Валерий Шарапов

Игла смерти

© Шарапов В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Глава первая

Москва, Ленинградский вокзал

13 августа 1945 года

Костя Ким аккуратно вел пожилую мамашу под ручку, сторонясь спешивших навстречу приезжих. Несущийся к выходу из Ленинградского вокзала людской поток бурлил – видать, к перрону только что прибыл пассажирский поезд. Чуть зазевался, и сметут с пути вместе с мамашей.

Вокзал гудел, словно пчелиный улей в разгар цветения липовых садов. Домовитая буфетчица в казенном халате подливала в титан воды из ведра и громко осаживала страждущих побыстрее отведать чаю. К кассам тонкими змейками стояли в очередях люди с узлами, с чемоданами, с непоседливыми детьми. Дежурный с ночи позабыл выключить электричество, и под высоким потолком тлели обесцвеченные солнцем лампы.

Мамашу Кости пригласила в гости ее родная сестра, проживавшая в частном доме на южной окраине Ленинграда. «Погоды в этом году стояли теплые, папировка с бессемянкой[1] дали значительный урожай, – сообщала она в последнем письме. – Приезжай, душа моя, наготовим компотов, варенья и станем отдыхать на веранде спокойными вечерами…» Мамаша вспыхнула желанием отправиться к сестрице, и Косте пришлось канителиться со сборами, с покупкой билета в мягкий вагон.

Поравнявшись с газетным киоском, он замедлил шаг, прислушался… Лишенный эмоций женский голос с равнодушием вещал из репродуктора о прибытии и отправлении поездов. Выяснив, на каком пути стоит ленинградский поезд, молодой человек повел мамашу к выходу из вокзала на перроны.

На перроне возле стоявшего поезда суетился народ. Слева к открытым дверям вагонов тянулись очереди, справа плыл нескончаемый ручеек из пассажиров, провожавших, носильщиков; под фонарными столбами спешно курили отъезжавшие последние перед дорогой папироски…

– А вот и ваш вагон, – обрадовался Костя тому, что вагон оказался рядом и не пришлось тащиться с чемоданом вдоль всего состава.

Предъявив проводнице билет, Костя помог матери шагнуть в тамбур, прошел следом. Отыскав нужное купе, задвинул чемодан под диван.

Пожилая женщина отдышалась, пришла в себя, придирчиво оглядела временное жилище.

– Чисто, – оценила она. – И даже занавесочки на окнах свежие.

– Я выбрал вам самый лучший вагон, мама, – не без гордости произнес Костя. – Тут вам и чай предложат, и ночью будет не так шумно, как в общем вагоне.

– Я уж и позабыла, Костя, когда в таком удобстве ездила, – призналась женщина. И, пригладив непослушный чуб на лбу сына, произнесла беспокойной скороговоркой: – Поезжай, родимый. Как бы начальство не заругало.

– Не волнуйтесь, мама. Разве ж начальство не понимает? Да и отпросился я до обеда…

От Ленинградского вокзала до Петровки было недалеко – если ехать по Садовому, то выйдет не дольше двадцати минут. Однако стрелки часов подползали к полудню, а пассажиров в вагоне прибывало – чего зазря мешаться? В соседних купе люди обустраивались, готовясь к долгому путешествию, по проходу туда-сюда сновали люди.

И Костя засобирался. Встав, одернул пиджачок, трижды расцеловал мамашу.

– Счастливо вам добраться. Письмецо напишите, как отдохнете с дороги.

– Напишу. Сразу напишу.

– И передавайте привет моей тетушке.

– Непременно. Ты поосторожнее там на своей службе, – промокнула мамаша платком глаза и выглянула в коридор, провожая взглядом удалявшуюся фигуру единственного сына.

Костя топал по перрону и с удовольствием вдыхал запах вокзальной гари. Важное дело, томившее всю последнюю неделю, осталось за спиной: мамаша устроена в купе мягкого вагона, и через несколько минут поезд понесет ее на встречу с любимой сестрицей. Ему же надлежало поскорее прибыть в управление на Петровку и покончить с давним поручением Ивана Харитоновича Старцева.

«Ох уж это поручение», – вздохнул Константин, поворачивая к газетному киоску. Пока он оставался младшим по возрасту и званию в оперативно-следственной группе, вся рутинная работа по оформлению отчетности ложилась на его худые плечи. Костя был начитанным и хорошо образованным педантом. Он страстно любил работу оперативника и с той же страстью ненавидел бюрократию. Писать что-либо было не его коньком. Наверное, поэтому за все устные ответы в школе он неизменно получал «отлично», а за контрольные работы и сочинения – «хорошо», а то и «удовлетворительно».

– «Комсомолку», – попросил он, со звоном высыпав на лоток мелочь.

Серьезная женщина в очках и фланелевой кофте выдернула из нужной стопки газету, посчитала монетки. И вздрогнула от заметавшегося под высокой крышей вокзала громкого окрика.

Стоявшие поблизости пассажиры, встречающие, провожающие – все одновременно повернули головы к выходу на Комсомольскую площадь. Последовал их примеру и Костя.

У высоких дверей дежурил милицейский патруль – его Ким заприметил, войдя в вокзал с мамашей. Трое патрульных оглядывали шедших в обоих направлениях людей, сильно нетрезвых или подозрительных граждан останавливали для проверки документов. Очередному «счастливчику», видать, что-то не понравилось, и он начал громко возмущаться.

«Обычное дело, – подумал молодой человек. – Нервная у этих ребят служба. Никогда не знают, чем закончится следующая минута их дежурства. Не позавидуешь…»

Он хотел было завершить покупку прессы, да заварушка у входа перешла в горячую фазу. Сотрудники попытались задержать упрямца, а тот оказался не робкого десятка – извернувшись, высвободил свой пиджачишко из цепких рук милиционеров и смачно приложился кулаком по скуле ближайшего стража порядка. Кажись, тот совсем не ожидал такого поворота событий и плашмя рухнул на каменный пол, со всего маха ударившись об него затылком.

Костя с младых ногтей остро переживал несправедливость. На улице и в школе частенько заступался за младших и неоднократно бывал жестоко бит старшими. Мама плакала, переживала. Обрабатывая синяки и ссадины, она каждый раз объясняла ему, что здоровье и жизнь даны Богом единожды и новых на рынке не купишь. Преподанные уроки не ложились на благодатную почву – упрямый мальчишка поступал по-своему.

Потому и здесь, в бесконечно длинном здании Ленинградского вокзала, он, ни секунды не раздумывая, помчался к месту происшествия.

– Газета! Сдача!.. – несся вслед ему голос из киоска.

Костя не слышал. Он летел к выходу, на ходу выковыривая из кармана удостоверение сотрудника МУРа.

Преследовать наглеца пустился один из милиционеров. А старший патрульного наряда – светловолосый сержант, – опустившись на колено, колдовал над упавшим подчиненным. Тот здорово тюкнулся затылком, потерял сознание; на каменном полу расползалась лужа крови. Текущая мимо людская стремнина делилась надвое: большая часть двигалась дальше, меньшая отваливала в сторону лежащего милиционера и образовывала на некотором расстоянии округлую толпу.

– Уголовный розыск! – крикнул Костя, даже не развернув удостоверения.

Сержант сразу понял, что к чему.

– Я разберусь здесь! Давай за ним! – махнул он рукой в сторону Комсомольской площади.

На выходе из-за прибывшего поезда образовалась форменная давка. «Как же нам с мамашей повезло, что мы прошли в пустые двери!» – подивился Костя.

Благодаря небольшому росту, худобе и хорошей физической подготовке невысокий оперативник был проворен и ловок подобно примату бледный саки. Лацкан пиджака Кости украшал серебряный значок отличника ГТО 2-й ступени. Такого же значка, между прочим, в свое время удостоились герои Великой Отечественной войны Покрышкин, Кожедуб, Гастелло, известный снайпер Пчелинцев. Так что гордиться было чем. И когда Ким завяз в медленно ползущем потоке на выходе из вокзала, пришлось вспомнить о спортивных навыках.

– А ну живо дорогу! – рыкнул он на толпу и, помогая локтями, начал ввинчиваться между телами.

Больше всего он боялся упустить из виду белую тужурку милиционера. Только она могла обозначить направление погони, ибо внешности и одежды правонарушителя он за мельтешившей толпой разглядеть не сумел.

Вынырнув из людского водоворота, Ким остановился на последней ступеньке крыльца и закрутил головой…

Подсобили зеваки, стоявшие чуть поодаль от дверей и глядевшие в сторону примыкавшей к площади Каланчевской улицы. В том направлении Костя и заприметил мелькавшую тужурку.

– Ну, теперь не уйдет! – стиснул он зубы и помчался вдоль вокзального фасада.

Запыхавшегося милиционера Костя нагнал в начале Каланчевской улицы.

– Лейтенант Ким! – крикнул он, поравнявшись с ним. – Сержант попросил помочь.

– Это дело… Это ладненько, – хрипло дыша, ответил милиционер. – Вон этот глуподырый[2] впереди скачет. С саквояжем по левой стороне улицы…

– Ага, вижу.

Вдоль длинного здания бывшего доходного дома быстро бежал долговязый молодой мужчина, одетый в широкие темные брюки и светлую рубаху под темным полосатым пиджаком.

«Стрекулист!»[3] – тотчас окрестил его мысленно Костя. Тот странно вскидывал острые колени и в такт гигантским шагам точно крылом взмахивал свободной правой рукой. А в согнутой левой горделиво и бережно держал потертый кожаный саквояж, так, словно в нем стояла чем-то наполненная до краев и не закупоренная пробкой аптекарская склянка. Тип и вправду походил на стрекулиста – пройдоху, ловкача-бумагомарателя или щелкопера, удиравшего от справедливого возмездия.

– Уйдет! Быстрее можешь? – спросил Костя.

Толку от выдыхавшегося сотрудника было мало. Зоркий глаз молодого сыщика быстро приметил пожелтевшие от обильного курева пальцы правой руки. Покуда проклятый стрекулист в летних холщовых штиблетах делал два широченных шага, отяжеленные сапогами ноги милиционера совершали всего один шаг, да и тот средних размеров.

– Поднажми, а то не догоним, – подбодрил милиционера Костя.

– Не могу, брат, – хрипло ответил тот. – Давай сам… Главное, задержи… А там и я подоспею…

Перемахнув собранные в кучу куски отслужившего асфальта, Ким ускорился. Впереди показался перекресток. «Переулок или улица?.. Что там?.. Спасская! Точно – Большая Спасская улица!» – вспомнил он.

Удиравший негодяй не стал поворачивать – ни влево к Малой Колхозной площади, ни вправо к железнодорожным товарным складам. Он упрямо бежал по Каланчевской улице, меряя тротуар своими неловкими огромными шагами. Дистанция между ним и молодым оперативником понемногу сокращалась. Крохотный квартал между Спасской и Грохольским переулком проскочили в десяток секунд. И вот теперь стрекулист изменил направление, резко юркнув влево за угол двухэтажного дома.

Это было опасно. Подбегая к переулку, Костя замедлил шаг и прижался к холодной кирпичной стене. Случайно, нет ли, но с неделю назад Александр Васильков рассказал ему, как едва не заполучил пулю в похожей ситуации. В январе сорок пятого при освобождении Варшавы он преследовал троицу юных идиотов из гитлерюгенда. Пацаны были уставшими, ослабленными; двое тащили на плечах фаустпатроны – эрзац-оружие последнего шанса, третий был обвешан винтовками и автоматами. Майор Васильков со старшиной Петренко легко догоняли оболваненных детей. Перекрикиваясь фальцетом на немецком, те с ужасом оглянулись в последний раз и исчезли за углом. Тут бы преследователю притормозить или из соображения безопасности перебежать на другую сторону улицы. Но опытные вояки посчитали дело сделанным и чуть не поплатились за свою беспечность. Когда до конца красивого здания в стиле барокко оставалось чуть более десятка шагов, из-за угла высунулся ствол винтовки и стриженая голова в большой суконной кепке с козырьком. Вороненый ствол глядел точно в грудь Василькова. До выстрела оставалось мгновение. Спас старшина, полоснув очередью из «ППС». В патриотического подростка старшина не попал, но заставил того промахнуться – винтовочная пуля прожужжала над головой майора, обдав горячей и упругой волной.

Оружия у Кости с собой не было. Потому, скользя вдоль стены, он осторожно приближался к переулку, боясь лицом к лицу столкнуться с нескладным пареньком. Над головой проплыла запыленная табличка «ул. Б. Спасская» с облезшей буквой «Б». За углом было тихо. Зато позади все отчетливее слышались тяжелые шаги подбегавшего сотрудника милиции.

Добравшись до угла, Ким быстро выглянул. Зрение запечатлело пустующий кривой переулок, теряющийся вдали меж старых купеческих домов.

– Где глуподырый? Чего ж не догоняешь? – с трудом сокращая последние метры дистанции, выкрикнул страстный любитель табачка.

– Погоди. Что-то не пойму, куда подевался этот деклассированный элемент, – ответил Костя. – Только что нырнул за угол и исчез.

Милиционер имел вид вернувшегося с городского рынка покупателя – до крайности измученного, но счастливого.

– Чего ж тут выгадывать? – откашлявшись, сказал он. – Пошли…

Достав из кобуры пистолет, он смело шагнул в переулок.

По извилистому Грохольскому переулку они прошли чуть больше сотни метров. Вокруг было тихо, прохожие не попадались. Лишь в глубине узких, пропахших пылью и керосином дворов брехали беспородные собаки.

Стрекулист прятался где-то рядом – не мог он так быстро проскакать несколько кварталов, чтоб исчезнуть из поля зрения. Костя отметил, что отчетливый топот стих подозрительно резко. Значит, беглец нырнул в один из дворов или…

– А может, он повернул во Второй Коптельский? – кивнул Ким на короткий переулок, соединявший Грохольский с Большой Спасской.

– Думаешь, как заяц, круги нарезает? – усомнился сотрудник. – Вряд ли. Не побежит он обратно к вокзалу. Забоится…

Спорить Костя не стал, потому как не владел тонкостями поимки уличной шпаны. А сотрудник в этом деле наверняка поднаторел. Шел по переулку по-хозяйски, не таясь, заглядывая в каждую щель и подворотню. Укромных местечек для того, чтобы спрятаться, тут имелось предостаточно. Чернеющие жерла подворотен, многолетние заросли кустарника и сирени, потемневшие от дождей деревянные сараи, покосившиеся щербатые заборы…

На пересечении с Коптельским остановились.

– Сюда он прошмыгнул, – твердо заявил Ким. – Если бы бежал дальше по Грохольскому, я б его увидел, когда выглядывал из-за угла.

Довод показался убедительным, милиционер уверенно повернул влево.

Коптельский переулок был прямым и коротким, шагов сто – не больше. Из его начала хорошо просматривалась соседняя Большая Спасская. По левую сторону возвышался серый многоэтажный дом с облезлой штукатуркой на торце. По правую – невысокие частные дома, терявшиеся в зарослях густой сирени.

Оперативник и милиционер медленно шли по центру переулка, осматривая все «шхеры», где мог притаиться исчезнувший стрекулист.

Внезапно Костя заметил меж зеленых листьев сирени белые точки. Листва под легкими дуновениями ветра тихонько шевелилась, и точки то исчезали, то увеличивались до крупных пятен.

«У него ж под пиджаком была светлая рубаха!» – вспомнил Ким и схватил сотрудника за предплечье:

– Вон он! Справа за кустом!

Рядовой на секунду остановился. Пригнувшись, он попытался рассмотреть стоявшую за кустами фигуру. Потом что-то хотел сказать, но…

Четыре быстрых выстрела прозвучали из-за куста еще до того, как Ким с милиционером успели что-либо предпринять. Негодяй с саквояжем внимательно наблюдал за ними, смекнул, что его заметили, и открыл огонь.

Стрелял он хорошо – в «молоко» ушла только одна пуля. Две угодили в сотрудника, последняя ударила Константина в ключицу.

Мысли не рождались поочередно. Казалось, они вздувались в голове словно пузыри по две-три штуки одновременно; некоторые из них, не выдерживая давления соседних, громко лопались. Их место тут же заполнялось другими… Полчаса назад Ким с мамашей деловито покинули автобус на остановке «Комсомольская площадь». Все было понятно и предрешено: они войдут внутрь вокзала, узнают номер платформы с ленинградским поездом, отыщут нужный вагон. Устроив мамашу, Костя попрощается с ней и отправится в управление на Петровку. Внезапно на последнем этапе что-то пошло не так, и вместо размеренной предсказуемости со всех сторон посыпались оплеухи абсурда. Откуда-то взялся этот чертов стрекулист с острыми коленками и потертым саквояжем. Крики, потасовка. Лужа крови под лежащим милиционером. Погоня, переулок, стрельба. И вот теперь это.

Точно во сне, молодой лейтенант поглядел на умирающего сотрудника. Он хватал ртом воздух и захлебывался собственной кровью. Костя присел возле него, повернул на бок, чтоб кровь вытекала из поврежденного горла наружу. Одна пуля попала ему в шею, вторая в грудь.

Лейтенант машинально пальнул в ответ, потом согнулся пополам, простонав: «Вот же глуподырый!..» И, выронив пистолет, рухнул в пыль.

Ким поначалу боли не почувствовал. Просто под ключицу что-то вонзилось. Острое и горячее. Правда, о ранении он догадался сразу по теплым струйкам, поползшим под рубахой по телу.

– Держись, брат. Сейчас позову людей. – Костя подобрал пистолет и быстро возвратился к Грохольскому переулку, куда сразу после стрельбы ринулся проклятый стрекулист.

Хотя какой он, к черту, стрекулист?! Тот, конечно, проныра и ловкач, но в граждан и в сотрудников при исполнении палить не станет. Для такого кипиша кишка должна быть потолще, потому как кипиш со стрельбой – это уже не мелкая проказа! Это самый настоящий бандитизм!

Костя посмотрел за угол. Длинная угловатая фигура удалялась теми же нескладными широченными шагами. Стрелять было бесполезно – дистанция не позволила бы поразить цель. Да и поднять пистолет, как оказалось, правой рукой молодой человек не мог. Рука висела плетью и едва удерживала ставшее непомерно тяжелым оружие. Рана саднила, боль пульсировала в унисон частому биению сердца. Кровь так залила правый бок, что рубашка прилипла к телу.

– Эй, парень! Чего это вы тут удумали, а? – послышался скрипучий старческий голос.

Ким почувствовал головокружение. Держась здоровой рукой за стену дома, он обернулся. По переулку к нему решительно шагал… Лев Толстой. Седая косматая борода, длинная подпоясанная рубаха, заправленные в сапоги брюки. Только вместо палки – торба из грубой мешковины.

– Там раненый милиционер, – кивнул Костя в сторону дороги, очертаний которой уже не различал. – Ему нужна медицинская помощь, Лев Николаевич… Срочно…

Подташнивало. В глазах мутнело. Тело стремительно наливалось неприятной слабостью. Последнее, что он увидел, – опрокинувшееся голубое небо, чуть посеребренное застывшими облаками.

Глава вторая

Москва, Петровка, 38

17 августа 1945 года

Александр Михайлович Урусов родился и вырос в бедной рабочей семье, потому был сдержанным, привык больше слушать, нежели говорить. Говорил он только тогда, когда этого требовало дело. Или когда обстоятельства складывались так, что молчать было невозможно. К примеру, сегодня ему пришлось созвать внеплановое совещание, на повестке которого значился единственный и очень важный вопрос.

– …Жизнь в послевоенной столице понемногу налаживается. Вы, товарищи, сами видите, с каким размахом идет строительство, как ремонтируются дороги, как восстанавливаются заводы и фабрики, – тихим усталым голосом говорил комиссар. – Вся страна ударно трудится. И наш уголовный розыск работает без выходных и праздников. Вот сколько за последние месяцы ликвидировано организованных банд и арестовано криминальных элементов.

Урусов потряс стопкой машинописных листов с бесконечным списком фамилий. Подчиненные, а это были заместители комиссара, начальники ведущих отделов и старшие оперативно-розыскных групп, одобрительно загудели. Уж кто-кто, а они были в курсе проделанной работы.

– Благодаря в том числе и нашим усилиям общий уровень преступности в стране и в столице снижается, – продолжал Александр Михайлович. – И все бы ладно, если бы не один омрачающий нашу социалистическую Родину факт.

Гул стих. Собравшиеся в большом кабинете вопросительно глядели на комиссара.

– Наркотики, – отчеканил Урусов, и сказанное по слогам слово эхом заметалось под высоким потолком.

…Наркомания досталась Советской России по наследству. В начале двадцатого столетия психоактивные вещества стали показателями принадлежности к новым эстетическим субкультурам. В богемной русской среде элитным наркотиком считался гашиш, а также кокаин, появившийся в России перед Первой мировой войной. Затем в ряд элитных перекочевали и эфир с морфием.

Причиной стремительного распространения наркомании, как всегда, стала жесткая политика запретов. В империи на время войны был введен сухой закон; под запрет попали водка, вино, самогон и даже пиво. В этих условиях жители российских городов быстро нашли замену алкоголю в доступном поначалу белом порошке.

Февральская и Октябрьская революции открыли шлюзы для самых отвратительных форм наркомании. Если до войны кокаин был наркотиком для богатых, то военная неразбериха и революционные потрясения сделали кокс[4] доступным для всех слоев общества, и волна «марафета» буквально накрыла большие города Советской России. Заядлыми кокаинистами были многие балтийские матросы – цвет и опора большевиков. Нередко среди «нюхачей» встречался и пролетарский рабочий люд, готовый за полосу кокса пойти на любое преступление.

Руководство первого в мире пролетарского государства пыталось бороться с наркоманией. С 1919 года за распространение «дури» начали судить и отправлять за решетку. Правда, через три года этот состав преступления из Уголовного кодекса исчез, а окончательно закрепился только в УК РСФСР 1926 года.

Однако никакие карательные меры в борьбе с наркотиками не помогали, пока удар по ним не был нанесен… водкой. В августе 1924 года на прилавках магазинов появилась «Русская горькая» – государственная «полуводка» крепостью всего двадцать градусов и по цене полтора рубля за бутылку. После этого резко упал уровень самогоноварения, а распространение наркотиков прекратило свой рост. В декабре крепость «Русской горькой» поднялась до тридцати градусов, случился ажиотаж, и до Нового года народ раскупил полмиллиона бутылок. К наркотикам интерес стал ослабевать.

Воодушевленная успехом партия большевиков сделала очередной подарок народу: монополизировала производство и продажу водки, доведя ее до стандартной крепости в сорок градусов. И с этого исторического момента в Советском Союзе начался закат наркопотребления. Горячительные напитки становились все более доступными. Каналы поступления в страну сильнодействующих наркотиков постепенно перекрывались, а контроль продажи и использования обезболивающих препаратов ужесточался.

…Кабинет комиссара Урусова был похож на тысячи других таких же кабинетов, разбросанных по учреждениям и наркоматам Москвы. Зато в здании Управления Московского уголовного розыска таких кабинетов больше не было ни у кого. Даже оперативно-розыскные группы, состоявшие из 6–10 оперативников и работавшие на первом этаже, занимали помещения чуть меньшей площади. В остальном это был стандартный кабинет советской номенклатуры: обшитая шпоном и покрытая лаком мебель и такие же стеновые панели. Громадный письменный стол и приставленный к нему торцом длинный стол для совещаний. Стулья, кресла, шкафы, секретер и плотные портьеры на окнах. Высокие напольные часы с боем и бордовые ковровые дорожки. Полдюжины телефонных аппаратов и настольная лампа под неизменным «малахитовым» абажуром. Письменный прибор с ручками, календарем, пепельницей, увеличительным стеклом и, конечно же, развешанные по стенам портреты Сталина, Берии, Дзержинского. О насыщенном событиями прошлом старинного двухэтажного здания на Петровке напоминал лишь изразцовый печной бок, тускло блестевший посередине дальней стены.

Из-за размеров кабинета все звуки, будь то перестук маятника напольных часов, шаги или слова его хозяина, отражались от стен, от высокого потолка. Перемешиваясь меж собой, они создавали иллюзию нахождения в театре или под куполами церкви. И только стойкий запах табачного дыма возвращал посетителя сего кабинета в действительность.

– …О полной победе над наркоманией говорить было рано. Она все равно существовала, но глаз обществу не мозолила. Жила тихонько в подворотнях, в притонах, – продолжал комиссар Урусов. – Однако в последние пару месяцев она напоминает о себе все громче и громче. Многие из вас наверняка слышали о случаях гибели москвичей от приема неизвестного наркотического препарата.

– Есть такое дело, – прогудел подполковник Лоскутов – грамотный, но невыносимо ворчливый ветеран угрозыска. – Третьего дня только выезжал с группой в заброшенный дом с тремя покойниками.

– На Чаплыгина?

– Так точно.

– Это последний случай – мне о нем докладывали. А всего за летние месяцы погибло более двадцати человек. Есть такое подозрение, что люди погибают от передозировки в неизвестном нам притоне. После чего содержатели этого притона попросту избавляются по ночам от тел, вывозя их на пустыри, в заброшенные дома или в ближайшие к городу лесополосы…

Далее Александр Михайлович рассказал об обеспокоенности Московской партийной организации и руководства НКВД появлением нового наркотика. Следовало срочно принимать меры.

– Пока мы ничего не знаем о новом наркотике. Ни каналов его поставок в страну, ни химического состава, ни способа воздействия на человеческий организм, – сказал он в заключение. – Те, кого удавалось задержать, – несчастные люди, наркоманы. Никто из них ни сном ни духом не ведает о происхождении препарата и о том, как он попадает в Москву.

– А лаборатория, Александр Михайлович? – снова подал голос Лоскутов. – Медики из нашей лаборатории что говорят?

– К сожалению, взять препарат в чистом виде еще никому из наших сотрудников не удавалось, поэтому медики работают с анализами крови и мочи: исследуют, пытаются выделить вещества, установить исходные формулы, но… – развел Урусов руками, – пока ничего. По той же причине, вероятно, происходят смертельные случаи. Покупатели этой гадости не знают состава и портачат с дозировкой. Вот и натыкаемся на трупы в самых неожиданных местах…

Помимо обеспокоенности высокого начальства появлением нового наркотика имелась еще одна причина созыва внепланового совещания. Вчера Александр Михайлович лично присутствовал на похоронах сына старинного друга семьи. Друга – здоровяка-красавца, участника войны, полковника запаса – смерть сына буквально подкосила. Он был не похож на себя и на похоронах едва стоял на ногах, женщина-врач совала ему в руки какие-то таблетки. Еще полгода назад сын числился лучшим учеником выпускного класса средней школы. Хорошо сдал экзамены, поступил в МГУ. И вдруг появились какие-то сомнительные знакомые, секреты от родителей, нездоровый интерес к деньгам, нервозность, раздражительность.

Родители отнесли эти изменения в поведении на счет переходного возраста. И напрасно. Потому что когда прояснилось, в чем дело, было уже поздно.

Глава третья

Москва, Химкинское водохранилище, водная станция «Динамо»

19 августа 1945 года

Легкий ветерок трепал огромный плакат, растянутый на деревянном каркасе над высокой бетонной трибуной. По обе стороны от трибуны висели репродукторы, оглашавшие округу песней «Марш авиаторов». Плакат был самый обычный для военного и послевоенного времени. На фоне красного знамени стоял советский солдат в шинели и с винтовкой. Левой ладонью он поглаживал золотистые волосы маленькой улыбающейся девочки, сложившей из кубиков фразу «За мир». Внизу большими красными буквами было написано: «Расти спокойно!».

Прямоугольный каркас плаката загораживал часть трибуны от утреннего солнца, и под ним комфортно устроились два парня. Одеты они были по блатной моде, родившейся задолго до войны: кепки-малокозырки, под вызывающе расстегнутыми воротниками рубах – тельняшки; широченные темные брюки. Помимо одежды имелись и другие кричащие атрибуты блатных: татуировки, газетные кульки с калеными семечками и, конечно же, фиксы из золотых червонцев товарища Сокольникова[5]. От уголовников двадцатых или тридцатых годов парней отличала обувь. Вместо скомканных «в гармошку» хромовых сапог на ногах у них были кожаные ботинки. Парни лузгали семечки, плюя шелуху на нижние ступени трибуны, и внимательно наблюдали за происходящим действом в районе вышек для прыжков в воду.

– Вон, зырь, шкет с левой сигать собирается, – гоготнул темноволосый с узким смуглым лицом. Ему было лет двадцать, внешностью он напоминал болезненного ребенка, выросшего у одинокой, сильно пьющей мамаши.

– Да на кой он сдался! – лениво отозвался другой – рыжий белокожий крепыш пониже ростом. – Малой он еще…

В этот солнечный и жаркий воскресный день на Химкинское водохранилище приехало отдохнуть множество москвичей. Расположенная здесь водная станция «Динамо» была построена в 1935 году и до войны пользовалась у населения огромной популярностью. В выходные дни летних месяцев сюда приезжали тысячи горожан – отдохнуть или посмотреть на соревнования, на организованные водно-спортивные праздники. Во время войны станция не пострадала, но поизносившиеся конструкции требовали хотя бы косметического ремонта. Кое-где потрескался бетон, со стен зданий и трибун осыпалась штукатурка, на металлических перилах и деревянных сиденьях выгорела и облупилась краска. На внутренней штукатурке левого парапета, ближе к которому сидели блатные, было крупно нацарапано ножом: «Нинка – кудрявая шлюха».

На фоне начинавшегося увядания только плакат с солдатом и ребенком выделялся свежестью, новизной.

– Малой – слабак, – согласился темноволосый. – Прыгнул солдатиком и сразу вынырнул.

– А я что говорил? Ты лучше на правую глянь, – указал рыжий на правое крыло высокой вышки. Рыжий был посолиднее и постарше лет на пять-шесть. И в свои двадцать пять он уже напоминал сварливого и много повидавшего старичка. Он вырос либо в большой рабочей семье, либо в одной из деревенек дальнего Подмосковья. И в том и в другом случае обстоятельства заставляли его вертеться в этой жизни как угорь на сковородке и усиленно работать локтями, чтобы заработать себе место под солнцем. По-другому выжить и встать на ноги не получалось.

Перед высокими двухъярусными трибунами играла солнечной рябью поверхность прямоугольной акватории для водного поло. Иногда на акватории проводились состязания по плаванию, и тогда вместо ворот на ее поверхности появлялись водные дорожки, обозначенные натянутыми канатами с красно-белыми поплавками.

За акваторией распростерла крылья огромная чайка, крепко стоящая на бетонном основании в виде квадратного островка. Изогнутые крылья чайки служили вышками для прыжков в воду. Внизу, на высоте трех метров, имелись первые площадки для тренировочных прыжков. Следующая отметка находилась на высоте пяти метров. И венчали конструкцию две площадки на оконечности крыльев. С высоты десяти метров отваживались прыгать немногие. Да и те в большинстве своем летели вниз «солдатиком».

– Фуфлыга[6] и пентюх, – коротко охарактеризовал прыгуна темноволосый.

– Нам какое дело до его задницы и пуза?! – возразил рыжий крепыш. – Лишь бы умел нырять.

– Ладно, поглядим…

Оба замолчали, наблюдая за приготовлениями мужчины.

Взобравшись по ступеням до самого верха, тот опасливо подошел к краю вышки и, смешно вытянув шею, глянул вниз. Снизу вышка не казалась слишком уж высокой, зато находясь на ее краю, расстояние до воды вселяло ужас. Всякий новичок невольно представлял, что, сделав шаг с площадки, он уже ничего не сможет изменить в своем движении вниз. Будет только захватывающий дух полет с неизменным финишем – сильным ударом о поверхность воды.

Ухватившись левой ладонью за ограждение, правой пятерней мужик размашисто почесал волосатое пузо, помедлил… Он отлично понимал, что в эти томительные секунды к его нескладной фигуре приклеилось не меньше сотни любопытных взглядов. Прыгать было страшно, но еще страшнее и позорнее стало бы отступление. И он решился. Прижав руки к телу, разбежался в два шага и прыгнул.

– Вот боров! Нагнал волну! – громким смехом оценили блатные суматошный полет и неудачный вход мужчины в воду, сопровождавшийся оглушительным шлепком с феерическим фонтаном брызг.

Мужик меж тем сразу вынырнул, мотнул головой и, довольный своим героическим поступком, неспешно поплыл к трапу бетонного основания.

– Не локшит[7], – отмахнулся рыжий.

Солнце обогнуло плакат и стало припекать голову, плечи. Семечки закончились, жутко хотелось пить.

Рыжий дотянулся до стоявшей в тени бутылки вина, откупорил, хлебнул и протянул корешу:

– Охолонись, Хряпа.

Темноволосый, звали которого Харитон, приложился к горлышку и запрокинул голову. Вино внутри темно-зеленой бутылки запузырилось.

Полегчало. На душе стало веселее. Дружки закурили. А тут и стоящее зрелище подоспело.

– Гляди, как вошел, а?! – аж присвистнул от удивления рыжий.

Только что прыгнувший с десятиметровой вышки рослый светловолосый паренек крутанул в воздухе сальто и, почти не потревожив игравшую золотом поверхность воды, строго вертикально вонзился в нее.

– Шикарно! – согласился Хряпа. И принялся считать секунды: – Десять. Двадцать. Тридцать…

Голова блондина появилась на поверхности на исходе минуты.

– Маловато, – разочарованно протянул Шатун – так называли дружки рыжеволосого Кольку Шаталова.

– Поглядим?

– Ну а чего ж еще остается? Поглядим…

Так вышло, что в предыдущие дни глядеть было совсем не на кого. Все, кто отваживался нырять с пяти– или десятиметровой высоты, тут же выскакивали из воды, словно легковесные пробковые болванчики. А это сидевших на трибуне двух корешков никак не устраивало. Сегодня среди серой массы едва умевших плавать обозначился один незаурядный тип – светловолосый паренек в синих плавательных трусах. Он не спешил показываться на поверхности и после каждого прыжка задерживался под водой до полутора, а то и до двух минут.

Парнишка провел в воде и на вышке более получаса и закончил тренировку эффектным прыжком с обратным сальто.

– Где же он? – заволновался Хряпа. – Две минуты прошло, а его все нет!

Оба от удивления аж привстали со ступеньки. Кандидатура белобрысого спортсмена подходила на все сто, и потерять его было бы самым последним делом.

– Да вот же он! – воскликнул Шатун, показывая на ближний трап.

Проплыв под водой метров шестьдесят, светловолосый пловец вынырнул у ближнего бетонного парапета и спокойно поднимался по трапу к нижним рядам трибуны, где, вероятно, оставил одежду.

– Шатун, это ж другой коленкор! Это же просто шикарно и меняет дело, – бормотал Хряпа, стараясь не упустить из вида талантливого паренька.

Шустро прикончив остатки вина, дружки засобирались и потопали по ступенькам вниз…

Шатун навскидку давал блондину лет восемнадцать-девятнадцать. Тот был высок ростом, широк в плечах. Рельефная мускулатура спины, груди и рук выдавала в нем неплохого спортсмена-пловца. Высушив тело полотенцем и переодевшись, парнишка закинул на плечо сумку с надписью «Динамо» и легкой пружинистой походкой направился к выходу из комплекса. Хряпа с Шатуном устремились следом.

Солнце перевалило зенит. Выходной день был в разгаре, однако некоторые отдыхающие потянулись к выходу.

Покинув водную станцию и оказавшись на Ленинградском шоссе, спортсмен повернул к автобусной остановке. Держась на дистанции, блатные повторили маневр и тоже принялись ждать автобус.

Первый «тарантас», как москвичи называли старенькие автобусы «ЗИС-8», тяжело раскачиваясь, подъехал к остановке минут через десять. Его пришлось пропустить – он был битком набит пассажирами, возвращавшимися в город. Спортсмен подхватил было сумку, да, поглядев в тесное нутро автобуса, вернулся на место. Не стали дергаться и его «провожатые».

Следующий «тарантас» лихо подкатил через пару минут, и народу в нем было немного. Пропустив вперед пожилую женщину с внуком, блондин легко поднялся по ступенькам, прошел в салон. Блатные просочились в автобус последними.

В сдвинутые окна врывался разогретый асфальтом воздух, и под фанерной крышей автобуса было невыносимо душно. Мужчины расстегивали рубахи, женщины неистово обмахивали себя ладошками и платками.

Блатные обосновались недалеко от выхода и незаметно поглядывали на спортсмена. Тот присел на свободное место в середине салона, водрузил на колени объемную сумку и выходить пока не собирался.

Расположившись неподалеку от блондина, Шатун и Хряпа впервые детально рассмотрели его внешность и лицо. Годик от первоначальной цифры сразу пришлось скинуть – восемнадцать лет, не больше. Кожа лица гладкая, чистая. Под копной еще влажных светлых волос чернели густые брови. Нос прямой и тонкий. Под немного припухлыми губами выдавался волевой подбородок. Щеки спортсмена еще не знали бритвы – кое-где, и в особенности на скулах, пробивалась молодая светлая растительность.

«Гляди», – вдруг показал Хряпа загоревшимся взглядом на стоящую рядом бабку. Та приготовилась выйти на ближайшей остановке; на руке ее висела раздутая хозяйственная сумка, из которой торчал уголок кошелька.

Предложение не нашло поддержки. Более того, Шатун изобразил злобную гримасу, показал кулак и кивнул в сторону спортсмена: «Вон туда гляди! И давай сегодня без твоих штучек!»

Глава четвертая

Москва, больница на Кузнецком Мосту – Ленинградский вокзал

16–19 августа 1945 года

Происшествие в здании Ленинградского вокзала с последующей погоней и стрельбой в Грохольском переулке крайне обеспокоило руководство рабоче-крестьянской милиции и Московского уголовного розыска. Тому имелось две веских причины. Во-первых, один сотрудник милиции, не приходя в сознание, скончался от пулевых ранений, а другой – с пробитой головой и сотрясением мозга – все еще находился в больнице. Во-вторых, всем было очевидно, что подозрительный тип, на которого обратил внимание милицейский патруль, не являлся простым приблатненным шалопаем. Он откуда-то приехал поездом на Ленинградский вокзал, имел при себе саквояж и оружие. Стал нервничать и оказал сопротивление при проверке документов, пытался скрыться, а когда понял, что его обнаружили, без раздумий открыл огонь.

– Мы просто обязаны оказать посильную помощь милиции в розыске этого враждебного советскому народу элемента, – решительно заявил Урусов и приказал группе Ивана Старцева «обмозговать план помощи и представить его для оценки и утверждения».

Костя Ким с простреленной подключичной мышцей долечивался в госпитале. Ранение, слава богу, оказалось легким; пулю хирурги достали, рану зашили. Крови он потерял прилично, но тут расторопным оказался дед, коего он, теряя сознание, принял за писателя Льва Толстого. Смекнув, в чем дело, дедок накрепко замотал ключицу Кости тряпками и побежал звонить в неотложку. Тем и спас молодого лейтенанта.

Уже на третий день оперативники добились у врачей разрешения навестить молодого коллегу в больничной палате. Уплетая принесенные фрукты, Костя вспоминал тринадцатое августа и рассказывал о каждой минуте пребывания на Ленинградском вокзале.

– …Потом стою у газетного киоска, покупаю «Комсомолку». Вдруг слышу крики, возня, потасовка у входа в вокзал…

– Костя, о начале этой истории мы наслышаны от сотрудников милиции и гражданских свидетелей, – сказал Старцев, подавая больному большую грушу. – Ты нам лучше о погоне и стрельбе поведай. Ведь об этой части происшествия знаешь только ты.

Дожевав яблоко, Константин принялся за сладкую грушу.

– Выскочил из толпы, что образовалась при входе в вокзал, заметил сотрудника милиции в белой тужурке и припустил за ним, – проговорил он с набитым ртом. – Догнал в начале Каланчевской; он уже, бедолага, выдыхался. На ходу представился, предложил помощь…

Через распахнутые рамы окон в чистую, светлую палату долетали звуки из внутреннего дворика больницы: шорох листвы высоких берез, пение птиц, скрип колес каталок и зычный голос сестры-хозяйки, недосчитавшейся какого-то ведра. Из палаты не было видно оживленных московских улиц, да и шум автомобилей сюда не доносился. Потому создавалось впечатление, будто не больничка это, а санаторий и находится он не в центре огромной столицы, а далеко за городом на краю березовой рощи.

– …Значит, Большая Спасская преступника не заинтересовала? – переспросил Егоров.

Рот был снова занят, и Костя помотал головой.

– Побежал прямо до Грохольского?

– Угу.

– А с Грохольского шмыгнул во Второй Коптельский?

– Точно, – молодой лейтенант наконец прожевал грушу. – Нырнул туда и метрах в пятидесяти затаился за кустами сирени.

– А почему дальше не побежал, как считаешь?

– Устал. Милиционер тоже еле дышал и дальше бежать не мог. Даже у меня дыхание сбилось, хоть я и не курю.

– Убедительно, – кивнул Васильков, достал блокнот и попросил: – Набросай-ка нам, братец, его портрет. И как можно подробнее.

Вытирая казенным полотенцем сладкий сок с ладоней, Костя принялся описывать внешность стрекулиста с саквояжем. Нескладная фигура получила самую обширную и подробную характеристику. А вот лица преступника он вблизи не видел, поэтому обошелся лишь общими фразами: «Волосы темные средней длины, лицо вытянутое с большим носом, уши немного оттопыренные, голова яйцеобразная на тонкой и длинной шее…»

Получив полную информацию из первых рук, оперативники вернулись в управление. Васильков с записанным словесным портретом преступника сразу отправился к штатному художнику – Карпову Науму Лазаревичу, кабинет которого находился в дальнем закутке первого этажа, по соседству с технической экспертизой. Карпов около часа пыхтел папиросами над блокнотом и листами ватмана, покуда не выдал три портретных рисунка.

– Держи, Александр Иванович, – пробасил он. – Соблюдены все пункты описания. Должен быть похож.

Поблагодарив художника, Александр вернулся в рабочий кабинет. Показав коллегам работы Карпова, он передал их фотографу Горшене. И еще через два часа в распоряжении оперативников оказались полтора десятка фотографий карманного размера.

Остаток дня сотрудники оперативно-розыскной группы просидели в кабинете, ломая головы над планом дальнейших действий.

Первым делом они составили список поездов, прибывших на Ленинградский вокзал или отправлявшихся с него в районе полудня тринадцатого августа. Список вышел коротким – всего-то два пассажирских поезда. Один состав отходил в Ленинград, другой через несколько минут прибыл из Великого Новгорода.

– Я так думаю, братцы-товарищи, что этот тип мог провожать кого-то в ленинградском направлении. А мог и приехать в Москву на новгородском поезде, – предположил Старцев, расхаживая по рабочему кабинету и постукивая тростью по паркету. – Одно из двух, и третьего, как говорится, не дано.

– Согласен, – отозвался Егоров.

– А вариант случайного пребывания на вокзале? – засомневался Бойко.

– В каком смысле случайного? – не понял Иван Харитонович. – Это ж не проходной двор – в одну калитку зашел, в другую вышел.

– Нет, я не об этом. Он же мог, проходя мимо по Комсомольской площади, забежать в вокзал с целью посещения общественного туалета. Или, скажем, буфета – чаю выпить, папирос или спичек прикупить.

– Такой поворот, конечно, не исключен, – поскреб затылок Старцев, – но брать его за основу для дальнейшей работы мы не будем. Потому как он ставит жирный крест на возможности снова повстречать этого гада…

После длительного обсуждения решили, что со следующего дня как минимум две пары оперативников будут регулярно дежурить на территории Ленинградского вокзала во время прибытия поезда из Великого Новгорода или перед отправкой пассажирского эшелона в город на Неве.

Утром сотрудники МУРа встретились на Комсомольской площади. За коротким перекуром обсудили последние детали, разошлись и заняли позиции. Делая вид, будто читают прессу или коротают время за непринужденной беседой, они осторожно всматривались в молодых мужчин, сопоставляя их внешность со словесным портретом преступника.

Но, увы, описанный Константином «стрекулист» на вокзале не появлялся. Шли томительные часы, менялись даты на отрывных календарях, а результата не было.

Через шесть дней после происшествия на Ленинградском вокзале Костя Ким появился в управлении с подвязанной правой рукой. Выглядел он молодцом – отдохнул, выспался, а немного округлившиеся щеки отливали легким здоровым румянцем.

– Выписали, товарищ майор, – протянул он Старцеву выданную справку о пройденном курсе лечения. – Готов приступить к исполнению обязанностей.

– Готов, говоришь? – одобрительно осмотрел Иван подчиненного. – А стрелять, если что, левой рукой сможешь?

– Я одинаково хорошо стреляю с обеих рук.

– Ну, здравствуй, брат-товарищ, – осторожно приобнял Костю Старцев. – Рад тебя видеть!

Тут подоспели и остальные. Кто-то пожимал Киму здоровую левую руку, кто-то обнимал, кто-то поздравлял с боевым крещением…

Потом коротко посовещались, ввели Костю в курс дел и отправились на Ленинградский вокзал – аккурат к приходу новгородского поезда.

– Теперь мы его точно прихватим, – довольно потирая ладони, сказал Иван Харитонович. – Одно дело пытаться опознать преступника по словесному портрету – и совсем другое, когда с тобой воочию видевший его человек…

Битый час по вокзалу и его окрестностям прогуливались три пары оперативников: Бойко – Баранец, Егоров – Горшеня и Васильков – Ким. Один лишь Старцев сидел в служебной «эмке», так как его хромающая фигура с тросточкой была слишком яркой и запоминающейся. Это могло испортить задумку.

Костина рука на перевязи бросалась в глаза гораздо меньше. Повязку ему специально сделали из темной ткани, и вместе с Васильковым они не шастали взад-вперед, а спокойно сидели за столом вокзального буфета, попивая из стаканов чай и осторожно поглядывая вокруг.

Бойко с Баранцом дежурили возле касс. Здесь, как всегда, толпилось много народа, кто-то переругивался из-за места в очереди, кто-то громко разговаривал с кассиром, капризничали маленькие дети. Над каждой кассой висела новенькая красная табличка, на которой золотыми буквами было написано: «Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, кавалеры 3 орденов Славы, инвалиды Великой Отечественной войны обслуживаются вне очереди». Прикинувшись отставным офицером, Бойко торчал возле воинской кассы, его напарник листал один из старейших ежемесячных литературных журналов – «Новый мир»; в 1925 году его редактировал и правил первый нарком просвещения Анатолий Луначарский.

Последняя пара, Егоров – Горшеня, для виду прихватив из управления чемоданчик, точь-в-точь походила на ожидающих поезда пассажиров. Милиционеры прохаживались по одному из двух перронов, поглядывали на часы и делали вид, будто ожидают поезд.

– …Семнадцатого августа состоялся только один матч, – объяснял напарнику ярый футбольный болельщик Горшеня. – Наше «Динамо» принимало минчан и победило 3:0.

– А вчера, я слышал, «Торпедо» играло?

– Да, торпедовцы разгромили «Крылья Советов» со счетом 4:0.

– Занятно, – посмеивался Егоров, который никогда футболом не интересовался. – А сегодня кто играет?

– «Локомотив» – «Динамо Ленинград». «Динамо Тбилиси» – «Спартак». И «Динамо Киев» – «Зенит».

Покурив возле урны и продолжая болтать о матчах седьмого чемпионата СССР, они возвращались под крышу длинного здания вокзала, делали круг и снова шли к перронам.

Проходя мимо буфета, Егоров каждый раз бросал вопросительный взгляд на Василькова. Тот в ответ незаметно качал головой: «Пока ничего. Ждем…»

Глава пятая

Москва, Ленинградское шоссе – Красноармейская улица

19 августа 1945 года

Бабка, смущавшая Хряпу торчавшим из хозяйственной сумки кошельком, с охами и причитаниями вывалилась из автобуса на остановке «Волоколамское шоссе». Волновавшийся по поводу легкой добычи Хряпа облегченно вздохнул: нет соблазна – нет проблемы.

Едва «тарантас» тронулся дальше, как засобирался и спортсмен. Подхватив объемный баул с надписью «Динамо», он встал, протиснулся мимо двух девчонок старшего школьного возраста и остановился возле передней двери.

– У парка сойдет, – шепнул Шатун.

Кореш согласился. Оба неплохо знали этот район, потому как в годы войны не раз здесь промышляли кражами, грабежами. С севера – примерно в трех кварталах от Ленинградского шоссе – район граничил с крупнейшей сортировочной станцией Московского железнодорожного узла. От станции отходили несколько веток железной дороги, вокруг которых темнели длинные рукава многих десятков складских помещений. Станция усиленно охранялась военизированными подразделениями, но по ночам в ненастную погодку корешам удавалось незаметно проникать за ограждение и, выбрав стоящие на отшибе товарные вагоны, вскрывать и проверять их пахнущее опилками нутро. Чего только не вытаскивали из тех вагонов! От мешков с мукой и ящиков с консервами до монгольских полушубков и новеньких хромовых сапог. После каждого удачного дельца месяц жили как фон-бароны! Наворованное имущество легко меняли у барыг[8] на водку, хорошие продукты, папиросы или просто загоняли им за хорошие бабки.

Девчонки проводили спортсмена восхищенными взглядами, а от шедших следом блатных демонстративно отвернулись. Одна даже наградила их презрительным «фи».

– Стой и не фырчи, ветрогонка![9] – прошипел ей на ухо Хряпа. – А то мигом косы перышком подрежу!

Поведя плечиком, девица гордо промолчала.

– Остановка «Детский парк», – объявил водитель и тормознул возле фонарного столба с табличкой.

Недалеко от остановки шелестел прохладными струями фонтан. За ним высилась деревянная арка главного входа в парк с кассами по обе стороны от него. За аркой виднелась читальня, большой звуковой кинотеатр, буфет для детей, танцевальная площадка и островки высоких сосен. В тридцатые годы сосен было гораздо больше – не пяток островков, а цельная и приличная по размерам роща. Однако во время войны деревья частично вырубили на дрова.

Спортсмен первым спрыгнул с подножки автобуса на разогретый солнцем асфальт, закинул на плечо сумку и, насвистывая какую-то разудалую песенку, зашагал к ближайшему пешеходному переходу. Блатные покинули автобус последними. Оба не торопились. Зачем выдавать себя спешкой?

Надрывно гудя стареньким мотором, «ЗИС» покатил дальше по Ленинградскому шоссе. Хряпа достал папиросы, угостил кореша. Закурили, поглядывая на удалявшуюся фигуру спортсмена-пловца. Когда тот быстрым шагом пересек шоссе, неторопливо пошли следом.

От противоположной стороны шоссе начиналось множество мелких переулков: Исаевский, Голопановский, Гуськовский, Изоляторный… В один из них молодой спортсмен и свернул.

– Значит, проживает где-то здесь, – ускоряя шаг, сказал Шатун.

– Шикарно, – отозвался Хряпа. – Не придется долго рассусоливать…

Нырнув в тот же переулок, они заметили вдали широкие плечи спортсмена. Он все той же размашистой походкой вышагивал в сторону знакомой сортировочной станции.

Да, здесь многие детали напоминали о похождениях темными ночами военного лихолетья. Вот заросший камышом и осокой овражек по обеим сторонам переулка, через который не раз хаживали по глубокому снегу. Слева виднеются облезлые кирпичные стены старой мукомольни. Чуть дальше справа торчит фонарный столб, фонарь на котором никогда не горел. А прямо перед столбом чернеет остов сгоревшего дома-пятистенка. Его правая стена с крыльцом и сенями сильно пострадала и рухнула, оголив страшное прокопченное нутро. Фасад устоял, но изрядно потемнел от огня и сажи. Что случилось холодной зимней ночью сорок четвертого года, блатные не ведали. Дала ли трещину печная кладка, разлился ли из лампы керосин, уснул ли с тлевшей папироской пьяный хозяин… Они даже не знали про семью, обитавшую в этом доме, – погибла она в задымленном пекле или спаслась, поутру куда-то съехав и навсегда бросив участок с останками обугленного строения. Да и не было им до семьи никакого интереса. Они использовали черный остов как приметный ориентир, говоря промеж собой: «Коль добежали с кушем от станционного забора до угольков – почитай, провернули дело…»

До забора сортировочной станции, однако, не дошли. Промаршировав по Амбулаторному переулку, спортсмен свернул вправо на широкую Красноармейскую улицу.

Блатных такой фокус не устраивал. Улица была полна народу, и обстряпать задуманное дело здесь было затруднительно.

– Авось еще куда нырнет, – успокоил приятеля Шатун.

И парнишка действительно повернул влево, в Отцовский проезд, тянувшийся аж до самой железной дороги.

– Шикарное местечко! – воскликнул Хряпа. – Помнишь, как мы тут…

– Ша! – оборвал старший кореш. – Догоняем и сажаем на сквозняк![10]

Задумка была неплохой. Возможно, все у молодых бандитов и получилось бы, коли не одно «но». Спортсмен заметил за собой слежку еще до того, как сел в автобус. Топая от остановки до Красноармейской, он пару раз ненароком оборачивался и снова замечал приклеившихся блатных наглецов. Посему, повернув в узкий безлюдный переулок, он остановился, сбросил с плеча тяжелую сумку, прижался спиной к стене и стал поджидать незадачливых охотников, внезапно превратившихся в дичь.

Первым из-за угла появился Шатун и в тот же миг нарвался на боковой удар в челюсть. Он явно был не готов к такому повороту событий и, не успев ничего понять, кувыркнулся с ног.

Тощий Хряпа оказался проворнее. Увидав улетевшего в траву рыжего дружка, он отпрыгнул в сторону и сгруппировался. Прямо на него из-за угла грозно надвигался светловолосый спортсмен. От его мирной беспечности не осталось и следа: черные брови сурово сошлись над переносицей, спортивная сумка валялась в пыли, ноги были подпружинены, а сжатые кулачищи готовы к бою.

Несмотря на невыдающееся телосложение, Хряпа тоже неплохо дрался и бежать с поля боя, бросив дружка, не собирался. Наклонив вперед башку, он кинулся на спортсмена и заорал:

– Ты на кого, окаём[11], жало точишь?!

Сошлись недалеко от валявшейся сумки; град ударов посыпался с обеих сторон. Спортсмен крепко стоял на ногах, от вражьих кулаков не уходил и старался обоими кулаками бить прицельно. Хряпа действовал иначе: согнувшись пополам, он раскачивал туловищем, усложняя задачу противнику; при этом размахивал длинными руками и наносил удары куда попало. Как ни странно, половина ударов достигала цели.

Сложно сказать, кому досталась бы победа в этом странном и отчаянном противостоянии, если бы к месту драки не подтянулся пришедший в себя Шатун.

– А ну замер, акробат![12] – неожиданно вырос он позади спортсмена и приставил к его шее лезвие ножа.

Тот остановился, на раскрасневшемся лице появилась едкая ухмылка – дескать, слабо, бакланы[13] позорные, один на один и без перьев?..

Тяжело дыша, прекратил загребать веслами-ручищами и Хряпа.

– Слышь, долото![14] Тебя мама с папой вежливости учили?! Ты че бычишься, когда с тобой поздороваться хотят?! – наседал Шатун.

– Ты моих родителей не трожь, босяк! – дерзил в ответ спортсмен.

Парни бросили друг другу еще парочку не самых приветливых фраз, но тут в соседних дворах зашлись громким лаем собаки.

– Отойдем, – Колька Шаталов спрятал нож, – дело есть на сто червонцев…

В поисках спокойного местечка отдышались, успокоились. Все страсти сами собой улеглись.

– Анатолием, значит, зовут? Меня Шатуном кличут. А его – Хряпой. Ну, держи краба, и будем знакомы, – протянул блатной ладонь.

Спортсмен пожал ее, однако по выражению лица было понятно, что замешательство еще не покинуло его душу. «Кто вы и за каким чертом мне сдалось это знакомство?» – читалось в недоуменном взгляде парня. Тем не менее копать себе могилу лишними вопросами он не стал.

Троица прошла чуть дальше по Отцовскому проезду и остановилась под высокой березой. Лишних ушей поблизости не было. Хряпа вынул из кармана папиросы и предложил Анатолию.

– Не курю, – качнул тот головой. – Я не располагаю временем. Говорите, зачем позвали.

– Понимаешь, Толя, поглядели мы тут, как ты сигаешь с вышки, как козырно плаваешь под водой, – перешел к делу Шатун, – и поняли, что ты тот, кто нам нужен.

Не догадываясь, к чему клонят блатные, тот развел руками:

– Зачем я вам нужен?!

– Работенка для тебя имеется – не пыльная, но денежная. Поможешь?

– Ну, если денежная – готов выслушать.

– В озерцо одно надобно понырять с лодочки.

– В озерцо? А зачем?

– Достать кое-что. На дне лежат наши вещички. Много вещичек. А сами достать не можем – нет среди нас таких пловцов, как ты.

– Глубоко там?

– А хрен его знает. Наверное, метров десять-двенадцать. При этом жить будешь на берегу как у Христа за пазухой – сытно кушать, сладко пить, спать на мягком.

– Чего ж требуется достать-то? Какие вещички?

– Это тебе скажут на месте, ежели дашь согласие.

– А если не соглашусь?

– Баламошкой[15] будешь! – встрял прямолинейный Хряпа. – Там шикарная работенка, и всего на неделю-полторы! А монет получишь столько, сколько за год на фабрике не набатрачишь!

Никто толком не ведал, какой объем работы ожидает на месте нового пловца. Может, дней на семь. А может, и на весь оставшийся до холодов месяц. Однако тот, кто послал искать и вербовать пловца, приказал не пугать его длительными сроками так называемой командировки. «Скажите, дней на десять, а дальше разберемся, – посоветовал он. – Получит на карман хорошие бабки, а там, глядишь, и аппетит разгуляется».

– Больше чем за год на фабрике?.. – присвистнув, удивленно переспросил Анатолий.

Кореша незаметно переглянулись. Кажется, предложение нового знакомца заинтересовало.

– Я могу подумать? – поправил спортсмен висящую на плече сумку.

– Подумай, не запрещается, – пожал плечами Хряпа.

– Только недолго, – добавил Шатун. – Дело-то у нас срочное. Заартачишься – найдем другого.

– Завтра же дам ответ.

– Тогда встречаемся завтра под этой березой в три часа после полудня. Идет?

– Договорились…

Глава шестая

Москва, Грохольский переулок, дом № 29

20 августа 1945 года

Старый купеческий дом под номером 29 стоял в глубине квартала и смотрел в Грохольский переулок единственным глазом маленького стрельчатого оконца. Наверное, потому дом и получил адрес по Грохольскому, что к другим улочкам касательства не имел. К двери парадного вела от переулка мощеная дорожка, позволявшая не запачкать ног в самую слякотную погоду. Над крыльцом нависал козырек на ржавых цепях. С правого боку от крыльца стояла каменная урна, никем не вычищавшаяся со времен Александра Керенского. Входная дверь была надежной и невероятно тяжелой.

Дом имел форму буквы «Г» и состоял из одного этажа. До революции его целиком занимала семья купца 2-й гильдии Ивана Досужева. После революции купец с семейством бежал то ли в Швецию, то ли в Грецию, а дом заселили тремя семьями местных железнодорожников. Каждой семье досталось по две комнаты; общими стали кухня с примыкавшей столовой, уборная, большая кладовая и одна из четырех голландских печей. Эту печь топили, чтобы обогреть лютыми зимами коридор, столовую и ванную комнату. Да, ванная комната тоже имелась, правда, саму ванну с бронзовыми кранами младший купеческий отпрыск успел выгодно продать до отъезда из страны. Поэтому помещение использовалось для хранения дров и сушки белья.

Жили дружно и готовы были поделиться последним. За занавеской на кухне сообща установили большую чугунную раковину, в ней и мылись. Спешивших к плите частенько предупреждал чей-то голос: «Здесь занято, я моюсь». По субботам отправлялись мыться по-настоящему в большие бани, располагавшиеся в Безбожном за Ботаническим садом. И каждый поход в бани был сравним с церемониалом выхода в свет.

Мир и спокойствие в бывшем купеческом доме сохранялись, покуда в одной из семей не приказал долго жить потомственный рабочий паровозного депо. Через десять дней после торжественных пролетарских похорон вдова погрузила нажитое добро в телегу, взяла в охапку трех малых детишек и съехала в деревню к престарелой мамаше, ибо жить в большом городе стало не на что. А две освободившиеся комнаты неожиданно занял мутный тип с татуировками, блатным жаргоном и отвратительной манерой плевать на пол везде, где появлялся.

Звали типа Лёва Северный.

Лёвка родился незадолго до начала двадцатого века в подмосковной Балашихе. Изрядно выпивавший папаша трудился кочегаром в Товариществе на паях «Балашихинская мануфактура», мамаша присматривала за инвалидами в местной богадельне. Благодаря руководству честного и дотошного английского инженера Майкла Лунна фабрика по производству пряжи развивалась; росла вокруг и Балашиха. Лёвка окончил школу, поступил в рабочее училище – других путевок во взрослую жизнь у местных мальчишек попросту не было.

Однако фабричный труд младого Лёвку не привлекал. К тому же после смерти англичанина Лунна дела на фабрике шли туго, а в 1907 году из-за прогоревшего котла и вовсе случился пожар, спаливший основной каменный корпус и несколько вспомогательных строений. Воспользовавшись временной неразберихой, Лёвка упросил родителей отпустить его пожить у бабки в Гольянове. Те согласились, и подросток, прихватив узелок, пешком отправился в соседнее село.

От Гольянова до Москвы – полчаса ленивым гужевым обозом. Тамошнему крестьянину съездить продать излишки на столичный базар – что сходить в церковь на воскресную службу. Повадился помогать соседям в таких поездках и Лёвка. На здоровье, сноровку и смекалку он не жаловался, когда того требовало дело, мог батрачить до шестнадцати часов кряду. В общем, пришелся ко двору и в столицу его брали регулярно. Где повозку посторожить и за лошадьми приглядеть, где погрузить-разгрузить, где запасы пополнить иль разнюхать по нужному товару.

В тех поездках Северный понемногу сошелся с пацанами-ровесниками, обитавшими вокруг больших базаров. А кто прибивался к шумной разномастной толпе и к богатым прилавкам? Шантрапа, беспризорники, воришки. Нормальные подростки оставались при родителях, при школах, при гимназиях. Потому со временем Лёвка и обзавелся соответствующими дружками.

Нынче для своих лет Лёва Северный выглядел неплохо, хотя некие малозаметные детали портрета конкретно указывали на подорванное здоровье. В молодости он был широкоплечим и статным, к началу войны отрастил живот и стал страдать одышкой. Бурое лицо имело синюшный оттенок, который неплохо маскировала двухнедельная щетина. Волосы на голове стали редкими, брови еще не обрели безобразную косматость, но навсегда утеряли соболиный блеск. С некоторых пор Лёва ходил медленно и осторожно, словно боясь оступиться или не желая сделать лишнее движение.

Почесывая мохнатое пузо, выступавшее меж расстегнутой рубахи, Лёва по-хозяйски разгуливал по большому купеческому дому. Вначале он постоял на кухне, оглядывая новые решетки на высоких окнах. При купце Досужеве никаких решеток на окнах не было; появились они лишь к середине восемнадцатого года, когда в Москве расплодились полчища беспризорников и воришек всех мастей. Но те решетки Лёве не понравились, стоило ему хорошенько познакомиться с домом. Уж кто-кто, а он-то в замках и решетках разбирался. Эти были хлипкие, старые и насквозь проржавевшие, дерни – и развалятся. И вот теперь, после окончания войны, он наконец заказал у знакомого мастерового надежные из кованого металла.

Оглядев свободный угол, где раньше за занавеской стояла чугунная раковина для мытья, Лёва довольно крякнул и отправился в путешествие по длинному Г-образному коридору. В ближней к кухне комнате на кушетке сидели две трогательные старушки лет под восемьдесят. Напрягая слабый слух и дрожащие голосовые связки, они вспоминали довоенную молодость. «Довоенное время» в их летоисчислении пролетело лихой тройкой аж до 1914 года.

В следующей комнате пахло старостью и лекарствами. Бегло осмотрев ее, Лёва не стал заходить, а, плюнув на пол, поскорее прикрыл дверь. Сделав еще несколько шагов по коридору, он столкнулся со спешившим в уборную Белугой – так кореша называли Адама Бернштейна, выходца из северо-западного пригорода Одессы.

– Гости в сборе, Лёва, – шепнул он на ухо.

– Сколько их сегодня?

– Пятеро. Сейчас схожу до ветра и буду готов поскучать на шухере.

По национальности Адам Аронович Бернштейн был евреем, по характеру и сущности – застенчивым мерзавцем. Он приехал из Одессы в Москву в переполненном общем вагоне в начале двадцатых. Из теплой Одессы он привез овечий тулуп без рукавов, а из вещей – альбом с фотокарточками многочисленных родственников и огромный блестящий «кольт», выпущенный в 1890 году в Северо-Американских Штатах. Одесситу несказанно повезло – в первый же день пребывания в Москве он повстречал на базаре Лёву и очень быстро с ним сошелся на почве криминала. Лёва на тот жизненный момент нуждался во внимательном и грамотном помощнике, умевшем считать деньги, экономить, заниматься хозяйством и… красть ровно столько, сколько было нужно, а не с запасом на черный день. К тому же в грабежах и налетах полноватый, физически неразвитый Адам не преуспел, а в его грозном револьвере обнаружилось отсутствие важной детали, из-за чего он устрашающе хрустел механизмом, но не стрелял.

– Гроши уплачены? – спросил на всякий случай Лёва, хотя и знал, что по-другому быть не может.

Вместо ответа Белуга театрально оттопырил брючный карман, в глубине которого виднелась стопка советских купюр.

– Лады, ждем Авиатора. Он опять где-то баллон катает[16].

Белуга округлил глаза.

– Шо, думаешь, легавые крутиловку[17] на байдане[18] строят?!

– Не-е, Авиатор – осторожный малый и дважды в одно дерьмо не наступит. Минут через двадцать подоспеет, – он посмотрел на часы и милостиво добавил: – Налей гостям самогону, покуда ожидают нашего марафету.

Кивнув, Белуга засеменил к уборной, на ходу расстегивая брючный ремень. А Северный отправился дальше.

В третьей комнате знакомый маляр белил потолок. В ней Лёва намеревался обустроить свой личный кабинет с диваном, письменным столом и высоким сейфом. С приобретением недвижимости в нем проснулся домовладелец и столоначальник. А какое начальство без кабинета, письменного стола и стального сейфа?

Четвертая и пятая комнаты предназначались для уединения пришедших в гости парочек. Да, и такое здесь случалось – куда ж деваться? Желание клиентов – закон, и хозяин вынужденно шел навстречу. В обеих комнатах он установил за китайскими ширмами широкие железные кровати, занавесил окна плотными шторами, на пол бросил старые, но еще не протертые до дыр ковры. На прикроватных тумбах отливали бронзой канделябры с толстыми свечами. Получилось что-то вроде номеров в домах терпимости при царском режиме.

Последняя, шестая комната предназначалась для главного действа. Она была самой просторной – около шестидесяти квадратных аршинов[19]. Посередине стоял круглый стол с полудюжиной удобных стульев, вдоль стен – сервант с посудой, мягкие кресла, кушетки, этажерка с патефоном, картины в тяжелых рамах. И, опять же, багеты с плотными шторами на окнах. Все было сделано для отдыха с последующим расслаблением.

Заглядывать в залу Лёва не стал. Зачем лишний раз светиться самому и тревожить гостей? Однако, когда из-за прикрытой двери послышался звон разбитой посуды, неприятный скрежет патефонной иглы по грампластинке и заливистый женский смех, Лёва нервно повел небритым подбородком. И, подкараулив вышедшего из туалета Белугу, зашипел:

– Чего там в зале вытворяют?!

– А шо не так?

– Визжат по-свинячьему! Посуду бьют! Ну-ка живо приструни горлопанов! Чтоб тишина и ажур были в моем доме до самого вечера!

– Ясно, Лёва. Щас все устрою…

К началу Первой мировой войны Лёвка окончательно перебрался в Москву. В первые пару лет финтил по базарам с такими же малолетками, потом прибился к взрослой банде и некоторое время числился в ней огольцом[20]. Стоял на стреме, был на побегушках, вынюхивал, высматривал… В общем, нарабатывал навыки. Потом случился арест, уголовное дело и первая ходка в лагерь. Правда, Лёвка был чисто блатным, политикой в его деле не пахло, поэтому срок за кражу накрутили мизерный – всего-то восемь месяцев.

После освобождения и возвращения в столицу другой жизни он уже не представлял. Жизнь неслась вскачь по нарастающей: взломы, кражи, грабежи, налеты… Многое было в арсенале его уголовной деятельности.

До Великой Отечественной войны он успел отсидеть еще дважды. Войну встретил в «ранге» уважаемого вора-законника, однако в грабежах и лихих налетах участия больше не принимал. В юности Лёва не отличался выдающейся внешностью. Так… серый худой воробышек в неброской одежке; таких, как он, воробышков в поисках легкой наживы чирикало по Москве немало. Зато к «полтиннику» он приобрел седину, солидность и помимо пуза отрастил второй подбородок. Вместе с подбородком, к его большому сожалению, накопилось несколько болячек, часть из которых основательно досаждала. Особенно огорчало шалившее сердце – Лёва задыхался даже при быстрой ходьбе, а однажды на улице потерял сознание и очнулся в больнице.

Знакомый доктор посоветовал бросить курить, поменьше налегать на спиртное и перейти на легкий труд. «Что ты имеешь в виду? – обиделся Северный. – Выращивать укроп с морковкой?» «Я не знаток Уголовного кодекса, – ответил тот, – но, полагаю, есть преступления, не требующие больших физических нагрузок. Аферы, подлоги, приписки…»

После того разговора Лёва взял в разбое месячную паузу и впервые задумался над своей жизнью.

Из буйной молодости Лёва вынес одну простую истину: нищета – незаменимая и самая лучшая школа для человека. Правда, понял он это, став уважаемым и весьма не бедным вором.

Лёва давно считал старый купеческий дом своей вотчиной. Доживавших век одиноких глухих старух из дальней правой комнаты он в расчет не брал. Та комната была записана на одну из них, соседняя – на другую. А все остальное после череды махинаций принадлежало Лёве. Последних свидетельниц постреволюционной коммунальной эпохи он не трогал из принципа и из корыстных побуждений. «Пущай спокойно живут до самой смертушки, – посмеивался он в ответ на удивленные вопросы корешей и приходящей публики. – Мне они не мешают, а польза от них, как ни крути, имеется».

Польза действительно была. Однажды жильцами бывшего купеческого дома заинтересовалась районная жилищная комиссия. Приперлась делегация в составе двух бойких комсомолок и нескольких молчаливых мужиков. От одного за версту разило махоркой и нафталином, от второго – дешевым вином. Ходили по коридорам, осматривали комнаты, помещения, окна, двери… Первая старушка в это время сидела у окна дальней комнаты, пила пустой чай и вспоминала двух покойных мужей. Вторая мирно дремала под пледом в кресле-качалке в помещении через стенку.

Лёва безропотно показал комиссии документы на четыре комнаты, паспорт и копии метрик своих многочисленных детей. Дети были рождены в разное время, разными женщинами, в разных городах и фактически проживали в разных частях огромной страны. Только никто об этом не знал, так как прописаны (конечно же фиктивно) все как один были в купеческом доме. В ответ на претензию об излишках жилплощади Лёва на голубом глазу заявил: «Какие излишки, барышни?! Скоро супружница привезет от родни детишек, престарелую тещу, и мне опять придется спать на раскладушке в коридоре».

Подкрепленный документами довод был убедителен. Тогда комиссия налегла на бабушек – не много ли каждая занимает квадратных аршинов? Ветераны аж подпрыгнули от такой наглости, а после встретили натиск заученными фразами: «Мы представители московского рабочего класса и заработали аршины честным пролетарским трудом. Ежели чего и отпишем, то исключительно соседу Северному. Он многодетный и относится к нам как архангел Гавриил. Не то что вы, нехристи! Кабы не такие, как он, так и Николашку бы с трона не скинули!..»

Заслышав решительные речи, пронизанные православным и марксистским гневом, комиссия поспешила ретироваться и больше в купеческом доме не появлялась. Лёва снова расправил плечи, ну а старушки получили на ужин заслуженный белый хлеб с клубничным вареньем и уснули в своих комнатах с блаженными улыбками на устах.

…Кумекать Лёва умел – недаром большую часть жизни провел в Москве, а не в Балашихе или в Гольянове. После серьезного разговора с доктором в его голову лезли мысли о подкупах должностных лиц из Госбанка и о прочих финансовых аферах. Потом мыслительный процесс вильнул в сторону обычного борделя. А что? Это было проще, дешевле и, как говорится, стоило меньших нервов.

Идея понравилась, но смущала сама ее суть – Лёва Северный никогда не видел себя в роли заурядного бардача[21]. Положение уважаемого московского вора не сожительствовало со специальностью владельца притона примерно так же, как молоко не желало соседствовать в желудке с селедкой.

И тут помог случай. Белуга издавна любил отметить удачное дельце банды Северного поллитровкой самогона или дозой хорошего марафета. С самогоном было все просто, а вот марафет ему поставлял Авиатор, который мог достать что угодно. Авиатор и вышел на человека, присылавшего в Москву незнакомый и очень сильный препарат. Попробовав его, Белуга пришел в восторг и тут же предложил Лёве организовать наркотический притон. «А ведь неплохая мысль! – подумал тот. – Марафет, какого бы он ни был происхождения, завсегда ценился и уважался в криминальном мире. Это не бордель с проститутками. Это совсем другой коленкор!»

Так и завертелось. Лёва дал согласие Белуге, тот переговорил с Авиатором, Авиатор вышел на поставщика с предложением о поставке оптом приличных партий препарата. В общем, через некоторое время Лёва Северный стал счастливым обладателем двух комнат в купеческом доме, где и начал потихоньку принимать гостей, страждущих неземного наслаждения.

Все гости были проверенными и при деньгах, умели держать язык за зубами. Каждому Лёва неоднократно сказывал: «Желаешь получать удовольствие – приходи, плати бабки и получай. Только делай все тихо и аккуратно. А ежели меня накроют, то навсегда позабудешь о хорошем марафете».

…Последнее местечко, куда Лёва заглядывал с особым удовольствием, было небольшое помещение с недавно установленной новенькой чугунной ванной. Помимо самой ванны здесь появилась керамическая плитка на стенах, новые трубы, краны иностранного производства, два матовых плафона на изогнутых мельхиоровых ножках по обе стороны от овального зеркала, блестящие крючки и полочки из того же мельхиора. И множество других причудливых деталей интерьера.

Все это делалось Лёвой на будущее. Кто знал, сколько еще продержится организованный им притон – полгода, год, два?.. Люди, поставлявшие ему чудо-марафет, поговаривали, будто запасов его осталось немного. К тому же беспокоил неизменный риск, рука об руку идущий с такими опасными затеями. А тут еще несчастье с пловцом, прыгнувшим с лодки в воду и не вернувшимся на поверхность. В общем, притон притоном, а обустроенная квартирка в кирпичном доме никогда не помешает. Ее можно с выгодой сдавать, а можно при случае и сбыть за хорошую цену. Хотя о продаже Лёва думать решительно не хотел. К чему торопиться? Район хороший, спокойный. От Грохольского до Садового всего-то два квартала и столько же до Бульварного. Это ж почти центр! Да еще эти слухи, точившие Лёвину стабильность, словно могильные черви. В Москве народ все громче поговаривал о грядущей денежной реформе. Дескать, офицерье вернулось с войны при больших деньгах, и товаров в стране на эти средства не набрать, и ежели все разом придут отовариваться, то экономика государства затрещит по швам. Потому продавать купеческий дом и держать немалое богатство в ненадежных бумажных купюрах Северный опасался.

Закончив осмотр владений, он снова посмотрел на часы и подошел к двери. Отодвинув толстый засов, приоткрыл тяжелую дверь, выглянул в образовавшуюся щель. На крыльце и рядом с ним никого не было. Прямо через двор грустно вздыхала гармонь, справа в переулке переговаривались женщины.

Лёва запер дверь и направился в большую кладовую, располагавшуюся в торце дома. В кладовой имелось оконце, через которое можно было осмотреть часть Грохольского переулка.

Напротив торца купеческого дома точили лясы две дородные тетки. Одна в светлой косынке и с хозяйственной торбой, другая – простоволосая, с полным тазом свежевыстиранного белья.

– Где же его носит? – сплюнул Северный на пол. – Неужто и вправду попался? Этого нам недоставало…

В миру Авиатора звали Борькой Гулько. Кличка прицепилась за ним потому, что ранее он занимался контрабандой, за что и отмотал два приличных срока. А всех контрабандистов в Москве издавна величали «авиаторами».

Раз в неделю Лёва выдавал Борьке приличную денежную сумму. Из своей квартиры тот прихватывал потертый саквояж со сменой белья и дюжиной вареных яиц, совал за пояс старенький «ТТ» со сбитым номером и уезжал на поезде с Ленинградского вокзала за чудо-марафетом. Возвращался он через трое или четверо суток – уставший, но счастливый, ибо за каждую удачную ходку ему полагался изрядный куш. После поездки он пару дней отсыпался и отдыхал, потом вновь являлся к Лёве за бабками и топал на Ленинградский вокзал…

Притон работал без перебоев. Гостей опасливый Лёва специально приглашал группами по три-пять человек не по строго заведенному графику, а в разные дни недели и в разное время суток – когда днем, когда вечером, а когда и глубокой ночью. Имело значение для конспирации и то, что дом стоял в отдалении от других жилых строений, и то, что Лёва требовал от гостей железной дисциплины – не шуметь, не петь, на улицу под марафетом носа не казать. За исполнением сих правил строго следил Белуга.

За все время работы притона накладок случилось около десятка. Кто-то сказал бы: многовато. А кто-то, оценив количество клиентов, ежемесячно проходящих через купеческий дом, отмахнулся бы: ерунда!..

Первая накладка случилась давненько в Калинине, когда поезд шерстил отряд легавых. Авиатор успел до шмона скинуть под лавку закутанную в тряпицу пачку купюр, и тогда все обошлось. Все остальные, кроме последней, происходили по глупости из-за неправильно рассчитанной дозы. Чудо-марафет был удивительно хорош, если колоть правильную дозу. На первом месте в ее расчете значился вес клиента. Конечно, имели значение и пол, и возраст, и общее состояние здоровья… Но кто станет заниматься такой бодягой? Не требовать же на входе справку из поликлиники! Лёва строго наказал Белуге, чтобы тот учитывал вес. Это было главным условием приема наркотика. И все же осечки иногда происходили, и человек двадцать, уйдя в мир грез, обратно не вернулись. Каждый раз приходилось избавляться от тел, нервничать, не спать ночами…

Наконец, последняя накладка произошла в прошлую ходку, когда Борьке всего-то и оставалось покинуть вокзал и дотопать до дома в Грохольском переулке. Так нет же, сверкнул фиксой в милицейский патруль, и понеслось. «Минуточку, гражданин; ваши документы; что у вас в саквояже…» Пришлось рвать когти, а потом и вовсе палить из волыны[22].

Длинноногий Авиатор снова вышел из воды сухим и приволок в купеческий дом долгожданную партию марафета. Через пару дней Лёва осторожно навел справки и разузнал о стрельбе во 2-м Коптельском. Один легавый был убит, второй – ранен.

Первая мысль, пришедшая на ум Лёвы, была следующая: объявить гостям-завсегдатаям двухнедельный перерыв, закрыть притон и затаиться. Он поделился страхами с надежными завсегдатаями, но те подняли его на смех: «Лёва, что за уборка?![23] В Москве убивают почти каждый день, и никто из-за такой ерунды заведений не закрывает!..»

Спустя сутки Лёва успокоился и сам вспоминал свои страхи с улыбкой.

…После наставлений знакомого доктора Северный выкуривал по одной папироске в день и большего себе не позволял. Хороший табачок он уважал, но здоровье и жизнь ценил гораздо выше. Коробку папирос при этом всегда таскал с собой. В минуты раздумий он доставал ее из пиджачного кармана, раскрывал и, поднеся к носу, вдыхал манящий аромат. Ему казалось, что запах помогает думать. Ну а если случалось поволноваться, тут он с полным на то основанием вынимал папиросу, чиркал спичкой и с превеликим наслаждением делал первую затяжку.

Сейчас настал именно такой момент. Поезд из Великого Новгорода прибыл на Ленинградский вокзал тридцать пять минут назад. Если, конечно, не задержался в пути, что после войны случалось редко. От вокзала до купеческого дома аршинными шагами Авиатора – минут четырнадцать-пятнадцать.

А его все нет.

Лёва вынул папиросу, постучал мундштуком по коробке, чиркнул спичкой. В косой полоске света, врывавшегося в кладовую сквозь стрельчатое оконце, заволновались серебристые клубы дыма.

Доносившиеся снаружи женские голоса внезапно стихли, две дородные тетки наговорились и разошлись по своим делам. В переулке стало тихо.

Когда волнение было пустым оправданием вредной привычки, Лёва курил медленно, осознанно наслаждаясь каждой затяжкой. Сейчас он волновался на полном серьезе, и папироска истлела в его пальцах в считаные секунды.

Не получив от затяжек должного наслаждения, он швырнул на пол окурок, смачно сплюнул вслед и хотел выругаться. Но в этот миг в переулке мелькнула чья-то тень.

Глава седьмая

Москва, Ленинградский вокзал – Грохольский переулок

20 августа 1945 года

Первый день дежурства на вокзале с непосредственным участником событий не принес ничего нового – долговязого нескладного типа с золотой фиксой и потертым саквояжем никто из сотрудников МУРа так и не заметил.

На второй день – 20 августа – исполнялась ровно неделя с того момента, как мамаша Константина Кима села в поезд и отбыла к сестрице в Ленинград. График прибытий и отправлений полностью повторялся. Номера поездов, пути, часы, минуты – все было словно под копирку. Поэтому три пары оперативников в приподнятом настроении ехали к отходу ленинградского поезда.

Минут за пятьдесят они порознь вошли в здание вокзала и распределились по заранее оговоренным объектам. Теперь дежурить с чемоданчиком на перроне выпало Бойко и Баранцу. Егоров с Горшеней обосновались за буфетным столиком. А Васильков с Костей устроились возле воинской кассы. Эта позиция была столь же удобна, как и местечко в буфете, – весь людской поток плавно протекал мимо. Старцев должен был присутствовать на совещании у комиссара Урусова, потому остался в управлении, повелев звонить и докладывать о ходе операции.

Вокзал жил своей привычной жизнью. Несколько месяцев назад большая часть пассажиров прибывала сюда в военной форме, тут и там мелькали патрули, по внутренним углам здания парили титаны с кипятком, а по путям к перрону под перекличку нервных гудков подъезжали составы из теплушек, санитарных или общих вагонов. Теперь же картина поменялась. Военных заметно поубавилось, вместо комендантских патрулей появилась милиция, титаны с кипятком заменили полноценный буфет и киоски. А по рельсам к платформам степенно подавались пахнущие свежей краской пассажирские вагоны, среди которых попадались и мягкие спальные. Что-то изменилось и в атмосфере, и в поведении людей. Вроде бы светило то же солнце, по небу проплывали такие же облака, с перрона тянуло тем же раскаленным сквозняком, пропитанным креозотом и угольным дымком. Но вокруг стало больше улыбок, яркой одежды, цветочных букетов. А из воздуха навсегда исчезли тревога и предчувствие беды.

– Костя, вроде не весна – лето на излете, а ты на девчонок засматриваешься, – шутливо отчитал напарника Васильков.

– Так больше не на кого смотреть, – смутился тот. – Последние пассажиры на ленинградский поезд прошли.

– И то верно, – вздохнул майор, огладив взглядом стоявших в очереди по соседству четырех девушек. Все они были свежи, красивы, улыбчивы, переполнены впечатлениями. Аккуратные прически, парадные блузки, наглаженные юбки, белые носочки, босоножки. Похоже, приезжали посмотреть Москву, походить по музеям, а теперь торопились в родной город, чтоб поспеть к началу учебного года.

До отправления поезда на Ленинград оставалось минуты две, все желающие уехать находились в вагонах. Здание вокзала опустело, около тридцати человек толпилось возле работающих касс, с десяток облюбовали буфет и еще столько же бесцельно бродили по огромному залу. Кто-то из этих людей ожидал прибытия пассажирского поезда из Великого Новгорода, другие покупали билеты на поезда, отходящие много позже.

Женский голос дважды монотонно оповестил об отправлении поезда на Ленинград.

– Сейчас к выходу на Комсомольскую площадь потянутся провожающие, – шепотом оповестил Костя. – Но их поток иссякнуть не успеет – в последний момент к нему присоединятся приехавшие из Новгорода.

– А ты, когда шел с перрона, слышал объявление о прибытии новгородского поезда? – спросил Александр.

– Слышал. Хотя и думал в этот момент о мамаше.

Васильков хотел спросить еще о чем-то, но из репродукторов раздался женский голос:

– Внимание! На второй путь платформы прибывает поезд Великий Новгород – Москва. Будьте осторожны. Повторяю…

Где-то далеко прозвучал паровозный гудок, звякнули вагонные буферы. Прошло минуты две, и тонкая струйка последних провожавших внезапно превратилась в бурный поток. Нутро вокзала вновь заполнилось людьми, топотом и гулом голосов.

Все ненужное и отвлекающее внимание моментально позабылось: расслабленность, посторонние разговоры, стоящие в соседней очереди девушки. Приподняв раскрытый журнал, Костя рыскал взглядом по людскому потоку в поисках «стрекулиста». Конечно же, глупо было надеяться на то, что тот выйдет из вагона и попрется через вокзал в точно таком же виде, в каком его запомнили милиционеры и другие свидетели давнего происшествия. Он постарается максимально изменить внешность: использует другую одежду, подстрижет волосы, наклеит усы с бородой или нацепит на нос очки, а вместо саквояжа прихватит сумку или чемоданчик. Но кое-что преступник изменить не в силах. Высокий рост; худощавую, нескладную фигуру с сутуловатой спиной; пружинящую походку на тощих ногах с острыми коленками. Эти особенности в фигуре Костя и высматривал в проходящих мимо мужчинах.

Первыми торопливо шагали те, кто вечно куда-то спешит и опаздывает. Они бегут, не разбирая дороги, на остановки общественного транспорта, чтобы томиться там вместе со всеми остальными в ожидании автобуса или трамвая. Главное – успеть на остановку первым.

За торопыгами в размеренном темпе шли нормальные пассажиры. Эти, наоборот, не спешили, надеялись уехать не на первом автобусе, а на втором или третьем, ибо не выносили толчеи. К чему тесниться и «обниматься» с потными гражданами в такую-то жару?

– Глянь-ка туда, – указал взглядом Васильков. – Не тот ли?

Следом за стайкой детей под командованием двух мамаш топала компания из трех молодых людей. Один был худой, высокий и… какой-то неестественный, придурковатый. В блатном мире таких называли алямс-трафуля[24].

– Не он, Александр Иванович, – прошептал Костя. – «Стрекулист» постарше.

Васильков кивнул. А про себя отметил: «Трудновато нам пришлось бы без тебя, Костя. Вон их сколько в толпе худых-то – через одного. Откуда после тяжелой войны толстым-то взяться?..»

Поток шел волнами; каждая волна, вероятно, соответствовала очередному опустевшему вагону.

В какой-то момент оба сыщика заметили в толпе коллег – Бойко и Баранца, коим выпало сегодня торчать около железнодорожных путей. «Покинули перрон? Неужели заметили и ведут кого-то похожего на «стрекулиста»? Но где же он?..» – недоумевал Васильков, пока Костя продолжал изучать приезжих.

Майор прошелся взглядом по толпе, но не отыскал ни одного высокого гражданина.

«В чем дело, Олесь?» – посмотрел он на товарища.

Словно услышав вопрос, тот указал взглядом на двигавшееся впереди скопление людей.

Поток проплывал мимо, и Александр с дотошностью таможенника осматривал одного, другого, третьего… Наконец взгляд зацепился за молодого мужчину, старавшегося держаться в самом центре пестрой толпы. Одет он был не по погоде – в длинный плащ, и при ходьбе странно подволакивал ноги.

«Ах вот оно что!» – догадался майор, продолжив наблюдение. Плащ служил прикрытием, а ноги странный субъект подволакивал потому, что они были немного согнуты в коленях. Именно так он решил уменьшить свой рост и не привлекать внимание. И еще его выдавал нервный, рыскающий взгляд. Попутчики в основном смотрели под ноги или в спину впереди идущего человека. Этот же пытался заглянуть далеко вперед, словно торопился узнать свое будущее.

Васильков пихнул локтем напарника, но тот и сам успел опознать «стрекулиста».

– Вижу-вижу, Александр Иванович, – Ким сунул за пояс журнал и подобрался. – Теперь это точно он, хоть и замаскировался…

От того образа, который Константин нарисовал в больничной палате, не осталось и следа. Ну, разве что легкие летние штиблеты да брюки. Вместо пиджака теперь был плащ, а на голове глубоко сидела светлая шляпа.

«Волосы темные средней длины, лицо вытянутое с большим носом, уши немного оттопыренные, голова яйцеобразная на тонкой и длинной шее…» – припомнил Васильков строчки из словесного описания. Да, лицо было вытянутым, но теперь оно изрядно потемнело из-за недельной щетины. Овальная форма головы благодаря светлой шляпе уже не бросалась в глаза. А нос из-за блестевших круглых очков в тонкой проволочной оправе не казался огромным. Саквояж, как и предполагалось, заменил небольшой чемодан – копия того, который нес в левой руке Ефим Баранец.

Мутный тип неплохо поработал над своей внешностью, чтобы его не узнали, да только все старания оказались напрасными. Точно составленный словесный портрет, талант штатного художника Наума Карпова и верный глаз Олеся Бойко сослужили добрую службу.

Пропустив толпу, Васильков с Кимом покинули позицию у воинских касс и устремились следом.

«Ведем», – условным сигналом предупредил Васильков сидящих в буфете Егорова с Горшеней. Василий еле заметно кивнул и допил остатки чая. Через несколько секунд последняя пара оперативников, покинув столик, влилась в непрерывный поток пассажиров, шедших с прибывшего поезда.

У главного выхода из вокзала, как всегда, дежурил милицейский патруль. По замыслу сыщиков, все должно было происходить естественно, буднично, чтобы преступник не заподозрил подвоха. Поэтому сотрудников милиции об операции не предупреждали. «Если они остановят фиксатого «стрекулиста» для проверки документов, то берите его на месте, – инструктировал перед началом операции Старцев. – Если пропустят – попытайтесь проследить, куда этот гад намылится».

У сотрудников милицейского патруля тоже имелся составленный художником МУРа фотографический портрет «стрекулиста», и они, бесспорно, жаждали его арестовать. Как ни крути, а один их товарищ погиб, второй серьезно пострадал, ударившись головой о гранитный пол. Но сработал фортель с изменением внешности, и преступник беспрепятственно проследовал мимо трех милиционеров.

Пары оперативников поочередно покинули вокзал. Держались на дистанции, но из поля зрения друг друга не выпускали и ежесекундно поглядывали на «стрекулиста».

Едва оказавшись на площади, он выпрямил длинные ноги и сразу «подрос» сантиметров на двадцать. Как и ожидалось, преступник повернул вправо – к железнодорожному мосту и Каланчевской улице. Это обнадеживало, ибо маршрут его бегства недельной давности был хорошо известен. По крайней мере, до середины Грохольского переулка.

До громыхавшего грузовыми составами моста «стрекулист» вел себя спокойно, хотя частенько и оглядывался по сторонам. Вынырнув из-под моста по другую сторону площади, толпа разделилась на два потока. Первый, лавируя между автомобильным транспортом, направился прямо к Домниковской улице, упиравшейся в Садово-Спасскую. Второй повернул направо на Каланчевскую улицу и двинулся вдоль железнодорожных путей.

В этот момент преступник неожиданно ускорил движение. Пришлось переходить на быстрый шаг и сотрудникам МУРа. А когда «стрекулист» перебежал проезжую часть перед грузовиком и юркнул на Большую Спасскую улицу, то пришлось и вовсе перейти на бег.

Маршрут с использованием Большой Спасской улицы сыщиками прорабатывался, потому сюрприза не вышло. Они знали, что в Грохольский переулок «стрекулист» сможет попасть и со Спасской, воспользовавшись 2-м Коптельским или Глухаревым переулком.

– Саня, давайте с Костей по Грохольскому! – крикнул Егоров. – Если что – стреляйте по ногам!

Четверо повернули на ту же Спасскую улицу, двое помчались по Каланчевской до следующего поворота…

Бегал этот стервец необычайно быстро – тут с Костиной оценкой зрелым оперативникам пришлось согласиться. Вроде нескладный и совершенно не похож на спортсмена, а поди ж ты! Как припустил по тротуару Спасской, так только подметки из-под развевавшихся пол плаща и засверкали.

Левой рукой Костя прижимал к телу больную правую, потому бег у него выходил не особо резвый. Но от Василькова он старался не отставать.

Коротенький квартал между Спасской улицей и Грохольским переулком они проскочили в несколько секунд. Повернув за угол, помчались по кривому переулку.

Вот слева промелькнул 2-й Коптельский переулок, где неделю назад прогрохотали выстрелы. Сейчас он был пуст. Рванули дальше мимо серых облупленных бараков и редких прохожих, мимо кустов сирени и одиноких рябин, мимо палисадников с лавочками и сплошных деревянных заборов.

Параллельно, в какой-то сотне метров к югу, их товарищи преследовали преступника, загоняя его к Глухареву переулку. Дальше тому бежать не было проку, потому что Большая Спасская улица упиралась в шумное и многолюдное Садовое кольцо. А ему – высокому и заметному – в толпе не скрыться. Ему проще затеряться здесь, среди сотен мелких дореволюционных построек.

Слева промелькнул крохотный сквер, впереди показался Глухарев переулок.

– Вон он! – воскликнул Васильков, заметив фигуру, мелькавшую между зеленых насаждений сквера.

– Ага, вижу, – подтвердил Ким.

На Грохольском Глухарев переулок заканчивался. Немного дальше вправо отходил другой переулок – Астраханский. «Не туда ли спешит этот оболтус с чемоданом?» – подумал майор.

Нет, оболтус спешил не туда. Преодолев своими гигантскими шагами последние метры до Грохольского переулка и едва не поскользнувшись на повороте, он побежал влево. Четверо оперативников, преследовавших его от Большой Спасской, отстали на полторы сотни метров.

– И нам его не догнать, – проворчал Васильков, на ходу выдергивая из-за пояса пистолет.

– Стреляйте, Александр Иванович! – крикнул сзади Костя. – У вас получится!

Момент для стрельбы был подходящим – вокруг ни одного прохожего. Однако дистанция для использования пистолета показалась великоватой.

– Попробую, – замедлил Васильков шаг и поднял оружие.

По переулку заметалось эхо одного выстрела, другого, третьего.

Первая пуля напугала «стрекулиста» – он втянул голову в плечи, согнулся пополам. После второго выстрела он дернулся в сторону, словно сверху налетел рой жалящих насекомых. А после третьего споткнулся, теряя равновесие, пробежал несколько метров и, уронив чемоданчик, упал.

– Есть!!! – радостно крикнул Костя. – Попали!!!

У майора мелькнула похожая мысль, он даже успел поздравить себя с удачным выстрелом. Но радовались оперативники рано. Распластавшийся на асфальте «стрекулист» вдруг вскочил, подхватил чемоданчик и нырнул в ближайший двор.

Двор был не просто проходным. Он оказался бесконечным и дырявым, как старый носок с помойки: в какую сторону ни поверни – везде отыщешь выход в соседний проулок. Прошмыгнуть можно было между домов или сараев, пройти насквозь через подъезды и черные ходы, протиснуться через плотные заросли лещины.

Сыщики обошли и облазили весь прилегавший квартал. Он был сонный, безлюдный и состоял сплошь из небольших жилых и хозяйственных построек.

Бойко с Баранцом повстречали пожилую жилистую тетку, вешавшую на веревку постиранное белье. Тетка побожилась, что мимо никто не пробегал.

Васильков с Кимом дали круг аж до Ботанического сада. По пути встретили с десяток прохожих, каждого останавливали, интересовались. Безрезультатно.

И только Егоров с Горшеней вернулись к месту сбора с обнадеживающей информацией.

– Мы набрели на необычный домик, – поделился с коллегами новостью Василий. – Добротный, кирпичный, построен до революции и расположен в глубине квартала. Возле него я нашел еще дымящийся окурок папиросы. Причем папироса недешевой марки и докурена лишь до половины. Значит, куривший человек торопился.

– Думаешь, «стрекулист»? – как всегда, засомневался Бойко. – А ну как простой житель этого дома? Вышел на крылечко, закурил, сделал пару затяжек. А тут жена кличет – мусор вынести иль за малым ребенком присмотреть.

Егоров спорить не стал:

– Может, и так. Но проверить домишко надо.

Василькову информация показалась интересной, и он предложил вызвать на место развивающихся событий Старцева.

Так и поступили. Четверо остались наблюдать за подозрительным домом, двое отправились в ближайшее государственное учреждение, где имелась телефонная связь.

Глава восьмая

Москва, Отцовский проезд – Красноармейская улица

20 августа 1945 года

Следующий день тоже не баловал прохладой, а после полудня в небе растворились последние клочковатые облака. Зной и духота стали невыносимыми. Колька Шаталов ужасно не любил купаться в открытых водоемах и вообще до чертиков боялся глубины. Но даже он, слоняясь в тени высокой березы, мечтал снова попасть на водную станцию «Динамо». Вчера на трибуне вблизи огромного водохранилища жара не ощущалась так остро, а легкие дуновения западного ветра и вовсе приносили облегчение.

– Хлебнешь? – протянул Хряпа бутылку с остатками портвейна.

Допив вино, Шатун швырнул пустую бутылку в ближайший палисадник. Кореша закурили и переместились на пару шагов вслед за уползавшей тенью…

Карманные часы имелись только у Шатуна. У Хряпы они не задерживались – то пропивал, то терял, то разбивал в драках. Поначалу, едва явившись в Отцовский проезд, Колька доставал их каждые пять минут, глядел на стрелки, а потом вертел башкой в разные стороны, обозревая из конца в конец пустынную улочку. Когда минуло назначенное для встречи время, он сник и вынул часы лишь однажды.

– Четверть четвертого, – сказал он и харкнул на березовый ствол. – Вот же сука!

– Шикарно налил керосину[25], – поддержал приятеля Хряпа.

Исчезновение Анатолия ставило крест на нелегких недельных поисках. Да, ровно неделю назад Лёва Северный приказал двум корешам отыскать хорошего пловца. Пять дней из семи они провели на водной базе; в будние дни народу там бывало несравнимо меньше, в основном занимались спортсмены из секций. Наконец вчера наткнулись на подходящего паренька. И вот на тебе – обманул.

В том, что Анатолий исчез, вины Шатуна и Хряпы не было, однако, помня о нраве Лёвы Северного, оба точно знали, какой бучей обернется сегодняшний день. Знали, что в итоге придется опять тащиться к водохранилищу, сидеть под палящим солнцем у плаката со служивым и, слушая опостылевший «Марш авиаторов», выискивать подходящего кандидата…

Тень от березы рябила желтыми солнечными пятнами. Мимо по пыльной дороге неторопливо прошел старый стекольщик, на спине которого на брезентовых лямках качался специальный ящик с вырезанными прямоугольниками оконного стекла.

От трех часов минуло двадцать пять минут. Торчать в Отцовском проезде больше не имело смысла.

– Ну чо, поехали к Лёве? – предложил Хряпа упавшим голосом, словно в Грохольском переулке их ждал следователь, судья с народными заседателями, а заодно и расстрельная команда.

Шаталов вынул часы, откинул крышку.

– Поехали. Хрен ли тут торчать!.. – поморщился он. И вдруг просиял: – Чешет. Гляди, Хряпа, он чешет!

Со стороны Красноармейской улицы своей пружинящей спортивной походкой шагал Анатолий. Одет был так же, как и вчера, правда, сумки с надписью «Динамо» на плече не было.

– Ты чего ж так не ко времени? – возмутился для порядка Шатун.

– Врача до мамани вызывал, – запыхавшись, сказал Анатолий.

Причина была уважительной. Кореша поздоровались с парнем за руку.

– Чего с маманей-то?

– Сердце барахлит. А в такую жару она вообще не встает.

– Ты у нее, выходит, один?

– Как перст. Отец погиб в сорок первом, старшего брата призвали в сорок третьем, через год и он сгинул при освобождении Польши…

Поддерживать и соболезновать Шатун с Хряпой не умели. Они пришли сюда по другому поводу, потому старший сменил тему и поинтересовался главным для них вопросом:

– Чего накумекал по работенке?

– Предложение дельное, – прямо ответил Анатолий. – Я согласен. Но у меня одна просьба. Точнее, условие.

– Какое еще условие?

– Всю причитающуюся мне сумму вы должны заплатить сразу.

– Как сразу? – не понял Шатун.

– Так. Сколько вы мне должны?

– Всего шесть косых. Мы принесли аванс – ровно половину. – Шатун сунул в карман штанов ладонь и на треть вытащил пачку банкнот довольно крупного достоинства.

Поддержал кореша и Хряпа.

– Шикарно кроешь, парниша! – развел он руками. – Только в серьезных конторах заведено так: сначала аванс, а полный расчет опосля дельца.

– Три тысячи, конечно, хорошие деньги, – настаивал на своем спортсмен. – Но я должен оставить мамаше всю сумму. Вдруг со мной какая беда стрясется? На три тысячи она долго не протянет.

– Чего с тобой может стрястись?!

– Ну, мало ли…

Меж сторонами понемногу расходился спор. С каждой минутой лицо Шаталова мрачнело, взгляд становился злым и колючим. Но и в голосе Анатолия все отчетливее звучало раздражение. Он опять, как и сутки назад, стоял один против двух наглых и задиристых блатарей. За ним была только правда, у блатарей в карманах лежали острые ножи.

До начала мордобоя оставались секунды. Простоватый Хряпа уже готовился ринуться на несговорчивого спортсмена, размахивая длинными ручищами и крича про окаёма и жало. Но старший по возрасту сумел пригасить в себе гнев и подключить к разговору все имеющиеся у него дипломатические способности.

– Ша, ерохвосты![26] – резко выкрикнул он.

Насупив брови и тяжело дыша, парни сдали назад.

– Пойми ж ты, насупоня[27], – спокойно и почти ласково обратился Шатун к Анатолию, – нет у нас с собой таких денег. Передали для тебя ровно три косых, так вот они – забирай хоть сейчас все до рублика. А оставшиеся три я могу занести твоей мамаше через пару-тройку дней.

– Как же ты ей занесешь-то? – не понял тот.

– Да проще некуда! Сейчас все вместе двинем к тебе. Ты покажешь свою хату, познакомишь нас с мамашей, оставишь ей аванс, возьмешь свою спортивную сумку с вещичками, и мы двинем в сторону Ленинградского вокзала. Там познакомим тебя с одним корешком, сядешь с ним в поезд и помашешь нам ручкой. А чуток позже мы занесем твоей мамаше оставшиеся три куска. Лады?

План был предельно прост. Тем, видать, Анатолию и понравился.

– Лады, – пожал он плечами. И на всякий случай спросил: – Точно занесете?

– Слово даю жиганское.

– Ну, тогда айда за мной…

Дом, где проживал Анатолий, был самым обыкновенным, похожим на тысячи других домов ближнего пригорода послевоенной Москвы. Ведомые Анатолием кореша вырулили на Красноармейскую и, не доходя до Чеховской, свернули к одноэтажному деревянному бараку.

Вокруг почерневшего от времени строения по зарослям лебеды с визгами и криками гонялась детвора. В тени на лавочке рядом с единственным входом скучали сухонькие старушки. Чуть поодаль на пыльной площадке пожилой мужик без трех пальцев на правой ладони ремонтировал первый советский мотоцикл «Л-300», выпускавшийся до войны на ленинградском заводе «Красный Октябрь».

– Как дела, Егор Иваныч? – поприветствовал механика Анатолий.

– А-а! – отмахнулся тот. – Заливает свечу, и хоть ты лопни. Ничего не могу поделать!..

– Марья Игнатьевна, Евдокия Ильинична, Акулина Матвеевна, – вместо приветствия провел перекличку старушек Анатолий.

Те довольно заулыбались, словно их приметил не сосед, а фотокорреспондент центральной газеты.

– Как Антонина? – спросила одна из них. – Слыхали, докторша сегодня к ней приходила?..

– С утра жаловалась на мигрень и боли в груди. Пришлось вызвать врача…

Над единственным входом в барак тонкой рейкой был обозначен год постройки здания – «1901». Троица нырнула в прохладную темноту длинного коридора, пропахшего застарелой плесенью, керосином и яблочным вареньем. От входа в обе стороны уходили одинаково сумрачные коридоры, в конце которых тускло отсвечивали грязно-серым светом давно не мытые окна.

Повернули вправо. Анатолий уверенно протопал до середины крыла здания и остановился.

– Давайте деньги.

– Держи, – протянул Шатун пачку купюр. – Пересчитывать будешь?

– Верю, – парень взялся за ручку обитой мешковиной двери. На уровне глаз на двери химическим карандашом был выведен номер «18».

– Ты это… – поспешно выговорил Шатун, – бабок много с собой не бери. Так… целковых сорок-пятьдесят – на всякий случай. Ну и пошамать[28] чего в дороге. А там, на месте, будешь на полном довольствии.

– Лады, – Анатолий исчез в комнате, из которой пахнуло тяжелым спертым воздухом.

Ждали минут десять. Наконец Анатолий вышел в коридор, неся с собой знакомую спортивную сумку с надписью «Динамо».

– Значит, тут обитаешь? – поинтересовался Шатун.

– Да, здесь и живем.

– Как мамашу величать?

– Антонина Афанасьевна.

– Предупредил, что мы занесем оставшиеся бабки?

– Сказал, через день-два придут товарищи.

– Правильно сказал…

На улице Шатун потянул из кармана часы.

– Успеваем? – спросил Хряпа.

– В самый раз. Но надо поспешать…

Троица напрямки по 1-й Инвалидной улице вернулась на Ленинградское шоссе, перебежала на его противоположную сторону и, дождавшись автобуса, поехала в сторону центра.

Глава девятая

Москва, Грохольский переулок

20 августа 1945 года

Когда Лёва услышал условный стук в дверь, все переживания, тяжелыми тисками сдавившие грудь, разом ослабли, отпустили. Шумно выдохнув, он отодвинул щеколду и приоткрыл дверь.

На крыльце торопливо цибарил папироску Авиатор. Лёва сгреб его за рукав плаща, затолкал внутрь и захлопнул массивную дверь.

– Что за фортели опять?! Какого хрена?! – не сдержав раздражения, воскликнул он.

– Тебе, Лёва, хорошо тут возмущаться! – взвился Борька Гулько. – Ты товар принял, бабки за следующую партию отдал и на неделю испарился! А я сейчас был в шкуре дикого кабана, случайно забежавшего в оружейный магазин! Вот, погляди! – Борька показал дырку в нижней части плаща. – Аккурат между ног пролетела. Еще немного, и яйца б отшибла.

– Они тебе все одно без надобности, – ослабил напор Северный. – Опять, что ли, на байдане прицепились?!

– В том-то и дело, что байдан я проскочил как чистый шар в лузу! А после моста на Каланчевской приметил двух сбоку…[29]

Идя за Лёвой по длинному коридору, Авиатор взахлеб рассказывал о своих приключениях. О скоростном забеге по Большой Спасской и Глухареву переулку, о выстрелах возле сквера, о падении…

– …И вот что я тебе скажу, Лёва: ну его к херам собачьим этот шухер вокруг моей персоны! – закончил он эмоциональный монолог. – Я должен залечь на дно недель на несколько, а вместо меня пусть поездит за товаром другой.

– Ответь мне для начала: ты ливер[30] за собой не притащил? – озабоченно нахмурил косматые брови Лёва.

Авиатор уверенно мотнул головой:

– Не! Я через проходные дворы три кругаля нарезал.

– Ладно, заметано. А кого вместо себя предлагаешь?

– Да хотя бы Шатуна! Кореш с головой, с руками и ногами.

– Обмозгуем, пока делаешь еще одну ходку.

– Ловлю на слове, Лёва. Дело серьезное. Если меня заарканят, то сам понимаешь – я к боли очень чувствителен и вида крови с детства не переношу…

Прошли через кухню в примыкавшую столовую и по традиции устроились у старого кухонного стола. Борька разместил на нем чемоданчик, щелкнул замками, откинул крышку. Под несвежей рубахой в несколько рядов лежали упаковки с препаратом. Несмотря на то что упаковки длительное время пробыли в воде, товарного вида они почти не потеряли. Разве что слегка потемнели. А все потому, что предусмотрительный изготовитель – немецкая фармацевтическая компания Pharma Fausto-Rindon – пропитывал упаковку парафином. Примерно так же поступали и некоторые производители боеприпасов, укладывая патроны в специальные влагонепроницаемые пакеты, покрытые парафин-полиизобутиленовой смесью.

Лёва наугад вынул одну из коробок. Ловким движением кухонного ножа надрезал плотный картон по краю и заглянул внутрь. В коробке поблескивали округлыми боками десять ампул с прозрачной жидкостью.

– Козырно, – оценил товар Лёва. И, переложив все упаковки из чемоданчика на стол, позвал: – Адам!

В коридоре от входной двери послышались торопливые шаги.

– Я здесь, Лёва, – сказал появившийся одессит.

Северный протянул ему упаковку ампул и строго напомнил:

– Аккуратнее с дозой. Если кто в первый раз, то коли поменьше.

– Понял.

Подхватив с плиты стерилизатор со шприцем и иглами, Белуга отправился в зал для главного действа.

– Что Сильвестр передал на словах? – вновь обратился Лёва к Авиатору.

Тот закинул свои шмотки обратно в чемодан и захлопнул крышку.

– Ничего нового. Как он и обещал, это была последняя партия, больше на берегу марафета нет. Срочно нужен хороший ныряльщик, потому как в Великом Новгороде такого не сыскать.

– Будет ему ныряльщик, будет. Шатун с Хряпой божатся, что подыскали дельного паренька-спортсмена. Я уже и задаток с ними передал. Так что к твоему отъезду должны привести…

После разговора в столовой дело пошло по привычному распорядку. С той разницей, что Северный приказал Борьке не мотаться домой, а отправиться на вокзал сразу из Грохольского переулка.

– Надо поменьше светить рожей по городу. Твой портрет небось каждому легавому греет душу в нагрудном кармане, – пояснил он свое решение. И приказал: – Так что собирайся в дорогу, Боря, поедешь в Новгород сегодня без трехдневного отдыха.

– Сегодня?! – всплеснул тот длинными ручищами.

– Сегодня, Боря, сегодня. Ты же сам говорил, что Сильвестр ждет ныряльщика. Вот и отвезешь его. И сам скроешься подальше от московских легавых. Отоспишься на свежем воздухе, поешь деревенских яичек…

– А помыться с дороги?! А поменять бельишко?!

– Сполоснешься у меня в ванной, покушаешь и спокойно отправишься на вокзал. А с бельишком… Я оплачу тебе покупку нового. В Новгороде зайдешь в галантерею и купишь, потом у Сильвестра сходишь в баньку и переоденешься.

С этими словами Лёва вынул толстую пачку купюр и бросил ее на крышку чемоданчика.

– Здесь все. И твоя доля, и бабки на новую партию марафета, и полтинник на бельишко.

В общении с Борькой вид больших денег всегда решал любые проблемы и разногласия. Вот и на сей раз Лёва Северный с удовлетворением заметил, как поменялось выражение лица Авиатора. Из возмущенно-недовольного оно в две секунды превратилось в радостно-послушное.

Через полчаса все обитатели купеческого дома были довольны и счастливы. Гости наконец получили по дозе чудо-марафета, и за дверью в зале наступила таинственная тишина. Лёва Северный отсчитал на предстоящую неделю несколько упаковок с ампулами и передал их Белуге. Чистый и посвежевший Авиатор сидел за столом в столовой и уплетал яичницу с колбасой и зеленым луком. И даже трогательные старушки, собравшись вместе, над чем-то заливисто хохотали, словно одна из ампул волшебным образом попала в их потемневшие и сморщенные руки.

В доме наступил тот долгожданный покой, о котором всегда мечтал Лёва.

– Поторопись, – бросил он Авиатору.

Быстро доев яичницу, Борька промокнул платком губы, подхватил чемоданчик и плащ и двинулся своими аршинными шагами по коридору. Лёву он догнал в тот момент, когда шумно распахнулась дверь в зал и на пороге возникла странная парочка – возрастной мужчина с клиновидной седой бородкой и молодая женщина невысокого роста. По лицу мужчины блуждала похотливая улыбка, женщина на ходу стянула с шеи тонкий шелковый платок и расстегивала бежевую блузку.

– Мы с вашего позволения в нумер, – подмигнул мужчина и неуверенной походкой повел спутницу по коридору.

– Проклятые сибариты, – проворчал Лёва. – Надобно вдвое увеличить плату за посещение дальних комнат. А то устроили, понимаешь, бордель…

У выхода Лёва и Авиатор попрощались с Белугой и тихо выскользнули за тяжелую дверь. На каменном крыльце остановились, прислушались.

Рядом с купеческим домом и в переулке не было ни души. Только прямо через двор все так же грустно вздыхала гармонь.

– Знаешь, Лёва, рванем-ка лучше кружным путем, – шепотом предложил Борька.

– А чего не напрямки? – насторожился тот.

– Не лежит у меня душа соваться в переулок, по которому меня гнали как зайца.

Интуиция не раз спасала бывшего контрабандиста, и Северный решил не спорить.

– Айда, – он послушно повернул к узкому проходу меж деревянных сараев.

Глава десятая

Москва, Грохольский переулок

20 августа 1945 года

Весточка в управление улетела, пятеро сыщиков с нетерпением ждали подмогу. Рассредоточившись по обширному двору и ближайшим закоулкам, они осторожно наблюдали за одноэтажным кирпичным домом, возле которого Егоров обнаружил дымящийся окурок. Сам Василий прогуливался по Грохольскому переулку, чтоб своевременно встретить подкрепление.

Первым примчался на служебной машине Старцев.

– Комиссару Урусову о том, что произошло, я доложил. Сотрудники спецотряда будут с минуты на минуту, – обрисовал он обстановку.

Поделился подробностями сегодняшнего дежурства на вокзале и Егоров.

– …Преследовали до Грохольского переулка, Саня с Костей перехватить не успели, открыли огонь. Он поначалу упал, но вскочил и нырнул в этот бесконечный проходной двор, – кивнул Василий в проулок. – Двор хорошенько осмотрели. В глубине стоит добротный кирпичный домик. Расположение выгодное, исчезнуть из него можно в любом направлении: в Грохольский, в 1-й Коптельский, в Глухарев и даже на Большую Спасскую. На крыльце я обнаружил дымящийся окурок дорогой папиросы. Шанс ошибиться, сам понимаешь, огромный. Возможно, этот жердяй слинял в неизвестном направлении, а нам подкинул окурок. Или же кто-то из жильцов курил на крыльце папироску. Но других зацепок, Ваня, нет и не будет.

– Почему же не будет?

– Думаю, после сегодняшнего случая длинноногий тип больше не появится на Ленинградском вокзале. Дважды вальсировал под стволами, третий раз испытывать судьбу не станет. Ну, если он не совсем сумасшедший.

– Как же так вышло, что он вскочил после выстрелов Сашки?! – продолжал удивляться Старцев. – Чтоб Сашка дал промах? Это ж немыслимо!..

«ТТ» считался хорошим, надежным пистолетом. Правда, половина всех заслуг по праву принадлежала мощному «маузеровскому» патрону. Не будь мощного патрона, не было бы и хваленого пистолета. Выпущенная из него пуля сохраняла убойную силу метров до пятисот, однако прицельная дальность составляла всего полсотни метров. Опытный стрелок мог поразить цель на чуть больших дистанциях, но после восьмидесяти метров все зависело от удачи, ибо сильно увеличивался разброс пуль.

– Далековато до этого черта было, – вступился за Сашку Егоров. – А догнать его никто не сумел бы, потому Саня и пальнул три раза в надежде на чудо…

Наконец со стороны Мещанской появилось темное пятно: ехал старый довоенный автобус Московского уголовного розыска. Раскачиваясь на неровном асфальте, он медленно приближался и издали походил на перегруженную речную баржу со скроенной из фанеры рубкой.

Старцев с Егоровым замахали водителю, чтоб ближе тот не подъезжал. Автобус остановился, и сыщики быстрым шагом направились встречать бойцов специального отряда.

Специальный оперативный отряд передали в распоряжение Московского уголовного розыска в 1940 году, когда по приказу наркома внутренних дел оперативно-служебная деятельность розыскных аппаратов была перестроена по линейному принципу. Набирали в этот отряд бойцов с опытом и с заслугами.

Оперуполномоченные частенько поражались покорности бойцов из этого отряда. Точнее, даже не покорности, а полному равнодушию к тому, что им приказывали делать. Велит начальник оперативной бригады (или попросту старший группы) окружить рынок и никого не выпускать – те безропотно выполняют, словно их поставили посторожить сарай с дровами. Отправляет прочесать квартал и задержать всех мужчин от тридцати до сорока лет – получите, распишитесь. Ах, этому за пятьдесят? Ну, бывает, попутали… С одной стороны, это было правильно, ведь как ни крути, а время для страны с лета 41-го и по сей день протекало тяжелейшее. Без дисциплины и исполнительности с бандитизмом во всех его проявлениях было не совладать. С другой стороны, тот же Сашка Васильков или прозорливый Егоров порой терзались вопросом: а существует ли в принципе граница их исполнительности? Или эти отмеченные партией и правительством бойцы пойдут куда угодно и сделают что угодно?..

Старцев с Егоровым в двух словах объяснили командиру отряда задачу. Тот разделил вооруженных автоматами бойцов на три группы, приказал им подойти к обозначенному дому с разных сторон и взять его в кольцо.

Дальше все шло как по маслу, и операция заняла не более трех-четырех минут.

– Открывайте! – Старцев требовательно постучал тростью в толстую дверь. Рядом с ним стояли командир отряда и старшина с автоматом. Остальные бойцы рассредоточились вокруг дома. Их не было видно, но из-за каждого дерева и сарая торчал автоматный ствол.

За дверью было тихо. Ни шагов, ни голосов, хотя Васильков и Бойко во время наблюдения расслышали женский смех и звуки патефона.

– Уголовный розыск! Немедленно открывайте или мы сломаем дверь! – еще громче крикнул Иван Харитонович, а старшина для острастки двинул по косяку прикладом «ППШ».

Внутри что-то зашевелилось, зашуршало, лязгнуло. Дверь приоткрылась, в щель высунулась мужская голова с засаленными волосами.

– В чем дело, граждане? Вы так громко стучите, шо я подумал, пожар! – возмутился мужчина с одесским говором.

Старцев так рванул на себя дверь, что мужик вывалился на крыльцо. Он был небольшого роста, полноват, одет в брюки и полосатую рубашку. Лицо было круглым с тонкими усиками и скорбной улыбкой виноватого шкодника.

– Вы шо, ко мне на день рождения? Так бы сразу и сказали. Проходите, я завсегда рад гостям! – посторонился он, пропуская непрошеных гостей.

В дом зашли оперативники и четверо бойцов из вспомогательного отряда. Остальные бойцы оцепили строение снаружи.

Сумрачное нутро кирпичного одноэтажного дома встретило удушающе тяжелым воздухом и зловещей тишиной. Разве что под ногами в некоторых местах длинного коридора истошно скрипели старые подгнившие половицы.

Версия о праздновании дня рождения начала рассыпаться, едва сыщики приступили к осмотру помещений. В просторном зале они застали троих мужчин разного возраста. Двое были выходцами из криминальной среды, о чем говорили многочисленные наколки. Один из них – лет сорока пяти – в бесчувственном состоянии лежал на тахте; второй, вдвое моложе, был не живее первого и сидел в его ногах, прислонившись спиной к крашеной стене. Третий мужчина походил на опустившегося интеллигента. Он крепко спал за круглым обеденным столом, положив голову на руки. Одежда на нем была старая, но чистая и отглаженная.

Все трое были жутко пьяны – так поначалу показалось сыщикам, потому что на столе возвышалась четверть[31] с мутным самогоном, стояли стаканы, рюмки и несколько тарелок с простенькой закуской.

Приблизившись к каждому, Егоров принюхался. От мужчин разило самогоном. Но тут Бойко заметил на полу блестевший предмет. Вооружившись пинцетом, он нагнулся и подцепил тонкую иглу от медицинского шприца. Это уже было интересно.

Но еще более интересная находка ожидала в одной из соседних комнат, обустроенной сообразно номеру в публичном доме. За ширмой на широкой кровати раскинулась обнаженная молодая женщина. А на ковре рядом с кроватью, сжимая в руке пустой пузырек из-под капель Зеленина, лежал пожилой мужчина в исподнем и с клиновидной седой бородкой. Красотка пребывала в глубоком наркотическом сне, а вот мужчина уже не дышал, хотя еще оставался теплым.

– Стало быть, вы – Адам Аронович Бернштейн – заявляете, что все эти люди приглашены на празднование вашего дня рождения. Так? – изучая паспорт одессита, спросил Иван Харитонович.

Беседа происходила в зале. Старцев сидел за большим круглым столом; Адам, стоя перед ним, переминался с ноги на ногу, точно провинившийся пятиклассник. Его брючный ремень почему-то съехал вбок, шнурки ботинок были развязаны, а редкие волосы торчали во все стороны. Судя по выражению одутловатого лица, одессит разочаровался в придуманной на ходу версии, но сдавать назад не хотел, потому что другой версии у него не было. Да и прописанная в паспорте дата рождения – 19 августа – вполне могла отмечаться на следующий день. То есть сегодня.

– Я не заявляю, гражданин начальник. Я просто объясняю, что был не против, если они зайдут на огонек и поздравят пожилого Адама. Откуда я мог знать, что у них такие таланты употреблять халявный самогон?! – театрально возмущался одессит, прижимая руки к груди. – Сели за стол, все было чинно и в ажуре: пожелания здоровья, сумасшедших денег и вечной жизни. А потом вдруг понеслась душа в рай: замени рюмки на стаканы, тащи еще одну бутылку…

– Все пятеро – ваши друзья?

– Скорее знакомые.

– Назовите их имена, фамилии, адреса проживания…

За два года работы в МУРе Старцев поднаторел и неплохо разбирался в представителях криминального мира. Одного внимательного взгляда было достаточно, чтобы понять, кто перед ним: лидер банды, его помощник, функциональная фигура, способная выполнить ответственное задание, рядовой член банды или кандидат – так называемый оголец. Сейчас перед ним стояла мелкая сошка. Заурядный хозяйственник, финансист или содержатель притона. Возможно, он был одним из помощников главаря, но не имел прямого отношения к грабежам, налетам и другим громким преступлениям. «Ну и ладненько. Тем легче его будет расколоть», – удовлетворился своими наблюдениями Иван Харитонович.

– Воскобойников Петр Терентьевич, – кивнул Адам на спящего интеллигента. – Проживает у престарелой мамаши на Краснопролетарской. Номер дома и квартиры, извините, не знаю – никогда в гостях у него не бывал.

Старцев записал данные и указал на блатных.

– А эти?

– Лежит Гиви Эмухвари; проживает на Крюковской улице рядом с Введенским кладбищем. Сидит… – Одессит запнулся. Наморщив лоб, признался: – Простите, знаю только прозвище.

– Давай прозвище.

– Гармонист. А зовут его… В общем, Гиви называет его Вано.

Пока Старцев допрашивал задержанного Бернштейна, остальные оперативники продолжали осматривать дом. Олесь Бойко успел вызвать карету «Скорой помощи» и экспертов, а теперь обыскивал одежду находящихся в бессознательном состоянии гостей. Игнат Горшеня с фотоаппаратом и вспышкой фиксировал важные для следствия детали. Васильков познакомился с двумя старушками, обитавшими в двух дальних комнатах. Ким с Баранцом облазили кухню, кладовую и ванную комнату. Василий Егоров с присущими ему неторопливостью и тщанием изучал жилые комнаты.

Сверив данные гостей с найденными документами и записав их в блокнот, Иван Харитонович задал очередной вопрос:

– Вы владеете площадью в этом доме?

Адам снова изобразил глуповатую улыбку и затянул:

– Нет, шо вы! Я к этому дому никаким боком! Просто мне самую малость доверяют, вот и разрешили, так сказать, посидеть за столом.

– Кто разрешил?

– Да я того человека видел всего четыре раза. Дважды в переулке, один раз в трамвае и еще раз в очереди за хлебом.

– Послушайте, Бернштейн, – начал терять терпение Старцев. – Если я до сих пор не надел на вас наручники и не отправил в камеру к самым лютым насильникам и убийцам, то это не означает…

Договорить он не успел. В залу, где проходил допрос, вошел Егоров и поставил на стол перед Старцевым картонную коробку со стерилизатором, шприцами, иглами, ампулами, ватой и… большим блестящим револьвером. По всему было видно, что все это побросали в коробку и в большой спешке припрятали в первом пришедшем на ум укромном месте.

– Нашел у одной из старушек под кроватью, – пояснил Василий.

Оглядев находку, Иван Харитонович поднял тяжелый взгляд на задержанного.

– Что вы на это скажете, Адам Аронович?

– Я себе знаю, что ни в чем не виноват, а вы себе думайте что хотите… – начал было тот, но Старцев железным тоном оборвал его:

– Бернштейн, через пару минут сюда нагрянут наши эксперты, снимут отпечатки твоих пальцев, а затем поработают с вещичками из коробки. Чуешь, к чему я клоню? А клоню я к тому, что на чистосердечное признание у тебя остались эти две минуты, и ни секундой больше. Потом ты будешь очень сильно сожалеть о том, что сейчас не помог сам себе.

– Я не сильно умею сказать, но хочу! – заторопился Адам, переменившись в лице.

– Мы готовы послушать за ваше раскаяние, – ответил на одесский манер Иван Харитонович.

– А дозволите мне перо и бумагу? Я не силен в разговорном жанре.

Старцев выдернул из блокнота пару чистых листков, достал из кармана второй карандаш.

– Садись и пиши все как было.

Бернштейн уселся на ближайший стул и запыхтел над сочинением…

Одна за другой в Грохольский переулок примчались несколько машин. Народу в бывшем купеческом доме изрядно прибавилось. Из соседних домов начали выглядывать любопытные граждане.

Врач скорой медицинской помощи осматривал невменяемых гостей Бернштейна. Один из прибывших экспертов снял у всей компании отпечатки пальцев и теперь исследовал на предмет их наличия на бутылках, стаканах, шприцах, стерилизаторе, револьвере и прочих вещах. Другой колдовал над упаковкой, в которой тускло поблескивали оставшиеся ампулы с неизвестным веществом. Третий забирал у пострадавших гостей кровь для анализа…

– Пожилой мужчина без одежды скончался около сорока минут назад, – доложил врач, осмотрев всех пятерых. – Причиной смерти, полагаю, стала сердечная недостаточность. Об этом говорит и пустой пузырек с каплями Зеленина. Точную причину смерти вам назовут после вскрытия тела.

– А что по остальным? – спросил Егоров.

– Сильнейшая степень опьянения, вызванная крепким алкоголем и наркотическим средством. У каждого на локтевом сгибе свежая ранка от шприцевой иглы, ну и, полагаю, мой диагноз подтвердится после анализа крови, – уверенно ответил доктор. Потом оглянулся на спящих мужчин: – Эти трое оклемаются, их жизни ничего не угрожает, а женщину надо срочно отправить в клинику – очень слабый пульс.

– В таком случае скорее везите, – распорядился Старцев и приказал Олесю Бойко сопроводить карету «Скорой помощи».

Тут подоспел и Бернштейн со своим сочинением.

– Готово, начальник, – протянул он два листка, исписанных мелким почерком. – Изложил все, что знал, и жутко надеюсь на вашу снисходительность.

Иван Харитонович взял листки и, развернув их к свету, принялся читать…

– А ты неплохо управляешься с карандашом и бумагой, – оценил он писанину Бернштейна, ознакомившись с его показаниями.

– В каком смысле, гражданин начальник?

– В смысле пишешь без ошибок.

Одессит расцвел, но горделивая улыбка быстро погасла на его лице.

– Я только на бумаге пишу без ошибок, – вздохнул он. – А в жизни я их столько натворил, шо страшно назвать цифру…

Глава одиннадцатая

Москва, Ленинградский вокзал

20 августа 1945 года

Появляясь раз в неделю в купеческом доме, осторожный Лёва преодолевал проходной двор очень споро, не задерживаясь ни одной лишней секунды. Незачем мозолить глаза соседям, полагал он, торопливо ворочая ключом в замке тяжелой двери.

Вдвоем с Авиатором он покинул дом и трусцой устремился в другую от Грохольского переулка сторону. Кое-как протиснувшись меж деревянных сараев, полноватый Лёва едва поспевал за широко шагавшим Борькой. Тот знал эти края не хуже Лёвы и держал курс к парку при НИИ скорой помощи имени Склифосовского.

Перед выходом оба сменили одежду. Авиатор шел без плаща и светлой шляпы, а пиджак держал в левой руке. В правой вместо чемоданчика покачивался выцветший вещмешок – надежная солдатская принадлежность, с которой в послевоенное время ходил едва ли не каждый третий мужчина. Разоделся и Лёва. Волосатое пузо теперь не торчало меж пол расстегнутой рубахи. Все до единой пуговицы были застегнуты, а поверх рубашки Северный надел новый пиджак, прикупленный по случаю на Даниловском рынке. На ногах его блестели начищенные кожаные ботинки. По какой-то неуловимой странности в этом одеянии Лёва походил на заведующего отделением Госбанка или на народного заседателя районного суда.

Пронесло. За весь недолгий путь от купеческого дома до вокзала больное сердце Лёвы ни разу не затрепыхалось в груди испуганным воробьем. Выйдя кружной дорогой на Комсомольскую площадь, парочка решила не появляться на вокзале вместе. Лёва отдал Борьке два заранее купленных билета до Великого Новгорода, еще разок напомнил о бдительности и, хлопнув его по плечу, приотстал. Борька же, ускорив свой размашистый шаг, вскоре исчез за высокими дверями главного входа.

Ленинградский вокзал являлся старейшим в столице, однако самым большим назвать его было нельзя. Да и число пассажиров, проходящих через его здание и перроны, оставалось скромным. Причина несоответствия заключалась в том, что крупных населенных пунктов вдоль Октябрьской железной дороги имелось не так уж много. Клин, Калинин, Лихославль, Бологое, Окуловка, Чудово, Тосно и, разумеется, Ленинград. Потому к Ленинградскому вокзалу в Москве подходила единственная железнодорожная ветка, делившаяся перед двумя перронами на три коротких пути.

Поездов по ветке курсировало немного, и сей факт сыграл с вокзалом злую шутку – жизнь его никогда не текла ровным и спокойным ручейком, как это происходило на соседнем Казанском, где поезда прибывали и отправлялись с короткими интервалами. На Ленинградском она пульсировала подобно бытию большой стаи галок. Вот в небе летает всего несколько штук, остальных не видать – они расселись по проводам и веткам, они гуляют по пашне и лугам в поисках пропитания. Внезапно по чьему-то сигналу стая разом взлетает, и за пару секунд пустое небо наполняется тысячами мечущихся птиц. «Боже! – удивляется свидетель представления. – Откуда их столько?! Ведь не набиралось же и десятка!..»

Похожее явление наблюдалось и на вокзале, куда семенил короткими шажками Лёва Северный. Когда три пути у перронов пустовали, жизнь здесь теплилась затухавшим печным угольком. Под сводами длинного здания слонялись несколько человек, столько же толкались в жиденьких очередях возле касс, почты, телеграфа или буфета. Но стоило к перрону подползти пассажирскому составу, как обстановка стремительно менялась. Откуда-то появлялись встречающие, из каждого вагона выплескивались волны счастливых пассажиров. Добравшись до цели, они радостно покидали надоевшие купе и оказывались в объятиях родни. Встреча переворачивала в их жизни прожитую страничку скучной дороги и сулила новые впечатления, свежие краски. После объятий и восторгов все вливались в единый мощный поток, направлявшийся сквозь вокзал к стоянкам такси или к автобусным остановкам.

Если же к перрону подавался пустой состав, то Ленинградский вокзал преображался до неузнаваемости. Жизнь бурлила и возле состава, где провожавшие давали последние напутствия путешественникам, где переезжавшие семьи метались от тележек носильщиков до тамбура и обратно, где к проверявшим билеты проводникам выстраивались очереди из нетерпеливых пассажиров. Бурлила она и возле касс, куда бежали с надеждой успеть на отходящий поезд те, кто не мог купить билет заранее. Бурлила она и в буфете, стойку которого осаждали страждущие выпить в дороге пива или лимонада.

Ровно в такой водоворот и попал Лёва Северный.

Сразу за дверьми главного входа он заметил милицейский патруль в составе четырех человек. Причем один был вооружен автоматом. «Ого! Никак после стычки с Авиатором решили вооружиться», – подумал Лёва, держась подальше от скучавших сотрудников.

Обстановка внутри вокзала ему не понравилась. Многолюдно, суетливо, шумно. Монотонный гул не позволял разобрать объявления диктора, а из-за большого скопления людей даже в объеме колоссального здания Лёве стало душно. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубахи, протиснулся между стоявшими в очереди людьми и поспешил к выходу на перрон в надежде, что людей там будет поменьше…

Надежды не оправдались, на перроне тоже было не протолкнуться. Однако свежий воздух порадовал, и Лёва стал медленно пробираться к нужному вагону.

Собственно, все, зачем он завернул на вокзал, умещалось в одном немудреном желании. Северный хотел убедиться в том, что Шатун с Хряпой доставили сюда найденного пловца и тот, познакомившись с Авиатором, сел вместе с ним в вагон поезда. От этой комбинации простых действий зависело ближайшее будущее организованного в купеческом доме наркотического притона. Получит Сильвестр хорошего ныряльщика, значит, поступит очередная партия чудо-марафета. А не получит, то о марафете можно забыть. А коли приключится такое несчастье, то плакали все планы Лёвы.

Нет, Сильвестра как поставщика потерять было нельзя – об этом Северный не хотел и думать. Он с большим трудом наладил хрупкую связь с авторитетным вором из Великого Новгорода и знал: в Москве немало охотников оттеснить его и занять насиженное место в доходной цепочке. Один из воровских давеча так наседал, что еле отбился. А третьего дня Белуга в подтверждение этому поведал нехорошую новость: он уже несколько раз замечал из окон купеческого дома бродивших поблизости незнакомых блатарей. Те явно наблюдали за домом, следили, чего-то вынюхивали, расспрашивая соседей.

Это был настолько тревожный и неприятный сигнал, что Лёве пришлось достать из тайника старый добрый «парабеллум», почистить его, снарядить патронами и совать в карман каждый раз перед выходом на улицу.

Дойдя до нужного вагона, Лёва остановился возле фонарного столба рядом с урной и достал портсигар. Свою дневную норму он выкурил, нервничая в ожидании Авиатора. Тем не менее торчать просто так рядом с урной и курившими мужчинами было нелепо и подозрительно. Поэтому, поводив папироской у носа и вдохнув аромат табачка, он решился. «На что только не пойдешь ради дела», – Лёва чиркнул спичкой, затянулся и осторожно посмотрел на открытый тамбур пассажирского вагона № 3.

До отправления поезда оставалось минут пятнадцать, вагон уже был заполнен пассажирами. На перроне у тамбура стояла симпатичная молоденькая проводница, проверявшая билеты у пожилой супружеской пары. Чуть дальше, пряча лицо, прохаживался Борька. Шатун с Хряпой пока не подоспели.

«Одна папироса в день, – припомнил Лёва строгие наставления знакомого доктора. Усмехнувшись, покачал головой: – Ему легко запрещать. Попробовал бы он недельку посидеть на моей сковородке…»

Шатуна, Хряпу и незнакомого крепкого парнишку Северный заметил издалека. До прощального паровозного гудка оставалось не более двух минут, и Лёва уже придумывал страшную кару двум блатным разгильдяям.

Колька Шаталов узнал главаря, но быстро смекнул, что к нему подходить нельзя, и направился прямиком к вагону.

Сперва он представил незнакомца Авиатору. Те пожали друг другу руки. Проводница проверила билет и приказала подниматься в вагон.

«Все, – выдохнул Лёва, когда оба исчезли в темном тамбуре. – Завтра они будут на месте».

Передав спортсмена на попечение Борьки, два кореша сунули руки в карманы широких штанов и шаркающей расслабленной походкой направились прочь с перрона. Они свою задачу выполнили.

Ну а Лёва, достав из портсигара третью за сегодняшний день папироску, решил дождаться отправления поезда. «Нарушать так нарушать», – он сделал глубокую затяжку и посмотрел по сторонам.

Только что перрон гудел и волновался, и вдруг за какую-то минуту опустел. Выкурив половину папиросы, Лёва почувствовал, как сердечко пустилось вскачь. Поморщившись, он с отвращением швырнул окурок в урну.

В тот же миг вдалеке прозвучал гудок, вагоны поочередно дернулись и медленно поплыли в другую от вокзала сторону. Когда юная проводница закрыла дверь тамбура, Северный удовлетворенно кивнул и поплелся к вокзалу.

Находясь на территории Ленинградского вокзала, он старался быть максимально внимательным и осторожным. Однако кое-что от его опытного взгляда все же укрылось. К примеру, скользнув по курившей у соседней урны троице молодых людей, взгляд не задержался, а сам Лёва не допустил и мысли, что они появились на перроне неспроста. Не определил он и того, что кто-то из этой троицы косил то на него, то на слонявшегося вдоль вагона Авиатора. Не обратил внимания и на то, что после прозвучавшего объявления об отправлении поезда вся троица скоренько погрузилась в соседний вагон.

Только что Лёва Северный справился с главной на сегодняшний день проблемой – отправил в Великий Новгород завербованного в столице ныряльщика, и теперь, как у отменного дельца, его мыслительный процесс отчаянно заработал над решением следующих задач. Для решения одной из них он отправился на Рубцовскую набережную.

Глава двенадцатая

Москва, Петровка, 38

21 августа 1945 года

После насыщенного событиями понедельника 20 августа и последовавшей за ним нервной ночи Старцев поднялся на второй этаж управления и попросил помощника комиссара Урусова доложить о нем своему непосредственному начальнику.

– Проходи, Иван, он ждет, – вернувшись спустя полминуты в «предбанник», сказал добродушный и довольно бестолковый капитан Коростелев.

По старой армейской привычке Старцев одернул гражданский пиджак и вошел в большой кабинет.

– Здравия желаю, товарищ комиссар.

Урусов курил возле окна. Одет он сегодня был не в генеральскую форму, а в простенький костюм из крапивного волокна «под шевиот».

– Присаживайся, Иван Харитонович, – предложил он, гася в пепельнице окурок. Приглядевшись к подчиненному, спросил: – Ночью не отдыхали?

– Часика два по очереди поспали на стульях.

– Так не годится. Надо изыскивать время для отдыха, – пожурил комиссар, но оживился, устраиваясь за столом напротив: – Стало быть, есть результаты?

– Есть, Александр Михайлович. И неплохие.

– Докладывай. А я попрошу принести нам по стакану крепкого чаю…

Боясь, как бы не зевнуть при начальстве, Старцев ущипнул себя за ляжку и приступил к докладу.

Вначале он в подробностях рассказал о том, как его группа при поддержке бойцов оперативного отряда проникла в одноэтажный кирпичный дом, глядящий торцом на Грохольский переулок. Рассказал об обстановке внутри и его обитателях. Упомянул об имениннике Бернштейне и его необычных гостях. О припрятанных в коробке под кроватью револьвере, стерилизаторе, шприце и упаковке с ампулами неизвестного препарата. О смерти пожилого мужчины и тяжелом состоянии его молодой подружки. О работе криминалистов из МУРа и диагнозе, который поставил врач неотложной помощи…

Внимательно слушая, Урусов фиксировал в рабочем блокноте тезисы доклада. Вид его тоже красноречиво говорил о давней усталости: глаза от регулярного недосыпа покраснели, лицо, наоборот, лишилось живых красок и приобрело землистый оттенок. Иногда Ивану казалось, будто комиссар задумался о чем-то своем и сказанные фразы впустую сотрясают воздух. Но это было не так. Александр Михайлович не пропускал ни единого слова, изредка задавал вопросы, строил догадки, предполагал… Причем выходило так, что Старцев выкладывал материал сухо и с характерной для армейского офицера прямолинейностью. Урусов же изъяснялся этаким размашистым языком с художественными оборотами, что было присуще людям, много лет посвятившим себя одной профессии.

Стенограмму допроса Адама Бернштейна проще было прочитать, чем пересказывать. Писал Старцев красивым разборчивым почерком, потому комиссар, взяв его блокнот, сам принялся изучать вопросы с ответами…

Испросив разрешения закурить, Иван дымил в сторону распахнутого окна, посматривал на Александра Михайловича и вспоминал первую встречу с ним. В особенности запомнилось чувство величайшего уважения, когда он узнал о тех преступлениях, с коими пришлось столкнуться молодому оперуполномоченному Урусову, только что окончившему Центральную высшую школу милиции. Именно он, сидящий напротив комиссар, поставил точку в нашумевшем деле об убийстве двух юных братьев – Павла и Федора Морозовых.

Это жестокое преступление произошло 3 сентября 1932 года.

Проводив маму в город, два брата – тринадцатилетний Павел и семилетний Федор – отправились в лес за клюквой. Вернувшись домой ближе к вечеру, мама обнаружила, что дети не вернулись из леса, и, взволнованная, побежала к участковому милиционеру. Тот поднял сельчан и вместе с ними начал прочесывать ближайшие рощи. Через два часа были обнаружены тела братьев.

Урусова срочно командировали из Свердловска в деревню Герасимовка для проведения оперативно-розыскных мероприятий. Тщетно подавляя в себе растущий гнев, он знакомился с протоколом осмотра трупов мальчиков. «Павел Морозов найден в десяти метрах от проселочной дороги с надетым на голову мешком красного цвета. На теле Павла обнаружено два ножевых ранения. Первый удар пришелся в живот, второй в грудь в область сердца. Оба ранения смертельны. Под мертвым телом рассыпаны ягоды клюквы. Труп Федора Морозова найден в пятнадцати метрах от Павла и ближе к болотине. Ножом ему был нанесен смертельный удар в живот повыше пупка, откуда после вышли кишки…»

Убийцы были найдены быстро. Мать, находясь в полуобморочном состоянии, рассказала, что, вернувшись из города, повстречала на улице свекровь. И та злорадно прошипела:

– Заготовили мы тебе, Танька, мяса. Ешь его теперь – надолго хватит!..

Арестованные Сергей и Данила Морозовы, приходившиеся убитым ребятишкам дедом и дядей, запираться не стали.

– Знали мы, какой дорогой Пашка ходит с болота, и двинулись ему навстречу. Не подозревая дурного, братья подошли, и дед не мешкая ударил Павла ножом. Тот крикнул: «Федя, беги – убивают!» Я догнал и схватил Федора. Дед подошел и несколько раз ударил его в живот, – буднично, словно о рыбалке или сенокосе, рассказывал Урусову на допросе Данила Морозов.

Эти два диких человека жалели только об одном – что поленились оттащить трупы подальше от дороги и утопить их в болоте.

Материалы расследования убийства Павла Морозова и его младшего брата позволяют внести ясность в давнюю и противоречивую историю. Несколько лет спустя она стала обрастать надуманными фактами и обрела совершенно иной смысл. Дескать, национальный герой Павлик Морозов героически погиб в борьбе с кулаками, став жертвой беспощадной классовой борьбы. Видимо, так было выгодно трактовать случившееся. Урусов же своим расследованием доказал, что никакой классовой борьбы, никакого политического окраса в том преступлении не было. А был элементарный набор человеческой низости и алчности, мстительности и безумной злобы.

Отец Павла и Федора, Трофим Сергеевич Морозов, будучи выходцем из беднейших крестьянских слоев, был назначен председателем сельского совета и руководил раскулачиванием односельчан. Раскулачивал несправедливо и жестоко. А потом и вовсе решил подзаработать на этом неблаговидном деле, придумав нехитрую схему. Всем раскулаченным грозила ссылка, поэтому многие, не дожидаясь прихода вооруженных представителей власти, стремились податься в город. Однако порядок был таков, что без справки сельсовета далеко уехать не удавалось – задерживали, подвергали арестам и наказывали еще строже. Трофим Морозов выдавал такие справки, забирая за них практически все имущество. Не брезговал ни старой утварью, ни поношенной одеждой. Потом вещи благополучно продавал, а выручку пропивал с отцом и братом. Когда жена Татьяна пыталась его пристыдить, взывая к совести, Трофим бил ее смертным боем. Доставалось и старшему сыну Павлу, встававшему на защиту матери.

Позже Трофим ушел к молодой и сговорчивой бабе, которой махинации любовника были в радость, так как кое-что из вещей оседало в ее сундуке и хозяйстве. Татьяне с пятью детьми податься было некуда, пришлось остаться жить в доме свекра. Родители мужа и раньше недолюбливали невестку, а теперь и вовсе начали изводить. В какой-то момент Татьяна не выдержала, усадила Павла за стол и продиктовала жалобу на мужа, в которой рассказала о его художествах. Павел свез жалобу в Свердловск, вернулся. А на следующий день его отца Трофима арестовали за взяточничество.

На суде Татьяна и ее сын Павел рассказали всю правду. Трофима приговорили к лишению свободы на несколько лет.

Потеряв родственника-собутыльника и неплохой доход со взяток, дед Сергей и дядя Данила задумали отомстить Павлу. И вскоре дело закончилось трагедией на краю лесистых болот.

…По мере ознакомления с материалами допроса Бернштейна и с результатами экспертиз комиссар Урусов преображался. В глазах появился блеск от азарта, на щеках заиграл здоровый румянец.

– Неужели нам удалось обнаружить притон, где пользуют таинственный наркотический препарат? – проговорил он, заканчивая чтение.

– О происхождении препарата Адам Бернштейн не знает, – напомнил Старцев. – Трое мужчин пришли в себя, но врачи настоятельно советуют их пока не тревожить.

Отодвинув блокнот, комиссар постучал пальцами по столешнице и спросил:

– А что женщина?

– Янина Ковальчук в тяжелом состоянии, в сознание не приходила. Думаю, она также не владеет информацией. Скорее всего, посетила притон впервые.

– Что врачи говорят относительно этой дамы и ее скончавшегося кавалера?

– У Афанасия Антонова были проблемы с сердцем, и употребление наркотического препарата сыграло с ним злую шутку, – пояснил Иван Харитонович. – Янина Ковальчук худа, миниатюрна. Мы связались с ее семьей и выяснили, что проблем со здоровьем у нее не было. Полагаем, просто переборщила с дозировкой.

– Значит, по заявлению Бернштейна, содержателем притона является некий Лёва Северный?

– Так точно.

– Признаюсь, не слышал о таком. Что удалось выяснить по данному субъекту?

– Он давненько не мелькал в наших сводках. Мы уже покопались в архивах и разузнали о нем практически все возможное. Первый срок Северный получил за кражу, будучи совсем молодым. После освобождения и возвращения в столицу влился в банду Семена Голощапова.

– Об этом типе наслышан. Взломы, кражи, грабежи…

– Совершенно верно – ничем не выдающийся головорез. В результате у Северного до войны случились еще две отсидки по уголовным статьям. В сороковых годах он становится уважаемым вором-законником, но в грабежах и налетах его гоп-компания практически не участвует.

– Почему? Переквалифицировался?

– Это предстоит выяснить. Возможно, вообще решил завязать.

Комиссар улыбнулся и вдруг спросил:

– Знаешь, Иван Харитонович, чем похожи вор-законник и соловей?

Тот с недоуменным видом повел головой.

– Нет.

– Соловей поет не от веселья, не от беззаботной жизни и не оттого, что хотел бы порадовать нас. Просто гортань у него так устроена, и пение – одна из функций его организма. И вор-законник отправляется со своей стаей воровать, грабить, убивать не потому, что желает кому-то зла или не может по-другому заработать на пропитание. Жизнь по своим законам, а не по законам общества – вот его физиологическая потребность. Так что не торопись заявлять о том, что Лёва Северный завязал. Такие даже в лагерях гнут свою линию, а завязывают только на кладбище. Скорее нашел другую кормушку. К примеру, с особым тщанием обустраивал притон для наркотически зависимых граждан: подыскивал домишко, выкупал в нем комнаты, ремонтировал, обставлял, подбирал надежную клиентуру…

Слушая комиссара, Старцев снова удивлялся способности того просто, наглядно и в то же время красиво излагать суть довольно сложных жизненных явлений. «Надо бы спросить у Сашки книжку и почитать, – укоряя себя, думал он. – У него дома целый шкаф с классикой. Пора и мне приобщаться к культуре, учиться правильно говорить».

– Итак, что мы имеем? – продолжал говорить Урусов. – Из допрошенных только Адам Бернштейн. О курьере по фамилии Гулько известно немного. О других членах банды – еще меньше. Курьер раз в неделю уезжал на поезде в Великий Новгород, где его встречал некий местный вор-законник, о котором Бернштейн толком ничего не знает. Негусто выходит, Иван Харитонович. Вроде и накрыли притон, а толку маловато.

– С Бернштейном продолжает работать Егоров. Он опытный сотрудник. Уверен, он выжмет из него максимум информации, – начал по порядку отвечать Старцев. – Двух блатных и интеллигента Воскобойникова допросим сразу, как только позволят врачи…

Перед тем как появиться в кабинете комиссара, Иван позвонил в больницу НКВД и поинтересовался состоянием трех пациентов, лежавших под охраной в разных одноместных палатах, более похожих на одноместные камеры. Начальник отделения заверил, что пациенты стремительно выздоравливают и после полудня с каждым из них можно будет провести часовую беседу. Связался Старцев и с экспертами МУРа. Те обнадежили – дескать, работаем. Однако закончить исследование наркотического препарата пообещали только к завтрашнему полудню.

Обо всем этом Иван сообщил Урусову. А закончил доклад ремаркой о том, что Олесь Бойко обзванивает коллег из Великого Новгорода, пытаясь выяснить личность таинственного вора-законника. Того самого, который снабжал через курьера неизвестным немецким препаратом Лёву Северного.

– Надеюсь, в маленьком городе, коим является Новгород, криминальных авторитетов не так много и скоро мы узнаем имя поставщика наркотика, – закончил Старцев доклад.

– На этом все?

– Так точно, – Старцев встал со стула и вновь по привычке одернул пиджак.

– Я смотрю, Иван Харитонович, все твои при деле, – довольно заметил комиссар. – Что ж, похвально. Так и порешим: занимайтесь этим делом до победного конца. Если понадобится моя помощь, обращайся. И докладывай по ходу розыскных мероприятий дважды в сутки.

Глава тринадцатая

Великий Новгород

21 августа 1945 года

Остаток дня и всю ночь поезд, стуча колесами, уносил пассажиров все дальше и дальше на северо-запад. Народу в стареньком общем вагоне набилось прилично; места на билетах обозначены не были, и Борька с Анатолием с трудом разместились на одной боковой лавке по соседству с беспокойной ворчливой старухой.

Пока было светло, пялились в окно на проплывавшие мимо равнины, перелески, деревушки. Поздно вечером перекусили продуктами, прихваченными Авиатором из купеческого дома: белым хлебом, зеленым луком и сваренными вкрутую яйцами.

– Полезная штука, – показал Борька очищенное от скорлупы яйцо. – А главное, очень сытная. Сожрал на ночь три штуки – и до утра забыл про пустое брюхо.

Бабка что-то пробурчала, выразительно ворочая сморщенными губами, будто Борька общался не с новым приятелем, а с ней. И прижала посильней к крутому боку стоявшую рядом кирзовую сумку.

После ужина привыкший к поездкам в поездах Борька повелел Анатолию лезть на верхнюю полку и отдал ему вместо подушки свой пиджак. Сам же, пристроив под руку солдатский вещмешок, заснул сидя, оставшись подле бабки.

Народ в душном вагоне еще с полчаса галдел, топал, скрипел дверьми тамбура. Вредная бабка долго возилась по соседству, заталкивая за себя свою бесценную сумку и готовясь ко сну. Авиатор при этом усмехался в полумраке вагона: «Вот же, Клава Распердяева! Глупа, как вагонная букса! Думает, кто-то позарится на ее нафталиновые вещички. У меня в вещмешке двенадцать косых одной тугой пачкой, а она лавку толстым задом полирует. Дура».

Потом случилась получасовая остановка на узловой станции Бологое, где менялась паровозная бригада. После поезд плавно тронулся, под полом глухо застучали колеса. Все пассажиры в вагоне угомонились, и наступила долгожданная тишина.

Доехав под утро до небольшого городка Чудово, состав ненадолго остановился. Продолжив движение, перебрался на крайнюю левую ветку и плавно повернул на юго-запад. А через час с небольшим прибыл на конечную станцию «Новгород-на-Волхове»[32].

– Приехали, – шепнул Авиатор, разбудив разоспавшегося спортсмена. – Первыми не бежим и последних не ждем. Выходим в толпе посередке.

Анатолий послушно собрался.

Из вчерашнего разговора Борька узнал, что паренек все восемнадцать лет прожил в Москве и за ее пределы выезжал лишь однажды, когда мамаша в октябре сорок первого решила покинуть родной город и переждать войну у двоюродного брата под Казанью. Однако до победы мамаша в деревне жить не стала. Работы для нее и школы для сына там не было; едва фрицев отогнали от столицы, она купила билеты в общий вагон, собрала пожитки, попрощалась с братом и отправилась с Анатолием восвояси.

– Ну, раз нигде не бывал, окромя Казани, то держись за меня, – наказал Борька. – Со мной не пропадешь…

Они спрыгнули с последней ступеньки в зябкое утро и потопали к привокзальной пощади. Борька на ходу закурил, Анатолий ежился и возмущался:

– Не понимаю. Почему здесь так холодно?!

– Год нынче в Москве жаркий, вот ты и привык к духоте и зною, – посмеиваясь, ответил Авиатор. – А тут, почитай, на пятьсот верст северо-западнее столицы. Да и час ранний – свежо. Потому и пробирает…

Не заходя в белокаменное здание вокзала, они спустились по ступенькам к привокзальной площади, быстрым шагом пересекли ее и нырнули в узкую тенистую улочку. В двух кварталах от вокзала возле длинного здания общественной бани их поджидал суровый дядька с обветренным лицом и пышными седыми усами. Серые полосатые брюки были заправлены в пыльные хромовые сапоги, поверх белой косоворотки ладно сидела брезентовая рыбацкая куртка.

Поздоровавшись за руку с Борькой, он внимательно оглядел Анатолия, пощупал бицепс на его правой руке, словно покупал раба на невольничьем рынке, и низким хриплым голосом спросил:

– Как звать-величать?

– Анатолий.

– Ответь-ка мне, Анатолий: две версты без отдыха проплывешь?

– Запросто, – спокойно ответил тот.

– А глубоко ли ныряешь?

– Глубоко нырять в моей дисциплине без надобности, – пожал плечами спортсмен. – Мы на Химкинском водохранилище занимаемся, там вроде есть приличная глубина – метров семнадцать. Но в районе нашей базы – всего восемь. Вот на восемь и нырял.

«Рыбак» криво усмехнулся:

– Что ж, окромя ваших московских луж, боле рек с озерами нету?

Но тут за паренька вступился Авиатор:

– Не бывал он нигде, Сильвестр. Только с мамашей в эвакуацию выезжал.

– Ладно, сегодня поглядим тебя в деле. Сильвестром меня кличут, – хлопнул он по плечу Анатолия. И, закончив свой экзамен, приказал приехавшим москвичам: – Айда за мной…

На той же тенистой улочке, недалеко от бани, стоял добротный деревянный дом на двух хозяев. Поднявшись по ступенькам крыльца в левые сени, Сильвестр толкнул дверь в дом и громогласно приказал:

– Зинаида, сооруди-ка нам завтрак.

Поздоровавшись с гостями, худая невзрачная женщина в косынке и фартуке принялась хлопотать у стола.

Половина дома, которую занимал Сильвестр с супругой Зинаидой, состояла из просторных сеней и двух комнат. Сени использовались вместо сарая; здесь хранились ведра, лопаты, по стенам висел столярный инструмент и рыбацкие снасти, ровным рядком стояла старая обувка и несколько пар старых сапог с калошами, в углу лежало колесо от легкового автомобиля. В передней комнате имелась большая беленая печь, у ближней стены высились шкафы с утварью и посудой, рядом с печью висел рукомойник, а меж окон стоял длинный стол, лавка и несколько табуретов. Дальняя комната, вероятно, служила спальней.

– Располагайтесь, – прогудел хозяин. – Перекусим и отправимся дальше.

– Перекусить с дороги можно, – с радостью откликнулся Борька и принялся мыть руки под простым деревенским рукомойником. – Со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки…

Через час перед крыльцом деревянного дома остановилась старая «эмка» грязно-серого цвета. Троица, откушавшая жареной картошки, селедки, квашеной капусты, серого хлеба и сладкого чаю, спустилась по скрипучим ступенькам.

– Мой сын Егорий, – коротко представил местный авторитет сидевшего за рулем парня. – Едем…

Сильвестр уселся впереди рядом с сыном, Борька и Анатолий расположились на заднем диване. Затарахтел мотор, легковушка нехотя побежала по узким улочкам Новгорода к южной окраине.

Егорию на вид было лет двадцать пять. Такой же светловолосый, как и Анатолий, разве что чуб покороче – не по московской моде. Невысокого роста, белокожий, с веснушками вокруг вздернутого носа. Одет в потертую летную кожанку. Поглощенный дорогой, он крутил баранку и не отвлекался на разговоры.

– Куда мы едем? – робко поинтересовался Анатолий.

– К озеру, – пробасил «рыбак».

– К какому озеру?

– У нас тут одно озеро – Ильмень.

– Ильмень… Не слышал о таком. В него мне придется нырять?

– В него. Куда же еще?

Мимо проплывали кочковатые дороги, убогие строения, похожие на бараки; несколько разрушенных войной зданий, на восстановление или снос которых наверняка не хватало средств и рабочей силы; заросшие пустыри; все еще забитые фанерой окна закрытых магазинов.

Покинув провинциальный городок, «эмка» покатила по плохонькому шоссе на юго-запад мимо пролесков, полей, деревенек. Изредка слева открывался вид на зеленоватую гладь широкого озера. Оно было настолько большим, что полоска противоположного берега то появлялась, то исчезала в утренней дымке.

– Дядя Сильвестр, а не могли бы вы рассказать мне… – неуверенно начал Анатолий.

– О чем?

– О том, что там на дне. Я же должен знать подробности: к чему готовиться, что искать.

Тот достал из пачки папиросу, дунул в мундштук, чиркнул спичкой. Кабина быстро наполнилась дымом; Анатолий, закашлявшись, приоткрыл окно.

– Ну, слу-ушай, – протянул «рыбак», шмыгнул носом и приступил к рассказу: – Дело было в начале сорок третьего. Зимой. Погоды тогда стояли разные: то морозец вдарит, то оттепель все в жижу обратит. Солнца, почитай, всю зиму не видали – то облака, то тучи. Снег частенько падал – мокрый, тяжелый. Озеро наше у берегов-то льдом схватилось быстро, а на середке из-за тепла долго полынья парила. Да еще минами и снарядами чуть ли не через день лед корежило-ломало. В общем, заведенного порядку в тот год на озере мы с рыбацкой артелью так и не дождались…

Глава четырнадцатая

Германия, Берлин, аэродром «Гатов» – СССР, Ленинградская область, радиомаяк в городке Сольцы

Февраль 1943 года

Обычно при проведении ночных работ приходилось соблюдать светомаскировку. Никаких прожекторов или включенных автомобильных фар без рассеивающих насадок. Только небольшие ручные фонари. Начальство следило за исполнением этих правил самым строгим образом. Не дай бог в каком самолете техник случайно включит посадочную или рулежную фару – тут же схлопочет взыскание.

Однако сегодня ввиду важности предстоящего задания вся восточная часть аэродрома в местечке Гатов была залита ярким светом. В центре этой до безумия рискованной для войны иллюминации стояли два тяжелых четырехмоторных транспортных самолета Junkers Ju-290 А-1. Бригада техников и младших авиационных специалистов около двух часов крутилась вокруг них, готовя к важному ночному вылету. Мотористы, приоткрыв капоты, копались в двигателях. Радисты – белая кость, как с завистью называли их все остальные трудяги, – проверяли работу радиооборудования. Вооруженцы возились с пушечными и пулеметными лентами. Заправив полные баки топливом, технари осматривали крылья, шасси, управление…

В это же время отделение солдат из взвода материально-технического обеспечения, выстроившись цепочкой, загружало в самолеты ящики и коробки из подъехавших грузовиков. Судя по маркировкам на таре, это были продукты, награды, почта, медикаменты и боеприпасы.

Работа спорилась, загрузка шла быстро, но внезапно один из тяжелых ящиков выскользнул из рук молодого солдата и с грохотом упал на бетон.

– Я предупреждала, что с этим грузом следует быть осторожнее! – повысила голос красивая молодая женщина в шинели с погонами штабс-арцта[33]. – Еще одна ошибка, рядовой, и я вызову сюда коменданта.

Штурмбаннфюрера Штраубе – коменданта аэродрома «Гатов» – боялись все солдаты и унтер-офицеры. Разговор у него был короткий: за небольшую провинность – гауптвахта, за серьезное нарушение – трибунал. Заседания военного трибунала проходили в Гатове еженедельно, после чего осужденных отправляли либо в полевой спецбатальон, либо в полевой штрафной лагерь. А из этих спецподразделений за неспособность исправлять свои ошибки можно было загреметь и в концлагерь.

– Простите… Виноват, фрау штабс-арцт… – Солдат торопливо поднял тяжелый ящик и передал следующему в цепочке.

Заложив руки за спину и развернувшись на каблуках, штабс-арцт Эльза Остхофф направилась к соседнему самолету, от которого только что отъехал пустой грузовик…

«Гатов» считался одним из крупнейших немецких аэродромов. Располагался он на южной окраине берлинского района Шпандау и в сорок третьем году походил на осиное гнездо. До мирового экономического кризиса, разразившегося в конце 20-х, на здешнем летном поле учились летать энтузиасты планерного спорта. Это было счастливое и беззаботное время романтических грез. Правда, о том благополучном, но коротком периоде жизни техническая обслуга и жившие поблизости граждане быстро позабыли. Гиперинфляция, гибель Веймарской республики, приход к власти нацистов, милитаризация производства, волна законодательных запретов, непрерывный крик пропаганды, факельные шествия… Водоворот этих событий, стремительно засасывавший Германию в фашистскую диктатуру, начисто вычищал человеческую память.

2 ноября 1935 года в местечке Гатов с помпой и парадом был открыт современный военный аэродром с идеально ровной взлетно-посадочной полосой, с рулежными дорожками, стоянками, капонирами, складами и контрольно-диспетчерской вышкой. Красную ленточку под звуки марша торжественно перерезал сам Адольф Гитлер. С тех пор аэродром стал учебно-тренировочной и транспортной базой, обслуживающей 2-ю военную школу, Академию ВВС и бонз Третьего рейха. Частенько появлялся в Гатове и фюрер для перелета в свою альпийскую резиденцию Берхтесгаден.

С началом Второй мировой войны интенсивность полетов на аэродроме утроилась. Помимо учебных вылетов в небо то и дело взмывали тяжелые транспортники, бомбардировщики, связные самолеты. Круглосуточно дежурила эскадрилья истребителей, готовая взлететь по сигналу тревоги и защитить берлинское небо от налета англо-американской авиации…[34]

Молодая фрау Эльза Остхофф отвечала за погрузку медикаментов, которые были упакованы в восемьдесят два массивных деревянных ящика.

Капитан Кунце – высокий красавчик из тылового управления – контролировал погрузку продуктов. Это добро, упакованное как в ящики, так и в картонные коробки различного размера, привезли на аэродром аж на трех грузовиках.

Почты было относительно мало. Восемь опечатанных мешков с письмами, свежими газетами и журналами передал из служебного «Кюбельвагена» шустрый фельдфебель.

Примерно столько же по весу вышло и наград. В десятке небольших и аккуратных ящиков находились кресты, поощрительные награды, нагрудные знаки отличия сухопутных войск, медали, манжетные ленты, нашивки, кольца… Все это привез из рейхсканцелярии генерал Рудольф Шмундт.

И, наконец, тучным майором Ланге со складов интендантской службы на аэродром были доставлены двести пятьдесят ящиков с боеприпасами.

Погрузка закончилась через двадцать пять минут. Бортмеханики обоих самолетов в последний раз прошлись по грузовым отсекам, проверили размещение и крепление грузов. Затем подняли трапоклаппе – опускаемые гидравлические рампы в хвостовой части фюзеляжей, через которые осуществлялась загрузка. И принялись ждать летные экипажи, проходившие инструктаж в штабе транспортной эскадрильи.

Терпеливо ждали их и ответственные за грузы офицеры, включая высокого и статного генерала Шмундта…

Десятого февраля 1943 года под Ленинградом советские войска начали мощную наступательную операцию под кодовым названием «Полярная звезда». Целью операции стали окружение и разгром немецкой группы армий «Север», войска которой накрепко вгрызлись в болотистую землю южнее озера Ильмень.

У населенного пункта Демьянск войска Северо-Западного фронта окружили 2-й армейский корпус вермахта и хотели раздавить его, образовав котел. Однако затея провалилась. Безупречно сработали разведгруппы 12-й и 123-й немецких пехотных дивизий. Они хозяйничали под носом наших войск и вытворяли, казалось бы, немыслимые вещи: устраивали засады, взяли нескольких важных «языков», вывели из строя двух старших офицеров 235-й стрелковой дивизии. И самое главное – вовремя определили назревавшее окружение.

Получив важные сведения, немцы молниеносно перегруппировали силы и провели на опережение операцию «Цитен». Сделано это было с точки зрения стратегии элегантно и безупречно: удерживая оборону рамушевского коридора, они вывели из окружения войска 2-го армейского корпуса.

А несколькими днями позже начались затяжные и кровопролитные бои под городом Старая Русса. «Качели», как называли подобное противостояние опытные вояки. Ежесуточно до шести тысяч убитыми, огромное количество раненых, а продвижение вперед всего на несколько сотен метров. Потери с обеих сторон в живой силе и технике были ужасающими, а помощь и свежее пополнение запаздывали.

Фюрер остался доволен смекалкой, упорством и героизмом своих солдат, офицеров, генералов. По его личному распоряжению на военном аэродроме под Берлином готовились к вылету два тяжелых транспортных самолета, на борту которых имелось все необходимое для того, чтобы порадовать воинов и взбодрить их дух в холодных зимних окопах. Шнапс, кофе, шоколад, консервы, галеты. Награды. Письма из дома. Боеприпасы. А также полный набор медикаментов, среди которых было новейшее обезболивающее средство немецкой фармацевтической компании Pharma Fausto-Rindon.

…Наконец, в свете одного из прожекторов появились фигуры в меховых куртках и с планшетами в руках. Летные экипажи неторопливо шли к своим самолетам.

Метрах в пятнадцати от стоянки их встретил инженер эскадрильи и доложил об окончании погрузки, о заправке и полной готовности самолетов к вылету. Выслушав его, один из летчиков направился к генералу Шмундту как к старшему по званию и должности.

Вскинув ладонь к фуражке, он доложил:

– Господин генерал, экипажи и техника к вылету готовы. Командир авиагруппы майор Даммер.

Генерал пожал летчику руку.

– Мне кажется, вы чем-то озабочены? – спросил он.

– Наша метеослужба предполагает неважную погоду в районе аэродрома посадки, – пояснил Даммер. – Но мы справимся с поставленной задачей, господин генерал.

– Похвально. Я передам о вашем решительном настрое фюреру. Что ж, желаю удачи, майор. Через пятнадцать минут вы должны быть в воздухе…

Сопровождать груз до места назначения должна была только Эльза Остхофф. Остальные офицеры, удостоверившись в том, что их имущество загружено в чрево воздушных судов, возвращались в расположение своих частей или служб. С продуктами, боеприпасами, почтой и наградами разберутся командиры частей и соединений 16-й армии. А вот с новыми медицинскими препаратами, впервые отправляемыми в действующие войска наряду с уже известными, самостоятельно никто из эскулапов не справится. Нужен хороший специалист, прошедший соответствующую подготовку. Именно таким специалистом и была штабс-арцт Эльза Остхофф.

В грузовом отсеке самолета горело несколько тусклых дежурных ламп. К тому же было ужасно шумно и жарко. Привыкшая к тишине медицинских лабораторий, Эльза ощущала неудобство и смешанное со страхом беспокойство. Весь груз размещался посередине довольно широкого фюзеляжа, оставляя по бокам узкие проходы. Десятки ящиков и коробок, сложенных штабелями, крепились к полу толстыми стропами. По левому и правому борту имелись несколько откидных кресел с мягкими спинками. Выбрав одно из них – поблизости от вверенного ей груза, – Эльза расправила шинель и присела.

Однажды ей доводилось летать на легком связном «Шторхе». Тогда, в 1939 году, ее отправили из Берлина в Польшу. Она везла чемоданчик дефицитных медикаментов, необходимых для срочной операции офицеру разведки.

Припомнив тот полет, Эльза улыбнулась и посмотрела на красивое золотое колечко, всего месяц украшавшее безымянный пальчик правой руки[35]. В далеком тридцать девятом она была совсем молоденькой выпускницей медицинского факультета Университета имени Гумбольдта, только что примерившей мундир с погонами ассистент-арцта[36]. Она была свободной, ничего не боявшейся и не имевшей жизненного опыта девочкой. Сейчас она была о себе совершенно другого мнения. Впрочем, тот сумасшедший полет тоже стоил ей немало нервов.

Перед взлетом огромного транспортника штабс-арцт еще раз окинула взглядом стоявшие напротив нее в три ряда ящики с медикаментами. Здесь была примерно половина ее груза. Вторая половина находилась в самолете капитана Курца. Сама Эльза приняла любезное предложение майора Даммера и поднялась на борт его машины. Она сделала это, потому что провожавший на аэродром оберст-арцт[37] Венцель шепнул: «Вам крупно повезло, Эльза. Группу поведет майор Даммер – один из ассов люфтваффе. В конце прошлого года майор совершил несколько рейсов в Сталинград для снабжения окруженной армии фельдмаршала Фридриха Паулюса. Поговаривают, будто его самолет не получил ни одного повреждения».

Оглушив хором ревущих моторов, «Юнкерс» пробежал по бетону взлетной полосы, мягко оторвался от нее и погрузился в ночное небо. Ночной Берлин из-за проклятой светомаскировки походил на позабытое богом селение, в котором лишь самые богатые дома могли позволить себе электрическое освещение. Все остальные прозябали в темноте.

Посетовав на жару, Эльза сняла шинель и осталась в новеньком кителе. Однако проходивший мимо по своим делам стрелок заметил:

– Фрау, лучше оденьтесь. Когда наберем большую высоту, здесь станет очень холодно.

Он оказался прав. Вскоре температура стала стремительно падать, и через двадцать минут молодая женщина подумывала, не накинуть ли поверх тонкой шинели лежавший неподалеку брезентовый чехол. Изо рта шел пар, на голых металлических переборках и висящем рядом огнетушителе заискрился иней.

Спас тот же стрелок. Возвращаясь из пилотской кабины в хвостовую часть самолета, он заметил ее состояние и предложил:

– В моем термосе есть крепкий кофе с коньяком. Хотите согреться?

В другой раз она ни за что не согласилась бы. Как можно?! Незнакомый человек. Она дипломированный врач, офицер. А он стрелок в чине унтер-офицера или фельдфебеля. Но стоило представить горячий кофе, как субординация и прочая ерунда позабылись.

– Не откажусь, – стуча зубами, ответила Эльза.

Вернувшись с термосом, стрелок налил в алюминиевую крышечку напиток и протянул ей. Наслаждаясь ароматом, она с минуту держала емкость в руках, согревая озябшие пальцы. Потом сделала один глоток, другой, третий… И наконец ощутила внутри согревающее тепло.

Заградительного огня зенитных орудий майор Даммер не опасался. Не ждал он и советских истребителей, потому что в ночных условиях они вылетали поодиночке и отходили не далее двадцати километров от аэродрома. Никаких советских аэродромов вдоль проложенного маршрута конечно же не было. Первая его половина пролегала над территорией современной Германии. Далее простирались территории оккупированного СССР, но и там опасаться было нечего. Кроме одного – плохой погоды в районе озера с варварским и непонятным названием Ильмень.

– Слева по курсу Мемель[38], – послышался в переговорном устройстве голос штурмана. – Прошли половину пути – шестьсот пятьдесят километров.

Крепость Мемель была основана немецкими рыцарями. Это неблагозвучное название унаследовал и город, возникший на ее месте. «Что Ильмень, что Мемель…» – усмехнулся про себя командир авиагруппы.

– Понял тебя, Эрнст, – откликнулся он. – Что с ветром?

– По-прежнему северный. И становится сильнее. Возьмите еще пять градусов влево…

Тяжелый самолет действительно бросало то вверх, то вниз. Оба пилота боролись с порывами ветра, постоянно ворочая штурвалами. Час назад капитан Курц доложил по радио о сильной болтанке, вынужденно отвел самолет подальше от ведущего и продолжил полет на увеличенной дистанции. Единственное, что майора Даммера радовало в сегодняшних погодных условиях, так это отсутствие облачности. По всей Германии действовал приказ о светомаскировке, однако кое-где на земле светились редкие огни. И он отлично их видел за многие километры. Не было облаков и выше занятого эшелона – в течение всего полета на небе сияли яркие звезды.

«Значит, воздух прозрачен – без облаков, дымки и тумана», – заключил Даммер. И через минуту позвал:

– Корма! Юрген!

– Да, командир, кормовой стрелок на связи, – тотчас отозвался Юрген.

– Как там борт Курца?

– Держит дистанцию в один километр. Но мотает его как тюленя в шторм на побережье Северного моря.

– Понятно. Поглядывай за ним, – приказал Даммер. И отпустив кнопку переговорного устройства, проворчал: – Это кажется, что мотает только его. А мотает нас обоих…

Заметив тонкое колечко на пальце молодой женщины, стрелок не удержался:

– Если не ошибаюсь, вас можно поздравить с недавним замужеством?

Вторая порция крепкого кофе с ароматом коньяка согрела, добавила храбрости и хорошего настроения. В иных обстоятельствах Эльза поставила бы стрелка на место, но сейчас была ему благодарна за поддержку, участие, за горячий кофе. И потому решила поддержать разговор.

– Вы правы. Свадьба состоялась всего месяц назад, – блеснул ее счастливый взгляд. Однако он тут же потух, а она со вздохом призналась: – Полагавшийся нам с мужем трехдневный отпуск, к сожалению, пролетел одним ярким часом.

– Не грустите, фрау. Закончим войну – и вернемся к нормальной мирной жизни.

– Надеюсь, так и случится.

– А я не видел свою семью больше года, – признался стрелок.

– Вы женаты?

– У меня жена, двое детишек и пожилая мама. Мы живем в своем доме в центре Грюнвальда.

– Грюнвальд… – нахмурила лобик Эльза, припоминая, где слышала это название.

– Это небольшое местечко на юго-западной окраине Мюнхена. Хотите еще кофе?

– Нет, благодарю, – она вернула пустую алюминиевую крышку.

В этот момент самолет сильно тряхнуло. Эльза вцепилась в кресло, борт-стрелок успел схватиться за переборку. Упавшая чашка покатилась по полу. Перехваченные стропами ящики ожили, заскрипели. Один из верхних пополз и готов был свалиться в проход.

Позабыв об опасности, Эльза вскочила, схватила его и уберегла от падения.

Сильная болтанка прекратилась так же быстро, как и началась; самолет избавился от крена и вновь летел относительно спокойно. Стрелок помог закрепить ящик стропами, подобрал крышку термоса.

– Вы ведь военный врач, верно? – спросил он.

– Как видите, – возвратившись на место, кивнула Эльза на свои погоны.

Погоны военных медиков отличались от других родов войск темно-синей или васильковой подкладкой. Второй отличительной чертой была эмблема Эскулапа; на погоне штабс-арцта она размещалась между двух желтых звезд.

– Перед вылетом нам сказали, что шестнадцатой армии южнее Ленинграда приходится туго, – осторожно заметил стрелок.

– Да, нашим солдатам и офицерам необходима поддержка. Я сопровождаю медикаменты, а обратным рейсом мне приказано забрать раненых. Всех, конечно, вывезти не получится. Заберем самых тяжелых.

Борт-стрелок посмотрел на часы.

– Мне было очень приятно поговорить с вами, фрау, – он навинтил на термос крышку. – Подходим к линии фронта, и я должен занять свое место.

– Да, конечно. Надеюсь, дальнейший полет и посадка будут удачными.

– Все будет хорошо, фрау…

Озвученный перед вылетом прогноз погоды оказался пророческим. Чем ближе транспортные самолеты подходили к озеру Ильмень и городку Старая Русса, тем облачность плотнее заволакивала небо. Более того – ее слои становились мощнее, а нижняя граница опускалась все ниже и ниже.

Ухудшалась и видимость. Последние звезды над головой Даммер заметил минут тридцать назад. Под самолетом появилась дымка – сколько он ни напрягал зрение, ни одного огонька так и не увидел.

За пятнадцать минут до выхода на цель он передал по радио капитану Курцу о необходимости занять минимальную безопасную высоту и приступил к снижению. В здешних местах не было высоких холмов, торчащих заводских труб или радиовышек. На сотни километров вокруг простирались равнинные леса, поля, поймы рек и неглубокие овраги. А потому, заняв высоту шестьсот метров, Даммер не опасался задеть препятствие или удариться головушкой о землю.

Сейчас главной задачей был выход на радиомаяк, специально включенный на один час в городке Сольцы. Выйдя точно на него, самолеты должны были взять курс семьдесят пять градусов и, плавно снижаясь, долететь до подготовленной взлетно-посадочной полосы. Заснеженную полосу утрамбовали тяжелой техникой на юго-западном берегу озера Ильмень. Берег тут, судя по картам, был идеально ровным, свободным от растительности и населенных пунктов. За полчаса до расчетного времени посадки солдаты 16-й армии должны были запалить шесть бочек с мазутом, расставленные по периметру полосы.

– Командир, поймал сигналы маяка! – оторвал летчика от размышлений штурман. – Радиокомпас настроен.

Даммер перевел взгляд на радиокомпас. Его стрелка действительно ожила. Качнувшись, она проплыла острым концом по циферблату и остановилась, указывая направление на источник радиосигналов.

Повернув штурвал, Даммер занял нужный курс и по радио приказал Курцу занять посадочную дистанцию. Через минуту кормовой стрелок доложил, что второй транспортный самолет отстал и исчез из поля зрения.

Пока все шло по плану.

Глава пятнадцатая

Москва, Варсонофьевский переулок, 5, больница НКВД

21 августа 1941 года

Обстановка в одноместной палате № 4 на втором этаже больнички НКВД была обычной, если не брать в расчет решетку на узком окне, отсутствие графина с водой на тумбочке и дежурившего в коридоре сотрудника в форме и при оружии. Разве что лежавшая у подушки вчерашняя газета позволяла предположить, что режим здесь чуть помягче, чем в тюремном лазарете.

– …Не заставляй меня складывать алфавит из трех букв, – угрожающе повысил тон Старцев.

Надув губы и нахмурившись, блатной по кличке Гармонист упрямо молчал. Судя по найденным при обыске документам, звали его Иван Иванович Фарин. Рожден он был осенью двадцатого года в подмосковной деревне Прудищи. Смотрелся Фарин весьма комично. Серьезные наколки на руках и груди, во рту несколько золотых фикс, надменно-равнодушная физиономия бывалого рецидивиста. И вокруг этого криминального великолепия неожиданно белел воротничок коричневой пижамной куртки с ажурной вышивкой над нагрудным карманом: «Больница НКВД».

– Не раздувай щеки, милейший, не на трубе играешь, – посоветовал Старцев и, слегка наклонившись, добавил: – Не советую ссориться, тезка. Дело в купеческом доме вышло темное, в наличии полтора трупа.

– Как это полтора? – отшатнулся блатной.

– А так. Пожилой дядя в морге, а подружка его вторые сутки без сознания. Того и гляди на свидание к архангелам отправится. Что там было и как – понять сложно. Зато нам известно твое яркое прошлое: два с половиной года за изнасилование, четыре за грабеж. Не твоих ли это рук дело, а?

– Да ты че, начальник?! – взвился Фарин. – Я такой же пострадавший, как и все остальные!

– Так я ж не настаиваю, Ваня. Расскажи, как дело было, и разойдемся с миром.

– Ага. За копейку с музыкой хочешь купить? Так я и поверил, что отпустишь.

– Ежели чист – отпущу. На кой ляд ты мне сдался? У меня своих дел по горло. Да и тюрьма, сам знаешь, не гостиница – туда за просто так не пускают…

Получив разрешение врачей на допрос оклемавшихся гостей Бернштейна, Иван Харитонович решил начать с младшего из двух криминальных элементов. Затем допросить интеллигента Воскобойникова, чтоб к задушевной беседе с матерым Гиви Эмухвари подойти во всеоружии, с запасом информации.

– Ладно, слушай, начальник. Ничего худого в этом деле за мной нет, поэтому базар как на духу, – созрел для признания Гармонист.

– Погоди, блокнот достану, – Старцев полез в карман пиджака за блокнотом и карандашом.

– Мы с Гиви в Грохольский наведывались нечасто. Он с мая месяца раза три-четыре, я и того меньше. Не понравилась ему доза, которую давеча намутил Белуга.

– Это который Адам Бернштейн?

– Он самый. Хитрожопый, как все одесские евреи, – никогда не вскрывает ампулы при клиентах. Завсегда приносит препарат в шприце. А сколько там и чего – только он, падла, и знает. В общем, вчера Гиви встал на дыбы и пригрозил ему перышком. Короче, Белуге пришлось вскрывать ампулы и набирать шприц при нас.

– Так-так, – мигом ухватил суть Старцев, фиксируя ее в блокноте. – Хочешь сказать, что вчера вы заполучили по ампуле чистого препарата, а до этого Белуга его нещадно разбавлял?

– Точно. Золотую фиксу даю – так и было, – поклялся блатной.

– А кому принадлежал притон? – осторожно поинтересовался Иван Харитонович.

– Вроде Лёве Северному. Но я точно не знаю – мне оно до газового фонаря.

– Ты с Лёвой знаком?

– Ну, как сказать?.. Виделись, здоровкались, но дружбу не водили.

– Других гостей из вчерашних знал?

– Не, начальник, первый раз их рожи срисовал. Ну, окромя Гиви, конечно.

– Слушай, тезка, беседуя с Белугой, я подметил, что он довольно разговорчивый тип, верно?

– Есть у него такая придурь, – согласился Гармонист.

– Не доводилось ли, случаем, слышать, где они разживаются этим препаратом?

– Не, – мотнул Фарин головой. – Белуга базарил о чем угодно: о ценах на рынке, о больной печени, о погоде в родной Одессе… О серьезных делишках помалкивал.

Все, что выложил Гармонист, походило на правду. Записывая последние показания, Старцев сломал карандаш. Кончик грифеля полетел на пол. Ножа для очинки карандаша с собой не было.

Чертыхнувшись, он спрятал блокнот в карман и, направляясь к двери, сказал:

– Похвальная честность, я так не умею.

– Так и знал, что не отпустишь, – буркнул в спину Фарин.

– Да не переживай ты, Иван Иваныч, – остановился на пороге сыщик. – Пока идет следствие, не отпущу – права такого не имею. А разъясним все, поставим последнюю точку в деле, и иди на все четыре стороны. Ну, ежели ты чист и такой же пострадавший, как сам заявляешь…

– Вы правы, гражданин начальник, до определенного момента у меня была приличная жизнь: профильное образование, должность, хорошее жалованье, отдельная квартира (правда, небольшая) и даже супруга. Молодая, красивая и любящая жена. Мы даже хотели обзавестись детьми.

– По какой же причине, Петр Терентьевич, вы так опустились?

– Да по очень простой и совершенно от меня не зависящей.

– Это как же так?

Воскобойников поглядел на Ивана Харитоновича с невыносимой жалостью, будто тот сию минуту очнулся от многолетней спячки и не ведал о происходящем в стране.

– В тридцать восьмом году какой-то нехороший человек написал на меня кляузу. Да-да, не удивляйтесь – именно кляузу, потому что через четыре года выяснилось, что я ни в чем не виноват. То есть абсолютно. И ни в чем, – глядя в окно пустым взглядом, начал рассказывать о своей жизни Петр Воскобойников.

Беседа с ним происходила в похожей одноместной палате, только этажом выше. Антураж помещения был тоже узнаваем: узкая солдатская кровать, застеленная серым казенным бельем, решетка на единственном оконце, скучавший в коридоре сотрудник НКВД.

«Этот все расскажет сам. Ему и помогать не надо», – понял Старцев, задав в начале беседы несколько наводящих вопросов.

Воскобойников, как и два блатаря в палатах на соседних этажах, окончательно пришел в себя после употребления неизвестного немецкого препарата. Из всех симптомов остались самые безобидные: слабость, бледность лица да легкая одышка. Хотя доктора предупредили: даже незначительные симптомы в пятидесятилетнем возрасте могли стать большой проблемой.

– И вот представьте, гражданин начальник, куда я – добропорядочный гражданин, осужденный по оговору, – попал после многих лет жизни в приличном обществе, – неторопливо рассказывал недавний сиделец. – Наш лагпункт находился в семи километрах от железной дороги. И никакого транспорта, чтобы попасть в это унылое место. Только пешком. Два с половиной часа по просеке или по узкой, исчезающей в кустах тропинке. Когда меня впервые вели туда в составе отряда из двадцати заключенных, в голове теплилась надежда увидеть человеческое жилье. Но я жестоко ошибался! В конце пути мы оказались перед лагерными воротами с приваренными к ним серпом и молотом. С уходящим влево и вправо сплошным забором. С фанерной будкой и недовольной физиономией грубого охранника.

Иван нарочно не обрывал исповедь Воскобойникова. Был такой прием, или, точнее, форма допроса, при которой подозреваемому давали выговориться по полной. Это позволяло глубже понять его сущность, разобраться в характере. Да и сам подозреваемый, выпустив на волю пар, успокаивался, раскрепощался.

– Я родился и вырос в интеллигентной семье, где вилку всегда держали в левой, а нож в правой руке. Где женщинам дарили цветы не только по праздникам, но и без всякого повода. Где никогда не ругались матом и могли наизусть прочесть стихи любого русского поэта. И вдруг я оказался среди уголовников в засаленных телогрейках, для которых насилие и бессмысленная жестокость были обыденным делом. То место, куда меня забросила судьба, потрясло. Я узнал, как низко может пасть человек. В нашем лагпункте дрались заточками, ели собак, насиловали друг друга. И запросто убивали за одно слово, за один неосторожный взгляд…

Справедливость восторжествовала – через несколько лет с Петра Терентьевича сняли обвинение и освободили. Однако душа успела угаснуть, как последняя искра в забытом на обочине кострище. Он потерял веру в людей, в себя, в будущее. Квартиру государство конфисковало и возвращать не торопилось. Красивая любящая супруга ушла к другому, едва узнав об аресте Воскобойникова. На прежнюю должность с хорошим жалованьем давно приняли нового человека. Поселившись у престарелой мамаши в коммуналке на Краснопролетарской, он перебивался случайными заработками и вскоре начал пить. Когда появились проблемы с печенью и желудком, попробовал наркотики и открыл для себя новый мир, в котором не было ничего, кроме любви, справедливости и неописуемого покоя.

Случайно познакомившись с Белугой, Воскобойников стал завсегдатаем купеческого дома в Грохольском переулке. Однако он ничего не знал о происхождении наркотического вещества. Ни разу не видел Лёву Северного и людей, доставлявших наркотик в притон.

Для следствия Петр Терентьевич оказался бесполезен. Посчитав себя лишним на этом свете, он просто убивал свою личность, свое тело. Потихоньку, шаг за шагом, неделю за неделей. В Грохольский он захаживал, когда в кармане набиралась нужная сумма. Набиралась она с трудом, так что о частом посещении притона речи не было. В лучшем случае он приходил туда дважды в месяц. Кого-то из гостей Белуги он знал в лицо, но ни с кем не заговаривал, не сближался. Зачем? В мире грез земные приятели и связи ни к чему.

– Ну а что-нибудь особенное или подозрительное, Петр Терентьевич, в купеческом доме не замечали? – завершая беседу, спросил Старцев.

– Думаю, с вашей точки зрения, там все было подозрительным, – резонно заметил Воскобойников. – По дому разгуливать не разрешалось. Только при надобности до уборной, а парочки за дополнительную оплату посещали комнаты для плотских утех. Кажется, их было две. Белуга строго следил за дисциплиной и соблюдением тишины; постоянно подходил к окнам и осторожно поглядывал на улицу. Время прихода разносил, чтоб на крыльце не толпился народ; выпускал тоже по одному.

– В общем, соблюдал конспирацию, – подсказал Старцев.

Воскобойников почему-то испугался этого слова.

– Нет-нет, гражданин начальник! – заволновался он. – Ни о чем политическом в доме на Грохольском никогда не говорили! Клянусь собственным здоровьем! Туда приходили с одной целью – получить шприц с дозой!

– Ладно-ладно, верю, – успокоил допрашиваемого Иван Харитонович. – Но если вдруг вспомните что-то важное… брошенную невзначай фразу Белуги или еще что – немедленно сообщите.

К началу допроса Гиви Эмухвари в больницу НКВД подоспел Егоров. Это прибавило Старцеву уверенности, ибо тот преуспел в общении с криминальными элементами. Все блатные – от малолетней босоты до закоренелых и уважаемых воров – почему-то сразу определяли в нем человека, которому можно доверять и с которым можно говорить на равных. У Старцева так не получалось. Он старался и даже копировал поведение подчиненного, но… асоциальные элементы частенько принимали его за фраера или мусорка.

Прежде чем охранявший палату сотрудник НКВД отпер ключом дверь, Егоров вынул из кармана брюк пистолет и сунул его за пояс.

– Никогда не знаешь, чем закончится задушевная беседа, – улыбнулся он.

– Неужто приходилось палить?! – подивился Иван.

– Нет. Но рукояткой по башке разок двинул…

Палата, в которой содержался выздоравливающий рецидивист, отличалась от других оконцем шириной всего в одну пядь[39] и наличием в углу металлического унитаза, вроде тех, что устроены в железнодорожных вагонах дальнего следования. Сделано это было для того, чтобы свести к минимуму вероятность побега таких, как Эмухвари. Хотя в данном случае этому типу ничего серьезного не светило и бежать он, скорее всего, не собирался.

Сыщики застали Гиви стоящим в правом углу. В покрытом эмалью жерле унитаза звонко журчала струя. По лицу рецидивиста блуждала счастливая улыбка.

– В очередь, начальнички, – не оборачиваясь, сказал он почти без кавказского акцента.

– Не промахнись, – посоветовал Старцев и добавил: – Заканчивай. Закрывай свой фонтан.

– Извиняй, начальник, это от меня не зависит, – равнодушно проговорил Гиви и поправил штаны.

– Присядь-ка. Есть разговор.

Закончив свои неотложные дела, «больной» вразвалочку подошел к солдатской койке и плюхнулся на нее.

Гиви Эмухвари был обычным вором-рецидивистом, ровесником двадцатого века. Тощая сутулая фигура, синий орел на груди, тяжелый прилипчивый взгляд и сжатые кулаки в длинных рукавах коричневой пижамной куртки.

Начинал он криминальную карьеру в Кутаиси, затем перебрался в Тифлис. К середине тридцатых годов зрелому вору в Закавказье стало тесно и опасно – слишком много нажил врагов. Потому перебрался в Краснодар, но и там не остепенился, не завязал. В одном из эпизодов своей криминальной деятельности, вошедших позже в объемное уголовное дело, Гиви вымогал деньги у рыночного торговца. Тот упорствовал, не платил. Тогда грузинский вор выкрал его младшего брата, запер в сарае на городской окраине и каждый день отрезал по пальцу. Пальцы он подкидывал в свертках под дверь торговцу до тех пор, пока тот не стал сговорчивым.

Жизнь Гиви Эмухвари состояла из преступлений и отсидок в лагерях. Он даже не пытался отыскать кусочек малоизведанной для него суши, затерявшейся между этими двумя морями. Выходил из лагеря, отсыпался, отъедался, отпивался. И снова нырял с головой в набегавшую волну подвернувшегося криминального дельца.

Удивительно, но сейчас зацепиться оперативникам было практически не за что. Не успел Гиви нагуляться и чего-то натворить. Или же натворил так, что органы пока были ни сном ни духом. Развалившийся перед гостями рецидивист прекрасно это понимал.

За дело взялся Егоров. Старцев отошел к окну, приоткрыл узкую створку, закурил. Мешать Василию плести кружева переговоров он не собирался. Закурил же специально, чтоб подразнить табачком Эмухвари. Сам грузин ни о чем не попросит – воровское достоинство не позволит, а подразнить и поцарапать нездоровые нервишки можно.

Егоров говорил с Гиви ровно и на его языке. Без излишней вежливости, но и без грубых оборотов, без угроз. Разговор понемногу расходился.

– …За мной, начальник, ничего нет – чист перед законом, – уверенно вещал уголовник. – Да, ширяюсь всякой гадостью, но это мое личное дело. Я строго чту статью 179 УК РСФСР – не изготавливаю, не храню с целью сбыта, не сбываю.

– Чем баловался?

– Разным… Промедол, текодин, амфетамины… Чего достанешь, тому и рад.

– А на немецком препарате давно? – аккуратно подводил к главному Василий.

– Как вышел на свободу, так и подсел. До последней ходки о нем никто не слыхивал, а тут нате вам. Встретил Белугу, он и рассказал о новом марафете.

– Ты на свободе с конца мая, верно?

– Да, скоро три месяца как гуляю.

– И прям-таки чист?

– Как скальпель у здешнего хирурга. Не нагулялся еще, вот и живу паинькой.

– Что ж, поверю, пока наши люди изучают твои старые дела, – пообещал Василий.

Вор осклабился:

– Проверяй – не проверяй, а все дела закрыты, и долгов я по ним не имею.

– Это верно. Но есть одна деталь.

– Какая? – насторожился Гиви.

– По делу наркотического притона в Грохольском ты проходишь как пострадавший и свидетель. К тому же, как выясняется, имеешь наркозависимость[40].

– Ну? – не понял вор.

– Понимаешь, ввиду твоей криминальной биографии выпустить тебя из этой больнички после выздоровления не получится – начальство и прокурор не позволят. Поэтому есть варианты.

– Какие?

– Либо на время расследования посидишь в Матросской Тишине, либо останешься отдыхать здесь.

Здешние условия Гиви оценить успел. Никакого особенного распорядка. Трехразовое питание, и не жидкой баландой, а нормальными продуктами: утром каша, кусок хлеба с маслом и сладкий чай; в обед тарелка вполне приличного наваристого супа, второе блюдо и компот из сухофруктов; на ужин картофельное пюре с рыбой или кусочком мяса. Можно почитать газету, книгу, поглазеть в окно или перекинуться парой фраз с симпатичной медсестрой. И спи сколько влезет. Ни вышек с вертухаями, ни тяжелых работ. Ни туберкулеза, ни дифтерии. Ни злющих собак, ни карцера. Форменный санаторий!

– А чего хочешь, начальник, за то, чтобы я остался здесь? – хитро прищурился грузин.

– Хочу услышать все, что ты знаешь о Лёве Северном и его притоне.

– Что-то слишком много за палату с запертой дверью! Не такая большая разница между этой палатой и камерой.

– Ты забыл о принудительном лечении, – напомнил Егоров. – Оперативно-следственные мероприятия мы закончим дней за пять. А дальше либо свобода, либо два-три месяца палата в закрытом медицинском учреждении.

Егоров был убедителен, но Эмухвари тянул время, сомневался. И тогда Старцев решил ему помочь.

– Кури, – протянул он пачку.

Кивнув, Гиви вытянул папироску. Старцев подал спички.

Пока вор прикуривал, он между прочим бросил:

– Не понимаю, чего ты ломаешься. Боишься? Так о нашей беседе никто не узнает.

– Так уж и никто?

– Как видишь, мы беседуем без протокола – это раз. И потерпевших четверо плюс Белуга. На тебя подумают в последнюю очередь. Ты ведь вор, а не шелупень подзаборная. Это два.

Затягиваясь табачным дымком, грузинский вор с минуту размышлял. Точнее, делал вид, будто размышляет. По выражению его небритого осунувшегося лица было понятно, что положительного ответа сыщики не дождутся. Он знал себе цену и уступать в затеянных торгах не собирался.

Но внезапно серо-голубые глаза грузина загорелись.

– А марафету дадите? – шепотом спросил он. – Того, забористого немецкого из Лёвиного притона, а?

Старцев хотел было категорически возразить, но Егоров легонько пихнул его в бок, приказав помалкивать. И внезапно достал из пиджачного кармана завернутые в платок шприц, иглу и ампулу с немецким препаратом.

Иван Харитонович никак не ожидал такого поворота событий и едва не поперхнулся дымом. Однако мешать задумке Егорова не стал. Тот знал, что делал.

– Получишь, если расскажешь обо всем как на духу, – показал Василий платок с содержимым и аккуратно положил его на подоконник.

Не отрывая взгляда от блестевшей на солнце ампулы, Гиви жадно сглотнул слюну.

– Ладно, начальнички, ваша взяла – слушайте. Но только молчок о нашем базаре.

– Заметано. Рассказывай…

Глава шестнадцатая

Ленинградская область, радиомаяк в городке Сольцы – озеро Ильмень

Февраль 1943 года

За прямоугольным иллюминатором, возле которого находилось откидное кресло, на протяжении всего полета сохранялась жуткая темень. Эльза Остхофф несколько раз прикладывалась лбом к холодному стеклу и до рези в глазах всматривалась в пугающую черноту.

Тщетно. Ни одного огонька, ни одной полоски света от проползавшего по дороге автомобиля. Когда самолет летел ровно, без толчков и провалов, ей казалось, будто он стоит на земле в каком-то дальнем, затемненном уголке все того же берлинского аэродрома. И что стоит спуститься по трапу, как ощутишь под ногами твердь холодного бетона.

«Сколько же нужно иметь мужества, чтобы пролететь через непогоду, через жуткую ночь и посадить тяжелую машину на площадку в неизвестном краю, где никогда раньше не бывал! – размышляла она. – А сколько нужно иметь знаний и опыта для управления этим огромным самолетом! У врачей профессия не менее сложная, но, надо признать, не такая опасная».

Перед вылетом на борт транспортного самолета поднялись девять членов экипажа. Два летчика, штурман, радист, механик, остальные, вероятно, стрелки. Эльза была десятой. Припомнив тесную кабину связного Шторха, она не удержалась от снисходительной усмешки. В нем оказалось всего два кресла: пилот уселся на переднем, она устроилась за ним. Подними руку – и достанешь до затылка, обтянутого кожей шлемофона. В пространстве крохотного самолета едва нашлось местечко для медицинского чемоданчика с лекарствами.

В тяжелом транспортнике пространства хватало. При желании в его чреве можно было разместить взвод немоторизованной пехотной дивизии со всей амуницией. Все сорок девять человек согласно штатному расписанию. С карабинами, с четырьмя пулеметами, с легким минометом, с обозной лошадью и транспортной тележкой, полной боеприпасов.

«А вот сколько здесь уместится лежачих раненых?.. – мысленно вернулась Эльза к тревожившему ее вопросу. Он не давал покоя с момента получения приказа об эвакуации тяжелораненых из состава 16-й армии. – Надо будет посоветоваться с майором Даммером, – решила она. – Он наверняка вывозил из Сталинграда раненых и подскажет, сколько их здесь умещалось».

Выход из проблемы был найден, однако порадоваться этому Эльза не успела – звук моторов изменился, а самолет как будто потерял опору и начал проваливаться вниз.

«Снижаемся», – поняла она и вновь приникла к темному прямоугольнику иллюминатора.

Команда «занять посадочную дистанцию» означала, что с этого момента экипажи обеих машин действуют не парой, а порознь друг от друга. Самостоятельно производят снижение и ищут огни посадочной полосы. Самостоятельно принимают решение о посадке и выполняют ее.

Выйдя на работавший в местечке Сольцы радиомаяк, Даммер довернул на курс семьдесят пять градусов, выпустил закрылки, шасси и через две минуты приступил к снижению. Посадочная полоса находилась в тридцати километрах от радиомаяка. Казалось бы, все просто: выдерживай курс, плавно снижайся и ищи огни посадочной полосы. Однако вскоре в этот нехитрый план опять вмешалась погода.

Сначала в левый борт шибанул сильный порыв ветра. Выровняв самолет, командир запросил у штурмана исправленный курс с поправкой на усилившийся ветер. Сделав замеры с помощью радиомаяка, тот рекомендовал взять солидную поправку влево аж в пятнадцать градусов.

Продолжая снижение, самолет попал в интенсивный снегопад. Второй пилот капитан Клаус Кох включил стеклоочистители и начал отсчет высоты.

– Четыреста. Триста пятьдесят. Триста…

На высоте сто метров напряжение нервов экипажа достигло максимума. Щетки сновали по стеклу в сумасшедшем ритме, а впереди не было и намека на огни.

– Восемьдесят. Семьдесят, шестьдесят… – монотонно зачитывал Клаус показания высоты.

На сорока метрах Даммер рванул штурвал на себя и увеличил мощность двигателей до взлетного режима. Самолет нехотя пошел вверх.

– «Бруно», – назвал майор позывной Курца. – Ухожу на второй круг. Снижался до сорока метров, но огней не увидел. Попробуй ты.

– Понял, «Август». Продолжаю заход. Высота четыреста…

Трижды транспортные самолеты поочередно выполняли заходы на подготовленную взлетно-посадочную полосу. И ни разу члены экипажей не заметили внизу огней, хотя согласно докладу встречавшей наземной команды все шесть бочек полыхали ярким пламенем.

Перед четвертым заходом Даммер попросил осветить полосу зенитными прожекторами.

– Готово! – прокричал в эфир пехотный офицер. – Теперь здесь такая иллюминация, что нас заметят даже русские!

Слова офицера подбодрили, и Даммер приготовился к очередному заходу. Выпустил закрылки и шасси, вошел в глиссаду и приступил к снижению.

Штурман корректировал курс. Второй пилот Клаус снова отсчитывал высоту:

– Сто метров, девяносто, восемьдесят…

И четвертый заход оказался таким же неудачным, но теперь майор заметил промелькнувшее зарево огней.

– Вижу полосу! – закричал он в переговорное устройство.

Левый бортовой стрелок подтвердил его слова:

– Командир, и я заметил зарево! Мы прошли правее полосы метров на двести!

– Понял вас. Выполняем первый разворот, – ответил штурман и предупредил: – Последний заход, командир. Топлива осталось только на обратный путь.

– Ч-черт, – процедил сквозь зубы майор и нажал на кнопку «радио»: – «Бруно», мы выполняли заходы правее полосы. Мы только что видели ее огни – она находится левее на двести метров.

– Учту, «Август». Готовлюсь к посадке.

Во время набора высоты для пятого захода Даммер выдернул из нагрудного кармана платок и промокнул вспотевшее лицо. Потом бросил взгляд на топливомер.

Штурман был прав – в баках оставалось чуть больше половины от заправленного в берлинском Гатове топлива. Бензина пришлось залить не «под заглушку», а столько, сколько требовалось на маршрут «туда и обратно», так как оба самолета приняли на борт по нескольку тонн грузов. Здесь же, у измотанных частей 16-й армии, авиационного топлива попросту не было. Поэтому сейчас и приходилось думать об экономии топлива.

В пятый раз вернувшись на высоту пятьсот метров, тяжелый транспортник выполнил несколько разворотов. Штурман продиктовал исправленный курс. Даммер выпустил у самолета шасси и приступил к снижению.

«Последняя попытка. Последняя…» – твердил он мысленно, парируя штурвалом порывы ветра. Ни разу за свою карьеру военного летчика он не возвращался на базу, не выполнив поставленной задачи. Ни разу не докладывал командиру о неудаче, позорно пряча взгляд. Неужели пришел тот день, когда придется вкусить горечь поражения?

«Нет!» – упрямо мотнул он головой, отгоняя мрачные мысли.

И снова второй пилот стал диктовать показания высотомера:

– Триста пятьдесят. Триста. Двести пятьдесят…

Выдерживая курс, Даммер слегка подался вперед, к остеклению кабины. Так было удобнее искать огни или что-то похожее на большое светло-желтое пятно.

– Двести. Сто пятьдесят. Сто…

Даммер периодически включал посадочные фары, но мощные лучи тотчас натыкались на снежный заряд, образуя перед носом самолета сплошной белесый «экран».

– Девяносто. Восемьдесят. Семьдесят…

Сбросив перчатку с правой ладони, майор слегка увеличил мощность двигателей. Скорость снижения стала минимальной.

«Где эта чертова полоса? Где?!» – думал он, рыская взглядом по темноте.

– Шестьдесят. Пятьдесят. Сорок…

Это была высота принятия решения. Все предыдущие заходы закончились именно на этой высоте. Дальше либо вверх, либо, стиснув зубы, рисковать и продолжать снижение.

– Внимание, экипаж, – процедил сквозь зубы Даммер. – Садимся.

«Куда?!» – наполнившись ужасом, спрашивал взгляд второго пилота.

Но в этот момент впереди проявились несколько крохотных огоньков, впервые за долгий полет.

– Полоса! – воскликнул Даммер и еще крепче сжал штурвал. – Держим курс! Держим курс!..

Через несколько секунд пилоты отчетливо увидели перед самолетом две пары красновато-желтых огней на некотором отдалении друг от друга. Командир ни секунды не сомневался в том, что это бочки с горящим мазутом. Первая пара обозначала начало полосы, вторая – ее центр. А две последние бочки, по его мнению, пока еще находились за пределами видимости.

– Высота десять метров – выравнивание, – заученно продиктовал помощник.

На сей раз вспыхнувшие посадочные фары осветили заснеженную равнину, простиравшуюся в бесконечную темную даль. Несмотря на сильный встречно-боковой ветер, Даммер неплохо справился с посадкой. Основные шасси ударили о поверхность полосы, самолет слегка тряхнуло. Оторвавшись на полметра и немного пролетев, он мягко опустился и побежал по прилизанной ветром полосе.

– «Бруно», я – «Август», – позвал по радио Даммер. – Мы сели. Полоса довольно ровная.

– Понял тебя, «Август», – отозвался тот. – Снижаюсь. К посадке готов.

Второй пилот до рези в глазах всматривался в темноту. Наконец он тревожно произнес:

– Командир, я не вижу третьей пары бочек.

– Я тоже ее не вижу, – продолжая плавно подтормаживать колеса самолета, проговорил Даммер. – И еще я не увидел зенитных прожекторов, но это ничего не значит, Клаус. Мы должны были сесть, и мы сели. Сейчас свяжемся со встречающей командой и все уладим.

Глава семнадцатая

Великий Новгород – озеро Ильмень

21 августа 1945 года

Пропетляв по узкому проселку сквозь смешанный лес, старая «эмка» грязно-серого цвета выкатилась к большому озеру. Повернув, проехала вдоль илистого берега с шелестящими волнами мутной зеленоватой воды, нырнула под ивняк и… остановилась посередине разбитого лагеря.

Даже новое место не заинтересовало Анатолия так, как история с посадкой в здешних краях немецкого транспортного самолета.

– А что ж было дальше, дядя Сильвестр?! – спросил он с азартно горящими глазами.

– Дядя… – покидая автомобиль, усмехнулся тот. – Ты мне не племяш, а я тебе не дядя. Зови по-простому – Сильвестр.

– Хорошо, Сильвестр. Так расскажешь?

– Дела надобно сначала сделать. А сядем в лодку, наляжем на весла, тогда и закончу свой сказ.

Лагерь был обустроен на пологом склоне берега среди густого тенистого леса. Заметить бивак можно было лишь с открытой воды. Весельная деревянная лодка покачивалась тут же в небольшой заводи, привязанная веревкой к стволу ближайшего дерева. Чуть дальше от берега под раскидистыми дубами стоял большой шалаш, перед ним темнело округлое кострище. Огонь в нем разожгли недавно; языки пламени облизывали потемневший от сажи котелок, вода в котором только закипала.

Встречать приехавших вышел босой кряжистый мужичок лет сорока. Он был в необъятных семейных трусах и в порванной на груди тельняшке. В зубах торчала папироса, на плече висела двустволка, на поясе болтался кирзовый патронташ.

С Сильвестром и его сыном мужичок поздоровался, заискивающе улыбаясь. С Авиатором сухо и по-деловому. А на новичка воззрился с подозрительной строгостью.

– Это кого ж ко мне доставили? – справился он. – Никак новый пловец пожаловал?

– Он самый, – пробурчал Сильвестр. – Знакомься.

Мужичок протянул руку.

– Степан. Охраняю, значится, вверенное урочище. Приглядываю за лодкой, рыбачу помаленьку.

– Очень рад. Анатолий, – пловец пожал шершавую и почерневшую от солнца ладонь.

Покуда Сильвестр со Степаном болтали о делах, Егорий таскал из автомобиля в шалаш корзинки, покрытые светлой тканью. В одной позвякивали бутылки.

– Ну вот, покуда ныряешь за товаром, тут и ужин подоспеет, – дымя папироской, сказал Борька. – Уха, сальцо, свежий хлеб, яйца, овощи, самогон. Сильвестр на этот счет не жадный. Как у Христа за пазухой тут будем на полном обеспечении.

Анатолий оглянулся на огромное озеро.

– А где ж нырять-то?

– Сильвестр самолично свезет, – загадочно подмигнул Авиатор. – Окромя его, о том местечке никто не ведает.

Раздевшись до спортивных трусов, Анатолий сидел на отполированной временем деревянной лавке напротив работавшего веслами Сильвестра. Висевшее в зените солнце припекало макушку и плечи. Пловец изнывал от жары, деться от которой с лодки было некуда. Жуть как хотелось окунуться, но не плыть же в самом деле рядом?

Привычный к местной погоде Сильвестр по-прежнему был в рыбацкой куртке и словно не ощущал раскалившегося воздуха. Голову его прикрывала выцветшая панама с узкими полями, а на груди на тонком ремешке висел армейский бинокль.

Весла в уключинах мерно поскрипывали, когда Сильвестр тянул их на себя и энергичными взмахами перемещал назад. Анатолий предложил было сменить пожилого вора, да тот в ответ пробасил:

– Отдыхай за пассажира и береги силы. Твое дело – товар с глубины таскать.

Взрезая форштевнем ровную гладь, рыбацкая лодка довольно шустро удалялась от берега. Вода оказалась мутной, с зеленовато-коричневым оттенком только возле заводей и лиманов; чем дальше суденышко отплывало от бивака, тем она становилась прозрачней и холоднее. Гораздо холоднее, чем в Химкинском водохранилище. У лодочной стоянки, где Анатолий впервые опустил ладонь в набегавшую волну, она показалась теплой. Вдали от берега ее температура опустилась градуса на три-четыре.

– …Новгород у германцев отбили в начале сорок четвертого. Простой народ германцы продуктами не снабжали – почитай, все городские магазины пустовали или вовсе закрылись. Сдается мне, что этим падлам самим жратвы недоставало. Потому мы и занимались промыслом самостоятельно – чего добудешь, то и пожуешь, – нехотя рассказывал местный криминальный авторитет. – Я со своей ватагой прибился к мужикам из рыбацкой артели и ночами хаживал на прибрежный лед. Днем-то боялись на озере появляться – германские или наши лиходеи запросто могли накрыть из пушек. Ночью всяко поспокойнее, особливо в плохую погоду, когда ни зги не видно.

– А мне в Москве сказали, что ты вор и под тобой целая банда, – осторожно вставил Анатолий.

Сильвестр засмеялся и гордо пояснил:

– Вор – это когда есть чем поживиться. Когда вокруг изобилие: склады, базы, товарные станции, магазины… И все это забито жратвой и другими ценными хреновинами. Вот тогда и мы, воры, при деле. А ежели кругом голодуха да шаром покати, то надобно изворачиваться, приспосабливаться. Вот мы и наладились с артелью рыбу добывать – благо в нашем озере ее с избытком. Сом, судак, жерех, язь, налим, чехонь… И свои семьи обеспечивали, и всю родню. А излишки бабы на базаре выменивали на мыло, спички, табак, керосин, одежду, крупу.

Сидевший на веслах Сильвестр походил на простого рыбака из ближайшей деревеньки или на работягу с новгородской фабрики «Русская фанера». Одежда и манеры его ну никак не тянули на уважаемого в блатном мире авторитета. Даже речь его не была сдобрена феней, как у московских знакомцев Анатолия – Шатуна и Хряпы. Обычный говор простого человека из северной глуши.

– Долго мы непогоду ждали, чтоб спокойно порыбачить. И тут наконец зарядил снегопад, да такой, что дорогу к берегу еле сыскали, – продолжал рассказывать Сильвестр. – Много нас той неспокойной ночкой с артелью прибыло. Две дюжины – не меньше. Да еще знакомые мужики с соседнего села подоспели.

– С Грязных Харчевен, которые мы проезжали?

– С них самых. В общем, пока топали через лес, разжились дровишками, развели на берегу аж четыре костерка, набили лунок, и давай ловить по чередке: половина мужиков греются, остальные тягают леску. Через час смена, и так всю ночь. И вот посередке ночи выпало мне сидеть у самой ближней к берегу лунки, что, по правде сказать, мою головушку и спасло.

– Чего ж стряслось-то? – сгорая от нетерпения, спросил Анатолий.

Уважительное любопытство паренька забавляло и одновременно подогревало самолюбие Сильвестра. Чего с него взять, не считая умения нырять и плавать? Городской, неженка, неумеха. А Сильвестр – взращенный на своем хозяйстве делец. Домовитый, авторитетный. И лагерной жизни хлебнул, и под фашистом в оккупации посидел, и уважаемым в Новгороде вором сделался. Потому, размеренно работая веслами, он вспоминал ту жуткую ночь в подробностях. Никому доселе в сочных красках он ее не описывал. А тут, видать, набродило в душе, наквасилось и просилось наружу.

– Сижу над студеной водой, тишина вокруг на многие версты, темень – только четыре красные точки на берегу мерцают да самодельные керосиновые фонари у каждой лунки. Клев был редкостный, натаскал я знатно. Минуток пять до смены оставалось. Вдруг слышу – в небе со стороны берега раздается с нарастающей силой гул. Все ближе, ближе… Потом ночную черноту разрывают два ярких снопа и слепят аж до рези в глазах. Признаюсь, оторопь тогда пробрала до костей, а то и глубже – даже не знал, что и подумать, ведь эта чертовщина приближалась и целила прямо в меня. Какие только окаянные мыслишки в моей головушке в тот момент не родились! И про секретное оружие, и про нечистую силу напрямки с того света… Помню, в ужасе упал с деревянного ящичка, прижался к плотному снегу, глаза зажмурил. Лежу, затылок закрыл руками и ни одной молитвы со страху припомнить не могу. Так вот…

Слушая захватывающую историю, Анатолий время от времени посматривал на окружавшие берега. Само озеро было огромным. На западе, за кормой лодки, темнел густой лес, среди которого располагался воровской бивак. Южный и северный берега уходили вдаль и у горизонта превращались в тонкие полоски. А противоположного восточного Анатолий так и не приметил, как ни напрягал молодое острое зрение.

– Сорок верст до него, – усмехнулся Сильвестр, углядев в глазах попутчика восторженный интерес. – В самый ясный день не увидишь.

– Это ж целое море! – завороженно прошептал москвич.

– Море не море, а размеры нашего озера велики.

– Послушайте, дядя… э-э… Сильвестр, мы отплыли от берега довольно далеко – с километр. Здесь же, наверное, очень глубоко!

– Вот этого не скажу, – качнул тот головой. – Куда я правлю, там метров двенадцать-тринадцать; на середке, можа, до пятнадцати. Про большую глубину не слыхивал.

Вор говорил вполне уверенно, и это успокоило. Оно и в самом деле – не на верную же погибель его везут! Хотя… временами Анатолий вспоминал о странной и загадочной смерти своего предшественника – пловца по имени Сергей. Поговаривали, будто много дней он исправно нырял на глубину. А однажды не вернулся, и что с ним приключилось, никто не знал.

Немного посидев, полоская ладонь в воде, он вздохнул – много еще было непонятного в работенке, на которую подрядился. Но отступать и отказываться от нее было поздно. Ведь уже и аванс уплачен, запрятанный мамашей под перину.

– Так что же случилось, Сильвестр? – вернулся Анатолий к давнему ночному происшествию. – Неужто это летел тот самолет, о котором ты говорил вначале?

– А что же это, по-твоему, могло быть, коли не он? – усмехнулся вор.

Решив передохнуть, он бросил весла, достал из кармана папиросы.

– Огромный немецкий транспортный самолет. Аж по два мотора на каждом крыле. – Он чиркнул спичкой и раскурил папироску.

– Зачем же он летел к вам на озеро?

– Откель мне знать зачем? Может, сломалось чего иль заблудился. А только колесами он долбанул аккурат в трех аршинах от моей башки. Да так пропахал, что лед за ним становился дыбом. Все мужики, что сидели дальше меня от берега, вмиг оказались в воде.

– Ну дела-а… – прошептал пловец. – Неужто все потонули?

– Одному, что недалече в сторонке сидел, тоже, как и мне, свезло – живой остался. А остальные все за минуту утопли. Одеты были хорошо, а вода уж больно студеная. Побарахтались, покричали и затихли в черной пучине. Даже по весне, когда лед сошел, никого не сыскали. Тринадцать мужиков в одну ноченьку Всевышний к себе призвал.

– А что же самолет?

– Самолет? – пыхтя дымом, с хитрым видом засмеялся Сильвестр. – Самолет поломал лед у берега, подскочил, опосля плавно сел и поехал себе дале к середке озера. Тут набежали с берега наши мужики, оттащили меня от огромной полыньи, пытались спасти кого-то из тонувших… В общем, шум-гам, базар-вокзал… И никто, окромя меня, не приметил, как светивший своими фарами самолет в паре километров от берега ковырнулся и тоже исчез подо льдом.

– Там, выходит, полынья была или как?

– Льда в ту теплую зиму совсем не намерзло к середке озера, а в двух километрах он был, но совсем тонкий. Видать, тяжелый самолет его и подломил. А может, и в какую дыру колесом попал, что от снаряда осталась.

Присвистнув, Анатолий кивнул:

– Вот оно как! Выходит, ты один про него знаешь?

– Выходит, так.

– И где же то место?

– Еще минут десять, и прибудем.

Последние десять минут Сильвестр больше глазел в бинокль, чем налегал на весла. Причем смотрел он поочередно на три береговых ориентира, разнесенных друг от друга на приличные расстояния. Поглядев на все маяки, он подворачивал лодку в понятном только ему направлении и делал несколько мощных взмахов. И вновь поднимал бинокль.

– Прибыли, – наконец объявил он и с силой зашвырнул в разные стороны два якоря.

Поежившись, Анатолий поглядел в темную неприветливую воду и спросил:

– Чего ж мне там искать?

– Самолет для начала отыщи. Он целехонький и лежит на дне носом на восток, – Сильвестр махнул рукой в сторону невидимого дальнего берега. – Он прямо под нами или чуток в сторонке. Во время первой ходки ты должен найти на его левом боку дверцу и всплыть точно над ней. Усек?

– Понял. А сколько всего будет ходок?

– Это как масть пойдет. Посмотрим, как быстро найдешь и сколько достанешь товару. Давай действуй.

Анатолий зачерпнул в ладони озерную воду, ополоснул лицо. Встав на нос лодки, развернулся точно по ее курсу, несколькими глубокими вдохами прочистил легкие и не мешкая прыгнул в воду.

Каждое лето Анатолий проводил на Химкинском водохранилище, где тренировался или просто отдыхал. Потому и привык к тамошним тепличным условиям. Вода во всем водохранилище и конкретно на спортивной базе «Динамо» прогревалась довольно быстро и с середины июня до середины августа была вполне терпимой. Порой даже слишком теплой. В Ильмене же она оказалась куда холоднее. Погружаясь в темную пучину, молодой человек ощущал, как деревенеют мышцы от холода. Он интенсивно работал руками и ногами, думая не о затонувшем самолете, а о том, как бы побыстрее согреться.

В ушах усиливалась боль. «Около десяти метров», – понял Анатолий. Опустившись еще ниже, заметил ровный донный грунт и плавно колыхавшуюся скудную растительность. Благодаря чистой воде и высокому расположению солнца здесь хватало света.

Пловец повертелся на месте, но самолета не нашел. Проплыв в сторону, также ничего интересного не увидел. И решительно поплыл к поверхности.

– Ну что? – справился Сильвестр.

Отплевываясь, Анатолий мотнул головой.

– Пока ничего. Осмотрел метров пятнадцать на север. Сейчас пойду к востоку.

– Давай, ежели не устал.

Вернувшись к лодке, молодой человек уцепился за ее борт, отдышался и снова ушел под воду.

Вторая попытка тоже не увенчалась успехом. Лишь с третьего раза, направившись от лодки на юг, он вдруг заметил, как из мутного полумрака проступает вертикальная плоскость со свастикой.

Это был хвост огромного самолета. Развернувшись, Анатолий проплыл несколько метров вдоль фюзеляжа, пока не обнаружил открытую боковую дверцу.

«Нашел!» – обрадовался он и рванул к поверхности.

В последний раз под водой пловец пробыл около двух минут и вынырнул метрах в тридцати от рыбацкой лодки.

– Здесь! – крикнул он. – Дверца точно подо мной!

Сильвестр выбрал якоря, поспешно сменил место и встал рядом.

– Держи, – он подал свободный конец веревки.

– Зачем она мне?

– Закрепишь у дверки. Ежели задержишься внутри или еще что, по ней быстрее к воздуху выбираться.

– Как выглядит ваш товар и во что его складывать?

– Вот гляди, – вор достал из кармана брезентовой куртки промасленную упаковку с надписью на немецком языке. – Эти упаковки лежат в деревянных ящиках. Там до хрена всяких ящиков и коробок, но ты ищи с такой же надписью на немецком.

– Pharma Fausto-Rindon, – прочитал юноша. – Хорошо. Запомнил.

– Открывать ящики лучше этой финкой. А складывать упаковки сподручнее сюда, – протянул Сильвестр нож с длинным крепким лезвием и холщовую торбу с длинными веревочными ручками. – Все. Давай двигайся, покуда совсем не замерз!

В четвертый раз на глубину Анатолий отправился с уверенностью в своих силах. Самолет и открытую дверку в его левом боку он отыскал. Оставалось войти внутрь, набрать товар из ящика, вернуться к лодке. И белых пятен в этой работенке для него не останется. На самом деле ничего сложного. Кроме одного неприятного момента – ужасно холодной воды.

На глубине шести метров слева из мути проявилась вертикальная деталь хвостового оперения с той же намалеванной свастикой с внешней стороны. Фюзеляж имел почти квадратное сечение, а дверка в нем была устроена аккурат посередине между хвостом и широченным левым крылом.

В полной тишине Анатолий подплыл к черневшему дверному проему. Входить внутрь было страшновато, однако по-другому задание Сильвестра не выполнить. Пока прихватывал узлом веревку к какой-то металлической детали, страх немного поутих. Держась за обрезы проема, он втиснулся внутрь фюзеляжа и на пару секунд замер.

В чреве немецкого транспортника было темно, ибо крохи света проникали только через небольшие прямоугольные иллюминаторы, расположенные по обоим бортам. Когда глаза привыкли к темноте, он потихоньку двинулся в сторону пилотской кабины.

У входной дверцы пространство было чистым – ни мусора, ни ящиков, ни коробок. Видать, самолет погружался в воду носом вниз и весь груз, срываясь с креплений, обрушился вперед.

Сразу за дверным проемом в специальных квадратных окнах по обоим бортам торчали пулеметы, от которых тянулись набитые желтыми патронами ленты. Метрах в трех-четырех от входа Анатолий обнаружил первые деревянные ящики. Все они были вскрыты, пусты; некоторые ящики набрали влагу и лежали на полу кабины, другие болтались под потолком.

Он продвинулся дальше. Внезапно слух уловил сильный всплеск, пловец резко остановился. Глаза его делались все шире и шире. Навстречу от наваленной груды коробок и ящиков плыл… разбухший мертвец.

– Ну и чего ты струхнул, дурья твоя башка? – приговаривал Сильвестр, отвинчивая крышку армейской фляги.

– Ага… посмотрел бы я на тебя… – бормотал дрожащий Анатолий. Его колотил жуткий озноб. И от холода, и от порции леденящего страха.

– На-ка, выпей.

– Что это?

– Самогон.

– Не хочу.

– Пей, говорю! Пары глотков хватит, чтоб согреться.

Только что паренек пробковым поплавком выскочил из воды и в одну секунду забрался в лодку. Глаза его были полны ужаса, и Сильвестр сразу смекнул, что причиной поспешного подъема с глубины является не только холод.

Вообще-то алкоголь Анатолий не употреблял, но сейчас схватил фляжку и начал пить, как советовал опытный вор.

– Ну, куда столько? Сказано: чуть, – Сильвестр отобрал емкость.

Поморщившись, парнишка крякнул и сразу почувствовал внутри согревающее тепло.

– Как он выглядел? – подпалив очередную папироску, спросил местный авторитет.

– Разбухший. Совершенно белый, как лесная поганка. Местами изъеден до костей – руки, плечи, левая щека.

– Трусы какого цвета?

– Вроде черного.

– А волосы? Волосы на башке были?

– Нет. Показалось, будто совершенно лысый.

– Сережка, – вздохнул Сильвестр. – Аккурат за неделю до пропажи попросился побрить его налысо – невмоготу как жарко у нас тут было. Ну, Степан его на берегу и обрил.

– Чего ж он тогда весь израненный? Будто его дикие звери драли.

Незлобиво посмеявшись, вор снисходительно пояснил:

– Да какие там звери?! Сомов в нашем озере тьма-тьмущая водится, а сомы человечинку уважают. Видать, жрали его потихоньку, пока ты их и не спугнул. Согрелся?

– Немного.

– Глотни еще самогону и сходи к самолету в последний раз. Надо бы добыть немного товару, чтоб день задарма не пропадал.

– Не пойду.

– Как не пойдешь? – нахмурился Сильвестр. – Тебе за что бабки уплачены?!

– Не пойду, – упрямо мотнул головой Анатолий. – Хоть режьте меня – не пойду.

Вор недобро оскалил пожелтевшие от табака зубы и подал острую финку:

– А давай сам.

Паренек поднял растерянный, наполненный страхом взгляд.

– Давай-давай, – подначивал вор. – Полосни себя по шее иль по венам на запястье, и в воду. В воде-то кровушка без боли выходит. Две-три минуты, и готов.

Опешивший пловец замотал головой:

– Не-е…

– Вот и не бросайся словесами, – назидательно изрек Сильвестр. – А делай то, что надлежит делать по уговору.

– Ладно, нырну. Но сегодня последний раз, – молодой человек взял нож и поднялся.

Жуть как не хотелось снова спускаться к проклятому немецкому транспортнику, но пришлось. Глотнув еще разок крепкого алкоголя, он вернул флягу Сильвестру, встал на нос лодки, сделал несколько глубоких вдохов и, выпрямив над головой руки с финкой и торбой, ушел под воду…

Последняя ходка далась тяжелей предыдущих. Холодная вода после выпитого самогона беспокоила меньше, зато в мышцах появилась предательская слабость. От усталости или от того же самогона.

Страх исчез. Вор настолько уверенно и просто объяснил суть случившегося внизу кошмара, что Анатолию стало неловко за свой испуг.

Погружался он дольше обычного, ориентируясь по уходящей вниз веревке. Без труда отыскав чернеющий дверной проем, заплыл внутрь. И первым делом затолкал в кормовую часть фюзеляжа распухший труп, чтоб не смущал и не мешался.

Приблизившись к ящикам, стал быстро перебирать их в поисках надписи Pharma Fausto-Rindon. Попадалось много других ящиков или же с нужной надписью, но пустых. Один, второй, третий, четвертый… Наконец нашелся нужный и, судя по массе, полный. Кислорода в легких оставалось все меньше, Анатолий спешил. Уж больно не хотелось спускаться под воду еще раз.

Лезвие легко поддело тонкую доску посередине крышки; отогнув ее, он начал перекладывать упаковки с препаратом в торбу. Набив примерно половину, рванул было к выходу, да вдруг заметил между ящиками блеск желтого металла. Заинтересовавшись, раскидал мешавшую тару и увидел кисть руки человеческого скелета, торчащую из рукава серой шинели. На безымянном пальце поблескивало красивое золотое колечко.

Скелетов Анатолий не боялся. Чего их бояться? Они давно обглоданы рыбой и навстречу не поплывут. Откинув несколько коробок, он увидел его во всей красе – в полуистлевшей шинели, с серебристыми офицерскими погонами и блестевшими пуговицами, с висевшей на ремне черной кобурой…

Дотянувшись до кольца, Анатолий снял его с тонких костей пальца и, зажав в кулаке вместе с ручками торбы, поплыл к светлому квадрату дверного проема…

Сильвестр был доволен и даже снизошел до похвалы.

– Молоток! По половине торбы и покойный Серега не поднимал. Четверть успевал накидать, максимум – одну треть, – гудел он низким прокуренным голосом. – Молоток, Толян. Наш человек.

Расщедрившись, он снял с себя брезентовую куртку и накинул ее на замерзшего пловца. Потом сунул в руки фляжку.

– Грейся.

Выбрав якоря и отвязанную от самолета веревку, он взялся за весла. Анатолий отхлебнул самогона и от нечего делать стал рассматривать бинокль, стоявший на лавке подле него.

– Военный? – спросил он.

– Немецкий. Недалеко от озера нашел в брошенном блиндаже. Оптика у него знатная. Наши такую не делают.

– Можно?

– Гляди.

Прильнув к окулярам, молодой человек осмотрел одну полоску берега, другую. Потом вдруг вспомнил о золотом кольце.

– Ого, – заметил находку Сильвестр. – В самолете отыскал?

– Там скелет женщины лежит под кучей ящиков и коробок. С него и снял.

Вор оглядел кольцо со всех сторон.

– Да, размер женский, – он вернул кольцо и мрачно проронил: – Но поимей на вид – это плохая примета.

– Почему плохая? – не понял юноша.

– Если снял с трупа золотое украшение, значит, повстречаешься с ним там, – кивнул Сильвестр на небо. – И будешь объясняться за свой поступок.

– Разве ты не снимал золото с убитых?

– Никогда. Сначала снимал, потом убивал…

Остаток пути до лесистого берега плыли молча, каждый думал о своем. Вор-законник подсчитывал примерное количество наркотического препарата, оставшегося в чреве транспортного самолета, и барыши с его продажи Лёве Северному. Уставший и замерзший Анатолий мечтал о сытном ужине и об отдыхе на мягкой подстилке в просторном шалаше.

Глава восемнадцатая

Москва, Рубцовская набережная

22 августа 1945 года

Гиви Эмухвари начал отвечать на вопросы о Лёве Северном еще до того, как Егоров передал ему завернутые в чистый платок шприц с ампулой. Некоторые сведения были свежими, доселе неизвестными. Но не исчерпывающими. Их явно не хватало для того, чтобы найти и арестовать Северного.

Пришлось отдать шприц и половину содержимого ампулы. По словам Адама Бернштейна, подобная доза была абсолютно безопасной и выветривалась из организма за час-полтора. Когда грузинский вор вогнал в свою вену немецкий препарат, то информация из него поперла с неистовым напором – как нефть из пробитого буром месторождения. Он не на шутку разговорился. Поведение Гиви, речь и выражение лица стали меняться через несколько минут после инъекции. Вор откинулся на подушку, полежал, уставившись пустым взглядом в потолок. Потом стал медленно, протягивая каждый звук, рассказывать.

Застывшим у окна и обескураженным сыщикам казалось, будто он читает заранее заготовленный текст. Иван Харитонович даже поглядел на потолок, будто разыскивал на нем буквы и строчки. Но ничего не нашел, кроме ползавших там мух.

Под небольшой и неопасной дозой Гиви находился чуть дольше часа. Пользуясь случаем, Егоров задавал ему все новые и новые вопросы. А менее опытный в общении с матерым криминалом Старцев все это время нервно курил у окна и переживал. Не отправится ли грузинский вор на небеса следом за такими же любителями неизвестного немецкого препарата? Чем закончится опасный эксперимент и не влетит ли им от докторов за вольность с наркотической дозой?

Пронесло. Гиви оклемался и даже остался доволен, пролепетав по-грузински: «Диди мадлоба[41]» – и добавив еще что-то, по тону похожее на пожелание сдохнуть.

Покончив с допросом, оперативники заглянули в кабинет заведующего отделением больницы НКВД. Пока Егоров благодарил доктора, Старцев звонил в управление.

Трубку телефонного аппарата взял его друг Васильков.

– Саша, слушай сюда! Хватай Горшеню со всей его фотоамуницией, пятерых вооруженных сотрудников из оперативного отряда и срочно выдвигайся на Рубцовскую набережную.

– Какой номер дома?

– Мы с Егоровым оставим служебную «эмку» в квартале от пересечения Рубцовской набережной и улицы Энгельса. Туда и подъезжайте.

– Понял. Скоро будем.

Попрощавшись с врачами, Старцев с Егоровым покинули больничку, погрузились в машину и помчались к месту жительства Лёвы Северного.

От ворот больницы НКВД, расположенной в Варсонофьевском переулке, до Рубцовской набережной ехать было прилично – через пол-Москвы. Офицеры сидели на заднем диване легковушки, курили и негромко обсуждали бредовую исповедь Гиви Эмухвари.

По его признанию выходило, что Лёва Северный из-за подорванного здоровья давненько отошел от лихих дел и преспокойно проживал в добротной квартире на набережной, куда и держали путь сыщики. А на другом берегу Яузы – неподалеку от этой квартирки – в одном из заброшенных зданий обширной промышленной зоны действовал второй наркотический притон, обустроенный им же. Чего ж не обустроить, если курьер по кличке Авиатор еженедельно доставлял Лёве до шестидесяти упаковок немецкого наркотического препарата. Об этом, кстати, тоже таинственным голосом поведал Гиви.

– Вот же паразит, а?! Гнойный прыщ на теле нашего общества! Роскошно живет, шикует, паразитирует! – ворчал Старцев, покручивая зажатую между коленок трость. – Квартира на набережной Яузы. Четыре комнаты в кирпичном доме по Грохольскому…

– Полагаю, это далеко не все имущество хитрого, прижимистого Лёвы, – предположил Егоров.

– Ясное дело, не все! Грабежами он не занимался, под милицейские пули не лез. Нашел золотую жилу с этим чертовым препаратом и срубал монету с таких как Эмухвари, Фарин, Воскобойников. А накопления вкладывал в недвижимое имущество.

– Логично, – согласился Егоров и добавил: – Жаль, Авиатора не прихватили. Улизнул, собака, из-под носа.

– Теперь вся надежда на Северного. Надо бы расстараться и взять его аккуратненько, невредимого и тепленького, чтоб дожил до следствия и суда.

О том, куда именно ездил курьер за товаром, грузинский вор не знал, о чем признался дважды – в ясном уме и в наркотическом дурмане. Лишь несколько раз повторил название города, но про Великий Новгород сыщики знали и без него. Приходилось верить. Верить и надеяться на скорую встречу с Лёвой.

С Садового кольца «эмка» свернула на улицу Карла Маркса, после пересечения с Новой Басманной весело покатила по Спартаковской. До дома, где проживал содержатель притонов, оставалось ехать минут пятнадцать.

В квартиру к Лёве можно было завалиться и вдвоем – серьезного противодействия с его стороны Иван Харитонович не ожидал. Был когда-то лихой налетчик Северный, да весь вышел. Спекся. «Подался в кладовщики», – так говаривали блатные об ушедших на покой старых и больных ворах-законниках. О слабом Лёвином сердечке доверительно сообщил на повторном допросе Адам Бернштейн, а Эмухвари сегодня эту информацию подтвердил.

А вот в притон, расположенный в промышленной зоне, вдвоем лучше не соваться. В притоне можно было нарваться на кодлу обезумевших от марафета бандитов, поэтому Старцев и вызвал Василькова, Горшеню с пятью автоматчиками оперативного отряда. Бойко, Баранца и Кима он трогать не стал. Те в поте лица работали с архивными документами различных ведомств в поисках следов таинственной немецкой компании Pharma Fausto-Rindon. А Бойко вдобавок регулярно названивал по межгороду коллегам из Великого Новгорода – теребил их насчет местного авторитета, поставлявшего в столицу немецкий препарат. Новгородцы помогали как могли: «рыли землю», искали, расспрашивали осведомителей, но пока что безрезультатно.

– Да… как выясняется, Великий Новгород – не такой уж маленький городишко, – помолчав, мрачно заметил Иван Харитонович. – Надо бы возобновить дежурства на Ленинградском вокзале – другими путями выехать в сторону Новгорода невозможно. Так что смысл в дежурстве имеется. Вдруг так случится, что Лёву не найдем?

– Дежурство не помешает, – очнулся от раздумий Егоров. – Хотя на месте Авиатора я больше на Ленинградский и носа бы не сунул. Добрался бы на попутках до Ховрино или Поварово, где поезд делает первые остановки. Там купил бы билет, спокойно сел в вагон и поехал бы в свою криминальную командировочку…

По просьбе Старцева пожилой водитель остановил машину в квартале от пересечения Рубцовской набережной и улицы Энгельса. Где-то там на Т-образном перекрестке и находился дом, в котором проживал Лёва Северный. Наказав водителю ждать подкрепление, дальше оперативники отправились пешком.

Описанный Гиви Эмухвари дом отыскался быстро. Кирпичный, одноэтажный, с единственным подъездом в центре здания.

– Лёва занимает квартиру под номером два, – припомнил Егоров. – Значит, квартир в доме немного.

– Домишко-то по размерам скромный. Не то что купеческий в Грохольском, – заметил Старцев, останавливаясь у крыльца. Прислушавшись, удивленно спросил: – Празднуют, что ли?

Из распахнутых окон по левую сторону от крыльца доносились мелодичные переливы гармошки, голоса, смех.

– Среда и не красный день, – пожал плечами Егоров. – Может, свадьба или день рождения?

– Одно понятно: не похороны. – Иван вошел внутрь.

Поднявшись по короткой лесенке, оперативники оказались на площадке с двумя дверьми. Левая под номером 1 была приоткрыта. Рядом с ней сиротливо стоял велосипед, на полу теснились несколько пар летней обуви. В квартире на полную катушку шла гулянка.

Приготовив оружие, Старцев постучал в квартиру с цифрой 2 на двери. Егоров с пистолетом в руке встал сбоку от двери.

Никто не открыл. Подождав, Иван постучал громче. И опять никакого движения.

Приложив к дверному полотну ухо, Василий пытался прислушаться, да где там! От соседей исходило столько шума, что в подъезде хоть кричи.

Внезапно соседская дверь распахнулась и на площадку вывалился крепко подпитый мужичок лет пятидесяти пяти. Небольшого роста, в светлой парадной рубахе, в темных полосатых брюках и в сандалиях на босу ногу.

– А вы кто такие, едрить через коленку? – Он замер с папиросой и спичками в руках.

Успев спрятать оружие, Старцев быстро нашелся:

– Да вот к соседу вашему стучимся, папаша. Сговорились встретиться, а никто не открывает.

– А как его звать-то, с кем сговорились? – хитро прищурился мужичок.

– Лёвой его зовут.

– Верно, Лёва тут проживает, – расслабился сосед и расплылся в доброй улыбке. Подпалив папироску, протянул: – Лёву я уважаю. Деловой человек!

– Так и мы пришли, так сказать, засвидетельствовать свое почтение, – подключился к разговору Егоров. – Не подскажете, где он?

– Не-е. Нам тут не до него, едрить через коленку, с полудня празднуем.

Подпитый и разговорчивый сосед – ценнейший клад для следствия. Такой расскажет много больше любого свидетеля. Оперативники не торопились покидать подъезд и решили составить мужичку компанию, выкурив по папироске.

– Что ж у вас, папаша, за праздник такой? – поинтересовался Старцев, чиркнув спичкой о коробок.

– Как что за праздник?! Так союзники японцев же треклятых разбомбили! Вон давеча в «Правде» пропечатали об их готовности принять условия этой… как ее… Потсдамской декларации! Стало быть, конец войне-то!

В европейской части Советского Союза война отгремела более трех месяцев назад, закончилась она и в самой Европе. Но где-то очень далеко, за многие тысячи километров от Москвы – на Дальнем Востоке, Сахалине и Курильских островах – самые боеспособные части Красной армии успешно громили Квантунскую армию и соединения японского Пятого фронта. Советские войска не только гнали японцев с названных территорий, но и готовились к высадке на втором по величине острове метрополии – Хоккайдо. И что именно праздновал сегодня мужичок с многочисленными гостями, сыщикам было непонятно.

– Чему же радоваться, папаша? – переглянулись они. – Японцы пока не капитулировали. Да и народу гражданского от атомных взрывов немало погибло.

– А мне их народ, едрить через коленку, до одного места! Ни мы, ни наши союзники на их острова не нападали! Сами сунулись, сами и обожглись! – мужичок выпустил изо рта клуб дыма. – Сынок мой Аркадий и племяш Антоха с войны живыми возвращаются – ясно? Вот потому и празднуем. И сердечное спасибо американскому верховному командованию за то, что поставило точку в этой распроклятой канители. Шутка ли – с одной войны сынков наших отправили на другую! Ждали-ждали их, молились, переживали, считали кажний день на календаре, а они по «железке» мимо дома – японских самураев жучить! Да, лихо американцы вдарили – ничего не скажешь! Но сколько своих солдатиков от смерти уберегли и скольким нашим дозволят домой живыми вернуться, а? Теперь-то японский фашист не сопротивляется! Стало быть, конец войне и сынки наши вскорости вернутся, так аль не так?..

Логика подвыпившего мужика была простой, прямолинейной, но по-человечески понятной. Никакие высокие материи, никакие лозунги и пламенные речи не могли сгладить горечь от потери близких людей. Поэтому их возвращение с жестокой кровопролитной войны воспринималось долгожданным праздником и самой большой наградой.

– Сын и племяш с фронта возвращаются – это здорово, – заулыбались сыщики. – Прими, папаша, наши поздравления!

Тот вмиг оттаял. Упрямое выражение лица и желание до хрипоты доказывать свою правду исчезли.

– Может, к нам, за стол? – предложил он, суетливо туша окурок в консервной банке. – А чего? Выпьете, закусите. А там, глядишь, и Лёва подоспеет.

Поблагодарив за приглашение, Старцев сослался на занятость:

– С удовольствием, да некогда – дел еще по горло осталось.

– Может, Лёва сегодня и вовсе не появится, – подхватил Егоров. – Вы давно его видали-то?

– Как же! И вчера здравствовались, и сегодня поутру вместе из дому вышли. Я в магазин, а он к Большой Почтовой повернул.

– Может, куда отъехал? Не с чемоданом ли был?

– Не-е, налегке.

Значит, Лёва находился в Москве, обстряпывал где-то свои темные делишки. Тепло распрощавшись с мужичком, оперативники покинули дом и направились к служебному автомобилю.

Если проехать вниз по Госпитальному переулку, пересечь Яузу по Госпитальному мосту, не сворачивая на Госпитальную набережную, рвануть по Госпитальной улице, а потом, не доезжая до Госпитального вала и Госпитальной площади, остановиться, то окажешься у… госпиталя.

В Лефортове все было связано с большими и красивыми зданиями госпитального комплекса, основанного самим Петром Великим аж в 1706 году. В Отечественную войну 1812 года госпиталь принял более 17 тысяч раненых, в Первую мировую – около 400 тысяч. А за триста лет своего существования в нем пролечилось почти четыре миллиона человек. Легендарное медицинское заведение! Однако оперативно-розыскную группу интересовало не оно и не медицинский городок, а раскинувшаяся следом за ним заброшенная промышленная зона. Огромная, как соседнее Введенское кладбище, с осиротевшими каменными корпусами и проулками между ними, с почерневшими трубами котельных и разбитыми окнами длинных складов, с оврагами, свалками и заросшими берегами зловонных болот.

Через двадцать минут после беседы с соседом Лёвы три легковушки с номерными знаками МУРа остановились на Новой дороге, отделявшей госпиталь имени Бурденко от старой промышленной зоны. Старцев собрал вокруг себя оперативников, вооруженных автоматами бойцов и, используя полученную от Эмухвари информацию, обрисовал задачу.

– Перед вами тропинка, – указал он тростью на едва различимую в траве дорожку. – Она должна привести нас к небольшому двухэтажному кирпичному корпусу. Первый этаж корпуса необитаем и пуст. На второй этаж по торцу здания ведет наружная металлическая лестница. Вот туда мы и должны попасть как можно скорее. За мной…

Тропинка петляла меж деревьев, снесенных домов, остатков фундамента… Вокруг на многие сотни метров было тихо. До войны здесь тлело старое производство, которое решено было снести, а освободившееся место застроить современными домами для семей рабочих. Война помешала этим планам, отодвинув строительство на неопределенный срок.

После огромной кучи строительного мусора тропинка вильнула влево и пошла вдоль болота. Перед прибрежными зарослями торчал воткнутый кем-то в мягкий влажный грунт плакат 30-х годов. При создании плаката художник использовал всего три цвета: красный, черный и фоновый белый. Два худосочных красно-белых зэка трудились на строительстве канала; один копал землю, другой тянул арматуру. Черным шрифтом был начертан короткий слоган: «Каналоармеец! От жаркой работы растает твой срок».

Плакат служил одним из ориентиров, о которых рассказал Гиви. «После намалеванных работяг тропинка круто повернет вправо и шагов через полтораста выведет точно к корпусу…» – припоминал его слова Иван Харитонович, без труда отыскивая дорогу.

– Не зарастает к притону народная тропа, – послышался за спиной шепот Василькова.

– Есть такое дело, – вынужденно согласился Старцев.

– Впереди корпус виднеется. Не он ли?

– Он самый. Давай, Саня, распределим обязанности, чтоб ни одна сука из притона не сдернула.

Четырех автоматчиков расположили вокруг здания, строго наказав открывать огонь в крайнем случае и только по ногам. Остальные короткими перебежками пробрались под стену здания, обошли его с двух сторон и оказались возле крутой железной лестницы.

– Ну-ка, Ваня, займи место замыкающего, – негромко распорядился Васильков и встал первым перед лестницей.

Иван Харитонович безропотно подчинился. У сей покладистости имелись две серьезные причины. Во-первых, больная и плохо гнущаяся в щиколотке нога Старцева. Во-вторых, боевого опыта у Сашки, как ни крути, было гораздо больше. Когда дело касалось тактического перемещения, штурма, маскировки, скрытного наблюдения или перестрелок, то инициатива единогласно передавалась ему.

Держа наготове пистолет, Васильков стал бесшумно и с удивительной легкостью подниматься по металлическим ступеням. За ним двинулся боец с автоматом, потом Егоров и все остальные.

Добравшись до площадки, бывший разведчик подошел к двери и прислушался… Обернувшись к коллегам, просигналил: «Ни звука. Захожу…»

Дверь имела надежный замок, но оказалась открытой. Резко распахнув ее, Александр сделал шаг вперед и тут же отпрыгнул в сторону. Предосторожности из арсенала бывалого разведчика частенько спасали жизнь.

В небольшом «предбаннике» никого не оказалось. Здесь было на удивление чисто, на боковой стене висело большое овальное зеркало, рядом была устроена вешалка для одежды и полка для головных уборов.

Васильков с многозначительным видом кивнул на полку, где лежали фуражка и летняя мужская шляпа. И двинулся дальше. Заглянув в следующее помещение, он не заметил опасности и не мешкая вошел в него.

Огромное помещение занимало почти весь второй этаж здания. Майор в растерянности остановился. На всех окнах была наклеена темная бумага, из-за чего снаружи проникало мало света. По периметру помещения стояли несколько диванов, кресел, небольших столиков. В отличие от купеческого дома в Грохольском, здешняя обстановка представлялась простенькой, без причуд и претензий.

В одном из кресел сидел мужчина с запрокинутой головой, из его груди торчал нож. В центре помещения в луже крови лежал еще один пожилой мужчина с перерезанным горлом.

Не обнаружив пульса у сидящего человека, Егоров объявил:

– Мертв.

– Ну и этот, само собой, – присев возле пожилого, сказал Старцев. Рассмотрев со всех сторон лицо, он с досадой произнес: – Сдается мне, братцы-товарищи, что перед нами Лёва Северный. Собственной персоной.

Убедившись, что на втором этаже больше никого нет, сотрудники уголовного розыска собрались вокруг убитого мужчины. Всем был хорошо знаком словесный портрет вора-законника, который в красках нарисовали Адам Бернштейн, Иван Фарин, Петр Воскобойников и Гиви Эмухвари.

– Похож, – согласился Васильков.

– Сто процентов он, – подвел итог Егоров и кивнул на второго: – А тот либо гость, либо содержатель притона.

Посовещавшись, сыщики решили отпустить бойцов оперативного отряда и дождаться в притоне прибытия экспертов. Горшеня в спокойной обстановке сделает снимки, а эксперты чуть позже скопируют отпечатки пальцев с посуды, мебели и рукоятки ножа.

Глава девятнадцатая

Новгородская область, озеро Ильмень – Великий Новгород

21–22 августа 1945 года

Анатолий устал и дико замерз безо всяких натяжек, театральности и попыток набить себе цену. К тому же получил немалое потрясение, впервые в жизни повстречавшись глубоко под водой с утопленником. Много чего про них слышал, но так, чтобы нос к носу, никогда. К моменту возвращения на берег он благодаря крепкому самогону и плотной брезентовой куртке немного согрелся. Однако дрожь в коленках и где-то глубоко в груди долго не отпускала.

На берегу на расстеленном куске выцветшего паруса ждал вкусный ужин. Наваристая, только что приготовленная ушица. Накромсанное пластами сало и деревенский хлеб. Куски домашней кулебяки с рыбой и свежие огурчики. Чеснок, зеленый лук и, конечно же, самогон.

Молодой человек, держа в руке армейский котелок, зачерпывал деревянной ложкой ароматное варево и с удовольствием его уплетал. Изредка по команде Сильвестра он поднимал кружку и чокался ею с новыми знакомыми. Сделав глоток обжигающего самогона, закусывал хрустящим огурцом или долькой чеснока и продолжал наворачивать уху.

Сильвестр, его сын Егорий, Степан и Борька Гулько о чем-то трепались, но Анатолий в их разговор не вникал. Уши немного побаливали от пребывания на большой глубине, и давала о себе знать усталость. Но в целом самочувствие и настроение были отменными. К концу обеда он окончательно согрелся, на смену ознобу пришло ощущение сытости, тепла и покоя. Захотелось лечь, расслабиться и ни о чем не думать.

– А как тебе новый пловец? – полюбопытствовал Степан.

– А что новый пловец?! Не подвел парень. Чай, по результату сам видишь, – уловил Анатолий нотки похвалы в низком голосе Сильвестра. – И самолет быстро отыскал, и погибшего Серегу не испугался. И товару набрал добрую норму. Ежели так и дальше дело пойдет, то выпишу ему денежную премию!

Мужики засмеялись. Пловец же мысленно поблагодарил новгородского вора за высокую оценку его экспедиции на дно озера и за то, что не стал в красках описывать его испуг.

Алкоголя больше не хотелось, в животе ощущалась приятная тяжесть. Отставив в сторону пустой котелок, он поднялся. Ноги были словно ватные. Вернув хозяину куртку, Анатолий поблагодарил за вкусный обед и отправился в шалаш спать.

Утром следующего дня мужики дали ему хорошенько выспаться и не тревожили, покуда он не поднялся сам. Когда он завозился и откинул местами лоснившееся от старости стеганое одеяло, час для городского жителя был довольно ранний – около семи. Однако ж сон более не шел, Анатолий выполз из шалаша, отряхнул одежду.

– Горазд ты дрыхнуть, – беззлобно посмеялся Сильвестр, выгружая из лодки рыболовные снасти.

Они только что с Егорием вернулись с утренней рыбалки; в наполненной водой прибрежной яме шевелилась сетка с уловом. Степан деловито таскал из леса валежник. Перебравший вчера самогона Борька опохмелился и лежал на травянистом бугорке, приложив мокрый платок ко лбу.

Степан трижды звал его завтракать, но тот морщился и стонал:

– Не могу… Это ж утро стрелецкой казни, ей-богу…

Анатолий сходил к реке, ополоснул лицо, вернулся к горевшему костерку.

– Выспался али как? – Степан подал парню кружку с молоком.

– Конечно, чего уж. Двенадцать часов кряду бока мял.

– Ну, садись – снеданок[42] заждался.

На том же куске паруса для пловца был припасен завтрак: ломоть хлеба, три сваренных вкрутую яйца, пучок зеленого лука. Присев на край, молодой человек принялся неторопливо есть.

Ранним утром озеро и берег выглядели красивее и загадочнее, чем под полуденным солнцем. Ветра не было, над водой висела полупрозрачная дымка, едва заметные волны лениво покачивали рыбацкую лодку. «Как в раю, – подумал юный москвич. – Если б не обязанность каждый день нырять к проклятому самолету, то с удовольствием прожил бы тут до осенних холодов».

Через полчаса Сильвестр бросил в кострище окурок и спросил:

– Готов, Анатолий?

– А чего мне готовиться?

– Тогда в путь. Раньше начнем – раньше закончим.

– А не рано? – спросил тот, поеживаясь от утренней прохлады.

– Нам грести около часу. Прибудем к месту, аккурат и солнце поднимется.

Они сели в лодку, Степан столкнул ее с отмели. Ловко орудуя веслами, вор развернул суденышко носом к середине озера и энергичными взмахами начал грести.

Удивительно, но от вчерашней разбитости не осталось и следа. Случалось, что Анатолий здорово уставал, по полной выкладываясь на долгих тренировках или на соревнованиях, выступая за свое «Динамо». Потом несколько дней побаливали мышцы и вообще не хотелось двигаться; приходилось отдыхать, восстанавливаться. А тут на свежем воздухе молодой организм пришел в норму всего за двенадцать часов.

Анатолий сидел на потемневшей от времени деревянной лавке и глазел по сторонам. К середине путешествия дымка начала подтаивать, воздух становился все более прозрачным. Солнце карабкалось выше по небосклону, и вскоре парню опять пришлось скинуть рубаху.

– Можно? – протянул он руку к лежащему рядом с Сильвестром биноклю.

– Гляди – не жалко. Только не утопи, – пробасил тот.

Как и сутки назад, Анатолий принялся забавляться с оптическим прибором – рассматривал то северный берег, то южный. Или пытался обнаружить на горизонте далекий восточный…

Наконец Сильвестр перестал грести, подпалил папироску и проронил:

– Кажись, прибыли. Подай-ка бинокль.

И вновь новгородский вор подруливал веслами, ориентируясь на известные только ему отметки. Сорок метров на север. Тридцать дальше на восток. Потом еще пятнадцать на север.

– На месте, – он швырнул в воду два якоря. – Давай, первую ходку налегке, а уж затем пойдешь с веревкой и торбой.

Поднявшись и шагнув к треугольнику носовой площадки, Анатолий подивился: сегодня не было и намека на вчерашнюю нерешительность. Все было понятно и знакомо. В душе даже зародилось нечто похожее на смесь энтузиазма и азарта.

По привычке зачерпнув в ладони воду, Анатолий намочил лицо, оттолкнулся левой ногой и почти без брызг ушел под воду…

Самолет обнаружился со второй попытки. Всплыв точно над дверным проемом на левом боку фюзеляжа, парень подождал, покуда рыбацкая лодка встанет рядом и Сильвестр бросит якоря. Затем взял у него свободную веревку, финку с торбой и снова отправился вниз.

Из-за того, что утреннее солнце освещало озеро под углом с востока, света на глубину проникало меньше. Однако после вчерашних приключений Анатолий неплохо ориентировался в грузовой кабине самолета.

Распухший труп по-прежнему находился в кормовой части. Не обращая на него внимания, пловец сразу повернул к нагромождению коробок и ящиков. Прежде всего он отыскал вскрытый днем ранее ящик и снова набил половину торбы упаковками.

– Ну, братец, ежели ты каждый раз будешь подымать по столько упаковок, то придется выписать тебе двойную премию, – посмеивался довольный Сильвестр. – Как сегодня водичка?

– Потеплее. Иль привык уже.

– Давай еще пару ходок, и довольно.

– Куда столько, Сильвестр?! Ты ж говорил, что Серега и по полсумки не поднимал!

– Дыхалки ему не хватало, потому и не поднимал! – повысил голос вор. – А тебя Бог наградил способностью, так что работай и не кочевряжься!..

Спорить с жадным дельцом было бесполезно. Глаза его загорались от азарта и жажды наживы, когда в руках оказывалась сумка с упаковками препарата. А крючковатые пальцы, которыми он перебирал упаковки, тряслись от удовольствия. Приметив вчера нездоровую реакцию мужчины, Анатолий грешным делом подумал: «А не пристрастился ли Сильвестр к этому препарату?..»

При следующем погружении пловец окончательно опустошил ящик, вынув из него остатки упаковок с препаратом. Получилось заполнить треть торбы. На то, чтобы заниматься другим ящиком, воздуху уже не хватало.

Во время последней ходки пришлось снова расшвыривать пустую тару в поисках непочатого ящика с названием «Pharma Fausto-Rindon». Потом поддевать дощечку финкой и отгибать ее, освобождая доступ к упаковкам.

Набрав всего четверть торбы, он вдруг понял, что пора искать выход и возвращаться на поверхность. Легкие начинали разрываться и требовать свежего кислорода.

Доплыв до светлого дверного проема, Анатолий отвязал веревку и, как советовал Сильвестр, стал подниматься с ее помощью. Вышло действительно быстрее.

Всплыв у борта лодки, он отдал торбу и задержался у борта лодки, успокаивая дыхание.

– Ну, чего ж не вылезаешь? – подивился Сильвестр.

– Сейчас, отдышусь… – Немного отдохнув, пловец протянул левую руку: – Помоги. Сил нету.

Мужчина ухватился за ладонь парня, стал помогать… И вдруг Анатолий вместо того, чтобы лечь грудью на борт, что есть силы рванул вора на себя. Не ожидавший такого фортеля, тот потерял равновесие и полетел в воду.

Вцепившись в брезентовую куртку, молодой человек увлекал неповоротливого мужика все глубже и глубже. Тот брыкался, дергался, мычал, выпуская воздушные пузыри, и норовил вырваться. Но одежда его мигом набухла и стесняла движения.

«Полосни себя по шее иль по венам на запястье, и в воду. В воде-то кровушка без боли выходит. Две-три минуты, и готов», – стиснув зубы, припомнил Анатолий злобные фразы вора-законника.

Схватка под водой много времени не отняла. В правой руке пловца сверкнула длинным и крепким лезвием финка. Затащив Сильвестра на приличную глубину, он с десяток раз ударил его ножом в грудь. Лишь после этого разжал пальцы, выпустив обмякшее и отяжелевшее тело.

Глянув, как, раскинув руки, вор медленно погружается в темную пучину, он не спеша поплыл к поверхности…

Забравшись в лодку, молодой человек хлебнул из фляги самогона и вновь взялся за бинокль. Вначале он медленно перемещал взгляд вдоль лишенного растительности южного берега. Затем долго изучал западный берег – бандитский бивак и граничащие с ним заводи. В довершение осмотра он тщательно оглядел лесистый северный берег, после чего принялся вытаскивать из воды якоря…

Так ловко и мощно работать веслами, как это делал опытный Сильвестр, у Анатолия не получалось, потому дорога к берегу вышла долгой.

На берегу его с нетерпением ждали. Лоскут, Конь и Лука прохаживались вдоль заводи и дымили папиросками.

– Знать, все устроили, – признав их издалека, молодой пловец налег на весла.

Минуты через три лодка зашелестела днищем по илистому дну. Кореша помогли затащить ее на отмель и привязать к дереву.

– Порядок? – поинтересовался Лоскут.

Анатолий подал ему полную торбу препарата.

– Порядок, – сказал он. – Сильвестр отправился кормить рыб. А вы справились?

– А то! – хохотнул Колька Суриков.

– Двоим перерезали глотки, – уточнил Лука.

Пловец насторожился.

– Их трое здесь околачивалось. Выходит, третий сбежал?

– Да, этот длинный хандрыга…[43] Как его?..

– Авиатор?

– Точно. Как сквозь землю провалился, сучара. Сынка Сильвестра и Степку-охранника сразу приговорили, а Авиатор исчез.

– Хрен с ним, – подытожил Лоскут, рассматривая одну из упаковок препарата. – Ты запомнил место, где лежит самолет?

– Да, по трем ориентирам.

– Это главное. А Авиатор никуда не денется. Наши кореша на Ленинградском бане[44] дежурят. Встретят как надо и все обустроят.

– Авиатора надо убрать, – твердо сказал Анатолий. – Он не так прост, каким представляется. Хитер, умен, изворотлив.

– Лады, все сделаем. Айда обедать – уха стынет…

Тридцатитрехлетний Фима Лоскутов по кличке Лоскут излучал уверенность и спокойствие. Отсвечивая белым телом с татуировками, он сидел в одних трусах на куске паруса, пил большими глотками самогон, обильно закусывал, снисходительно отвечал на вопросы помощников и с надеждой смотрел на зеркальную гладь бесконечного озера.

Московский вор-законник Герман Воропаев, именуемый в криминальном мире Паном, назначил его своей правой рукой в деле добычи немецкого препарата. Пару месяцев Пан обхаживал банкира[45] Лёву Северного. Порой это походило на брачные потуги сизаря, ворковавшего и нарезавшего спирали вокруг неприступной голубки. Что он только не предлагал: взять в долю за немалое вознаграждение, отдавать на выгодных условиях часть препарата или целиком продать прибыльное дело. А тот ни в какую. «Нет, и все! Я дело поднял, я с него и сливки буду кушать!» Пришлось принимать радикальные меры. Заручившись поддержкой нескольких воров, издавна точивших на Лёву зубы за прошлые обиды, Пан продумал комбинацию по выяснению длинной цепочки поступления препарата до потребителя. И за пару недель стал обладателем ценнейшей информации: кто и где добывает препарат, как и кем он переправляется в Москву, в каких притонах Лёва его реализует. Еще неделя ушла на разработку операции по ликвидации всех звеньев цепочки. И вот дело сделано. Сильвестр лежит на дне в двух километрах от берега. Его сынок со сторожем Степаном притоплены в яме под ветвями ивы. Упрямцу Северному перерезали глотку в его же притоне неподалеку от вонючей Яузы. Там же ударом ножа убит и местный смотритель притона. Та шелупонь, что осталась без вожаков в Великом Новгороде и в Москве, дезорганизована и помешать великим планам не отважится.

Махнув очередную порцию самогона, Лоскутов сделался серьезным.

– И все-таки местечко для бивака от греха подальше надо бы сменить.

Анатолий поддержал идею:

– Это правильно. От греха… покуда гости из местных не наведались.

– Мы пока следили за людьми Сильвестра, отыскали ладную полянку на берегу в паре верст отсюда, – он махнул рукой на северо-восток.

– Дело говоришь, – согласился Колька Суриков. – Там поспокойнее будет.

Лоскут поглядел на Кольку и сказал:

– А ты, Конь, мылься в дорогу. Разобьем в другом месте лагерь, и двигай в путь. Пан останется доволен уловом – целую сумку марафета повезешь.

– Как скажешь. Чего на словах передать?

– Передай, пусть еще двоих подошлет для охраны. С собой их прихватишь. Одного Луки, – кивнул он на Лазаря Прокоповича, – маловато.

Все роли в деле были заранее распределены. Двадцатилетний Лука охраняет бивак и занимается хозяйством; у него это справно получается. Конь переправляет поездом в столицу добычу. Лоскут старший, он ежедневно отвозит на лодке к затонувшему самолету Анатолия. Ну а тот достает из чрева грузовой кабины драгоценный препарат с надписью под слоем парафина «Pharma Fausto-Rindon».

Отобедав, все дружно отправились искать место под новый лагерь. Анатолий с Лукой погрузились в лодку и поплыли на ней вдоль берега на северо-восток. Лоскут с Конем покидали вещички в оставшуюся от Сильвестра «эмку». Конь пошел впереди, отыскивая приемлемую дорогу меж деревьев и кустарника, Лоскут матерился сквозь зубы и ворочал рулем на шоферском месте. Он сильно сомневался, нужна ли им вообще эта «эмка». Автомобиль в провинции – вещь редкая, приметная. Появляться на нем в Великом Новгороде и на местных трассах опасно – могут узнать, и тогда жди неприятностей. А с другой стороны, Лоскут совершенно не представлял, как без машины добираться от берега озера до новгородского железнодорожного вокзала. Смотаться пешочком за продуктами в Грязные Харчевни, которые находились в пяти километрах, – легкая разминка. А вот сорок верст до Великого Новгорода – это уже проблема. И тут пешочком не разбежишься. «В общем, разок-другой рискнуть и смотаться в город на машине можно, – решил Лоскутов, объезжая огромный куст жимолости. – А потом постараемся от нее избавиться. Лучше выпросить у Пана бабки и разжиться здесь мотоциклетом».

Отыскав поляну, начали разбивать лагерь: припрятали в прибрежных зарослях лодку, возвели шалаш, определились с отхожим местом, запаслись сушняком для костра.

Потом Фима Лоскутов повез Коня в город – аккурат к отходу московского поезда. Лука, вооруженный пистолетом и трофейной двустволкой, приступил к охране. Это было скучнейшим делом; он болтал с Анатолием, всячески пытаясь удержать его возле себя. Но тот, несмотря на молодость, был тертым калачом.

– Я сегодня свое отпахал, а твой черед еще не закончился, – посмеиваясь, он залез в построенный из свежих веток шалаш.

Такой тишины, как в этом лесу на берегу Ильменя, он не слыхивал никогда. Прожив всю жизнь в Москве с коротким перерывом на эвакуацию, он привык к городскому шуму, к суете, к быстро текущему времени. А тут порой казалось, что часовые стрелки ползут гораздо медленнее, а число на листке календаря никогда не меняется.

Спать не хотелось. Запрокинув руки за голову, Анатолий глядел на переплетавшиеся ветви под сводами шалаша и вспоминал свою жизнь. Вспоминал детство, отца и старшего брата, которые никогда не воевали на фронтах Великой Отечественной и погибли вовсе не так, как он описал Шатуну и Хряпе.

Папаша Матвей Федорович был знатным вором, полжизни чалился по лагерям, где напрочь подорвал здоровье. Московский криминал, отдавая дань его заслугам и авторитету, в последние годы доверил ему хранение общака. Во время очередной облавы в далеком 1935-м Матвей забаррикадировался на чердаке своего дома, где хранил немалые общие бабки, и отстреливался от «мусоров» до последнего патрона. Поговаривали, что пустил в расход около десятка легавых, но и сам получил несколько смертельных ранений и спустя два часа скончался в больничке.

Брат Андрон был старше Анатолия на десять лет. После случившейся трагедии он сделал окончательный выбор и пошел по стопам отца. Во время второй ходки в лагере под Куйбышевом Андрон сговорился с тремя корешами о побеге и был убит сидевшим на вышке вертухаем.

В тот черный день, когда семья узнала подробности смерти Андрона, младший брат поклялся в том, что никогда не будет жить по законам проклятого большевистского государства. Никогда не пойдет работать, никогда не станет покорным и трусливым гражданином, бледнеющим от стука поздней ночью в дверь. Двумя хлипкими мостками, связывающими юного жигана с социальным обществом, оставались школа и страстное увлечение плаванием. Школа была нужна, так как в столице быстро развивавшейся страны без образования было туго. Ну а плавание и прыжки в воду он просто почитал как любимое хобби, потому и хаживал на водную станцию «Динамо». Это была отдушина в его рисковой и неспокойной жизни. Днем эта жизнь ничем не отличалась от жизни одноклассников и соседских пацанов. Он сидел на занятиях в школе, отвечал на вопросы учителей, собирал металлолом и макулатуру, гонял мяч на стадионе или занимался спортом. А по ночам – разок-другой в неделю – уходил с корешами из банды Германа Воропаева на серьезные дела. И там воровал, избивал, грабил, а порой даже убивал.

Вспоминая прошлое и размышляя о будущем, Анатолий и не заметил, как уснул. Отогнал сон и заставил открыть глаза звук урчащего автомобильного мотора.

Заскучавший Лука тоже заслышал крадущуюся через лес машину, вскочил и радостно побежал навстречу, приветствуя вернувшегося Фиму Лоскутова. Грязно-серая «эмка» остановилась в десяти шагах от шалаша. Переговариваясь, оба принялись выгружать продукты и самогон, купленные на базаре южного новгородского пригорода.

Глава двадцатая

Москва, Петровка, 38

23–24 августа 1945 года

Утратив возможность захватить живым Лёву Северного, оперативники были вынуждены снова околачиваться на Ленинградском вокзале в ожидании неуловимого курьера по кличке Авиатор. На двух ближайших к Москве станциях Октябрьской железной дороги – Ховрино и Поварово – по совету Егорова дежурили оперативники из подмосковных районных отделов милиции. Их снабдили фотографиями рисованных портретов Бориса Гулько и инструкциями на случай встречи с данным субъектом.

– Эх, кабы раздобыть хоть одну зацепку из Великого Новгорода, – сокрушался Старцев, постукивая тростью по плиточному полу вокзала. – Столько вопросов – и ни одного ответа! Как и в каком количестве туда попал этот проклятый препарат? Где и у кого он хранится?..

– В районе озера Ильмень шли жестокие бои, – напомнил Егоров.

– Да, вплоть до освобождения Великого Новгорода в январе сорок четвертого.

– Следовательно, запасы немецкого препарата могли остаться где угодно. В каком-нибудь полевом госпитале, в засыпанной взрывом землянке или в брошенном санитарном автомобиле.

– С этим не поспоришь. Вариантов в достатке…

Старцев с Егоровым курсировали внутри вокзала. Старцев с тростью в одной руке и купленным в буфете пирожком – в другой. Егоров держал свернутую трубочкой сегодняшнюю газету. Васильков с Горшеней прохаживались снаружи по Комсомольской площади. Чтобы не мозолить гражданам глаза и не вызывать у них интереса, через час пары менялись.

Оперативники приехали на вокзал в четверг 23 августа за два часа до прибытия поезда из Великого Новгорода. Они проторчали здесь полдня, встретив этот поезд и проводив другой, отправлявшийся в Ленинград. И за это время не повстречали ни одного человека, хотя бы отдаленно напоминавшего длинноногого, нескладного «стрекулиста» по кличке Авиатор. Впору было отчаяться.

Документы, инструкции, наставления и прочие официальные бумаги никогда не были Костиной стихией. Он ненавидел их, а начальство, зная об этом, будто специально подыскивало ему работенку там, где побольше толстых фолиантов или повыше стеллажи для пыльных картонных папок.

– Средство Acidophilus Zima в гранулах. Нормализует процессы кишечного пищеварения, обезвреживает метаболиты. Это не то. Дальше… Сыворотка против столбняка Tetanus Serum. Не то. Противомикробный препарат Arctuvan. Опять не то… – бубнил под нос Костя Ким, листая немецкий медицинский справочник с вклеенными страницами перевода на русский язык.

Он сидел в архиве образованной всего год назад Академии медицинских наук СССР. Руководство академии пошло навстречу сотрудникам МУРа и позволило поработать с редким справочным материалом. Более того, капитан Бойко прибыл сюда не с пустыми руками. Он захватил результаты только проведенных исследований лаборатории МУРа, в которых были прописаны все компоненты неизвестного немецкого препарата. Наркотический препарат принадлежал к группе морфиновых болеутоляющих средств и был синтезирован на основе героина, эвкодала и амфетаминов.

– Это, молодые люди, должно быть очень мощное средство обезболивающего характера, – ознакомившись с выводами экспертов, заключил консультировавший сыщиков профессор.

– Как вы считаете, в войска вермахта его поставляли для медицинских целей? – поинтересовался Бойко.

– Безусловно. Скорее всего, он использовался для помощи тяжело раненным, безнадежно больным и во время затяжных хирургических операций.

– А что можете сказать о дозировке?

– Дозировка, молодой человек, понятие сложное и субъективное. Ее точное определение – задача почти невыполнимая, поскольку действие любого наркотика на организм всегда индивидуально, – ответил профессор. – Дозировка зависит от возраста, массы тела, состояния здоровья. Если же говорить обобщенно, то инъекция небольшой дозы снизит реактивность центров боли и сработает как противошоковое средство при множественных травмах; раненый боец на некоторое время забудется спокойным сном, отдохнет. Увеличив дозу, вы получите заторможенную реакцию, расслабление мышц, сонливость, галлюцинации, эйфорию – все то, ради чего наркозависимые люди используют наркотические препараты. Большая доза вызывает сильный снотворный эффект и полностью отключает сознание. И, наконец, передозировка препарата в девяти из десяти случаев повлечет за собой смерть…

Почесав непослушные вихры на затылке, лейтенант Ким продолжил мучительный поиск проклятого наркотика в атласе под названием «Медицинские препараты, лекарства и санитарное оснащение вермахта». Интересовали любые упоминания как препарата, так и компании-изготовителя.

– Антисептическое средство Hexamethylentetramin. Применяется при инфекционных процессах… Не то. Дезинфицирующее средство Clorina. Не то. Средство против венерических болезней Korpershutz. Дрянь какая-то. Но вещь необходимая. Обезболивающее средство Levurinetten. Применяется при головной боли и общей телесной боли. Уже ближе, но все равно не то…

Проще всего в архиве академии оказалось найти материал о перветине – производной от метамфетамина. Это был сильнейший стимулирующий препарат на основе наркотических веществ, массово поставлявшийся в войска Германии. Благодаря ему у солдат и офицеров вермахта обострялись чувства, появлялся прилив сил, бодрости, уверенности в себе; солдаты ясно и рассудительно мыслили даже после двух суток отсутствия сна и отдыха. Распространял и внедрял перветин в военной сфере Отто Ранке – директор Берлинского института общей и военной физиологии.

– Средство Taleudron. Применяется при дизентерии, колитах, гастроэнтеритах… Господи, язык и голову сломаешь! – теряя терпение, воскликнул Костя Ким. – Не то. Все не то! Средство Romigal. Применяется при снижении температуры, воспалениях, для предупреждения инфарктов, инсультов. Не то. Обезболивающее средство в ампулах Eukoda. Рядом, но опять не то. Упаковка ампул с морфием. 10 штук. Совсем горячо…

В пятницу 24 августа распорядок дня у оперативников повторился с точностью до получаса. Ровно на столько раньше прибывал на Ленинградский вокзал пассажирский поезд из Великого Новгорода.

К прибытию состава пары расположились по-другому: Васильков с Горшеней дежурили у входа в вокзал с перронов, а Старцев с Егоровым торчали в буфете. В томительном ожидании медленно текли минуты.

– Ты замечал, что буфетчицы всех вокзалов одинаково ненавидят голодных пассажиров? – спросил Егоров, наблюдая за крутобокой буфетчицей в накрахмаленном халате.

– Факт, – лениво откликнулся Старцев. – И, по-моему, он касается не только вокзальных буфетов. Ненависть и грубость – девиз общепита.

– Не соглашусь. В ресторанах по-другому.

– Рестораны – особняком. Там степень ненависти регулируется размером чаевых.

Покуда к перрону не подошел поезд, смотреть по сторонам не было смысла. У касс опять собрались два десятка человек, столько же отирались в буфете и под вывесками почты с телеграфом, у высоких дверей входа прогуливались патрульные милиционеры. Само же длинное здание вокзала из-за пугающей пустоты казалось заброшенным. Только несколько воробьев, каким-то чудом проникших внутрь огромного пространства, чирикали и летали под сводами крыши от одного окна к другому.

Наконец равнодушный женский голос скороговоркой объявил о прибытии пассажирского поезда из Великого Новгорода. Снаружи донесся протяжный паровозный гудок. И тотчас с улицы через вокзал потянулись встречающие.

Егоров спешно допивал чай. Старцев доедал пирожок с капустой, купленный после сказанной с выражением фразы «Голодному Федоту и пустые щи в охоту».

Через несколько минут опустевшее здание внезапно наполнилось скрипом дверей, топотом, шарканьем обуви о ступени, голосами, детскими криками.

Первых прибывших в Москву пассажиров оперативники встретили спокойно – их было немного, и каждого взгляды милиционеров успевали ощупать сверху донизу. Потом поток набрал силу, и пришлось покинуть буфетный столик.

Авиатора Старцев с Егоровым углядели в толпе одновременно. Его скорое появление стало большим сюрпризом, несмотря на то, что было ожидаемо и желанно. Не заметить Гулько было сложно. На этот раз он не маскировался, как в прошлый приезд, а пер напропалую. И не просто пер, а летел, будто за ним кто-то гнался от самого Новгорода.

– Он заметил наших! – догадался Егоров.

И верно – метрах в пятнадцати позади Авиатора таким же быстрым темпом топали Васильков с Горшеней.

– Давай, Вася, догоняй! – не поспевая за товарищем из-за проклятой ноги, скомандовал Старцев. – Его надо перехватить!

Покуда шли наперерез и сближались, не переставали удивляться странному виду и необычному поведению курьера. Судя по прошлым встречам, он был хитер и осторожен, а сегодня вдруг появился на вокзале без плаща, без головного убора и весь растрепанный. К выходу на Комсомольскую площадь он не семенил на полусогнутых ногах, а торопливо топал широкими аршинными шагами. В левой руке он держал пиджак, а в правой вместо чемоданчика мотался выцветший солдатский вещмешок. Эта была единственная вещица, роднившая его с толпой, потому как в послевоенное время с вещмешками ездили по делам многие мужчины любых возрастов. Все остальные параметры: рост, худоба, нервозность и торопливость – выдавали Авиатора с головой.

Быстро приближаясь к выходу, он беспрестанно озирался по сторонам и словно не видел шедшего наперерез Егорова. «Нагоним, никуда не денется!» – был абсолютно уверен в своих силах Василий. Его правая рука уже нырнула под полу пиджака и нащупала рукоятку торчащего за поясом пистолета. Он очень надеялся на то, что в здании вокзала палить не придется, но кто знает, сколь решительно настроен Борис Гулько?..

Внезапно слева – на десяток шагов ближе к выходу – случилась заминка. Кто-то кого-то толкнул, тот упал; идущие следом налетели на упавшего… Крики, ругань, свара.

Поток замедлил движение, уплотнился. Оперативники лавировали меж людей, пробираясь к мелькавшей голове Авиатора. Казалось, будто он рядом, протяни руку – и достанешь. А добраться до него сразу не получалось.

И вдруг в толпе нервно и коротко вскрикнул мужчина, а следом воплем ужаса отозвалась женщина.

– Уби-или!! – наполнился вокзал ее драматическим сопрано. – Мужчину уби-или!..

Авиатор исчез из поля зрения. Предчувствуя недоброе, Егоров растолкал столпившихся людей и увидел его… корчившимся на полу.

Упав перед курьером на колени, он перевернул его на бок. Рубашка на спине мужчины быстро окрашивалась в темно-красный свет.

– Расступитесь! Уголовный розыск! Дайте дорогу! – слышались со всех сторон голоса Старцева, Василькова, Горшени.

Авиатор мычал, беспокойно метался на каменном полу и вскоре потерял сознание.

Через десять минут к главному входу в Ленинградский вокзал подрулила карета «Скорой помощи». Носилки с бесчувственным Борисом Гулько загрузили в машину. Включив сирену, она понеслась в больницу НКВД.

Пятница 24 августа выдалась напряженной. Ближе к вечеру уставший и измотанный нервными сюрпризами Старцев тяжело поднялся по чугунной лестнице в управлении на второй этаж. По приказу комиссара Урусова он обязан был дважды в сутки докладывать о ходе оперативного расследования. С семи до восьми вечера наступало время второго доклада.

– Да, Иван, комиссар на месте, – улыбнулся добродушный и довольно бестолковый капитан Коростелев. – Проходи…

Разговаривая с кем-то по телефону, Урусов знаком пригласил Старцева присесть. Тот скромно устроился напротив большого стола начальника и принялся терпеливо ждать…

– Извини, Иван Харитонович, – комиссар положил трубку и закурил. – Выкладывай, как идет расследование.

Старший оперативно-розыскной группы намеренно начал доклад с провальной новости о неожиданном нападении на курьера на Ленинградском вокзале. Это было золотое правило в общении с начальством: начать с негативной информации, а закончить непременно позитивной. Бытовало мнение, будто после такого расклада начальство становилось добрее.

– …Два ножевых ранения в спину. Повреждено левое легкое, правая почка. Сердце не задето, но состояние тяжелое. В данный момент проводится хирургическая операция, – отрапортовал Старцев.

– Как же так, Иван Харитонович? – вскинул брови комиссар. – Вы вчетвером находились рядом и не заметили, кто его пырнул?

– Нет, к сожалению.

– Неужели с поезда шло так много народу?

– Так точно. На вокзале в тот момент было столпотворение. Да еще пособники нападавших специально устроили впереди завал, чтоб отвлечь внимание.

– Выходит, в устранении Гулько было задействовано несколько человек?

– Так точно. Мы когда разобрались, что к чему, сразу дали команду патрульным перекрыть выход из вокзала, но было уже поздно.

– Жаль. Очень жаль, – постукивая пальцем по папиросной коробке, проговорил Урусов. Лицо его сделалось мрачным, на лбу и у глаз образовались морщины. – Курьер мог бы рассказать много интересного. А теперь все зависит от врачей…

Потом он с минуту монотонно отчитывал Старцева за провал на вокзале. Слова комиссара больно били по самолюбию Ивана Харитоновича, подобно облезлому березовому венику, хлещущему по голому, распаренному в бане телу. И когда он, задумавшись, прервал свою речь, Старцев поспешил вынуть из рукава главную козырную карту:

– Мы тут сами, Александр Михайлович, разжились кое-какой информацией.

– Сами? Ну, так докладывайте – чего ж вы тянете?!

– При работе с архивными документами группой капитана Бойко выяснено, каким образом на территорию нашей страны попал немецкий наркотический препарат.

– Так-так! Это интересно, – вмиг оживился комиссар. От морщин не осталось и следа.

– Обезболивающее средство на основе сильнейшего наркотика было разработано и изготовлялось фармакологической компанией «Pharma Fausto-Rindon». Поставки в вермахт осуществлялись напрямую из Берлина. В феврале тысяча девятьсот сорок третьего года для поддержки шестнадцатой армии группы армий «Север» с берлинского аэродрома «Гатов» вылетели два транспортных самолета. Оба везли продукты, боеприпасы, почту, награды и медикаменты, среди которых был и наркотический препарат. По данным разведки Северо-Западного фронта, один из самолетов совершил неудачную посадку на тонкий лед озера Ильмень и затонул.

– Хочешь сказать, что криминальные элементы прознали о затонувшем самолете и… – комиссар выжидающе глядел на подчиненного.

– Так точно, Александр Михайлович. Глубина озера небольшая, и некая группа, включающая в себя одного или нескольких пловцов, таскает со дна пропитанные парафином упаковки с ампулами.

Размышляя, Урусов машинально потянулся за папиросами.

– Озеро Ильмень… Наслышан я о нем. В его окрестностях погиб мой старый товарищ. Очень упорные и жестокие там шли сражения. – Лицо его на секунду исчезло в клубах дыма. Развеяв их взмахами ладони, он сказал: – Давай поступим так, Иван Харитонович. Бери свою группу, десяток сотрудников из оперативного отряда и поезжай в Великий Новгород. Я свяжусь с начальником тамошнего угрозыска и попрошу оказать вам максимальную помощь в ликвидации банды.

– Понял вас, товарищ комиссар. – Старцев поднялся. – Разрешите исполнять?

– Действуйте.

Опираясь на трость, Иван дошел до двери и взялся за ручку.

– Забыл спросить, – остановил его голос Урусова.

– Да.

– А что же случилось со вторым транспортным самолетом? По нему в архивах что-нибудь имеется?

– К сожалению, товарищ комиссар, в донесении разведчиков Северо-Западного фронта о нем не сказано ни слова, – ответил Старцев. – Обломков и следов крушения не обнаружено. Поэтому можем предположить, что он долетел до цели и произвел посадку на обустроенном немцами временном аэродроме.

Глава двадцать первая

Новгородская область, озеро Ильмень

26 августа 1945 года

Житье в лесу на берегу живописного озера Анатолию понравилось. Нырять в холодную воду приходилось на протяжении одного часа в день, остальное время было сродни распорядку дня подмосковного пионерлагеря: отличное питание, долгие вечерние посиделки у костра и полноценный здоровый сон. Разве что не было торжественных построений и никто не заставлял маршировать под барабанный бой и фальшивые стоны медных горнов. В общем, как говаривал покойный Степан: сыт, пьян и нос в табаке.

Лазарь Прокопович в основном шастал с ружьишком вокруг бивака, охраняя территорию от незваных гостей. Фима Лоскутов готовил на костре вкусную жрачку и попивал самогон, запасы которого быстро уменьшались. Анатолий читал старые газеты, учился рыбачить с лодки или спал в шалаше.

В воскресенье 26 августа на небе появились облака, с утра было так прохладно, что спящие в шалаше Лоскут и Анатолий укрылись всеми имевшимися у них вещами и тряпками. Потому к самолету решили плыть попозже в надежде на то, что к обеду потеплеет.

Перед отправкой Лоскутов приказал Луке приготовить чаю. Тот принялся распаливать костерок и за работой вдруг завел странный разговор:

– Фима, Конь ведь уже в Москве, верно?

– Позавчера уж должен был доехать, – подивился тот вопросу, докуривая папироску.

– Значит, первую партию Пану он доставил?

– Доставил, если по дороге ничего не стряслось. А к чему ты об этом?

– Да к тому, что при путевом раскладе сегодня подмога прибудет.

Старший усмехнулся.

– Сторожить, что ли, устал, Лазарь?

– Нет, работа у меня не пыльная. Но всем будет поспокойнее, когда народу в лагере прибавится. Правильно я рассуждаю?..

Лоскутов и сам, живя на берегу, ощущал тревогу, беспокойство. Особенно они одолевали по ночам, когда у горящего костерка оставался дежурить один Прокопович. Лазарь был не робкого десятка, умел постоять за себя и за корешей, да и к сторожевым обязанностям относился справно. Однако вряд ли он сумеет справиться с внезапным нападением остатков банды убитого новгородского вора. Ведь, потеряв своего главаря, его кореша наверняка рыскали по берегам большого озера в поисках тех, кто угомонил главаря и посягнул на их интересы и территорию.

– Прибудет подмога, – успокоил Лазаря Лоскутов. – Вернемся с добычей, пообедаем, и поеду на вокзал встречать…

День выдался прохладный с порывистым ветром. В этих краях – на несколько сотен верст севернее Москвы – уже все говорило о скором приходе осени. Особенно ее холодное дыхание ощущалось ранним утром.

Новгородцев и жителей близлежащих деревенек, вышедших на лодках порыбачить, было мало. Оказавшись на западном берегу Ильменя, Васильков поднял бинокль и насчитал всего четыре качавшихся на волнах суденышка. Может быть, у восточного берега тоже качались рыбацкие лодки, но рассмотреть их не позволял даже мощный бинокль. Слишком далеко.

Александр возглавил сборную группу: Ким, Горшеня и шестеро бойцов из «муровского» оперативного отряда. Вторая группа, также высадившаяся на западном берегу, состояла из местных оперативников и милиционеров. Толком познакомиться с ними майор не успел – попросту не хватило времени.

В архивном донесении разведчиков Северо-Западного фронта говорилось, что немецкий транспортный самолет совершил посадку на лед вблизи западного берега озера Ильмень. Исходя из этой информации, обе группы прибыли на автомобилях в район деревни Грязные Харчевни. Затем прошли пешком по лесной грунтовке пять километров, разделявших Харчевни и озеро. На берегу перекурили и разошлись в разных направлениях – группа Василькова отправилась на северо-восток, местные оперативники – на юг.

Перед поиском Васильков выдвинулся шагов на двадцать вперед. Во-первых, обрамлявший озеро лес был довольно густой, с неважной видимостью. Во-вторых, приходилось учитывать тот факт, что позади шли не бойцы дивизионной разведки, а сотрудники МУРа. Их профессионализм и отточенные навыки лежали в несколько иной плоскости.

Солнечные лучи иногда пробивались сквозь тонкую облачность, и сумрачность в лесу сменялась яркой игривой мозаикой. А вот порывистый ветер не унимался, и бывшему разведчику приходилось часто останавливаться, чтоб прислушаться к звукам леса. Порой казалось, будто впереди потрескивает костерок, а иной раз чудилось, будто сбоку доносятся чьи-то голоса.

Капитан Коновалов, прибывший из Москвы с группой оперативного отряда, был в ней старшим, он успел повоевать на Кавказе в составе одной из стрелковых дивизий НКВД. Капитан был понятлив, молчалив и сосредоточен, когда Александр объяснял задачу и способы ее выполнения. Сейчас он передвигался в двадцати шагах от него и следил за каждым движением майора.

Васильков привычно обозревал вокруг себя все видимое пространство, а также не забывал глядеть под ноги, чтоб, не дай бог, не наступить на сухую ветку. Среди бойцов оперативного отряда в основном были молодые люди.

– Фронтовики помимо тебя есть? – сразу после знакомства поинтересовался Васильков.

– А как же! Ибрагимов и Грушко, – ответил капитан.

– Отлично. Одного поставь замыкающим, и пусть присматривает за тылами. Другого – в центр.

Майор был памятлив и потому соблюдал предельную осторожность. Однажды группа его разведчиков пробиралась по таким же дебрям и напоролась на засаду. Тогда отделение хорошо обученной немецкой разведки ударило не в лоб и не сбоку. Затаившись и выждав, немцы хладнокровно расстреляли в спину почти всех. Да, немецкая разведка состояла из профессионалов и воевала не хуже нашей. После войны об этом не принято было вспоминать – мы же победили, так зачем нам неудобная правда? Многие подразделения вермахта воевали очень хорошо. Не специально обученные диверсанты из полка «Бранденбург», а простые бойцы немецкой дивизионной разведки до мая 45-го показывали, что тоже не лыком шиты.

– Слушай, Александр Иванович, мой Грушко – это ж просто героический парень! Смельчак, сорвиголова! Его вперед надо ставить, – настаивал капитан.

Майор осадил его:

– Мне впереди нужны не герои, а внимание, чуткие уши и зоркие глаза. К тому же я сам из разведки и вот что тебе скажу: сорвиголовы у нас жили максимум две недели. Либо погибали, либо гнали мы их из разведки…

И все же случались редкие исключения, упоминать о которых в разговоре с капитаном Коноваловым Васильков не стал. Одним из таких исключений был сержант Ерофей Аникин.

Внешне Ерофей мало чем отличался от других бойцов разведроты. Зимой народ носил маскхалаты и был на одно лицо. В осеннюю или весеннюю распутицу история повторялась, потому что бойцы щеголяли в серо-зеленых ватниках. Только летом Ерофей преображался, надевая любимый черный бушлат поверх столь же любимой тельняшки. И только летом он становился узнаваем издалека. Сложно было сказать, чем он больше гордился – тем, что попал в разведку, или тем, что до тяжелого ранения служил во флоте. В роте все звали его Боцманом – в разведке, почитай, каждый имел прозвище. Не для конспирации, конечно, а скорее по привычке.

Случилось как-то разведчикам обложить дзот. Перед дивизией стояла задача захватить несколько высоток и выйти на обозначенный рубеж, а разведке выдали приказ взять между делом «языка». И вот лежат разведчики в неглубокой ложбинке, ждут, когда закончится артподготовка, чтоб подобраться к дзоту. Вдруг слышат, кто-то сопит, тяжело дышит. Насторожились. Вдруг из кустов шепот:

– Мужики, помогите! Одному не справиться…

Оказывается, Ерофей сползал метров за триста к другому немецкому блиндажу, двинул часового автоматом по голове и притащил его волоком по снегу.

От Василькова ему тогда здорово влетело. Остальные бойцы-разведчики посмеялись, но тоже спросили:

– Чего дурью маешься, Ерофей?

Тот с кислой миной пояснил:

– Скучно толпой в разведку ходить. Тоска зеленая! Лежишь-лежишь, аж зевнуть охота…

Таков был характер у Ерофея Аникина – загадочный и непредсказуемый. Мало кто из разведчиков его понимал, потому и держался он обособленно, не заводил ни с кем настоящей дружбы. К тому же предпочитал молчать и пребывать в одиночестве. Большой беды в том не было – болтунов и излишне шумных людей в разведке не жаловали. Однако главный недостаток Ерофея со временем давал о себе знать все сильнее и сильнее. Следуя сумасбродной идее или сиюминутному влечению, он совершенно забывал об опасности и не видел возможных последствий своих выходок для сослуживцев.

В Польше он получил второе тяжелое ранение – осколком так рассекло ногу, что переломило кость. Васильков выбил грузовую машину и сам повез его в госпиталь.

Ерофей лежал в кузове, накрытый плащ-палаткой, смотрел в небо и молчал. Васильков сидел рядом, привалившись спиной к передку и наслаждаясь теплым солнцем, тишиной вокруг, запахами влажного весеннего леса.

Вдруг Ерофей посмотрел на Василькова и кисло улыбнулся.

– Полегче теперь нашим ребятам будет. Тяготил я их.

– Что за глупости? – возразил ротный. – С чего ты взял?

Вздохнув, он снова устремил взгляд в высокое синее небо.

– Неуклюжий я какой-то. Меня и мамаша прозвала непутевым. Всю жизнь я такой нескладный: за что ни возьмусь – все не так выходит. А ребята у нас в роте хорошие. Я ведь по-честному хотел, чтобы все было как лучше. И ни черта не получается…

Положение береговых ориентиров, по которым определялось место лежавшего на дне самолета, Анатолий запомнил железно. После убийства Сильвестра лодка трижды отплывала далеко от берега, и ему удавалось удачно привести ее к самолету. 26 августа Анатолию предстояло поработать лоцманом в четвертый раз.

Дождавшись приемлемой для погружения в воду температуры воздуха, Лоскутов и молодой пловец уселись в лодку, прихватив пустую торбу, финку, бинокль, фляжку самогона. Поправив торчавший за поясом пистолет, Лоскутов взялся за весла. Лука столкнул рыбацкую посудину с береговой отмели и, глядя вслед, осенил товарищей крестом… «Час туда, час на месте и час обратно», – прикинул он запас времени для приготовления сытного обеда. И поплелся в лес запасаться хворостом.

Самый возрастной член выездной команды банды Воропаева между тем работал веслами и четко выполнял команды молодого лоцмана и ныряльщика в одном лице. Путешествие к месту затопления немецкого самолета длилось около часа.

– Вроде прибыли, – опустив бинокль, сказал Анатолий.

– Как скажешь. – Лоскутов оставил в покое весла и поочередно бросил за борт якоря. Отхлебнув из фляжки, не забыл и про напарника: – Будешь?

– Нет, лучше после.

– Ну, с богом.

Температура воды была той же, что и день или два назад. Однако лезть в нее не хотелось из-за неприятного холодного ветра. В озерной воде будет не жарко, а после купания и подавно захочется поближе к костерку.

Пловец с тоской поглядел в небо, по которому быстро проплывала тонкая пелена облаков. Солнце пробивалось сквозь нее, но теряло тепло и становилось тусклым, бесполезным.

– Ладно… как говаривал один покойник: раньше начнем – раньше закончим, – повторил Анатолий слова Сильвестра и скинул рубаху.

Зачерпнув в ладони озерную воду, он ополоснул лицо и без раздумий прыгнул в воду.

Минут через сорок блужданий по прибрежному лесу Васильков внезапно остановился и вскинул руку. Капитан Коновалов мигом продублировал команду, бойцы группы замерли.

Незадолго до этого Сашка заметил между деревьями свежий след протектора. «Легковой автомобиль, – опустившись на корточки, определил он. – И это очень странно. Местные рыбаки – народ небогатый; на легковушках на рыбалку не ездят по той простой причине, что легковушек у них нет. И потом… какого хрена плутать меж деревьев по бездорожью, когда метрах в пятиста есть нормальный проселок от трассы до самого берега?..»

Поднявшись и подав знак капитану, он двинулся дальше по следам автомобиля.

По иронии судьбы, Сашка вновь оказался в родной и любимой им стихии. Несколько военных лет он командовал дивизионной разведкой. Не счесть, сколько дней провел на нейтральной полосе, срисовывая немецкие позиции, сколько раз хаживал за линию фронта за «языками» и разведданными. В лесу в любое время года, днем или ночью он чувствовал себя хозяином. Прекрасно маскировался и ориентировался, умел бесшумно передвигаться, по любому звуку безошибочно определял, откуда он исходит, замечал врага через частокол деревьев и густой кустарник.

Душа возрадовалась еще на околице Грязных Харчевен, где оперативники и милиционеры покинули автотранспорт и пешком направились в сторону леса. Эту необъяснимую странность в себе Александр подмечал с детства (потому, видать, и подался после школы в геологи) – будучи коренным москвичом, почему-то любил глубинку. Села, деревеньки, забытые богом местечки в пять-семь дворов, где нет почты, связи и медпункта; где понос лечат черемухой, а простуду – русской баней; где живут по законам, продиктованным суровой природной средой. В таких местечках в полной гармонии с окружающим миром обитала немалая часть советского народа. И уж точно не самая худшая его часть.

Пропетляв по автомобильным следам около сотни метров, Васильков опять остановился, прислушался… И знаком подозвал капитана Коновалова.

– Нутром чую: впереди что-то неладное, – тихо пояснил майор.

Не уловив лишних звуков, тот попытался что-нибудь разглядеть сквозь сплошную зелено-коричневую стену леса и даже приподнялся на цыпочки.

Тщетно.

– Позови людей. Можете передохнуть, оправиться, выпить воды. Но не курить и не болтать! Я вернусь через четверть часа, – распорядился Васильков и, мягко ступая по прошлогодней листве, отправился дальше.

Не пройдя и сотни шагов, он заметил в разрывах меж деревьев рябившую солнцем поверхность озера и блеснувшее заднее стекло автомобиля. Старенькая «эмка» была небрежно замаскирована срезанными ветками с подсыхавшей листвой.

Чуть ниже по пологому склону и ближе к берегу темнел большой шалаш. Перед ним горел костерок, над которым висел закопченный котелок. Возле костерка копошился парень в тельняшке и бесформенных брезентовых штанах. Орудуя топориком, он колол дровишки. На куче заготовленного хвороста майор приметил охотничье ружье, а из-за пояса «морячка» торчала изогнутая рукоять револьвера. Это насторожило и навело на мысль, что бивак разбит не простыми рыбачками. Ружьишко – вещь в диких местах полезная, особливо если в них приходится ночевать. А вот револьвер… Откуда он у молодого человека и для чего?..

Немного продвинувшись вперед, Васильков осмотрел участок берега, прилегавший к биваку. Берег был пуст, а небольшая заводь показалась вполне пригодной для стоянки рыбацкой лодки.

Вернувшись к группе, майор обрисовал капитану картину:

– Замаскированная ветвями «эмка», револьвер, ушедшая из заводи рыбацкая лодка…

– Да, все это очень странно и подозрительно, – согласился Коновалов.

– Надо окружить бивак и взять рыбачка, – заключил майор. – А там уж разберемся – причастен он к подъему со дна препарата или нет…

И все-таки тонкая облачность, закрывавшая путь прямому солнечному свету, здорово мешала. Там выше, на поверхности, или на берегу разница между ярким солнечным деньком и пасмурной погодой не ощущалась: так же светло, так же спокойно. А на глубине шести-семи метров в мутноватой озерной воде из-за этой разницы уже становилось темно. Нырнув первый раз, Анатолий, к своему удивлению, не обнаружил немецкого самолета. Пришлось подниматься на поверхность и после короткого отдыха продолжать поиски.

После второй неудачи раздосадованный пловец забрался в лодку, хлебнул из фляжки самогона и надолго вооружился биноклем.

– Ну, что? Куда грести, Толян? – нервничая и озираясь по сторонам, спросил Лоскутов.

– Не пойму… может, ориентиры освещаются по-другому… Давай метров на тридцать к северу, – поняв наконец свою ошибку, предложил Анатолий.

Лоскутов вытащил якоря, сел на весла, развернул лодку в нужном направлении и сделал несколько сильных взмахов.

– Здесь, – кивнул Анатолий. И следом за якорями прыгнул в воду.

И снова обжигающий холод, темнота на шести метрах. И раздражающая неуверенность – в какую сторону плыть, где начинать поиски?

Четырехмоторный транспортный самолет был сравним по размерам с огромным бараком или с парочкой товарных вагонов, но Анатолий наткнулся на него только с четвертой попытки, проплыв сначала три десятка метров на север, а после столько же на восток.

– Нашел! – появившись на поверхности, крикнул он. – Я нашел его, Фима!!!

Лоскутов подрулил вплотную к парню, снова заякорил судно, затем подал Анатолию свободный конец веревки, торбу и финку.

Успокоив дыхание, пловец снова ушел под воду.

Разделившись на тройки, оперативники обошли бивак с разных сторон и ровно в назначенную минуту одновременно появились из зарослей.

Ошалевший от неожиданности рыбак в тельняшке попятился и, запнувшись, сел на кучу хвороста. Его правая ладонь нашарила цевье старого охотничьего ружьишка.

Васильков выстрелил. Пуля щелкнула по отполированному прикладу, отбив от него несколько щепок.

Рыбачок испуганно отбросил ружье, но тут же опомнился и выхватил из-за пояса револьвер.

Сухо прозвучал второй выстрел. Незадачливый парнишка вычурно матюкнулся и схватился за пробитое запястье.

Не прошло и трех минут, как странный тип в тельняшке сидел со связанными руками на травянистом бугре и отвечал на вопросы Василькова. Кто таков? Откуда? Что делаешь на берегу? Где сообщники?..

Помимо спокойного и сдержанного сыщика рядом стоял капитан Коновалов. Этот громила с пятифунтовыми кулачищами недвусмысленно давал понять: будешь послушным мальчиком – поживешь, заартачишься – пожалеешь, что задержался на этом свете.

Некоторые из ответов рыбачка позволили Василькову сделать вывод, что он привел группу в нужное место. Посему трех бойцов из оперативного отряда он на всякий случай отправил патрулировать лес вблизи захваченного лагеря. Ким в это время проводил осмотр шалаша и автомобиля, а также потрошил обнаруженные личные вещи. Горшеня снимал на пленку фотоаппарата все, что могло представлять интерес для оперативного расследования.

Разматывая веревку, Анатолий опускался все ниже и ниже. Фюзеляж самолета скрывался внизу – за мутной и темной пучиной, но молодой человек точно знал: он там.

Гладкий округлый бок проступил из черноты как раз в тот момент, когда пальцы левой руки наткнулись на холодную твердь. «Вот он, родненький! – обрадовался Анатолий. – Теперь быстро отыскать вход…»

Он побывал внутри самолета больше десяти раз и неплохо представлял его форму с расположением крыльев, хвостового оперения, иллюминаторов и квадратного проема двери в грузовую кабину. При необходимости он мог бы найти вход и глубокой ночью – лишь бы лодка оказалась точно над самолетом.

Ладонь нащупала вход. Пригнув голову, Анатолий заплыл внутрь. И сразу же отметил разницу в освещенности. Теперь он погрузился в абсолютный мрак. Пришлось ориентироваться по памяти. Справа распухший до ужасных размеров труп и несколько пустых ящиков под потолком. Слева около пяти метров пустоты. А дальше за пустотой нагромождение ящиков и коробок, которые стережет скелет женщины в офицерской полусгнившей шинели.

Беспрестанно шаря вокруг себя руками, Анатолий добрался до нужного места. Кое-как он нащупал вскрытый ящик, из которого вытаскивал препарат в прошлый раз, и стал загружать упаковками торбу. Две, четыре, шесть, восемь…

Когда ящик опустел, кислород в легких еще оставался, и он собрался было поискать другой запечатанный ящик, но вдруг замер. Слух уловил далекое тарахтение. Что это? И откуда исходит звук? Вода – замечательный проводник любых звуков. Поэтому, находясь на глубине, определить направление на источник и дистанцию до него практически невозможно. Куда ни повороти голову – отовсюду звук.

«Пора заканчивать», – подумал Анатолий и поплыл к выходу. Ящик, мягкий разбухший труп, справа квадратный дверной проем, привязанная сбоку веревка. Ухватившись за нее, он начал подъем.

Тарахтящий звук исчез, и молодой человек забыл о нем, пока приближался к поверхности. Какой, к черту, звук, когда настроение стремительно улучшалось! Ему удалось отыскать самолет при плохой освещенности и в абсолютной темноте набрать полную торбу препарата. Это была дневная норма, а значит, сегодня больше ходок к самолету не предвидится. На берегу ждет жаркий костерок, горячая уха под самогон и отдых в уютном шалаше.

Анатолий всплыл точно под бортом лодки. Шумно выдохнув и с ходу набрав полную грудь свежего воздуха, он поглядел вверх. Обычно Лоскутов ждал его появления и сразу же тянул руку – подхватить торбу и помочь лечь животом на борт. Но в этот раз Лоскут почему-то стоял, глядя в сторону, и не реагировал на появление пловца.

– Фима, ты чего? – окликнул вора Анатолий. – Что случилось?

А тот вместо ответа почему-то стал медленно поднимать руки.

– …Под кем в Москве ходил?

– Под Паном.

– Кто таков? Давай подробнее.

– В банде Паном кличут. А зовут Германом, – вздыхая и поглядывая в сторону озера, проговорил Лазарь Прокопович.

– Фамилия у него есть?

– Кажись, Воропаев.

– Что значит «кажись»?

– Точно не знаю. Нешто у нас по фамилиям друг дружку кличут?

– В каком году рожден?

Лазарь пожал плечами:

– Лет сорок ему на вид…

Поначалу, когда один из бойцов перевязывал его пробитое запястье, он надеялся на дружков, на их помощь. Но когда заметил, как к маячившей на горизонте лодочке подрулили три посудины, сник. Правда, отвечать на вопросы все равно не торопился. Пришлось Коновалову схватить парня за тельник. «Иногда человек просто обязан получить в рыло!» – зарычал он и хорошенько встряхнул его. Дурь с упрямством моментально вылетели из башки Прокоповича. Он понял, что поблажек и долгих разговоров не будет. И заговорил.

– Сколько народу под вашим Воропаевым? – продолжал допрос Васильков.

– Десятка два с половиной.

– Все в Москве?

– Да. Один курьером мечется из Москвы до Новгорода.

– Кто? Имя, фамилия.

– Конь. Колька Суриков.

– Когда он должен вернуться?

– Кажись, сегодня…

Все ответы «рыбачка» Васильков фиксировал в блокноте. Эта беседа не являлась официальным допросом. «Под протокол» Прокоповичу предстояло отвечать позже – либо в угрозыске Великого Новгорода, либо в Москве. Вероятнее всего, и там, и там. Однако оперативники частенько использовали первые минуты после задержания для «задушевной беседы». Находясь на пике потрясения, преступник или соучастник преступления рассказывал много больше, чем позже в спокойной обстановке.

– Диктуй московские адреса, – распорядился Васильков.

– Какие адреса? – удивленно хлопнул ресницами Прокопович.

– Адрес «малины» и корешей своих. Всех, которых знаешь.

Почесав плечом небритую щеку, парень принялся вспоминать и лепетать названия московских улиц…

– Стреляй же! Какого хрена, Лоскут?! Стреляй!! – бесновался и подначивал Фиму Анатолий.

Он по-прежнему находился рядом с лодкой, держась за борт свободной рукой. А Лоскутов, словно загипнотизированный, стоял и глядел на приближавшиеся с разных сторон рыбацкие суденышки. Всего их было три. В каждом находились по нескольку вооруженных мужчин. С десяток стволов одновременно глядели на бандитов.

– Не вздумай дергаться или нашпигуем свинцом! – выкрикнул один.

– Не дури! Бросай оружие! – скомандовал другой.

Второго парня, бултыхавшегося в воде, эти суровые дядьки будто не замечали. Или не считали его опасным.

Лоскутов стоял с поднятыми руками; в правой он держал «ТТ».

«Как же так?! – недоумевал юный пловец. – Он же видел, что эти суки плывут к нему! Почему не просигналил об опасности?! Почему не поднял якоря?! И почему не стреляет?!»

– Чего ждешь, Лоскут?! – сорвался на крик Анатолий. – Стреляй!!

Но тот принял другое решение. Он подчинился грозной команде, бросил пистолет в воду и поднял руки еще выше.

– Сучара позорная! – сплюнул молодой человек и, отшвырнув торбу с препаратом, нырнул следом за пистолетом.

Перед глазами проплыл образ отца Матвея Федоровича, полжизни чалившегося по лагерям и смертельно раненного в перестрелке с краснопузой сволочью. Следом, словно живой, возник старший брат Андрон, убитый с вышки проклятым вертухаем. «Никогда не прощу! Никогда! – скрипя зубами, думал Анатолий, пытаясь нагнать быстро погружавшийся в пучину пистолет. – Никогда не стану покорным и трусливым псом, бледнеющим от позднего стука в дверь! Не дождетесь, твари! Всех перестреляю! Всех!..»

Он видел, как пистолет, кувыркаясь, все дальше и дальше ускользает вниз. И плыл за ним, покуда тот не исчез в мутной тьме. Но даже это его не остановило. Лишь натолкнувшись на крутой бок фюзеляжа, Анатолий сбавил скорость и стал на ощупь продвигаться ко дну.

«Где же ты? Куда тебя угораздило?..» – думал он, ощупывая противное илистое дно в поисках выброшенного пистолета. Он не мыслил вернуться без него на поверхность озера. Только с оружием! И только приняв бой! Иначе… Нет, уж лучше навсегда остаться здесь. Как предыдущий пловец, которому не повезло.

Есть! Ладонь нащупала что-то твердое.

«Ч-черт… не то. Либо мусор, либо отвалившаяся от самолета железяка…»

Молодой человек обшарил несколько квадратных метров сбоку от фюзеляжа, куда приблизительно падал «ТТ» Лоскутова.

Но его нигде не было. Нигде…

Находясь на поверхности, он не успел как следует отдышаться и, пробыв под водой всего минуту, почувствовал головокружение, слабость. В другой раз он бросил бы любое занятие и поспешил наверх, но сейчас решил действовать до конца. Тем более что в голову вдруг пришла отчаянная мысль: «Как же я мог забыть про пистолет в кобуре погибшей бабы?! Скорее!..» Мысль показалась отличной, хотя в спокойной обстановке он наверняка усомнился бы в пригодности оружия и боеприпасов, более двух лет пролежавших на дне озера.

Он мигом нашел квадратный дверной проем на боку фюзеляжа и юркнул внутрь самолета. Здесь все было знакомо: справа распухший труп и пара пустых ящиков под потолком, слева несколько метров пустоты. А за пустотой нагромождение тары, которую стережет скелет женщины в офицерской полусгнившей шинели.

«Вот она!» – обрадовался Анатолий, нащупав сукно. Грудь уже разрывалась от желания глотнуть свежего воздуха, но бросить задумку и рвануть к выходу он не мог. Отец со старшим братом будто подначивали: «Давай, Толя! Отомсти за нас! Давай, родной, не останавливайся!..»

И он настойчиво шарил ладонями по шинели, покуда не наткнулся на кожаный офицерский ремень и нанизанную на него аккуратную кобуру. Расстегнув ее, молодой человек выхватил небольшой пистолет, развернулся головой к корме и… вдруг уперся во что-то лбом. Он ощупал предмет и с ужасом понял, что это потревоженный им женский скелет в шинели. Каким-то неведомым образом он снова оказался перед ним. Оттолкнув его, Анатолий стал судорожно грести к выходу, но правая нога за что-то зацепилась и не давала выскользнуть из грузовой кабины самолета. То ли за ящик, то ли за проклятый скелет…

Квадратный дверной проем находился рядом. А найти его Анатолий не мог. Он судорожно перебирал руками, отталкивался ногами и не двигался с места. Кровавая пелена все гуще застилала глаза, мышцы наливались свинцовой тяжестью. Не выдержав, он шумно выплеснул из груди весь воздух и… набрал полные легкие воды.

Агония длилась несколько секунд, после чего сознание навсегда угасло. Раскинув руки, молодой человек медленно опустился на дюралевый пол. Чуть дальше в похожей позе застыло разбухшее тело предыдущего пловца по имени Сергей. А рядом покачивался потревоженный скелет погибшей немецкой женщины в серой полуистлевшей шинели с погонами штабс-арцта.

Эпилог

Москва, улица Красноармейская – Варсонофьевский переулок, 5, больница НКВД

3 сентября 1945 года

Шатун с Хряпой возвращались на съемную хату, где проживали последний месяц. Хата представляла собой большую комнату с отдельным входом на торце двухэтажного мещанского дома. Место было спокойное, соседи тихие и нелюбопытные.

Сунув руки в карманы штанов, Колька Шаталов пинал пустую жестяную банку. Харитон таранил на плече авоську с бутылкой вина, буханкой хлеба и парочкой пузатых переспевших огурцов. Это было все, на что они могли рассчитывать в этот вечер. С некоторых пор корешам приходилось экономить.

Оба походили на святых мучеников, только что освободившихся из СЛОНа[46]. Рожи были кислые, потому как повод для радостной и беззаботной житухи две недели назад растворился, как утренний туман над Москвой-рекой. Не стало притона в Грохольском переулке. Смотрящего за ним Белугу где-то мучили на допросах. Авиатор словно провалился сквозь землю. А Лёва Северный вообще отправился в мир иной. Все дельце, так или иначе связанное с доставкой и продажей наркотического препарата, разбилось подобно китайской фарфоровой вазе и разлетелось на тысячи мелких осколков. Ни собрать, ни склеить. Даже Шатун, не говоря уж о Хряпе, не знал, что делать, где искать концы.

– Хоть в байданщики[47] подавайся! – проворчал Шаталов и со всей дури вмазал носком ботинка по консервной банке. Та со звоном и дребезгом поскакала по тротуару.

– Не, я в байданщики не пойду, – заупрямился Хряпа. – Я лучше в вертельщики[48] вернусь. Знаешь, как я шикарно вертел между Ольховской и Басманной?..

Шатун не слушал кореша. Замкнувшись в себе, он топал на хату и пытался разобраться в том, что произошло и как возвернуть былой фарт…

Последним сюрпризом, который окончательно поверг парней в шок и уныние, стал поход на Красноармейскую улицу. Когда посыпались неприятности, Шатун с Хряпой жаждали получить любую информацию. Смотались в Грохольский, но возле дома отиралась «мусорня» в штатском. Наведались по месту жительства Лёвы и Белуги, но их квартиры оказались опечатаны. Встретились с корешами, которые всегда держали связь с Лёвой, но и те разводили руками. Никто ничего толком не знал; все повторяли одно и то же: «Лёву взяли под красный галстук[49], а притон накрыли легавые». Шатун с Хряпой готовы были отдать последние бабки за то, чтобы узнать истинную причину катастрофы. Но причины никто не ведал. Друзья начали отчаиваться и вдруг вспомнили о недавно завербованном пловце Анатолии. Обрадовавшись, они помчались на Красноармейскую, где быстро отыскали одноэтажный деревянный барак.

Здесь все было так же, как и две недели назад. Вокруг почерневшего от времени строения по зарослям лебеды гонялась местная детвора. В тени на лавочке рядом с подъездом скучали те же сухонькие женщины почтенных лет. А чуть поодаль на пыльной площадке пожилой мужик без трех пальцев на правой ладони возился с советским мотоциклом «Л-300».

– Егор Иваныч? – припомнил имя-отчество механика Шаталов.

– Ну, – поднял тот взгляд от разобранного мотора.

– Анатолия давно видали?

– Какого Анатолия? – огорошил вопросом мужик.

– Который здесь живет, – кивнул Шаталов на барак.

А Хряпа торопливо подсказал:

– В восемнадцатой квартире.

– В восемнадцатой Зинаида проживает с двумя малыми детишками. А про Анатолия я знать не знаю. Ошиблись вы, ребятки, – пожал механик плечами и вернулся к работе.

Хряпа хотел было возмутиться и затеять спор, да Шатун поволок его дальше.

Похожая чертовщина приключилась и со старушками. У Шатуна была крепкая память, и вместо приветствия он назвал всех трех женщин по имени-отчеству:

– Марья Игнатьевна, Евдокия Ильинична, Акулина Матвеевна?

Те радостно закивали, поздоровались.

– Анатолий или Антонина Афанасьевна дома?

Старушки переглянулись.

– Это кто ж такие? – спросила одна.

Вторая, утерев уголки губ платочком, уточнила:

– Не ту ли вы Антонину разыскиваете, что перед войной от сердца преставилась?

Обескураженные Шатун с Хряпой вошли в дверь, над которой тонкой рейкой был обозначен год постройки – «1901». В темном коридоре стоял знакомый запах из смеси застарелой плесени, керосина и яблочного варенья. От входа в обе стороны уходили рукава сумрачных коридоров, в конце которых отсвечивали грязно-серым светом давно не мытые окна.

Повернув вправо, уверенно протопали до середины крыла и остановились у обитой мешковиной двери. На уровне глаз на выцветшей мешковине химическим карандашом был выведен номер 18.

Едва Шатун поднял руку, чтоб постучать, как из комнаты послышался детский плач и разгневанный голос молодой женщины. Стучать не стали. Зачем? Чтоб еще раз услышать, что никакая Антонина Афанасьевна здесь никогда не проживала?..

Не сговариваясь, кореша развернулись и поплелись к выходу. Остановившись на проезжей части, они на всякий случай поглядели в обе стороны Красноармейской улицы. Не ошиблись ли, случаем? Нет, ошибка исключалась – почерневший барак в обозримом пространстве имелся только один. Да и как было ошибиться с механиком, со старушками у подъезда, с кислым запахом внутри?..

Прооперированного после ножевых ранений Авиатора поместили в палату № 4 больницы НКВД по Варсонофьевскому переулку. Да-да, по иронии судьбы, Борька Гулько оказался в той же палате на втором этаже, где восстанавливался после ударной дозы препарата блатной корешок Иван Фарин по кличке Гармонист. Давно и благополучно оклемавшегося Фарина до окончания оперативного расследования перевели в одну из московских тюрем. А его тепленькое местечко на железной койке занял Авиатор с заштопанной и туго перевязанной спиной.

Обстановка в одноместной палате не изменилась: решетка на узком окне, отсутствие графина с водой на тумбочке и скучающий вооруженный сотрудник НКВД за дверью в коридоре. Разве что лежавшая рядом с кроватью старая газета позволяла предположить, что режим в этой больничке чуть помягче, чем в тюремном лазарете.

Авиатор мастерски исполнял роль. Он вообще по жизни был неплохим актером, а уж теперь, когда его сцапала уголовка, сам бог велел придумывать линию своего поведения и играть тяжелобольного. Чем он и занимался на протяжении последней недели. Действительно плохо ему было первые двое-трое суток после ранения на Ленинградском – в те дни и притворяться не приходилось. Он потерял много крови, испытывал жуткую слабость и часто проваливался в беспамятство. А потом вдруг понял: стоит закрыть глаза, как медперсонал и наблюдавшие за ним легавые оставляли его в покое и на цыпочках покидали палату.

«Видать, я им крепко нужен», – догадался Борька. Тем и пользовался. Подойдет к кровати мужичок в офицерской гимнастерке под белым халатом, наклонится над изголовьем и так чувственно, с придыханием:

– Гулько-о. Гулько-о, вы меня слы-ишите?..

Слышать Гулько слышал, да реагировать не желал. Лежал с сомкнутыми веками и тихо постанывал. На том допрос и заканчивался.

Однако доктора и медсестры расстарались, раны подживали, и скоро в театральном спектакле должна была наступить развязка. Борька это чувствовал и отчаянно искал выход из положения.

Суббота с воскресеньем прошли спокойно – в эти дни оперативники и следаки постояльцев больницы беспокоили редко. В понедельник 3 сентября в палату № 4 легавые заглядывали дважды и оба раза недвусмысленно намекали на то, что комедия затянулась.

И вот настал час, когда от него потребовались решительные действия.

Прислушиваясь, Авиатор откинул одеяло, сел. На улице вечерело, но до наступления темноты оставалось немногим более часа. Доктора, сестры и нянечки, за исключением дежурного медперсонала и охранников, закончили работу и давно покинули больницу. В коридоре второго этажа было тихо. Зато с улицы доносились крики бесновавшейся детворы.

Нацепив на босые ноги казенные тапочки, Борька встал, осторожно ощупал забинтованную спину в районе поврежденной почки. Зашитые раны саднили, побаливали, не позволяли напрягать мышцы и делать резких движений. Покосившись на дверь, он на цыпочках подошел к окну.

Прямо под окном проходила неширокая полоска больничной территории, огороженная трехметровым забором. За высокой оградой – в тенистом дворе трехэтажного жилого дома – била ключом совсем иная жизнь. Между деревьев, лавочек и цветочных клумб носились пацаны школьного возраста. Они-то и притягивали внимание Авиатора.

Вдоволь насмотревшись на подвижную игру, он потихоньку подвинул шпингалет и потянул оконную створку. Скрипнув, она поддалась. В палату тотчас ворвался свежий уличный воздух, а заодно и детские крики. Борька беспокойно оглянулся на дверь. В коридоре уличный шум, к счастью, никого не заинтересовал. Можно было заняться запланированным делом.

О том, что окно открывалось, он узнал сразу, как только смог вставать с кровати. Однако оконная решетка, несмотря на тонкие прутья, сидела в камне прочно. Взяв старую газету, Борька достал из щели спрятанный обломок грифеля, найденный ранее на полу, и склонился над подоконником. Через несколько минут в его руке белел остроносый бумажный самолетик, на крыле которого было что-то написано мелким, но разборчивым почерком.

Прислонившись лбом к решетке, Авиатор коротко свистнул. Никто из носившихся по двору мальчишек не повел и ухом. Он свистнул громче. Один поглядел в его сторону, остановился. «Чего тебе, дядя?» – говорил его нахальный и насмешливый взгляд. Махнув ему рукой, Борька показал самолетик и прицелился. Главной задачей было не промахнуться и сделать так, чтобы крылатое послание перелетело каменный забор, а не повернуло обратно к больничке.

– Лови! – прошептал он и запустил бумажный самолетик и в тот же миг услышал в коридоре тяжелые шаги.

– Да что ж у меня за жизнь-то пошла?! Не отрыгнуть, ни пукнуть! – проворчал он, прикрыл оконную створку и быстро вернулся к кровати.

– Та-ак. Это что тут за барабанщики[50] поселились?! – гаркнул Хряпа. – Вот я вас сейчас!..

На ступеньках крыльца сидели два пацана лет по двенадцать. Завидев блатных, оба враз прыгнули в сторону и отбежали на безопасное расстояние.

– Нас дядька прислал! – крикнул один. – Худой, в больничной пижаме.

– Чего?! – продолжал наступление Хряпа.

– Шатун нужен или… – второй пацан глянул на крыло бумажного самолетика, – или Хряпа.

Услышав свое имя, блатной удивленно остановился. А Шаталов, сразу смекнув, что к чему, шагнул к пацанам.

– Так бы сразу и сказали. Что за дядька? Откуда?

– Вот, – подал самолетик первый. – С больнички он, которая в Варсонофьевском переулке.

Второй поспешно вставил:

– Он пообещал, что вы заплатите!

– Заплатим, ежели тут все путем и по делу… – успокоил Шатун и принялся читать вслух: – «Шатун, Хряпа! Вам шлет горячий привет Авиатор. Меня содержат в больничке НКВД, на втором этаже в палате № 4. Вытащите меня отсюда, и я расскажу об одном верном дельце. Не пожалеете! Нужна крепкая веревка аршин 18–20. Заплатите пацанам, и они укажут окно моей палаты. Жду вас этой ночью. Ваш верный кореш».

Под неровными строчками стояла витиеватая закорючка, похожая на подпись Борьки Гулько.

Блатные просияли. Авиатор не просто нашелся, а еще и предлагал верное дело. Он не числился большим авторитетом, но и слов на ветер не бросал.

Хряпа тут же сгонял на хату за веревкой. А Шатун скомандовал пацанам:

– Где больничка? Ведите.

– А деньги? – заныли пацаны.

– Держите трешницу, – Шаталов отдал мальчишкам мятую купюру. – Приведете на место – дам еще две. Идет?

– Идет! – переглянулись довольные мальчишки.

Глубокой ночью во дворе дома, где накануне играла ватага пацанов, появились Шатун с Хряпой. Во дворе было темно, единственная электрическая лампочка над козырьком подъезда излучала тусклый желтый свет. Еще одна лампа под круглым ржавым ободком тлела на углу больнички и освещала лишь пару метров вокруг себя.

Кореша тихо подошли к трехметровому каменному забору. Шаталов держал в руке моток веревки. Хряпа подобрал камешек и хотел было запустить его в окно, да створка сама приоткрылась. В темном проеме показалась знакомая вытянутая рожа.

Шатун показал веревку. На роже нарисовалась счастливая улыбка, сквозь прутья решетки тотчас высунулись длинные худые руки.

Покачав в воздухе моток веревки, Шаталов запустил его через каменный забор. Разматываясь на лету, веревка беззвучно тюкнулась в решетку. Борька ловко подцепил ее и стал быстро привязывать к замурованному в стену металлическому пруту.

«Готово! – просигналил он. – Дергай!»

Кореша взялись за другой конец веревки и дружно дернули – раз, другой, третий… Спустя несколько секунд от стены отлетел кусок кирпича, а конец прута выскочил на свободу. Затем общими усилиями бандиты отогнули левый нижний угол решетки, за который была привязана веревка, и Борька, точно извивавшийся на крючке червяк, пролез в образовавшееся пространство.

Вниз полетела соскользнувшая с ноги казенная тапочка, но Борька на такие мелочи не реагировал. Перебирая руками, он негромко кряхтел и перемещался по натянутой веревке, конец которой удерживали кореша.

Добравшись до забора, он оседлал его, после чего наконец отпустил веревку.

– Держите меня, братцы. Крепче держите, – он повалился в руки корешей. – Только спину дырявую не заденьте! У меня сейчас как у латыша – только одна душа.

Шатун с Хряпой аккуратно поставили Авиатора на землю и сразу потащили прочь от больницы.

Слиняв через проходные дворы подальше от Варсонофьевского переулка, они остановились в темной подворотне успокоить сбившееся дыхание и покурить. Путь до съемной квартиры предстоял долгий. Тут за папироской Авиатор и поведал, чем закончилась добыча наркотического препарата из большого озера близ Великого Новгорода.

– Егория – сына Сильвестра и сторожа Степана посадили на пику. Самого Сильвестра и нового пловца Анатолия, думаю, тоже. Про них ничего не ведаю.

– А как же ты утек?

– Повезло. Я с похмелья в то утро страдал. Живот прихватило, ну я в лес-то по нужде и отошел. Слышу, возня на берегу, крики. Подобрался к кустам, а за ними… трупы наших уже в прибрежной яме притапливают под ветвями ивы.

– Так кто же, а?! Кто посмел?! – негодуя, воскликнул Хряпа.

– Я их не знаю. Никогда ране не встречал. Может, кто из местных, новгородских.

– Дела-а… – выдохнув дым, протянул Шаталов и вдруг спохватился: – Кстати! Колись, что у тебя за дельце нарисовалось, которое ты нам сватал!

Затянувшись последний раз, Борька отбросил окурок.

– Есть одна жутко интересная наколочка. Сказывали мне, будто в район озера Ильмень зимой сорок третьего года прилетел не один немецкий самолет.

– Как не один? – шепотом переспросил Хряпа.

– Так. Не один, а два. Усекаете?

В темной подворотне на несколько секунд стало тихо.

– И что же? – наконец очнулся Шатун. – Куда подевался второй самолет?

– Он тоже провалился под лед. Но чуток в другом месте.

– А не заливаешь?

– Верняк, Колян! Клянусь фиксой!

– Откуда наколка?

– Кто дал, того уж нет, – вздохнул Борька. – Так что никто, окромя нас троих, об этом самолете не знает. Стало быть, и конкурентов не будет.

– Шикарно! – прошептал Хряпа. – Все, что поднимем и продадим, делим на троих!

– Рано делить собрался, – осадил Шатун. – Пловца еще надобно сыскать и московский сбыт продумать.

– А чего искать-то?.. Айда завтра на водную станцию «Динамо», там и приглядим спортсмена, как в прошлый раз! Не один же Анатолий там тренировался…

Через минуту, строя планы на ближайшее будущее, кореша шли по кривому, плохо освещенному переулку в сторону съемной квартиры. Говорил в основном Колька Шаталов; его давний друг Харитон чаще поддакивал или восторгался, используя любимое словцо «шикарно». Между ними, держась за дырявую спину и хромая на босую ногу, шел нескладный Борька Гулько. Он больше молчал, гадая, чем закончится эпопея со вторым самолетом. Получится ли завербовать хорошего пловца? Удастся ли отыскать затонувший транспортный самолет? Найдутся ли в его грузовой кабине ящики с наркотическим препаратом? Выйдет ли организовать надежную цепочку от добычи препарата до его сбыта?

Острых вопросов было много. Очень много. Но без них, равно как и без поиска ответов, Авиатор, Шатун и Хряпа своей жизни не представляли.

Примечания

1

Папировка, бессемянка – сорта яблонь.

2

Глуподырый (устар.) – глупый.

3

Стрекулист (устар.) – пронырливый человек, ловкач.

4

Кокс – одно из жаргонных названий кокаина. Всего же у самого популярного наркотического вещества в мире насчитывается более сотни названий. Кошка, кокос, белая лошадь, снег, си, тетя Нора, иней, пыль, орех, чарли и т. п.

5

Сокольников Григорий Яковлевич – революционер, участник Гражданской войны, советский государственный деятель, нарком финансов РСФСР. Был одним из инициаторов введения в обращение твердой валюты – советского «червонца».

6

Фуфлыга – невзрачный маленький мужичок.

7

Не локшить – не уметь что-нибудь делать.

8

Барыга – скупщик и торговец краденым.

9

Ветрогонка – вздорная баба.

10

Посадить на сквозняк – напасть на жертву с разных сторон.

11

Окаём – отморозок.

12

Акробат – пассивный гомосексуалист.

13

Баклан – хулиган, неопытный вор, мелкий спекулянт.

14

Долото – отчаянный, шустрый подросток.

15

Баламошка – полоумный, дурачок.

16

Катить баллон – задерживаться.

17

Крутиловка – облава.

18

Байдан – вокзал.

19

Около тридцати квадратных метров.

20

Оголец – несовершеннолетний преступник.

21

Бардач – содержатель притона разврата.

22

Волына – пистолет.

23

Уборка – похороны.

24

Алямс-трафуля – несерьезный человек.

25

Налить керосину – обмануть.

26

Ерохвост – задира, спорщик.

27

Насупоня – сердитый, надутый.

28

Пошамать – поесть, покушать.

29

Два сбоку – слежка.

30

Ливер – слежка, наблюдение.

31

Четверть – русская единица измерения объема сыпучих тел и жидкостей, равная одной четверти казенного ведра (3,0748 литра).

32

«Новгород-на-Волхове» – название станции Октябрьской железной дороги в городе Великий Новгород.

33

Штабс-арцт – офицерский чин в медицинской службе Германии, соответствующий капитану вермахта.

34

С 1943 по март 1944 года ВВС Британии и США произвели 15 массированных налетов на Берлин и 28 налетов небольшими группами. Всего в этих бомбардировках участвовало около 4 тысяч самолетов.

35

В Германии и Нидерландах влюбленные пары до свадьбы носят обручальные золотые кольца на левой руке, после свадебной церемонии – на правой.

36

Ассистент-арцт – офицерский чин в медицинской службе Германии, соответствующий лейтенанту вермахта.

37

Оберст-арцт – офицерский чин в медицинской службе Германии, соответствующий полковнику вермахта.

38

Мемель – первое название города Клайпеда.

39

Пядь – старорусская мера длины, равная расстоянию между концами большого пальца и мизинца. Или приблизительно 23,15 см.

40

С 1926 года лечение наркозависимых граждан в РСФСР стало принудительным.

41

Большое спасибо.

42

Снеданок – деревенский ранний завтрак.

43

Хандрыга – праздный шатун.

44

Бан – железнодорожный вокзал.

45

Банкир – крупный спекулянт наркотиками.

46

СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения, созданный для перевоспитания особо опасных политических и уголовных преступников.

47

Байданщик – вокзальный вор.

48

Вертельщик – грабитель, вырывающий у жертв вещи.

49

Взять под красный галстук – перерезать горло.

50

Барабанщик – попрошайка, нищий.

Content

Валерий Шарапов
Игла смерти

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Примечания