылась. Но хоть голова ясная, то ли какао помогло, то ли просто отдохнуть получилось.

— А чего говорить-то? Небось, умный, сам все… а я, выходит, дурак.

И оскалился во все зубы. Хорошие зубы. Белые. Клыки крупные, крупнее обычных человеческих.

— Он тебя менять начал? Давно? — поинтересовался Бекшеев. Васька дернул плечом и засопел. — Начал ведь… опыты ставил?

— Обряды! У его рода свои обряды! Тайные! — все же молчать Васька не умел.

И желание похвастать причастностью к этой вот, чужой тайне, распирало его.

— Он меня в род принял! И теперь я тоже… Гертвиг!

— Знаешь, что за они?

— А то! Генрих рассказывал! Древний род! Древнее императорского.

— Ну это вряд ли, — и толику недоверия в голос, каплю снисходительной насмешки, которая задевает Ваську до глубины души. И проламывает-таки тонкую корку отчуждения. И готовности молчать.

Все же он ребенок.

И чудовище.

И кто сказал, что у чудовищ не бывает детства?

— Древнее! Я учил! Они идут от Рёвдинга-конунга, который умел перекидываться в волка! А еще отправился за край мира! И одолел великана Огаха! Вырвал у него сердце, расколол череп и съел мозги, и тогда обрел небывалую силу! Он умел повелевать людьми и зверями…

— Легенда!

— Ага! А Генриха волки знаешь, как слушались? Думаешь, он просто охотился? Как бы не так… они ему сами зверье таскали! Еще тогда! Оленей там, косуль…

— Людей?

— Ну… это если только надо было. Партизаны там или еще какая погань…

— Погань?!

— А то… имперцы же, когда война началась, все сбежали! Трусы! А нас бросили! Людей бросили! А когда люди начали жить по новому порядку, опять объявились! И стали людей мутить! Те же глупые, не понимают ничего… чернь!

— А ты не чернь?!

— Я?! — столько возмущения. И дверь приоткрывается, в нее заглядывает адъютант, но поймав раздраженный взгляд Бекшеева — не хватало, чтобы тонкая нить диалога разорвалась — спешно уходит. Васька же, надувшись, сопит.

— Ты другой. По сути, — говорит Бекшеев примиряюще. — И он это увидел. Так?

— Да.

— А сестры твои?

— Они слабые, — Васька поморщился. — Вечно ныли, жаловались… и померли.

— Он их убил. Твой… наставник?

— У Рёвдинга-конунга не было своих сыновей, потому что сила Огаха в нем была так велика, что ни одна женщина не могла вынести её. И тогда он взял себе сына из числа достойных. И растил его. И воспитал. И вложил в руку меч. А потом, когда пришел час отправиться к богам, велел пронзить этим мечом свое сердце.

— Сына?

— Конунга! — возмутился Васька. — И сын сделал так. А потом съел это сердце, печень и мозг, как его учили. И обрел всю силу отца!

Вот и объяснение.

Хоть какое-то…

— Ты тоже собирался? Съесть?

Васька отводит взгляд.

— Так и повелось… они искали достойных. И принимали в род. А когда умирали, то отдавали силу. Умения. Только не каждый мог принять эту силу. И потому нужно было перемениться. Сперва. Это больно, но я старался…

— Ты его любил.

— Он отец. И наставник.

— У тебя другой был отец.

— Слабый… но Генрих отомстил за него, когда убил своего…

— Брата?

— Наставника, — поправил Васька.

— То есть, они не были родными? По крови?

— Были… вроде как. А может, и не были… — Васька пожал плечами. — Какая разница?

Действительно.

— Значит, он убил своего наставника и съел его мозг? И печень тоже?

— Так заведено.

— И заболел.

— Нет!

— Да. Видишь ли, моя матушка целитель. Известный весьма. Пусть сейчас она и не занимается практикой по… некоторым обстоятельствам, но за наукой следит. И изыскания кое-какие ведет. Так что… люди не едят людей.

Васька скривился и отвернулся к стене, всем видом своим показывая, что Бекшеев ничего-то в жизни не понимает.

— Дело в том, что… если есть людей, то можно заболеть. Болезнь не проявляется сразу. Лет через пять или десять начинаются боль в мышцах, судороги. Дрожь непроизвольная. Тики.

Быстрый взгляд и приподнятая губа.

А ведь иного в нем много. И как вышло так, что этого не замечали?

— Со временем болезнь развивается. Слабость…

Никогда не знаешь, какая информация пригодится в жизни. Матушка рассказывала про остров, на котором жили каннибалы. И о странной болезни, поражавшей взрослых жителей острова. И об изысканиях[23], которые подтвердили связь этой болезни с поеданием мозга умерших.

— Дрожь усиливается. Судороги становятся более частыми. Да и прочие органы начинают отказывать. Генрих не стремился попасть к целителю вовсе не потому, что денег не было. Чахотка… удобный диагноз. Привычный. И заставляющий держаться людей подальше.

— Ты… не понимаешь!

— Понимаю… тот фриц, о котором ты мне рассказывал, он ведь тоже был болен. Верно?

— И что с того?

— Ничего. Генрих съел его мозг. И печень. И с ними заразился… а вот ты, Вася, ты ел?

— Я?

— Тогда. Вспомни. Быть может, получится застать болезнь в самом начале? Что-то сделать…

Ложь.

Бекшеев не любил лгать. Да и сейчас… матушка говорила, что от этой болезни лекарства нет. И судя по тому, как вел себя Генрих, его и вправду не было.

И знал он много больше Бекшеева.

— Я еще не был готов! А теперь… — он стиснул кулаки. — Вы его убили! Это нечестно!

— Вообще-то не мы.

— Вы!

— Силой клянусь, — Бекшеев раскрыл ладонь. И над ней вспыхнул огонек. — Мы не причастны к смерти твоего наставника. А тело его… оно там осталось. На поляне. Мы хотели вынести, но… твоя сестра что-то сделала.

— Вот же ж… жопа, — Васька запрокинул голову.

— Полная, — согласился Бекшеев. — Голодный?

— Мяса пусть принесут. Я мясо ем! Настоящие мужики едят мясо, а ты… не понимаю, что он в тебе нашел! Говорил, что ты сильный, но ты же ж слабый! Тебя пришибить, как нечего делать. Даже твоя баба и та сильнее!

— Если ты хотел меня оскорбить, то не стоит стараться. Я и так знаю, что слабый. И физически Зима действительно сильнее. Про Тихоню я и не говорю.

— Сволочь он!

— Погоди, — Бекшеев поднялся и подошел к двери. — Принесите обед… мяса побольше. И запить чего. Кваса там или молока.

— Молока! — крикнул Васька. — Пусть молока принесут. Но ты не думай, что купил меня.

— Не купил. Честно говоря, мне с тобой разговаривать смысла особого нет. Так, мелочи кое-какие прояснить, а основное я знаю.

— Да ну?

— Ну да, — передразнил Бекшеев, возвращаясь на место. И сел, вытянул ногу, потер. — Все началось, когда пришли они… Генрих… и как звали того, первого?

— Ференц, — Васька некоторое время раздумывал, стоит ли снизойти до ответа, но все же ответил. — Ференц его звали. Фриц Ференц. Смешно, правда?

— Правда… и был он менталистом. Сильным… впрочем, как и Генрих. Так?

— Генрих сильнее!

— Но ему не так повезло, верно? И глава рода Гертвиг почему-то счел, что из двоих сыновей… родных или приемных… склоняюсь, что все же родных. Со временем сила крови ослабевала, или нашли способ обойти запрет, главное, что дети стали появляться. И беременность твоей матушки это доказывает. Как бы там ни было, из них двоих Ференц лучше годится на роль наследника. Но и Генриха оставили. Помощником? Учеником? Доверенным лицом? Запасным вариантом? Все же война, мало ли, что может произойти. Думаю, конечно, что все и сразу.

В дверь постучали. А потом адъютант внес поднос с мисками, который и водрузил на стол.

— Руки? — Васька протянул руки, скованные наручниками, и осклабился. — Или… боишься?

— Чего мне… ты бойся, Тихоня тут рядышком караулит.

Васька скривился. А вот наручники и вправду снять пришлось, пусть адъютант и не сразу решился подчиниться.

— Так вот… поскольку старший Гертвиг был жив и здоров на момент начала войны, но при этом сыновья его все же получили дар, я делаю вывод, что традиционный ритуал несколько изменился. Это разумно, если подумать. Ждать смерти главы рода, чтобы принять от него силу… ненадежно. И смерть может случиться, когда её не ждешь. И ритуал может пойти не так… полагаю, выработали иной способ?

Васька вытащил кусок жареного мяса, в который впился зубами.

— И вот здесь интересно то, что Гертвиги традиционно получали отличное образование… медицинское почему-то. Зачем менталистам медицинское образование? Не затем ли, что редко кто из их рода доживал даже до сотни лет? А для мага это не сказать, чтобы запредельный возраст. Почтенный, безусловно, но не запредельный.

— Самый умный, да?

— Полагаю, в какой-то момент кто-то съел… не ту добычу, верно? Если сперва каннибализм в роду носил исключительно ритуальный характер…

— Чего? — Васька говорил с набитым ртом. Но пониманию это не мешало.

— Ели только своих. Скажем, как почетные похороны или в этом роде… но постепенно изменилось. Их охота… это не на дичь? Не на обычную?

— Ну… — Васька поскреб в затылке и пальцы облизал, поморщился. — Пережарили. И мясо тухлое. Не берите там больше. В трактирах вечно норовят всякую пакость подсунуть, — произнес он это донельзя доверительно. И следующий кусок в рот запихнул. — Вообще-то волк может любое мясо есть, даже тухлое. У них желудок такой, что прям все-то переварит, даже то, отчего человека скрутит… но свежее они больше жалуют. А охота… оно ж понятно. Обычный человек на зверье охотится. А тот, кто над прочими людьми стоит, он на людей, стало быть…

— И ты?

— А то как же? — а оскал его на улыбку и близко не похож. И глаза прищурил. Ноздри подрагивают, будто принюхивается паренек. Вперед вон подался… — Ты ж сам знаешь…

— Вот и поохотились… неудачно. Главное, смысла в этом немного было. Нет, я допускаю, что изначально передача дара и вправду была как-то связана с употреблением… плоти. Сомнительно, но…

— Я Генриху не родной! Но он обещал, что я стану таким, как он! Силу обрету!

А вариант, что ему могли солгать, мальчишка просто-напросто не рассматривает. И говорить бесполезно. Поэтому Бекшеев просто кивнул.

— Главное, что они и мертвых своих ели… верно? И передавали болезнь от одного к другому. Будь я более религиозен, счел бы это наказанием Божьим.

Слушать такое Ваське не нравилось. Он даже жевать перестал. И насупился, готовый снова замкнуться. Ладно, с наследованием и болезнью пусть умники Одинцова разбираются. Или канцеляристы. У Бекшеева другая задача.

— Солдатика ты убил?

— Знаешь, как волки щенков учат? Приносят им зайца там недодавленного, лису еще, если поймают, или иное какое зверье. И дают играться.

— А ты на людях учился?

— Ага… сперва-то я маленьким был. Генрих давал посмотреть… и попробовать.

Стоило немалых усилий удержать лицо. И не дать того, что Васька ждал — брезгливости, отвращения. Доказательства его, Васькиной, правоты, того, что стоит он над прочими людьми, а потому и не понят ими.

Бекшеевым.

— А уже после… когда он к нам вернулся.

— Вернулся?

— А думаешь, какой-то лагерь его бы удержал? — Васька откинулся на спинку стула. И к еде он почти потерял интерес. И теперь его снова распирало желание говорить. — Он умный. Скоренько понял, чего там и как… и ушел.

— Каким образом?

— Обыкновенным. Через ворота… он сильный.

Был. Тогда еще был сильным. И внушить что-то конвоирам? Без проблем.

Другой вопрос, что в лагере искали измененных. И одаренных. И… тоже внушение? Людей масса, и постоянно прибывают новые. Их нужно поставить на учет, выяснить имя и должность, пропустить через фильтры, опросники. Разместить. Поставить на довольствие.

Убедиться, что нет больных или раненых.

Написать десяток отчетов…

Да, затеряться в этом бедламе было легко.

— Почему он совсем не ушел? Зачем нужно было это представление? С документами, взяткой…

— Ну… — Васька потянулся к мясу и закинул кусок в рот. — Во-первых, втроем на ферме тяжко. Анька нашла каких-то баб, но что они могут? Сдохли в первую же зиму…

Сами?

Или…

Лучше не спрашивать.

— Там мужская рука нужна… а тут вроде пленных раздавать стали. Грешно было не воспользоваться. Да и документы. Проще, когда оно все официально, а то ж там вопросы, сям вопросы. Зачем оно?

Простое объяснение.

Логичное вполне.

И оттого страшное.

Надо задавать следующий вопрос, пока идет разговор, пока мальчишка не закрылся. А не хочется. Знать не хочется. Ничего. Уйти. Хлопнуть дверью. Подать в отставку. По состоянию здоровья. Или вернуться к аналитике, чистой, красивой, где просто цифры и никаких людей с их безумием, которое на безумие не похоже.

— Дальше.

— А что дальше? Жили-поживали. Добра наживали. Свинок растили… людишек вот подбирали…

— Пленных?

— Поначалу… просто. Анька ездила с Генрихом, а там уж… он одних списывал, как умерших, а других брал. Они на самом деле мерли.

— Отчего?

— Работы было много, — Васька пожал плечами. — Тут сами виноватые… они ж все натворили. Пришли. Воевали. Дом испоганили…

И в его голове эта вот обида на пришедших немцев странным образом уживалась с поклонением перед Генрихом. Результат ментального воздействия? Или просто воспитание?

Или и то, и другое разом?

— Мертвых вы… отвозили?

— Когда сдавали, это тоже по договору можно было, когда… иначе. Беглых вот взяли…

Тех, которых найти не удалось.

— Ясно, — Бекшееву и вправду было ясно. Тогда Генрих или не знал о болезни, или надеялся, что она, проклятье рода, обойдет его стороной. И возможно, что вполне серьезно рассчитывал задержаться в Бешицке. Почему бы и нет? Восстановить ферму, дом. Жениться на Анне, растить детей. Или вот, если с детьми не выйдет, Ваську воспитывать.

В духе рода.

Простой понятный план. И простая понятная жизнь, которой многим после войны хотелось.

— С зельем вы когда познакомились? Принимал?

— Пробовал, — Васька не стал отпираться. — Генрих давал… когда посвящал.

— И в чем посвящение заключалось?

Улыбка Васькина стала еще шире, глаза прикрылись.

— Охота… каторжники тут объявились… по лесам… к ферме вышли, дураки. Генрих их быстро подчинил. Велел и они все на колени стали. Раненых было, но двое целых. Злых. Генрих сказал, что у них будет шанс. Что если уйдут от меня, то свободны… и выпустил. Ночью. Луна полная… красота… ночь люблю. Пахнет все хорошо, да… и я по следу… одного быстро взял, он решил, что самый умный, по ручью поднимется и отсидится на дереве. Но я его… со вторым повозиться пришлось. Опытный был. Но и хорошо…

Сколько Ваське тогда было?

Десять?

Двенадцать?

Больше? Если и да, то ненамного.

— Я его сам добыл и сам разделал. Я забрал его печень… а Генрих принес мне вина. Вина, смешанного с порошком… особым… он высушил голову своего наставника и растер в пыль.

Тихий вздох. И вопрос:

— Если так, то я тоже сдохну?

— Не знаю, — честно ответил Бекшеев. Он давно уже понял, что в разговоре с подобными Ваське лучше не лгать. — Я все же не целитель, а то, о чем говорил, это просто… теория.

— Ага… — Васька кивнул и повторил убежденно. — Точно сдохну… обидно.

— Что именно?

— Да… до конца не вышло дар передать. Это ж не за раз делается… он менять меня начал. И готовить…

— А зелье…

— Это к Аньке один из умников стал подкатывать… сперва там. Все улыбочки, шуточки… ага, я его насквозь видел! Не Анька ему нужна была, а ферма! Он бы её обманул и бросил! Так! Я Генриху сказал. Ну, чтоб он сделал чего.

— А он?

— Поговорил и велел не трогать. Вроде полезный человечишко…

Мог менталист вытащить наружу, чем занимаются при части? Мог. А использовать? Подтолкнуть к созданию подпольной лаборатории? Подсказать, что это вот зелье может принести доход? И заставить забыть про Анну… и потому, когда лабораторию закрыли, её имя и не всплыло.

Связи практически не было.

Зато Генрих, надо полагать, получил запас зелья, с которым ставил опыты. На свиньях и, как Бекшеев подозревал, не только на них.

— Генрих сказал, что у них тоже варили… ну, когда меняли… из трав там, из иных штук всяких. Мешали. Старинный рецепт. Зелье — это то же, только сильнее. И значит, точно получится меня изменить так, как надо, чтоб силу передать и все такое.

— Тех четверых, в Проклятой деревне, ты по его приказу положил? Или сам?

— Сам, — Васька уперся ногами и качнулся, точно желая опрокинуть и стул, и себя с ним. — Говорил же, Анька туда ходить повадилась… ей там легше и все такое…

Попытка побега?

Обретения памяти, которую раз за разом уродовали?

Генрих не стал вмешиваться. Почему? Побоялся сделать хуже? Вовсе разрушить разум? Скорее всего. Да и опасности особой эти прогулки не представляли.

— А тело матери в шкаф ты спрятал?

— Ну…

— Зачем?

— А чего она там?! Я пришел с этим вот… а она лежит и смотрит! Лежит и смотрит! — Васькин крик заставил дверь приоткрыться. И закрыться. — Смотрит, смотрит… будто я виноватый в чем! Я её не трогал! Она сама померла! И вообще… надо было в землю закопать! Там бы не смотрела!

— Туфли ты ей купил? — Бекшеев старался спрашивать спокойно, отстраненно.

— Ага… я. Думал Аньке подарить, а не угадал. Маленькие. Куда их? Вот ей отнес. Может, не так бы пялилась. А она все одно… и главное, даже шептать стала.

— Мертвая?

— Ага… я тогда этого, первого принес… в лесу встретил. Ну… случайно вышло. Увидел он кой-чего, чего не должно. Он бежать, я догонять… в общем, само как-то… до фермы далече, я его в дом отнес. Собирался к тем, в подвале скинуть, открыл дверь, а там вонища — страсть… я и закрыл. Сижу, стало быть, думаю… куда его. А мамка вдруг как заговорит, мол, засунь в шкаф. Шкаф большой. Она в нем в детстве спряталась.

Глаза Васькины блестели. Он облизал губы и подался вперед.

— Ты не думай, княже, я не свихнулся! Шептала она… шептала… приговаривала. То ругаться начинала, то еще чего… я вот и решил, спрячу её тоже. Пусть себе сидит, раз такая вот…

Могла ли болезнь начаться с галлюцинаций?

Или дело сразу и в болезни, и в воздействии? В чем-то ином? В мертвецах, которые все-таки были там?

— Ну и солдатика уже… когда сказали, что людишки из столицы едут, я и порешил, что весело будет. Тебе ж понравилось?

— Очень, — соврал Бекшеев.

— Вот. А Генрих сказал, что я внимание привлекаю… ага… ну так какая разница?

— Что он собирался делать? Все это ради кольца?

— Не просто! Оно ж все силу рода хранит. Он бы силу взял… может, не излечился бы, но еще пару лет протянул. Пока там Анька родила бы, пока я подрос… вошел бы… я б о них заботился. О ней и дитёнке. А теперь что с ними будет?

— Не знаю, — честно ответил Бекшеев. — А головы эти… для чего? Вы ведь столько лет сидели тихо. Людей вон крали, использовали, убивали… у вас хоть списки есть, скольких положили? Имена там? Документы?

— Ты что, княже? — Васька вполне искренне удивился. — Кто ж такое хранит-то? Палили сразу. И документы, и вещицы. Ну а людишек… много. Ферма ж большая… восстановить пока сарай там, ограду. Хлева поставить, землю расчистить, что лесом поросла. Потом скотина опять же… вот и искали кого-никого. Бродяг хватает. И никчемников.

— Это кто?

— Это те, кто своим не нужен. У кого ни семьи, ни близких. Кого б искать не стали.

— Ясно. Так головы для чего?

— Ну… ту поляну Анька нашла… точнее я в лесу потерялся, когда малой был. Вот… волки меня вывели. Волки ей служат, это все знают. А потом Анька нашла. А Генрих, он прийти не мог… сперва. Потом-то сумели привести. И он обрадовался. Сказал, что там этот… источник. Темный.

Темный источник?

И еще одна деталь. Боги и богини — что-то совсем уж запредельное, а вот неидентифицированный источник как-то к реальности ближе будет.

— И что к нему уходят души. Все души… ну и он может открыть врата между живыми и мертвыми. Генрих перстень искал, долго… но не выходило. Этот его спрятал. Или забрал, — Васька подвинул к себе опустевшую тарелку и икнул. — Что? Я расту! Мне есть надо хорошо! И мясо…

— Потом еще принесут.

— Только чтоб нормально пожарили… ты хороший, княже. Я б тебя и не тронул, да… Генрих сказал, что нужны не любые люди, а чтоб сильные. Которые о пощаде молить не станут. И вообще… годные. От хорошего врага немало силы взять можно, — сказал Васька серьезно, явно чужие слова излагая. — Вот и искал… только кого? Надо ж, чтоб и человек хороший, и вообще… Василек сильный, злой, а в крови… Генрих не был уверен, что его одного довольно. А других кого и не знал. Шляпа — трус и засранец. Остальные не лучше… военные тоже… те, что в городе. Да и в части… ну и решил сделать так, чтоб прислали кого получше. Этот первый который вроде и ничего был… после его крови Генрих смог сам приходить на поляну. Второй… пил он. И тоже слабый. Негодящий. А вы вот — ничего приехали такие. Я, как этого вашего, Тихоню увидел, так и обрадовался. А Генрих сказал, что ты сильнее…

— Зима?

— Не-а… женщин неможно обижать.

И вновь же убежденность, с которой Васька произнес это… поражала?

— А сестру ты… не обидел? Или твой наставник?

— Чем? — удивление искреннее.

— Тем, что влез ей в голову. Перекроил под себя. Память забирал. Разделил… фактически на две личности. Зачем, к слову?

— Да оно не специально вышло. Когда мамка… того, то и Анька тоже… того. Ну, не в том смысле, что померла, нет. Но выла-выла… потом замолчала и в стенку вперилась. Её ж этот, фриц, тоже держал. А как Генрих его прирезал, то и вот… я за ней ходил, а она один раз такая, другой — этакая. То хохочет до икоты и слез, то вдруг спокойная, будто ничего и не было. Генрих, когда очухался, сказал, что бывает. Что разум, он защищается. И что Анна, чтоб следом за этим не помирать, другую себя сделала.

Раздвоение личности?

И еще осколок.

— Ну и он помог чутка, разделил, когда одна будет, когда другая… которая в городе с людями говорит, она сильная. Злая. Как не баба. А другая-то тихая, наша Анечка… она в доме. Мы о ней заботились… но она людей боялась. Ну и в доме ничего не давала делать. Сразу плакать и все… я говорил ему, что на кой она такая? Пусть бы одну оставил. А он сказал, что вроде как совсем не можно, что если одну пришибить, то и вторая помрет…

— Не совсем верно. Он мог бы ограничить её куда сильнее, но… не захотел. Возможно, ему было проще справиться со слабой Анечкой, чем каждый день сильную ломать. Да и та, которая сильная, она бы вопросы задавать начала. Так? Про ферму, про людей… тогда пришлось бы еще воздействовать. А на неё и так долгое время давили. Тут до безумия один шаг остался. Даже меньше, чем шаг.

— Ну… может и так, — Васька пожал плечами и повторил. — Генрих еще сказал, что люди Аньку видеть должны… что он у неё на поруках вроде бы как. А я малолетний. И ежели чего, то вопросы задавать станут, её в богадельню спровадят, а меня в детский дом… ну а так, она вроде как есть, и злая, и никто к ней с того не лезет… но ты не думай! Мы её любили! И заботились! Генрих её увез бы! Подальше…

И полностью уничтожил ту, вторую Анну, самостоятельную и способную взять в руки топор.

— У нас и деньги были… теперь, небось, ваши найдут и заберут. Или не найдут… хотя… Анька все одно теперь… я ж видел. Не обижайся, княже, где деньги — не скажу, мне об ней заботиться надо. И о дитяти.

— Позаботятся, — сказал Бекшеев. — Последнее на сегодня. Некромант.

— А чего с ним?

— Зачем он был нужен?

— Ну… Генрих сказал, что лучше, чтоб он источник позвал. Ему же ж с мертвяками всяко сподручнее говорить.

Логично.

— Вы сразу его собирались… привлечь?

— Ага… сперва думали, что я к нему прискачу, что, мол, Шапка некроманта требует и все такое… придумаю чего. Мне люди верят. А он сам поперся. И с бабой. Удачно получилось.

Васька вспомнил, чем все закончилось. И вздохнул.

— Ну… все ж могло выйти-то?

Могло.

Но не вышло. Богам ли, источнику, еще чему благодаря, Бекшеев не знал. Только не вышло.

Глава 55

Арапник

«Спешим сообщить, что на Мясниковой улице недавно открыта новая свадебная Контора для иностранцев. В оной будут сватать за французов и англичан или на оборот. Директор Конторы имеет корреспондента в Лондоне и Париже, который посылает в каждую неделю реестр красавиц, с кратким описанiем их наружности, и с подробным их приданого, и список женихов, желающих найти невесту…»

«Известия».

Бекшеева я дождалась на лавке.

Долго он.

И по лицу понятно, что разговор с Васькой дался нелегко.

— Молочка хочешь? — предложила я, протянув флягу. — Свежее… честно.

— Спасибо, — флягу он взял и молоко выпил. — Не люблю молоко вообще-то.

— Да? Почему?

— Меня его пить заставляли. Теплое. С медом и маслом.

Меня передернуло. Это ж зачем хороший продукт портить-то?

— Для здоровья полезно, — пояснил Бекшеев. — Но нянька меду клала побольше, ей казалось, что чем слаще, тем лучше. А у меня от сладости язык к зубам прилипал. Ну и вообще… и запивать нельзя было. А чтоб выпить это, не запивая…

Мое молоко было без меда.

И холодненькое.

Вообще я и сама не особо как-то люблю, пусть никто и не заставлял пить.

— А у нас свежее молоко уходило в сепаратор.

— Что это такое? — Бекшеев тяжко сел рядом.

— Такая штука, которая молоко разделяет. Крутишь ручку, и в одну сторону льются сливки, а в другую — само молоко, но уже не жирное. Потом из сливок взбивают масло. Я ненавидела эту работу… хотя… я сейчас думаю, что я была напрочь неправильной. Я любую работу ненавидела.

Бекшеев рассмеялся.

— Это как раз нормально.

— Да? Но сидишь и взбиваешь, взбиваешь, а оно все никак… а надо успеть, чтоб не закисло. Молоко тоже… на творог вот, на сыры. Сыворотку — скотине, чтоб жирела.

— Никогда не думал, что сельское хозяйство — это так сложно.

— Ага… может, корову завести?

— В Петербурге?

Я вспомнила особняк и вынуждена была признать, что место для коровы там не предусмотрено. Хотя… если поискать домик попроще, где-нибудь на окраине.

Нет.

На кой мне корова-то? Что за странные мысли в голову лезут?

— С другой стороны если получить разрешение Его императорского Величества на выпас в общественном саду…

— Издеваешься?

— Ищу возможности… — Бекшеев вернул флягу. — Хорошо тут… солнышко… Одинцов сказал, что после сам нам отчеты пришлет. Правильного изложения. Они там с канцелярией делить будут…

— Лавры?

— И их тоже, хотя…

Какие лавры…

Мертвецы. Свиньи. Менталисты. Темный источник…

— Мне тут Софья кой-чего рассказала, — флягу надо будет промыть хорошо, а то остатки молока закиснут, тогда этот запах вовек не выведешь.

Я пересказала Бекшееву.

Он кивнул.

— Что ж… тогда только порадоваться, что все закончилось.

— А оно закончилось?

— Для нас — да. Для… Канцелярии — нет.

— Что с Анной сделают?

— Ничего, думаю. Она жертва, но в то же время род обладал немалой силой. И не думаю, что дело в том, что они чужие мозги жрали. А менталисты… нужны империи.

Меня передернуло.

— Так что будут беречь и заботиться.

— А люди?

— Люди… не останутся без помощи. Скорее всего, перевезут в спецучреждение… будут работать…

— Изучать?

— Не без того. Кто-нибудь и диссертацию напишет. И не одну. Про какие-нибудь эффекты пролонгированного ментального воздействия. Или восстановления после пролонгированного… или что-то в этом роде.

— Дерьмово звучит.

— Посмотри с другой стороны. Они получат лучшую помощь из возможной. Такую, которую в прошлой жизни вряд ли могли бы себе позволить… да и силой их держать никто не станет. Восстановятся и…

— А если нет?

— Тогда… будет еще пара диссертаций. Пожизненное наблюдение. Заведение специального порядка.

— Все-таки дерьмово звучит.

— Как есть. Хочешь, совру?

— Только попробуй, — я встала. — Идем.

— Куда?

— К Валерии Ефимовне…

— Может…

Я взяла Бекшеева за руку.

— Не может. Я слово дала, что приведу тебя. А я слово держу… и еще, я тут подумала и решила переехать.

— Куда? — он напрягся.

— К тебе.

— Ты…

— Ты не против?

— Зима!

— Против?

— Нет, но это как-то…

— Неожиданно?

А хромать почти перестал. И выглядит куда как получше, разве что седины в волосах добавилось. Или это мне кажется просто?

— И неожиданно тоже… не подумай, что я против, напротив, я не против…

— Ты заговариваешься.

— Просто… что скажут в обществе?

— А не плевать?

Он задумался.

— Но твоя репутация…

— Бекшеев, и так весь отдел уверен, что ты мой любовник. И не только отдел. А это обидно, когда тебя обговаривают не по делу. И каждому не докажешь, так пусть себе дальше обговаривают, только уже по делу… но если я ошиблась…

— Нет, — ответ был резким и жестким. — Ты выйдешь за меня замуж.

— Почему это не кажется вопросом?

— Потому что это утверждение.

— Вообще-то ты развелся недавно.

— А ты давно. Так что мы оба свободны.

— Бекшеев…

— Я не могу тебя… дискредитировать в глазах общества.

— Да плевала я на это общество. Оно на меня, что характерно, тоже. И опыт показывает, что стану я твоей женой, не стану, меня там не примут. И хорошо… нечего мне там делать. Княгиня из меня фиговая вышла, уже пробовали. Так что… смысл?

Отвечать он ничего не стал.

Задумался?

И сдается мне, что от мысли своей идиотской не откажется. Упертый же ж… но переехать перееду. А там… чего бежать впереди телеги.

— Вообще-то мужчина должен сделать первый шаг.

— Бекшеев, вот честно… пока ты со своими княжескими заморочками дойдешь сделать первый шаг, нас пришибут. Или тебя. Или меня. Или обоих… жизнь коротка, а весна и того короче.

— Значит, переедешь?

— Ага.

— Слово дала… это хорошо.

Конечно.

Слово я держу. И Бекшеев это уже понял.

* * *

Анне выделили отдельную палату.

И охрану.

Я передала Бекшеева в цепкие руки Валерии Ефимовны, а сама вот к Анне заглянула. Она сидела на полу, раскладывая фантики. Перед ней высилась горка конфет. Анна раскручивала конфету, вытряхивала её на блюдце, а фантик, разгладив ладошкой, клала на пол.

Рядом лежала пара волкособов.

Правда, смотрели они не на Анну, но на Новинского, который устроился в углу. На табуреточке. Стоило ему шевельнуться, и волкособы начинали скалиться.

Беззвучно, но вполне выразительно.

— Доброго дня, — сказала я. Звери поднялись. — Лежать… вы тут что делаете?

— Посадили… присматривать. Есть сомнения… вероятность… — Новинский смахнул платком пот со лба. — Что девушка… может причинить себе вред.

Анна мурлыкала песню.

И остановилась.

Посмотрела на меня. Улыбнулась, прижав палец к губам. А я… я поняла.

— Не причинит, — говорю. — Идите. Пока я с ней побуду.

— Может, вы собачек себе заберете? А то…

Не нравился он им.

— Хорошие, — Анна обняла ближайшую и притянула к себе. Зверь быстро клыки убрал и, заскулив, попытался облизать её. — Хор-р-рошие…

— Во-первых, у меня уже есть одна. Во-вторых, не отдаст… идите на самом деле, я скажу, что отправила вас. А мы тут посидим… правда?

— Правда, — эхом отозвалась Анна.

Новинский явно маялся. С одной стороны, приказ начальства был однозначен, как подозреваю, с другой… вот устал он быть здесь.

— Уходите, — попросила я тихо. — С ней ничего не станется. Нам… поговорить надо.

В глазах её появилась знакомая белизна, пока в самых уголках. И наверняка, целители решат, что это болезнь. Волосы… отрастают. То ли седые, то ли белые, вобравшие туман с поляны. И кожа посветлела. Еще немного, тоже сделается белой-белой.

— Спасибо, — говорю той, что не смотрит, нет, но есть где-то там, за Анной. — Что… отпустила. Меня… их тоже… Тихоню, Бекшеева… Софью…

Она чуть склоняет голову.

И улыбается.

Понимает? Нет?

Второй пес подползает ближе.

— Хорошие, — говорит Анна, обнимая за шею. — У него еще были…

— Надо поехать и забрать.

— Не отпустят же.

— Я постараюсь договориться. Ты… помнишь?

Кивок.

Вздох.

— Твоя бабушка была из… её жриц, да?

О таком не стоит спрашивать.

— Давно-давно… мама не разрешала… а я как-то встретила её в городе. На ярмарке… и сразу узнала. Вот… как будто здесь, — Анна накрыла ладошкой грудь. — Что-то загорелось. И она меня узнала. И потом поехала к маме. Они говорили. Долго. Мама не хотела, но потом вдруг согласилась… в гости… в деревню. Сестер тоже привела, но бабушка… она сказала, что обычные, что я старшая, мне дар и достался.

Пальцы Анны перебирают жесткую собачью шерсть.

— У мамы был, знаю. Но мама от него отказалась. Никогда со мной не говорила. Я спрашивать начала, а она… сказала, что не хочет и не будет. Что я могу вовсе к бабушке переселиться. Но отец не позволил бы… Я не помню, сколько мне было, когда она привела меня на ту поляну… помню, что мне показалось, будто я… дома? Не знаю. В таком месте, где хорошо и спокойно. И бабушка сказала, что отдаст это место мне. Что должна была матери, но та ушла. Не захотела… со смертью. Почему люди бояться смерти?

— Потому что многим нравится жизнь.

Банальный ответ, но другого у меня нет.

— Она… рассказывала… немного…

— Я знаю еще меньше, — успокоила я Анну.

— Наш род всегда служил ей, но… люди… они боятся… думают, что мы приваживаем смерть к дому, к порогу… что… неправда это. Мы можем забрать жизнь, когда приходит час. Или раньше, чтобы избавить человека от мучений. И то, если дозволено, если… иногда муки, они за дело.

Я вспомнила Генриха и согласилась, что вот в данном конкретном случае точно за дело. А еще вспомнила старую кружку, из которой старуха пила воду, и что сожгли эту кружку в костре за деревней.

Не помогло.

— Поэтому бабушка твоя никому не говорила, кто она?

Кивок.

— Она обещала, что когда я войду в женский возраст, я… она приведет туда… я… смогу взять силу.

Только умерла раньше.

— Почему она…

Я замялась.

Чтобы та, которая служит Моране, не увидела? Не поняла? Не получила знака? Подсказки? Она ведь могла уйти. Собраться и…

Хотя…

Муж.

И другие дети, если были. И не свои, но все одно родные, связанные кровными узами. Предупредить всех? Или… Софья говорит, что своя судьба для неё всегда была закрыта. Может, и здесь так?

Или все же… уйти могла.

Но смерть в огне — страшная. Другое дело, если кто-то откроет путь и позволит душам уйти без боли? Могла уйти, но не переменить чужую судьбу? И потому осталась? Чтобы помочь?

Ответа не будет.

— Не знаю, — Анна покачала головой. — Тяжело думать, голова болит.

— Прости…

— Ничего.

В мою ладонь тычется влажный нос зверя и осторожно обнюхивает пальцы. Горячее дыхание отдает гнилью, но я касаюсь головы. И пес жмурится.

— Она сказала, что дар наш он… такой… хоть сокрыт, но люди все одно чуют. И одни пугаются, а других он манит, сводит с ума. И что матушка дар использовала, чтобы получить отца… но тут она ошиблась. Они любили друг друга…

— Любили, — соглашаюсь и глажу Анну по руке.

А вот ей не повезло.

Её дар очнулся, когда девушка… повзрослела? И удержал рядом с ней того, кому лучше бы убраться восвояси.

— Я плохо помню, что было… там было… все одно как в тумане. И голова…

— Это из-за воздействия на тебя. Один менталист. Другой…

А силы, чтобы защититься, не хватило. Не так уж много и могут они, отмеченные смертью. И Анна раскрывает дрожащую руку, трет ладошку о ладошку.

— Сейчас тоже… иногда будто во сне. И тогда… что я в городе бывала, торговала… с людьми говорила, это помню. Как мясо продавала — тоже… а потом возвращаюсь и пустота. Но ладно, вряд ли там что-то, что я хотела бы запоминать. Главное, теперь-то… почти все уже.

Закончилось.

— Твой брат… он…

— Умрет. Скоро, — Анна сказала об этом совершенно спокойно. — Так будет правильно.

Сглатываю, не зная, что ответить.

Что сама свернула бы поганцу шею? Или что ему пятнадцать и… и что нельзя вырасти ягненком, если тебя воспитывают волки? И выбора у него не было?

Или был?

— Ты…

— Не я. Он заболел. Как Генрих. Как тот, кто был до него… другие… болезнь… — Анна подняла руку и растопырила пальцы. Кожа её стала еще белее, а потому темные нити сосудов проступали через эту белую, будто обындевевшую, кожу. — Болезнь таилась долго… у них. Они знали. Умели держать её. Но она все равно брала верх. Потому что то, что они делали, это… неправильно. Нехорошо.

Есть других людей?

Всецело соглашаюсь. Дело даже не в уголовном кодексе Империи. Это… просто противно разуму человеческому. Самой сути моей.

— Боги долго терпели, но… теперь все. Этого рода больше не будет. Долги выплачены…

Я вспомнила призраков.

И крик.

И…

— Тела не найдут?

— Не только тело. Ты знаешь.

Знаю. Что не на каждое капище можно взять и прийти, что есть места, где людям не рады. Не всем, но многим. Что…

В общем, знаю.

И глядя в глаза Анны, понимаю, что она понимает. Это хорошо, когда без слов. Порой слова не способны выразить многое.

— Твое дитя…

— Оно будет другого рода…

Стало быть, обломается Одинцов с менталистом. И не только он. Ну и пусть… зато пока Анна не родит, её будут опекать, холить и лелеять, а ей оно надо. Ей стоит просто отдохнуть от всего и…

— Все будет хорошо, — говорит она, успокаивая, и протягивает руку. И уже я касаюсь пальцев её, которые вновь же теплые и живые. А из глаз опять смотрит… нечто. — Твое сердце не разбилось.

— Скорее уж склеилось как-то и заросло. Раны… они со временем зарастают… но все одно спасибо. Не знаю, твой ли дар меня сберег в войну… и потом…

И Дальний тоже.

Холод.

Может, я сама стремилась к холоду, как к спасению? Тот, снаружи, морозил тело, а собственный внутри и так имелся. Теперь же Дальний остался позади. Да и сердце начало оттаивать, что пугает.

— Хорошая девочка, — говорит мне та, которая уже немножко не человек.

— Уже не девочка. Люди… быстро старятся.

Смеется, будто что-то веселое услышала.

Пускай.

Я тоже улыбаюсь.

И спохватываясь — когда еще случай выпадет.

— Твой подарок… спасибо за него… меня ведь потому не тронули… и его тоже. Остальных…

— Каждому — по делам его. И по силе. Кто-то справился, кто-то…

Василек, выходит, справился. С мертвецами и вообще… тот из его помощников, который выжил, он в разум не вернулся. А Василек, помнится, вменяемым был.

— Люди порой не такие, какими кажутся, — говорят мне наставительно. — А ты… будет плохо — приходи.

— Одна?

— Как получится. И что до вопроса…

Я не задавала вопрос. Как-то невежливо спрашивать о подобном, но мысли были. А для нее мои мысли, похоже, явны и видны.

— Дар — это дар… и если дано, то уж навсегда. Это люди вечно все хотят посчитать, упорядочить… три раза пойти, четыре прийти… так что, если вдруг окажешься в моих владениях, не бойся. А теперь иди. Девочка слаба пока. Нельзя её долго мучить.

Анна моргает.

Чуть морщится и, вздохнув, признается.

— Селедки бы… я так давно селедки не ела. Мясо одно… мясо и мясо…

Она вздрагивает и смотрит на меня.

А я…

— Думаю, если бы что-то было не так, ты бы поняла. Или… она.

Вряд ли она позволила бы своей последней жрице умереть.

И Анна выдыхает.

— Рыба, — уверенно говорит. — Рыбу можно есть. Еще яйца… творог. Но творога не хочу, а вот селедки…

В дверь вежливо стучат.

— Извините, — Новинский заглядывает и, убедившись, что мы никуда не делись и не убились, кажется, вздыхает с облегчением. — Вас… просят.

— Пойдем? — говорю Анне и руку протягиваю. — Познакомлю кое с кем. Он в целом адекватный. И порядочный до одурения. Только… ты, пожалуйста, его не трогай. Ну… ты понимаешь?

Взгляд рассеянный.

И слегка растерянный.

Кивок.

Анну передаю Одинцову из рук в руки. Адъютант его чуть бледнеет, рука его тянется к пистолету, когда собаки начинают обнюхивать Одинцова, а вот тот куда как привычнее. На меня только смотрит.

— Пусть её свозят к Михеичу, она остальных собак заберет. Хорошие ведь. Жалко.

Одинцов чуть хмурится. Ну да, в нынешних обстоятельствах оставшиеся без присмотра собаки — именно то, что его сильно волнует. Но ничего, разберутся.

— А на поляну? — интересуется он, причем явно не у меня, — у Анны.

Да, Одинцов, пусть не аналитик, но тоже соображает.

— Вам туда не за чем лезть, — отвечаю все же я, Анна делает вид, что очень увлечена конфетными фантиками. А может, и не делает. Та, другая, окончательно ушла, а то, что осталось, было совсем ребенком. — И мне.

— Хотя бы примерно… на учет поставить.

— Примерно я тебе на карте покажу.

И Одинцов соглашается.

— Анна, тебя так зовут?

— Аннушка, — говорит Анна тонким детским голоском. — Мама меня Аннушкой звала. И бабушка…

— Красивое имя. Ты животных любишь?

— Хорошие, — она скребет за ухом Куся, и тут щурится, правда, не спуская взгляда с Одинцова.

— А еще за собачками съездим? Вот… вместе?

Аннушка думает недолго. Выражение лица её делается детским, капризным, но она кивает и даже протягивает руку.

— А пряника купишь? — интересуется.

— Куплю. Но кушать надо не только пряники.

— Мяска не хочу!

— Кашку? С молочком? Будешь?

Я выдыхаю. И Одинцов уходит, так и держа Анну за руку. А вот адъютант остается, явно не зная, что ему делать.

— Иди, — говорю. — За пряниками… а мне тут дождаться надо кое-кого…

Кого нельзя оставлять без присмотра.

Глава 56

Щит

«Человеку, далекому от охоты, сложно понять эту сводящую с ума, снедающую страсть, что снова и снова заставляет покидать дом, ведет в леса и долы, а то и вовсе за моря в поисках особого зверя. Не объяснить, не выразить словами чувства, что снедает, когда получается одолеть медведя ли, дикого ли тура или даже льва, доказав тем самым превосходство человеческого разума…»

«Заметки об охоте», статья князя Вельжавина.

— Странно, — произнесла Валерия Ефимовна презадумчиво. И ткнула пальцем в плечо.

— Больно! — Бекшеев возмутился. — Мне казалось, что целители должны помогать пациентам. Проявлять сочувствие, внимание…

— И болтать вы стали больше, — палец ткнулся левее. — А так больно?

— Больно.

— Не заметно.

— Эй, — он обернулся. — Что вы…

— Рана неглубокая, я бы сказала поверхностная. Кости целы, мышцы тоже. Имеется рассечение мягких тканей, но не такое, чтобы потребовалось зашивать. Более того, по ощущениям, этой ране дня три как минимум. И заживление отличнейшее…

— Тогда, может, перестанете в нее тыкать?

— Вы-то, господин Бекшеев, должны понимать, что если целитель в вас тычет, то делает это исключительно из желания собрать как можно более полный анамнез и понять, как же вас лечить…

— Может, не надо тогда? Лечить? — Бекшеев принялся застегивать пуговицы на рубашке. — Мне уже лучше…

— Это я тоже вижу. И поверьте, это тоже совершенно, совершенно ненормально. В вашей ситуации вам бы сейчас лежать и бороться за жизнь, а вы бодры и веселы.

Почему-то прозвучало укоряюще.

— Извините, что ожиданий не оправдал…

— Кровообращение в мозгу тоже нормализуется… и боюсь, мое вмешательство будет лишним… — Валерия Ефимовна отошла. Вид у нее был презадумчивый. И от вопросов, которые вертелись на языке, Бекшеев воздержался.

Жив? Отлично.

Здоровее стал? Просто замечательно.

— А нога?

— Нога? Ну… здесь все сложнее, но если не будете лениться, станете регулярно посещать целителя, делать массажи и специальные упражнения…

— Она перестанет болеть?

— Сомневаюсь, — к счастью, Валерия Ефимовна врать не любила. — Обычно подобные боли весьма характерны после инсульта, но обычно они и проходят в течение пары месяцев. Пострадавшие мышцы восстанавливаются, когда это возможно…

— А когда не возможно?

— Вы ведь ходите?

Да, ему объясняли. И про повреждение нервов, и про отмирающие мышечные волокна, которые восстановили, но как-то не так, неправильно, пусть даже занимались этим лучшие целители, но…

Индивидуальная реакция организма.

И грешно жаловаться, ведь в остальном-то Бекшеев цел.

Почти.

— Тогда зачем?

— Чтобы не стало хуже, — спокойно ответила Валерия Ефимовна. — Жду вас завтра на перевязку.

— Мы уезжаем.

— Задержитесь. Тем более есть еще вопросы с медицинской точки зрения. Мне сказали, что пострадавших хотят перевезти, но я категорически против. Их состояние нестабильно! И может, я не менталист, но я понимаю, что еще один стресс для многих будет губителен, поэтому я настаиваю, чтобы…

Бекшеев застегивал рубашку, когда дверь распахнулась.

— Вы тут за главного будете? — визгливый голос показался смутно знакомым. — Люди добрые! Вы только погляньте, чем они туточки средь бела дня занимаются!

Бекшеев оглянулся.

Старуху в платочке он не сразу и узнал. Она, кажется, в отделение приходила.

— А! И вы тут! А еще князь! Приличным человеком казался!

— Кто вы? — Валерия Ефимовна ничуть не смутилась. И вопрос задала спокойным на диво холодным тоном.

— Кто я? Человек, которому голову дурят!

— Вы её знаете? — поинтересовалась Валерия Ефимовна.

Бекшеев кивнул.

— Пригожина. Алевтина Касьяновна. Мать одного из пропавших…

— Нашевшихся! — поправили его. — Нашелся, иродище, на мою-то голову… а я ж как человека просила, не искайте его…

— Погодите…

— Вызвали сегоння! На это… опознание! А ежели я не опознаю? — она хитро прищурилась и, вдохновленная этой неожиданной мыслью, даже рот приоткрыла. — Как есть, не опознаю…

— Мама… — раздался тихий голос откуда-то из коридора. — Но это же…

— Молчи, дура!

— Так, — Валерия Ефимовна вперилась взглядом в женщину, которая, впрочем, не заметила ни взгляда, ни недовольства целительницы. — Еще раз спрашиваю, что здесь происходит?

— Это вы мне скажите, что тут происходит?! — тотчас взвизгнула Пригожина. — Заявляются прямо с утреца! Хватают под белы рученьки, волокуть силком! Будто разбойницу какую! И на глазах у всего города! Что соседи скажут, а?! Кто теперь поверит, что не виноватая я ни в чем?!

Она говорила как-то громко, еще и с подвываниями.

— А туточки он! И эти вон… и вы посеред бела дня с мужиком… блуд затеяли! Я-то гляжу, отчего в нашем госпитале порядка нету…

— Тихо! — рявкнула Валерия Ефимовна так, что замолчали, кажется, даже мухи под потолком. — Идем.

— К-куда?

— Покажете. Вашего…

— А не наш он! Не наш!

— Мама…

— Цыц, дура, я лучше знаю!

— Вообще-то, — Бекшеев тоже встал. — Кровное родство доказать довольно просто. При наличии магов. А магов в Бешицке хватает. Могу обратиться с просьбой. Кажется, в Имперской канцелярии умеют проводить подобные анализы…

Женщина поджала губы.

А вторая, стоявшая в коридоре, серая, уставшая, вздохнула с облегчением. Она была молодой и какой-то растерянной в выцветшем этом платье, в сапогах на босу ногу, в шали, наброшенной поверх платья. С одутловатым лицом и круглым большим животом.

— Вас я не видела, — Валерия Ефимовна остановилась и нахмурилась. — Руку…

Женщина не осмелилась спорить и руку протянула. Бледную. Тонкую. С мозолями, обветренной кожей и россыпью синяков.

— Так… погодите… что ваш врач назначил?

Женщина моргнула и сжалась еще больше.

— Мочегонное? Какие препараты принимаете?

— Какие препараты?! — возопила снова Пригожина. — И некогда ей по врачам ходить! Хозяйство, вон… коровы, свиньи, куры! Кто с ним возиться станет, пока она по врачам?

— У нее отеки. И проблемы с почками… старые переломы. Истончение костей… на учете, как понимаю, вы не состоите? Не помню такой карты.

— Я…

— Хорошо. Позже поговорим. Идем.

Руки, правда, не выпустила. И женщина не осмелилась вырвать, только голову в плечи втянула.

* * *

В палате были открыты окна. Восемь коек. Чистое белье. Запах хлорки и лекарств, и той, больничной, почти стерильной чистоты. Люди, что лежат тихо, и ощущение, будто их вовсе нет. У окна застыла фигурка женщины. Услышав, что дверь открывается, она повернулась.

Учительница.

Тоненькая хрупкая, она казалась совсем юной. И свет, проникая сквозь окно, окутывал её золотым облаком. И выглядело так, будто бы она сама светится, и волосы, и платье это, не к месту нарядное.

— Спасибо, — сказала она.

— От, дура… — Алевтина Касьяновна имела свое мнение. — Что, и твоего нашли? Радуешься…

— Живой.

— Ага… живой и целый… тьфу, — она бы плюнула, но столкнувшись с холодным взглядом Валерии Ефимовны, сдержалась. Только ворчать не перестала. — Сейчас очухается, отожрется и возвернется… будет опять буянить…

— Это вряд ли, — Валерия Ефимовна посмотрела на женщин. — Я не специалист в менталистике, но физические параметры работы мозга проанализировать способна. Центры агрессии полностью подавлены, как и центры воли. И восстановить их вряд ли получится.

— Чего?

— Даже самый опытный и сильный менталист не сможет поддерживать контроль постоянно. Особенно над таким количеством объектов. И он нашел способ проще. У них нарушена работа отдельных участков мозга. Органически. Это не совсем лоботомия, но… если что, я не считаю лоботомию действенным способом лечения психических заболеваний. Я вовсе полагаю данную методику крайне вредной, а увлечение ею — опасным[24]. Но в данном случае эффект схожий…

— Мой брат…

— Гришенька…

— Дуры, как есть дуры… Господи, дай мне силы…

— Вам стоит дождаться менталиста, но… боюсь… прежними они уже не станут. Сейчас их воля подавлена, разум и вовсе вернулся… к уровню детскому. То есть не совсем, это скорее для понимания их развития. Возможно, их придется учить наново… и не читать, а есть. Одеваться. Ходить.

— Тьфу ты… не было заботы… еще этого оглоеда тепериче… как прокормить… дитё народится, куда его? И как…

— Насколько я знаю, вы можете написать отказ, — сухо произнесла Валерия Ефимовна, склоняясь над больным. — Это ваш сын?

— А если нет?

— Муж, — произнесла беременная. — Это мой муж… я не буду отказ писать…

— Безголовая…

— Я… я позабочусь о нем. Он хороший… — она взяла мужчину за руку, а в пустых глазах его мелькнула тень… разума? Узнавания? — Если он тихим будет…

— Будет, — сказала Валерия Ефимовна. — И тихим, и послушным… работу сложную вряд ли выполнять сможет, но при толике настойчивости что-то простое будет делать…

Алевтина Касьяновна задумалась.

— Домой не пущу, — сказала она неуверенно.

— Я… я тут… тогда… первое время… можно? Я полы мыть могу…

— Не хватало. Так, — Валерия Ефимовна повернулась к Пригожиной. — У вас там хозяйство, кажется, без присмотра осталось? Куры, коровы… вот и идите, присматривайте.

— А она?

— А она тут побудет. Под моим наблюдением…

— Да каким наблюдением?! — взвыла Пригожина. — А свиньям кто мешать будет?

При упоминании свиней у Бекшеева отчетливо дернулся глаз.

— Корову доить…

— Она беременна.

— И чего? Небось, все беременными были, никто не помер…

— В том и дело, что многие…

— Домой идем!

— Нет, — женщина в шали спрятала руки за спину. — Я… я не пойду… я с мужем останусь…

— А у меня спина больная! Сердце болит… — Пригожина схватилась за грудь. — Помру… ох, помру сейчас… будешь виноватая… дура неблагодарная… приютила, пригрела…

И использовала, надо полагать, как бесплатную рабочую силу, ни на минуту не давая забыть ни про приют, ни про хлеб, который эта несчастная ела.

— Так, или вы сейчас успокаиваетесь, — Валерия Ефимовна отступила от кровати, позволяя женщине подойти ближе.

— Н-на, — протянул мужчина и преглупо улыбнулся. — Н-на-на!

— Я, это я… — она улыбнулась в ответ. — Я присяду…

— Всем скажу, всем…

— А не боитесь?

— Чего?

— А вот того, что я сейчас заявление напишу. Что вы над беременной издевались.

— Я?!

— Вы, — Валерия Ефимовна развернула Пригожину. — Что она недоедала, в отличие от вас… и синяки. Есть разной степени давности. Щипали? А еще порезы подзажившие. Думаю, и следы вожжей найдутся или что там ныне используют? Оформлю экспертное целительское заключение и подам.

— К-куда?

— В жандармерию.

— Так нету боле жандармерии!

— В Особый отдел, — Бекшееву надоело молчать. — Мне. Я приму. И прослежу, чтобы учинили дознание. Опросим свидетелей.

— Ничего она не скажет…

— Она, может, и не скажет. А вот соседи… думаете, молчать станут?

Судя по характеру, отношения Пригожиной с соседями были сложны и запутаны. И губы она поджала. И подбородок выпятила. И глянула раздраженно, с обидой какой-то, будто бы и вправду Бекшеев что-то ей пообещал и не исполнил.

— Сплетники. И сволочи.

Пригожина, приняв для себя решение, быстрым шагом, бегом почти, бросилась прочь.

— Попомнят они у меня… попляшут еще… запросятся… куда ей с дитём малым… и с этим, убогим…

— Самое печальное, — сказала Валерия Ефимовна, — что и вправду некуда… хотя можно оставить их при больнице. Девочка в самом деле сильно истощена, а рожать ей скоро. Пока до родов, потом после… будет видно. При госпитале санитарки нужны. Мне вон финансирование обещали улучшить… да и…

Она замолчала, глядя на открытую дверь.

Учительница присела на кровать у окна и, взяв брата за руку, явно что-то ему говорила. А вот та, вторая, опустилась на пол у кровати и голову пристроила на подушку, глядя на мужчину с какой-то больной любовью.

Сколько их будет таких, дождавшихся?

— Думаю, Канцелярия изыщет средства, чтобы выплатить компенсацию пострадавшим, — сказал Бекшеев. — Я… позабочусь. И если вдруг будет нужна помощь…

Вот и визитки пригодились.

А то таскает их, потому что «положено» и куда ему без визиток.

— Спасибо, — отказываться и заверять, что справится своими силами, Валерия Ефимовна не стала. — Но вы… вы и вправду серьезнее отнеситесь к себе. Иначе это…

Она помахала визиткой.

— Станет бесполезным куском бумаги.

Целители, чтоб их…

* * *

Зима сидела на лавочке. Уже знакомой лавочке и кормила голубей семечками. Птицы, сбившись в сизо-зеленую стаю, толкались, ворковали и не спешили расступаться.

— Живой? — поинтересовалась Зима. — Семечки будешь?

— Живой. И буду… а они не отнимут?

Уж больно мрачным взглядом проводили его голуби.

— Не должны бы. Хотя… птица такая, гадостная… вот кто придумал, что голубь — символ мира?

— Понятия не имею… красиво же.

— Ага.

Семечки были темными и скользкими. И наверное, сидеть вот так и грызть их было нарушением всех существующих норм этикета, но…

Солнце.

Яркое.

Голуби вот подвинулись ближе, в чем видится признак заговора. Зима рядом… и осознание, что для счастья надо не так и много.

— Хорошо, — сказала Зима, щурясь. — Люблю весну, когда еще не жарко. И осень тоже. Но пока дожди не начинаются. Когда дожди, то тоска и слякоть…

— Меланхолию навевают… зато стихи хорошо пишутся.

— У тебя?

— Да так… по отзывам.

— А ты? Пробовал?

— Меня учили, — Бекшеев признался. — Любой хорошо воспитанный молодой человек должен быть способен составить небольшое стихотворное поздравление. Или пожелание.

— Зачем?

— Обычно их записывают в альбомы девушкам. А альбомы хранят.

— И в старости перечитывают, — понимающе кивнула Зима.

— Отчего в старости? Можно просто… да и, сколь знаю, это уже не в моде.

— Значит, ты писал стихи.

— Пытался. Но оказалось, что к стихам у меня способностей еще меньше, чем к музыцированию. Причем странно так. Я способен составить слова, чтобы была рифма. Выдержать ритм. А получается ерунда полная. Главное, я чувствую, что ерунда, а почему — не объяснить. Это как… вот… погоди.

Бекшеев попытался вспомнить хоть что-то.

— Ты пунцовая, как роза. Раскраснелась от мороза. Я любуюсь здесь тобой…

— Забери меня домой? — предположила Зима. И не выдержав, рассмеялась. — Кого это ты так?

— Да… одну старую знакомую семьи… когда-то наши родители надеялись, что мы поженимся, но не вышло. Она на меня еще обиделась. И про домой не было! Там что-то другое… А. Я принес тебе гобой.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Гобой принес? Это… вообще что?

— Музыкальный инструмент такой. Но ведь рифмуется же идеально! Различие только в одной букве! А в первой строфе — в двух!

— Не обижайся, Бекшеев, но поэзия — это не твое.

— Не обижаюсь. Обычно мне говорили, что мне следует большее внимание уделить образному ряду… но твой вариант честнее. Да и давно уже не писал ничего, кроме отчетов.

Стоило сказать, и момент сломался. Нет, все вроде осталось то же, солнце, лавка и голуби вон, что суетились, норовя подобраться поближе. Некоторые обнаглели настолько, что топтались уже по ногам Бекшеева.

— Надо идти? — Зима сыпанула семечек в сторону, и вся голубиная стая поспешила к новому месту.

— Надо… документацию передавать. Вопросы еще будут. И к тебе, и ко мне… дальше не наша забота, но пока все сдадим.

Он поднялся и предложил руку.

— Не передумала?

— О чем?

— Переезжать?

— Не дождешься, — семечки полетели на голубиные спины. — Да и за тобой присмотрю… как-то оно спокойнее. Надо же найти ту падлу, которая Туржину на тебя заказ сделала.

* * *

У жандармерии было людно и суетно. И в этой суете выделялись двое. Женщина в старомодном костюме с юбкой ниже колен. И Тихоня.

— Хотите, я на вас вообще женюсь?!

— У меня дети!

— И отлично! У меня нет, а тут сразу вон, готовые…

— Да вы издеваетесь?!

— Чего это с ним? — поинтересовался Бекшеев.

— Погоди… сама не знаю, — Зима потянула за руку. — Не маячь, а то испортишь.

— Что?

— Разговор…

— Почему издеваюсь? Я наперед думаю. На эту… перспективу. Вот нас отправят, а вы останетесь… и чего? Вам в кладовщицы возвращаться, а мне, значит, в секретари?! — и столько тоски было в голосе Тихони, что Бекшеев с трудом сдержал улыбку. — Вы вон, с бумажками ловко так… раз и два, и почерк хороший. И на машинке умеете… я вам, если хотите, новую машинку куплю! Самую раскрасивую! Какую скажете…

— Послушайте, — она выдохнула. — Мне только сегодня сказали, что муж мой… что он умер. Понимаете?

— Сочувствую.

Вот над выражением сочувствия ему бы еще поработать. Как-то оно не слишком искренне получилось.

— Сказали, что… не выдержало сердце. И… его нашли. Его хотя бы нашли… — она запрокинула голову, сделав вдох. — И теперь мне надо его хоронить… когда тело отдадут. А когда это будет — никто сказать не может. И за что его хоронить, я тоже не знаю. А потом… потом надо как-то жить. Я ведь надеялась, что он вернется… и в кладовщицы меня уже не возьмут. Склады опечатаны. Там нашли что-то…

— Контрабанду, небось, — прокомментировала Зима. — Василька, как очухался, скоренько по линии жандармерии прижали. Теперь не выпустят…

— И у меня нет работы. И не будет уже, потому что слух пошел, что это я виновата! Я в жандармерии работала, и склады закрыли! А вы тоже уезжаете. А я не могу! У меня дети! Четверо!

— У моего отца двенадцать было. Я, да сестры, да приемные… велика проблема, дети.

— Для вас, может, и не велика!

Она не кричала, удивительным образом умудряясь сохранить спокойствие.

— Как нам жить дальше?!

— Обыкновенно. Я останусь. Помогу с телом там, с похоронами… после соберетесь и поедем.

— Куда?

— В Петербург. Документы оформим. Вам пенсия положена вроде как… точнее детям, но может, и вам. Я в документах не больно.

— Детям. Мне была бы положена, если бы муж на службе состоял.

— Вот, сами все и знаете…

— Думаете, её так просто выправить?

— Думаю, смотря кто править пойдет. Мне обычно не отказывают… а еще компенсацию обещали пострадавшим.

Только когда она будет, и сомнений во взгляде женщины не убавилось.

— В Петербурге вы к нам на работу пойдете. Там есть уже секретарь, но одной ей тяжко.

— И тут он прав. Работы прибавляется. Отчеты. Аналитические справки… — Бекшеев подавил вздох. — И отдел будут расширять, как сказал Одинцов. А значит, бумаг прибавится.

— …получите зарплату.

— У меня жилья нет.

— Снимем. Найдем. Да… решим все.

— А дети?

— Что дети? В сад устроим… в школу… да куда надо, туда и устроим. Ходите в кадетский корпус или суворовское училище… что? У меня там старый знакомец в директорах ходит, так что возьмет, если чего… и приглядит. Да что вы, не понимаю, упрямитесь!

— Я… просто…

— Действительно, — Бекшеев понял, что еще немного и женщина сбежит. Не потому, что не хочет в Петербург, нет. Она сбежит от Тихони с его напористостью.

И собственных надежд.

— Вот! — Тихоня обрадовался. — Скажи ей, шеф…

— Скажу. План и вправду неплох. А трудоустройством можно и сейчас заняться. Тихоня, отнесешь документы Одинцовскому адьютанту, пусть сделает. Ставки у нас есть. Служебное жилье тоже полагается.

Тут Бекшеев точно не знал, но… не такая и проблема.

— И прочие льготы. Пенсия будет. Зарплата.

— Почему? — она стиснула руки.

— Вы не представляете, до чего сложно найти толкового секретаря… Тихоня, конечно, всем хорош, но пишет он как курица лапой. Потом и сам понять не может, чего накарябал. Да и бумаги все кучей сваливает. Так что, если не возражаете…

— Я… подумаю.

Она отвернулась.

И спустилась со ступенек.

— А я документы отнесу, пока она думает… небось, если документы в системе, то точно не отвертится… слушай, а может, и вправду жениться?

Мысль, кажется, всерьез захватила Тихоню.

— Не, ну я серьезно. Жена будет, дети… все как у нормальных людей.

Он даже зажмурился, представляя себе эту, почти обыкновенную жизнь. Затем вздохнул, махнул рукой и ушел.

— Чего это с ним? — Зима проводила его взглядом.

— Весна, наверное… весна, она вообще на людей странно действует.

И голуби, которые собрались у ступеней, поглядывая на Бекшеева. Семечек ждали? Или все-таки подозревали в чем?

Конец

Примечания

1

Типы русских борзых по Н.Н. Челищеву (1929)

2

В послевоенный период на территории СССР орудовало огромное количество банд. С 1 января 1945 года по декабрь 1946-го в СССР было ликвидировано 7618 бандитских группировок, включая националистического толка. После 1947 вводится разграничение, и МВД занимается исключительно уголовными бандформированиями. За два последующих года было ликвидировано 1329 преступников, арестовано 57 503 человека, выслано в Сибирь больше 10 тысяч бандитских семей. Но борьба с бандитизмом продолжается до середины 50-х.

3

Дело банды Кормакова, Казань.

4

Главарь казанской банды, Василий Кормаков, был начальником охраны Казанской гармонной фабрики

5

Тоже реальный факт. В 1947 году в СССР на два года была отменена смертная казнь. Поэтому и главарей банды Кормакова спешно обвинили в диверсиях и отдали под трибунал, который и приговорил их к расстрелу.

6

Вполне реальный рецепт из журнала 50-х гг, правда, американского. Автор не знает, насколько это съедобно.

7

В свое время на территории современной Беларуси вполне себе встречались росомахи.

8

Рядом с Гродно есть цепь из старых, времен Первой мировой, фортов. Их начали возводить незадолго до войны. И по плану здесь должна была встать одна из самых мощных крепостей. Однако война и революция планы изменили, и теперь остались лишь шесть старых укреплений. Кстати, в довольно неплохом состоянии.

9

На самом деле в Российской Империи разрешение на открытие борделя могла получить только благонадежная женщина в возрасте от 30 до 60 лет.

10

Часто забирали три четверти, а половину — лишь от постоянных клиентов.

11

Правил и ограничений было довольно много. Так, в борделях первого класса количество клиентов на одну девушку не более 7 человек в день (для сравнения в борделях низшего уровня — до 20), постоянные врачебные осмотры, запреты на работу в праздничные дни (в том числе и церковные праздники).

Интересен факт, что порой в борделях девушки лишь числились. Так, во время одного из осмотров, была выявлена группа евреек-девственниц, которые учились в медицинском институте. Обменяв паспорта на билеты проституток, девушки получили возможность обойти запрет и выехать за пределы черты оседлости, т. е. легально находиться в Петербурге.

12

В борделях действительно велись книги учета, которые заполнялись и хозяйкой, и работницами, для честных расчетов.

13

В нашей реальности проекта не было, но была огромная работа по просвещению, проведенная коммунистической партией. Крестьян и рабочих учили элементарной гигиене, вещам, которые сейчас кажутся само собой разумеющимися. Именно оттуда и пошел призыв мыть полы три раза в день, гладить детскую одежду с двух сторон, стерилизовать все и вся. Ну и отказ от сосок с жеваным хлебом или салом, которые давали детям.

14

Рецепт вполне реальный, но повторить автор не рискнет.

15

В нашей истории есть легенда о такой вот посмертной свадьбе Инес де Кастро и короля Португалии Педро I, которая состоялась в 1361 году. Однако после свадьбы и коронации Инес перезахоронили в королевской усыпальнице. Хотя многие историки очень сомневаются, что все было именно так, как в легенде. По официальной версии Инес казнили решением Совета за участие в заговоре против короны. И о присяге мертвой королеве в хрониках нет ни слова. Ныне гробницы Инес де Кастро и Педро расположены друг напротив друга, чтобы в день Страшного суда они смогли подняться навстречу друг другу. Надпись на саркофаге гласит: «Аte o fim do mundo…», что в переводе означает «До конца света…».

16

Есть чудесная книга, написанная викторианской домохозяйкой на тему того, как правильно домохозяйничать. Очень утомительное занятие на самом деле. Один из советов — иметь два комплекта наволочек, для сна, и дневные, украшенные шитьем, оборками и т. д.

17

Вполне себе реальный факт. Волк способен самостоятельно управлять своим пищеварением. Например, волчица, желая накормить свое потомство, может съесть кусок мяса и через полчаса отрыгнуть его уже практически переваренным. А вот если нужно накормить взрослого члена семьи, например, раненого или пожилого, волк способен съесть мясо, долгое время нести его в себе, а затем по необходимости отрыгнуть — еда будет непереваренной. За это отвечает специальный фермент, который вырабатывается волчьим организмом.

18

Кстати, еще один факт. Излишек копытных вредит лесу. Косули, олени и лоси, размножившись, начинают вытаптывать и выедать траву и молодой кустарник, молодую поросль и т. д. Процессы возобновления леса нарушаются.

19

В нашей истории первый кинофестиваль состоялся в 1935 году, но официально первым считается фестиваль, проведенный в 1959 г.

20

Костная форма туберкулеза — это вариант развития болезни, когда поражаются не легкие, а опорно-двигательный аппарат.

21

Книга реальная, выпуска 1844 г, так что, у кого завалялась малосольная осетрина, можете рискнуть и проверить рецепт

22

В нашей истории Нюрнбергский трибунал стал первым за историю процессом, в котором ответственность за разжигание войны возлагалась на конкретных людей. Так после первой мировой войны звучали требования о привлечении императора Вильгельма II к ответственности, даже разговоры о международном трибунале были. Но закончилось все ничем. Кайзер лишился власти и вынужден был бежать в Нидерланды, которые отказались выдать его для суда. На том все и завершилось. Более того, в изгнании кайзер писал мемуары, капиталы он сохранил, а чуть позже ему вернули и большую часть конфискованных во время революции земель. Он начал активно инвестировать в промышленность Германии и по началу даже приветствовал приход ко власти нацистов. Капитулировав, верхушка третьего рейха во многом рассчитывала на сходный сценарий, однако в этот раз суд состоялся. К слову, союзники предлагали именно вариант «найти, допросить и расстрелять», тогда как Сталин настаивал именно на открытом юридическом процессе с конкретными обвинениями, которые должны были быть доказаны. Кстати, по результатам процесса из 24 обвиняемых 3 были оправданы и освобождены в зале суда.

23

Имеется в виду болезнь куру, поражавшая племя форе из Новой Гвинеи. Члены племени практиковали ритуальный погребальный каннибализм. Умершего съедали, чтобы освободить его душу. Куру — прионная болезнь, которая представляет собой форму трансмиссивной губчатой энцефалопатии. Говоря попросту нейроны мозга постепенно отмирают, заменяясь соединительной тканью. Болезнь смертельная, неизлечимая. Инкубационный период — от 10 до 50 лет. По сути относится к той же группе, что и коровье бешенство. После того, как было предположено, что причина именно в поедании умерших, люди форе перестали употреблять человеческое мясо. В итоге через некоторое время болезнь пошла на спад. Последняя жертва куру умерла в 2005 или 2009 г. (единого мнения нет).

24

1949 год. Нобелевскую премию вручают Антониу Эгаш Монишу за инновационную методику хирургического лечения психических расстройств — лейктомию, более известную как лоботомия. Лоботомия заявлялась как надежный способ полностью избавить пациентов от агрессии. Работы Монишу начал в 30-х гг. И получил впечатляющие результаты, которые сочли прорывом в науке. В итоге лоботомия становится очень популярным методом лечения. В Америке её проводят повсеместно, к 50-му году делают порядка 5000 операций в год. Создается специальный фургон — лоботомобиль, который ездит по психиатрическим больницам разных городов. Время одной операции — 6 минут, стоимость — 25 долларов. Возрастных ограничений и вообще каких-то ограничений не было. Самому младшему пациенту — 4 года. Самая известная жертва — Розмари Кеннеди, младшая сестра президента Кеннеди. Отказ от лоботомии начнется в 60-е, но операции будут проводиться до конца 70-х.

Content

Екатерина Лесина
По волчьему следу

Пролог

Глава 1 Охотники

Глава 2 Вабельщик

Глава 3 Правила охоты

Глава 4 Волчьи тропы

Глава 5 Место

Глава 6 Поедь

Глава 7 Медведи

Глава 8 Местовой зверь

Глава 9 Охота как искусство

Глава 10 Логово

Глава 11 Ночная охота

Глава 12 След

Глава 13 Вход

Глава 14 Зверогон

Глава 15 Привада

Глава 16 Лёжка

Глава 17 Следы на воде

Глава 18 Вадья

Глава 19 Пустозвон

Глава 20 Петли

Глава 21 Красный зверь

Глава 22 Шатун

Глава 23 Дробь

Глава 24 Одинец

Глава 25 Бешенство

Глава 26 Приманка

Глава 27 Перемолчка

Глава 28 Баламут

Глава 29 Жесткая тропа

Глава 30 Малик

Глава 31 Высворка

Глава 32 Лиса

Глава 33 Сарыч

Глава 34 Стылая вода

Глава 35 Пересмешник

Глава 36 Петля

Глава 37 Зверь

Глава 38 Глухари

Глава 39 Подранок

Глава 40 Кутня

Глава 41 Мездра

Глава 42 Силки

Глава 43 Волчий дух

Глава 44 Западня

Глава 45 Волчица

Глава 46 Забереги

Глава 47 Метели

Глава 48 Токовище

Глава 49 Старший в стае

Глава 50 Листья на тропе

Глава 51 Дуплет

Глава 52 Заплатки

Глава 53 Снова семья

Глава 54 Зарез

Глава 55 Арапник

Глава 56 Щит

Примечания