Александр Тамоников

Бросок из западни

© Тамоников А. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава 1

– Командир на борту! – привычно выкрикнул вахтенный.

Лейтенант Парамонов взбежал по трапу, замедлил шаг, ступив на борт. Вскинув руку к козырьку фуражки, привычно отдал честь флагу. Выслушав доклад вахтенного, что на борту без происшествий и судно готово к выходу в море для выполнения боевой задачи, Парамонов отдал приказ:

– По местам стоять, со швартовых сниматься!

Малый «охотник». Маленькое суденышко, но в умелых руках моряков он может стать грозным оружием против вражеских подводных лодок и даже малых надводных кораблей. А моряки Тихоокеанского флота умели воевать. Легкое скоростное судно водоизмещением всего 56 тонн, малый «охотник» развивал скорость до 27 узлов. Маленькая осадка судна всего в полтора метра позволяла не бояться вражеских торпед. А две полуавтоматические 45-мм пушки и два крупнокалиберных пулемета ДШК позволяли отбивать атаки врага и огрызаться весьма существенно. В арсенале судна было 24 глубинные бомбы и четыре мины. Так что враг вынужден был считаться с малым «охотником», когда тот нес патрульную службу ОВР (охрана водного района) или сопровождал караван кораблей. Крепкий корпус корабля был разделен водонепроницаемыми переборками на шесть отсеков, что позволяло делать «охотника» максимально живучим. Сколько раз Парамонов возвращался после боя с полупритопленным корпусом. Вода плескалась под ногами в ходовой рубке, но судно держалось на плаву и упрямо шло к цели. Шестнадцать моряков на борту были одной семьей, единым организмом.

Заработал двигатель. Матросы приготовились сниматься со швартовых, когда вахтенный кивнул в сторону пирса:

– Командир! Батя…

К борту подрулила черная «эмка», из которой, сгибаясь, как циркуль, выбрался командир дивизиона, капитан второго ранга Васильев. Высокий, худой, с орлиным носом комдив был строгим офицером и требовательным начальником. Но моряки, служившие под его началом, знали Васильева еще и как заботливого и справедливого командира. Как это часто бывает в армии и на флоте, за глаза его звали Батя.

Остановив отшвартовку, Парамонов легко перепрыгнул на пирс и поднес руку к козырьку для доклада, но в этот раз Васильев остановил лейтенанта.

– Ну, как настроение, Слава?

– Все в норме, как положено, Иван Васильевич! – улыбнулся Парамонов.

– Ты вот что, Вячеслав. – Комдив достал дюралевый портсигар, открыл его и протянул моряку. – Когда будешь возвращаться, задержись на траверсе Шумшу. Тебе придет радио, в какой квадрат прибыть. Там встретишь эсминец «Зоркий», снимешь с борта военврача Васильеву и раненого моряка. И доставишь на базу.

– Галя на «Зорком»? – удивился Парамонов.

Военврач Галина Ивановна Васильева была дочерью командира дивизиона. И за трогательными отношениями командира малого «охотника» и Галины Васильевой наблюдал весь дивизион. Начальник связи смотрел сквозь пальцы на то, что иногда в радиопередачах или Парамонов, или Васильев чуть-чуть нарушали инструкцию по радиообмену и позволяли себе немного личного. Связистки и медсестры качали головами и вздыхали, когда на вечере в офицерском клубе смотрели на эту пару. Парамонов и Галя почти не танцевали. Они стояли у окна и разговаривали. Никто не видел, чтобы влюбленные хоть украдкой, но обнимались, целовались, не видел проявлений какой-то нежности. Но во взглядах молодых людей было столько трепета, столько трогательной любви, что обсуждать или осуждать их никто не брался. Даже отец. А ведь Парамонова все знали как геройского командира, храброго моряка, выходившего не раз победителем в неравных схватках с вражескими субмаринами и другими судами. На Дальний Восток Парамонова перевели с Балтики. Да и Галина Ивановна была храброй женщиной.

– Да, «Зоркий» попал в шторм. Один из матросов повредил позвоночник во время падения с высоты. Галину переправили гидропланом на борт. Теперь ты заберешь ее и того моряка. Будь внимателен, Слава, японцы стали вести себя агрессивно. Не исключаю провокации. Ты командир опытный, выдержанный!

– Иван Васильевич, – Парамонов посмотрел комдиву в глаза, – будет война с Японией или нет?

– Не знаю, Слава, не знаю, – покачал головой Васильев. – Обстановка очень сложная, сведения поступают очень противоречивые. Японцы ведут себя нагло, постоянно пытаются спровоцировать нас, провокации одна за другой. Так что будь внимателен и выдержан, командир!

– Есть, товарищ капитан второго ранга! – Парамонов перестал улыбаться и отдал командиру честь.

Море было неспокойным, на душе тоже было неспокойно. Все чувствовали, что положение здесь, в Приморье и на Дальнем Востоке, шаткое. И чем радостнее были сообщения с Западного фронта о постоянных наступлениях Красной Армии, о том, что гитлеровские войска пятятся и пятятся, оставляя город за городом, тем напряженнее была ситуация здесь. Все понимали, что Гитлеру очень нужна война между СССР и Японией. Ему нужен удар в спину советской стране.

Лейтенант Парамонов умел думать о своем и в то же время не упускать ничего по службе. Это получалось само собой, как будто в нем существовало два человека одновременно. Глаза смотрели на бескрайние воды Тихого океана, он бросал взгляды на экран гидролокатора «Дракон», слышал доклады акустика с шумопеленгатора. Одна часть его мозга, которая не отвечала за боевую работу, думала о Галине. Нет, это были не мысли, связанные с предстоящей встречей, или какие-то воспоминания. Нет, просто напоминание, что она есть, что она любит его, и это было как щитом, как надежным крепким тылом для мужчины, что делало его бесстрашным. Если за спиной все в порядке, то можно смело идти вперед, грудью встречать любую опасность.

Судно могло находиться в автономном плавании трое суток, но такой задачи Парамонову не ставили. «Охотники» дежурили каждый в своем квадрате по двенадцать часов, потом сдавали район другому командиру, который приходил на смену. Когда до прихода смены в зону дежурства оставалось всего полчаса, по радио пришло распоряжение. Парамонову следовало перевести судно в 32-й квадрат и там ждать эсминец. С борта снять только военврача Васильеву. Раненого моряка эвакуировать опасно из-за сильного волнения на море. С его повреждением позвоночника нужны почти идеальные условия эвакуации. По прогнозам погода улучшится на следующий день, и тогда с «Зоркого» можно будет снять пострадавшего.

«Зоркий» был уже в зоне, удерживая положение малыми оборотами двигателей, стараясь держаться носом к волне. С борта увидели «Мо́шку», как любовно на флоте называли морских охотников, и просемафорили, что готовы передать пассажира. Парамонов приказал держать полкабельтова[1] от эсминца. При таком волнении была опасность столкновения судов. Но легкий и маневренный МО-4 с умелым рулевым всегда мог уйти в сторону в опасный момент. Отойти дальше тоже было нельзя, потому что на 4-весельной шлюпке выгрести против такой волны очень сложно. Посадив на весла самых сильных матросов, боцман Вельчук сам сел за руль. Около тридцати минут борьбы с холодными тихоокеанскими волнами, и мокрый экипаж шлюпки передал на борт «охотника» военврача. Парамонов схватил Галину за руки и поднял на борт. Толчком в борт судно накренило, и военврач оказалась в объятиях лейтенанта. Но сейчас нечего было стыдиться. Моряки отводили глаза, зубоскалили по-доброму, готовясь поднять шлюпку на борт с кормы.

Парамонов проводил Галину в свою каюту, точнее, в маленький закуток с лежанкой и откидным столиком.

– Отдыхай, а я пойду на мостик, – сказал он, разглядывая женщину так, будто не видел ее несколько лет. – Погода скверная, а пару часов назад акустик слышал шум винтов. Может статься, что недалеко японская подлодка.

– Почему ты на меня так смотришь? – спросила Васильева, стягивая с головы черный форменный берет со звездой и проводя ладонью по волосам.

– Мне спокойнее за тебя, когда ты рядом, когда я могу тебя защитить, если возникнет опасность, – ответил лейтенант. – Еще спокойнее мне, когда ты на берегу. Отдыхай.

Штормило не сильно, всего два-три балла. Но для низкого маленького судна и этого было достаточно. Минимальный обзор из-за волн, низкие тучи повисли над морем, стирая границу между водой и небом. Бортовая качка усилилась, грозя опрокинуть суденышко. Вообще-то «охотники» устойчивые к опрокидыванию, но в силу низкой осадки качка на них ощущалась невероятно.

Это сказывалось на самочувствии экипажа, устойчивости работы двигателя, да и вообще на порядке в каютах. С такой качкой с мест срывало все, что даже было закреплено обычным порядком. Парамонов приказал рулевому сменить курс и идти носом на волну на малых оборотах. Сейчас «охотник» с бортовым номером 505 шел на юго-запад, удаляясь от родных берегов и района боевого патрулирования. Штормовой океан не для таких судов, но лейтенант верил и в судно, и в экипаж.

Чужую субмарину Парамонов заметил первым из всех, кто был в ходовой рубке. Но на подлодке советское судно, кажется, увидели давно. То ли у японцев была какая-то поломка, то ли они шли на дизелях, чтобы подзарядить аккумуляторы. Даже в шуме шторма выстрел палубной пушки был хорошо различим. Первый фонтан воды поднялся возле левого борта.

– Боевая тревога, – крикнул лейтенант, – расчетам занять места…

Парамонов не успел договорить. Яркая вспышка на носу на миг ослепила его и рулевого. Палубный настил вспучился горбом. Несмотря на шторм, Парамонов слышал, как топают ноги моряков, как на палубе уже расчехляют 45-мм пушки и крупнокалиберные ДШК. Отвечать на выстрелы врага или не отвечать, такой вопрос перед командиром не стоял. Его судно подверглось атаке в нейтральных водах, и он обязан был защищаться, защищать экипаж, эту маленькую территорию Родины, маленький ее кусочек.

Резкий поворот руля, чтобы уйти от нового попадания, но катер отреагировал очень вяло, едва развернулся. В носовой отсек судна, развороченный снарядом японской подлодки, хлестала вода. Судно сохраняло плавучесть, но маневренность его значительно упала. Выполнив команду «лево на борт», рулевой стал неистово крутить штурвал. Еще один снаряд разорвался в стороне, окатив палубу и матросов потоком воды. Стала бить пушка «охотника», не умолкая, работал ДШК. Но при таком волнении попасть в цель было очень сложно. Еще столб воды возле самого носа – и матрос-пулеметчик повис на рукоятках пулемета. Откуда-то выскочила Галина и бросилась к раненому. Она, едва удерживаясь на ногах, сняла матроса с пулемета и уложила на палубу.

– Куда? – заорал что есть мочи Парамонов и кинулся из рубки на палубу.

Еще один взрыв! И взрывная волна ударила лейтенанта в спину, как кувалдой. Все перевернулось перед глазами, он схватился руками за морскую тужурку Васильевой, но пальцы только скользнули по толстому черному сукну. Еще один взрыв. Даже через закрытые веки Парамонову показалось, что он увидел огненную вспышку. А потом соленая вода хлынула ему в горло. Отплевываясь и кашляя, он стал грести руками, пытаясь выплыть из пучины. Спасательный жилет, который во время боевого похода надевали все моряки на катере во время несения вахты или при объявлении боевой тревоги. Не было жилета только на Галине, вспомнил лейтенант и потерял сознание.

Парамонов пришел в себя от холода. Вода то и дело попадала в рот, и он кашлял. И только когда сознание чуть прояснилось, лейтенант понял, что его рука что-то сжимает. Так сильно, что он не чувствовал своих пальцев. Он открыл глаза. Небо было не над головой, а сбоку, и в лицо плескалась вода. Почему я в таком положении, ведь на мне спасательный жилет? Наконец удалось открыть глаза больше, и тогда он видел рядом с собой что-то большое и черное. И в это черное он вцепился пальцами.

Черный флотский бушлат и растрепанные мокрые волосы. Когда же он успел схватить Галину, как же не выпустил, даже в бессознательном состоянии? Он держал Галину за ворот бушлата под подбородком и прижимал ее к себе спиной. Поэтому она не захлебнулась, поэтому он сам плавал в таком странном положении. Убрав с лица Галины волосы, лейтенант стал трясти женщину, звать голосом. В какой-то момент он испугался, что Васильева мертва, но тут послышался ее стон. Парамонов прижал женское тело к себе плотнее и отпустил пальцами ее бушлат. Пальцев он не чувствовал. Надо шевелить кистью, надо сжимать и разжимать пальцы.

Парамонова мутило от покачивания на волнах и от контузии. Он боялся, что снова потеряет сознание и тогда уж точно не удержит любимую женщину. Где катер, где ребята? Неужели японцы сожгли его, потопили? Или унесло волнами? А потом спиной лейтенант ударился обо что-то массивное и жесткое. И он услышал сквозь плеск волн голоса, незнакомую речь, а потом понял, что это японцы. Пока в голове металась полуосознанная мысль, как одновременно вытащить из кобуры пистолет и не выпустить из рук Галину, жесткие грубые руки схватили его, вырвали из его рук женское тело и потащили вверх. Парамонов хотел крикнуть «Галина!», но из раздраженного соленой водой горла рвался только кашель. Потом его вырвало, снова стало мутить. И прежде чем потерять сознание, лейтенант успел заметить, что Васильеву тоже достают из воды…

– Прошу сюда! – майор Тернер открыл дверь, пропуская Шелестова и Сосновского в комнату с большим стеклом, через которое виднелась другая комната – комната для допросов. И это стекло было прозрачным только с одной стороны. С противоположной стороны оно выглядело как обычное зеркало.

– Знакомые штучки, – засмеялся Сосновский, указывая на стекло.

– Это очень удобно, – скупо улыбнулся американец. – Особенно для допросов и опознаний. Когда есть необходимость показать подследственного свидетелю, когда есть необходимость наблюдать за мимическими реакциями допрашиваемого.

Шелестов обратил внимание на то, что Тернер очень старательно и правильно произносит сложные слова на русском языке. Как будто специально строит фразу посложнее. Максиму захотелось сейчас же ввернуть именно фразу посложнее, чтобы понять, поймет ее американский майор или нет. Но Сосновский опередил напарника.

– Послушайте, Тернер, откуда вы так хорошо знаете русский язык? – осведомился Михаил как бы между делом, усаживаясь на одном из приготовленных для гостей стуле.

– Вы считаете, что я хорошо знаю русский язык? – американец вскинул брови.

– Да, вполне. В вас выдают американца лишь акцент и слишком правильное построение фраз.

– Да, вы правы, – неожиданно согласился майор. – Я знаю русский язык с детства, потому что моя мать русская и ее сестра тоже. В нашей семье принято говорить на двух языках, но я понимал всегда, что тот язык, на котором мы говорим внутри семьи, – это язык не разговорный, не уличный, не язык, на котором говорят в магазине при покупке, между приятелями на рыбалке. Это язык литературный, язык, который сохранила старая русская интеллигенция. На таком языке говорят в книгах, но не в обычной жизни. Между прочим, хочу открыть вам один секрет. Хорошо, что вы заговорили о языке, Михаил.

– Надеюсь, это не военная тайна, – усмехнулся Шелестов.

– Ну, может, в какой-то мере и военная тайна, – пожал американец плечами. – Но разведчики союзников должны помогать друг другу. Выйти на резидента нам помог как раз язык. Один из связников, немец по национальности, но хорошо изучивший английский язык, «прокололся», как говорят ваши разведчики. Он просто не понимал разницы английского языка и американского. Это не шутка, поверьте. Так, как говорят в США, особенно в Калифорнии, не говорят в Великобритании. Связник немецкого резидента заехал на заправочную станцию за бензином и обратился со словами: Please pour gasoline into my car[2]. Американец никогда не станет так изъясняться. Он просто кивнет на машину и коротко бросит: Gas[3]. Не gasoline, а именно gas! Это как уличный жаргон, который присущ всему штату, даже большей части страны на юго-западе и западе. А владелец заправки бывший морпех. Он записал номер машины и позвонил в ФБР.

– И вы не уверены, что это Отто Тидеман? – спокойно спросил Сосновский, никак не отреагировав на эту историю, больше похожую на байку.

– Не уверены. Вы единственный человек, который был в состоянии добраться сюда за сутки. Фото мы могли бы получить из Германии, но для этого нужно много времени. К тому же мы знаем, что этот разведчик мастер перевоплощения. А вы знали его лично? Наш запрос вашему руководству был именно таким: прислать человека, который лично встречался с Отто Тидеманом. Мы установили плотное наблюдение за связником, и нам повезло выйти на немецкого разведчика.

– Ну, так давайте приступим? – деликатно ушел от прямого ответа Сосновский.

Майор кивнул и вышел. Шелестов посмотрел американцу вслед, дождавшись, когда за тем закроется дверь, и сказал:

– А тебе не показалось, что он слишком много информации из тебя хотел выудить? И приставили к нам человека, который слишком хорошо знает русский язык. Изъясняется он сложно, понимает все, даже намеки.

– Я подумал об этом с самого начала, когда он нас встречал. При нем вообще общаться опасно. Тидеман работал до войны и в Советском Союзе, но не долго. Американцы вполне могут допускать, что мы его тогда перевербовали, а теперь они ищут косвенные подтверждения этому.

В комнате за стеклом началось движение. Вошли два здоровенных сержанта в армейской форме. Они осмотрели комнату, а затем замерли между стулом и окном. Следом двое в гражданской одежде завели в комнату арестованного. То, что он был арестованным, догадаться несложно. Отсутствие шнурков в ботинках, брючного ремня. Высокий мужчина с аккуратно зачесанными назад темно-русыми волосами, тонкими чертами лица вошел, придерживая брюки, и уселся на стул, закинув ногу на ногу. Сосновский его узнал. Михаил молча кивнул в ответ на вопросительный взгляд Шелестова.

Сосновский и Шелестов наблюдали за допросом минут двадцать, когда в комнату к ним наконец вошел Тернер. Майор уселся рядом с Михаилом и кивнул на стекло:

– Ну, что скажете? Каковы ваши выводы?

– Это Тидеман, – ответил Сосновский. – Я его хорошо и близко знал. Ошибки быть не может. Вот эта его манера ироничности. Вот так он наклоняет голову, чуть с прищуром смотрит, когда хочет показать, что суждения собеседника несостоятельны или свое скептическое отношение к ним. Вот это он сейчас и демонстрирует следователю.

– Еще какие-то характерные приметы, жесты, привычки?

– Послушайте, майор, он же разведчик, – усмехнулся Сосновский. – У разведчиков не бывает характерных примет и ярких, заметных привычек, по которым его можно опознать, выделить. Есть нюансы чисто поведенческого характера, которые невозможно истребить в себе до конца. Но если вы ждете привычки почесывать нос во время беседы или затылка в момент замешательства, то этого у Тидемана нет. Знаете, как можно отличить одного человека от другого, даже если он наденет парик, изменит цвет глаз? Собаки отличают одного человека от другого по запаху, для них нет двух одинаковых запахов, он для них индивидуален. Вы хоть мешок на человека наденьте, она все равно узнает, кто там спрятан. Так и у людей. Только это визуальный запах, если так можно выразиться. Десятки мельчайших подробностей, индивидуальностей, что отличает мимику и жестикуляцию человека, интонационный окрас в разговоре.

– Ну, что же, я сообщу вашему руководству, что опознание произошло, – кивнул майор с озабоченным видом. – В любом случае ответ придет в Москву и вернется назад быстрее, чем вы долетите.

– В чем ваша озабоченность, майор? – спросил Шелестов. – У вас маловато доказательств шпионской деятельности Тидемана против Соединенных Штатов?

– Ну, почему же, – как-то не очень уверенно ответил майор. – Мы довольно удачно ухватили ниточку, которая вела к Тидеману, и начали ее тянуть и распутывать весь клубок. Хотя не скрою, было бы очень хорошо получить от вашего руководства сведения о работе Тидемана в вашей стране. Впрочем, вас это уже не должно задерживать. Через час самолет вылетит в направлении Аляски, а там на военном аэродроме вы пересядете на транспортный самолет с грузом, который отправится в Советский Союз по договору ленд-лиза.

Шелестов поблагодарил майора за любезность, но, как он и ожидал, просто так им с Сосновским улететь не удалось. Больше час Михаила обрабатывали и прямо, и косвенно, пытаясь выудить сведения. От Сосновского пытались добиться информации о его работе в Германии до войны, обстоятельствах знакомства с Отто Тидеманом, операциях, которые проводила советская разведка. Было очень трудно понять, где, в каком месте американцы перейдут черту от допустимого сотрудничества к откровенному шантажу и угрозам. Неизвестно, догадался Платов о том, что происходит с его оперативниками, или предполагал такое развитие событий, возможность давления на них. Возможно. Но и портить отношения, конфликтовать с разведкой пусть временных, но союзников он не хотел. Поэтому для подстраховки своих людей Платов организовал звонок и приезд советского консула из диппредставительства в Калифорнии. Сославшись на важные сообщения и неотложные дела, консул вывез оперативников из здания разведки. Американцы вежливо улыбались, подтверждая, что самолет ждет советских коллег для доставки их на Аляску.

– Можете не переживать, – спокойно заявил консул Шелестову. – На конфликт американская разведка не пойдет. То, что произошло, – обычная практика. Иногда она дает результаты. Просто американцы ничем не брезгуют для достижения своих целей. На Аляске на авиабазе в Номе вас встретит представитель АЛСИБа[4]. Разумеется, он сотрудник НКВД, так что вас там прикроют и подстрахуют от возможных неожиданностей.

Самолет мотало так, что казалось, у него скоро отвалятся крылья. Вот уже час, как налетевший шторм накрыл побережье Калифорнии. Шелестову очень хотелось узнать у пилотов, почему они не получили информации о надвигающемся фронте и почему не изменили курс. Хотя, наверное, я зря паникую, думал Максим. Наверняка ничего страшного не происходит. Все под контролем, и нашей машине этот шторм не страшен. Он посмотрел на Сосновского. Михаил откинулся в дюралевом кресле и сидел с закрытыми глазами. Неизвестно, дремал он или нет, но тревоги на его лице не было.

Самолет снова кинуло в сторону, страшная вибрация прошла по корпусу. Машина мгновенно провалилась куда-то. Да так, что желудок Шелестова мгновенно оказался в горле. Он машинально вцепился в свое кресло. Самолет, натужно гудя двигателями, снова полез вверх, он набирал высоту, но казалось, что в любой момент снова провалится в какую-нибудь воздушную яму. Что-то спрашивать у пилотов было, конечно, бесполезно. Ни Шелестов, ни Сосновский не знали английского языка, а пилоты вряд ли понимали по-русски или хотя бы по-немецки. Но пилот все же появился из кабины и, держась руками за стену, подошел к Шелестову. В руках американца была карта, и он старательно тыкал в нее пальцем, пытаясь что-то объяснить по-английски. Шелестов делал знаки, что не понимает. Но тут до него дошло главное – пилот показывал, видимо, что их сносит далеко на юг и юго-запад штормовым ветром.

– Сносит нас, далеко сносит! – крикнул Шелестову Сосновский. – Я так понял, что они не хотят терять топливо и направляются к Гавайским островам. Вообще-то запас у них был приличный, чтобы хватило для полета от Калифорнии до Аляски без посадки и дозаправки. У него под крыльями дополнительные топливные баки установлены.

– Ясно, что расход топлива будет диким, если стараться лететь против ветра, – согласился Шелестов. – Сдается мне, они толком сами не знают, где мы находимся сейчас.

Прошло не меньше трех часов. Шелестов смотрел в иллюминатор, но там, кроме облаков и изредка мелькавшего в разрыве солнца, ничего не было видно. Какая скорость у этого самолета, размышлял Максим, пусть километров триста в час. Его снесло в океан, и пилоты развернулись, чтобы по ветру дойти до Гавайских островов. Основных баков у транспортников обычно хватает на пару тысяч километров. Пусть у него запас топлива увеличен вдвое. Все равно баки сейчас у этой машины практически пустые.

Снова появившийся из кабины пилот подтвердил опасения Шелестова. Он стал делать знаки и торопливо говорить по-английски. Но понять его можно было и не зная языка. Он говорил об аварийной посадке и просил пристегнуться и закрыть голову руками. Шелестов глянул в иллюминатор. Облака стали реже, внизу мелькала водная гладь, а чуть левее впереди один или несколько островов. Он не успел рассмотреть, насколько это большие острова и есть ли признаки цивилизации, как самолет развернулся. Пилот ушел в кабину, а оперативники стали поспешно пристегиваться ремнями безопасности.

Брошенного мельком взгляда на острова не хватило, чтобы понять, какая там растительность. Или это просто голые скалы там, в волнах и туманной мгле рассеивающихся облаков, или все же они покрыты лесами, тропическими лесами. Но не только это беспокоило Максима. А найдут ли пилоты внизу подходящую площадку для посадки транспортного самолета. И тут правый двигатель сдал. Хорошо было слышно, как его обороты упали, звук стал прерывистым. Потом мотор чихнул и снова заработал, но облегчение в душе было временным. Двигатель снова замолчал, снова чихнул и окончательно перестал работать. Сейчас летчики сажали тяжелую машину на одном двигателе, и тяги его было маловато, чтобы управиться с самолетом.

Стиснув зубы и дюралевую раму кресла под собой, Шелестов закрыл глаза. Очень неприятно находиться в опасной для жизни ситуации, когда ты, лично ты ничего не можешь сделать, чтобы ее исправить, чтобы спастись. Самолет заваливался на один борт, потом выправлялся, выходил в какой-то странный вираж. То ли летчики не могли удержать машину на слабой тяге одного мотора, то ли они умудрялись выводить ее на какую-то площадку, на которой еще можно было как-то сесть. И тут замолчал второй двигатель.

– Ну, держись, Максим! – крикнул Сосновский и, наклонившись вперед, закрыл голову руками.

Шелестов последовал его примеру, но, наклонившись, почувствовал всем естеством, что самолет стал неуправляемым. Трудно это объяснить, но возникло ощущение, что самолет не падает вниз, а падает вперед и в сторону, его несет по какой-то дуге влево. Крылья еще дают какую-то поддержку, еще как-то опираются на воздух, действует еще на них подъемная сила, но по мере падения скорости машина перестает слушаться рулей. И сколько до земли неизвестно и что там внизу сейчас? Вода, скалы?

Удар был страшным. От неожиданности Шелестову показалось, что сейчас самолет разлетится в щепки, что его внутренности превратятся от такого удара в кашу. Привязные ремни резко впились в тело. Максим услышал плеск воды, потом брызги полетели ему в лицо, а ноги сразу по колено оказались в воде. В голове все перевернулось. В полубессознательном состоянии Шелестов умудрился расстегнуть замки ремней. Он сразу свалился в воду, уровень которой поднимался в самолете с заметной быстротой. Или самолет упал на мелководье, или он держится на плаву и постепенно погружается в глубоком месте. Когда Максим упал в воду, когда влага охватила его лицо, попала в горло, заставляя кашлять, сознание немного прояснилось.

Сосновский висел на ремнях, на его лбу красовалась ссадина, и левый глаз заливала кровь. Спотыкаясь в воде о какие-то предметы, обломки, Шелестов добрался до напарника и, ломая ногти, умудрился расстегнуть его ремни. Со страшным треском фюзеляж самолета разломился, и хвостовая часть рухнула в воду. Оперативники полетели в воду. Шелестов, падая, старался удерживать Михаила так, чтобы его голова все же оставалась над поверхностью воды. Сам он погрузился с головой, вынырнул и снова приподнял бесчувственное тело друга.

– Миша, очнись! Очнись, Миша!

Воды было по грудь. Кажется, самолет больше не погружался. Сосновский застонал и открыл глаза. Шелестов снова стал его трясти, приводя в чувство. Он понимал, что не сможет тащить тело, потому что сам едва держался на ногах.

– Черт, мы живы! – криво усмехнулся Сосновский, хватаясь за плечо Шелестова. – Мы тонем? Где мы?

– Нет, самолет пока держится. Давай выбираться, Миша, вытащу тебя и посмотрю, что с пилотами.

Но посмотреть Шелестову не удалось. Да он и сам не знал, насколько у него хватит сил добраться до кабины самолета, открыть ее и вытащить летчиков. И когда они с Сосновским выбрались через разрушенную часть фюзеляжа в районе оторвавшегося хвоста, то стало понятно, что кабина самолета находится под водой. Правого крыла с мотором не было. Видимо, его оторвало при падении. Сосновский держался на воде плохо, у него не было сил грести, и Шелестов решил дотащить Михаила до мелководья. Остров находился совсем рядом, всего в каких-то пятидесяти метрах. И когда Максим оттащил напарника от самолета, вдруг раздался страшный треск, кабина отвалилась и скрылась под водой, оставив на поверхности огромные пузыри от вырывающегося воздуха. Небольшая волна качнула тела оперативников. Шелестов торопливо греб к берегу, то и дело проверяя, не появилось ли дно под ногами.

Метров через десять дно появилось. Через минуту он дотащил Сосновского до мелкого места, где тот просто упал и лежал по грудь в воде, отдыхая. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Шелестов снова пошел в воду к тому месту, где исчезла под водой носовая часть самолета. Дно опустилось, и он поплыл. Около остатков фюзеляжа он снова сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и нырнул. Опустившись на пару метров и открыв глаза, Шелестов посмотрел вниз, и сердце его сжалось от жалости и боли. Американские пилоты не заслуживали такой ужасной смерти. Скорее всего, они были мертвы, они, скорее всего, погибли во время крушения. А сейчас носовая часть самолета медленно погружалась в темную пучину океана. Оказалось, что самолет упал на самом краю мелководья, а дальше шел обрыв вниз, в темноту. Спасло Шелестова и Сосновского то, что во время удара об воду отломилось правое крыло и центр тяжести машины сместился влево. Было бы цело крыло, и весь самолет бы свалился вниз, в эту океанскую темноту.

Вынырнув, Шелестов поплыл к берегу. Сосновский уже самостоятельно поднялся и на четвереньках добрался до берега. Теперь он лежал на песке, согреваясь на солнце. Максим подплыл к берегу, долго шел, шатаясь от усталости, по колено в воде по мелководью, а потом упал, обессиленный, рядом с напарником, сгребая руками горячий песок. Михаил приподнялся на локтях и стал смотреть на остатки самолета.

– Все? – спросил он. – Вода им пухом?

– Там обрыв, – отозвался Шелестов, переворачиваясь на спину. – Чудом весь самолет не свалился в эту бездонную бездну. Еще несколько метров – и нам конец был бы всем.

– Жаль, ребят, – вздохнул Сосновский. – Главное, что и война тут ни при чем. Погибли. Нам бы теперь еще понять, куда нас занесло, есть ли здесь люди и как отсюда выбираться. Есть идеи?

– Есть, – подумав, ответил Шелестов. – Где-то мы южнее или юго-западнее Гавайских островов, где у американцев находится военно-морская база. Слишком бы было все похоже на чудо, если это Гавайи.

– Значит, какие-нибудь Филиппины, – вздохнул Сосновский. – Помнится, что большая часть этого морского региона оккупирована Японией. Ну ладно, японцев пока не видно, а что мы имеем в позитиве? Тепло, не замерзнем. Деревья явно тропические, пальмы. Кокосы, банан! Уже неплохо, но желудком от такой еды пострадать придется. А вон те желтые с пупырышками – это, как мне кажется, хлебное дерево.

– Откуда такие познания, Миша? – удивился Шелестов, с кряхтением поднимаясь на ноги.

– Была у меня одна хорошая знакомая в Берлине, – тоже вставая с песка, ответил Сосновский. – Работала в Естественно-историческом музее. Ну и я… часто бывал у нее там. Так вот, сок плодов кокосовой пальмы может в какой-то мере заменить пресную воду, но только в какой-то мере. Нам, Максим, воду надо искать и укрытие от тропических ливней. Робинзонить придется.

– Нам не робинзонить надо, – недовольно возразил Шелестов, – а остров обследовать, людей найти. Может быть, тут туземцы живут. Хоть с голоду умереть не дадут. Постараемся найти общий язык, узнать о белых людях, как добраться или как дать знать о себе.

– Туземцы? – хмыкнул Сосновский. – А если они людоеды?

– Да ладно! – буркнул Шелестов, с сомнением глядя на товарища. – Двадцатый век все-таки.

– У нас с тобой, но не у них, – пожал Сосновский плечами. – Слушай, а в самолете, мне показалось, был какой-то аварийный набор с аптечкой. И кажется, под задним сиденьем.

– А ведь точно, – оживился Шелестов. – Ты, Миша, посиди на берегу, ты слаб еще после удара головой. А я сплаваю. Эта часть фюзеляжа вроде крепко лежит на дне.

Глава 2

Эсминец «Оклахома» возвращался на остров Оаху с повреждениями машины. Учитывая близость японского флота, командующий группой американских кораблей, патрулировавших эту часть океана, не смог выделить эсминцу сопровождение. «Оклахома» шел на базу малым ходом на свой страх и риск. Особенно стоило опасаться японских подводных лодок, но пока плавание проходило без осложнений. Командир эсминца Питер Хоули усилил наблюдение за морем и постоянно держал в полной готовности все противолодочные силы своего судна. Именно это обстоятельство и позволило увидеть человека.

– Слева по курсу тридцать человек! – вдруг доложил один из матросов, наблюдавших за водной гладью. – Расстояние два кабельтовых. Вижу спасательный жилет.

Хоули, не уходивший с ходового мостика уже несколько часов, сразу же поднес к глазам бинокль. Поискав глазами объект, он и правда различил яркий спасательный жилет и голову человека. Несчастный не махал призывно рукой, не подавал никаких других знаков. Скорее всего, он был мертв. Одна из жертв нападения японских кораблей. Значит, японцы кого-то потопили в этом районе. Странно, что сообщение не прошло в эфире. Хотя, может быть, командование еще не узнало об этом происшествии. Сомнительно, но и такое бывает, если повреждено радио у погибающего судна. Даже если моряк мертв, долг командира забрать тело, чтобы идентифицировать личность погибшего, установить принадлежность к конкретному судну.

– Самый малый вперед! – приказал Хоули. – Подготовить к спуску шлюпку…

То, что человек еще жив, капитану доложили сразу. А дальше спасенным завладел врач судна Юджин Дак. Хоули доложил командованию флота о происшествии, добавив, что обстоятельства уточняются. На базе в Пёрл-Харборе сразу ухватились за это сообщение. За последние двое суток два американских судна не выходили на связь, и теперь от Хоули с нетерпением ждали подробностей. Прошло больше часа, когда Дак поднялся на мостик сам. Высокий плечистый врач с круглым лысым черепом сразу заполнил помещение.

– Ну, что там? – капитан повернулся к врачу, ожидая, что тот сейчас безнадежно разведет руками и сообщит, что спасенный человек не приходит в себя и вообще умирает. Или умер.

– Все не так плохо, командир, – улыбнулся Дак. – Я привел парня в чувство. Он еще плох, но с ним можно разговаривать. Большей частью он еще бредит, но вопросы слышит и относительно адекватно реагирует. Пока действуют лекарства, с ним можно поговорить, сэр. И еще. Он русский.

– Русский? – снимая с шеи ремешок бинокля, Хоули замер. – Откуда здесь русские? Вы уверены, Дак? Хотя вы же потомок русских эмигрантов, немного знаете язык.

Молодой мужчина лежал под простыней. Осунувшийся, давно не брившийся, с темными кругами под глазами и острыми скулами, он выглядел неважно. Но глаза этого человека горели каким-то странным огнем, неутолимой энергией. Русский то открывал глаза и что-то или кого-то искал взглядом, потом снова устало закрывал их и откидывался на подушку. Его лихорадило, хотя температура, как заявил врач, всего лишь чуть повышенная. Нет признаков простуды. Дак выступал в роли переводчика, продемонстрировав, что знает не несколько русских слов, а неплохо владеет языком своих русских предков. Видимо, он успел раньше убедить этого человека, что тот находится среди друзей, своих союзников. Что ему хотят помочь.

– Скажите еще раз, кто вы такой, как оказались в воде?

– Парамонов я, лейтенант Парамонов. Военный моряк. Японцы меня потопили, я не знаю, что стало с моим судном. Подлодка японская. Меня достали из воды и военврача Васильеву тоже. – Голос был хриплым, человек говорил отрывистыми фразами, каждый раз, судорожно сглатывая от волнения, он торопливо рассказывал, видимо, надеясь на помощь, на какие-то действия окружавших его людей.

– Не волнуйтесь, лейтенант, – похлопал спасенного по руке Дак. – Вы среди друзей, расскажите дальше для моего командира. Мы сообщим о вашем спасении русскому командованию.

– Да, да! – оживился Парамонов. – Нужно сообщить, непременно сообщить. Это остров, там держат пленников. Тропический остров, японцы. Они какие-то опыты ставят на людях. Нам чудом удалось бежать на катере. Я не знаю, что стало с другими. Наверное, меня ранило и я потерял сознание.

– Он не ранен, – врач повернулся к командиру. – Думаю, что это контузия или последствия от сотрясения мозга, от травмы головы. У него заметная гематома на затылке. Может, во время побега, о котором он рассказывает, и получил травму головы.

– Надо спасти этих людей, – стискивая руку врача, продолжал горячее говорить русский. – Нас в яме было шестеро. Но думаю, что есть и другие, там, в горе, в пещере. Там и американцы, и австралийцы. Один был латиноамериканец. Надо спасать, там Васильева осталась у них. Я должен помочь!

Парамонов откинулся на подушку, и его речь стала менее связанной. Он снова погрузился в горячечный бред. Дак посоветовал не мучить спасенного. Он постарается поставить его на ноги хоть в какой-то мере. Чтобы ко времени прибытия в Гонолулу русского могли допросить представители штаба. Возможно, этот Парамонов сможет дать больше сведений об этом острове и о том, что там происходит. Если, конечно, это все не бред воспаленного воображения.

Русский моряк впал в беспамятство, и Юджин Дак снова включил стерилизатор со шприцем. Крепкий парень, думал врач, сердце у него молотит, как добротный мотор. А значит, идет питание всего организма, и все эти обмороки и потери памяти лишь временное нарушение сигналов, электрических импульсов в коре головного мозга. Мало еще мы знаем о мозге, но этому парню точно еще рановато уходить в иной мир. Выкарабкается.

И Парамонов карабкался, будто лез в гору, цепляясь пальцами за острые края скалы, подтягивался из последних сил и лез дальше. Он не мог иначе, потому что там, на острове, осталась Галина. Он не успел пробиться к ней, Вячеслав вообще не собирался бежать с острова без Васильевой. Он хотел ее вытащить, спасти, а потом… Что потом, неизвестно, да и не думал об этом лейтенант. Сейчас его долг был в том, чтобы спасти женщину, и он ринулся туда, где, как ему казалось, находилась пещера с лабораториями.

Каким-то чудом этому крепкому австралийцу удалось перерезать, перетереть лиану, которой была связана решетка из жердей. Парамонов лишь увидел, что австралиец и два американца шепчутся о чем-то, а потом, когда охранник ушел, двое пленников держали на плечах третьего, который чем-то перетирал жгут из растительных волокон. Им удалось раздвинуть четыре жерди, и тогда один из пленников высунул голову и убедился, что рядом нет охранников.

Из восьми пленников в этой яме только четверо могли драться. Парамонов, успевший заметить у берега с деревянным пирсом большой моторный катер, стал знаками показывать своим товарищам, используя несколько английских морских терминов, которые знал. Американцы его поняли. Один за другим пленники выползали из ямы и откатывались к кустам. Последними вытянули раненых и ослабших. Вячеслав уже прикидывал, как подобраться к входу в пещеру, закрытую маскировочной сеткой. Единственным оружием был камень. Ударить в голову, в лицо, отобрать автомат – и внутрь, стрелять и рваться дальше, искать Галину. Что будет потом, не важно, главное – найти. Он понимал, какой ужас может испытывать женщина в ее положении. В одиночестве, в лапах беспощадного жесткого врага. Американцы что-то говорили, намекали на что-то медицинское. Но, как понял лейтенант, это не госпиталь, а после того, как один из них щепкой написал на песке под ногами три цифры – 731, Парамонов все понял.

Об отряде 731 он слышал от руководства, от замполита дивизиона. Это подразделение японской армии имело в распоряжении лаборатории и неограниченное количество подопытного человеческого материала в оккупированном Китае. Материала для исследований в области вирусологии. Это подразделение создавало бактериологическое оружие. Были и другие подразделения, лаборатории, имевшие не менее бесчеловечные цели[5]. И Парамонов хотел любой ценой вытащить отсюда Галину.

Лейтенанту удалось первым завладеть оружием, оглушив японского солдата. Когда в его руках оказалась винтовка, Парамонов почувствовал, что у него как будто даже прибавилось сил. Стащив с убитого пояс с патронными подсумками, Вячеслав открыл огонь по сбегавшимся отовсюду солдатам. Упал сраженный пулей американский сержант, австралийца ранили в ногу, и он, отстреливаясь из чьего-то пистолета, отползал по песку к воде. Второй американец уже заводил мотор катера. Освободившиеся узники что-то кричали Парамонову по-английски, но он не понимал, да и не слушал никого. А потом в глазах полыхнуло огнем, от сильного удара Парамонов полетел в темноту. Или граната взорвалась, или еще что-то. Этого лейтенант не знал и не помнил. Он очнулся уже в катере, в полном одиночестве. Вокруг был бескрайний океан, мотор катера не работал. То ли заглох от повреждения пулей, то ли закончилось горючее. Хуже всего было то, что катер набирал воду через пробоину в днище. Парамонов с трудом, то и дело теряя сознание, надел спасательный жилет, валявшийся в катере. Потом, видимо, суденышко затонуло, а он оказался в воде. Как он попал в катер, почему был один, оставалось лишь догадываться. Видимо, беглецы уложили его, потерявшего сознание, в катер, а сами не успели в него запрыгнуть, а может, кто-то и успел, но был убит преследователями и свалился в воду. Возможно, что по этой причине японцы и не стали преследовать катер, полагая, что в нем никого нет. Они не увидели лежавшего на дне русского лейтенанта. Все надежды беглеца были связаны с тем, что его катер несет межпассатным противотечением в сторону Америки. Насколько он помнил распределение течений по широтам. Хуже, если его захватит пассатным течением и понесет на запад. Прямо в лапы японцев, оккупировавших большую часть Полинезии. Когда затонул катер и Парамонов очутился в воде, надеяться ему было уже не на что.

Берия выслушал Платова спокойно. Когда комиссар госбезопасности закончил доклад об обстоятельствах исчезновения самолета, на борту которого находились Шелестов и Сосновский, Лаврентий Павлович встал из-за своего рабочего стола и подошел к окну кабинета. За окном разгорался рассвет. Посветлевшее небо окрасилось первыми лучами солнца, блеснули слезинками московские крыши, влажные после ночного дождя.

– Ты уверен, что это не американцы подстроили исчезновение самолета, захватив наших людей?

Вопрос был, скорее всего, риторический. Берия сам распорядился отправить Сосновского в Калифорнию. Да еще не одного, а вместе с Шелестовым. Он прекрасно знал, что американцы способны на какую-то выходку, здраво оценивал обстановку. Ленд-лиз, союзнические отношения – это одно. А работа разведки – это зачастую совсем другое. И если к ним прибыл представитель советской разведки, который лично знал немецкого разведчика Отто Тидемана, то у американцев вполне могло появиться желание вытрясти из Сосновского побольше информации и о немце, его работе и советских операциях. Риторический. Но Платов счел необходимым все же высказать свое мнение.

– Считаю, что происшествие действительно имело место, Лаврентий Павлович. Если бы американцы решили захватить наших людей, они бы использовали непроверяемую легенду. В данном случае мы имеем сведения о типе самолета, бортовом номере, маршруте полета. В течение суток мы будем иметь подтверждение от наших людей в США о том, взлетал ли этот борт, садились ли в него пассажиры, соответствующие указанному словесному портрету. У нас будут подтверждения переговоров в эфире диспетчеров и аварийного борта. Синоптики уже подтвердили прохождение штормового фронта на западе Калифорнии. Жертвовать пилотами, самолетом, репутацией. Наши люди в их глазах не стоили таких затрат. Это слишком даже для разведки.

– Хорошо, отправь командованию Тихоокеанского флота от моего имени просьбу организовать поиски между Сахалином и Аляской. Обломки самолета, надувной плот, спасательные жилеты.

– Вы думаете, что самолет все же выдержал курс? – спросил Платов с сомнением. – Я справлялся у летчиков. При мощности двигателей «дугласа» и той скорости ветра, что дул у берегов Калифорнии, ему было не вытянуть. Но вы правы, Лаврентий Павлович. Будем стараться учесть все варианты, даже невозможные. Можно послать в тот район наше судно, но это не даст результатов. Не зная места падения хотя бы с точностью до морской мили, искать в открытом океане бесполезно. Тем более что наш корабль с Сахалина придет туда не раньше чем через трое суток. Капоковый спасательный жилет дает возможность продержаться на воде несколько часов, потом он пропитывается водой и не держит человека на поверхности.

– Собери всю подтверждающую информацию о маршруте пропавшего самолета и вообще об этом рейсе, – хмуро приказал Берия. – Запроси наше консульство в Сан-Франциско. Обо всех результатах поиска докладывай мне немедленно. Американцы, я уверен, будут искать свой самолет.

– Слушаюсь, – кивнул Платов. – Я отправил запрос Ширшову в Наркомфлот. Возможно, у них в данный момент есть какие-то суда в том районе.

Гидрологическое судно «Профессор Молчанов» находилось в океане уже второй месяц. В задачу судна входили не только наблюдения за течениями, физико-химическими характеристиками вод Мирового океана. Экипаж из состава ученых вел и метеорологические наблюдения. Обычная работа одного из судов всей системы наблюдения за атмосферой и прогноза погоды. Тысячи синоптических станций, точек получения характеристик помогали оценивать скорость и свойство воздушных масс, прогнозировать изменения погоды. А это важно и для авиации, в том числе и военной, и для судов страны. Эти работы велись постоянно и в мирное время, продолжались они вестись и во время войны.

По договору между странами «Профессор Молчанов» имел право заходить в Гонолулу для пополнения топлива, пресной воды, провизии. И сегодня капитан Груздев нанес визит начальнику порта Майклу Уилкеру, которого знал много лет еще по службе в торговом флоте.

– О, Иаков! Рад тебя видеть. – Большой, грузный Уилкер пошел навстречу гостю, протягивая руку. Имя Яков он выговаривал на английский манер – Иаков.

– Где твоя прежняя стройность, Майки? – улыбнулся Груздев, пожимая американцу руку.

– Да, да! – рассмеялся Уилкер. – Мы не молодеем. А ты все ловишь ветра и морские течения в свои сети? И как? Твои предсказания погоды подтверждаются? Проходи, выпьем с тобой виски, как раньше.

– Я не предсказываю погоду, Майк, – принимая приглашение и усаживаясь в глубокое кресло, ответил Груздев. – Я только вожу это судно и отвечаю за два десятка ученых на борту. Сейчас вот заправлюсь у тебя – и снова в море.

– Как идет загрузка? Все в порядке, Иаков? – приподнимая стакан с коричневой жидкостью, спросил американец.

– Все в порядке, Майк, – отпив глоток виски, улыбнулся Груздев. – В твоем хозяйстве всегда порядок, старый морской волк. А как у тебя дома, как Мэри?

– Старушка Мэри дома, увлеклась разведением цветов. У нас ведь есть дом на берегу, откуда видно море. Ты все обещаешь выбраться и навестить мой дом, Иаков. Понимаю, сейчас тебе некогда, страшная война на твоей земле.

– Ты прав, дружище, – серьезно кивнул русский. – И на моей земле, и вокруг. Кстати, ты ничего не слышал по своим каналам? Как идут поиски пропавшего «дугласа», который унесло штормом на запад?

– С двумя русскими на борту? Нет, мне ничего не известно, да и можно ли найти упавший в океан самолет. Ты сам не хуже моего знаешь, что найти кого-то в такой ситуации – скорее чудо, чем удача. Хотя наш эсминец вернулся из патрулирования и привез какого-то русского. Говорят, моряк, хотя я не уверен. Может, это один из тех, кто был на самолете?

– Русский? – оживился Груздев и поставил на стол недопитый стакан.

– Так говорят, – пожал плечами американец.

– Майкл, мне нужна машина! – Груздев рывком поднялся и схватил со стола свою фуражку.

– Я дам тебе машину, друг, – заверил Уилкер. – Но спасенный человек находится в военном госпитале. Тебя туда не пустят. Мне надо переговорить с кем-нибудь, чтобы достать тебе пропуск. Сядь, я все устрою…

Уилкер сам отвез Груздева в госпиталь на служебном автомобиле. Добродушно улыбаясь, раздавая направо и налево улыбки и шуточки, грузный начальник порта вел русского капитана по госпитальным коридорам. Перекинувшись несколькими словами с доктором, он потащил Груздева в сторону небольшой отдельной палаты в дальнем крыле. Доктор что-то ворчал себе под нос, еле успевая за Уилкером. Наконец распахнулась дверь и все трое ввалились в палату, сразу заполнив ее. Хотя для этого достаточно было габаритов только одного начальника порта. Придерживая на груди больничный халат, у окна стоял худощавый высокий мужчина. На звук голосов и открывающейся двери он обернулся, пробежал глазами по лицам визитеров и сразу же уставился на Груздева, узнав форму гражданского морфлота. В пустых глазах этого человека сразу засветилась какая-то надежда.

– Здравствуйте, – капитан подошел к мужчине, протянул ему руку и представился: – Груздев Яков Сергеевич, капитан гидрологического исследовательского судна «Профессор Молчанов».

– Яков Сергеевич! – Мужчина схватил руку капитана и стал ее трясти, вглядываясь в глаза гостя и пытаясь там разглядеть свою судьбу. – Наконец-то хоть кто-то свой! Парамонов я, лейтенант Парамонов, командир малого «охотника».

– Ну-ну, лейтенант. – Груздев почувствовал волнение раненого, обнял его за плечи и усадил на кровать. Сам он сел рядом и выразительно посмотрел на доктора. Тот, махнув рукой, вышел, а Уилкер уселся на больничный стул, подпер щеку кулаком и стал с умилением смотреть на двух русских.

– Я возвращался с патрулирования водного района, когда был атакован японской подлодкой, товарищ Груздев. Меня и военврача Васильеву японцы вытащили из воды и доставили на какой-то незнакомый остров. Там я был посажен в яму вместе с другими пленниками. Нам удалось бежать на катере, он дал течь, и я снова оказался в воде. Потом меня спасли американцы. Я все это пересказывал, и то, что на острове в плену есть и американцы, и австралийцы, и китайцы. Там у японцев какая-то лаборатория. Опыты они ставят над людьми. Я все рассказал американцам, но результат мне неизвестен. Я не знаю, предприняли они попытки поиска этого острова или нет. Товарищ Груздев, надо срочно сообщить нашему командованию.

– Я сообщу, лейтенант, конечно, сообщу! – пообещал Груздев. – Скажите, а вам что-то известно об американском транспортном самолете, который мог упасть в океане или очутиться на таком же вот острове? Недавно пропал самолет, на котором летели два советских офицера. И самолет, и пассажиры пропали без вести где-то в том же районе, где вас и выловили американцы.

– Нет, не слышал, товарищ Груздев. Но это вполне возможно.

– Возможно, – задумчиво согласился капитан. – Полинезия – обширный район, там множество островов. Ладно, а вы как себя чувствуете, Парамонов? Как ваше здоровье, нуждаетесь ли в чем?

– Я чувствую себя хорошо, – уверенно заявил лейтенант. – Готов снова приступить к своим прямым обязанностям. Я прошу вас, товарищ Груздев, сообщите обо мне командованию флота. Мне срочно нужно вернуться.

– Вы вот что, Парамонов, – капитан похлопал молодого человека по плечу, – лежите, поправляйтесь. Я по радио свяжусь со своим руководством, доложу обстановку, о вас доложу. Как только мне ответят, как только «дома» примут решение, я вам сразу же сообщу. Я бы вас забрал на судно к себе, но вы военный человек, на ваш счет у командования могут быть свои соображения. Скорее всего, будут предприняты меры по возвращению вас на Родину. Мне еще месяц болтаться по Тихому океану, у меня своя задача.

– Товарищ Груздев, понимаете, там, на острове, осталась военврач Галина Васильева. Меня, оглушенного, беглецы в катер положили. Я бы с ними не поплыл, я хотел Васильеву спасти. И теперь я здесь, а она там.

– Возьмите себя в руки, вы же военный моряк, Парамонов. – Груздев сжал сильными пальцами плечо лейтенанта. – Война, идет война. А на войне случается всякое. Наша первостепенная задача выполнять свой долг перед Родиной там, где она нас поставила, выполнять приказ – наша задача. Все теряют близких людей, товарищей теряют.

Вернувшись на борт судна, Груздев первым делом отправился в радиорубку. Во Владивостоке к его сообщению отнеслись странно. Выслушав краткий доклад о лейтенанте Парамонове и о том, что новых сведений о пропавшем самолете и его пассажирах нет, Груздеву приказали срочно составить подробную шифрорадиограмму и ждать на рейде в Гонолулу. Через два часа пришла зашифрованная радиограмма с ответом. Капитану Груздеву и руководителю гидрологической экспедиции Карпенко ждать прибытия самолета и двух офицеров центрального аппарата НКВД. Капитану и экипажу выполнять все приказы прибывших. Основная задача – поиск острова, на который японской подлодкой был доставлен лейтенант Парамонов и военврач Васильева. Лейтенанта Парамонова привлечь к поиску.

– Прочитал, Павел Васильевич? – Груздев, попыхивая короткой морской трубкой, смотрел на сидевшего напротив немолодого лысеющего человека с окладистой бородой.

Солнце пробивалось сквозь занавеску на иллюминаторе, в каюту задувал ароматный соленый воздух. На рейде было тихо, только на судне жизнь шла своим обычным чередом: за стенами каюты поскрипывали снасти, кричали чайки да матросы, драившие палубу, покрикивали друг на друга и смеялись старым затертым морским байкам. Руководитель экспедиции Карпенко нравился Груздеву тем, что в молодости тоже служил на флоте. Была в нем морская жилка. И сейчас предстояло обсудить многое. Ведь на борту ученые и экипаж. Военных людей нет, хотя многие служили в молодости в армии, умели держать в руках оружие. Но как такового оружия на борту было мало, тем более тяжелого вооружения в виде пушек и пулеметов. Все-таки «Профессор Молчанов» был исследовательским судном. А несколько карабинов и пистолетов на борту держались как средство защиты экипажа и ученых в случае крайней необходимости.

– Значит, программа исследований побоку, – вздохнул Карпенко, достал из кармана носовой платок и принялся промакивать вспотевшую лысину.

– Я не думаю, Павел Васильевич, что отсутствие показаний ваших приборов настолько уж сильно повлияет на прогнозы погоды, – заметил Груздев.

– Да перестань ты, Яков, – отмахнулся ученый. – Я что, не понимаю! Война, и все мы солдаты, и все мы исполняем свой долг перед Родиной. Куда прикажет, туда и пойдем. Просто и ты меня должен понять. Я делал то, что хорошо умею, что знаю, и от меня максимальная польза была здесь, в этом качестве. А теперь что? Ты можешь как капитан судна, не сомневаться, что все мы, вся наша научная группа выполнит все, что от нас может потребоваться. Даже умереть… Просто здесь лучше всего справились бы военные моряки, какая-нибудь морская пехота.

– Нет здесь военных моряков, нет здесь никакой морской пехоты, – хмуро отозвался Груздев и глубоко затянулся своей трубкой, окутавшись душистым табачным дымом. – И американцы что-то не очень настроены искать этот остров, спасать своих соотечественников. Ведь известно же о страшных опытах и исследованиях японских милитаристов. А у американцев и флот есть, и морская пехота. Они могли бы провернуть такую спасательную операцию, но не спешат. Значит, мир спасать нам с тобой, Павел Васильевич.

– Ну, что же! – Ученый решительно встал, одернул свою гражданскую потрепанную курточку. – Пойду поставлю задачу коллективу, объясню ситуацию. Можешь не сомневаться, трусов у нас нет. Солдаты науки могут стать и солдатами на поле боя.

Ссадину на голове Сосновский перевязал рукавом, оторванным от рубашки. И теперь он был похож на морского разбойника. Особенно пиратское выражение лицу придавал его припухший глаз. Сидя на вершине горы, на которую они с Шелестовым поднимались около двух часов, Сосновский задумчиво осматривал остров. Увы, именно остров, хотя оперативники в глубине души надеялись, что это все же Америка, или Австралия, или Новая Гвинея, хотя вряд ли самолет могло унести штормовым ветром так далеко на юго-запад. Три тысячи километров еще реально, тем более что пилоты решили не бороться с ветром, который сносил их в океан, а использовать его как попутный и попытаться дотянуть до Гавайских островов. Вопрос в другом: Гавайи это или не Гавайи?

– Ну, этого и следовало ожидать, – подвел итог Шелестов, вытряхивая из ботинка мелкие камешки. – На материк надеяться было бы глупо, а вот то, что признаков жилья мы не видим даже с такого наблюдательного пункта, это обидно.

– Успокаивай себя тем, что жилье может оказаться японским, – посоветовал Сосновский. – И сразу станет не так обидно. Воду надо искать и хоть какую-то крышу над головой устраивать. В тропиках часто идут дожди. Кстати, этот циклон, или как его там назвать, и здесь прошел. Мокрые леса, лужи в ямках и выбоинах скал. Если четыре слоя ткани, то пить можно из такой ямки и через рубашку. Но лучше искать источник.

– Вон, – Шелестов уверенно показал рукой в сторону левого побережья острова. – Мне кажется, там небольшой водопад. Я мало что понимаю в природных процессах, но сдается мне, что водопады солеными не бывают. Значит, здесь есть выход подземных пресных вод. А может, даже какое-то небольшое озерцо, из которого стекает эта вода.

– Ну, пошли! – Сосновский поднялся с камня и подобрал свою палку, на которую опирался во время пути. – К останкам самолета нам возвращаться нет смысла. Нет никакой гарантии, что здесь часто ходят суда. А вот то, что во время ближайшего шторма его вообще унесет и утопит, есть. А около воды можно обосноваться, а оттуда устраивать исследовательские маршруты. Ну, не верится мне, что тут нет вообще никакой рыбацкой деревушки. Остров-то большой.

Шелестов поправил на плече ремень аварийного контейнера, который они забрали из самолета, и двинулся к спуску. Михаил, чуть прихрамывая, шел следом, философствуя о том, что всегда, еще с детства, мечтал оказаться на необитаемом острове и какие необыкновенные впечатления и ощущения сулит такое приключение. По его мнению, каждый мальчишка, читавший о Робинзоне Крузо или хотя бы зачитывавшийся книжками про индейцев, просто обязан мечтать о таких вот приключениях и стремиться к ним. Мысль о том, что тебя могу, вообще никогда не спасти или спасти лишь через много-много лет, должна формировать в юноше мужчину. Вырабатывать в нем мужество, умение стойко переносить тяготы и лишения.

Примерно через час они спустились к берегу. Водопад был совсем небольшим, но это была пресная вода, и Шелестов с Сосновским разделись и с наслаждением смыли с себя морскую соль. Потом Максим умудрился снять с пальмы несколько гроздьев бананов, и они с Сосновским лежали в тени, уставшие, относительно сытые, напившиеся. Михаил показал пальцем в сторону скал:

– А вот и решение проблемы крыши над головой. Смотри, вон там за пальмами дыра. Это же пещера. Теперь нам с тобой дождь как минимум не страшен. Пошли, обследуем ее.

Шелестов стал одеваться, стряхнул песок со своего пистолета, сунул его в карман. Сосновский тоже осматривал свое оружие.

– Вот и я о том же, – понял мысли напарника Максим. – Оружие полагается чистить. Тем более после того как оно побывало в воде. Насчет японцев пока не знаю, а вот хищники здесь могут оказаться весьма некстати. Что тебе там, в Берлине, говорила знакомая из естественно-исторического музея? Водятся на островах хищники?

– Если остров недавно был частью материка, то конечно, – отозвался Сосновский. – А если остров всегда был островом, то, кроме птиц и морских черепах, сюда никто попасть не может. Не в кого нам с тобой тут стрелять. Кроме, конечно, двуногих хищников, которые могут приплыть на корабле. Так что давай-ка мы будем вести себя на всякий случай осторожно. И…

Михаил вдруг замер на месте. А потом повернулся к напарнику и посмотрел ему в глаза взглядом, полным скорби. Шелестов испуганно уставился на Сосновского, глядя, как тот медленно сует руку в карман и вынимает оттуда зажигалку. Максим сразу все понял. И про зажигалку Михаила, и про свои спички в кармане. Участь от пребывания в воде у всех была одна и та же. Огня у них теперь нет.

Спустившись по лесенке из чрева самолета на горячий бетон, Коган поставил чемодан и, сняв с головы летнюю шляпу, стал обмахиваться. Рубашка с коротким рукавом, тонкие льняные брюки, белые ботинки. Следом из самолета спустился Буторин в светлой летней паре. На пассажиров транспортника никто не обращал внимания – типичные гражданские, какие-нибудь мелкие чиновники или ученые, инженеры. Собственно, под видом ученых-гидрологов Буторин с Коганом и прилетели в Сан-Франциско, а потом оттуда военным самолетом по просьбе советского правительства в Гонолулу.

Метрах в ста от летного поля стояла большая светлая автомашина. Двое мужчин спешили к самолету, один был в форме моряка гражданского морского флота. Коган посмотрел на мужчин, прищурившись, и удовлетворенно кивнул.

– Наши. Судя по фотографиям, которые нам показывали во Владивостоке, это капитан Груздев и руководитель научной группы Карпенко.

Никого из американцев поблизости не было, пилоты о чем-то разговаривали с техниками аэродрома под правым двигателем самолета. Подошедшие мужчины пожали руки гостям, и Груздев, внимательно вглядываясь в их лица, представился, представив и Карпенко.

– Прошу простить, товарищи, – строго сказал капитан, но хотелось бы взглянуть на ваши документы.

Переглянувшись, оперативники полезли в карманы и протянули каждый свое служебное удостоверение. Сотрудников Института океанологии.

– Майор госбезопасности Буторин, – тихо представился Виктор. – Мой коллега – майор госбезопасности Коган.

– Ну, что же, – Груздев вернул удостоверения, – рад приветствовать вас здесь, товарищи. Мне приказано поступить в ваше полное распоряжение вместе с судном, экипажем и товарищами учеными на борту. Приказано продолжать создавать видимость исследовательской работы.

– Мне кажется, вы чем-то недовольны, Яков Сергеевич? – спросил Коган, посмотрев капитану в глаза.

– Просто беспокойство, товарищ майор госбезопасности, – покачал Груздев головой. – Люд на борту сплошь гражданский, судно наше не имеет вооружения, а задачи выполнять, как мне кажется, придется боевые. Трусов на борту нет, но опыта у большинства очень мало.

– Спасибо за честный ответ, капитан, – усмехнулся Коган. – Да только я должен вас поправить. Боевой задачи судну и экипажу не ставится. Пока не ставится. Это будет очень плохая работа, если нам придется с вашим судном переходить к задачам боевым. Поняли меня? Действовать придется нам вдвоем с Буториным, а вы лишь прикрытие. Но если придется, будем надеяться, что и ваши товарищи не подведут. Война ведь, всякое может случиться во время плавания.

Парамонов очень обрадовался, когда к нему заявились Груздев и незнакомый мужчина, оказавшийся тоже русским.

– Знакомьтесь, это Виктор Алексеевич Буторин, – представил Груздев гостя. – А это лейтенант нашего военного флота Парамонов.

– Ну, как вы тут? – поинтересовался Буторин, осматриваясь в палате. – Уход нормальный? Как питание?

– Нормально, как на курорте я тут живу! – с неожиданным раздражением воскликнул Парамонов. – Вы вон у Якова Сергеевича спросите, он вам расскажет. Здоров я, совсем здоров, а американцы не выпускают меня!

– Ну, отдых лишним никогда не бывает, – улыбнулся Буторин и уселся на больничный стул лицом к лейтенанту. – Скажите, Парамонов, а американцы вас допрашивали? Вопросы вам задавали про тот остров, с которого вы бежали?

– Конечно, как в себя пришел, как только голос восстановился, горло прошло маленько после соленой воды, так и повадились ходить и выяснять. Я сначала обрадовался, думал, что они экспедицию туда хотят организовать, десант высадить готовятся. Хотел с ними попроситься, а у них кроме разговоров ничего и не было больше. Хотя… может, я не знаю, может, они кого и отправили искать этот остров.

– Вот, значит, как! – Буторин в задумчивости пригладил седой ежик своих волос. – Любопытно. Американцы, стало быть, знают об этом острове все то же, что и мы. Это меняет дело.

– Прошу прощения, а вы кто такой? – насторожился Парамонов.

Груздев хотел было представить Буторина, но тот махнул рукой и представился сам, наблюдая за реакцией военного моряка:

– Майор госбезопасности Буторин. Прислан сюда, чтобы, используя исследовательское судно «Профессор Молчанов», произвести поиски вашего загадочного острова.

– Товарищ майор госбезопасности! – Парамонов вытянулся, прижав руки к бедрам, как и положено делать, принимая положение по стойке «смирно». – Я прошу привлечь меня к поискам. Считаю, что я обладаю необходимой информацией и достаточным военным опытом, чтобы оказаться полезным для этой экспедиции.

– Вольно, лейтенант, – усмехнулся Буторин. – Кто бы сомневался! А ты думаешь, что я приехал с Груздевым, чтобы справиться о твоей температуре? Или узнать, нет ли у тебя проблем со стулом? Идешь с нами, покажешь нам, где его искать, а на месте разберемся, что делать дальше. Яков Сергеевич, пригласите доктора, скажите, что мы забираем гражданина Советского Союза на борт советского судна и благодарим американских друзей за посильную помощь.

Майкл Уилкер вел себя странно. Он долго и пространно убеждал русских гостей выпить с ним освежающего напитка, выкурить по гаванской сигаре. Буторин не подавал вида, что его просто бесит поведение этого грузного американца, который не так давно в его же присутствии клялся Груздеву в вечной дружбе, спаянной морскими волнами, дружбе двух морских волков, которой уже очень много лет. Груздев тоже понял, что начальник порта что-то темнит. Ведь русские пришли попрощаться с Уилкером, просто жест вежливости. И ждали они от Уилкера лишь разрешение на выход в море. Наконец все разъяснилось. В кабинет вошел высокий худощавый американец с седыми висками и тонкими нервными пальцами рук. Американец бросил свою шляпу на стул возле двери и подошел к русским. Жизнерадостно улыбаясь, он протянул руку и представился:

– Майор Тернер, господа, к вашим услугам!

Сразу появилось ощущение, что начальник порта тянул время и ждал именно этого человека. И сейчас все разъяснится. Видимо, будут поставлены какие-то условия или предъявлены требования. Буторин внутренне чертыхнулся. Не воевать же с американским флотом, пытаясь прорваться на рейд. Да и с чем прорываться? Глупости, конечно, но придется выслушать этого типа. Майор? Ясно, что не флотский майор, иначе бы он был в форме. Какие майоры ходят в гражданской одежде? Буторин и сам был в гражданском. И для американцев их приезд с Коганом, скорее всего, не был чем-то секретным или непонятным. Прекрасно поняли эти бравые ребята, кто и что здесь.

– Рад познакомиться, – пожимая руку Тернеру, ответил Виктор и кивнул Груздеву, чтобы тот переводил на английский. – Майор государственной безопасности Буторин. Я так понимаю, что мы загостились здесь по одной причине – ждали вас. Мы вас слушаем, майор.

Тернер внимательно посмотрел на Буторина. Но ситуацию он не оценивал, видимо, все решено было заранее и не им самим. Визит этого человека нужен был для передачи решения, для того чтобы поставить русским условия. Это несколько успокаивало. Не хватало еще именно сейчас влезать в какую-то торговлю или дележку. Тернер закурил, деликатно выпустил струю дыма в сторону от русских гостей и неожиданно заговорил по-русски:

– Вы не станете отрицать, майор, и вы, господин Груздев, что американская сторона крайне заинтересована в том, чтобы найти этот остров, о котором говорил ваш молодой лейтенант в госпитале. Ведь мы его спасли в море, когда он плавал лишь в одном спасательном жилете.

– Мы вам, безусловно, благодарны за спасение нашего товарища, – тут же отозвался Буторин, стараясь не подавать вида, что удивлен знанием русского языка этим майором Тернером. – Мы были уверены, что вы отправите свои военные корабли на поиски.

– Мы примем меры, можете не сомневаться, – ушел от ответа американец. – Это в наших интересах, потому что этот остров не так уж и далеко по географическим меркам от Гавайских островов, от нашей военно-морской базы. По рассказам вашего лейтенанта, на острове содержатся в том числе и американцы.

– Мы рады, что американское командование принимает такие решения, – кивнул Буторин. – Видимо, эти ваши заверения были единственной причиной, по которой господин Уилкер задержал нас, не давая выйти в море.

– Вы забрали из госпиталя лейтенанта Парамонова, – констатировал Тернер, не отреагировав на попытку Буторина закончить разговор и расстаться. – Мы могли бы переправить его на Аляску, а оттуда и в Советский Союз.

– Вы уже однажды отправили двух наших офицеров таким же образом, но самолет исчез, – напомнил Буторин, поглядывая на Груздева, который переводил взгляд с одного собеседника на другого и чувствовал себя весьма неуютно.

– Совершенно верно, – согласился Тернер. – Пропал самолет ВВС США с двумя членами экипажа и двумя русскими пассажирами. Разумеется, мы приняли меры к поиску самолета.

– Поэтому мы решили, что нашему моряку будет спокойнее на борту советского корабля, который по международному праву считается частью территории страны, под флагом которой он ходит.

– Конечно, конечно! – Тернер картинно поднял руки, как будто у него и в мыслях не было возражать и препятствовать. – Но я думаю, что вы преследовали и другую цель. Вы собрались на судне «Профессор Молчанов» разыскивать тот же самый остров. Не нужно возражений. Если мои слова прозвучали как вопрос, то вопрос этот чисто риторический, майор. Я просил задержать вас до моего приезда, чтобы сообщить вам одну новость. Ваше судно выйдет из порта только при соблюдении одного маленького условия. Вы возьмете на борт американского офицера, который вместе с вами будет принимать участие в поисках. Соглашайтесь, майор, ведь присутствие на борту нашего человека снимет большую часть проблем при встрече в океане с американскими военными судами. Вы пойдете в места, которые являются театром морских военных действий. И я хочу вам помочь.

Буторин слушал, не возражая. Видимо, иного выхода нет. А кое-что в словах Тернера было правдой. Американец на борту, да еще с полномочиями от военной разведки может помочь, если судно захотят остановить американцы. Правда, они могут их остановить и по просьбе этого же самого американского офицера на борту. Но когда существует главное условие для выхода «Профессора Молчанова» из порта, то возражать не стоит.

Глава 3

Костер давно погас. Максим вспомнил, какое облегчение они испытали, запаниковав в самом начале, когда поняли, что окончательно испортили в воде и спички, и зажигалку. Но потом сообразили, что в аварийном наборе, который они захватили из самолета, должны быть обязательно средства для разжигания костра. И там действительно нашлись спички, причем термитные, которые загораются и уверенно горят на ветру. И они были запаяны воском в нескольких небольших контейнерах по три штуки. Были в наборе и ракетница, и нож, и складная ножовка по дереву, и даже спирт. Оперативники решили сначала выпить его за свое чудесное спасение, но потом решили, что спирт может еще пригодиться.

Шелестов проснулся как от толчка и сразу стал прислушиваться, не успев даже открыть глаз. Тело болело и чесалось от лежания на пальмовых листьях. Да, это был гул двигателя морского судна. Но если его слышно, значит, оно идет близко от острова. Максим вскочил на ноги, рядом сел на ложе из пальмовых листьев Сосновский.

– Что за звуки?

– Слышишь, да? – Максим махнул рукой: – Пошли!

Оперативники выбежали из своей маленькой пещеры под южное ночное небо. Близкие деревья, прикрывавшие вход в пещеру и делавшие ее незаметной с моря, мешали и самим обитателям видеть, что делается неподалеку. Пришлось взбираться по скале немного выше пещеры. Но теперь не слышно звуков и не видно никакого движения по водной глади. Океан сегодня был относительно спокоен, но с берега слышался еле приметный шорох воды по прибрежным камешкам. Значит, дошла до берега волна от судна, которую он во время движения оставляет за кормой.

– Это какой-то большой катер, – предположил Сосновский. От огромного парохода такого гула мы бы не услышали. Торпедный катер, буксир или что-то в этом роде.

– Может быть, – задумчиво отозвался Шелестов. – Во всяком случае, мы теперь знаем, что места эти обитаемы. И придется нам вести себя осторожнее.

– Обитаемы? – с сомнением возразил Сосновский. – А если это единственное судно, которое прошло здесь за последние полгода? И то случайно!

– Не думаю. Малые суда далеко от базы не удаляются. А если идут в открытом море, то только в сопровождении больших судов. В виде прикрытия для каравана или группы флота. Давай-ка, Миша, вести себя осторожнее. Не разжигать огня. Сначала надо понять, кто тут плавает, чьи суда: японские или американские. А уж потом будем думать то ли прятаться, то ли сигналы подавать.

Ночь прошла спокойно, а на рассвете поднялся ветер. Шум прибрежной волны не давал спать, все казалось, что какое-то судно проходит мимо, что от него волны накатывают на берег. И с первыми лучами солнца оперативники поднялись. Кое-как размяв затекшие мышцы, позавтракали бананами, выпили горячей воды, вскипятив ее в металлической посудине из аварийного набора. Утром, взяв с собой только спички, нож и оружие, оперативники отправились обследовать остров. Резонно было предположить, что удобное место для якорной стоянки и высадки на берег все же не с северной части острова, где он выгибается горбом, а с южной. Это нельзя назвать бухтой, но все же более защищенное от океанских волн место. Может, там и местные жители найдутся.

– Вон до той скалы дойдем и остановимся, – предложил Шелестов. – Место закрытое, и недалеко от берега камни из воды выступают. Там удобно ловить рыбу. Передохнем, пожарим рыбки, пообедаем и дальше двинемся. Но что-то у меня пока впечатление, что на этот остров нога человека не ступала.

– Посмотрим, – пожал Сосновский плечами. – Неизвестно, сколько нам еще тут жить. Можем весь до камешка осмотреть этот клочок земли в океане. Других занятий не предполагаю. Конечно, если удастся познакомиться с прекрасной туземкой, которая позволит в ее объятиях скоротать остаток века, тогда…

– Вот кто тебя плохо знает, Михаил, – со смехом ответил Шелестов, – может подумать, что ты бабник или как минимум болтун несусветный.

– А ты что думаешь? – вполне серьезно спросил Сосновский.

– Я не думаю, я знаю, – тоже перешел на серьезный тон Максим. – Ты разведчик, ты работал за кордоном, и довольно успешно. Такие люди, как ты, всегда думают, что говорят, и думают, что делают. Ты просто сейчас бережешь нервную систему позитивными мыслями. Хотя прекрасно знаешь, что туземку тебе не прокормить, потому что ты ничего не умеешь делать. Ни хижину построить, ни рыбы наловить.

– А кто вчера на ужин наловил рыбы? – удивился Сосновский.

– Ну, с леской и крючком и искусственной наживкой, которые были в аварийном наборе, каждый поймает. А ты попробуй из подручных средств сделать снасти и поймать.

Сосновский усмехнулся и промолчал. Они шли к берегу, и до скалы, возле которой планировали остановиться на отдых, оставалось меньше часа. Михаил шел первым, продираясь напрямик через кустарник, и вдруг он остановился, подняв предупреждающе руку. Шелестов подумал, что напарник увидел змею или мину. И сразу остановился, заглядывая через плечо Сосновского вперед.

Это был не просто кусок белой тряпки. Когда-то белой. Когда Сосновский поднял ее и расправил, то сразу стало понятно, что это матросская шапочка. Такие головные уборы с отворотами вверх носили американские военные моряки. И, судя по всему, на ткани когда-то имелись следы засохшей крови. Теперь от дождей она почти вся смылась, но все же понятно, что это была кровь. И как раз около дырочки, которая очень похожа на пулевое отверстие.

– Ну, – спросил Сосновский Максима, – теперь остров не выглядит таким уж необитаемым? Здесь ступала нога человека. И человека вооруженного. И он стрелял в другого человека.

– Да, здесь можно встретить как американцев, так и, я думаю, японцев. – Шелестов посмотрел вперед, прикрыв глаза от солнца рукой. – Пошли, и давай-ка внимательнее смотреть по сторонам. Торчать на этом острове мне по-прежнему не хочется, но и встреча с людьми как-то не кажется мне уже такой желанной.

Они прошли еще около двух километров, спустились ниже к берегу. Пока Сосновский собирал дрова для костра, Шелестов по камням отошел подальше от берега и принялся ловить рыбу с помощью снастей из аварийного набора для выживания. За час он поймал четыре приличные рыбины вполне съедобного вида. Вытащив и сняв с крючка, он бросал каждую на берег Михаилу, который их тут же потрошил, промывал в морской воде и насаживал на шесты вокруг костра.

Когда Шелестов выбрался на берег, сматывая леску, то застал Михаила сидевшим возле костра. Сосновский с интересом рассматривал какую-то бумажку.

– Что это? – Шелестов присел рядом.

– Иероглифы, – протянул обрывок плотной бумаги Сосновский. – Мне кажется, это кусок упаковки. От чего, не знаю. Может, от продуктового пакета, а может, от медицинского. А вот эта часть оборванного рисунка – японский флаг. Точнее, часть от него. Похоже?

– Похоже, – повертев бумажку, согласился Шелестов. – И эта упаковка валяется тут не год и не два. Если она и видела дождь, то, может, всего один. И на солнце не поблекла еще, и от дождей не размокла, не потемнела. Тихо!

Шелестов вскочил на ноги, и Сосновский поспешно тоже встал рядом, прислушиваясь. Рокот мотора доносился откуда-то издалека. Но звук исходил не с острова. Совершенно точно, что со стороны моря. Через несколько минут можно было разглядеть удаляющийся катер или небольшое судно. Оно появилось далеко из-за мыса и исчезло в юго-западном направлении. Различить очертания, даже определить размеры судна было трудно. Но совершенно точно оно ушло с этого острова. Значит, там, на юго-западе острова что-то есть. Возможно, что и люди. И, скорее всего, враги.

– Дурацкая ситуация, – проворчал Шелестов. – Встреть мы сейчас врага или местного жителя, а пользы от этого никакой. Не допросишь, сведений не получишь. Японцы, полинезийцы! Хоть бы завалящего немца найти, американца, на худой конец. По-английски я несколько слов знаю.

– Значит, только прятаться и наблюдать, – согласился Сосновский.

Лейтенант Алан Хейли был невысоким, можно даже сказать, что щуплым молодым человеком. Буторин смотрел на американца, которого им навязал полковник Тернер, и думал, а чего ждать от этого парня. По-русски говорит вполне прилично. Но это только потому, что он вырос в Нью-Йорке на Шипсхед-Бей, где живет много русских, и с детства Алан нахватался русских слов настолько, что мог общаться с русскими сверстниками. Знания русского языка пришлось укрепить, когда Хейли отправили работать на Аляску, где он по линии разведки контролировал поставки в Советский Союз по линии ленд-лиза.

Что-то в этом парне было не так, но Буторин никак не мог понять, на чем базируется его личное недоверие к американцу. С одной стороны, тот очень энергичен и подвижен, словоохотлив. Нормальный компанейский парень, как бы его назвал Буторин. Но иногда он замечал, что Хейли подолгу сидит или стоит у борта, глядя на океан. И тогда он кажется флегматичным, ушедшим мыслями глубоко в себя. Причин такого странного изменения в поведении может быть много. Идет война, вполне возможно, что Алан потерял кого-то из близких. Коган несколько раз пытался разговорить американца, вызвать на откровенность, но тот вежливо улыбался и уходил от разговоров о личном. Буторин предположил, что американский лейтенант просто играет свою роль улыбчивого и приветливого парня на русском корабле. Такое поведение оправданно: войти в доверие к экипажу, к советским разведчикам, дать понять, что я свой и лоялен к русским, что на меня можно вполне положиться.

– Скажи, Борис, – спросил Буторин, когда судно стало выходить из порта. – Что ты думаешь о Хейли? Можно на него будет положиться в трудную минуту?

– Интересный вопрос, – усмехнулся Коган. – Я его полчаса назад задавал нашему капитану. Груздев старый моряк, он людей вычисляет с одного взгляда, как говорится, по походке. Так вот он сказал, что американец, если придется, будет сражаться с врагом с нами бок о бок.

– Почему Груздев так уверен? Он не объяснил?

– Объяснил, – кивнул Коган. – Схитрил капитан, успел начальнику порта рассказать о своих сомнениях. Груздев с этим Майклом Уилкером сталкивался много раз. Тот тоже плавал на гражданских судах. Они вроде как приятели, члены одного морского братства. Уилкер сказал, что у Алана отец погиб во время нападения японцев на Пёрл-Харбор.

– Кое-что это объясняет, но не все, – помолчав, ответил Буторин. – Ладно, посмотрим, но давай-ка с ним поосторожнее. Не получается у меня слепо доверять Хейли, хоть он и представитель союзников.

«Профессор Молчанов» благополучно покинул Гонолулу и взял курс на юг. Буторин и Коган поднялись в каюту капитана, чтобы обсудить план поиска острова и маршрут судна. Научные сотрудники продолжали свои наблюдения за течениями Тихого океана и воздушными массами. Обычное мирное судно. Это было хорошо, что обычное и мирное. Хорошее прикрытие, но в то же время абсолютное безоружное судно, и случись нападение, защитить экипаж и ученых будет нечем. Значит, рисковать и строить маршрут так, чтобы избежать встречи с японцами.

Неожиданно в дверь постучали, и вошел Хейли. Американец, как обычно, улыбался открытой располагающей улыбкой, но глаза его сейчас были серьезными. И из-за этого контраста выражение лица американского лейтенанта казалось неестественным, маскообразным.

– Слушаю вас, Хейли! – Груздев поднял голову, оторвавшись от карты, и посмотрел на американца.

– Я бы хотел быть вам полезен, капитан, – сказал американец, подходя к столу. В руке он держал картонную папку. – Всем вам. Я не знаю, кто у вас на судне руководит этой операцией, но я могу помочь.

– Каким образом, Хейли? – стараясь скрывать неприязнь, спросил Буторин. – Мы взяли вас на борт по настоянию военной администрации порта…

– Да, я знаю, – улыбнулся американец. – Это было похоже даже на шантаж. Вам сказали, что не выпустят вас в море, если вы не возьмете на борт меня. Не судите строго мое командование. Мое руководство старалось выполнить свою работу, но цели у нас с вами одинаковые, поверьте. И я должен найти этот проклятый остров, чтобы спасти удерживаемых на нем американцев, а вы хотите спасти своих соотечественников. Я уверен, что на вашем судне это сделать легче. Любой американский военный корабль сразу станет целью японцев, а у вас с ними нет войны. У вашего судна есть неплохой шанс. Вы же добровольно не взяли бы меня на борт?

– Взяли бы, – огорошил прямым ответом Коган. – Только нам никто не делал такого предложения, нам ставили ультиматумы.

– Я уже принес свои извинения от имени командования, а теперь позвольте мне рассказать о своих соображениях.

Буторин посмотрел на Когана, на капитана. В глазах он прочитал молчаливое согласие. Почему не послушать? Может, и правда что-то дельное предложит американец. А если нет, то пусть себе идет. Лишь бы не мешал! Подозвав Хейли к карте, Виктор предложил американцу рассказать о его идеях поиска. Тот взял карандаш и обвел на карте овал размером в несколько сотен морских миль. И начал говорить, путаясь в русских словах, тогда ему на помощь приходил Груздев, поправляя или задавая наводящие вопросы по-английски.

– Восточная Полинезия, – говорил Хейли. – Японцы хорошо и основательно здесь обосновались. В этой центральной и северной области много крупных обитаемых островов. Вряд ли японцы устроят свои секретные лаборатории в таком месте. И ближе к Австралии, в южной части архипелага, тоже. Австралийцы наши союзники, с их территории самолетам легче добраться до южных островов Полинезии, если будет такая необходимость. И суда с десантом дойдут быстро. Нет, тут им опасно делать секретные дела. Мы решили, что вот в этой области, что я вам показал, следует искать и лабораторию, и наших пленников. Командование согласилось с доводами разведки, и в течение нескольких дней высотный истребитель ходил над этим районом с установленной на нем фотоаппаратурой. Как только появлялись японские истребители, самолет тут же уходил «домой».

– Что-то интересное он успел снять? – нетерпеливо спросил Буторин.

– В принципе, снимки подтвердили наши предположения. В этой области нет очень крупных островов. Если на каком-то острове население и есть, то это, в лучшем случае, небольшая рыбацкая деревушка. Есть и открытые участки с обнаженной скальной породой, но больше всего площадей, покрытых тропической растительностью. В отличие от других частей архипелага, здесь часто курсируют небольшие суда: торпедные катера, буксиры, транспортные моторные суда небольшого водоизмещения. Мы за эти несколько дней ни разу не зафиксировали в этих водах большого военного судна. Такое ощущение, что это запретная зона.

Хейли участвовал во всех обсуждениях и показал себя толковым разведчиком и стратегом. Да и в своих суждениях, которые слышали от него на судне, он был на стороне Советского Союза, других стран, которые активно боролись с немецким нацизмом, с милитаристской Японией. Первый остров показался вдали, и капитан остановил судно. «Профессор Молчанов» стоял на месте, подрабатывая винтами, чтобы его не сносило течением. Вместе с Хейли оперативники и Груздев рассматривали увеличенный снимок острова. Подходить к нему близко было опасно, а преодолевать несколько миль открытого океана на моторной шлюпке невозможно. Скорее всего, снесет в сторону, может не хватить топлива на возвращение. Необходимо было подойти к берегу хотя бы на пару кабельтовых. В случае опасности можно попробовать в таком случае уйти в океан, не теряя времени на подъем на борт людей из шлюпки.

– Смотрите на фото. – Буторин обвел карандашом ту часть острова, которая была обращена к судну. – Видите, здесь рельеф гористый, больше отвесных скал, которые почти всюду выходят к берегу. С противоположной стороны рельеф к морю понижается, есть равнинные участки, возможно, есть и рыбацкая деревня. Да и вообще, если высаживаться или что-то строить, то именно с той стороны.

– Но если мы обойдем остров… – начал было Груздев, но Буторин его остановил:

– Вот этого делать мы как раз не будем. Сейчас гористая часть острова закрывает нас от возможных наблюдателей с противоположного берега. Подойдем на пару кабельтовых, а потом на моторной шлюпке попытаемся высадиться на берег. Поднимемся на скалы, осмотреться сверху. Как вы думаете, Алан?

– Согласен, – кивнул Хейли. – Это фактически один из крайних островов, все движение малых японских судов проходит западнее, между островами. Так что сейчас у нас все шансы остаться незамеченными.

– Ну, что же, Яков Сергеевич! – Буторин посмотрел на Груздева. – Держите курс на остров. Прикажите готовить моторную шлюпку, а мы пошли собираться.

– Вдвоем? – удивился капитан.

– Я с вами, – неожиданно подал голос Хейли. – Опытных людей на корабле практически нет, а у меня есть боевой опыт и кое-какая подготовка.

Буторин и Коган решили, что необходимо взять с собой из оружия по карабину и по пистолету для ближнего боя. С кем или с чем придется столкнуться на острове, никто не знал. Пока они в оружейной комнате выбирали себе карабины, снаряжали обоймы, моряки на палубе под руководством лейтенанта Парамонова готовили моторную шлюпку. Дополнительно положили 20-литровую канистру с бензином, продуктовый ящик, канистру с питьевой водой. На палубе оперативников догнал начальник научной группы Карпенко:

– Товарищи, товарищи! Одну минуту!

– Что случилось? – остановившись, Буторин повернулся к ученому.

– Товарищи, вас мало, а задача стоит серьезная, – начал торопливо говорить Карпенко. – Мы не военное судно.

– Что вы хотите, Павел Васильевич? – Буторин снисходительно улыбнулся, полагая, что ученый догнал их с Коганом только для того, чтобы выразить свои эмоции. Но он недооценил Карпенко.

– Возьмите с собой моего добровольца от ученых, – решительно предложил ученый.

– Павел Васильевич, в этом нет никакой необходимости, поверьте, – мягко начал уговаривать Буторин.

– Как нет необходимости? – вспылил ученый. – Воевать с врагом нет необходимости, Родину защищать нет необходимости? Да что вы такое говорите, товарищи?

– Ну, ну, – Коган подошел и начал утихомиривать Карпенко. – Что вы так разошлись, Павел Васильевич! Вам просто хотели объяснить, что неподготовленные люди напрасно могут погибнуть. Они могут даже помешать нам выполнить задачу, из-за них могут погибнуть другие. Тут одним энтузиазмом делу не поможешь.

– Ох, да что же я, – хлопнул себя рукой по бедру Карпенко, – я же главного не сказал. Есть у него опыт, в том-то и дело, что есть. Он ведь служил в армии! Федор в Финскую кампанию воевал. Я же про метеоролога своего не сказал. Да вон же он! Ну-ка, иди сюда!

Буторин и Коган поняли, что молодой мужчина не просто так, не из любопытства топтался на палубе возле двери в машинное отделение. Ему было лет 25–28. Высокий, стройный, с красивым чубом и тонкой талией гимнаста. На голове красовался красный платок, «а-ля карибский пират». Не хватало только повязки через один глаз и деревянной ноги. Этот парень Буторину не понравился. Слишком много артистического, тяга к приключениям. А война это не красивые приключения, это тяжелая кровавая работа не для показухи, а для победы.

– Салимов Федор, – представился высокий парень и замолчал.

– Почему не на фронте? – поинтересовался Буторин, разглядывая добровольца.

– Я после Финской демобилизовался, в институт поступил, потом научная работа. А когда война началась, я два года просился, а мне говорили, что от меня пользы больше будет на метеорологической службе. Я же младший научный сотрудник. Но в 43-м добился. Отправили в авиационное соединение. Попал под бомбежку. Комиссовали.

– Последствия? – уточнил Коган.

– Тяжелое ранение в ногу. У меня ступня не гнется. А на Финской я лыжником был.

– Помощнички! – проворчал Коган и, повернувшись, собрался уйти.

Но Буторин поймал напарника за рукав и остановил. Он снова принялся расспрашивать парня о службе, о навыках. И оказалось, что Салимов хороший стрелок и даже имеет награды за отличную стрельбу из пулемета и винтовки. А на Финской был лыжником отдельного батальона, имеет спортивные разряды и много раз ходил в тыл к врагу и в рейды на лыжах. Федор рассказал, что путем специальных тренировок выработал у себя походку, которой ступня не мешала. Конечно, не в полной мере, но большие пешие переходы для него не совсем уж в тягость.

– Я предлагаю его взять, – Буторин повернулся к Когану. – Федор останется охранять шлюпку, пока мы пойдем на берег. Возьмем с собой для прикрытия. Если придется удирать, он нас на пути отхода огнем поддержит. Лыжники, я слышал, хорошо стреляют.

– Так точно, – заулыбался Салимов. – У нас стрелковая подготовка на высоте была. А уж на войне, сами знаете, там учишься быстро.

Через полчаса шлюпка отчалила от борта судна и пошла, ныряя носом на небольшой волне, к берегу. Молчаливый Парамонов сидел на руле и правил к тому месту, которое они выбрали с Буториным как самое удобное и безопасное. Сам Буторин с Хейли устроились на носу шлюпки с винтовками наготове. За их спинами смирно сидели Салимов и Коган, держа свои винтовки стволами вверх, чтобы не создавать опасность оперативникам. Их задачей было наблюдение за морем. Не проморгать появление чужих судов.

Остров был все ближе. Уже слышно было, как легкая волна накатывала на отвесные скалы, белые буруны подсказывали, что к острову подойти можно не везде. Подводные камни были непреодолимы для шлюпки. Одним ударом волна бросит суденышко на подводные камни, и разлетится шлюпка в щепки. Буторин сделал знак Когану держать левее. Там была чистая вода и немного бо́льшие глубины возле берега. Да, и скалы в предполагаемом месте высадки были выветренные, с большими трещинами, а большие провалы могли позволить пробраться на другую сторону острова, не забираясь на вершины скал.

Ни звуков моторов, только легкий шум волны и крики чаек. Буторин и Хейли прижали приклады винтовок к плечам, внимательно осматривая берег и скалы поверх прицелов своего оружия. Никого, ни следа жилья или пребывания человека. Еще минута, и нос шлюпки ткнулся носом в мелкое крошево щебня. Буторин выскочил из шлюпки и отбежал влево, опустившись на одно колено и поводя стволом винтовки вдоль берега. Хейли сделал то же самое, отбежав вправо и тоже заняв позицию. Коган вместе с метеорологом вытащил лодку на берег на половину корпуса.

– Федор, – Буторин показал на груду больших камней, осыпавшихся когда-то со скал и образовавших надежное естественное укрытие в полсотни метров от берега, – засядешь там, будешь охранять берег и лодку. Учти, лодка – единственное наше средство вернуться назад.

Группа поспешила к скалам и уже через несколько минут все карабкались по скалам и осыпям вверх к большой расщелине. Буторин и Хейли вошли в нее первыми. Коган и Парамонов прикрывали сзади всю группу, по большей части двигаясь задом или боком и продолжая наблюдать за своим сектором. На выходе из расщелины Буторин остановил группу и, присев на одно колено, стал осматривать равнину внизу и побережье острова. Низкий берег был покрыт коралловым песком и мелким каменным щебнем. Кое-где к берегу прибыли пальмовые листья, несколько обломков древесных стволов.

– Людей не видно, – тихо проговорил Хейли, сидя рядом. – Следов высадки не вижу. Рыбаки здесь тоже не бывают.

– Да, места эти кажутся необитаемыми, – согласился Буторин и знаком подозвал Когана: – Борис, ты иди влево, вон к тем камням. Оттуда осмотри берег. А мы с Аланом по скалам пройдем до джунглей, которые выходят на берег. Такая густая растительность может прятать что-то важное. Объясни Парамонову, что он остается здесь и прикрывает наш отход с берега, если нас атакуют. Все, мы пошли.

Когда Буторин с американцем двинулись по скалам вправо, Коган объяснил задачу Парамонову и отправился к обломкам скал слева, за которыми открывалась другая низкая часть острова. Спустившись вниз и придерживаясь края скал, Борис шел по берегу, глядя то на море, то на скалы, но чаще всего себе под ноги. Море очень часто выбрасывает на берег интересные вещи. Или части разбившегося неподалеку корабля, или какие-то вещи, оброненные моряками в окрестных водах. И наконец Когану повезло. Когда он подошел ближе к прибойной полосе на берегу, чтобы подняться на скалы в более удобном месте, то сразу в куче засохших водорослей, выброшенных когда-то на берег, увидел длинную тонкую палочку. Присев на корточки и снова осмотревшись по сторонам, Коган поднял свою находку. Так и есть! Тонкая палочка с одной стороны имела металлическую насадку с небольшой воронкой, с противоположной – изящный металлический мундштук. Кисеру – японская курительная трубка.

Видимо, японцы все же бывали на этом острове. Или как минимум проходили мимо на каком-то судне. Может, и крушение потерпели. Трубка каким-то образом оказалась в воде неподалеку от острова, и прибойными волнами ее вынесло на берег. Разглядывая тонкий рисунок гравировки на металлических частях трубки, Коган подумал, что это изделие не солдатское, не простого рыбака. По всем признакам вещь дорогая. Значит, Хейли прав и искать нужно здесь, на этих островах в восточной части Полинезии.

Сунув трубку в карман, Коган забрался по камням вверх и стал осматривать берег, потом горизонт. Ветер дул в спину, и поэтому Борис не надеялся уловить какие-то звуки. Но все равно никаких судов он не заметил, хотя наблюдал довольно долго. Убедившись, что его товарищи беспрепятственно двигаются к джунглям, он снова принялся наблюдать.

А Буторин с Хейли дошли до зарослей. Джунгли казались совершенно дикими, нетронутыми. Даже звериных троп было незаметно, потому что на острове неоткуда было взяться крупным животным. Над головой пели и перелетали с дерева на дерево птицы, по траве и кустарникам ползали насекомые. Убедившись, что ближе к берегу плотность растительности меньше, Буторин с американцем двинулись туда. Войдя под прохладу тропического леса, они шли осторожно, стараясь не ломать кустов, веток деревьев. Часто приходилось перелазить через лианы, опутавшие нижнюю часть дерева. И вдруг Хейли схватил за руку Виктора, который шел впереди. Буторин мгновенно замер и посмотрел под ноги. Может, змея?

Но нет, взгляд сразу ухватился за несоответствие. Потемневшая зарубка. Это точно след от топора или какого-то рубящего инструмента вроде мексиканского мачете. Так и есть. Буторин потрогал руками повреждение. Давнее, успело потемнеть и немного зарасти. А вот дальше подсохшие плети лиан, перерубленных основательно. Тут кто-то продирался через джунгли, и шел этот человек от берега сюда. Минут через двадцать Буторин и Хейли нашли остатки костра. Видимо, прошлогоднего. Пепел и обожженная трава смыты дождями, но вот почерневшие камни, которыми обкладывали кострище, остались на месте. И обугленная непрогоревшая древесина тоже.

– А здесь бывают люди, – задумчиво произнес Хейли. – Не каждый день, не каждый сезон, но могут появиться в любой момент снова. И здесь, и на другом островке. Может быть, они патрулируют эти воды, следят, не заходили ли чужаки?

– Да, мне тоже кажется, что это не рыбаки жгли костер, – согласился Буторин. – Рыбакам незачем забираться так далеко в джунгли. А эти, скорее всего, осматривали подозрительные места. Надо подняться повыше и осмотреть эту часть острова сверху. Если лаборатория на этом острове, то должны быть видимые подтверждения присутствия людей. Хоть какой-то временный деревянный пирс для причаливания катеров, малых судов.

Коган поднялся к пролому в скале, когда Буторин и Хейли уже сидели там, давая отдых ногам после непролазной части джунглей. Поднявшись к ним наверх, Борис тоже уселся на камни и демонстративно извлек из кармана свою находку.

– Смотрите, что я нашел в высохших водорослях на берегу. Трубка. Японская, как мне кажется. Для курения опия.

Парамонов взял трубку, повертел в руках и протянул ее Буторину. Тот взял трубку и тоже стал рассматривать ее, убеждаясь, что она действительно провалялась на берегу очень давно. А до этого еще побыла и в воде. Даже запах табака выветрился.

– Значит, все-таки рыбаки здесь бывают, – пожал он плечами. – Вряд ли военные, патрулирующие этот район, будут сидеть у костра и курить опий.

– Вы не правы. – Хейли взял из рук Буторина трубку. – Это обычная трубка, и принадлежала она не обычному рыбаку. Тем более что у полинезийцев таких трубок быть не может. Очень тонкая работа, трубка для пользования богатым человеком. Полинезийцы вообще к табаку прибегают только в ритуальных целях. А эта трубка японская. Она такая маленькая не потому, что предназначена для курения опия. Просто японский табак очень мелкий. Они его называют кисеру. Из табака скатывается шарик, который забивают в трубку, и курится он минут 5–7. Простые люди курят и обычный табак. Его закатывают в… как это по-русски… в самокрутки. Вот их курят скорее рыбаки. Но здесь нечего делать японским рыбакам. Так что это японские военные моряки!

– Скажите, Парамонов, – обратился Коган к лейтенанту, – а этот остров похож на тот, с которого бежали вы? Может, очертания бухты, где вы садились в лодку, похожие?

– Я же рассказывал вам, что меня сунули в лодку в бессознательном состоянии. Я не видел берега, а джунгли, мне кажется, они везде одинаковые.

Буторин бросил взгляд на Когана. Кажется, он все-таки не верит Парамонову до конца. Считает, что тот мог сбежать, а теперь его мучает совесть, что оставил на острове Васильеву. Могло быть и такое. На войне случается, что ломаются и сильные люди, которые раньше казались бесшабашными храбрецами. Человеческая душа и психика – большая загадка. К вечеру шлюпка благополучно вернулась на борт «Профессора Молчанова».

Второй остров появился на рассвете. Буторин дремал на капитанском мостике рядом с Груздевым. Он не мог пропустить момент, когда судно выйдет на прямую видимость с островом. Солнце еще только осветило океан у горизонта, его первые лучи обагрили облака над водной гладью. И на фоне чуть посветлевшего неба обозначились темные вершины на далеком острове.

– Подходим? – спросил Буторин, протирая глаза.

– Да, судя по всему, второй остров, к которому мы шли. На снимках, которые передал Хейли, он как раз должен лежать на этой широте. По сути, тут два острова. Один побольше предыдущего, и береговая линия сильно изрезана. Клякса, а не остров. А рядом с ним совсем небольшой островок. Смотрите, он прикрывает бухту со стороны океана. Удобное место для якорной стоянки, если, конечно, дно там позволяет, глубины подходящие.

– Маленький островок с другой стороны, мы его не видим отсюда?

– Да, – кивнул капитан и показал карандашом на снимке: – Мы подходим вот отсюда, с юга.

– А сколько от этого острова до другого ближайшего из группы, которую обозначил Хейли?

– По снимкам трудно определить, а мореходной карты с расстояниями и глубинами у нас нет. Если судить по пропорциональности и снимкам американцев, то миль сто, может, восемьдесят.

– Хорошо, Яков Сергеевич. Близко к острову не подходите. Предыдущий островок был необитаемым, но и там мы нашли много следов посещения японцами. Я поставлю на носу и на корме наших ребят – Салимова и Парамонова с биноклями. Парамонов военный моряк, умеет наблюдать. Вот они и будут наблюдать, пока вы не займете позицию и мы не спустим моторную шлюпку. Если возникнет опасность, что вас заметят какие-то проходящие суда, маневрируйте, прикрывайтесь островом. В самом крайнем случае вообще уходите отсюда в нейтральные воды. Главное – спасти судно.

– Как это «уходите в нейтральные воды»? – возмутился Груздев. – Мы что, бросим вас на острове?

– А вы собрались атаковать противника и спасать нас? – с иронией поинтересовался Буторин. – Чем, интересно?

– Ну, да, судно безоружно, но все равно… – пробормотал хмурый Груздев, но Буторин положил капитану руку на плечо:

– Яков Сергеевич, поймите, сейчас иные правила и иные законы. Законы войны. Это в мирное время, когда вы ориентировались на международные правила судоходства, можно было принимать меры по спасению. Сейчас и здесь вы просто погубите корабль, экипаж и ученых. Но, уйдя в море подальше от острова в случае опасности, вы сможете передать координаты острова, на котором мы остались. И тогда армия или разведка смогут нам помочь. Если вы ввяжетесь в боестолкновение, то нам уже не поможет никто.

– Вы правы, – кивнул капитан и со злостью сломал пальцами карандаш. – Черт бы побрал эту арифметику. Страшно считать по головам, оценивать количеством: этих спасать или вон тех. Принимая такое решение, ты всегда кого-то убиваешь, спасая других.

– Я вам больше скажу, Яков Сергеевич, – рассмеялся Буторин. – В природе вообще нет абсолютного добра и абсолютного зла. Все относительно. Делая добро одному человеку или одним людям, ты обязательно другим, тем самым, делаешь зло. И наоборот: зло по отношению к кому-то всегда оборачивается добром другому. Увы, таков мир, в котором мы живем. Объективно оценить степень добра и зла невозможно, как невозможно объективно оценить красоту. Нет четких критериев оценки. Для одного красиво, для другого ничего особенного.

Груздев скомандовал «самый малый вперед». Двое матросов промеряли лагом глубины по курсу. Неизвестные места, тут недолго и на мель сесть или так напороться на камни, что судно утопишь. Салимов и Парамонов доложили, что движения ни на острове, ни в море не замечено. Коган и Хейли уже крутились возле шлюпки, которую матросы готовили к спуску. Вода, запас бензина, сухой паек, оружие, патроны. Груздев вышел проводить группу. Он молча наблюдал, заложив руки за спину, как боцман руководил матросами, которые опускали шлюпку на воду.

Солнце уже поднялось над водой, засияв огненным шаром, бросая раскаленные блики по еле приметной ряби на воде. Дважды с восточной части острова взлетали птицы и уносились куда-то дальше в джунгли. Буторин, сидя на носу шлюпки, показал на это событие Хейли. Тот только кивнул, подтвердив, что видит и все понимает. Да, это могло ничего и не означать. Птицы существа стайные, стайный инстинкт, или как там у них это называется, заставляет стаю на лету резко менять направление полета, заставляет всю стаю резко взмывать вверх или опускаться на землю. А могло это означать и то, что птиц кто-то вспугнул. Зверей они не боятся, птицы боятся только хищников, которые именно для них опасны. Кошачьих, которые прекрасно умеют лазить по деревьям, и людей. Хищников на островах не бывает, а вот люди… Если на острове кто-то есть, то судно и отправившуюся от него к берегу моторную шлюпку они могли заметить.

Буторин успокаивал себя тем, что опасности для них при встрече с японцами не будет. Обе страны не находятся в состоянии войны. Более того, Японии сейчас война на два фронта не нужна. Точнее даже, на три фронта, учитывая войну с США и войну в Китае. Парамонова и Васильеву они подняли из воды, потопив советское военное судно. Потопили потому, что была у них какая-то в этом необходимость, было что скрывать, свое присутствие в этих водах скрывать. И были японцы уверены, что этот бой останется тайной для советского командования. Вот и выловили оставшихся в живых и увезли на этот остров, потому что все равно сюда шли, по пути им было. А вот в пределах видимости большого советского судна топить шлюпку не станут и нападать на высадившихся на берег моряков не станут. Ведь с судна могут по радио передать сигнал тревоги. Незачем японцам привлекать к этим островам внимание советского военного флота и американского. И топить «Профессора Молчанова» они не станут. В принципе эти рассуждения были логичными, но Буторин понимал и другое. На войне часто случаются вещи нелогичные. А бывает, что люди просто выполняют приказ не задумываясь. Если командир получил приказ не подпускать к этим островам чужие суда, то он может не подпускать, выходя навстречу и приказывая свернуть, а может постараться выслужиться или просто окажется не очень умным и станет топить корабли и убивать моряков.

– Давай вправо! – крикнул Буторин Парамонову, сидевшему рулевым на корме. – С востока обойдем! Только внимательно, Слава, если прикажу, мгновенно перекладывай руль. Что-то или кто-то там есть на этом острове.

Шлюпка подошла к берегу, до линии прибоя было уже меньше кабельтова, и Буторин двумя взмахами руки вправо подал команду лейтенанту «переложить руль». Теперь судно шло вдоль берега, обходя остров с восточной стороны. Этот участок суши был невысоким, в отличие от предыдущего острова. Несколько холмов, несколько скальных участков у самой воды, и большая часть покрыта джунглями. Буторин видел два удобных пляжа для высадки, но ему не хотелось рисковать. Слишком близко к воде лес, а в лесу может скрываться опасность. Лучше, если участок пляжа будет пошире, если будет возможность при высадке рассредоточиться по берегу в укрытиях, если последует нападение. Буторин понимал, что все это условности, что если в лесу их ждет засада, то нападать сразу не будут, подождут, когда русские подойдут к лесу, и тогда атакуют. Но это теория, а опасность хотелось свести к минимуму. Да и есть ли засада, если русское судно появилось только на рассвете и сразу спустило шлюпку. Очень сомнительно, что здесь, на берегу, имеется засада и они хватают всех, неосторожно высадившихся.

– Слава, к берегу, – скомандовал Буторин. – Всем приготовиться! Действуем, как и вчера. Первыми идем я и Хейли, Парамонов и Коган следом через минуту и сразу рассредоточиваетесь на случай нападения на нас с Хейли. Салимов прикрывает всех со шлюпки, пока я не дам команду вытаскивать ее на сушу. Дальше по обстоятельствам. Внимание!

Шлюпка шла перпендикулярно к берегу. Лейтенант сбросил газ, и судно продолжило двигаться по инерции. Еще несколько секунд, и нос шлюпки мягко ткнулся в прибрежный песок вперемешку с мелкими камнями. Буторин и Хейли первыми выпрыгнули на сушу с винтовками на изготовку и поспешили вперед, где метрах в пятидесяти от уреза воды виднелись каменные нагромождения. Выждав, сколько велел командир, Коган и Парамонов тоже спрыгнули на берег и, отбежав каждый в свою сторону, опустились на одно колено с винтовками на изготовку. Салимов, оставшийся на шлюпке, держал руку на руле, готовый в любой момент спрыгнуть в воду, развернуть шлюпку и гнать ее в море подальше от берега.

Но вот последовал знак Буторина. Парамонов и Коган двинулись вперед к камням, а Буторин и Хейли поднялись и поспешили к зарослям. Через пять минут Буторин подал знак вытаскивать шлюпку на берег. Теперь все как всегда. Метеорологи охраняют место высадки, спрятавшись в камнях и держа оружие наготове каждый в своем секторе стрельбы. Остальные двинулись к джунглям. Не скоро удалось найти место, которое позволило углубиться в лес.

– Надо подняться вон туда и осмотреться, – предложил Парамонов, указав на невысокий холм. – Мне кажется, с него будут видны оба берега. И наш, и противоположный. Я поднимусь?

– Нам не стоит разделяться, – покачал Буторин головой. – Заросли, опасность может появиться откуда угодно. Держимся все вместе. Пошли!

И группа потянулась вверх по холму между деревьями, двигаясь змейкой. Рыхлый грунт, обилие плетущихся растений – все это не способствовало быстрой ходьбе. Да еще в гору. Постоянно спотыкаясь и поскальзываясь, оперативники все же поднялись на холм. К огромному удовольствию оказалось, что верхушка холма не очень заросла тропической растительностью. Здесь под ногами был еще не выветренный камень. Коган подошел к открытому пространству, приложил руку к глазам, защищаясь от солнца, как вдруг Хейли рванул его за рукав и буквально свалил на землю, опускаясь рядом.

– Смотрите! – быстро заговорил он, тыкая рукой в сторону северного берега. – Вон там. Да нет же, ближе к берегу, у камней! Видите?

– Черт, да это же катер! – удивился Парамонов, глядя на прибрежные воды поверх головы Когана.

Судно было плохо видно из-за маскировочной сетки, наброшенной сверху, и из-за тонких стволов деревьев и наломанного кустарника, которые моряки прислонили к катеру по бокам. Среди камней, где стояло судно, волнения не было совсем. Видно было, что по камням на берег и назад ходят японцы. Парамонов оторвался от бинокля и повернул голову к Буторину:

– Это торпедный катер. Судя по осадке, по обводам корпуса.

Глава 4

– Мы здесь не пройдем, – покачал Сосновский головой. – Непролазные джунгли! Давай лучше справа по камням. Там вроде осыпи я не видел. Если осторожно двигаться, то неопасно, зато крюк не будем делать.

– Правильно, Миша, – неожиданно согласился Шелестов. – Ты иди по краю, по скале, а я через джунгли. Уж очень мне любопытно, почему там резко птицы взлетели с деревьев. Так не бывает в природе. Сразу всей стаей! Их кто-то вспугнул.

– Э, нет, – покачал Сосновский головой, – так не пойдет!

– Перестань, Михаил, – нахмурился Шелестов. – Ты понимаешь, что проверить надо. А у тебя нога болит. Пользы тащиться за мной не будет. Да еще мне тебя на себе таскать. Ту часть острова со стороны скал все равно надо осмотреть. И не надо за меня так переживать. Я буду осторожен, и к тому же мы убедились с тобой, что оружие у нас исправно и вода ничего катастрофического с пистолетами не сделала.

Сосновский обреченно кивнул. Действительно, вчера днем они проверили оружие, выстрелив по одному патрону в комке одежды, чтобы заглушить звуки выстрела. Кратковременное пребывание в соленой воде не привело к тому, что подвижные части затвора стали вдруг ржаветь. А в тех условиях, когда оружие нет возможности почистить, выстрел частично помогает удалить загрязнение в стволе, например. Пуля частично прочищает нарезы. Возможно, что через несколько дней, через пару недель без чистки с оружейным маслом пистолеты начнут капризничать или вообще станут бесполезными, но сегодня это еще оружие.

– Ладно, не буду тебе обузой, – усмехнулся Михаил, – хоть какая-то польза от меня пусть будет. Пойду берегом. Встретимся у водопада. Но если что, стреляй. Я буду знать, что случилось ЧП, и поспешу тебе на помощь.

Насчет «поспешу» сказано было слишком громко. Сосновский, едва у него прошел ушиб, подвернул ногу и теперь ходил, сильно прихрамывая, с перетянутой бинтом лодыжкой. Сидеть в пещере и ждать возвращения Шелестова он не хотел, да и было это непозволительной роскошью в их положении. Да и опасно было в незнакомом месте, на враждебной территории ходить по одному. Пусть медленно, но вдвоем. Сейчас Шелестов решил рискнуть и пройти часть пути в одиночку, чтобы не травмировать ногу Сосновского еще больше. И определенный резон в этом был.

Сосновский, опираясь на удобную палку, которую он смастерил себе еще вчера утром, удалялся по склону к скалам. Шелестов смотрел на напарника и думал о том, что и сам он выглядит нисколько не лучше. Брюки порваны, рукава рубашки висят лохмотьями. Небритые, осунувшиеся и сильно загорелые, выглядели сейчас оперативники довольно жалко. У Шелестова подметка у одного ботинка начала отрываться. Это лучше, чем вывихнутая нога, но все же неприятно. Неудобно идти, когда подметка примотана лианой. Хоть бы проволоку какую-нибудь найти, да только откуда ей здесь взяться, на этом забытом богом островке. Переплет, в который они попали с Сосновским, еще только начинался. Если пройдет неделя, месяц, год, а их тут никто не найдет? Шелестов зябко передернул плечами: думать о таком не хотелось! Расслабляют такие мысли, в панику вгоняют, воля слабеет, пропадает желание бороться. Вон с Сосновского пример надо брать. Хромает, нога болит, а улыбается, шутит, старается делать все наравне со мной. Ладно, признался Максим сам себе, ничего я не расслабляюсь и не паникую. Мало у нас было операций, в которых мы и выжить-то не надеялись, а вот живы, боремся, сражаемся, как и все.

Шелестов поправил пистолет сзади за брючным ремнем, поудобнее перехватил палку, которой намеревался отодвигать ветки и раздвигать кусты. Он не столько боялся змей, сколько не хотел пропустить интересные находки, подтверждающие, что на этом острове бывали люди. Как часто бывали и какие. Прошло около тридцати минут, как Шелестов вломился в джунгли и начал продирался теперь, то нагибаясь и подлезая под поваленный ствол дерева, то перелезая через опутанные лианами поваленные стволы. Все! Минута отдыха в то время, когда попадался участок, не слишком перепутанный тропической растительностью, и снова жизнь кажется раем. А потом наступает сущий ад, кусачие насекомые, какой-то мусор, постоянно сыпавшийся на голову и за шиворот рубашки, снова он спотыкается о всякую всячину и проклинает этот остров.

Постепенно справа появился подъем, и Максим изменил направление. Птичий гомон в вершине деревьев был таким сильным, что он опасался, что не услышит крика или даже выстрела. Но вот он стал подниматься по склону, постепенно выходя из джунглей. Солнце снова стало припекать спину, ветерок с берега обдувал взмокшую грудь и лицо. Да, на этом участке джунглей, которые он только что преодолел, нога человека не ступала, видимо, никогда.

Присев на горячий камень, Шелестов стал перематывать лиану, удерживающую подметку его ботинка. Он наслаждался чистым воздухом с берега, солнцем и коротким отдыхом. Ноги немного дрожали от напряжения. Ничего, несколько минут посидит, а потом в гору, а на другой стороне, на другом склоне, встретимся с Михаилом и спустимся к берегу. Можно пообедать бананами, можно пробовать наловить рыбы, хотя здесь, кажется, не очень рыбное место. Шелестов научился за несколько дней отличать те места, где у берега можно наловить рыбы, а где даже бесполезно тратить время. Черт, я все чаще думаю о еде, чаще даже, чем о возможной опасности встречи с японцами. Совсем оробинзонился. Хотя это просто желание организма выжить, вон он и подчиняет все функции и способности этому процессу, процессу выживания. А все остальное сознание пытается автоматически перекинуть на задний план.

Сосновского было не видно. Шелестов осмотрелся по сторонам, прежде чем выходить на открытое место. Пустынный каменистый берег. Водная гладь простирается во все стороны до горизонта, и на нем ни пятнышка, ни самого маленького контура судна. Редкие шапки облаков над океаном, скалы и обломки скал по всему берегу, от прибойной полосы до верхушки скал, где сейчас стоял Шелестов. Наверное, и у Михаила ничего. Какие следы на камнях, только если окурок найдется или стреляная гильза. Второй раз с матросской шапочкой и упаковкой от шоколадки или табака нам не повезет.

Шелестов вытер потный лоб грязным рукавом рубашки и стал спускаться. Он часто останавливался, прислушивался и очень внимательно осматривался по сторонам. Честно говоря, Сосновского он намеревался увидеть издалека и даже прийти Михаилу на помощь, зная, как у того болит поврежденная нога. Но никакого движения ни на скалах, ни внизу у самого берега он не замечал. Понятно, Сосновский просто присел отдохнуть. И передвигается он намного медленнее, чем рассчитывал сам и чем рассчитывал Шелестов. Ничего, подождем!

Но прошел час, потом еще один. Шелестов вставал несколько раз, даже поднимался чуть выше по скале, чтобы посмотреть, не покажется ли Сосновский. Но Михаила по-прежнему не было. Плюнув, Шелестов двинулся навстречу своему напарнику. Найти тот самый путь, которым пойдет Сосновский, было трудно. Скорее всего, он пошел бы более легким путем, но в любом случае любой из этих гипотетических путей был бы сейчас в поле зрения Шелестова. Но Михаила он не видел. Ни идущим, ни сидящим и отдыхающим. Даже лежащим на камнях он его не видел. Шелестов шел и шел, перебираясь по скалам, находя удобные тропки, заглядывая в расщелины. И чем больше проходило времени, тем осторожнее Шелестов проводил поиски. Интуиция подсказывала ему, что просто так человек не мог исчезнуть. Мистика или какая-то реальная причина, которая еще не пришла в голову. Главное, понять, где и как он пропал.

И когда Шелестов дошел почти до того самого места, где они с Сосновским расстались, договорившись идти разными путями, он понял, что случилась беда. Первым нормальным человеческим порывом было снова бежать, кричать, звать. Может быть, даже стрелять в воздух! Но опыт заставлял притаиться и думать. Он подсказывал, что нужно метр за метром осмотреть эти скалы и понять, что случилось. И только потом предпринимать какие-то шаги. Если Михаила схватили враги, то выдавать своего присутствия нельзя ни в коем случае. Тогда шансов спасти Михаила не останется. Когда солнце спустилось до самой воды, Максим увидел на камне, на самом видном месте пакетик с тремя термитными спичками из аварийного набора, снятого с самолета. Спички были у Михаила, потому что он чаще всего занимался костром, когда Шелестов ловил рыбу. Причем спички не валялись, они были аккуратно засунуты в небольшую трещину в камне так, чтобы их не сдуло ветром. Сосновский оставил знак! Значит, его не схватили, не навалились все разом, скручивая руки. Значит, была возможность оставить знак. Силы покинули Максима, и он опустился на еще теплые от солнца камни, сжимая в руке пакетик со спичками.

Так, давай спокойно, убеждал себя Шелестов. Значит, Михаил специально оставил спички, чтобы я их нашел и понял, что он живой. Значит, его кто-то взял в плен, захватил под угрозой оружия или иным способом и Михаил не счел возможным звать на помощь меня, а значит, не хотел выдавать похитителям, что на острове кроме Сосновского есть еще кто-то. Логично, зная характер и опыт Сосновского, такая ситуация кажется логичной. За несколько часов, пока я продирался через джунгли, а прошло почти два с половиной часа, кто-то подплыл к берегу, подобрался к Сосновскому по скалам, захватил его и уплыл. Реально? Возможно, так оценим это. Я не слышал звука мотора судна! Объяснимо – птичий гомон в джунглях, треск кустарника и ветвей, когда я лез там напролом. Следы похищения или нападения на камнях? Какие же следы могут быть на камнях! Если только кровь, но ее, что обнадеживает, там не было.

Теперь они втроем лежали среди редких изогнутых стволов деревьев на вершине холма и смотрели на японцев. Парамонов после беглого осмотра в бинокль замаскированного катера сразу высказал предположение:

– Сдается мне, что они тут не просто так торчат. Чинятся они. Поломка у них.

– С чего ты взял? – удивился Буторин.

– Суеты возле катера много, палуба вскрыта над моторным отсеком. Если они тут сидели бы в засаде или дежурили на боевой позиции, то вели бы себя тише воды ниже травы.

– А может, у них просто здесь боевая позиция, – предположил Хейли. – Ждут наше судно и по команде выскочат, атакуют в открытом море и снова за остров.

– Нет, я думаю все же, что поломка, – настаивал лейтенант. – У этих катеров не самой удачной конструкции доступ к моторам со стороны машинного отделения затруднен. Иногда приходится вскрывать палубный настил.

– Ты знаком с этим типом катеров? – Буторин отложил бинокль, которым тут же завладел Коган.

– В общем-то да, я же военный моряк. Мы изучаем суда противника. В том числе и предполагаемого, – пожал плечами Парамонов. – Компоновка, конечно, во многом классическая. Но как мне говорили наши моряки, этот тип Т-1 устарел еще на стадии начала его мелкосерийного производства. Для судна водоизмещением в 17 тонн двух моторов мощностью в 920 лошадиных сил маловато. Я знаю, что многие современные катера развивают скорость до 55 узлов с боевой нагрузкой, а «пустыми» даже до 65. Да вообще, почти у всех воюющих стран катера развивают скорость свыше 40 узлов, а водоизмещение порой доходит до 50 тонн, а то и больше.

– Два пулемета, – констатировал Коган, лежа рядом с Буториным. – Два торпедных аппарата. Неплохо было бы пульнуть по японскому крейсеру с их катера! Как вы полагаете, Алан?

– Не получится. – Парамонов продолжал внимательно рассматривать катер. – Бугельные аппараты у них пусты. Значит, выпустили торпеды, а может, по другой причине в море вышли без торпед. Может, есть глубинные бомбы, а может, нет.

– Ну, пулеметы точно есть, – тихо засмеялся Коган. – А сколько человек в экипаже такого суденышка?

– Думаю, что семь человек. – Лейтенант повернулся к Борису и внимательно на него посмотрел: – А вы что-то задумали? Есть идея?

– Борис, ты серьезно? – спросил Буторин, сразу догадавшись, куда клонит напарник. – Семеро вооруженных моряков, а нас трое. К катеру по камням так просто не подберешься. Наверняка вахтенный на катере и пост на берегу.

– Да, точно. Просто железобетонная охрана, – снова усмехнулся Коган. – Ты о главном подумай, Виктор. О преимуществах! Японский, значит, не насторожит при встрече с другим судном! Скорость и два пулемета. Да с таким огневым напором можно береговые укрепления штурмовать. А уж про скорость и возможность за короткое время осмотреть больше островов я просто молчу. Тем более у нас свой военный моряк есть, командир.

– Но это же нереально, – удивленно посмотрел на русских Хейли. – Их там семеро, и они настороже!

– Почему? – осведомился Коган. – Объясни мне популярно, Алан, почему японцы на этом катере могут быть настороже? Они что, в окопе на передовой, а вокруг то и дело ползают вражеские разведывательно-диверсионные группы? Они в боевом охранении? Они в тылу врага с секретным заданием? Какого черта, Алан? Они оккупировали эти острова, эту часть Полинезии давным-давно. Здесь не появляются американские военные суда, а советские и подавно. Тем более что между нашими странами нет состояния войны. Самолеты ваши могут летать? Так они маскировочную сеть натянули, и, как мне кажется, сделали это довольно неплохо. Мне кажется, что они чувствуют себя в полной безопасности на своей территории и расценивают эту временную остановку чуть ли не как случайно выпавшие выходные на войне или маленький отпуск. С рыбалкой, посиделками у костра за кусочком сасими и рюмочкой саке. Может, там еще и гейши имеются. Специально прихватили для пикника на маленьком островке подальше от начальства?

Американец смотрел то на Когана, то на молчавшего Буторина и никак не мог понять, шутит русский или нет. Да и русский лейтенант не возражал. Хейли попытался пояснить, что по всем правилам проведения подобного рода операций нужно время на создание реалистичного макета катера и местности, нужно тренировать группу захвата в различных погодных условиях и в разное время суток. Нужна группа прикрытия на случай появления других японцев со стороны моря, нужна группа наблюдения и прикрытия со стороны острова, потому что японцы могут появиться и со стороны суши. Если не соблюсти всех этих условий, то возможен срыв операции, возможна напрасная гибель людей. Для того чтобы задача была выполнена на все сто процентов, необходимо… Но американца неожиданно перебил Буторин:

– Алан, скажите, японцы вам в Пёрл-Харборе нанесли такой сильный урон потому, что соблюдали все эти правила подготовки и проведения операции? А ведь это была операция не специальных сил, а обычная совместная морская и военно-воздушная операция. Вы забыли сказать, что для проведения армейских операций необходимо довести численность атакующих сил относительно обороняющихся в соотношении 1:3, а то и 1:5?

– Ну, зачем сравнивать. Там была неожиданность. Тем более что японцы, фанатики, использовали смертников…

– Не в этом дело, Алан, – покачал Буторин головой. – Дело в том, что в бой надо идти только тогда, когда ты чувствуешь свою правоту, необходимость этого, бо́льшую потребность, нежели свое собственное желание жить. Фанатики, говоришь? Мы тоже фанатики. Мы фанатически любим свою Родину и готовы умереть все до одного за ее свободу и независимость. За то, чтобы изгнать и уничтожить ненавистного врага. Да, у нас нет состояния войны с Японией, но Квантунская группировка стоит на наших границах в Маньчжурии и ежедневно демонстрирует попытки напасть. А на одном из этих островов наши советские люди томятся в японском плену, на них хотят испытывать бактериологическое оружие. Можем ли мы думать иначе, высчитывать арифметические выкладки и соотношения? Нет, мы в таких случаях просто идем и вступаем в бой. Мы или погибаем, или побеждаем. И судя по событиям на фонте, мы побеждаем. Если вы с нами, мы нападем вместе. Если вы против, то мы сделаем все без вас. С вами проще, потому что у вас есть боевой опыт, но мы справимся и без вас, взяв людей из команды гражданского судна. Будет больше жертв, но мы все равно победим.

– Ну, что, теоретик? – Коган толкнул локтем американца.

– Что? – нахмурился Хейли. – Конечно, я с вами! Я солдат, и мы с вами союзники. А в японском плену не только ваши товарищи, но и мои. Черт, какие же вы, русские, авантюристы! Хорошо, что вы предлагаете?

– Авантюру! – ехидно отозвался Коган, отползая назад с открытого пространства.

Хейли одарил его мрачным взглядом и стал отползать следом. Решено было на закате отправить шлюпку на судно. Неизвестно, что с двигателями торпедного катера, поэтому лучше доставить на остров мотористов, которые могли бы двигатели починить. Иначе в захвате японского судна нет никакого смысла. Вторым этапом Буторин предложил нападение с двух сторон на рассвете. Шлюпка тихо на веслах должна подойти к торпедному катеру под прикрытием ночи и камней с южной стороны. К этому времени оперативники должны снять пост японских моряков на берегу. Высадка на катер должна производиться одновременно с моря и с берега. Если вахтенный матрос заметит нападавших с берега и японцы бросятся отражать атаку, то в спину им с моря ударит экипаж шлюпки. Если японцы первым делом заметят шлюпку, то нападение с моря прикроет группа, атакующая с берега по камням. Других вариантов просто нет. Хотя Хейли попытался предложить и свой вариант:

– Может быть, надежнее вплавь с ножами. Пловцов японцы точно не заметят.

– Алан, вы забыли о маленьком водоизмещении этой посудины, – усмехнулся Парамонов. – Если на борту повиснет человек весом килограммов в восемьдесят или два человека, то судно обязательно качнется и даже накренится. Тут никакой сигнализации не нужно. Запрыгнуть не удастся, а залезать из воды с ножом в зубах, как морские пираты, глупо. Да и скорость у пловца маловата. А со шлюпки хоть можно будет в случае чего открыть огонь из карабинов и пистолетов.

Коган настоял на том, что на судно идти нужно самому Буторину. А он с остальными останется наблюдать за японскими моряками. Виктору пришлось согласиться. И как только небо стало темнеть, шлюпка отчалила от берега. Была опасность пройти мимо «Профессора Молчанова», потому что он стоял без опознавательных огней, чтобы судно не заметили японцы. Если Буторин не успеет выйти к кораблю, то он его просто не найдет в темноте. К слову говоря, вернуться на остров ему тоже будет сложно. Но Буторин рассчитал так, что за час времени, пока солнце не опустится на западе в океанские воды, ему все же удастся подойти к борту «Профессора Молчанова».

Капитан встретил Буторина на палубе возле трапа. Виктор сразу, чтобы не плодить тревогу у старого морского волка, стал рассказывать, что все нормально, все целы и здоровы, но на другой стороне озера на якоре стоит японский торпедный катер. И группа хочет захватить его, чтобы использовать для осмотра островов и не гонять большое судно с гражданским экипажем и учеными на борту, не подставлять под японские пушки и торпеды гражданских людей.

Груздев нахмурил свои густые брови и задумался. Потом кивнул в сторону своей каюты и повел Буторина туда. На столе в каюте была расстелена карта восточной Полинезии и лежали аэрофотоснимки островов, которые привез с собой Хейли.

– Значит, воевать решил с японцами на их территории, – не столько спросил, сколько констатировал капитан. – Столкновение планируешь, убьешь несколько человек.

– Яков Сергеевич, – как можно строже сказал Буторин, – какая же это «их» территория. Территория захвачена самым варварским путем империалистами. И как ты планировал спасать наших людей из японского плена? Без боя, без стычки, не убивая никого? Ты же знал, что нам на помощь никого не пришлют, когда мы найдем остров. Ты знал прекрасно, что остров надо найти не столько из-за тех людей, которых на нем содержат как подопытных кроликов, сколько ради уничтожения лабораторий.

– Знаю, все знаю, Виктор Алексеевич, – зло бросил Груздев и прошелся по каюте. – Все я помню, приказ помню, о полномочиях твоих помню. И что команду и ученых поведу за тобой куда надо. И это помню. Да только когда в бою один на один с врагом схлестываешься, там другое в душе. А когда безоружных ведешь на убой, тут сердце не просто укоротить. Люди в меня верят, надеются на меня, а я их, значит, как куренков под топор на заднем дворе.

– Удивляешь ты меня, Яков Сергеевич, удивляешь! – хмуро заявил Буторин.

– Ладно! – Груздев рубанул ладонью воздух, как будто хотел навсегда перерубить связь со страшными мыслями. – Поговорили – и будет! Не мог не сказать, сердце не держало. Кому, как не тебе, я должен был сказать. А сомневаться во мне не надо. Я приказы всегда выполнял и Родине служил всегда верой и правдой. Нельзя в море выходить, когда нет сладу в душе. Говоришь захватить катер?

– Захватить, обязательно захватить, – горячо заговорил Буторин. – Ты же моряк, ты только представь все преимущества, которые нам даст этот катер. А номер на борту замажем или соскоблим, чтобы не опознали нас случайно другие японские корабли.

– Ну, во-первых, не соскоблить, а закрасить. Другой номер написать надо. Без номера на борту вы сразу подозрительными станете. Любой японец обратит внимание, что торпедный катер мотается без номера на борту. Это как будто гражданское судно выйдет в море без названия. Но это полбеды. Что там у них с моторами?

– Не знаю, но ковыряются, палубу вскрыли. Раз никого им на помощь не прислали, думается мне, что поломка такая, что сами могут справиться. Иначе бы на буксире утащили их в порт.

– Ну, не скажи. Может, некому тащить, все буксиры в разгоне, а может, запчасти какие ждут. Починят и дальше поплывут. Ты же не знаешь этого! Возьмешь их «на абордаж», а с двигателем не справишься. И что делать? Тикать назад, полундру кричать? Они море прочешут и нас потопят, потому что никого больше поблизости нет. Значит, с нас и спрос.

– Ты хочешь сказать, что… – начал было Буторин, но Груздев не дал ему договорить:

– Я вот что предлагаю, Виктор Алексеевич! Возьмешь двух моих морячков. Есть у меня двое толковых мотористов. Не пацаны, конечно, но по возрасту их не мобилизовали. Одному пятьдесят один, другому пятьдесят три. Но ребята они тертые. Думаю, сгодятся и во время нападения на японцев, и с двигателем покумекают. Если что, уходите немедленно. На борт и в море сразу на всех парах.

– А ты как же без мотористов? – удивился Буторин.

– Ну, у меня с двигателем порядок пока. Да и не пропаду я. У меня старший механик толковый, есть и еще люди и с головой, и с руками. Разберемся. Давай-ка я этих ребят вызову к себе.

И Груздев потянулся к аппарату внутренней связи. Не успел капитан вскипятить чай и разлить его по чашкам, как в дверь постучали. Двое мужчин среднего роста, даже чем-то похожих и лицом и фигурой, вошли в каюту капитана, доложив как положено. Спецовки аккуратные, чистые, только вот руки у обоих промасленные так, что наверняка не отмываются уже. Хоть с песком их три, хоть с содой. Один лысоват да фигурой погрузнее. Второй чуть повыше, плечистый, волосы аккуратно зачесаны назад.

– Ну, вот знакомься, Виктор Алексеевич, – кивнул на моряков Груздев. – Водорезов Архип Максимович и Копаев Степан Иванович. Любой двигатель разберут и соберут с закрытыми лазами. По слуху неисправность определяют, руками чувствуют все, что внутри происходит. Как доктора с больным.

– Ну, это вы уж слишком, – засмеялся Копаев и рукой привычно отбросил назад зачесанные волосы, которые норовили упасть на лоб. – Но вообще-то кое-чего можем.

Буторин подошел к морякам, заглядывая каждому в глаза. Задавать много вопросов не стоило. Каждый, кто шел в этот рейс, понимал всю опасность, весь риск быть потопленным, не вернуться живым. То, что с Японией у Советского Союза нет войны, еще не значит, что вражды нет. Она и на суше чувствуется, и в море. Враг норовил укусить побольнее, ударить исподтишка. Мужики крепкие, дальневосточные, многое повидали здесь. Взрослыми парнями были уже оба, когда революция произошла, когда хозяйничали на Дальнем Востоке и колчаковцы, и японцы, и белоказаки, да и просто бандиты.

– Нужна ваша помощь, моряки! – заговорил Буторин. – Знали, куда идете, знали, что советских людей спасать идете, представителей других стран от японских милитаристов спасать, от бесчеловечных опытов. Знаю, капитан Груздев абы кого в команду не возьмет. Надеется на каждого, как на себя. Вот я к вам и обращаюсь за помощью. Без таких специалистов нам не справиться на острове.

– Движок на шлюпке барахлит? – удивленно спросил Водорезов и переглянулся с другим мотористом.

– Нет, еще интереснее, – улыбнулся Буторин. – Мы обнаружили на острове замаскированный японский торпедный катер. Его экипаж ремонтирует своими силами, явно ремонт двигателя. У нас возник план захватить катер и продолжить выполнять наше задание не с помощью корабельной тихоходной шлюпки, а с помощью трофейного японского катера.

– Это вроде того, что мы свои, и вы нас не трогайте, – засмеялся Копаев. – А что! Это по-нашему, по-русски! А, Максимыч?

– Дельная мысль, – согласился второй моторист. – А характер поломки какой? Вы уверены, что сможем починить? Не получится, что нашумим, а толку и не будет никакого?

– В том и риск, моряки, – развел Буторин руками. – Что у них с двигателями, мы не знаем, но думаем, что раз сами взялись чинить, и не сидят, и помощи не ждут, то поломка не очень серьезная.

– Значит, нам с вами на остров идти? – нетерпеливо спросил Копаев и вопросительно посмотрел на капитана.

– Заманчиво, заманчиво, – покрутил головой рассудительный Водорезов. – Значит, шансов больше выполнить задание? А что, движки у них мицубишевские! Не самые сложные, надежные, но капризные. Знаю я их. Это вам не пакардовские, что на американских катерах стоят да на наших Д-3.

– Ну, что? – Груздев подошел к морякам и встал рядом с Буториным. – Согласны рискнуть и помочь нашим разведчикам? Что там вас ждет на острове, я не знаю, но вот Виктор Алексеевич человек опытный и его товарищ тоже. Да и американец Хейли не робкого десятка. Тоже обстрелянный хлопец. Главное, дело нужное. Ведь своих людей вызволять собрались. И опыты прекратить, что японцы над людьми ставят. Тут ведь так мир разделился. Или мы его, или он нас. Фронт, он не только там, на западе, он везде. В сердце, через душу у каждого проходит. Такое дело, моряки.

То, что мотористы попросили оружие, Буторина не удивило, а просто порадовало. Два лишних, пусть и не очень опытных ствола могли помочь. Судя по тому, как Водорезов и Копаев взяли в руки винтовки, осматривая их, передергивая затворы, Виктор понял, что оружие мотористы держат в руках не впервые. На расспросы моряки отвечали уклончиво, но по всему было видно, что стрелять им приходилось. И не только в кабанов на охоте. Действительно, после революции Дальний Восток был местом не очень спокойным.

Ночь была безлунной, как обычно на океанском побережье, ветреной. Трепетали на ветру пальмовые листья, шелестела волна прибрежной галькой. У самых камней, выставивших свои горбы над волной, появилась шлюпка. Двое гребцов уверенно справлялись с веслами, опуская их в воду без всплеска. На веслах сидели Степан Копаев и Парамонов. Лейтенант греб так же умело, как и моторист, проплававший почти всю жизнь на торговых судах.

Коган и Хейли, отложив карабины, сидели на носу шлюпки с пистолетами и ножами на изготовку. Борис посматривал на часы. Они с Буториным выверили свои наручные часы чуть ли не секунда в секунду. Атаковать нужно одновременно. Каждому определен сектор стрельбы и из шлюпки на берегу. У каждого своя цель, своя задача. Буторину придется одному сделать многое, потому что Федор Салимов с его ногой да грузный Водорезов бойцы слабенькие для рукопашной схватки. А вот стрелять они умеют неплохо. Особенно Салимов. Да и надежды, что с берега удастся добраться до катера и захватить его, почти никакой. Задача Буторина скорее отвлечь на себя японских моряков, дать возможность Когану и Хейли сразу попасть на борт катера. Хотя если повезет, то и он сумеет добраться до суденышка. Кстати, если не повезет, то ему придется весь огонь принять на себя, чтобы повезло его товарищам в шлюпке. Риск был большой, но выигрыш, конечно, от такого успеха будет просто колоссальным.

Водорезов и Салимов заняли свои позиции совсем неслышно. И не ошиблись в направлении. Они с Буториным полдня наблюдали и изучали каждый метр земли и джунглей, которые им предстояло пройти перед рассветом. Пройти, а потом занять позицию и быть готовыми отражать атаки японцев, стрелять и отвлекать врага на себя, пока группа со шлюпки или, в крайнем случае, Буторин не доберутся до катера. Но и на берегу у японцев оставался пост. Там моряки круглые сутки дежурили по трое. Там же готовилась на костре еда для всего экипажа.

Светящиеся стрелки часов мерно отмеряли время, приближая минуту совместной атаки. Буторин прислушивался и пытался приглядываться. Глаза быстро привыкли к темноте. И даже хорошо, что сейчас нет луны. Эта красавица своим полным ликом что-то освещает хорошо, а что-то оставляет в такой черной тени, что контрасты в лунную ночь чаще мешают. Лучше уж только звезды, и тогда глаза привыкают к темноте, и тогда ты видишь все относительно неплохо.

Трое японцев сидят на берегу, обложившись камнями. Камни от больших валунов и обломков скал до совсем небольших плоских они сложили полукругом, подковой. Этот пятачок внутри диаметром всего два метра и был целью Буторина. От крайних пальм и зарослей до «подковы» всего метров сто. Но на фоне моря и звездного неба, сливающегося с горизонтом, особенно когда ты лежишь, очень хорошо видно часового японца. Он стоит, повесив автомат на ремень, и смотрит по сторонам. Хорошо виден японский автомат с характерным боковым расположением обоймы. Двое других наверняка сидят там, прислонившись спиной к каменной стенке, или лежат на шинелях. Моряка на катере со своей позиции Буторин не видел, но днем тот топтался там возле ходовой рубки на носу. На корме палуба была вскрыта, и на ночь ее на место не ставили, лишь прикрыв палубным настилом моторный отсек. Жалко, что часового на катере не видно из-за низко опущенной маскировочной сетки.

Все, время истекает. Все бойцы приказ получили, каждый знает, что делать и как вести себя в ситуации, если она изменится. Теперь времени осталось только доползти осторожно до «подковы». Ну и еще немного, чтобы подождать и изготовиться к броску. Вытащив из кобуры пистолет, Буторин осторожно взвел курок и, распластавшись, двинулся вперед. Свой путь он наметил тоже еще засветло. Ползти надо там, где больше крупных камней, где нет каменной мелочи или сухих веток. На твердой поверхности меньше звуков. И ползти надо не как на полигоне, елозя животом и коленями по траве, здесь соприкосновение с землей должно быть минимальным. Почти идти на четвереньках, но все же не задирать вверх зад. Только локти и носки ботинок касаются земли.

Когда Буторину казалось, что японец поворачивался лицом к джунглям, он замирал, вглядываясь в темноту. Может быть, ему казалось, что часовой смотрит в его сторону, а может, он только в эту сторону и смотрел. Днем часовой на этом посту вел себя иначе. Ночью он явно опасался джунглей. Салимов и Водорезов сейчас целились именно в этого часового. Буторин должен был выиграть буквально секунды, если часовой его заметит. И если ребята не промахнутся. Чем ближе он был к «подкове», тем опаснее оказывалось его положение. Гранату бы, подумал уже в который раз Буторин, и тут часовой его заметил!

Случайность, которую нельзя предвидеть, предусмотреть. Просто плоский выветренный камень под его локтем вдруг треснул, оказавшись слишком тонким. Японец сразу повернул голову, а потом, срывая автомат с плеча, крикнул что-то на своем языке. Буторин на миг замер, сожалея, что не удалось все задуманное. А может, и не могло… Но тут ночь прорезал хлесткий винтовочный выстрел. Японец исчез, рухнув вниз. Буторину показалось, а может, интуитивно он понял, что моряк убит или смертельно ранен. В любом случае он выведен из строя. И тогда Виктор вскочил на ноги и бросился к «подкове». Только успеть, только успеть…

Оставалось всего несколько метров, и случилось самое неприятное, чего можно только было ожидать. Не успеваю, подумал на бегу Буторин, когда над камнями «подковы» появилась голова японца, а перед ним ствол автомата. Буторин бросил свое тело в кувырок в сторону от линии огня, и тут же в воздухе резко прозвучали сразу два выстрела. Камни брызнули осколками, теперь Буторин это хорошо видел. Голова японца исчезла, а Буторин, вскочив на ноги, бросился вперед, беря как можно правее.

Он не стал заглядывать за камни, не целился и вообще ничего такого не предпринимал. Буторин просто сунул руку внутрь и разрядил обойму своего пистолета, а потом, навалившись плечом, свалил часть каменной кладки стены и ввалился внутрь сам, держа в руке нож. Первый моряк был мертв, судя по его позе, второй, раненный в плечо и в живот, корчился между камнями, задыхаясь в каменной пыли, а третий судорожно пытался подняться, бешено вращая белками глаз. Самый опасный из противников! И Буторин бросил свое тело вперед.

Успев перехватить руку врага, державшую автомат, он ударил кулаком, сжимавшим нож, в его лицо, а потом вонзил лезвие резким ударом ему в горло. Японец захлебнулся влажным криком и задергался. И только теперь Буторин смог повернуть голову, чтобы увидеть и услышать, что творится на катере. Там ведь оставалось еще четверо из экипажа. Спали они или нет, неизвестно, так что надеяться на легкую победу все же не стоило. Здесь Буторин победил, но его спасло то, что хорошо стреляли Салимов и Водорезов. По крайней мере, этот пост уничтожен.

А шлюпка совсем чуть-чуть не успела подойти на нужное расстояние, когда раздался первый выстрел. Коган на носу шлюпки не сводил глаз с часового возле рубки. Тот в нарушение всех уставов сидел, держа автомат на коленях. Может, и дремал даже. Но когда хлестнул первый выстрел, японец мгновенно вскочил. Все, понял Коган, секретность и тишина побоку. Нашумели! И шлюпка не дошла до борта катера! А по плану она должна почти коснуться борта…

Подняв двумя руками пистолет, Коган прицелился и дважды нажал на спуск, Парамонов и Копаев налегли на весла, подгоняя шлюпку к катеру. Но тяжелая вместительная шлюпка слишком инертна, чтобы сразу сдвинуть ее с места и подогнать к борту. Часовой повалился на бок и рухнул в воду. Он еще падал, когда катер закачался, затопали ноги и наружу полезли другие члены экипажа. Хейли вдруг прыгнул в воду и поплыл к катеру, к его носовой части. Моряки гребли что есть сил, стараясь поскорее пристать к борту катера, чтобы можно было Когану перепрыгнуть туда, а им схватиться за оружие.

Шлюпка не успела толкнуться в борт катера, когда один из японцев вскинул автомат. И в это время Буторин, что есть сил бежавший к катеру с берега, стал стрелять. Он не целился в японцев, не целился в катер, опасаясь задеть своих. Но он сумел выстрелами отвлечь моряка, и тот, бросив взгляд вправо на берег, влево на шлюпку, оценил расстояние: враг с воды ближе. Но потерянная секунда далась ему дорого. Коган дважды выстрелил в него. Было непонятно, ранил он японца или нет, но тот упал на палубу, продолжая целиться в шлюпку. И тут из воды по пояс вынырнул Хейли, он дотянулся до японца, схватил его за воротник куртки и стянул в воду. Вода у борта вспенилась, коротко взмахнула рука с ножом.

Когда нос шлюпки ударился в борт катера, Коган прыгнул вперед. Он не удержался на ногах и дал возможность телу перелететь на палубу, перекатиться. Так он еще какое-то время оставался неуязвимым для пуль. В него почти невозможно было прицелиться. Но тем не менее несколько пуль угодили в металл палубного покрытия совсем рядом. Выстрелы гремели, били автоматные очереди, а потом как-то все сразу затихло. Коган поднял голову и, не поднимаясь на ноги, осмотрел катер. Один японец лежал на краю палубы, свесив руку в море. Второй так и остался по пояс в люке. Он все еще сжимал в руке автомат, но голова у него свесилась. Голова в командирской фуражке.

Хейли ловко подтянулся, выбираясь из воды, и закинул свое тело на носовую часть катера. Парамонов и Копаев в шлюпке все еще держали наготове винтовки, хотя все было уже кончено. Светало. Махнув рукой Салимову и Водорезову, чтобы оставались на месте и следили за окрестностями, Буторин поднялся на борт катера.

– Ну, что? – спросил он Когана. – У тебя все целы?

– Порядок, – убирая пистолет в кобуру, ответил Борис. – Чуть-чуть все плохо не кончилось. Рано тебя заметили, рано началась у вас там пальба. Да вот Хейли сообразил. Сиганул в воду как заправский пловец. Одного он в воде прикончил, этих двоих мы с ребятами. А твои целы там. Как с постом расправились?

– Там тоже порядок. Давай вот как сделаем, Борис! Ты своих ребят возьми, и пройдитесь на шлюпке под мотором вдоль берега, осмотритесь. Не видно ли с моря кого, может, на берегу еще кто есть. Заблудившиеся! А мы пока посмотрим моторы. Возьми Хейли и Парамонова. Федора я оставлю на бывшем посту японском. Пусть оттуда нас охраняет, а мы с мотористами будем смотреть моторы.

И тут наконец повезло. Водорезов еще копался с чем-то внизу, когда из люка показалась голова Копаева с перемазанным смазкой лицом. Он усмехнулся, шумно выдохнул после духоты моторного отсека и сказал:

– Поторопились мы немного. Они бы сегодня утром закончили ремонт. Нам бы и делать ничего не оставалось. Хотя могли бы и не успеть, снялись бы с якоря и поминай как звали.

– Так что там с моторами, Степан Иванович? – Буторин присел на корточки возле люка.

– Да порядок там. У них генератор полетел. И они запасной ставили. Почти все закончили, осталось закрепить, кожух закрыть да проводку проверить, контакты. Работы часа на два.

Через три часа трофейный торпедный катер подошел к борту «Профессора Молчанова». Радист судна настроил радиостанции катера на свою волну. Слушать переговоры японцев бесполезно. Никто не знает языка. И понять, о чем идет речь, невозможно. Хотя бы с Груздевым поддерживать связь. Это было важнее. Из запасов боцмана достали краску и изменили бортовой номер японского катера. Оставалось оговорить условия и порядок совместных действий. Водорезов и Копаев сами предложили остаться на катере. Кроме них с двигателями никто не справится, а ход катера – это спасение и успех поисков. Почти самое главное!

– Ну вот, Яков Сергеевич, и растет наша с вами флотилия! – улыбнулся Буторин. Так, глядишь, через месячишко соберем ударный флот, и Япония, испугавшись, навсегда откажется от планов нападения на СССР.

– Да, хорошо бы было, да не суждено, – кивнул Груздев. – Раз повезло, второго не бывает. Вы там осторожнее. Ребята с вами идут добровольно, хорошие ребята, надежные. Берегите их. И мотористов, и метеоролога. Семьи у них дома остались. А здесь они не на боевом корабле. Катер хоть и торпедный, да только не выстоять в бою на нем против настоящего корабля. Вы уж не геройствуйте там напрасно.

– Не будем напрасно, – серьезно пообещал Буторин. – Наша задача – тихо все делать, скрытно. Вступать в бой будем только в исключительном случае, когда выхода иного не будет. А так – надеяться лишь на силу моторов, на скорость и маневренность.

– Вот это правильно, – согласился Груздев. – А я чуток отведу судно на восток и буду на связи. Если что…

– Нет, Яков Сергеевич, – покачал Буторин головой. – Никаких «если». Ваша задача теперь – уйти миль на сто восточнее и быть на связи. Ждать информации от нас с координатами нужного острова. Японцы церемониться не будут. Незачем им тут советское судно поблизости от их этой бактериологической лаборатории. Секретной лаборатории, Яков Сергеевич! Не рискуйте судном, экипажем и учеными. Связь – вот что нам теперь важно. Я вам, вы на базу координаты, вот что самое главное.

– Оружия у вас теперь достаточно, – кивнул капитан. – Топлива почти полные баки. Что ж, давайте обнимемся и с морским богом, как говорят у нас.

Буторин помнил об этом, не забывал ни на минуту, что топливо для двигателей будет кончаться и его своевременно надо где-то пополнять. Вообще-то на полных баках они могут пройти около 370 морских миль, а это немало, если не форсировать двигатель, а ходить на крейсерской скорости. Передвигаясь только ночью и не в прямой видимости от берегов, Буторин обследовал еще два острова. На малых оборотах они обходили вокруг на рассвете и на закате. Парамонов стоял у руля, ведя катер, Коган и Хейли дежурили у пулеметов. Метеоролог сидел внизу, готовясь вместе с мотористами затыкать пробоины, если такие появятся во время боя. Сам Буторин с биноклем в руках почти не уходил с мостика.

Вот и еще один остров осмотрен. Снова никаких следов. В двух местах Буторин уже высаживал «десант» с Коганом во главе. Но осмотр подозрительных мест ничего не дал. Никаких следов появления людей. Люди устали, нужно было где-то спрятаться и отоспаться. Все валятся с ног, а осматривать еще надо много. Ни с кем Буторин не обсуждал и другой вопрос. А вот осмотрят они последний остров и не найдут никаких следов людей, лаборатории. Тогда что? Так и доложить и вернуться ни с чем? Что ответят из Москвы? Что плохо искали, что не смогли они с Коганом организовать грамотных поисков.

– Ну, что делать будем? – Парамонов, стоя у руля, как будто прочитал мысли командира. – Уходим? Или заглянем в бухту на северной стороне. Островок-то большой. Может, тут и рыбацкая деревня найдется.

– А что нам даст деревня? – без всякого энтузиазма отозвался Буторин. – Общаться мы с ними все равно не сможем. Давай сходим на северный берег. Хотя я бы лучше поднялся на скалы и сверху осмотрелся.

– Можно и так, – согласился лейтенант и вдруг крикнул: – Смотрите, там впереди!

Буторин посмотрел на моряка, потом проследил взглядом за его рукой, куда тот указывал. Там впереди, чуть правее и ближе к берегу, из воды торчало что-то, отдаленно похожее на хвост самолета. Буторин поднес к глазам бинокль. А ведь и правда хвост самолета торчал из воды. Основательно измочаленный волнами, но обшивка в основном цела. Катер пошел к останкам самолета. Вечерело, но вода была спокойной.

– Самолет американский, – подсказал Хейли. – Можете подойти ближе? Там камней вроде нет и до берега далеко.

– Мелководье, – с сомнением сказал Парамонов. – Ладно, на малых подойдем. Не пропороть бы днище.

Наконец катер остановился. Хейли стоял на краю и смотрел на самолет. Коган и Буторин встали рядом, разглядывая символику.

– А ведь это транспортный «дуглас», – сказал американец.

– Двое наших товарищей пропали в океане как раз на американском «дугласе», – напомнил Коган. – Но мне кажется, что в Полинезию они улететь не могли, так далеко не мог их шторм унести.

– Пять тысяч километров? – задумчиво спросил Хейли. – Если он их просто нес как воздушный шар, то, конечно, не мог. Но если пилоты поняли, что против ветра им не вытянуть, и повернули по ветру, чтобы с Калифорнийского побережья дотянуть до Гонолулу, то вполне могли на моторах и попутном ветре. А если приборы накрылись, да и просто с навигацией в такой шторм все плохо, могло и сюда отнести.

Неожиданно американец начал молча раздеваться, складывая одежду на палубе катера. Оперативники удивленно уставились на него, но потом поняли. Чтобы ответить на все вопросы, нужно знать бортовой номер самолета. И Хейли решил нырнуть, чтобы прочитать номер на фюзеляже самолета. Американец всплывал дважды, отплевываясь. И отдышавшись, снова нырял. Темнело довольно быстро, и скоро он вообще ничего уже не сможет прочитать. Наконец Хейли вынырнул и поплыл к катеру. У самого борта он крикнул:

– Запишите! Последние четыре цифры 1682…

Катер встал на якорь ближе к берегу. Пока связывались с «Профессором Молчановым», пока тот передавал сведения и запрос командованию в Калифорнию и ждали ответ, Хейли рассказывал, что он увидел под водой. Русские с грустью слушали его.

– Кабины и правого крыла нет вообще. Я не знаю, в какой момент крушения это все произошло, когда самолет начал разваливаться. Если во время шторма еще в воздухе, то вряд ли кто выжил в такой катастрофе. Фактически там только обломки и задняя часть фюзеляжа. Хотел внутрь забраться, но самолет движется по дну, его покачивает, и он куда-то сползает. Наверное, на глубину.

– Я нырну завтра тоже, – пообещал Парамонов. – А если там наши, если в самолете тела остались?

– Если из Калифорнии с военно-воздушной базы подтверждение придет, нырнем вместе, – пообещал американец.

Через два часа пришло подтверждение. Это тот самый самолет, который вылетел из Калифорнии на Аляску, попал в шторм и исчез. На борту находились два члена экипажа и два советских офицера, прибывших на военно-воздушную базу по приглашению американского командования. Все на катере замолчали. До утра никто ни о чем больше не разговаривал. Молча несли каждый свою караульную вахту, меняясь каждые два часа. Утром, когда солнце чуть поднялось над горизонтом, Буторин в последний раз осмотрел в бинокль горизонт и прилегающие воды и отдал приказ двигаться к самолету.

За ночь положение фюзеляжа практически не изменилось. Парамонов и Хейли разделись и прыгнули в воду. Оба сделали по три погружения, после чего снова выбрались, замерзшие и уставшие, на палубу катера и улеглись на теплом от утреннего солнца металле. Федор Салимов принес японский термос, в котором он еще с вечера заварил крепкий чай из найденных на катере продуктов. Хейли и Парамонов стали с жадностью пить и рассказывать. При ближайшем рассмотрении стало понятно, что фюзеляж разбит вдребезги и непонятно, во время падения или уже в воде его так размолотило волнами. Но людей внутри нет, хотя сиденья сохранились. Хейли утверждал, что вскрыто крепление, которое удерживало под задним сиденьем аварийный набор. Может быть, его унесло водой, а может, его забрали люди.

– Ну, вот что! – принял решение Буторин. – Надо найти надежное местечко и встать на якорь возле острова. Замаскировать наше судно, чтобы его не было видно с воздуха и со стороны моря. Будем прочесывать остров, насколько это возможно нашими силами. Салимов после фронтовых ранений ходок не очень хороший, поэтому оставим его охранять катер, а мы вшестером будем обследовать остров двумя группами.

– Сейчас я принесу снизу аэрофотоснимки, – сказал Хейли. – Помнится мне, что этот остров не очень простой по конфигурации берегов. Определим место возможной стоянки, обследуем и спрячем катер.

Глава 5

Сосновского подвело то, что он оступился. Устала больная нога, но Михаил решил еще немного пройти вперед и отдохнуть на большом уступе, где можно удобно сесть и перемотать бинт на щиколотке. Он понимал, что Шелестов будет беспокоиться, и поэтому решил потерпеть боль и прошагать чуть дальше. И тут посыпались камешки. Сосновский с удивлением подумал, что началось какое-нибудь землетрясение, но потом понял, что земля под ним не дрожит, нет толчков. Просто покатились камешки за его спиной. И когда он на узкой неудобной тропе остановился и все же обернулся, то прятаться и бежать было поздно.

Это был люк. Самый обычный, какие используют на кораблях или подводных лодках. Сосновский прошел мимо него, потому что люк скрывал уступ скалы. Если бы Михаил двигался в обратном направлении, то сразу бы этот стальной люк увидел. Два японца стояли, глядя на незнакомца и наведя на него автоматы. Трудно по этим лицам понять, что ощущают или думают эти солдаты. Слишком непривычные мимика, черты лица, выражение глаз. Нет такого количества эмоций, как на лице европейца.

Один из солдат осмотрелся по сторонам, второй, продолжая наводить автомат, поманил Сосновского к себе рукой. Не подчиняться было глупо, бежать некуда, да и с травмой далеко не убежать. Стрелять? Михаил не успеет вытащить пистолет и навести его на японцев, как из него сито сделают. Ну, значит, мы их нашли, мысленно сказал сам себе Сосновский. Или других таких же. Ладно, берите меня в плен. Будем разбираться.

Теперь Сосновский хорошо разглядел хитрое устройство. Дверь в закрытом состоянии прикрывала прочная сетка с привязанными к ее ячейкам камешками. А в большинстве даже не камешками, а кусками древесины, раскрашенными под камни. Михаила завели в коридор, и дверь сразу захлопнулась. Под потолком загорелся свет – пыльная лампочка в сетчатом защитном кожухе. Здесь оказалось, что солдат было четверо. Незнакомца быстро и тщательно обыскали. Михаил мысленно усмехнулся. Ведь он успел вытащить из кармана и сунуть в щель между камнями спички. Может, Шелестов найдет. Отобрав пистолет и проверив карманы, японцы с интересом осмотрели леску для ловли рыбы с приманкой. Михаилу даже разбинтовали ногу, осмотрев травму, и потом также старательно забинтовали снова.

Они шли долго. Коридор тянулся под землей, и чувствовалось, что это естественная пещера, просто доработанная и местами залитая бетоном. Потом железная лестница. Несколько дверей, хорошо сваренных, плотно прилегающих. На стенах то там, то здесь иероглифы. Видимо, указатели. Сосновский шел и думал о Шелестове. Как дать ему знать, как тот догадается, что здесь в скалах прячется. А если и его возьмут? Может, за нами не первый день наблюдают через какие-то перископы? Потом Сосновский стал думать о деле. Как получить информацию, выжить и выбраться отсюда.

Часто на поворотах встречались другие вооруженные японцы. И тогда конвоиры обменивались с ними какими-то фразами. То ли здоровались, то ли называли пароли, которые позволяли пройти. А может, просто отвечали, что поймали на поверхности незнакомца. Может, даже шпиона. Хотя весь он оборванный и вонючий. Потом Сосновский услышал, что где-то капает вода. И сразу коридор свернул вправо. Сосновский увидел несколько деревянных дверей из толстых досок. В коридоре за столом сидел японец. Где-то недалеко молотил дизельный генератор, подавая электроэнергию. Значит, мы близко к центру этого гнезда, подумал Сосновский. Значит, скоро мне удастся лицезреть местное начальство и получить хоть какие-то ответы на свои вопросы. Хотя японцев будут интересовать, конечно, мои ответы на их вопросы.

Японец поднялся из-за стола, осмотрел с ног до головы пленника, потом открыл крайнюю дверь и кивком приказал завести его туда. Сосновского подтолкнули в спину, и он вошел в небольшую то ли пещеру, то ли камеру. Дверь захлопнулась, и Михаил остался в темноте. Он остановился, вспоминая то, что успел увидеть. Так, низкий свод, справа очень низкий и там можно удариться головой. В левом дальнем углу в полу дыра, видимо, для отправления естественных надобностей. Интересно, как я это сделаю в темноте? Слева, ближе к двери куча пальмовых листьев. Не самое удобное и мягкое ложе. Весь потом чесаться будешь после такого. Да еще насекомые. Усевшись у стены, Сосновский подложил под спину пару пальмовых листьев, чтобы камень не высасывал из тела живое тепло. Он закрыл глаза и стал прислушиваться. Открытые или закрытые глаза, в темноте разницы нет. Но если ты хочешь, чтобы твой слух максимально обострился, то лучше закрыть. Тогда мозг будет задействовать только слух и тактильные ощущения для получения информации.

Сосновский прислушивался к журчанию воды где-то неподалеку, потом стал слышать какой-то гул. Наверное, включился еще один генератор, более мощный. А может быть, мотор для накачивания воды в какие-нибудь емкости. Или, наоборот, откачивания. Откуда раздается гул? Да, в подземных пещерах определить направление на источник звука невозможно. Порода поглощает и равномерно передает звук со всех сторон, если он достаточно сильный. Или по подземным пустотам, таким вот коридорам. Откуда идет тоннель, оттуда и звук слышится, хотя источник может быть в другом месте.

Звуки звуками, но не мешало бы подумать и о своем положении. Что его ждет? Однозначно допрос на тему, как он сюда попал, с кем попал и есть ли на острове еще его товарищи или попутчики. Ну а потом его или ликвидируют сразу как нежелательного свидетеля того, что на острове есть какой-то секретный японский объект, либо… Да, либо используют как расходный материал, если это та самая секретная бактериологическая лаборатория. И тот и другой вариант развития событий весьма печален, и надо подумать о том, как избежать их.

Размышляй логически, велел себе Сосновский. Ты же опытный разведчик, ты в Германии несколько лет проработал. Стоп, в Германии, я хорошо знаю Германию. И хорошо владею немецким языком. Причем, как мне признавались сами немцы, у меня превосходный немецкий диалект. Хорошо, это у нас в активе. А что в пассиве? Меня нашли оборванного на острове, я европеец. Значит, потенциально я враг. Враг? А если нет, если я немец? Я смогу выдать себя за немца! И что мне это даст? Германия с Японией союзники, но только условно. Доверяет Берлин Токио, а Токио Берлину? Насколько я знаю, не до конца и весьма ограниченно. Скажем так, стратегически они партнеры, друг друга готовы поддержать и вместе владеть миром. Не мешать друг другу владеть своей частью мира, так точнее потому, что Япония уже который год тянет резину и не вступает в войну с Советским Союзом.

Так, значит, я немец. Это дает шанс выжить и… при самом позитивном раскладе провести несколько лет на этом острове в комфортабельном плену. Значит, задача номер два – выбраться отсюда. Какого немца отсюда выпустят? Полезного, важного немца, за удержание и, не дай бог, за гибель которого придется оправдываться. Генерал? Молод я для генерала, да и как немецкий генерал окажется в этой части земного шара? Можно придумать, но это будут такие натяжки, что заставят сомневаться самого доверчивого японца. А на этом острове, как мне подсказывает интуиция, доверчивых нет и не может быть. Тут собрали, скорее всего, самых подозрительных, только так можно соблюсти секретность объекта.

Хорошо, давай плясать, как говорится, от печки. Как сюда может попасть немец? Разумеется, случайно. Что могут делать немцы в этих регионах, где у них не ведутся боевые действия? Только совершать разведывательные полеты, разведывательные плавания. Значит, я немецкий летчик, потерпевший аварию, или немецкий моряк, чье судно кануло в бездну в этих водах? Хм, Сосновский саркастически усмехнулся. Легко убедиться, что я не летчик и не моряк и ничего в этом деле не понимаю. Не подойдет этот вариант.

Неожиданно Михаил понял, что наряду с тихим, еле заметным звуком журчания воды вдруг стал слышен плач ребенка. Что это? Этого не может быть. Я бы слышал этот детский голос, если бы рядом была тонкая стена квартиры. Или рядом есть пещера, с которой меня соединяет какая-то полость, дыра, щель? Но тогда я бы слышал и голос его матери или кого там еще! А ребенок плакал и хныкал, и Сосновский понял, что младенец не хочет спать, его что-то беспокоит в японском застенке. Нет, не может быть, он бы слышал сейчас женский голос, голос матери, когда та баюкает и успокаивает ребенка. Нет голоса матери, а ребенок и правда затихает. Это было раздражающе неуместно. Нет голоса матери, тихой песенки покачивания детской люльки.

Бред! Это же штучки моего воображения, понял Сосновский и потряс головой. Какие дети, какое журчание воды? «Графа Монте-Кристо» начитался. Бред, бред, бред… И тогда Сосновский пошарил рукой по каменному полу своей пещеры, нашел небольшой камешек и, подняв руку, бросил его в противоположную стену. Стук камешка о стену, потом слышно было, как он покатился по камням под ногами. Еще один. Точно так же. Реальные звуки, настоящие, естественные. И что? Все, голос младенца пропал, и журчание воды тоже пропало. Черт, и сразу захотелось пить. Глупости, прекрати истерику, слюнтяй! Думай о том, что ты немец, и о том, как ты сюда мог попасть! Кто ты, как тебя зовут. Имя, фамилия!

Отто Тидеман – всплыли в памяти последние слышанные немецкие имя и фамилия. Немецкий разведчик, который попался в Калифорнии американской контрразведке. Тидеман? В Калифорнии? А если побег? А вот взял хитроумный Тидеман и сбежал от американцев. Ну, например, подкупил кого-то. Американцы очень любят деньги, для них любой способ зарабатывания денег оправдан, является нравственным поступком. Это просто деловая жилка. Ну, у Тидемана при себе не могло быть столько денег. Отобрали бы при обыске, прежде чем сажать в камеру. Помощник, сочувствующий, агент. Конечно! Солдат сопровождения оказался сочувствующим американским фашистом? Почему солдат, сразу уж летчик! Летчик решил спасти Тидемана. И поэтому полетели куда? А куда лететь, чтобы спасти немца? Ближе всего Япония, и там Тидеман мог получить защиту, помощь, связь со своим начальством и возможность возвращения на родину. Шторм был, был этот дурацкий ураган? Японцы не могли не знать о нем. У них есть метеорологическая служба, они ведут боевые действия в этом регионе, в океане, самолеты летают. Обязательно знают. Направление, силу ветра, силу порывов ветра.

Сосновский поймал себя на том, что он сидит и улыбается. «Отто Тидеман», – произнес он по-немецки вслух. И добавил: «Скверно японцы обращаются со своими союзниками». С этой минуты Сосновский запретил себе говорить по-русски. Только по-немецки, даже во сне. И думать тоже. Привыкай, дружок, к тому, что ты теперь немец! И поворачивай голову, когда услышишь свое имя или фамилию. Или просто похожие слова. Интересно, а есть здесь немцы? Если нет, это хорошо или плохо? А если есть? Как это расценивать?

За толстой деревянной дверью послышались голоса. Говорили по-японски. Потом тихо лязгнула железная задвижка, и дверь отворилась, пропустив в пещеру тусклый электрический свет. На пороге появился японец, судя по петлицам, где два широких красных просвета с двумя звездочками красовались на желтом поле, это был младший офицер, наверное, что-то вроде лейтенанта. За спиной молодого офицера торчал столбом солдат с винтовкой и примкнутым широким штыком. Офицер что-то приказал и сделал жест подняться и выходить. Ну, вот сейчас что-то и решится в моей судьбе, подумал Сосновский, стараясь не очень торопиться и всячески изображать немощь. Как бы все ни повернулось, даже если придется сражаться, то пусть они меня недооценивают. Успею больше врагов убить, даже если мне отсюда и не выбраться.

Каменный тоннель, по которому вели Сосновского, показался ему странным. Много досок, балок. Скорее всего, это не пробитый в скале коридор, а большая пещера, перегороженная деревянными стенами на отдельные помещения. Здесь даже имелся деревянный потолок. Видать, меня ведут к командованию. По крайней мере, ясно, что здесь обитают высокие чины. И если сюда завезено столько строительных материалов, то на острове не просто рядовой военный объект. Здесь что-то очень важное, стратегически важное. А под такую стратегическую важность подпадает как раз секретная лаборатория по созданию бактериологического оружия.

Сосновский ожидал, что его приведут в помещение с обилием тонких перегородок из бамбука и рисовой бумаги, где на полу будут коврики, низкие столики и подушки. И женщины с большими бантами на груди будут разливать чай в маленькие чашки. Да и сам старший офицер, или кто он тут у них, тоже будет сидеть на этих подушках на полу и пить чай. И одет он будет в японский халат. Но все оказалось проще. По-военному проще. И, конечно же, никаких женщин с бантами и чайных церемоний.

Михаила оставили в коридоре под охраной солдата, а лейтенант вошел через деревянную дверь в какое-то помещение. Буквально через минуту он вышел и кивком приказал Сосновскому войти. В помещении за столом сидел японец в тесном мундире. Судя по трем просветам и двум звездочкам, он был в чине, равном подполковнику. Круглые очки, усики и тонкие нервные пальцы, которые крутили карандаш. Возраст этого человека Сосновский даже не брался определять. Звание и уровень ответственности и осведомленности примерно понятны. Если это секретный объект, то его нужно охранять, и очень тщательно, умело. Значит, это первое или второе лицо в военной охране объекта, в системе его безопасности. Ясно, что не ученый-вирусолог. Кроме стола, трех кресел, сейфа и настольной лампы с телефоном, в комнате ничего больше нет. Можно было подозревать, что за толстой бархатной занавеской, которая драпировала угол в комнате, было еще одно помещение. Бытовое, спальня или что-то в этом роде.

Неожиданно японец заговорил по-английски, задавая какие-то вопросы. Михаил отрицательно покачал головой и ответил по-немецки:

– Я вас не понимаю. Я не говорю по-английски. Я немец.

Японец прислушался к голосу пленника, чуть прищурив глаза. То ли недоверие, то ли интерес, но толстые стекла очков скрывали выражение глаз, искажали его, и от этого беседа носила несколько неприятный характер. Неприятно, когда ты не видишь глаз собеседника. Как, например, если бы он был в темных очках. Следующая фраза из уст японца заставила Сосновского внутренне собраться в комок, но он не подал вида, что его смутили слова, произнесенные офицером, пусть и с диким акцентом, но все же на понятном русском языке.

– Вы русский? Вас послали русские?

Вот это фокус, насторожился Сосновский. Этого он не учитывал, хотя ничего удивительного нет, что японец знает русский. Хотя, судя по акценту и тому, как японец строит фразы, знание русского у него минимальное.

– Я не понимаю вас, – снисходительно улыбнулся Сосновский, отвечая уже по-русски. – Жаль, что вы не знаете немецкого. Я говорю по-русски хорошо, лучше вас. Не представляю, как мы сможем с вами друг друга понять.

Японец чуть повернул голову, как будто прислушивался к словам незнакомца. Видимо, он и сам пришел к выводу, что коммуникации с этим человеком не получится. И тогда офицер повернул голову и коротко что-то сказал в сторону бархатной занавески. Как Михаил и предполагал, за занавеской находилась еще одна комната. И там ожидал человек, который слышал весь их разговор. И он оказался европейцем! Мозг мгновенно заработал по отработанной схеме. Знаком этот человек или нет, встречались с ним когда-то или нет. Выражение глаз, мимика, походка, жестикуляция, особенные признаки. Мужчина был одет самым обыкновенным образом, обычный городской двубортный костюм «в елочку», с жилетом и галстуком. И даже часы в соответствующем жилетном кармашке и цепочка держится за вторую пуговицу. И волосы зачесаны назад по европейской моде. Все обычно, но только не для пещеры на острове в восточной Полинезии.

– Вы говорите по-немецки? – поинтересовался мужчина в костюме, рассматривая Сосновского. Поинтересовался на чистейшем немецком языке.

– Конечно, – кивнул Михаил и изобразил облегченный вздох. – Я немец. Могу я узнать, с кем имею честь разговаривать?

– Немец? – На лице мужчины промелькнуло удивление. – Здесь? Вы хороший актер, но здесь нет в этом надобности.

Немец повернулся к японскому офицеру и что-то сказал ему по-английски, сделав небрежный жест в сторону оборванца. И по этому жесту Сосновский узнал его. Точно! Именно этот пренебрежительный жест. Это было в 1939 году в Берлине. Да, в сентябре 1939 года. Сосновский под видом журналиста присутствовал на торжественном мероприятии, на котором выступал Гитлер. Тогда Гитлер торжественно объявил, что назначает Карла Брандта вместе с Филиппом Боулером уполномоченными в проведении акции эвтаназии – «осуществлении милостивой смерти неизлечимо больным», которая получила название «акция Т-4». Именно Брандт первым разрешил умертвить ребенка-инвалида по фамилии Кнауэр, чем положил начало «акции эвтаназии». Главной задачей акции стало уничтожение душевнобольных и больных психиатрических лечебниц, детей с пороками развития. Да, тогда еще действовал запрет Геринга на вивисекцию животных, но медики рейха вовсю взялись за людей. Хотя людьми низшую расу не считали.

Это был профессор Эрих Клотвиц. Теперь Сосновский вспомнил его рядом с Брандтом, вспомнил, как журналистов рейха провели по госпитальным палатам. И когда кто-то из журналистов, кажется швейцарец, поинтересовался, будут ли производиться опыты на немцах или только представителях низшей расы, Клотвиц сделал этот жест. Пренебрежение на грани брезгливости. И сейчас он точно так же одним жестом попытался вычеркнуть Сосновского из списка живых, из списка тех, кому высшая раса дарует или не дарует жизнь. И Михаил решился, он пошел ва-банк, понимая, что шанс у него только один и второго не будет.

– Я полагаю, что, узнав о вашем поступке, генеральный уполномоченный фюрером по здравоохранению и медицинским службам Карл Брандт останется недовольным. И когда ему позвонит Кальтенбруннер[6] и поинтересуется, почему так обошлись со мной, во вновь создаваемом Имперском комиссариате здравоохранения и медицинских служб лично вам должности не найдется. Вы понимаете меня, доктор Клотвиц?

Японские мундиры были маловаты русским, дырки и застиранная кровь вряд ли могли послужить каким-то оправданием и не гарантировали подозрений при встрече с японцами. Даже в бинокль можно сразу заметить и одежду не по росту, и пулевые пробоины, и бурые пятна вокруг них. Собственно, и европейские лица экипажа японского торпедного катера сразу вызовут подозрения. Буторин приказал остатки закрепить на ходовой рубке и вдоль леерного ограждения, возле турелей с пулеметами – ветки деревьев и сверху натянуть куски маскировочной сетки. Но только так, чтобы она не мешала управлять катером и вести огонь.

В море вышли, когда солнце перевалило через зенит. Парамонов уверенно управлял катером, погоняв его на разных оборотах двигателей, приноровившись к рулям. Первой целью было обойти остров вокруг и осмотреть с берега подозрительные места, если такие найдутся. И Буторину и Когану очень не хотелось уходить от этого острова, даже понимая, что на нем людей может не найтись. Не хотелось верить, что Шелестов с Сосновским погибли. И еще больше не хотелось уходить, подозревая, надеясь, что товарищи могут быть живы и прятаться на острове. Или, что еще хуже, попасть в плен к японцам.

Экипаж катера теперь состоял из шести человек. Буторин на мостике с биноклем, за штурвалом Парамонов как самый опытный моряк, который мог управлять катером в бою. Мотористы Водорезов и Копаев внизу с двигателями, а Коган и Салимов у пулеметов, готовые по команде открыть огонь. Поглядывая на судно, на свой экипаж, особенно на тех, кого можно увидеть со стороны, несмотря на маскировку, Буторин морщился, понимая, что на японцев при более внимательном рассмотрении они не похожи совсем. Хоть катер и японский, но японцам показываться на глаза на расстоянии, позволяющем рассмотреть людей в бинокль, все же не следует. Стоит только информации уйти в эфир по японским флотским каналам, и за русскими начнется охота.

Парамонов посоветовал обойти остров с юга. Из-за его выдающегося мыса можно сразу увидеть море до горизонта, и если там появится вражеский корабль, то можно сразу снова уйти за мыс, скрыться, пока японцы не заметили катер. А дальше с северной стороны много бухт, выходов на поверхность скал. При определенной осторожности там тоже можно спрятаться. Буторин был согласен с опытным моряком. Он и с Коганом был согласен, что остров необычный. Скалы полуразрушенные, много трещин, разломов. Они шли на малых оборотах вдоль береговой линии, и Буторин рассматривал остров. Следы деятельности человека, возможные укрытия, оборудованные места стоянок катеров, замаскированные наблюдательные посты. Но ничего подобного, даже намека на что-то такое он пока не видел.

Несколько раз Буторин приказывал останавливаться. И несколько минут они обследовали в бинокли скалы, джунгли. Пару раз находились очень удобные бухты, где можно было бы спрятать катер, но при попытках войти туда сразу натыкались на камни. Даже при низкой осадке торпедного катера в эти бухты было не войти. Но Парамонов показал свое мастерство, чудом избежав столкновений.

Но вот катер подошел к южной косе. Парамонов, не дожидаясь команды, сбросил скорость, и катер пошел медленно, как весельная лодка. Коса все понижалась, открывая океан. Пока водная гладь была пустынной. Буторин посматривал на лейтенанта. Он чувствовал, как опыт и осторожность, привычка ответственно относиться к судну и доверившемуся ему экипажу боролись с нетерпением, бесшабашным желанием рвануть вперед, атаковать, топить и стрелять. Виктор понимал, какие противоречивые чувства одолевают, буквально раздирают моряка.

– Стой! – рявкнул Буторин, но Парамонов и сам уже увидел чужой корабль.

Это был большой катер вроде морского охотника и корабля береговой охраны. Были на нем и орудия, кроме пулеметов. Парамонов включил задний ход и стал медленно пятиться назад, благо камней по курсу перед этим не было. Разворачиваться по дуге было опасно. Буруны могли заметить японцы и понять, что кто-то от них прячется, пытается уйти. Японец удалился, а катер все пятился и пятился, пока его не закрыл участок косы высотой метра в три.

– Уф, обошлось. – Буторин усмехнулся и вытер лоб рукой. – Еще немного – и они бы нас засекли. Однако большие дуры тут шляются, надо сказать. Хороши бы мы были, если бы ходили здесь на «Профессоре Молчанове».

– Да, нас бы уже арестовали и поставили на прикол где-нибудь на японской базе, – спокойно ответил лейтенант.

– Однако реакция у тебя, Слава! – похвалил Буторин.

– У катерников выживают те, у кого реакция лучше, кто быстрее принимает решение, кто чувствует судно, как свой ботинок на ноге или перчатку на руке. А до этого я на Балтике воевал. А там очень жарко. Немцы любой ценой пытаются конвои уничтожать, рвутся в Арктику, к нашим портам в Мурманске и Архангельске пытаются пробиться подлодками.

Неожиданно раздался голос Салимова с задней турели:

– Товарищ командир, вижу цель! Разрешите открывать огонь?

– Отставить, – почти хором заорали Буторин и Коган. – Где цель, под каким углом?

– Справа по курсу, угол 135 градусов, на высоте примерно двадцать метров, – оттараторил Салимов под скрип турели, поводя стволом пулемета.

Катер замер на месте, чуть покачиваясь на легкой волне. Сейчас оба пулеметчика и Буторин с Парамоновым смотрели на остров. По указанному направлению и высоте на склоне никого не было видно. После нескольких минут наблюдений Буторин наконец заговорил:

– Федор, ты приказ помнишь? Без команды не стрелять!

– Так точно, помню, – бойко отозвался Салимов и, помолчав, добавил: – Больно уж обидно было, я как раз ствол пулемета в том направлении держал. Мог бы одной очередью срезать.

– А если это кто-то из наших? – строго сказал Коган. – Если это кто-то с самолета!

– Ты точно видел, Федор? – спросил снова Буторин. – Ну-ка, расскажи, что видел? Человека, животное, движение?

– Человек, – решительно ответил Салимов, но тут же спохватился: – Хотя… Теперь не уверен. Шевеление какое-то, но, может, и не человек, может, обезьяна по дереву вниз соскользнула, а может…

– Дверь открылась и закрылась… – мрачно добавил Парамонов.

– Черт, а может, и дверь, – в замешательстве почесал в затылке Салимов. – Тут все такое непривычное, чужое, глазу за родное не зацепиться. Дома в своих горах, в своем лесу было бы понятнее.

– Нет тут обезьян. Вот это и хреново, что мог быть и человек, а могла и дверь, – проворчал Коган. – Уходить надо. И так глаза мозолим тут. А если это японцы нас засекли, наблюдают за нами?

– От этого нам никуда не деться, если и японцы, – тихо ответил Буторин. – Давай, Слава, малый вперед, выходи на косу, посмотрим, что там делается, и будем обходить остров.

И снова тянулись берега, снова прибрежные камни, снова местами джунгли спускались то до самого берега, то поднимались вверх по склонам выветренных скал. Буторин старательно искал в бинокль что-то похожее на пещеры, на какие-нибудь хижины. Остров казался безжизненным, и только усилием воли, только убеждением себя самого можно было отгонять скверные мысли. Ведь осмотр острова только начался, его даже не весь обошли полностью. Слишком протяженная береговая линия, слишком осторожно надо идти.

И все же удача, что захватили катер, потому что на научном судне не сделать того, что можно на катере, на «Профессоре Молчанове» так близко к берегу с его осадкой не подойдешь, значит, многого не увидишь, не разглядишь. Самолет упал здесь и велика вероятность. что, если кто-то и уцелел, то он находится на этом острове. И их надо искать, пока есть надежда. Да, приказ был искать остров и лабораторию, но одно другого не исключает.

– Катер по курсу, товарищ майор! – неожиданно выкрикнул Парамонов и закрутил головой в поисках бухты, в которую можно уйти и быть незамеченными.

Буторин сразу перевел бинокль вперед. Да, японский катер! Странный какой-то, то ли десантный, то ли грузовой какой-то. Не разглядеть из-за камней, которые частично закрывают его. До катера почти миля. Скорее всего, он не заметил русских, пока прикрывают камни. Торпедный катер ниже, чем тот, идущий впереди на траверсе острова. Лейтенант показал рукой вправо:

– Смотрите, вон там можно попробовать, там проход между камнями приличный.

– А если мелко, если днищем зацепишься?

– Видите там что-то вроде водопадика небольшого? – Парамонов крутил штурвал, а сам кивком показал на берег: – А у самого берега видите, из бревен что-то вроде пирса от берега уходит в воду. Старый, сгнивший, но туда суда заходили. И не крейсера, а как раз такие вот катера. Рискнем?

– Нет у нас другого выхода. Минут через двадцать он пройдет эту часть пути, и мы будем как на ладони перед ним. Давай, Слава, веди нас. Пулеметчики, все внимание на берег. Мотористы, готовьте топоры и пилы. Причалим, и придется быстро маскировать катер. Одной маскировочной сетью не обойдемся, нас с моря надо скрывать молодыми пальмами.

Катер прошел без помех. Парамонов на самых малых оборотах подвел его к развалившемуся пирсу, и Коган с Салимовым бросили носовой и кормовой якоря. Мотористы поспешили на берег рубить молодые деревья. Маскировочная сеть тоже пошла в дело. Все-таки катер надо было маскировать со всех сторон. Чтобы с берега его тоже не особенно было видно. Когда на траверзе появилось японское судно, трофейный катер был хорошо замаскирован. Буторин посмотрел на часы, потом на низкое солнце.

– Ну, что, Борис, – сказал он Когану, – я предлагаю, раз уж так получилось, делать ночевку. Выйдем отсюда, и снова через два часа искать пристанище, а здесь мы хоть в безопасности. Да и пресной воды можно набрать. Видишь водопад? Костер бы развести, да боюсь, с воды его видно будет.

– Разрешите мне, товарищ майор, – спросил Салимов. – Нас на финской старшина учил разводить разные виды костров. Для сугреву, чтобы сидеть и не мерзнуть возле него в лютые морозы, чтобы спать можно было между двумя кострами на снегу, чтобы сушить одежду или обувь. Есть костры, которые будут не видны издалека. Он их называл индейскими кострами.

Оставив Парамонова старшим на берегу, Буторин и Коган обследовали джунгли до самого водопада, набрали воды в два 16-литровых аварийных анкерка. В джунглях было тихо, если не считать птиц, летавших между деревьями и ловивших насекомых. Следов людей они не нашли, но возле водопада на камнях следов никто бы не оставил, если бы и приходил за водой.

На берегу, к своему большому удивлению, оперативники увидели, что Салимов действительно усвоил уроки своего первого старшины на финской войне. Он вырыл довольно глубокую яму, выложив стенки по периметру толстыми полешками, а потом ближе к центру все тоньше и тоньше. Языки огня выше краев ямки не поднимались, а котелок как раз своим дном опускался тоже ниже края кострища. Да и с дымом вопрос Салимов решил просто. Он для костра выбрал место, где над головой четыре пальмы сомкнулись вершинами. Через эту многослойную крышу из разлапистых резных листьев дым все равно не поднимется, будет рассеиваться в кронах и не привлечет внимания японцев.

Чтобы сэкономить свои запасы, которые группа взяла с борта «Профессора Молчанова», Буторин распорядился сварить рис и сдобрить его консервированным мясом. Ели не спеша, с удовольствием. Давно не удавалось поесть в такой спокойной обстановке и не спешить. Буторин приказал после ужина сразу всем ложиться спать, потому что подъем он хотел объявить до рассвета. Завтра Буторин решил в море не выходить, а обследовать тот участок берега, на котором что-то заметил Салимов. Ведь что-то же ему показалось. Распределив время несения караульной службы по двое по два часа, Буторин немного посидел, глядя на темнеющее небо, прислушиваясь к шелесту волны у берега. Когда экипаж стал укладываться, он подошел к Парамонову, сидевшему у берега, и присел рядом.

– Что ты такой мрачный, лейтенант? – спросил Виктор, пытаясь в сумерках разглядеть выражение глаз моряка.

– А чего мне веселиться? – спокойно, но довольно сухо ответил Парамонов.

– Веселья у нас у всех мало, это ты прав, – согласился Буторин. – Да только в себе замыкаться все равно не надо. Глодать себя не стоит, потому что дырку в душе прогложешь. А с дыркой, я тебе скажу, Слава, жить нельзя.

– Жить? – с вызовом переспросил лейтенант. – А как мне вообще жить? Как жить человеку, который любимую женщину оставил в лапах врага и уплыл. И ведь надо же, паскуда какая, доплыл до своих, спасся, не потонул в море!

– Ты не виноват, – спокойно возразил Виктор. – Ты же сам рассказывал, что тебя контузило, что товарищи тебя в лодку положили, а когда спасались, отчаливали, то всех и поубивали. А лодку с тобой, пока ты был в бессознательном состоянии, унесло в море. Так было?

– Я не ищу себе оправданий. Я не должен был ее оставлять, не должен был уплывать, вот и весь сказ. И не о чем тут спорить.

– А мы разве спорим? – мягко сказал Буторин. – Так, за жизнь разговариваем. Знаешь, есть у меня любимая женщина. Давно это было, больше года назад. Были мы на задании в одном месте. Холодных краях, где снега и скалы. Полюбил я ее. А она меня. Хорошая девушка была, храбрая. А когда мы отходили, она взялась нас прикрывать. Я и не знал этого, а когда узнал, она уже взорвала себя и снежный склон и лавиной с осыпью похоронила и фашистов, и себя. Я к чему это все рассказываю, Слава. Ведь на войне мы. А тут другие правила, тут по-другому часто случается, обычная гражданская мораль нам не подходит. Тут другие ценности и другие задачи. Себя не жалей, друзей погибших не жалей и любимых. Только Родина, Слава, только весь народ. Умри, но защити, не думая ни о себе, ни о близких. Будешь думать о таких вот вещах, где и как ты поступил, и не сможешь воевать, Родине от тебя толку не будет. Понимаешь меня, моряк?

– Понять такое можно, но душой принять как?

– А как еще? Только волю в комок, думать только о Родине. Думаешь, ты один такой, думаешь, другие не переживали в таких ситуациях. Когда смерть, когда отряд гибнет и вот вызываются двое прикрывать отход с пулеметом. Да, остальные смогут вырваться, отойти к своим, а эти двое… те, с кем ты из одного котла ел, под одной шинелью спал. Те, кто тебе про своих жен и дочерей рассказывал, фотографии довоенные показывал. И ты смотришь им в глаза и знаешь, что уйдешь и вы больше не увидитесь. Что через час, два или чуть больше они умрут – или пуля в голову во время перестрелки, или граната в окопчик. А потом озверевшие от страшных потерь гитлеровцы будут топтать их тела или еще живых будут бить прикладами и штыками. Ты все это знаешь, но уходишь с остальными. Война!

– Она женщина, а не солдат, – угрюмо сказал Парамонов.

– И женщины бывают солдатами, вся страна у нас сейчас солдаты своей Родины. И в тылу, и на флоте, и в медсанбате, и на передовой вчерашние школьницы, которые раненых вытаскивают с поля боя, своими телами закрывают от пуль и снарядов. Ты солдат своей страны, лейтенант Парамонов, и твоя страна в опасности. Ты не принадлежишь ни себе, ни своим близким, сейчас ты принадлежишь только своей Родине. Весь без остатка. И душой и телом.

Парамонов промолчал. Буторин несколько раз за ночь просыпался, видел очередного часового. А заодно и посматривал на Парамонова. Лейтенант не спал. Он лежал и смотрел в небо. Южные звезды, чужие. И небо чужое, и растительность эта, и камни. Виктор понимал молодого командира, как тому тяжко. Ладно бы в свою землю ушла любимая женщина, так еще и на чужой ей погибать, а он не смог спасти, не погиб рядом. Ох как это понятно и близко. И как это тяжело осознавать мужчине, которому самой природой предназначено спасать и оберегать.

Когда совсем рассвело, экипаж позавтракал и Буторин объявил свое решение. Парамонов остается на катере. Для охраны судна Виктор решил оставить лейтенанту Салимова, которому было трудно из-за покалеченной ноги лазить по горам. Но стрелок он был замечательный, и ценность Федора у пулемета была намного выше, чем толк от него как от следопыта. Вторым пулеметчиком он оставил Водорезова. Все-таки моторист был постарше своего товарища и более грузный.

Когда рассвело, Буторин в сопровождении Когана и Копаева двинулся в джунгли. Они должны были подняться на скалы, через большую трещину в скале выйти на другую сторону, к противоположному берегу. Шли друг за другом, держа дистанцию метров семь-восемь, но не больше. Пробираясь сквозь заросли, Буторин забирал левее, чтобы осмотреться еще раз около водопада. Все же интуиция подсказывала, что такой источник пресной воды на острове в океане не может оставаться без внимания, если на этом острове есть живые люди. Хоть пришлые, хоть туземцы, хоть «робинзоны». Джунгли чуть шумели на ветру, отвлекали птицы, метавшиеся в зарослях в поисках корма и взмывавшие вверх при приближении людей. Буторину это не нравилось, но ничего с этим поделать было нельзя. Не всякий человек заподозрит, что именно людей пугаются птицы. Гораздо хуже было то, что Копаев шел сзади, как слон, ломая кустарник и то и дело спотыкаясь о лианы. Что взять с моряка, моториста судна, который всю жизнь плавает на судах. Он тоже не ходок, но других кандидатур не было. Хейли остался на борту «Профессора Молчанова», чтобы поддерживать связь со своим командованием.

Буторина это очень беспокоило и, прежде чем отчалить на трофейном катере, он обстоятельно поговорил с Груздевым и сказал, что делать, если тому не понравится поведение американца. В принципе, его участие в этой экспедиции полезно. Он может вызвать помощь, если та понадобится. И есть гарантия, что его командование не подведет, ведь они будут спасать не только русских, но и своего офицера разведки.

Потом заросли стали реже. Буторин жестами приказал всем замереть, а потом двигаться очень осторожно и тихо. Странное ощущение не отпускало. Будто за ним кто-то наблюдал. Или сидел в засаде и прислушивался к его шагам. А что потом? Выстрел, отравленная стрела, копье с зазубренным наконечником? А потом на одном из редких участков, где под ногами была рыхлая земля, он увидел отпечаток ботинка. Самый обычный цивилизованный ботинок – гладкая кожаная подошва, каблук, чуть заостренный нос. Эдакий городской ботинок. И этот след оставили здесь не вчера вечером, а утром, когда прошел небольшой дождь.

Буторин вытер со лба испарину, медленно поднялся с корточек и, забросив японский автомат на плечо, неторопливо пошел к водопаду.

– Максим Андреевич! – крикнул он. – Миша! Хватит играть в индейцев! Со мной друзья…

– Ну, вот это меня больше всего беспокоило, – раздался рядом голос, и то, что Буторин принял за небольшую пальму, оказалось лишь пальмовыми листьями, которые на себя напялил Шелестов. – Рисковать не хотелось, думал, вдруг тебя под конвоем ведут.

Оперативники обнялись, хлопая друг друга по плечам, по спине. Подошел Коган, и Шелестов, освободившись из объятий Буторина, обнял и Бориса. Копаев стоял изумленный и переводил взгляд с одного на другого. Ничего не понимая, но догадываясь, что это обросший и оборванный незнакомец – человек, выживший после падения американского «дугласа», остатки которого они недавно нашли.

– Максим, Миша где? – беспокойно теребил Шелестова Буторин, отрывая от него Когана. – Где Сосновский? Вы вместе летели в том самолете? Мы нашли этот самолет! Что с Мишей?

– Давайте сядем, – виновато улыбнулся Шелестов, опускаясь на камень. – Ноги что-то не держат.

Оперативники вместе с Копаевым расселись возле него, глядя с надеждой и тревогой. Шелестов вздохнул, посмотрел в сторону моря и заговорил:

– С самолетом нам повезло. Пилоты дотянули до островов и решили попытаться сесть. Топлива не было совсем. На одних парах летели. А потом удар об воду. Я думал, что привязными ремнями меня пополам перережет. Оглушило, конечно, но мы с Михаилом выбрались, самолет еще на поверхности был, только развалился весь. А нос с пилотами под воду ушел. Там глубина большая начинается, и он ушел туда с пилотами. Нам с Михаилом удалось добраться до берега. Потом он попробовал сплавать к самолету, но пилотов уже было не спасти, да я думаю, что они погибли уже во время крушения. Кабина была от удара в воду всмятку вся. Но Михаил умудрился вытащить аварийный набор из салона самолета. Вот так мы с ним и бродили здесь, выживали, пытались понять, есть ли люди на острове и как нам избежать встречи с японцами.

– Так где Михаил? – не удержался Коган.

– Пропал два дня назад. Как в воду канул.

– В воду? – не понял Буторин.

– Ну, это я образно. В воду мы не совались, только рыбу с камней ловили. А пропал он, когда мы остров обследовали. Черт дернул нас разделиться. Он еще немного ногу повредил, шел медленно. Вот и отправился более безопасным путем по камням, а я через джунгли. Договорились, где встретимся, но я его там не дождался. Весь его маршрут прошел.

– И никаких следов? – обреченно спросил Буторин.

– Один был. След или подсказка. Как считать. – Шелестов вытащил из кармана упаковку от термитных спичек и показал оперативникам. – В одном месте я нашел эту упаковку. Спички были у Михаила, и он успел в какой-то момент сунуть в щель между камнями. Это дает основание полагать, что на него не напали неожиданно, убив или оглушив. Видимо, его кто-то захватил, и он успел сунуть спички в камни для меня. Но я так и не нашел ни следов, ни других признаков похитителей, вообще людей.

– А ты далеко ходил?

– Нет, в пределах пары километров от этого места. Все надеялся, что найду подсказку или след. Но теперь отчаялся уже. Понимаю, что бессмысленно. А потом увидел катер и подумал, что японцы. Следил за вами, а когда узнал Виктора и тебя, Борис, то подумал, что вас тоже могли захватить японцы и ведут вас под конвоем или требуют, чтобы вы что-то показали. А может, и меня заставляют найти. Вы-то как здесь оказались?

Буторин откашлялся и обстоятельно пересказал всю историю с возвращением лейтенанта Парамонова, пропавшего без вести на севере Тихого океана, о сведениях об острове и лаборатории, которую начальство решило найти с помощью американцев. Про судно, которое должно стать прикрытием для операции. О том, как им повезло захватить японский торпедный катер.

– Ну, что, я предлагаю продолжить поиски, – сказал Буторин. – Раз уж мы начали, и так удачно, то следует продолжить. Потом в зависимости от результатов поиска возвращаемся на катер, связываемся с Груздевым, и пусть он передает командованию координаты острова, где найдены наши люди и погибший самолет. Тот это остров или нет, нам еще предстоит выяснить.

– Кстати, – спросил Коган, когда все четверо поднялись на ноги, – ты нас вчера с берега видел, когда мы на катере шли вдоль камней и подходили к косе? Наш пулеметчик засек движение, но мы не разглядели, кто это был или что это было.

– Видимо, это был я, – согласился Шелестов. – Я увидел вас поздно, когда из расщелины выбрался. Потом, конечно, упал и не шевелился, но вы меня, значит, заметить успели. Я думал, что это японцы, и прятался. А потом на той стороне, где вы причалили, все наблюдал за вами. Биноклем не пользовался, боялся отсвета от заходящего солнца. В моем положении выдать себя – это конец.

Глава 6

Информацию о том, что найдены Шелестов и Сосновский, и о гибели самолета переданы Груздеву. Также капитан должен был сообщить американцам и нашему руководству на Дальнем Востоке по радио координаты острова. И предположения о том, что на острове располагается японский секретный объект. Вот Платов обрадуется, что вся его группа жива и собралась вместе. Но радость радостью, а выполнять основное задание все же нужно. И Шелестов снова принял на себя обязанности командира группы. Первым делом они прочесали все побережье в том районе, где исчез Сосновский, и, как и следовало ожидать, результатов поиск не дал. Вернувшись на берег, где был замаскирован катер, Шелестов собрал всех бойцов вместе.

– Итак, ребята! – начал он, глядя на своих оперативников и «временно прикомандированных». – Основная задача группы – поиск острова, на котором расположена японская секретная лаборатория по разработке бактериологического оружия. Другая задача, которую я не хочу называть задачей номер два, поиск Сосновского. Он пропал не просто так, и все из вас это прекрасно понимают. Наверняка он нарвался на наблюдателей из охраны этого объекта и его захватили, выйдя на поверхность через какой-то секретный вход, или лаз, или еще как. Потом узнаем. Главное, что эти две задачи у нас, на мой взгляд, совпадают. И если Сосновский пропал на этом острове, то вполне резонно предположить, что мы находимся как раз на нужном нам острове. Вряд ли какие-то секретные дозоры японцы будут устраивать на пустом месте. Если это просто пост дальнего авиационного или морского обнаружения, то японцам незачем было брать Михаила в плен. Его бы просто пристрелили. Но его взяли тихо и аккуратно. Логично? Логично! Теперь вопрос к лейтенанту Парамонову. Вы узнаете эти места, что вам кажется знакомым? Вы можете идентифицировать этот остров как тот, с которого вам удалось бежать?

Все с надеждой посмотрели на моряка, но тот не ответил сразу, задумавшись и глядя вдоль берега. Наконец Парамонов заговорил:

– Острова однотипны. Как по морфологии, так и по растительности. Пока сказать трудно. Я не видел берегов в момент, когда меня доставили на остров, а когда разгорелся бой, то по сторонам вообще смотреть было некогда. Ну, а потом я валялся без сознания, когда меня погрузили в шлюпку. Со стороны моря я вряд ли узнаю эти места, а вот если попасть на тот берег, где была яма, в которой нас держали первое время, если я окажусь там, где шел бой после нашей попытки побега, то эти места я, конечно, узнаю. Но еще раз подчеркиваю, что видеть мне их надо с берега, а не с моря.

– Но все-таки, Слава, – спросил Буторин, – ты же можешь сказать, что южный берег острова совсем не похож на тот берег, с которого ты бежал? Там сплошные скалы, которые выходят к самому урезу воды. Там яму для пленников не выкопаешь.

– Да, конечно, северные берега острова похожи на те, где я был. Открытый берег метров на триста, потом джунгли, потом постепенное повышение ландшафта и его переход в голые скалы. Надо двигаться воль северного берега с востока на запад. Прямо отсюда.

– Ну, вот вам и примерный план действий, – подвел итог Шелестов. – Только нас мало, но обойдемся. Разделимся на две группы. Одна пойдет на катере, вторая на своих двоих берегом. Откровенно непохожие места будем проходить, не теряя времени.

– Прошу прощения, – поднял руку Копаев. – Есть один вопрос.

Все удивленно посмотрели на моториста. Но Шелестов очень серьезно кивнул моряку. Когда группа идет вместе, выполняет одну задачу, понятно должно быть всем и каждому. И цели, и тактика, и маршрут, и порядок движения. Все вопросы должны исчезнуть до того, как группа выйдет на задание.

– Да, слушаю вас, Степан Иванович.

– Скажите, товарищ подполковник, но если ваш товарищ, этот Сосновский, пропал здесь, то как мы его будем искать попутно, если удалимся отсюда в другом направлении? Разве бывают такие пещеры, которые тянутся на весь остров на десятки километров или даже на сотни?

– Конечно, такие сложные и длинные пещеры редкость. Я слыхал о таких, но они в основном на материках располагаются. А здесь на острове в скалах вряд ли есть очень протяженные пещеры. Скорее всего, их несколько разбросано по острову и используются они японцами по-разному. В какой-то пещере именно лаборатория, в какой-то склады, в другой охрана острова, его гарнизон, так сказать. Нам важно убедиться, что лаборатория здесь, а тогда уже будем искать Сосновского. Согласитесь, что сидеть здесь и ждать, когда кто-то появится, – не самая удачная идея. Мы можем месяц просидеть здесь, и этим люком или лазом больше не воспользуются.

После того как Буторин рассказал Шелестову историю лейтенанта Парамонова, тот понял, почему моряк с каждым днем становится все молчаливее и молчаливее. Он хотел даже поговорить с Парамоновым, но Буторин отговорил Максима. Последний разговор мало что изменил в душе молодого лейтенанта. Видимо, ему с этим придется теперь как-то жить оставшуюся часть жизни или умереть с этим. Война, тут загадывать нельзя.

На следующий день едва группа двинулась в путь, как с борта «Профессора Молчанова» с Буториным связался Хейли и потребовал, чтобы его забрали на остров. Он должен принять участие в розысках. То, что русские нашли своего товарища – пассажира с разбившегося самолета, на взгляд американца, говорило о том, что цель близка. Посоветовавшись, оперативники решили, что резон в этом есть. Сейчас Хейли будет полезен группе, как он был полезен и во время захвата японского катера. Лишний ствол, лишний опытный боец не помешает, а может, и поможет. Кто знает. Шелестов распорядился начать движение, а за Хейли отправить катер, когда стемнеет.

С помощью зеркала Парамонов сделал самый простейший гелиограф – то есть зеркало и крышка, с помощью которой зеркало легко и быстро закрывалось. Главное, чтобы на катере увидели солнечный зайчик, направленный с берега, и могли различать хотя бы три самых простых сигнала: два продолжительных означали, что у нас все в порядке (он же – продолжать движение); два коротких, чередующихся с паузами, – остановиться и ждать; три коротких с паузами – просьба подойти к берегу. Ну а частые короткие сигналы – тревога, нужна помощь, нас атаковали. Шелестов понимал, что на катере стрельбу в любом случае услышат. Но не всякая стрельба могла означать критическую опасность, группа на берегу вполне могла с какой-то опасностью справиться и сама. Все-таки семь автоматов на борту катера давали возможность пешей группе вооружиться прилично.

На катере оставили минимум людей. За штурвалом Парамонов, за одним пулеметом Салимов, за второй пришлось поставить дизелиста Водорезова. Грузный и неповоротливый моряк на берегу был бы большой обузой. А оставлять на катере Когана или хотя бы второго моториста было большой роскошью. Группа и так малочисленна, а обследовать предстояло большой участок суши. Много идти, искать, наблюдать.

Шли двумя группами: Шелестов с Коганом и Буторин с Копаевым. Максим показал, где им посчастливилось с Сосновским найти старую американскую матросскую шапку и обертку с японскими иероглифами. Новых следов появления в этих местах людей не обнаружилось, как не обнаружилось и признаков люков, лазов или замаскированных дверей. Катер дважды приближался к берегу, скрываясь в контурах острова, когда на горизонте появлялось какое-то судно. Пешие группы снова лезли по скалам, продирались сквозь заросли тропических растений, и к концу дня Шелестов с Коганом нашли среди скал потемневшую от времени винтовочную гильзу. Здесь стреляли, но в кого? Животных на острове нет, людей пока не нашли тоже. Может быть, выстрел был кем-то, тем же самым японским солдатом, сделан в воздух? Чтобы просто кому-то подать сигнал?

– Это очень долго, – наконец заявил Шелестов, когда Буторин и Копаев поднялись к ним снизу со стороны джунглей. – Так мы будем несколько месяцев обследовать остров. Мы исходим из вашего предположения, что на острове есть японский секретный объект и японцы ходят по острову свободно и оставляют массу следов. Мне кажется, что японцы как очень дисциплинированная нация, гипертрофированно дисциплинированная, и здесь ведет себя весьма строго в рамках приказа. Не показываться на поверхности для них означает именно не показываться. Никогда и никак. За исключением, видимо, таких случаев, как с Сосновским. Увидели его, вышли и затащили внутрь. Вода и электроэнергия заведены в пещеры, исследовательские работы ведутся там же. Нужно другое решение, товарищи.

– Например? – устало усаживаясь на камни, спросил Коган.

– Наблюдение вести с катера. Одновременно несколько человек в бинокли и обзорно без биноклей. При обнаружении каких-то интересных объектов или подозрений мы высаживаемся и проверяем. Ведь очевидно же, что в дебрях тропического леса, который расплодился на этих склонах, никаких выходов из пещеры быть не может. Тут, если такой выход и строился, должны остаться следы такого строительства, а здесь дебри, первобытные дебри.

– Вы были когда-нибудь в дебрях американской реки Амазонки? – вдруг спросил Копаев. – Вижу, что не были. А я был. В городе Манаус. Там каждые пять лет в пригородах длина трамвайного маршрута уменьшается на одну остановку. И это притом, что борьба с джунглями ведется серьезная с применением самых современных агротехнических способов, вплоть до выкорчевывания джунглей мощными бульдозерами. И город проигрывает эту битву с джунглями. Год за годом, методично отступая перед дикой природой. Какие следы строительства вы хотите увидеть здесь? Горы щебня, песка, остатки стальной арматуры и кучи неиспользованного бетона, который сливали на траву? Или брошенный сломанный экскаватор? Уверяю вас, что за год все это сожрут джунгли, опутают лианами, и вы этих следов не увидите до тех пор, пока не стукнетесь лбом в зарослях о железный ржавый ковш экскаватора.

– Что ж, вы это видели, – усмехнулся Шелестов. – Охотно верю. Но учтите, что и строить выходы из пещер в джунглях японцы бы не стали по этим же, указанным вами причинам. Джунгли мешают, не дадут они работать. Это во-первых. А во-вторых, Степан Иванович, есть и еще одно немаловажное условие. На берегу в том месте, где велись работы по оборудованию и маскировке входа в пещеры, должно быть удобное место, для доставки и разгрузки строительных материалов. Вот сейчас под нами на берегу сплошь камни, и выходы скал виднеются на расстоянии метров в четыреста от берега. Тут точно к берегу не подойдет никакое судно.

– Я согласен с Максимом Андреевичем, – кивнул Буторин. – Ну, что? Спускаемся к берегу, ищем удобную бухту и семафорим Парамонову, чтобы забирал нас?

Через три часа Парамонов нашел место на берегу, где смог забрать группу. Уставшие бойцы повалились на палубу, снимая автоматы. Лейтенант подсел к Шелестову с аэрофотоснимком, полученным от американцев. Этот остров, один из самых крупных в районе поиска, все равно тщательно рассмотреть на снимке было нельзя. Но общая конфигурация береговой линии просматривалась. Да и по отражающей способности поверхности, которая имела на снимке разные цвета, можно было разобрать, где джунгли, а где голые скалы. Если бы самолеты могли спуститься и снять остров ниже, то по теням от скал можно было бы получить представление и о разности высот. Теперь же приходилось немного гадать, немного надеяться, что за следующим мысом будет лучший обзор. Или что во время следующего выхода на берег будет возможность подняться на самые высокие точки для обзора всего острова или его большей части.

– Смотрите, товарищ подполковник, – Парамонов показал концом спичку на линию берега острова, – вот здесь, всего в паре километров, будет бухта. И заросли, судя по более светлому цвету поверхности, начинаются местами далеко от берега. Мне кажется, удобное место для высадки. И здесь стоит поискать.

– Да, согласен. – Шелестов посмотрел на снимок, потом перевел взгляд на местность. – Кажется, эта бухта начинается вон за теми скалами. Там приметная двойная вершина.

– Да, это совсем рядом. Один из самых перспективных участков, как мне кажется. До сих пор то, что мы осматривали, не было похоже на те места, где я был.

– Хорошо, Слава, только нам нельзя соваться с наскоку в бухту на катере. Мы хоть и выглядим издалека как японское судно, но долго любого наблюдателя бортовым номером обманывать не удастся. Давай так, чтобы не терять время, заводи моторы и на малых двигайся как можно ближе к берегу в направлении бухты. Главное, чтобы у японцев не оказались наблюдатели и на подходах к бухте. Неужели ты не помнишь, были у японцев на острове пулеметные вышки, например! Ведь должны быть какие-то средства наблюдения и защиты. Или они себя чувствуют здесь в полной безопасности, как у себя дома? Никаких пулеметных гнезд, дотов, колючей проволоки, прожекторов?

– Я же вам все рассказал, – хмуро ответил Парамонов. – Все, что помнил. С подводной лодки нас ночью на моторной шлюпке привезли на остров. Меня толкнули в одну яму с другими мужчинами, Васильеву увели. Я даже не знаю, куда ее поместили и жива ли она. А когда один из узников сумел разобрать бамбуковую решетку над ямой, мы выбрались и сразу сцепились с солдатами. Поднялась страшная стрельба – и взрыв. Все, больше ничего не помню. Не успел я сориентироваться на местности.

– Ладно, будем исходить из того, чего мы не знаем, но что это может быть. Чтобы не ошибиться.

– Я вас вот здесь высажу, – показал на карте лейтенант. – Видите, здесь берег ровный и заросли близко к воде подходят. Укромное местечко. Высадитесь, а я отойду от берега и буду ждать вашего сигнала. В случае чего поддержу вас огнем.

Приказав всем отдыхать и готовить оружие, Шелестов принялся снова осматривать остров в бинокль. Да, двуглавая вершина скал впереди совпадала с рисунком скал на аэрофотоснимке. Добраться по суше до бухты можно по краю джунглей. Так будет быстрее, а в случае чего в зарослях можно скрыться в любой момент, при любой опасности. Выше, до самых зубов скал, никаких признаков. Да туда и не добраться. Слишком обрывистые и острые края. Лезть туда – только потеря времени.

Через полчаса катер заурчал двигателями, вспенил воду за кормой и плавно пошел, набирая скорость. Чтобы не привлекать внимания, вся группа спустилась внутрь. На палубе стояли у пулеметов только Салимов и Водорезов. Шелестов в ходовой рубке катера рядом с Парамоновым смотрел на берег. Лейтенант уверенно вращал штурвал, обходя опасные места, где у береговой линии могли быть камни. Наконец Шелестов положил моряку руку на локоть и велел сбавлять ход. Теперь они оба высматривали удобное для причаливания место. Максим покачал головой, глядя в бинокль, и Парамонов сразу уловил это.

– Что такое? – настороженно спросил он. – Вы что-то увидели?

– Трудно понять на таком расстоянии, даже в бинокль, – задумчиво ответил Шелестов. – Мне кажется, кое-где срублены бамбуковые стволы. Обрубки скрыты молодыми побегами. Бамбук очень быстро растет, я знаю. И он уже скрывает вырубку. По крайней мере, мне так кажется.

– Но сейчас-то движения никакого не видите?

– Сейчас нет, – помолчав, ответил Шелестов. – Ладно, давай к берегу. Будем разбираться на месте.

Парамонов умудрился провести катер к каменистой гряде, выдающейся в море. Сбросив с него трап, оперативники стали сбегать один за другим и занимать позиции, на случай нападения из джунглей. Буторин и Коган, как самые опытные, сбежали первыми и сразу упали за камни по обе стороны от трапа на случай, если придется прикрывать своих товарищей. Следующими с катера сбежали на берег Шелестов и Копаев. Чтобы моторист не забыл своей задачи, Максим ему еще раз показал знаками на скалу справа, за которой тому следовало укрыться и наблюдать. Сам Шелестов, отбежав вперед метров на тридцать, присел на одно колено и, выставив автомат, стал водить им по зарослям, пристально глядя поверх мушки и готовый мгновенно открыть огонь.

В зарослях было спокойно. Не снимая указательного пальца правой руки со спускового крючка, Шелестов поднял левую руку и сделал знак Буторину и Когану идти дальше. Оперативники поднялись и одновременно побежали вперед, держась друг от друга на расстоянии пятнадцати-двадцати метров. У самых зарослей они снова остановились, присев на одно колено, осмотрелись и подали знак, что впереди чисто. Шелестов махнул рукой Копаеву, с грустью посмотрев на немолодого моториста, храброго, но, увы, неповоротливого. Да, людей не хватало. Вчетвером обследовать такой остров! Хотя группа вчетвером и не такие операции проводила. А тут всего лишь остров. Просто он очень большой…

Через заросли к бухте шли двумя группами, как и сходили с катера. Шелестов и Копаев ближе к берегу, Буторин с Коганом глубже в джунгли. Как Максим и предполагал, бамбук здесь рубили, и не далее как полгода назад. Посматривая на берег, Шелестов отмечал, что Парамонов умело держит катер на одном месте, хотя вдоль этого берега течение сильнее.

Впереди замаячила каменная гряда, ограничивающая бухту. Буторин и Коган взяли правее и стали подниматься по камням, фактически выйдя из джунглей. Шелестову пришлось сбавить шаг, потому Копаев, непривычный к таким переходам, начал отставать. И когда они вместе с мотористом вышли на край джунглей у самой гряды, Шелестов с тревогой увидел, что Буторин и Коган лежат на камнях и смотрят куда-то вниз с гряды, куда-то на берег бухты.

– Догоняйте, Степан Иванович! – крикнул Максим и поспешил наверх, к своим товарищам.

Но стоило Шелестову подняться к краю гряды, как он сразу бросился на камни и замер на месте. Внизу в обширной бухте на берегу расположилась деревушка. Два десятка хижин, крытых пальмовыми листьями, с плетеными стенами. А вот и люди! Знать бы им с Сосновским очертания берегов острова, они бы сразу сюда направились. Не бродили бы по скалам в том месте, где упал самолет. Осторожно пробираясь между камнями, Шелестов приблизился к Буторину и приложил к глазам бинокль. Так и есть, рыбаки. Какие-то клочки обработанной земли есть, но огородом это никак не назовешь. А челноки, вон они на берегу. И в море несколько штук. Треугольные паруса. Ветерок сегодня, удобно управлять лодками.

– Детей много, – прокомментировал Буторин.

– Значит, живут неплохо. И японцы, по всему видно, их не трогают.

– Много детей? – вставил Коган. – Это не показатель. У нас в России тоже рожали по десятку детей, а выживали не все. Может, и здесь такая же печальная статистика.

– Ладно, это не главное для нас, – прервал спор Шелестов. – Главное, что нам нужно понять, это знают рыбаки о японцах или нет. Знают рыбаки, где у японцев выходы из их пещер или не знают. Сомневаюсь, что японцы выходят именно к деревне. Но место удобное. Мне кажется, здесь целая цепь пещер. Видите, потоками вымывается во время дождей рыхлая растворимая порода типа известняков! Вон внизу, а вон на скалах «конусы выноса» из расщелин.

– А как ты спрашивать у них будешь? – осведомился Коган. – По-полинезийски, по-японски?

– Посмотрим, – усмехнулся Шелестов. – Как-нибудь спросим. Значит, так, ребята. Наблюдайте за деревней, за окрестностями. Замаскируйтесь получше. Еды вам принесем сюда. Я на катер. Надо поинтересоваться у Парамонова, узнает он эти места или нет. Весь остаток дня группа вела наблюдение за деревней с двух точек, удаленных друг от друга. Жизнь деревни шла своим привычным чередом, и это чувствовалось по тому, как возятся на берегу дети, как те, что постарше, помогают родителям, по неспешным женским делам, по тому, как возвращаются на берег рыбаки, как сгружают улов. Все спокойно, без суеты.

Японцы появились перед закатом. Десять солдат с карабинами, большие штыки-тесаки в ножнах на поясе. Офицер с катаной и пистолетом в кобуре. Они появились из джунглей с северо-востока. Оперативники наблюдали, замерев и затаив дыхание. Женщины забирают детей и уводят в хижины, мужчины, занимаясь рыболовными снастями и лодками, хмуро посматривали на чужеземцев. Видно, что японцы ведут себя здесь как хозяева и рыбацкая деревня с этим смирилась.

Офицер что-то громко приказал и махнул рукой. Один из пожилых рыбаков, кланяясь, подошел к японцу. После короткого разговора, во время которого полуголый рыбак стоял, согнув спину и кланяясь, японцам принесли две плетеные корзины рыбы и корзину каких-то овощей. Шелестов в бинокль различил что-то похожее на спаржу и плоды хлебного дерева. Подхватив корзины, японцы двинулись в сторону джунглей, откуда пришли. На пути им попался голый ребенок, заигравшийся с ракушками. Женщина в тонкой цветной накидке, прикрывавшей только одно плечо, бросилась к ребенку и подняла его на руки. Японский офицер схватил женщину за руку, притянул к себе, но та вырвалась, и японец шлепнул женщину пониже спины ладонью.

Японцы удалялись, и Шелестов только теперь почувствовал, как его рука сжимает автомат. Он отпустил оружие и вытер потную ладонь о штанину. Сволочи! А если бы он схватил несчастную и поволок бы в хижину? Сдержался бы я или нет?

– Там тропа, – не отрывая бинокля от глаз, тихо сказал Коган. – Протоптали тропочку хозяева в свою вотчину. За деревьями дальше не видно.

– Плохо лежим, отсюда не увидим, – добавил Буторин. – С противоположной стороны бухты было бы видно, куда они пойдут дальше. Но ясно, что они где-то рядом с бухтой сидят. Надо там место выбрать для наблюдения.

– И перестать свободно шататься по острову, – буркнул Коган. – Кажется, мы их нашли. Слышите шум мотора? Это откуда-то с другой стороны, с противоположного берега. Значит, тут где-то большая расщелина в скалах, раз так слышно хорошо. И ветер в нашу сторону.

Катер причалил к борту «Профессора Молчанова» в глубокой темноте. Огни на судне, как только к борту подошел торпедный катер, сразу же потушили. Шелестов и Парамонов поднялись на палубу, где их встретил взволнованный Груздев. Капитан смотрел на Шелестова, на Парамонова и ждал, что те будут рассказывать о том, что произошло на острове, но Максим только бросил коротко:

– Может быть, это тот остров. Японцы там есть, и это уже подозрение.

– Я должен идти с вами, – заговорил Хейли.

Американец проявил хорошую выдержку, но потом сбился, забыв, что катер пришел именно за ним. Топлива пока еще хватало.

– Знаете, Хейли, – сказал Шелестов, – может, все-таки не стоит вам с нами. Вы свое задание выполнили, сообщили об острове, координаты сообщили. Если что еще найдется или, наоборот, не подтвердится, мы сообщим на борт вам и Груздеву. А?

– Я получил приказ, подполковник! – твердо заявил Хейли. – Я должен во всем убедиться сам и доложить лично, а не с ваших слов. А опасность… Война, а я солдат! А приказы принято в армии любой страны выполнять. Любой ценой!

Шелестов смотрел на американца и думал, верить ему или нет. По рассказам Буторина и Когана, Хейли сражался храбро и себя не щадил. Боец толковый, грамотный, подготовленный. Пожалуй, лучше ему верить, учитывая малочисленность группы. Да и Сосновского хотелось найти, а ради этого Шелестов готов был верить и черту и дьяволу, пока тот помогает в описках. Кивнув американцу, он спросил:

– Каковы будут действия вашего командования, когда вы доложите, что остров найден и это тот самый, на котором расположена японская секретная лаборатория?

– Я этого не знаю. Думаю, они примут решение об уничтожении лаборатории.

– Но для этого вы должны представить неопровержимые доказательства, – подвел итог Шелестов.

– Разумеется.

Катер подходил к берегу на малых оборотах и при потушенных ходовых огнях. Ночь была тихая и безлунная. Каким образом Парамонов сумел отыскать в темноте остров и даже вывести судно к нужной точке на берегу, было непонятно. Но действовал лейтенант очень уверенно и четко. Шелестов не стал выяснять, чем пользовался командир их катера: звездами, компасом или интуицией. Он просто принял как должное в бою мастерство боевого офицера.

И когда катер подошел к острову в том месте, где был слышен вчера звук мотора, Парамонов вдруг весь напрягся. Он подвел судно к мелководью, к самым камням и приказал опускать якоря. Голос у него был торопливый, тревожный. И как только суденышко надежно закрепили якорями, он взбежал на нос и стал осматривать берег. Видно было плохо. Рассмотреть удавалось лишь прибережную полоску земли да вершины скал. Джунгли стояли впереди стеной. Но стеной не сплошной, скорее они здесь располагались островками. И большая часть берега была свободна от зарослей. Может быть, их даже когда-то вырубили здесь. Ведь рыбацкая деревня недалеко. По другую от скал сторону острова. А может, и здесь была когда-то тоже такая же деревушка, тоже жили люди.

– Это здесь, товарищ подполковник, – твердо заявил Парамонов. – Это тот самый берег, где меня и Васильеву ссадили с подводной лодки. Лодка осталась в полукабельтове от берега, а сюда нас доставили шлюпкой.

– В темноте легко ошибиться, – с сомнением сказал Шелестов, вспомнив расстояние до того места, где пропал Сосновский.

– Нет, у меня хорошая память на местность, – возразил лейтенант. – Шлюпка причалила к берегу вон там левее. Там нет камней, и она подошла прямо к берегу. А еще левее и дальше от воды, у самых зарослей должна быть яма или ямы, где держат пленников. Наверное, временно, пока не подготовят место внутри, в пещерах. Бой был коротким, когда меня контузило, но я не увидел других ям. Возможно, они были, но я их не увидел. А вход в пещеру был как раз за нашей ямой. Там щель в скале, и в самой щели под сводами, должно быть, и спрятана дверь. Ее не обязательно видно со стороны воды. Может быть, еще и чем-то замаскирована.

– Ну, что же, – вздохнул Шелестов, – вам виднее, вы единственный свидетель. Но все равно сейчас ночь и видимость ограниченна.

– Ну, что, решили высаживаться здесь? – спросил подошедший Хейли.

– Лейтенант считает, что это тот самый берег, с которого ему удалось бежать, – ответил Шелестов. – Будем высаживаться и занимать позиции для наблюдения. Тремя группами. Катер уйдет в море на несколько кабельтовых и будет дрейфовать там. Сюда он вернется только ночью или по сигналу нашей ракеты. На борту есть ракетница, и мы ее заберем с собой на берег.

– Я должен сойти с вами на берег! – схватил Шелестова за руку Парамонов.

– Спокойно, лейтенант, спокойно, – зашептал Максим. – Без нервов. Я согласен, что вам нужно сойти с нами, потому что только вы можете дать окончательный ответ: это место или нет. Катер уведут в море Водорезов и Копаев. Они моряки и справятся с торпедным катером.

Вооружившись автоматами, пистолетами, взяв с собой с катера почти весь запас патронов для автоматов и сухой паек с водой, оперативники сошли на берег. Коган должен был найти, а потом контролировать поход через скалы с южного на северный берег к рыбацкой деревне. Буторин и Хейли засядут на скалах и будут наблюдать и за морем, и за побережьем. Сам же Шелестов с Парамоновым постараются найти вход в пещеру. Есть же еще какие-то вентиляционные отверстия, отдушины. Нужно в короткое время установить окончательно, тот это остров или нет.

– Мы знакомы с вами? – немец остановился и с удивлением обернулся.

– Я прекрасно осведомлен о вашей работе, знаю вас в лицо, – ответил Сосновский. – Но вы меня, конечно, не знаете, потому что я работаю в другом ведомстве.

– И я должен вам верить? Вы немец? Как вы вообще могли сюда попасть?

– Я немец, а верить мне или нет, решать вам, доктор Клотвиц. Включите логику, вы же ученый! Немец оказывается с вами вместе в этом забытом богом месте, немец ждет вашей помощи, чтобы связаться со своим руководством и вернуться в рейх. И вы понимаете, что за помощь офицеру рейха вас ждет благодарность высокопоставленных лиц, а за неоказание помощи вас ждет концлагерь. Хотя и в концлагерях есть возможность заниматься наукой. Вы, конечно, можете возразить, что о моем появлении здесь никто и никогда в Берлине не узнает. Могу вас огорчить. Уже знают, после моего ареста в Калифорнии и моей удачной попытки побега на самолете.

– Вы офицер СД? – хмуря лоб, спросил немец.

– И член национал-социалистической партии с 1937 года, – веско добавил Сосновский, хорошо знавший год вступления Тидемана в НСДАП.

– Значит, вы просите меня сообщить о вашем нахождении здесь?

– Конечно, – сделав усталое лицо, кивнул Сосновский. – Германия сражается за мировое господство, и каждый немец должен быть на своем боевом посту. Вы здесь, если вас сюда послали интересы рейха, а я там, куда меня снова пошлет мое руководство. Сообщите своему руководству по радио или другими способами, какие у вас есть, что здесь находится Отто Тидеман. Что мне удалось бежать из США. Чем быстрее меня заберут отсюда, тем более ценными будут мои сведения, которые я имею.

– Да, да, конечно, – закивал головой немец. – Может быть, даже вы сами напишете текст, который мое руководство переправит вашему каналу в Берлин?

– Ну, что вы, Эрих, – засмеялся Сосновский. – Если вы позволите вас так называть. Не будем играть в шпионов. Я же у друзей. Достаточно того, что обо мне сообщат куда следует, а уж там обо мне позаботятся те, кому положено. А сейчас, если есть такая возможность, чашку кофе, прошу вас. Я уже забыл, когда пил настоящий аргентинский кофе! Арестовавшие меня американцы, конечно, были снисходительны, но знали бы вы, доктор, какое ужасное пойло они употребляют, называя его кофе. А ведь в Берлине я помню одно уютное кафе недалеко от вокзала, в так называемых Хакских дворах. Неужели не знаете, Эрих? На Розенталь-штрассе! Там можно было выпить кофе по-бразильски, кофе по-венски и даже кофе по-мароккански. Горячий, сладкий и страшно крепкий напиток приятно пить в дождь и любоваться архитектурными творениями Фолльмера!

Клотвиц вел Сосновского каменными коридорами, а Михаил задумчиво погрузился в воспоминания, о которых старательно рассказывал своему спутнику.

– Согласитесь, Эрих, что архитектура Фолльмера – это нечто другое, это статика, и она не очень подходит современному ритму жизни и динамике вокзалов. Другое дело – Курт Берндт и Август Бенделл. Их творения – это стремление ввысь, к господству и самоутверждению.

Теперь можно было хоть немного расслабиться. Они сидели в какой-то каморке вроде гостиничного номера, если можно было провести такую ассоциацию с этими катакомбами. Насколько Сосновский мог догадаться, эти пещеры, куда его угораздило попасть, были своего рода постом охраны. Они защищали лабораторию с западной и юго-западной стороны. Это наиболее удаленная от лаборатории пещера. Связь здесь имелась только на местном уровне. И чтобы попасть в лабораторию, нужно было дождаться катера. Там есть связь и с материком, и с военными, и с учеными.

Сосновский и Клотвиц пили кофе и вспоминали Берлин. Михаил болтал, а сам напряженно думал, что этот раунд он выиграл. Сейчас его, по крайней мере, не бросили в лабораторию как подопытную мышь. Возможно, что ему удастся и выбраться с острова, но что будет дальше? Обязательно найдется тот, кто знает Тидемана в лицо. Значит, надо исчезать, как только его заберут с острова. На территории Китая тоже можно попытаться исчезнуть. А что потом? Пробираться к своим в Маньчжурию, перейти границу. Или в Харбин и искать Настю Шереметьеву?

И еще одна сложность. Где-то на острове еще остался Шелестов. И его тоже нужно вытягивать отсюда. Больше всего Сосновский опасался, что после его неожиданного исчезновения Максим предпримет самые активные способы поисков и сам попадет в руки японцев. Это было весьма вероятно. Как вероятно, что его обязательно будут допрашивать и, убедившись, что он русский, бросят в лабораторию как биологический материал. А может быть, ушлая охрана лаборатории сообразит, что не зря на острове, удаленном от торговых путей, вдруг одновременно появились двое мужчин, одинаково небритых, одинаково оборванных, только один русский, а второй выдает себя за немца. Именно так это и будет выглядеть. Стоит японцам поймать Шелестова, и тогда сам Сосновский из категории немцев перейдет в категорию выдающих себя за немца.

– Скажите, Клотвиц, – картинно вздохнул Сосновский, – а есть у вас здесь возможность помыться, побриться? Насколько наши японские союзники к нам благоволят? Я скажу вам честно, я бы с удовольствием поменял свои лохмотья на что-нибудь более приличное.

– К сожалению, с пресной водой здесь довольно плохо, – неожиданно ответил немец, чем поразил Сосновского, который прекрасно знал о небольшом водопаде пресной воды в нескольких километрах отсюда и даже мылся в нем.

Странно, продолжая пространно философствовать, размышлял Михаил. Он мне отказал в воде, обещал много, но ничего не спешит выполнять. Все же подозревает, что я не тот, за кого себя выдаю. И тут раздался звук зуммера на аппарате полевой телефонной связи в деревянном ящике, который стоял на столе неподалеку от немца. Клотвиц снял трубку с аппарата, несколько раз ответил утвердительно на какие-то вопросы. Сосновский слышал только высокий голос, но не различил слов человека, который звонил. Наконец немец положил трубку на аппарат и поднялся.

– Господин Тидеман, прошу следовать за мной, – вежливо предложил он.

– Да? – Сосновский с готовностью поднялся на ноги. – Конечно, конечно. А куда мы направляемся?

– Мы просто переедем на катере на другую часть острова, – спокойно пояснил немец. – Сейчас ночь, и переезд будет безопасным.

Михаил никак не выдал своего волнения. Что это значит? Хорошо это или плохо? Меня перевозят с поста наблюдения и охраны на основную базу, ближе к лаборатории, где более цивилизованные условия жизни или?.. Или целесообразно по дороге сбежать, потому что этот человек мне врет и везет туда, чтобы отдать в руки врачей убийц для их бесчеловечных опытов. Но тогда я не смогу помочь Шелестову. Его ведь наверняка схватили. Второй раз меня в пещеры никто не пустит, во второй раз меня просто застрелят на берегу. А вдвоем легче выбраться, хотя бы с честью погибнуть и разнести здесь все к чертовой матери. Нет, нельзя бежать. Пока я не убедился, что Шелестов в безопасности!

Дверь распахнулась, и Сосновский ощутил свежий влажный морской воздух на лице. Он остановился на краю площадки и вдохнул полной грудью. Воздух океана, воздух простора и свободы. Как же все это чувствуется после подземелий и ощущения, что ты намертво в руках врагов.

– Идите осторожнее, – прошептал Клотвиц. – Здесь нельзя светить фонарями, но вы идите прямо за мной, смотрите под ноги. Сейчас ваши глаза привыкнут.

Сосновский в темноте сумел разглядеть, что они вышли не через ту дверь, через которую его затащили внутрь. Другой выход, но другой ли берег? Вот этого он точно сказать не мог. Внутри вскипела злость, готовая вырваться наружу. А если он сейчас навсегда теряет связь с Шелестовым, а если Максим на свободе и совсем рядом? Спокойно, спокойно, осадил себя Михаил. Бывает всякое, не теряй мужества. Бороться придется до конца. Война, она такая…

Внизу у берега стояла большая моторная шлюпка. Сосновский снова начал заметно хромать, чтобы замедлить движение и отсрочить отъезд. Он старался охватить взглядом этот участок берега, заметить и запомнить все его особенности, несмотря на ночь и плохую освещенность. И все же пришлось с помощью японцев забраться в шлюпку. Немец сел напротив на деревянную лавку, за своей спиной Сосновский чувствовал двух вооруженных японских солдат. Заработал мотор, и шлюпка отчалила от берега.

Сосновский стал смотреть на небо, благо ночь была ясная. Так, созвездия, которые он запомнил! Если он все правильно помнил, то теперь его везут на западную часть острова. Значит, там может располагаться лаборатория. Надо учитывать и смириться с мыслью, что те, кто может искать их с Шелестовым, найдут самолет в восточной части острова, и больше никаких признаков живых людей. Ведь Шелестов и Сосновский долго никаких признаков живых людей на острове не встречали. Только старые следы посещения. Порой очень старые.

Михаил принялся было рассказывать Клотвицу историю освоения им парусного спорта, как они с друзьями еще до войны ездили на Балтику тренироваться. Но тут один из японцев что-то строго сказал. Немец отреагировал мгновенно:

– Прошу вас не разговаривать, Тидеман! Молчите до того времени, когда доберемся до места.

Сосновский демонстративно пожал плечами и усмехнулся весьма многозначительно. Уж его-то голос на фоне рычания лодочного мотора был заметно тише и вряд ли его кто услышит с берега. Но приказ есть приказ. Пусть играют в свои игры, его дело маленькое. Нельзя? Помолчим.

Глава 7

Небо светлело долго, постепенно становясь ярче, отчетливее. Солнце долго не появлялось, казалось, что оно где-то там, в океане, нежится в прохладных водах, потягивается и ленится выходить и освещать землю. Вот наконец, после долгих ожиданий, первые лучи несмело появились над горизонтом. И небо осветилось, и заиграли солнечные зайчики на водной глади, засветилось само море. Едва солнце показалось над горизонтом, и сразу стали расходиться облака, они таяли и исчезали, очищая небо, его бездонную голубизну.

Но Шелестова не радовали эти игры природы. Для него был важен отсчет времени. И как только посветлело достаточно для того, чтобы видеть под ногами тропу, камни, они с Парамоновым двинулись в путь. Буторин и Коган наблюдали за океаном, откуда могли показаться японские корабли, за скалами и джунглями, где могли появиться пешие японские отряды. Действовать им предстояло по обстановке и на свое усмотрение. Но Максим верил в Буторина, опытного разведчика, с которым за несколько лет он прошел не одну операцию по заданию Берия. Да и Хейли показал себя опытным и, самое главное, умным бойцом. Американец уже показал, что может хладнокровно рисковать жизнью ради общего дела.

Труднее всего Когану. Тому предстояло одному найти проход в скалах, соединяющий обе стороны острова. Берег, на котором высадилась группа, и берег, на котором живут туземцы-рыбаки. Найти этот проход и следить за тем, передвигаются по нему японцы или нет. И если группа подвергнется нападению через этот проход, ему придется принять бой и удерживать японцев там. А еще его наблюдения могут дать представление о системе подземных пещер, узнать, имеются ли выходы на обе стороны острова.

В целом вся группа должна выяснить, где вход в пещеры, сколько их, как они охраняются, как обеспечивается жизнедеятельность ученых в подземной лаборатории и охраны. И если начнется бой с японцами, придется ракетой вызывать катер, который курсирует в миле от берега. И если катеру удастся подойти к берегу и взять группу на борт, тогда, возможно, удастся и спастись. Но Шелестов думал о другом: не о спасении, а о том, чтобы найти Сосновского и получить подтверждение тому, что на острове именно та самая секретная биолаборатория.

– Слава, – Шелестов, прижав к глазам бинокль, снова и снова обводил взглядом берег, – я не понимаю. Если в яме держат пленников, то должна быть и охрана неподалеку. Ты можешь точнее показать на местности, где была эта яма с решеткой?

– Ну, только примерно могу показать. – Парамонов тоже поднес к глазам бинокль. – Я слишком недолго там был. А когда мы выбрались, было уже не до наблюдений. Почти сразу кинулись охранники, и мы с ними сцепились, бой начался. А потом взрыв, и все.

– Значит, охрана была рядом?

– Черт их знает! Может быть, они как раз в это время к нам шли, чтобы вытащить нас и куда-то отвести? А может, и сидели рядом, несли караульную службу. Может, и пост рядом был. А может быть, это были те, кто приплыл на лодке, и эти солдаты, с которыми мы сражались, охраняли лодку. С этой лодки были. Теперь уже трудно какие-то выводы делать. Но сейчас я никого не вижу.

– И я не вижу, – вздохнул Шелестов. – Глаза все просмотрел, но хоть ты тресни, зацепиться глазу не за что. Слушай, а может, они после вашего случая просто перестали ямой пользоваться, перестали там пленников держать? Одного побега оказалось достаточно, чтобы они изменили свое решение.

– Может быть, – пожал Парамонов плечами. – Пока сознание не потерял, я видел, что убито или тяжело ранено человек восемь японцев. Солдаты и один офицер. Я только троих убил, а сколько их еще погибло, пока мои товарищи сражались да к лодке, к берегу, отходили, можно только предполагать. Неприятные потери, что и говорить. Могли и ужесточить содержание привезенных пленников. Могли сразу прятать их в пещерах, как в каменных мешках. А может, и на цепи сажать. Тогда не убежишь.

Шелестов опустил бинокль и смотрел на лейтенанта, как тот говорит, как играют его скулы. Да, тяжело Парамонову дается это видимое спокойствие, эта сосредоточенность. Контролирует он себя, хорошо контролирует. Лишь бы не сорвался парень. Ведь его любимая где-то здесь, жива ли, есть ли шансы найти ее и спасти. Трудно ему, это нужно понимать.

– Я спущусь туда и обследую все, а вы меня прикроете, – предложил Парамонов.

– Я отсюда тебя прикрыть огнем не смогу, дружок, – спокойно возразил Шелестов, рассматривая берег. – Расстояние метров четыреста, о какой прицельной стрельбе может идти речь. Нет уж, пойдем вместе. Не спорь, не спорь. Я тут старший, я принимаю решения. Значит, так, слушай меня, как мы будем действовать…

Парамонов слушал человека, который сам только недавно был найден на этом острове, который потерял тут товарища и был чудом спасен. И по странному стечению обстоятельств люди, спасшие Шелестова, оказались его подчиненными членами оперативной группы НКВД, подчиненной лично товарищу Берия. Парамонов просто не мог не верить этому человеку. Казалось, что все превратности судьбы и войны не в состоянии сломить его планов, изменить что-то. Шелестов как будто был властен над событиями, у него все получалось. Он остался жив после крушения самолета, его спасли его же товарищи, они успешно нашли нужный остров. Лейтенант воевал не первый год, навидался и хлебнул всякого, что называется, по самые ноздри. Но с такими чудесами он встретился впервые. Чудеса или просто умелые действия, просто ум этих людей, которые могут все предвидеть, просчитать на несколько шагов вперед? И Парамонов доверился, слепо доверился Шелестову и его товарищам. У него была цель, и он шел к ней, и эти люди помогут ему, обязательно смогут помочь.

Они спускались осторожно, твердо соблюдая установленное правило. Сначала идет Парамонов, выбирая место, где не покатятся камни, где нет густых зарослей. Шелестов все это время сидел с автоматом, прикрывая товарища, готовясь открыть огонь при первой же появившейся опасности. Парамонов спускался на двадцать метров и останавливался, занимая удобную огневую позицию. Он осматривался и делал знак Шелестову. И тогда Максим начинал свой спуск. Он доходил до позиции Парамонова и шел дальше, спускаясь еще на двадцать метров. И снова осмотреться, выбрать удобную огневую позицию и знак напарнику. Главное, не шуметь, главное, держать ситуацию под постоянным контролем и не оставаться долго в одной точке, не становиться удобной мишенью сразу вдвоем.

Остров жил своей жизнью. Перелетали в зарослях птицы, шелестели и гудели насекомые. Налетавший ветерок трепал пальмовые листья. Максим выбрал направление таким образом, чтобы они прошли краем джунглей по пути к берегу. Это был самый опасный участок. Там в зарослях вполне мог оказаться наблюдательный пост японцев. И он где-то есть точно. И как не натолкнуться на врага, как не попасться им на глаза раньше времени? Прошло еще минут тридцать, и Шелестов с Парамоновым оказались в тени тропического леса. Здесь можно было передохнуть и осмотреться.

– Кажется, никого, – тихо проговорил Шелестов. – Вообще удивительно, что не ведется наблюдение за окружающей местностью, за морем.

– Ведется, обязательно ведется, только нам бы понять как, – покачал головой лейтенант и вдруг замер, схватив командира за локоть: – Тихо! Слышите?

Шелестов прислушался и наконец уловил звук мотора. Недалеко от острова шел катер. Через пару минут он показался, и судно удалось разглядеть в прогале между деревьями. Это был не торпедный катер, а, скорее всего, какое-то небольшое транспортное судно, предназначенное для перевозки людей и грузов. Однако два пулемета, на носу и на корме, у него имелись. Возле ходовой рубки стояли два японских моряка. Оба в бинокль осматривали берег. Один то и дело переводил бинокль и на океанскую гладь, осматривая горизонт.

– На борту человек пять или восемь, – тихо стал комментировать свои наблюдения Парамонов. – Наверняка у них таких катеров несколько для обслуживания, смены караулов, наблюдения и охраны с моря. Если эти воды патрулируются военными судами, то для наблюдения и охраны непосредственно острова большего и не надо.

– Если мой товарищ попал к ним в руки, они могут подозревать, что на острове есть еще европейцы, и могут их искать и усилить наблюдение!

– Мы же не знаем, что он им рассказал и рассказал ли. Вполне могли принять его за человека, потерпевшего крушение. Тот же самый самолет, на котором вы летели. Все погибли, он один выжил.

– Должно быть наблюдение и с суши, – добавил Шелестов. – Любая дверь на любом военном или секретном объекте обязательно должна охраняться. Такие правила у всех стран, во всех уголках мира. Кстати, теперь ты видишь ту яму, в которой вас держали?

– Вон она, – отозвался лейтенант и показал рукой влево. – Видите несколько крупных валунов на берегу? От них метров сто в направлении стены. Там, где гладкая, почти отвесная стена спускается к берегу. Там еще остатки бамбуковой решетки валяются на песке.

– Теперь вижу, – разглядывая берег в бинокль, ответил Шелестов. – Мне кажется, что яма не закрыта сверху. Это значит, что там никого нет и она для содержания пленников больше не используется. Но все равно надо будет проверить. Только ночью.

Шелестов и Парамонов обследовали заросли на расстоянии почти километра и скалы над джунглями осмотрели с максимально близкого расстояния. Несколько мест показались подозрительными. Шелестов сел на поваленный ствол дерева и достал карандаш и листок бумаги на котором он еще вчера начал рисовать схемы этого берега. Прошло еще не меньше двух часов, когда сверху вдруг раздался небольшой шум, посыпались мелкие камни. Шелестов, глядя на Парамонова, приложил палец к губам, и оба медленно повернули голову и посмотрели туда, откуда раздавался звук.

В скале, чуть выше русских, медленно поворачивалась на шарнирах дверь. Точнее, не дверь, а большой плоский камень. Шелестов, сжимая автомат, ждал, что будет дольше. Дыра в горе не открылась полностью. Из образовавшейся щели в скале вышли восемь японских солдат и офицер. Дверь медленно стала закрываться, а японцы по краю горы, по какой-то невидимой снизу тропе направились на север. Видимо, к той расщелине, через которую можно попасть в рыбацкую деревню.

Прошло еще около часа, когда со стороны моря снова послышался гул мотора. Опять появился катер. На этот раз он свернул к берегу. Судя по каким-то шестам, торчащим из воды, ими был отмечен фарватер подхода к берегу. Катер подошел, сбросив скорость, и ткнулся носом в прибрежный песок. И Шелестов с Парамоновым снова увидели движение. Небольшой участок стены, обвитой плетущимися растениями, вдруг шевельнулся и приподнялся. Низко нагибаясь, из-под этого люка стали выбегать японские солдаты. Несколько человек с автоматами, остальные безоружные. Всего на берег выскочили около пятнадцати человек. Они быстрым шагом пересекли открытый участок берега и собрались возле катера, откуда сбросили деревянный трап и стали подавать какие-то ящики и тюки. Японские солдаты поспешно хватали груз и шли к проходу в скале.

Шелестов стиснул зубы. С одной стороны, он облегченно вздохнул. Ведь они собирались сделать привал с Парамоновым как раз в том месте, где под плющом оказался люк. Японцы бы точно их увидели. А еще Максима просто подмывало перебить японцев на берегу и броситься в пещеру, расстреливая всех, кто окажется на пути. Спокойно, спокойно, уговаривал себя Шелестов. Нервами ты Сосновскому не поможешь. Изучи обстановку, просчитай все, тогда принимай решение.

– Смотрите, – Парамонов вдруг толкнул локтем командира. – Там на ящиках и тюках медицинская символика.

– Точно? – Шелестов приложил к глазам бинокль, но в темноте он мало что различал даже с увеличением.

– У меня хорошее ночное зрение, я же моряк, – нетерпеливо ответил лейтенант.

– И они тащат это все через нижний вход, – тихо констатировал Шелестов. – Значит, лаборатория и все, что с ней связано, находятся на нижних ярусах пещеры или вообще в нижней пещере, если она с верхней никак не связана. И это логично. Оборудование, подопытные люди, все это нужно доставить туда, пополнять, а наверх не натаскаешься. Не подъемник же ставить, который любому туземцу в глаза бросится. Хорошо, Слава, это ты очень хорошо углядел, что там медицинская символика. Теперь ясно, как у них все устроено. И там в другой части острова, где мы на берег высадились, и здесь на верхнем ярусе охрана и наблюдение. А сама лаборатория и госпиталь с подопытными здесь. Сделаем себе зарубочку на память!

Заканчивались вторые сутки. Шелестов снова ночью собрал всю группу в глубокой каменной нише на скалах, где можно было на спиртовке вскипятить воду и поесть немного горячей пищи. Бойцы докладывали о результатах наблюдений, все отмечали виденное на схемах, записывали время появления японцев, маршрут, время возвращения.

В прошлый раз наблюдение за побережьем и скалами со стороны бухты и рыбацкой деревни никаких оборудованных выходов из пещер на поверхность не выявило. Японцы приходили в деревню за продуктами через расщелину в скалах с противоположного берега. И это подтвердилось за последние двое суток наблюдений. Выслушав всех и мнение каждого, Шелестов подвел итог:

– Времени у нас с вами мало. Мы не можем месяц или год сидеть здесь и наблюдать. Время играет против нас, против всего человечества. Чем больше времени проходит, тем дальше японские биологи продвигаются к своей цели в создании бактериологического оружия. Тем больше подопытных людей они заразят и убьют. Я не думаю, что еще неделя наблюдений даст нам что-то новое или важное.

– Я предлагаю взять языка, – сказал Хейли. – Лишняя информация нам не повредит. Только после этого можно будет принимать решение.

– Кто и на каком языке будет допрашивать пленного? – поинтересовался Шелестов. – У нас в активе немецкий язык, английский и русский. Вероятность того, что кто-то из японских солдат владеет одним из названных языком, мала.

– Есть еще офицеры, ученые, – продолжал упорствовать американец. – Я знаю, что императорские офицеры отличаются хорошим образованием.

– В континентальной армии, – усмехнулся Коган. – Там могут быть выпускники военных академий, потомки самураев или члены императорской семьи хотя бы в пятом колене. В генштабе, среди командования армейскими или флотскими группировками. Но здесь, на задворках цивилизации, – крестьяне и выходцы из низших чинов, получивших звездочки за хорошую службу и исполнительность.

– Алан прав в том, что нам нужна информация из первых рук. Без нее соваться опасно. И ты прав, Михаил, – согласился Шелестов. – Но как раз тебе мы допрос пленника и поручим. У тебя огромный опыт, ты сообразишь, как на пальцах и на схемах объяснить пленному японцу, что нам надо. И конечно, нам придется принимать решение сразу же после допроса, потому что о пропаже человека гарнизон узнает практически мгновенно. Тем более что по одному они не выходят. Вот вам и задача: где и как нам спеленать японца, чтобы не поднять тревогу. По крайней мере, быстро не поднять тревогу.

Сосновский сразу понял, что попал в медицинское заведение. Пусть пещера, хлев, но этот запах неистребимый, который сразу дает понять. Запах дезинфекции, запах лекарств. Ну и костюмы биозащиты на японцах, которые он пару раз видел мельком.

В этой части острова располагалась сама лаборатория, в этом сомнений не было. И Клотвиц вот уже второй день оставлял своего гостя в отведенной для него комнате, исчезая на несколько часов. Собственно, это была не комната, а такая же пещера, просто стены задрапированы тканями, деревянный настил под ногами с ковром и минимумом мебели, но мебели вполне приличной. Видимо, это были апартаменты для важных гостей, начальства, приезжающего с проверкой.

В этой части острова не было никаких подземных ходов, галерей. Видимо, здесь была одна большая пещера или система из трех-четырех пещер, соединенных между собой самой природой. Где-то капала вода, где-то раздавались голоса и скрип какого-то механизма. И очень отчетливо слышался гул электрического генератора. Пара помещений, которые Сосновский сумел увидеть мельком, когда его переправили катером на эту часть острова и провели внутрь горы, выглядели одинаково. Стены и потолки из натянутых простыней или просто белого материала, полы застелены досками. Ощущалось движение воздуха, значит, где-то работала принудительная вентиляция. Охрана где-то была, но солдат Сосновский в пещере не видел.

В первый же вечер Михаил с Клотвицем напились вполне по-русски. Точнее, напился немец, а Михаил только делал вид, что его язык заплетается, а мозг затуманивается. В какой-то момент Сосновскому показалось, что Клотвиц тоже не так уж и пьян. Он даже ощутил запах нашатыря от какого-то средства против опьянения. И тогда Сосновский стал болтать лишнего. Он как крупный немецкий разведчик владел многими тайнами рейха и сейчас старательно выбалтывал их приближенному к нацистской верхушке медику. Нет, Сосновский не рассказывал ничего антиправительственного и, боже упаси, не демонстрировал своего антигитлеровского настроения. Наоборот, «Отто Тидеман» намекал на какое-то сверхоружие возмездия, которое готовит фюрер против большевиков. Он по секрету делился со своим соотечественником тем, что имеет сведения о начале военных действий Японии против Советского Союза в Маньчжурии, он пытался рисовать на салфетке карту и показать на ней основные направления ударов Квантунской группировки на Хабаровск и в сторону Забайкалья. Он признавался, что Гитлер строит расчет на верность Японии договоренностям.

Конечно же, Сосновский ни словом, ни намеком не оговорился о том, что знает или даже подозревает о существовании секретных японских лабораторий, где разрабатывается бактериологическое оружие массового поражения. Брякни он такое, доложи Клотвиц своему руководству о таком разговоре с человеком, который утверждает, что он немецкий разведчик, и судьба Сосновского была бы предрешена. В Берлине и так будут не склонны верить разведчику после такого провала в США. Кто знает, не перевербован ли он американцами и не отправлен ли разыскивать секретные японские лаборатории. Тем более что все это не так уж и далеко от берегов Калифорнии и Гонолулу.

Потом они стали болтать об общих знакомых, даже об одной вечеринке, где произошел курьезный случай с одним из высокопоставленных военных медиков рейха. А потом Сосновский «совсем опьянел и уснул в кресле». Он слышал, как Клотвиц с кем-то разговаривал по полевому телефону, видимо, для внутренней связи. Разговаривал, кстати, по-немецки. Значит, он здесь не единственный немец. Из односложных фраз Клотвица Сосновский сделал вывод, что судно от берегов Китая, направленное за Тидеманом, уже вышло в море.

Ну, вот и кончается мое время, думал Сосновский, сладко похрапывая в кресле. Отсюда сбежать можно, но некуда. С судна тоже особенно некуда бежать. Сбежать есть куда на материке, но только там ему этого сделать уж точно не дадут. Дальнейшие перспективы уже не казались такими радужными. Здесь, на острове, ему удалось избежать смерти, довольно правдоподобно, прикрывшись именем немецкого разведчика. А вот там, на материке, ему придется ответить на много вопросов. В том числе, откуда он, самозванец, знает, кто такой Отто Тидеман, что Отто Тидеман находится в США и там арестован. И вообще, откуда самозванец так хорошо знает Берлин, имена высокопоставленных деятелей Германии и почему он так осведомлен о многих событиях, о которых простые немцы не имеют представления. И будет мне проще застрелиться, вздохнул Сосновский. Да только нечем. Значит, надо не стреляться, а проделать что-то более эффектное, раз уж нас с Шелестовым сюда забросила судьба. Эх, Максим. Знать бы, где ты и что с тобой! Даже если Шелестов остался на свободе, глупо надеяться, что он в одиночку предпримет нападение на лабораторию. Такая операция не под силу никому. Тут группа нужна, хорошо подготовленная. Вот если бы все наши тут оказались. С нашими ребятами я бы рискнул, конечно. Да только чудес на свете не бывает.

– Ну, что, боишься, Боря? – усаживаясь рядом с Коганом на камни, спросил Шелестов.

Небо к полуночи очистилось, и теперь яркие тропические созвездия искрились на небе, заставляя думать о вечном и далеком от мирской суетной жизни. Максим положил руку на автомат, и его палец прижался к спусковому крючку. Именно так, чтобы чувствовать его, не нажать случайно, задремав. Коган лежал рядом, потирая грубую щетину на подбородке и разглядывая черные в ночи скалы.

– А чего нам бояться, – равнодушно отозвался напарник. – Либо получится, либо нет. В крайнем случае, нас убьют, и тогда нам уже не о чем будет беспокоиться. Не придется краснеть перед Платовым. А вот если у нас все получится и нас не убьют, то я тебе обещаю, что проблем и забот у нас будет ого-го сколько!

– Пессимист, – констатировал Шелестов.

– Реалист, – возразил Коган. – Я бы даже уточнил, что реалист-лирик! Самая редкая разновидность реалистов на земле, которые любят жизнь и людей вопреки. Учти, именно вопреки. Вопреки всем усилиям судьбы-злодейки, они продолжают любить и верить.

– Ты не реалист, Боря, – вздохнул Шелестов, – и даже не лирик. Ты словоблуд и зубоскал.

– Раньше ты так о Сосновском говорил. Что, в нашем полку прибыло?

– Сосновский еще и бабник несусветный. Тут тебе его не догнать и не перегнать.

Было в этом разговоре что-то, что исходило из глубины души. За обычным мужским трепом сквозили переживание, желание верить, что товарищ жив и они его спасут, вытащат. Невозможно думать о том, что Сосновский погиб, что он уже мертв. Никто не видел тела, никто не видел его гибели. Значит, он жив, значит, говорить о нем можно и нужно как о живом. И даже лучше говорить, а не просто вспоминать про себя. Пусть в этом есть какое-то суеверие, но нужно было именно говорить, так было легче. Они помолчали, глядя на скалы, на море, на светлую полоску прибоя у берега. Смотреть на звезды не решался никто. Это зрелище, это великолепие алмазных россыпей расслабляло, отрывало от действительности. А она была такова, что каждую минуту могла открыться дверь в скале и оттуда могли выйти японцы. И оперативникам придется убивать, потом допрашивать оставшегося в живых японца. Потом, конечно, убить и его, а потом…

– Жалко, если выйдут ночью, – проговорил Коган с ленивыми интонациями, какими разговаривают обычно, чтобы просто скоротать время, просто поговорить от нечего делать.

– Это точно, – согласился Шелестов. – Если бы просто перебить надо было, то в темноте сподручнее. А вот допрашивать в темноте человека, который по-русски «ни бельмеса», трудно. Даже такому матерому следователю, как ты.

– М-да… – неопределенно пробормотал Коган. – Матерый… Заматеревший… Мать вашу…

Они сидели, почти не разговаривая. Дремали понемногу по очереди по договоренности. Шевелились, чтобы согреться на камнях, которые к утру начали остывать. А потом наступил рассвет. Как-то сразу вдруг посветлело небо, стала четче видна граница неба и океана, а джунгли стали серыми и слились со скалами внизу. Удивительная предрассветная тишина накрыла остров, все как будто замерло в ожидании, в предвкушении. А потом первый несмелый луч солнца осторожно коснулся сначала облаков на горизонте, потом неба. И небо сразу, как от нежности, как от нежного прикосновения зарделось, заалело, заиграло красками. И первые лучи солнца побежали по водной глади, заискрились. И эта красота только подстегнула внутри жажду боя. Не время любоваться красотой, когда черная смерть кроется под этими скалами, когда советские люди там внутри, когда угроза человечеству зреет и пучится в черных пещерах. Нет, солнце должно быть преддверием боя, смертельной схватки на уничтожение. И Шелестову, и Когану не терпелось схватиться с японцами, начать бой. Выйдите, выйдите кто-нибудь, буквально билась в головах одна мысль.

И дверь стала открываться. Прошло около тридцати минут после восхода солнца, когда японцы решили выйти и осмотреться. Там внизу уже прошел патрульный катер и скрылся за южным мысом острова. И вот наступил этот напряженный решающий момент. И было уже не важно, чем он закончится, потому что решение принято окончательно и бесповоротно. Шелестов был ближе к двери и чуть выше. Ему предстояло атаковать первым, если придется действовать по плану захвата языка. В случае активного сопротивления или появления помощи из «двери» Когану предстояло прикрывать Шелестова и стрелять прямо в открывшийся проем.

Их было трое. Двое солдат, совсем еще молодых парней, и невысокий коренастый офицер с узенькими усиками и биноклем на шее. Солдаты, держа автоматы наготове, бегло осмотрелись по сторонам и принялись что-то обсуждать между собой. Но когда следом вышел офицер, оба замолчали и почтительно встали по краям небольшой площадки. Офицер тоже осмотрелся и поднял к глазам бинокль, направив его сначала на море, а потом стал осматривать джунгли внизу у самого берега. Дверь в скале за его спиной начала медленно закрываться.

Ну, вот и порядок, подумал Шелестов. Закрывайте двери, ребятки! Раз закрывают, значит, эти трое назад вернутся не скоро, значит, ни на пять минут они вышли воздухом подышать или помочиться на свежем ветерке с моря. Значит, время у нас есть. Подавать знаки Когану необходимости не было. Все оговорено заранее, каждый чувствует ситуацию остро, опыта проведения операций бок о бок достаточно, чтобы понимать друг друга без слов. Шелестов уверен был, что Борис сделает все как надо, вовремя и без ошибки. Если бы он в этом не был уверен, то вместе в группе они бы давно не работали.

Дверь закрылась, японцы успокоились, что опасности нет. Прошло около минуты, и вот из ножен медленно стала выходить финка. Очень медленно, без звука. Опытные солдаты способны чувствовать движение за спиной даже не слыша его, поэтому никаких резких движений до самого момента атаки. Финка вышла полностью, рукоятка удобно лежала в ладони, рука поднялась на нужную высоту, а другая рука выпустила пока не нужный в предстоящей схватке автомат.

Толчок ногой, прыжок вперед, и Шелестов, преодолев расстояние в три метра, резким ударом рукояткой финки в голову свалил японского офицера. Солдаты успели отреагировать, но оказать сопротивление времени им русские не дали. Свалив офицера, Шелестов перехватил финку и, отбив ствол автомата локтем, схватил японца за голову, чуть задрав его подбородок, и тут же полосонул лезвием по его горлу. Солдат упал, обливаясь кровью, а Коган в этот момент напал на второго. Он успел до того момента, когда японец нажал на курок. Выскочив прямо перед ним из-за камней, Коган ударом ствола автомата отбросил в сторону оружие японца и нанес ему удар в пах. И когда солдат скорчился от боли, приклад врезался ему в челюсть снизу вверх. Шелестов, расправившийся с предыдущим противником, подоспел, и его финка вошла солдату под левую лопатку по самую рукоять.

Оглушенный офицер застонал, начиная подавать признаки жизни. Коган и Шелестов к тому времени успели столкнуть вниз со скалы тела обоих убитых японцев. Борис быстро и тщательно связал офицеру руки, плеснул ему на лицо водой из фляжки и стал слегка пошлепывать по щекам. Пленный открыл глаза, застонал, а потом испуганно стал таращиться на русских, дергая ногами, чтобы отползти в сторону. Кажется, для японца это нападение и его положение были полной неожиданностью. Видимо, он вообще не верил в возможность таких событий и свою службу считал чуть ли не курортом или скучной бесполезной обязанностью. И такой сюрприз! Шелестов схватил офицера за воротник его форменного френча и поднес к подбородку окровавленное лезвие финки, давая понять, что шуметь и вообще вести себя необдуманно вредно для здоровья. Японец побледнел, втянул голову в плечи, стараясь убрать горло подальше от ножа, но Максим держал его крепко. Холодное лезвие, от которого пахло свежей кровью, продолжало касаться подбородка пленника.

Когда японец осознал свое положение и перестал дергаться, его за воротник усадили, прижав спиной к скале, и Коган развернул перед ним листок бумаги. На листке чисто схематически была изображена дверь в скале, а рядом предполагаемая схема пещеры. Борис несколько сомневался, что его графические упражнения принесут плоды, но другого варианта просто не было. И он потыкал карандашом в японца, в себя, в Шелестова, а потом так же многозначительно ткнул в рисунок двери. Потом он провел концом карандаша по схеме пещеры и поставил рядом большой вопросительный знак. Хотелось надеяться, что кроме иероглифов японцам знакомы и такие общечеловеческие символы, как вопросительный знак, восклицательный знак, знаки чисто арифметические. Но применение последних пользы принести не могло, а значит, пришлось обходиться только карандашом и выразительным выражением лица.

Японец ничего не понимал, хотя Коган и старался продемонстрировать все свое искусство. Или он был до такой степени испуган, или просто дурак. Он на бумагу смотрел только мельком, но в остальное время с паникой на лице таращился на незнакомцев и все больше вдавливался спиной в камни. Коган, казалось, испробовал все способы объясниться знаками. Но японец только отрицательно крутил головой, то ли давая понять, что ничего не понимает, то ли пытаясь сказать, что в пещеру соваться не стоит.

Время шло, драгоценное время, а договориться или просто объясниться с пленником не удавалось. Скоро откроется дверь и все будет напрасно. Только маленький гарнизон лаборатории поймет, что трое его охранников пропали. А потом их, конечно, найдут мертвыми внизу, и тогда… Тогда придут дополнительные силы и будут прочесывать весь остров. Но это Шелестов предполагал с самого начала. И группа была готова к такому развитию событий.

– Ничего мы от этого урода не добьемся, – зло бросил Шелестов.

– Может, утащим в джунгли и там попробуем? – предложил Коган. – Или на катер – и на судно?

– Перестань, Боря, – спокойно возразил Шелестов. – Ты же понимаешь, что теперь нам не остается ничего другого. Этот вариант с самого начала был ненадежным и глупым. Но мы должны были попробовать.

– Ну, да, – так же спокойно ответил Коган, убирая в карман бумажку и поднимая с земли свой автомат.

Посыпались мелкие камешки. Шелестов еще не успел понять, что это снова открывается железный люк в пещере, как подсознание приняло решение. Сейчас появятся японцы, может быть, много японцев, а может, и мало. И бой неизбежен. И итог этого боя зависит в этих непростых условиях от неожиданности, от того, в чьих руках сейчас инициатива. Все, на этом кончается разведка, сбор данных, размышления. Теперь бой. Скорее всего, последний, но врагу надо нанести такой урон, который будет для него катастрофическим. Если повезет, то вообще уничтожить эту лабораторию.

Коган тоже не размышлял. Теперь наступило время для действий! Выживает тот, кто быстрее действует, быстрее ориентируется в постоянно меняющейся обстановке, оценивает ее и принимает решение интуитивно, а не в результате раздумий. Бой – это средоточие всех твоих нервных, эмоциональных усилий, твоего прошлого опыта. И все! Весь мир перестал существовать, остались только открывающийся проход и пещеры там впереди. И японцы. Борис дал двери открыться ровно настолько, чтобы в нее можно было проскочить, если солдаты вздумают ее снова закрывать. Он дал короткую очередь в шесть-семь патронов. Первый солдат, стоявший прямо в проходе, тут же рухнул на камни, второй отскочил, но со стоном повалился на стену и стал сползать вниз, оставляя на камнях кровавый след. Две пули в грудь японскому офицеру, чтобы не оставлять за спиной живых врагов, и Коган бросился в проход.

Он бросился в темноту, потому что после солнечного утра все в пещерах сразу будет казаться темным. Глазам надо привыкнуть и за это время, за эти секунды, может, минуту, тебя могут убить десятки раз. И Коган, едва различая силуэты, дал несколько очередей, опустошая обойму и зная, что следом идет Шелестов. И надо теперь ему давать дорогу, его очередь идти вперед, а Когану время перезарядить оружие. И эта «карусель» отработана много раз в боевой обстановке. Один идет, второй прикрывает. Первый остановился, прижал огнем врага, и второй под прикрытием его огня бросился вперед, и так по очереди.

– Давай! – крикнул Борис, бросаясь влево к стене и падая на одно колено.

Шелестов отпрянул вправо, пробежал несколько шагов вперед и бросил гранату. Коган выругался и быстро зажал уши. Грохот в подземелье от обычной ручной гранаты такой, будто железнодорожный состав обрушился. Хорошо еще, что граната полетела за поворот. Как Максим в полумраке сумел разглядеть, что вправо отходит еще один тоннель, непонятно. Но живых там сейчас нет. Коган сменил обойму в автомате и бросился за Шелестовым. А Максим бежал первым, стреляя короткими экономичными очередями и мысленно считая убитых или раненых японцев. Сколько их тут в охране острова? Рота, не больше. Часть здесь, часть в других местах. Здесь, скорее всего, не больше взвода, а мы убили человек восемь уже. И пока никаких признаков лаборатории, только проходы между пещерами. Маленькими, низкими пещерами, которые больше подходят для оборудования складов.

Автоматная очередь навстречу и пули выбили каменное крошево возле головы Шелестова. Он тут же бросился к другой стене, дав очередь вперед. Японец не упал, а спрятался за стену. Редкие лампочки под потолком, провода, закрепленные в стенах. Генератор у них где-то здесь. Если они не дураки, то скоро выключат свет и будут ждать нас впереди. И сзади заблокируют. К выходу идти назад бесполезно. Только вперед и только быстро! Пока они не очухались и не поняли, что нас всего двое. Что там внизу, интересно, что там у Буторина с моряком и американцем. Если не помогут нам, не отвлекут внимание на себя, нам с Борисом крышка.

Буторин первым уловил какие-то звуки наверху. Он не стал ничего говорить Хейли и Парамонову и только стал внимательнее прислушиваться. А потом звуки короткой схватки услышали все трое. И когда вниз со скалы одно за другим рухнули тела двух японских солдат, Буторин только невнятно выругался и снял автомат с предохранителя. Теперь было абсолютно понятно, что боя не избежать. Теперь только сражаться до последнего. И вовремя принять решение вызвать катер. Или не вызывать, чтобы дать возможность спастись гражданским морякам.

Парамонов, когда сверху рухнули два мертвых тела, напрягся и чуть было не вскочил на ноги, но Буторин, грозно глянув на лейтенанта, заставил его снов залечь и не привлекать внимания. Виктор понимал, что командир начал активную фазу операции и теперь назад не сдашь, теперь только вперед. Но не спешить, ни в коем случае не спешить. Хейли порадовал своей выдержкой, но просто глянул туда, где упали тела японцев, и стал внимательнее прислушиваться и бегать глазами по зарослям, по каменной стене, где мог открыться проход.

И он открылся. Открылся с поспешностью, которая говорила о том, что гарнизон охраны лаборатории еще не сталкивался с подобными нападениями и японский командир немного растерялся. Того, что сделал Парамонов, Буторин не ожидал. Дисциплинированный, выдержанный, рассудительный лейтенант мгновенно оказался на ногах. Дверь приоткрылась едва на половину, а Парамонов вырвал чеку и швырнул в дверной проем гранату. Та еще не взорвалась, когда моряк бросился к двери.

– Стой! – заорал Буторин, но его крик потонул во взрыве, осколки градом ударили по железной двери, клубы каменный пыли вылетели сквозь плотный слой вьющихся побегов.

Парамонов, успев вильнуть на бегу и прикрывшись от осколков собственной гранаты металлом двери, бросился внутрь. Застрекотал его автомат, ударили ответные выстрелы винтовок, автоматные очереди. Буторин вскочил на ноги, слушая стрельбу у верхнего выхода, где засели Коган с Шелестовым. И там тоже шел бой. Стиснув зубы, Виктор бросился к двери, слыша за спиной топот ног Хейли.

«Дурак! Мальчишка!» – прорычал Буторин, нырнув головой в дым и пыль.

Он сразу бросился к одной стене, пытаясь различить, что там происходит впереди. Споткнувшись о тело японского солдата, Буторин пробежал несколько шагов и снова бросился к стене, но теперь к другой. Мимо просвистело несколько пуль. Парамонов рвался вперед как сумасшедший, и ему пока удавалось оставаться живым и невредимым. Судя по тому, сколько раз Буторин споткнулся, лейтенант успел уложить шестерых врагов и сейчас скрылся за поворотом впереди. В пыльном воздухе еле заметно виднелись горевшие под каменным сводом лампочки.

Споткнувшись о какой-то ящик, Буторин полетел на камни, сильно ударившись коленом и локтем. Ему показалось, что впереди в дымном тумане мелькнули тени. Чертыхаясь и постанывая, Виктор подтянул к себе автомат, но тут рядом очутился Хейли. Он встал на одно колено, вскинул автомат к плечу и дал несколько коротких очередей. Тени исчезли, но где-то совсем рядом грохотали выстрелы. Парамонов был жив и рвался к своей цели. Он забыл о нас, обо всех, кто с ним пришел сюда, с горечью подумал Буторин.

– Ты живой? – сжал плечо Буторина американец.

– Да, нормально все, – отплевываясь, ответил Буторин и стал подниматься. – Сейчас жарко будет. Наши поверху идут, но нижние пещеры могут с верхними не соединяться.

– Он что, ненормальный, этот ваш лейтенант? – недовольно проворчал американец. – Надо искать лабораторию, пока он все крушит на своем пути.

– Он туда и идет, – ответил Буторин. – Надо за ним спешить. Его одного надолго не хватит.

– Вы тоже сумасшедший, – почти закричал Хейли и постучал себя костяшками пальцев по лбу. – Надо найти и уничтожить лабораторию, а не гоняться за каждым спятившим мальчишкой!

– Можете остаться здесь, – кряхтя, пробормотал Буторин, поднимаясь на ноги. – А можете вернуться. Дверь открыта…

– Черт, – меняя обойму в автомате, процедил сквозь зубы американец. – Что, я вас тут брошу? Вперед, я с вами. Мы сможем найти и уничтожить лабораторию, а потом… как у вас говорят… хоть потоп?

Они потеряли Парамонова. Стрельба вдруг прекратилась, и Буторин со злостью подумал, что лейтенант уже убит. Хуже всего было то, что они с Хейли потеряли направление. Что-то горело, и принудительная вентиляция не справлялась с таким количеством дыма. Не хватало еще потерять сознание и рухнуть тут на пол. А может, японцы сознательно устроили задымление и теперь начнут атаковать в противогазах? Нет, глупости, ерунда все это. Вон там дыма меньше.

– Сколько их здесь? – покашливая за спиной, спросил Хейли. – Третью обойму меняю. Я человек десять уже убил. Ну, не сто и не двести же здесь солдат?

А Парамонов был жив. Свалив очередями еще троих японцев в белых халатах, он остановился, прижимаясь спиной к холодным камням и тяжело дыша. Здесь все сплошь было завешано белой тканью, как простынями. Так тут отделяли помещения друг от друга. Где-то вверху терялся каменный свод пещеры. Проволока справа у стены оборвалась, и несколько белых полотен теперь висели криво, а некоторые валялись на каменном полу. Это были палаты, очень похожие на обычные больничные, только устроенные в пещере. Он видел железные кровати, а на кроватях людей, кто-то метался в бреду, кто-то кашлял и испуганно вжимался в постель, не понимая, что происходит. Какой-то китаец лежал на полу, путаясь в простыне, и что-то кричал. Наверное, просил не убивать его.

Парамонов ни о чем уже не думал, кроме того, что где-то здесь лежала его любимая женщина. Может быть, она уже умерла, замученная этими нелюдями. От этой мысли сердце моряка сжалось с дикой болью, и он не глядя выпустил очередь по висящим простыням. Он не думал о вирусах, о заразе, он просто шел и шел, глядя на койки, на людей. Он слышал крики японцев за спиной, где-то впереди. Он даже не думал о том, где его товарищи, бросились ли они за ним следом в открывшийся в скале проход.

И тут Парамонов увидел ее глаза. Первое, что он увидел, были именно глаза. Большие, в которых много боли и мольбы. И только потом Парамонов узнал в этой изможденной женщине с бледным лицом Галину Васильеву. Она не могла подняться с кровати и только протянула руку. Вячеслав бросился к своей любимой, подхватил ее легкое тело и прижал к себе, зарываясь лицом в волосы женщины.

– Я пришел, пришел за тобой, Галонька, я здесь!

– Нет, нет, – хрипло дыша, ответила женщина, – зачем ты это сделал, зачем ты пришел за мной! Ты должен жить, должен воевать, а ты убил себя!

– Я не мог, я люблю тебя, я не смогу без тебя жить. Как ты можешь говорить такое, Галонька, я не брошу тебя!

– Меня заразили смертельным вирусом, Слава, – опустив голову, прошептала женщина… и ты заражен теперь. Может быть, у них и есть антидот, но я не знаю. Они тут ходят в костюмах биозащиты.

– Не важно, теперь не важно, – тихо сказал Парамонов.

Он слышал стрельбы где-то в другой пещере. Там шел бой. И голоса японцев все ближе. С двух сторон. Он слышал выкрики и выстрелы. И крики на других языках. Сволочи, подумал лейтенант со злостью. Они добивают подопытных людей. Он сунул руку в карман и достал последнюю гранату.

– Галонька, не бойся, – прошептал он, целуя женщину в висок, – я не оставлю тебя… мы с тобой вместе навсегда, любимая.

Васильева уронила голову. Вячеслав стал трясти женщину, пытаясь привести ее в чувство. Но больная только прошептала что-то нечленораздельное запекшимися сухими губами. «Прости, любимая моя», – прошептал лейтенант, выдергивая чеку из гранаты. Придерживая пальцами предохранительную скобу, он зажал гранату между своим телом и телом женщины. Обняв Галину, он прижал ее к себе и стал смотреть в сторону тоннеля. Вот оттуда выскочили несколько японских солдат. Они с удивлением уставились на русского моряка, обнимавшего зараженную женщину, среди белых простыней появился японский офицер. На расстоянии нескольких метров в узком пространстве пещеры столпилось около десятка японцев. Лицо офицера исказила гримаса брезгливой ненависти. Парамонов широко улыбнулся и, чтобы поторопить врага, стал поднимать свой автомат. Японец закричал что-то высоким визгливым голосом. Двое его солдат тут же подняли автоматы и открыли огонь.

Галина не чувствовала, как в ее тело попадали пули. Она была в глубоком обмороке. Парамонов ощутил, как вздрогнуло тело женщины, а потом как огненным жалом пули впились и в него самого. Моряк хотел выкрикнуть проклятие, но из его горла вырвались только влажный хрип и бульканье крови. Он страшно улыбнулся окровавленным ртом и повалился на кровать. Граната выскочила, отлетела предохранительная скоба. Японцы не сразу заметили гранату, а когда увидели, как она катится по полу к их ногам, никто не успел ничего предпринять. Грохот взрыва, крики боли и ужаса заполнили пещеру. С потолка полетели камни, пыль, и удушливый дым от сгоревшей взрывчатки струей выбросило в проход между пещерами.

Когда неподалеку, где-то в дальней части пещеры, грохнул взрыв, Буторин остановился и схватил Хейли за плечо.

– Это Парамонов, – с горечью в голосе сказал он. – Эх, морячок!

Глава 8

Обойма была пуста. Сухо щелкнул боек, но в это время Коган очутился рядом, каким-то внутренним чутьем поняв, что у командира кончились патроны. Он оттолкнул Шелестова плечом, прижал его спиной к камням, дал две короткие очереди и свалил еще одного японца, а остальных заставив ретироваться.

– Все, я пустой! – крикнул Максим, бросая автомат и выхватывая пистолет.

– Держись за мной, – кивнул Коган. – Их там за поворотом всего трое. Что-то мне подсказывает, что этот горизонт мы очистили. В лабораторию. Надо спускаться!

– Нельзя этих в живых оставлять, – покачал головой Шелестов, вытирая пот со лба рукавом рваной рубашки. – За спиной должно быть чисто. Буторин с ребятами там справятся, а эти на нашей совести.

Из-за поворота высунулся ствол японского автомата, и оперативники, не сговариваясь, рухнули на камни. Две длинные очереди прошли по стенам выше их голов. Ствол исчез, и Коган тут же бросился вперед. Он успел добежать до поворота, когда оттуда снова показался ствол автомата, но теперь оперативник ударил по нему прикладом автомата и дал две длинные очереди за поворот. Шелестов вскочил и побежал на помощь напарнику. А Коган уже стоял посреди тоннеля, стреляя в кого-то прицельно, прижав приклад оружия к плечу.

– Ушли, куда-то ушли. Я даже не понял, – с шумом дыша и меняя обойму в автомате, произнес он. – Там вроде тупик!

– У тебя последняя? – спросил Шелестов, кивнув на оружие напарника. – Прибарахлись, я покараулю!

Встав спиной к стене и левым боком к тоннелю, Шелестов держал пистолет двумя руками, готовясь открыть огонь, если появится враг. Покачивались над головой в пелене дыма и пыли оставшиеся целыми лампочки. В конце тоннеля, где исчезли японцы, было темно. Ждать из этой темноты можно было чего угодно. Коган присел на корточки и стал обыскивать убитых японцев в поисках патронов. Он нашел четыре полных автоматных обоймы, зарядил свое оружие и один автомат подал Шелестову. Теперь у них кроме пистолетов было еще по две обоймы. Не так уж и много, но врага по подземельям какое-то время гнать можно.

– Как у тебя колено? – спросил Коган. – Давай отдышись, а я первым пойду. Потом поменяемся. Подвижность восстанови. Ну, пошли?

– Хорошо, Боря. Давай вперед, я прикрою. Поосторожнее там в конце. Темнота как у негра за пазухой!

И они снова двинулись вперед. Коган перебежками уходил, останавливался, занимая положение для стрельбы с колена, и ждал, когда его догонит Шелестов. Потом все повторялось. Пять метров, еще пять. Свет со спины, но кое-что видно. По крайней мере, человека, который может неожиданно появиться, заметить можно. Хуже, если впереди засада, тут на пулю нарваться проще простого. Но ситуация такова, что нужно любой ценой идти вперед. Помогать ребятам там внизу. Еще три перебежки, и Коган остановился. Он предупреждающе поднял руку и закрутил головой, как будто принюхивался или прислушивался.

– Ты что? – Шелестов присел неподалеку тоже на одно колено и смотрел вперед поверх мушки автомата. Впереди тоннеля не было. Только стена. Хотя, может быть, в ней есть дверь, которую пока не видно?

– Воздух, – отозвался Коган. – Движение воздуха. Чувствуешь?

– Там дыра впереди. Провал, – подсказал Шелестов, прислушавшись к своим ощущениям.

Со всеми предосторожностями оперативники приблизились к большой дыре в каменном полу. Оттуда тянуло воздухом, и оттуда раздавались звуки боя. И только теперь, когда глаза привыкли к полумраку, стали видны подъемный механизм и простая клеть для спуска и подъема. Мотор, установленный у стены, дымился, и от него пахло горелой изоляцией. Значит, надо самим. Коган повесил на шею автомат и взялся двумя руками за трос. Но тут снизу раздались автоматные очереди. И совсем близко. Кто-то кричал по-японски, снова очереди и одиночные выстрелы. Потом шум боя сместился куда-то в сторону. В дыру потянуло кислым запахом сгоревшего пороха. Дым стал рассеиваться, и где-то внизу мелькнул дневной свет. Коган снова решительно ухватился за тросы, а Шелестов придвинулся к дыре и направил туда ствол автомата.

Открытый проход в скале наружу они увидели сразу, как только оказались в каменном тоннеле на нижнем уровне. Оглянувшись по сторонам, убедились, что вокруг нет живых, только два тела лежали на камнях в рассеивающемся дыму и пыли. Не сговариваясь, оперативники побежали на свет. Метров через пятьдесят они увидели открытую железную дверь. Шелестов решил, что он сильно потерял ориентацию за время боя в пещерах. Он никак не ожидал прохода в этой стороне подземелий. Но размышлять на эту тему было некогда, да и не было особого смысла. Они остановились с Коганом у двери, тяжело дыша и сплевывая грязную, перемешанную с пылью слюну. Слева джунгли, справа тоже, а прямо перед проходом вниз вела открытая часть ландшафта, почти лишенная кустарника и больших деревьев. А дальше угадывался залив в районе рыбацкой деревни.

Но не это взволновало оперативников. Среди редких деревьев мелькали фигуры пятерых, насколько это можно было понять, людей. Убегали они стремительно, кто-то даже покрикивал. Потом несколько раз хлестнули одиночные выстрелы. Шелестов толкнул Когана в спину, и тот прыгнул вниз на камни и побежал за людьми. Шелестов, прихрамывая, последовал за ним. Пока люди не были полностью скрыты деревьями, Максиму показалось, что там не все одеты в японскую военную форму.

Коган оторвался, он бежал быстро, лавируя между деревьями, и не стрелял. Какого черта, подумал Шелестов, почему Борис не стреляет. Ведь могут уйти же! Ушибленное колено болело так, будто в него налили расплавленного свинца. Еще несколько шагов – и Максим упал, растянувшись во весь рост. Автомат вылетел из его рук, и пришлось ползти, чтобы схватить его и уж потом подниматься на ноги. В такой ситуации оказаться без оружия в руках смертельно опасно. Лежать можно, но не безоружным.

И тут по берегу стали стегать, как плетки, пистолетные выстрелы. Они разносились по берегу, гасли в зарослях тропических растений, отдавались эхом от прибрежных скал. Один, два, три, потом сразу четыре подряд. И в ответ еще один, другой! Или не в ответ, а все стреляли в одного. Или в рыбаков на берегу, убивая свидетелей. Но там же женщины, дети! Шелестов оперся на руки и поднялся, скрипя зубами. Он снова заковылял по зарослям с максимальной поспешностью, на которую еще был способен.

Держа автомат двумя руками на уровне глаз, Максим осматривался поверх мушки. На берегу никого не было. Точнее, там были только тела. Шесть тел, распростертых в самых разных позах на прибрежном песке, среди редких валунов. Потом из-за одного валуна поднялся человек с автоматом и принялся отряхивать брюки. Коган! Неужели он сумел в одиночку их всех… Нет, автоматных очередей не было! Что же здесь произошло?

– Борис, что за чертовщина? – крикнул Шелестов, держа трупы в поле зрения и держа наготове автомат.

– Пойдем посмотрим, – недовольно проворчал Коган. – Сам ничего не понял. С кем они тут друг друга перестреляли. Я еле успел за камни упасть, а когда высунулся, то увидел только вот это.

Он кивнул на тела, разбросанные по берегу, дождался, когда командир поровняется с ним, и зашагал не спеша к морю. Так и есть: японец и этот японец, но только офицер. Да они, похоже, все офицеры, старшие и младшие. У всех в руках пистолеты. Или выпавшие из руки пистолеты. Вот почему автоматных очередей было не слышно. Удрать хотели?

– А вон тот европеец! – указал Коган стволом автомата. – В костюме…

Оперативники подошли к телу человека в гражданском костюме европейского покроя и с пистолетом в мертвой руке. Шелестов смотрел на убитого, а Коган больше по сторонам. На всякий случай, потому что могли быть мертвыми не все. И глупо получить пулю, когда все почти закончилось. Рядом с трупом был объемистый портфель и труп японца с усиками. И двумя большими звездами на петлицах.

– Эй, не стреляйте! – раздался крик с самого берега.

Шелестов и Коган повернули головы, но никого не увидели. Кричали по-русски, на хорошем русском кричали. Хриплым уставшим голосом.

– Кто ты такой? – гаркнул Коган. – Подними руки и медленно поднимись сам, чтобы я тебя видел.

– Борис, опусти автомат! – раздался насмешливый голос со знакомыми интонациями. – Злой ты все-таки, Коган! И за что тебя бабы любят?

– Мишка! – заорал оперативник и бросился к берегу.

Шелестов почувствовал, что ноги его не слушаются от усталости и избытка эмоций. Он опустился на камень, поставив автомат между ног, и смотрел на Когана, на Сосновского, который поднимался с песка и поднимал руки над головой, показывая, что сдается. Коган бежал, то и дело спотыкаясь о камни, и материл друга. Михаил шел навстречу, задрав руки вверх и дурачась, просил не убивать его, клялся, что ни в чем не виноват и просил «гражданина начальника» проявить снисхождение. Коган и Сосновский обнялись, стали тискать друг друга и толкать кулаками, как мальчишки. А потом Михаил как будто опомнился и, оттолкнув друга, поспешил к Шелестову.

– Живой, чертяка, – тихо сказал командир, схватил Михаила за воротник рубашки и притянул к себе. – Знал, что не пропадешь, знал, что выберешься!

– А куда мне было деваться, – проворчал Сосновский. – Вы такую бучу подняли, что дышать стало нечем. Борис откуда здесь взялся? Остальные кто? Что за война в пещерах? А Виктор здесь?

– Здесь Виктор, и катер трофейный у нас есть, и судно наше дрейфует в паре миль отсюда. Мы и тебя искали, и лабораторию эту. Жаль, что там все взрывали и жгли. Документы нужны для нашего командования, доказательства, материалы. Придется снова внутрь идти, но там теперь все столбом и вирусы тоже, я думаю. А у нас нет костюмов биологической защиты.

– Ну, положим, взрывали и жгли вы – Сосновский ехидно улыбнулся. – А кое-кто занимался своей работой, выявлял каналы связи, собирал документы. На, не ворчи, командир!

И Сосновский полез за пазуху рубашки и стал вынимать сложенные вдвое, свернутые, а то и скомканные листы бумаги. Это были тексты, написанные японскими иероглифами, какие-то таблицы, графики. Михаил почти любовно разглаживал листки на колене, складывая материалы аккуратной стопкой.

– Я думал, что много не смогу унести, но тут подвернулся мне старый берлинский приятель, который рванул за мной и документацию отчетную по результатам прихватил. Его Эрих Клотвиц зовут. Хорошо, что я его в лицо узнал, а то бы мне тоже крышка, как и другим подопытным.

Но договорить Сосновский не успел. Он вдруг замолчал и вскочил на ноги, глядя в сторону пещеры. Шелестов тоже обернулся. Из прохода в скале выходили двое. Закопченные, взлохмаченные, они были похожи на чертей, вышедших из ада. Буторин в рваной рубашке поддерживал Хейли, который шел, опираясь на его плечо. Лицо и левая сторона груди у американца были в крови. Оперативники бросились к ним, приняли на руки Хейли и усадили его на траву. Раны оказались не очень серьезными, но американец надышался дымом и потерял много крови. Он был слаб, но глаза его горели энергией.

– Парамонов? – спросил Шелестов и посмотрел в глаза Буторину, но тот только отрицательно качнул головой.

Усевшись на траву рядом с Хейли, Виктор прикрыл устало глаза, откашлялся и замер. Только его грудь вздымалась часто и неровно. Сосновский посмотрел на друга, потом вытащил из-под тела немца портфель, ножом взломал замки и стал просматривать с Шелестовым бумаги. Михаил комментировал находку, переводя на русский язык название документов, заголовки, местами содержание. Здесь, по крайней мере, все бумаги были на немецком языке. Готовый отчет для Берлина, составленный Клотвицем.

– Они шли и добивали всех, – заговорил вдруг Буторин, не открывая глаз.

Коган, перевязывавший Хейли, хмуро посмотрел на Буторина. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но что тут скажешь. Все были очевидцами, как, поняв, что нападение серьезное, японцы начали активно уничтожать улики.

– Всех, – медленно говорил Буторин, не открывая глаз. Это было похоже на бред спящего человека, но оперативник не спал. – Там были те, кто уже не мог ходить, сидеть. Они харкали кровью, а некоторые лежали и уже умирали в конвульсиях. Это были зараженные, доставленные на остров японцами для проведения опытов. А были и те, что могли ходить, говорить. Они кричали, они пытались прятаться под кроватями, бежать. Странное существо человек. Знаешь, что умрешь, а все равно цепляешься за последние минуты, часы жизни. И они цеплялись, они умоляли не убивать их. А японцы шли и убивали всех одного за другим. Как крысят в подвале у рачительного хозяина.

– Ваш лейтенант, ваш моряк не был крысенком, – неожиданно сказал Хейли. – Он был как это… Хорь в курятнике! Он их гнал, и кого догонял, тех убивал. Я видел. Мужество! Он искал свою возлюбленную, я правильно называю, Виктор? Иногда теряю русские слова.

– Правильно, Алан, – вместо Буторина ответил Шелестов. – Возлюбленную. Старое такое слово, из прошлых столетий. И поступок Вячеслава как из старого рыцарского романа. Знал, что она умрет, знал, что сам умрет. Но он не хотел жить и знать, что она умерла там, где он был. Вместе. Навсегда. До самой смерти, так у вас говорят?

– Да, – поглаживая бинты на боку, кивнул американец. – Клятва перед богом. Пока смерть не разлучит. Она их не разлучила.

– Спасибо, Алан, – поблагодарил Шелестов. – Вы сражались за нас, как за себя самого. Вы хороший солдат, мы умеем ценить это. Все, ребята, я вызываю катер, пора сообщить о том, что произошло, Груздеву, и чтобы он передал по радио командованию. И нашему, и американскому.

Две ракеты взлетели вверх одна за другой. Это был сигнал «подойти к берегу, у нас все хорошо». Оставив Буторина и Сосновского в ста метрах от выхода из пещеры, на случай появления японцев, Шелестов с Сосновским и Хейли на камнях на берегу разложили бумаги, изучая содержание отчета немца. Перепуганные рыбаки вытаскивали лодки на берег, женщины прятали детей в хижинах. Такой стрельбы в этом заливе, наверное, еще не слышали. И не переживали.

Катер подошел быстро. Трудно сказать, что переживали гражданские моряки, находясь в нескольких кабельтовых от острова и зная, что там, скорее всего, идет бой… Но то, что они неслись к берегу на полной скорости, говорило, что Водорезов и Копаев переживали, предполагали, что на берегу есть раненые и что эвакуацию нужно провести как можно быстрее. Шелестов вышел к самой воде, чтобы его было видно с катера в бинокль и чтобы моряки не опасались.

Сбавив скорость, катер причалил к берегу, и Копаев спрыгнул на песок, стал осматриваться, увидел других бойцов, пересчитал и нахмурился, не видя среди живых Парамонова.

– Что лейтенант? – спросил моторист.

– Погиб, – коротко ответил Шелестов. – Взорвал в пещере себя и японцев гранатой. Как с рацией? Все нормально, работает?

– Да, все нормально, – кивнул Степан. – Груздев волнуется, запрос делал дважды. Два раза отвечал, что данных не имею. Сейчас сообщил, что от вас сигнал пришел «спокойный».

– Ладно, пошли в рубку, будем связываться с «Профессором Молчановым».

Капитан отозвался почти сразу. Ясно, что сидел как на иголках и ждал сообщения от группы с острова. Коротко, кодовыми фразами Шелестов доложил о результатах боя. Сообщение прямым текстом могли перехватить японцы, поэтому, как и договаривались перед операцией с Груздевым, Шелестов передавал ему намеками и двусмысленностями, которые тот прекрасно понимал. Лаборатория уничтожена, документы, подтверждающие направление исследований японцев в этой лаборатории и результаты работ, захвачены. Из группы погиб один человек. Необходимо отправить сообщение представителю руководства на Дальний Восток и в Гонолулу американцам от имени Хейли.

Груздев отозвался, что все понял, и предложил всем возвращаться на борт, но Шелестов не стал торопиться. Могли появиться новые «вводные» от руководства. И прежде чем уходить, нужно получить приказ. Груздев пообещал связаться и передать ответ в самое ближайшее время. И стало тянуться время. Плескалась вода у борта катера, волны неспешно перекатывали мелкую гальку в прибойной полосе. Бойцы растянулись на песке, согреваясь на солнце после холодных пещер. Даже в рыбацком поселке все попрятались в хижины и тропические заросли, не зная, чего ожидать от этих людей. То ли горя, то ли радости. Видимо, в радость им верилось с трудом. Только Водорезов и Копаев снова заняли свои места у пулеметов, зорко посматривая по сторонам.

Прошло около сорока минут, прежде чем Груздев снова вызвал на связь Шелестова.

– Все доложено, – звучал в динамике голос капитана. – Приказано уходить «домой». В высоких широтах нас встретят. «Соседи» передали для вашего «гостя», что начинают операцию «Праздничная карусель». У вас два раза по триста шестьдесят градусов. Так просили передать.

Шелестов спрыгнул на берег и подошел к своим бойцам. Оперативники начали подниматься, выжидающе глядя на командира. Шелестов шел, прихрамывая и придерживая на плече ремень японского автомата. Хейли попытался тоже встать, но от неосторожного движения он сморщился от боли и снова опустился на горячий песок. Приказав всем подниматься на катер, Шелестов подошел к американцу и присел рядом с ним на корточки. Оперативники не спешили уходить. Они поняли по лицу Максима, что он узнал что-то важное, тревожное.

– Алан, я получил радио от капитана «Профессора Молчанова». Он сообщил моему командованию об уничтожении лаборатории, а заодно и вашему. Ваше командование просило передать вам, Алан, что они начинают какую-то операцию «Праздничная карусель». И что у вас «два раза по триста шестьдесят градусов». Что это значит? Вы можете мне пояснить?

– Все просто, подполковник, – ответил Хейли и посмотрел на свои наручные часы. – У нас с вами два часа, чтобы убраться отсюда. Самолеты стоят заправленные на аэродромах на базе в Пёрл-Харборе. Им уже дан приказ стартовать. Через два часа бомбардировщики сбросят на остров бомбы с напалмом[7].

– Что это за напалм такой? – осведомился Коган.

– Проще говоря – это сгущенный бензин с добавками, которые позволяют ему прилипать даже к вертикальным поверхностям. Температура горения до девятисот градусов. Горит все. Вся бактериологическая зараза будет выжжена до базальтового слоя.

– Вместе с джунглями? – спросил Сосновский, уставившись на американца.

– Конечно, – пожал плечами Хейли. – Вся органика сгорит от высокой температуры. И деревья, и трава. Даже плодородный слой почвы стерилизуется.

– И туземная деревня с рыбаками? – не унимался Сосновский, но голос его сделался ледяным.

– Послушайте, – раздраженно нахмурился американец, – это война! Война, понимаете, война, на которой решаются судьбы мира. Жертвы неизбежны. Вы просто подумайте, положите на разные чашки весов этих аборигенов, несколько десятков, и миллионы цивилизованных людей, чьим жизням угрожает германский нацизм, японский милитаризм.

– Цивилизованных, значит, – голос Буторина прозвучал угрожающе. Он открыл глаза и недобро посмотрел на Хейли: – Мы только что видели здесь цивилизованных, которые шли по пещерам и добивали зараженных людей, уничтожая следы своей деятельности. А они тоже слыли цивилизованными, Алан. И Германия раньше называлась цивилизованной страной, даже Олимпийские игры проводила у себя перед войной. Они, значит, перестали быть цивилизованными и стали вандалами. А вы? Вы не боитесь перестать быть цивилизованными? Вы не боитесь тоже стать вандалами, совершая вот такое, списывая со счетов ненужных вам аборигенов, неважных для вас людей. Вы решаете, кто важен, а кто нет, кому жить, а кому не жить? Лес рубят – щепки летят?

– Что? – не понял побледневший американец. – Какие щепки, что это значит? Я не понимаю.

– И это самое страшное, что именно вы не понимаете! Не ваш президент, а вы, простые американцы уже не понимаете! – заорал Буторин.

– Тихо, Витя, уймись, – Шелестов взял Буторина за плечо и попытался усадить снова, но тот вырывался, и пришлось прикрикнуть на него и на остальных оперативников, которые тоже начали возмущаться: – А ну, тихо всем! Тихо, я сказал! Что за базар в подразделении! Всем взять себя в руки и слушать приказ! Приказ, это понятно? Значит, так, у нас с вами есть два часа. Два часа до того, как этот остров и туземное население сожгут. Задача: любой ценой вывезти рыбаков и их семьи с острова. Кроме нас им помочь некому. Мы не знаем их языка, но они поняли, что мы воюем с японцами, а японцев эти люди явно недолюбливают и очень боятся. Жестами, силой, любым доступным способом заставить туземцев собрать пожитки, сесть в свои лодки и следовать за нами на соседний остров. Он всего в пяти милях к северу отсюда. Вопросы?

– Нет вопросов! – зло бросил Буторин и подхватил свой автомат.

Следом за Виктором с песка поднялись Сосновский и Коган. Хейли опирался о камень под локтем, но рана в боку мешала ему подняться. Он смотрел на Шелестова, на других русских, как на несмышленых детей. Удивлялся и в то же время поражался. Эти люди готовы жертвовать собой ради каких-то туземцев, почти обезьян, чье существование ничего не значит на этой планете. Не важно, что они умеют разговаривать и изготавливать орудия труда. Пользы цивилизованному миру от них как от любой муравьиной кучи. Но убеждать русского командира и приводить эти свои доводы Хейли не решился. Он почему-то подумал, что разъяренный русский скорее американца пристрелит, чем даст сжечь эту деревню.

– Давайте, на катер! – приказал Шелестов и помог Хейли подняться.

Когда моряки подняли американца на борт, те хотели перевести его в кубрик, но Хейли попросил оставить его на палубе.

– Ладно, пусть остается, – кивнул Шелестов и, посмотрев Хейли в глаза, добавил: – И смотрите, ребята, за нашим союзником. Как бы чего не учудил. Если попытается катер захватить или будет требовать без моего приказа уйти в открытое море, можете пристрелить его.

Американец отвел глаза и стал смотреть на берег. А на берегу Буторин, Сосновский и Коган с перевязанной головой пытались объяснить туземцам, что они должны срочно покинуть остров. Ситуация была безвыходная, но, как и любая безвыходная ситуация, она рождала нестандартные решения, подстегивала фантазию. Оперативники старались, показывая на женщин, детей, а потом на лодки, тыкали пальцем в море, махали руками в сторону от острова, а потом пытались изобразить самолеты, как они гудят в небе, растопырив крылья, и как они принесут с неба смерть, огонь.

Туземцы ничего не понимали, но они почувствовали, что эти люди что-то хотят им объяснить, что они не хотят причинять зло. Не хотят, а ведь могли бы, ведь у них страшное оружие белых людей. И еще эти странные люди, убившие японцев, показывали, что с неба придет зло и оно будет с такими же узкими глазами, как и у злых японцев. Это было чудо, но рыбаки и их семьи начали понимать. И вот одна женщина стала что-то кричать своим товаркам, а потом потащила из хижины к лодкам какие-то узлы и посуду. Потом мужчин стал убеждать старик с реденькой седой бороденкой. А потом разъяренный страшный Коган, у которого открылась рана на голове и по лицу из-под повязки потекла кровь, вдруг сорвал с плеча автомат, стал стрелять в воздух и толкать к берегу всех, кто подворачивался ему под руку, и стрелять над головами. Он вышвыривал из хижин бедный семейный скарб и снова гнал людей на берег.

И тогда туземцы подчинились. Они, как и белые люди, со страхом поглядывали на него, на пещеры в скалах и тащили вещи к лодкам, стаскивали свои рыбацкие лодки в воду. Время шло, оно неумолимо шло к огненному финалу, а многие жители деревни все еще не хотели уходить и бросать бухту. А потом к острову подошел «Профессор Молчанов». От борта отчалила моторная шлюпка, которая привезла веревки, тонкие пеньковые канаты. Моряки стали помогать рыбакам привязывать свои лодки к корме моторной шлюпки. Те на своих треугольных парусах не смогли бы далеко отойти от острова. То же самое стали делать Копаев с Водорезовым, отойдя от берега на катере. Образовались несколько. Лодки растянулись на длинных веревках, как вагоны за паровозом, на несколько десятков метров.

Шелестов и его оперативники помогали женщинам носить вещи, подхватывали детей и несли на берег. Заходя по пояс в воду, они грузили все на рыбацкие лодки. Кричали женщины, плакали дети. И тут Шелестов посмотрел на катер, где на крыше рубки сидел хмурый набычившийся Хейли. Американец то и дело нервно посматривал на часы. Наконец заработал мотор корабельной шлюпки, и весь караван лодок медленно двинулся от берега. Коган вытер рукавом лоб и с удивлением посмотрел на кровь, оставшуюся на ткани.

– Борис, давай я тебе перевязку сделаю! – предложил Шелестов.

– К черту… потом, – отмахнулся Коган. – Время!

И тут оборвалась веревка. В самом начале этого «морского каравана». Шлюпка ушла вперед, но тут же стала разворачиваться. Но первые две лодки от резкого рывка накренились, и одна из них перевернулась. Несколько человек оказались в воде. Среди мужчин там было человек пять женщин и с десяток детей самого разного возраста. Тут же закричали на других лодках, стали грести, и в этой сутолоке стали сталкиваться лодки, и ничего, кроме суеты, не получалось. Шелестов увидел, как со шлюпки в воду бросился моряк с русского судна, с берега уже бежал по колено в воде Сосновский. Вот он с размаху бросился в воду, и его голова уже очутилась среди лодок.

Шелестов испугался, что Михаила сейчас сдавят бортами легких, но перегруженных лодок, что его могут не заметить и случайно ударить веслом. Не сговариваясь, они с Коганом тоже побежали по берегу, а потом по грудь в воде стали помогать растаскивать лодки и доставать детей. Максим даже не сразу услышал выстрелы, не сразу понял среди криков и общего шума, что произошло, но когда вынырнул и вытер рукой лицо, то понял, что на катере моряки связывают американца. Разбираться в том, что там произошло, времени не было. То ли на самом деле был слышен гул авиационных моторов, то ли это напряженные нервы сдавали.

Шлюпка снова потянула караван лодок, и они стали удаляться от берега. Теперь настала очередь второго каравана. Снова тянули веревки, снова рыбаки привязывали свои суденышки к длинному фалу, тянущемуся от кормы торпедного катера. Все было готово, на лодках сидели молча, и только рыбаки, держа в руках весла, напряженно ждали движения, следили, чтобы лодки не сталкивались, чтобы никто не упал в воду. Копаев помогал втаскивать на борт японского катера Сосновского, потом Когана и Шелестова. Оперативники попадали усталые на палубу, и вот заработали моторы.

Медленно натянулась веревка, катер пошел на малых оборотах, натягивая веревку. Выправились лодки и потянулись следом за судном. Через пару минут весь караван медленно шел от острова в открытое море. И теперь, когда все было как надо, Шелестов поднялся и подошел к ходовой рубке, где сидел связанный Хейли, а возле него с автоматом стоял Копаев.

– Что случилось, Степан Иванович? Что это вы с ним так?

– Так психовать союзник начал, – недобро усмехнулся моторист. – Тут детей спасать надо, а он за свою шкуру испугался, стал показывать на небо и кричать, что надо уходить. К штурвалу кинулся, курва, пистолетом начал угрожать. Ну, пришлось успокоить.

– Алан? – Шелестов присел рядом с американцем и с сожалением посмотрел ему в глаза. – Это правда?

Хейли зло глянул в глаза русскому, а потом кивнул головой куда-то в сторону:

– Идите вы к чертям! Вы вон туда посмотрите!

Шелестов повернул голову и увидел высоко в небе что-то похожее на тучу. Но гул нарастал, и постепенно туча превратилась в два десятка двухмоторных двухфюзеляжных самолетов, похожих на немецкие самолеты-разведчики, прозванные бойцами на фронте «рама». Это шли американские «молнии» – высотные тяжелые истребители-бомбардировщики «Локхид Р-38». Они шли высоко, и Шелестов подумал с надеждой, что самолеты могли идти к другой цели, что их не интересует этот остров. Хотя прошло примерно два часа, как и сказал Хейли. Лодки слишком близко к острову, еще могут пострадать люди! Если американцы прямо сейчас обрушат на остров бомбы…

– Архип Максимович! – Шелестов повернулся к Водорезову, стоящему у штурвала торпедного катера. – Добавь оборотов. Можем не успеть уйти. Видишь, они уже близко!

– Порвем канаты, потеряем лодки, – с сомнением сказал Водорезов и посмотрел на небо. – Ну, если только без рывков, мягко добавлять. Ну, давай, командир, попробуем.

Катер стал набирать скорость. Плавно, почти незаметно. Буруны за кормой стали сильнее, вспененная вода стала раскачивать рыбацкие лодки. Водорезов покачал головой и стал так же медленно сбавлять скорость. Шелестов понял, что еще немного – и волна кильватерного следа начнет мотать и подбрасывать легкие перегруженные суденышки рыбаков. Какие-то перевернутся, у каких-то оборвутся веревки, или за борт могут упасть женщины, дети. Нет, надо идти как шли и надеяться. Шлюпка с «Профессора Молчанова» была впереди, у нее была возможность увести на буксире лодки рыбаков на безопасное расстояние.

Шелестов напряженно смотрел на самолеты, как они в небе вставали в круг и выходили на атакующие позиции. Он мысленно высчитывал минуты и даже секунды, которые еще оставались до бомбежки. Успеем или не успеем отойти. Но они успели. Американским самолетам нужно было изменить высоту и выйти на цель. Оперативники, туземные рыбаки, моряки и даже Хейли смотрели во все глаза на происходящее. А самолеты заходили на остров, пикировали, сбрасывали бомбы с напалмом и уходили, освобождая место следующему.

Первый взрыв вспыхнул огненным столбом и, разбрызгивая огонь, охватил большую территорию, сразу начав пожирать деревья. Шелестов невольно прикрыл глаза рукой, а на остров уже пикировал следующий самолет, и снова от него отделялись черные точки и самолет уходил в сторону. И на острове снова вспыхивало раскаленное солнце, снова вскипали волны огня, жуткого и всепоглощающего. Огонь бушевал, он стекал по скалам, он вспучивался и опадал, оставляя за собой только черноту в небе, куда поднимались клубы дыма. Там, где только что зеленели дебри тропического леса, полыхал огонь. Горели скалы, горел залив. Огненные потоки поглотили хижины рыбаков.

Шелестов посмотрел на рыбацкие лодки. Женщины прижимали к себе детей и плакали, глядя на свой погибший мир, на свою жизнь. Ведь все здесь родились, выросли, сами родили детей и жили скромно и счастливо вдали от суеты цивилизованного мира. И вот этот страшный цивилизованный мир нашел их, вторгся, как страшный хищник пожрал этот уютный мир, сжег его в адском огне. И нет никакой надежды, что этот мир оставит рыбаков в покое, что он не пойдет за ним дальше, пожирая все новые и новые бухты, другие острова, лачуги мирных людей, которые не успели, не смогли причинить никому зла. Потому что были просто не в состоянии этого сделать. Лодки уходили все дальше от острова, от всепоглощающего огня. Шелестов опустил голову, представив, что там будет завтра, через несколько дней. Дымящиеся обугленные скалы и больше ничего. Максим повернулся к бледному Хейли и сказал:

– Смотрите и запоминайте, Алан. Вы на это способны, и вы на этом не остановитесь. Мне даже страшно представить, что может натворить это оружие и другое, которое вы изобретете. Натворить не на этих полудиких островах, а в цивилизованном мире. Это плохая привычка решать проблему любой ценой, побеждать любой ценой. Тем более когда эту цену платишь не ты.

Глава 9

Двигатели работали на пределе, но научно-исследовательское судно, а по сути обычный сухогруз, переделанный для дальнего продолжительного плавания, не мог развивать скорость больше 19 узлов[8]. Но японский легкий крейсер заметил русское судно и шел на сближение. Скорость военного корабля была больше, он мог развивать до 26 узлов и вскоре догнал бы «Профессора Молчанова». Но хуже всего было то, что японцы могли в любой момент начать стрелять.

– Яков Сергеевич, радио! – в ходовую рубку просунулась голова вахтенного матроса. – Японцы на связь вышли, приказывают остановиться.

Выругавшись витиевато по-морскому, капитан поспешил в радиорубку. Седой, худой, как оглобля, старый радист Федосеев сгорбился у рации, поворачивая верньеры. Увидев вошедшего капитана, он стащил с головы наушники и протянул Груздеву.

– Ну, что у тебя, Маркони[9]? – бодрым голосом пошутил капитан. – Японцы вызывают нас?

Монотонный голос в эфире требовал остановиться и ждать досмотровую партию с японского крейсера. Говорил по-английски. Скверно говорил, с ужасным акцентом, но вполне понятно. Груздев велел переключиться на передачу.

– Я гражданское научно-исследовательское судно «Профессор Молчанов». Флаг Советского Союза. Нахожусь в нейтральных водах. Требование остановиться считаю неприемлемым и нарушением международных норм судоходства. Остановиться отказываюсь.

– Ух, ты! – с уважением буркнул радист.

– Давай морзянку на Большую землю, – приказал Груздев. – Нахожусь в нейтральных водах, подвергся нападению японского военного судна! И координаты точно… я сейчас напишу тебе.

Пока радист передавал телеграмму на базу, Груздев продолжал слушать монотонный голос японца, требовавшего остановиться и угрожавшего применением силы. Федосеев закончил передачу и нашел частоту торпедного катера Шелестова. Оперативник ответил почти сразу.

– Японец на хвосте, уйти, скорее всего, не сумею. Сиди в норе и не высовывайся, пока не скажу! Как все прошло?

– Успешно, всех спасли. Жду команду! Конец связи.

Шелестов понимал, что бомбардировка острова не могла не привлечь внимания японцев. А гарнизон охраны лаборатории, скорее всего, сообщил о нападении, о бое в пещерах. Японцы вполне могли посчитать русское гражданское судно участником этих событий. С судна могли навести союзную авиацию на остров. И сейчас, стоя в бухте соседнего острова и глядя, как туземцы высаживаются на берег и выгружают свои семьи и нехитрое имущество, Шелестов слушал далекий грохот бомбежки и ждал сообщения от Груздева. Чем закончится эта встреча с японцами? Груздев не сможет уйти, его некому прикрыть и защитить. И скорость маловата. Скорее всего, японцы арестуют «Профессора Молчанова» и уведут в свой порт. А экипаж посадят под замок и будут допрашивать, искать подтверждение связи русских моряков и уничтожение лаборатории. Секретной лаборатории, между прочим, не хотелось думать об этом, но таких свидетелей обычно в живых не оставляют. Максим стискивал зубы и ждал сообщения.

– Они их не отпустят, – как будто прочитал мысли командира Буторин. – А Груздеву и защититься нечем. Одна пушечка на борту с крейсером не справится. Пусть даже это и легкий крейсер. Они из «Молчанова» решето сделают и на дно пустят. Это как дважды два!

– Эх, нам бы хоть одну торпеду, – вздохнул Коган. – А у нас пусковые аппараты пустые! Влепить японцу в борт торпеду – и все дела! А он наш катер за своих принял бы, не ворохнулся бы даже.

– Что ж, не судьба, – пожал плечами Шелестов. – Нечем нам атаковать японский крейсер.

И тут снова заработала рация. Незнакомый голос торопливо говорил сквозь треск помех и странные гулкие звуки:

– Нас обстреливают! Два попадания, есть раненые. Требуют остановиться…

– Сволочи! – прорычал Сосновский, слушая голос радиста с «Профессора Молчанова». – В нейтральных водах!

Столпившись в маленькой ходовой рубке, оперативники стискивали кулаки, сжимали зубы и слушали. И ничего не могли сделать, ничем не могли помочь гибнувшему судну. Вот радист сообщил о попадании японского снаряда в ходовую рубку, ранен Груздев. Открылась течь в кормовом отсеке. Потом о поврежденном трубопроводе охлаждения. Экипаж тушит пожар, сильно пострадал боцман. Водорезов и Копаев тоже слушали. Слушали, как погибает судно. Никто не сомневался, что если капитан не подчинится, то японцы потопят «Профессора Молчанова». Это очевидно. Долго советские моряки не продержатся.

А Груздев не собирался сдаваться. Капитан понимал, что корабль обречен, но он хотел подальше увести японцев от группы Шелестова, от злополучного острова. И дело не только в том, что он хотел спасти жизни оперативникам НКВД из Москвы. Он понимал, что они имеют на руках неопровержимые доказательства преступления японской военщины против человечества, доказательства работы лаборатории по созданию бактериологического оружия. И эти документы для страны, для советского правительства сейчас важнее всего. Важнее одного судна и его экипажа. Гражданские моряки такие же солдаты, как и те, кто сражается на передовой с немецкими нацистами.

Судно маневрировало, пока позволяли двигатели. Несколько снарядов пролетели мимо, подняв за бортом фонтаны воды. Спасало «Профессора Молчанова» пока лишь то, что японцы были уверены, что запугают русского капитана и он прекратит бессмысленные попытки уйти. Враг пока и не планировал топить судно, а лишь запугивал, стреляя и по курсу, и по самому кораблю, но пока малым калибром. Скоро все закончится, потому что повреждения уже начинали сказываться и скорость судна постепенно падала. И еще полчаса – и японский крейсер нагонит русских, и тогда они возьмут судно на абордаж или расстреляют в упор и потопят.

– Товарищ командир, – переглянувшись с напарником, заговорил Водорезов. – Максим Андреевич! А может, рискнем, а? У нас нет торпед, но на борту две мины и две глубинные бомбы.

– Вы что, хотите зайти по курсу японского крейсера и поставить мины? – горько усмехнулся Буторин. – А они как олухи на них подорвутся, не меняя курса?

– Нет, не так, – поддержал товарища второй моторист. – Переместим мину и бомбы на нос катера и на таран. От столкновения сработают взрыватели мин, и глубинные бомбы детонируют. А вдруг получится, а? Там же наши люди погибают! Нет у них шанса против японцев. Ни единого! Не оторваться, не уйти в море.

– Не дадут японцы вам подойти к борту, – с сомнением покачал головой Шелестов. – Увидят, как вы несетесь к ним на полной скорости, и потопят. Это же откровенная атака будет. Попробуют вызвать вас по радио пару раз, а потом расстреляют из орудий на короткой дистанции.

– А мы по-другому сделаем, – улыбнулся Копаев. – Мы тут с Архипом Максимовичем прикинули. Если мы с кормы пойдем на сближение, да я с японскими флагами, с японским гюйсом. Вроде как догоняем их, свои мы. Может, и станут вызывать нас по радио, так не успеют же все равно. А мы вроде параллельным курсом идем, не строго в кильватере, а потом рывком руль переложим и под корму им саданем.

– И что? – теперь и Сосновский заинтересовался. – Что это даст? Ну, повредите им винты, может, ход они потеряют. Тогда они от злости точно «Профессора Молчанова» расстреляют из главного калибра. После вашей выходки они же точно поймут, что наше судно представляет для них опасность. Вот если бы вы им в борт всадили свои мины, в двигатель пороховые погреба, или как там это сейчас на флоте называется.

– А вот зря вы так, товарищ майор, – возразил Водорезов. – Ведь что там, у крейсера в кормовых отсеках! У него там палубная площадка и ангар для гидросамолета. А под ним цистерна авиационного топлива. А чуть выше погреб авиационного боезапаса. Конечно, там и румпельное отделение, да только это будет уже не важно, когда погреб рванет и пожар от авиационного топлива начнется. А если еще сдетонирует боезапас подбашенного отделения! У него же на корме тоже артиллерийская башня есть. По всему следует, что повреждения будут сильные и повлияют на плавучесть крейсера.

– Иными словами, – улыбнулся Копаев, – зальет ему через развороченную корму внутренние отсеки и встанет он «на попа». Утонет или нет, но не до стрельбы ему будет. Это же легкий крейсер, у него водоизмещение всего около пяти-семи тысяч тонн и осадка метров пять. Вы представляете, сколько он черпнет воды при такой осадке, если будут разрушены кормовые переборки!

– А что, – ухватился за эту мысль Буторин. – Ребята, кажется, дело говорят. Может получиться.

– А вы сами? – хмуро поинтересовался Шелестов. – Камикадзе!

– Так мы спасжилеты наденем и метров за сто сиганем в воду. Может, подберете нас потом на шлюпке. Вдвоем как раз управимся!

Шелестов грохнул кулаком по приборной доске катера и резко бросил: «Давай! Делаем!» И работа закипела. Оперативники вместе с моряками открывали кормовые ниши, где были закреплены мины и глубинные бомбы. Со всеми предосторожностями заряды переносили на нос катера, закрепляли там, а потом накрывали остатками маскировочной сети. Туда же под сетку перекатили и контактные морские мины на якорных тележках. Затем сеть привязывали к линиям ограждения, к кронштейнам на рубке, чтобы ее, упаси боже, не сорвало ветром во время атаки. Взрыватели на глубинных бомбах установили «на удар».

Оперативники и моряки, помогавшие эвакуации рыбаков, остались в моторной шлюпке. Туда же перевели и Хейли, понуро опустившего голову. Шелестов достал нож и разрезал веревку на руках американца. Тот только кивнул и уселся в шлюпке, уныло глядя на катер и русских моряков в нем, готовящихся к смертельной операции. Запрыгнув на борт катера, Максим подошел к морякам, которые старательно поправляли и застегивали морские спасательные жилеты. На голове у Водорезова красовалась японская офицерская морская фуражка с белым чехлом. Копаев надел матросскую мягкую фуражку. Моряки надеялись, что с борта крейсера в бинокль никто не разглядит, что катером управляют люди не в японской военной форме. Тем более на каждом японский спасжилет, скрывавший большую часть торса. Осмотрев обоих моряков, Шелестов поморщился. Авантюра, чистейшей воды авантюра, но идея могла сработать. И чтобы спасти судно, экипаж и ученых, придется рискнуть.

– Вот что, ребята! – Шелестов положил руки на плечи мотористам, внимательно посмотрел в глаза одному, другому. Затем тихо сказал: – Напрасно рисковать я вам запрещаю. Нельзя погибать просто потому, что хочется погибнуть или стыдно перед погибающими товарищами. Ненависть должна быть адресной, направленной на конкретного врага, а не внутрь себя, не со своей совестью воевать. Если у вас не получится взорвать японский крейсер и «Профессор Молчанов» погибнет, если вы останетесь живы, то сможете и дальше сражаться с врагом и служить Родине в эту трудную годину. Помните, пустая смерть не нужна никому. Она даже вредна, потому что отбирает у Родины таких бойцов, как вы. Вот о чем я прошу вас думать от начала и до конца вашей операции. Если окажетесь в воде, то знайте, мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы вытащить вас.

– Да будет вам, Максим Андреевич, – спокойно и без улыбки сказал Водорезов. Сделаем все как надо. Чай, соображаем в этом деле, не первый день на флоте.

– Не переживайте за нас, товарищ подполковник, – поддержал старшего товарища Копаев. – Сделаем все как положено. О чем тут говорить.

– Ну, давайте. – Шелестов пожал морякам руки: – Удачи вам!

Заработали моторы торпедного катера, и он пошел от берега, вспенивая за кормой воду белыми бурунами, постепенно задирая над водой нос. В спину смельчакам смотрели все. Стоя. Даже Хейли поднялся и из-за плеча Когана смотрел вслед катеру. А в нескольких милях юго-восточнее продолжали рваться бомбы. Американцы чередовали фугасные и напалмовые бомбы. Шелестов подумал, что это хорошо. Пока грохот от бомбежки стоит над морем, это будет дезориентировать японцев. Может быть, они не сразу обратят внимание на то, что их догоняет свой же торпедный катер.

Моряки смотрели, как приближается японский корабль. Они давно уже договорились, что на подходе, нацелив катер в нужную точку корпуса крейсера, зафиксируют веревкой штурвал и одновременно бросятся в воду. Один с правого борта, второй – с левого. Рация была включена на волне «Профессора Молчанова». Водорезов и Копаев не знали, может быть, с крейсера и вызывали по радио неизвестный катер под японским флагом. Может быть, они уже знали об исчезновении торпедного катера в районе этих островов. В какой момент и почему на крейсере заволновались и заподозрили неладное, было непонятно. Но когда до кормы вражеского судна оставалось всего не больше кабельтова, оттуда вдруг стали семафорить специальным прожектором. Копаев знал советский «семафор», но пытаться ответить на «японский» запрос было бесполезно.

Катер несся чуть правее кильватерной линии крейсера. И когда пришло время закрепить штурвал, с борта корабля ударил пулемет, а потом скорострельная пушка. Пули прошли в стороне, а потом перед носом катера стали подниматься фонтаны разрывов малокалиберных снарядов. И тут Копаев вскрикнул и упал лицом на приборную панель. Водорезов увидел кровь. Удерживая одной рукой штурвал, он попытался приподнять тело товарища, но Степан только стонал и кашлял, заплевывая приборную панель сгустками крови.

– Эх, Степа, как же так-то! – покачал головой старый моряк. – Эх, паря!

Копаев вдруг стал хватать окровавленными пальцами колесо штурвала, пытался что-то сказать, но из горла с кровью вылетал только кашель. Кажется, он хотел сам вести катер в атаку и просил друга прыгать за борт, спасаться.

– Тихо, тихо, – уговаривал друга Архип Максимович. – Ты не боись, Степа, я все сделаю как надо. Там же Яков Сергеевич на борту. Он надеется на нас, как же мы ребят подведем своих, ученых наших. Не можем мы с тобой Груздева подвести. Да и товарища подполковника тоже.

– Прости… Максимыч, – вдруг выдавил из себя Копаев и стал сползать на пол рубки. Кровь ручьем хлынула из его горла.

– Это ты меня, Степан, прости, – покивал головой Водорезов.

Несколько пуль прошили металл прямо перед самой рубкой. Водорезов вскрикнул, когда осколок снаряда ударил его в левое плечо. Моряк стиснул зубы, превозмогая боль, и направил катер в нужную точку кормы вражеского крейсера. Страшная вспышка ударила по глазам. Больше старый моторист не почувствовал ничего. В небо взлетел большой фонтан воды, наполненный огнем и дымом. Взрыв двух контактных морских мин и двух глубинных бомб был страшен. Легкий японский крейсер даже развернуло на несколько градусов относительно курса. Он сразу перестал слушаться руля, полопались троса лебедок орудийных башен, лопнули переборки шести отсеков, вниз через них провалился гидроплан. Стенки цистерны с авиационным топливом разошлись, и топливо хлынуло вниз. Огонь поглотил сразу несколько отсеков. Кричали и горели заживо люди. Взорвался боезапас кормового орудия, и палуба разошлась на несколько метров, обнажив внутренности корабля. Вода хлынула через развороченную взрывом корму, и судно стало медленно погружаться, заметно задирая носовую часть.

Моторная шлюпка нашла «Профессора Молчанова» в двух милях южнее погибающего японского крейсера. Если бы судно продолжало идти, даже с повреждениями, шлюпке его никогда было бы не догнать. Но на борту боролись с пожаром, мотористы чинили двигатель. Были на борту и убитые. Несколько раненых и самого Груздева с забинтованной грудью и правым плечом уложили в кают-компании. Рубка была повреждена, капитанская каюта сгорела. Чудом удалось сберечь вахтенный журнал и навигационные карты.

Оперативники бросились помогать экипажу и ученым, а Шелестов отправился к Груздеву. Капитан лежал с закрытыми глазами и что-то тихо, едва шевеля побелевшими губами, говорил своему старпому, смуглому черноволосому моряку.

– Эх, как же вас угораздило! – Шелестов опустился на корточки возле раненого капитана и взял его за руку. Тот слабо сжал пальцы оперативника и попытался улыбнуться:

– Так вот, Максим Андреевич, прям в ходовую рубку они нам угодили. Как уж тут сбережешься. Теперь вот старпом мой будет командовать, Логов. Моряк умелый.

Шелестов протянул руку и пожал жесткую сильную ладонь Логова.

– Сергей Васильевич, – представился моряк. – Как там наши Водорезов и Копаев?

– Погибли, – просто ответил Шелестов. – Это они всех спасли. На трофейном торпедном катере с минами и глубинными бомбами на таран пошли. Взорвали японский крейсер.

– Хорошие были моряки, – хмуро кивнул старпом. – Не сомневался в них.

– И я не сомневался, – ответил Шелестов. – Хороший у вас экипаж, и ученые молодцы. Одна команда. Что будем дальше делать, Сергей Васильевич? Японцы наверняка своим передали и про советское судно, и про уничтоженную лабораторию. Они обязательно подтянут сюда свои боевые суда, и авиация нас будет искать.

– А у нас особого выбора и нет. С двигателями разберемся, думаю, ход наладим. Может, не на полную, но идти сможем. Хуже с повреждениями корпуса. Пока течь удается остановить, но осадка уже увеличилась. Будем уходить из этого района. Мы вот с Яковом Сергеевичем посоветовались и решили, что уходить надо на юг. Ближе к берегам Австралии, Новой Гвинеи. Возвращаться к берегам Калифорнии нет возможности. Нам слишком долго придется идти в районах, где господствует японский военный флот. К берегам Южной Америки тоже опасно. Там нет военных сил, противостоящих Японии, а Австралия все же союзник, она контролирует свои территориальные воды и околотерриториальные.

– Но бои с японцами на севере Новой Гвинеи все еще идут, – напомнил Шелестов.

– Мы пройдем мимо острова на приличном расстоянии. И там нет сильного японского военного флота. Думаю, мы сможем пройти.

Ветер и низкая облачность стали союзниками моряков. То и дело начинал моросить дождь. Хоть пару дней такой погоды, хоть еще денек, думали все на судне. По крайней мере, не будет японской авиации. Но если погода и была на стороне советских моряков, то судно уже не могло справляться с многочисленными повреждениями. Скорость хода упала почти до «пешеходной» – пяти узлов. Дважды в машинном отделении снова возникал пожар. Да и само судно заметно давало осадку.

Вечером из-за хода навстречу из-за повышенной нагрузки прорвало «пломбу» в носовой части корпуса. Снова в отсеки хлынула вода. Сухогруз – это не подводная лодка и не военное судно. У него нет внутри герметичных переборок, задраив которые можно было бы остановить погружение судна. Закрепив внутренние двери дополнительными блоками и распорками, старпом принял решение.

– У нас впереди ночь, только одна ночь, – поправляя повязку на ободранной до крови руке, говорил он Шелестову. – К утру осадка носовой части станет критической и судно может перевернуться, встать на нос. У нас всего несколько часов на то, чтобы подготовиться и покинуть судно.

– Сколько на борту людей?

– Всего двадцать два человека, в том числе пятеро раненых, неспособных самостоятельно передвигаться.

– Я видел, что разбиты две шлюпки во время обстрела, – напомнил Шелестов.

– Совершенно верно, – озабоченно вздохнул старпом, приглаживая черные с густой проседью волосы. – У нас в наличии две шлюпки, включая одну моторную, на которой вы вернулись на борт. Шлюпка берет на борт при нормальных погодных условиях двенадцать гребцов. Но с учетом дополнительной нагрузки в виде съестных припасов, воды, аварийного набора инструментов каждая сможет взять не больше восьми человек.

– Плот? – догадался Шелестов.

– Да, надо рубить деревянные переборки и строить плот. Плот на шестерых человек и припасы. Нас может разбросать штормом или при других условиях, значит, каждое спасательное средство необходимо оснастить и обеспечить полностью для автономного пребывания людей хоть на какое-то время.

– Располагайте нами, капитан. – Шелестов решительно поднялся на ноги.

– Нет, Максим Андреевич, – покачал головой Логов. – На судне может быть только один капитан. А я старший помощник, хотя и вынужден сейчас командовать. Законы моря незыблемы, судно живет, пока капитан на борту, поэтому он и покидает судно последним.

Оперативники включились в работу вместе с моряками и учеными. Тех, кто не умел работать с топором, с инструментом, Логов направил готовить припасы, которые необходимо взять с собой с судна. Раненых спускать по трапу было почти невозможно, поэтому предстояло их спускать с борта сразу в шлюпках. Основную часть плота собрали на палубе и спустили на воду, пока он не был слишком тяжелым. Потом на воде при свете прожектора добавляли настил, укрепляли конструкцию, поднимали настил над водой, чтобы люди не мокли от воды. Шелестов настоял на том, чтобы на плоту расположился он со своими оперативниками. Чтобы места в шлюпках оставить раненым.

К середине ночи по палубе вдруг прокатилась пустая бутылка. Она катилась в сторону носа. Моряки проводили ее взглядами и переглянулись. Стало очевидным, что крен на нос резко увеличился. Судно начинало погружаться. Логов начал подгонять своих людей. Началась погрузка раненых в шлюпки, заскрипели ворота и шлюпки стали опускаться с борта на воду. В течение часа шла погрузка на плавсредства. За то время из-под воды показался винт корабля. По палубе уже трудно было передвигаться, не держась за леера ограждения или за стены.

Шелестов постоянно не выпускал из поля зрения Хейли, который работал наравне с другими. Когда началась погрузка, он остановил американца, взял его за плечо:

– Алан, вы поплывете с моими людьми на плоту. И не вздумайте прикасаться к оружию.

– Вы все еще не доверяете мне? – резко спросил Хейли.

– Вы удивлены? – изумился Шелестов. – Вы пытались удрать и угнать катер, когда мы спасали рыбаков с их семьями с острова. Вы обрекали на смерть не только их, но и моих людей. А это предательство, Алан.

– Это была слабость, вызванная непониманием того, как вы относитесь к туземцам.

– Не будем это обсуждать, не время для такого рода полемики, – оборвал Шелестов американца. – Достаточно того, что я вам сказал: я вам перестал доверять. Постарайтесь не разочаровывать меня больше, Алан.

Примерно за час до рассвета шлюпки и плот отошли от борта «Профессора Молчанова». Моряки и ученые старательно гребли веслами, стараясь отойти от судна подальше. Было уже видно, как опускается нос, как легкая волна омывает стену ходового мостика и через разбитые стекла заливается внутрь. Гребные винты повисли в воздухе. Грустное зрелище, если не сказать больше. Наверняка ученым, которые в этот раз ходили в море на «Профессоре Молчанове», было грустно, но вот что испытывали моряки… Логов стоял на коленях рядом с Шелестовым на плоту и не сводил глаз с тонущего судна. Наверняка там, в темноте на шлюпе, приподнялся и капитан Груздев, с болью прощаясь со своим кораблем, с другом. Боль потери была в каждом сердце каждого моряка из экипажа.

Никто не проронил ни слова. С судном прощались молча, каждый внутри себя, в своей душе. Но когда поднялось солнце, то на горизонте все еще торчала корма «Профессора Молчанова». Судно никак не хотело умирать. А может быть, оно пыталось защитить людей, свой экипаж, отвлечь на себя японцев, которые найдут его и решат, что люди все еще там или погибли после обстрела крейсера. Но вот прошел час, еще один, и корма судна скрылась за горизонтом. Солнце поднималось все выше, припекая доски под ногами, и в то же время прохлада от бескрайней водной глади забиралась под одежду, вызывая озноб. Шелестов думал о том, что хуже всего сейчас раненым в шлюпках. Удастся ли довезти их до людных мест, до врачей, больницы, где им окажут квалифицированную помощь?

– Нас сносит, – сказал Логов, глядя на солнце, поднимающееся в зенит. – Южное пассатное течение нас захватило.

– И куда нас может вынести? – спросил Шелестов без всякого энтузиазма.

– Пока трудно сказать, – подумав, ответил моряк. – Течение доходит до Новой Гвинеи и раздваивается. Одна его ветвь уходит дальше на запад к Китаю и поднимается на север, другая около Новой Гвинеи поворачивает на юг. Куда нас несет, пока не могу сказать.

Прошел день, наступила ночь. Несколько раз людям в шлюпках и на плотах мерещились огни на горизонте, слышался гул самолетов. Может быть, и правда проходили вдалеке корабли и пролетали где-то самолеты. А может быть, это был только плод воображения, основанный на нервном и физическом истощении людей. Новый день не принес ничего. Только бескрайняя водная гладь. Радовало, что не поднимается шторм, что волнение, которое стало подниматься ночью, снова улеглось. Несколько человек стояли в лодках и на плоту, разглядывая горизонт в бинокль. Нет ни корабля, ни верхушки горы, говорящей, что поблизости есть земля. Скоро кончится вода. Раненым нужно много пить. Скоро закончится еда – и тогда конец. Сначала начнут умирать раненые, а потом и здоровые.

– Корабль! – закричал Логов. – Вижу корабль!

Старпом вдруг замолчал и опустил бинокль. Оперативники бросились к моряку, стали хватать его бинокль, по очереди разглядывать судно на горизонте. Было очевидно, что это не военный корабль по очертаниям, по обводам, по конфигурации палубных надстроек. Но старпом вдруг нахмурился. Шелестов понял моряка. Судно слишком далеко. Пускать в такой солнечный день сигнальные ракеты бесполезно. Их на том корабле просто не увидят. Отправить туда единственную моторную шлюпку на остатках топлива? С ее скоростью судно успеет скрыться за горизонтом, пока моряки хоть на сколько-то приблизятся к той точке, где судно увидели впервые. Дошло это и до остальных людей. И снова все улеглись, экономя силы. Тянулось время, медленно ползло по небу солнце, оно перевалило за зенит и начало спускаться. Логов снова встал в полный рост и принялся разглядывать горизонт. Он долго стоял и смотрел в ту сторону, где несколько часов назад видели судно.

– Оно приближается, Максим Андреевич, – неожиданно сказал старпом. – Оно определенно приближается. Но ракету пускать рано и бессмысленно. Истратим единственное средство привлечь внимание.

– Может, ночью? – предложил Шелестов, но тут же спохватился. Ракету с корабля увидят, да только шлюпки не найдут в темноте. А столько ракет у моряков с собой нет, чтобы через каждые полчаса всю ночь пускать их и наводить судно на шлюпки.

Наступила ночь. В лодках почти никто не спал. Каждый тешил себя надеждой, что утром неизвестный корабль окажется настолько близко, что можно будет подать сигнал бедствия. Ночь была пасмурной, почти без звезд, но все старались что-то увидеть в ночной мгле. Но на рассвете все снова были на ногах и осматривали тревожно горизонт. И вот посветлело небо, и судно оказалось совсем близко. И тогда в небо взлетели ракеты. И когда неизвестное судно повернуло и пошло на сближение, Логов облегченно вздохнул:

– Аргентинский флаг. Нейтральная страна.

Через два часа, которые показались вечностью, судно наконец подошло. Спустили трап и первыми на борт поднялись Логов, Шелестов и Сосновский. Спасенных обступили моряки, вокруг слышалась испанская речь, русских хлопали по плечам. К Логову протиснулся плечистый моряк и по-английски представился помощником капитана. Логов представился в ответ, сказав, что они моряки и метеорологи с потопленного японцами исследовательского судна. И только когда завязался разговор, в котором ни Шелестов, ни Сосновский ничего не понимали, Максим обратил внимание на сурового моряка, который стоял в стороне, заложив руки за спину, и хмуро наблюдал за спасением потерпевших. Этот человек не был похож на аргентинца, но ничего удивительного, ведь в экипажах торгового флота всех стран можно найти представителей самых разных народов. Многие моряки вербуются в иностранные экипажи. Обычная практика. Этот человек слушал разговор минут десять, потом повернулся и, бросив какую-то фразу через плечо, стал подниматься в ходовую рубку. Иностранные моряки как-то сразу перестали улыбаться, шутить и поднимали теперь русских на палубу молча и сосредоточенно.

Но в рубку русских не повели. Поднявшись по трапу, сопровождающие свернули в другую сторону. Видимо, в сторону каюты капитана. Замешкавшийся Сосновский сделал вид, что не понял по рассеянности, и сунулся было в рубку, но его вовремя схватили за локти и направили в нужном направлении.

– Что же вы так, – сокрушенно заметил Логов. – Невежливо, нас же вели, я так понимаю, представиться капитану.

– Немцы, – не разжимая рта, тихо произнес Михаил. – В рубке немцы. Штурман и вахтенный.

Шелестов сбавил шаг, сделав вид, что ему стало плохо, ухватился за ограждение, чуть постоял. За это время он сумел понять, что раненых заносят через какую-то дверь в помещение на юте[10]. Остальных моряков развели в разные стороны, разделив на три части. Шлюпки и плот аргентинцы просто бросили, оттолкнув от борта. Из шлюпок забрали только оружие. Картонная папка с судовыми документами «Профессора Молчанова» была под бушлатом у капитана Груздева, и ее пока никто не нашел. Никто спасенных моряков не обыскивал. Но не факт, что этого не произойдет через пять минут или полчаса. Все решит допрос у капитана судна. Немцы! Неужели нацисты? Или просто часть наемного экипажа из немцев, которые никакого отношения к войне не имеют.

Шелестов был уверен в Сосновском. Не подкачал бы Логов. Действовать придется сразу и наверняка. Пока их не воспринимают всерьез. Там внизу с моряками Буторин и Коган. Эти настороже, этих мирными разговорами по-испански и улыбочками не проймешь. Понимают, что здесь встретить друзей маловероятно. И хорошо, что никого из спасенных не начали обыскивать. У Шелестова и у Сосновского под брезентовой рыбацкой курткой на пояснице под ремнем пистолет. У Михаила был еще морской кортик, но куда он его дел, Шелестов не видел. Наконец сопровождающие остановились возле двери, и один из них постучал.

Изнутри ответил голос, который что-то произнес по-испански. И русских завели в каюту. За столом сидел тот самый угрюмый зловещего вида мужчина в полувоенном френче. На столе лежала капитанская фуражка с белым верхом. Рядом с капитаном стоял рыжеволосый человек с бакенбардами. Трое матросов, что привели русских, тоже вошли в каюту и стояли теперь за спинами спасенных. Каюта была большой, но шесть взрослых мужчин заполнили все пространство между дверью и столом. За спиной капитана угадывалась еще одна дверь, наверное, в спальню.

– Мы благодарны вам, капитан, и вашим морякам, – заговорил Логов по-английски. – У нас много раненых, и им срочно нужна помощь.

– Кто вы такие? – спросил рыжий, разглядывая гостей равнодушно. – Почему вы оказались в столь плачевном положении?

– Мы советское метеорологическое судно «Профессор Молчанов». Проводили метеорологические наблюдения в экваториальной и субэкваториальной части Тихого океана. Это гражданское научное судно. Но нас атаковал японский военный корабль. И потопил. Здесь все, кто смог спастись. Я могу узнать, куда вы направляетесь, и можем ли мы надеяться, что вы высадите нас в порту и сообщите по радио советскому представительству о нашей судьбе?

Что-то подсказывало Шелестову, что аргентинцы за его спиной не знали английского языка. Уж как-то они стояли и откровенно зевали. Так делают люди, которые не понимают разговора и им скучно. Но почему допрос ведет не капитан, а этот рыжий? Капитан делает вид, что не знает английского языка? И это в торговом флоте в международных водах. Не смешите. По палубе за дверю пробежали матросы, кто-то окликнул их по-испански, а потом выругался на чистом немецком. Шелестов и Сосновский сделали вид, что не расслышали, а Логов, тот просто не обратил внимания. Для моряка сейчас важно было получить ответы и заручиться помощью капитана этого судна. Понятно, что здесь происходит. Как дать знать Буторину и Когану, что есть опасность? Ну, ничего, догадаются. Они там настороже.

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Видимо, настоящие хозяева этого судна решение приняли. Капитан повернул голову и вдруг заговорил с рыжеволосым по-немецки. Не стесняясь русских моряков. Он был уверен, что никто из них не знает немецкого или, что еще хуже, уже списал их в расход. Шелестов посмотрел на Сосновского. Тот не изменился в лице, только зрачки у него то сужались, то расширялись. Он явно прислушивался к разговору.

– Готов, скомандуй, – прошептал Шелестов Сосновскому. Тот глянул на командира, все понял и просто чуть кивнул.

Сейчас все решала неожиданность. Каждая лишняя минута, каждый лишний час играли против русской команды. Сейчас их разобщат, разведут по разным помещениям, запрут, обыщут, конечно, найдут судовые документы, прочитают, как эти русские потопили японский легкий крейсер, а перед этим нашли и уничтожили японскую секретную лабораторию на острове. Но это будет чуть попозже, а пока два немца не подозревают, что русские все поняли о своей участи и об этом судне под аргентинским флагом. Оружия у капитана и рыжего на виду нет. Возможно, в столе у капитана пистолет и у рыжего под морским бушлатом на поясе. Моряки за спиной не все вооружены. Только у одного автомат незнакомой конструкции, кажется, английский Sten с откидным прикладом. Хотя пистолеты у них могут быть, и у других. Но вряд ли.

Кажется, сейчас Сосновский начнет, что-то он там услышал от капитана. Шелестов почувствовал, как Михаил напрягся и снова расслабился. Только Логов ничего еще не понял. Хотя тоже напрягся, услышав немецкую речь.

– Ты сзади, – тихо сказал Сосновский, почти не шевеля губами.

Шелестов уже понял, что он будет делать. Михаил начал через пять секунд. Он просто бросился с места вперед. Прыжок был мощным, стол хрустнул под тяжестью тела человека, который бросился на него, но выдержал. А Сосновский перекатился через стол, одновременно поворачиваясь ногами вперед. Двумя ногами он ударил рыжеволосого в нижнюю часть груди, и тот, согнувшись, с хриплым стоном отлетел к задней стене, ударившись головой о дубовую панель. А Сосновский свалил капитана вместе с его креслом на пол и рухнул на него сам.

Логов отшатнулся вправо, не понимая, что происходит, а Шелестов одновременно с прыжком Михаила ударил локтем назад точно в нос моряка с автоматом. Удар был сильным, Максим ощутил, как хрустнули хрящи носовой перегородки. Моряк страшно вскрикнул, а Шелестов обхватил его руками, опуская ствол автомата и нажимая пальцем на палец своего противника и вместе с ним на спусковой крючок. Короткая очередь вправо – и пуля зацепила плечо первого моряка, Шелестов рванул своего противника на себя, отшатнувшись к стене прямо на Логова и одновременно закрывая его спиной, он дал короткую очередь во второго моряка. И вовремя, потому что тот уже вытащил из-под куртки пистолет. Аргентинец рухнул с простреленной грудью.

Шелестов вырвал из рук моряка автомат и ударом локтя в висок заставил его вывалиться из капитанской каюты. Внизу увидели своего товарища с разбитым лицом, услышали автоматные очереди. Буторин и Коган разберутся там. И Шелестов кинулся на помощь Сосновскому, но не успел. Опомнившийся Логов вмешался вовремя. Пока Михаил и немец пытались овладеть пистолетом, старпом схватил тяжелый дубовый стул и с силой опустил его на голову капитану.

– Давайте вниз! – крикнул Сосновский, срывая со стены шнур для гардины.

Шелестов, глянув, как Михаил связывает капитана, бросился из каюты. И вовремя! На палубе русские моряки вовсю избивали аргентинцев всем, что подворачивалось под руку. Где-то слышалась стрельба, но она тут же прекращалась. В дело шли и багры, и топоры с пожарного щита, кто-то бил веслом от шлюпки. Шелестов прицелился и двумя очередями разогнал вражеских моряков на юте. Русские кинулись вперед! Не прошло и нескольких минут, как все было кончено. На палубе повязали аргентинцев, Шелестов под прицелом автомата положил в ходовой рубке на пол всю вахту. Сосновский надежно связал капитана и рыжеволосого помощника. Несколько человек вместе с вахтенной сменой заперлись в машинном отделении.

Коган притащил на мостик матроса, который знал немецкий язык, и поставил перед Сосновским:

– На тебе переводчика. Он готов сотрудничать. Я не владею языками, но убедить его смог, так, сеньор?

– Si, сеньор, – торопливо заверил моряк.

– То-то же, – снисходительно отозвался Коган и подошел к рулевому, который старательно держал курс южнее, чем раньше.

Логов стоял рядом со штурманским столиком и проверял, как проложен маршрут. Судя по карте, никто идти в Новую Гвинею в Порт-Морсби не намеревался. Теперь предстояло проложить путь в Австралию в порт Таунсвилл. Ближайший большой портовый город на восточном побережье Австралии. И идти придется на всех парах, а для этого нужно иметь доступ в машинное отделение и быть уверенным, что моряки плененного судна не строят диверсию.

– Передай вниз, – Сосновский подтолкнул пленного моряка к переговорной трубе, – если вы не откроете двери и не выйдете сами, мы потопим судно вместе с вами. Как с котятами в ведре. Говори!

Моряк побледнел, вытер пот рукавом и начал торопливо говорить по-испански. Снизу что-то отвечали, он прижимал ухо к трубке, снова начинал говорить. Сосновский не мешал переговорам. Пусть говорят сколько хотят, главное, чтобы открыли дверь и вышли сами. А потом уж русские мотористы сделают свое дело. Наконец аргентинец вытер пот со лба в очередной раз и кивнул:

– Si, сеньор! Они выйдут… Они понимают, что вы способны на все!

– Хорошо. – Шелестов сунул пистолет за ремень брюк. – Давайте там с Логовым распоряжайтесь. Пусть принимает командование судном. А мы с Хейли займемся другими делами.

Американец кивнул и присел возле радиостанции. Минут через пятнадцать ему удалось связаться с австралийской береговой охраной.

Несколько раз в воздухе появлялись самолеты, но разглядеть, японские они или австралийские, не удавалось. Шелестов покусывал губу, не зная, какому богу молиться. Чудом им удалось спастись, чудом удалось захватить судно, на котором немцы поддерживали связь с японцами под видом аргентинского сухогруза. Глупо было бы нарваться на японцев, потерять и это судно, потерять людей. Смертей было и так достаточно, но дело сделано. И когда на горизонте появились горы, когда он увидел вершины Большого Водораздельного хребта, в душе отлегло. Шелестов стиснул руку стоявшего рядом в рубке Сосновского и тихо сказал:

– Миша, мы все же выбрались! Слышишь, Миша, выбрались!

– Ну а как иначе-то, – пожал Сосновский плечами. – Попробовали бы мы не выбраться, нам бы Платов этого не простил.

Оперативники рассмеялись. А подошедший Логов сообщил, что австралийцы велели встать на рейде и ждать катер. Моряки выносили из кают на палубу на солнце своих раненых товарищей, все ждали окончания этого долгого и опасного путешествия. От Владивостока до Калифорнии и теперь до Австралии.

Катер шел от порта, оставляя за собой пенный след. Логов приказал спустить трап. Несколько моряков по просьбе Груздева помогли ему подняться и придерживали старого капитана, готового доложить о прибытии. На палубу поднялись четверо. Двое в незнакомой военной форме и двое в хороших двубортных костюмах и мягких шляпах. Гражданские подошли, и старший с небольшими усами твердым властным голосом представился:

– Представитель генерального консульства Советского Союза в Австралии Борисенко.

Груздев втянулся и за неимением головного убора стал докладывать, стоя по стойке «смирно»:

– Товарищ Борисенко, экипаж советского научно-исследовательского судна «Профессор Молчанов» выполнил поставленную задачу и доставил в порт трофейный вражеский корабль, захваченный в бою. Судно «Профессор Молчанов» погибло в результате боя с японским крейсером. Докладывает капитан Груздев.

– Спасибо вам, Яков Сергеевич. – Представитель консульства пожал капитану руку. – В вашем лице я благодарю весь экипаж. И живых, и геройски погибших.

Пока Груздев передавал корабельные документы, второй мужчина отвел в сторону Шелестова.

– Максим Андреевич, я полковник Федорцов. На берегу ждет машина и охрана. Товарищ Берия уже знает, что вы живы, что лаборатория уничтожена и вы завладели документацией. Мы отправим вас в посольство, вы отдохнете, помоетесь – и самолетом на Родину. Рад, что все позади, рад, что вы живы. Особенная благодарность вам от Петра Анатольевича Платова.

– Спасибо, иначе мы и не могли, товарищ полковник, – спокойно ответил Шелестов.

– И еще вопрос, Максим Андреевич, вы уверены, что лаборатория уничтожена, что там на этом острове в этих пещерах невозможно возобновить работы?

– А вот вам свидетель и эксперт, – усмехнулся Шелестов и поманил американца. – Прошу познакомиться, Алан Хейли, представитель разведывательных органов США. По его наводке американские самолеты выжгли остров до основания напалмом. Вы знаете, что это такое?

– Знаю, – кивнул полковник и протянул руку американцу, – здравствуйте, мистер Хейли. Один вопрос: вы уверены, что лаборатория уничтожена?

– На сто процентов, – ответил американец. – Без следа. Могу я спросить вас?

– Да, слушаю, мистер Хейли?

– Ваша разведка поделится с моим ведомством документацией из лаборатории? Я ведь тоже помогал в ее уничтожении. И как ваш союзник хотел бы надеяться на определенный бонус.

– Мы это обсудим, – кивнул Федорцов и, взяв Шелестова под руку, повел к трапу, по пути добавив вполголоса: – Уничтожать не надо до такой степени, что потом побираться приходится. Или этот Хейли вам и правда помог?

– Знаете, до определенного момента я ему доверял. Вроде бы солдатское братство и плечом к плечу под пулями. Но когда все закончилось… разные мы, товарищ полковник, отношение к миру у нас разное. Вроде и враг общий, а друзья разные.

– Не переживайте, Максим Андреевич. Эти бравые ребята несколько миллионов туземцев на своей территории перебили, оспой заражали специально, чтобы только земли под свои поселения забрать. У них это в крови, привычка у них такая – никого не жалеть ради своей выгоды. Привыкайте, война кончится, а мы останемся, и Америка останется, и Европа. И нам еще разбираться с ними и делить этот мир на своих и чужих долго придется.

– Жаль, – вздохнул Шелестов и, повернувшись, стал смотреть, как на катер сгружали раненых моряков. А так хочется, чтобы было неопасно к союзникам спиной поворачиваться. Да, видать, у них для нас всегда ножик припасен…

Сноски

1

Кабельтов – морская мера расстояния, равная 1/10 морской мили, т. е. 182,5 метра.

2

«Залейте, пожалуйста, в мою машину бензин» (англ.).

3

«Топливо» (англ.).

4

Воздушная трасса «Аляска–Сибирь», построенная в 1942 году для перегона самолетов и военных грузов по договору ленд-лиза. В качестве второстепенных задач по трассе выполнялась перевозка грузов, дипломатической почты, дипломатических работников.

5

Отряд 731 проводил исследования в области создания бактериологического оружия. Основное место расположения – в пригородах Харбина (Китай). Отряд 516 официально именовался как «Отряд 516 Химического управления Квантунской армии». Располагался в Цицикаре (Китай). Отряд 100 – исследование в области бактериологического оружия для заражения скота и прежде всего лошадей. Место расположения – Синьцзин (Китай).

6

Эрнст Кальтенбруннер – начальник Главного управления имперской безопасности рейха.

7

Напа́лм (англ. napalm – сокращение от англ. naphthenic acid – «нафтеновая кислота» и англ. palmitic acid – «пальмитиновая кислота») – загущенный бензин, горючий продукт, применяемый в качестве зажигательных и огнеметных смесей. Используется как оружие. В авиационных боеприпасах США начали применять напалм с 1944 года. 24 июня 1944 года во время высадки десанта на остров Тиниан (Марианские острова), 17 июля того же года во время авиационного налета на немецкие военные склады в городе Кутансе (Франция). 10 марта 1945 года напалмом был сожжен деревянный Токио, в котором погибли около ста тысяч мирных жителей.

8

По международному определению измерение скорости морского судна. Скорость в один узел равна скорости одной морской мили в час (1852 м/ч). Скорость в 19 узлов, соответственно, равна скорости примерно 35 километров в час.

9

Маркони (морской сленг) – прозвище радистов на судне, начальник радиостанции. Старший механик – Дед, боцман – Дракон и т. п.

10

Кормовая часть палубы судна, кормовая настройка на палубе.

Content

Александр Тамоников
Бросок из западни

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Сноски