Александр Александрович Тамоников

Иранская мина

© Тамоников А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

– Вон она! – Журналист Жак Шарбонно поправил берет на голове, сдвинув его на одну бровь, и плотоядно улыбнулся, как охотник, выследивший дичь.

Невысокая женщина, одетая неброско, но чисто по-европейски, шла к выходу с рынка. Здесь, в районе Азади, можно было купить очень недорого любые местные овощи и фрукты, приправы, мясо птицы.

– А кто она такая? – с сомнением спросил второй журналист, Арман Жобен. – Я в Тегеране всего неделю, но успел заметить, что в столице много европейцев. Она служанка чья-нибудь?

Они стояли возле кофейни и разглядывали стройную женщину лет тридцати пяти. Она не спеша шла вдоль прилавков с небольшой корзинкой, прикрытой платком. Жобен сдвинул шляпу на затылок и достал из пачки сигарету. Они стояли рядом, такие непохожие – два французских журналиста, работавшие в эти напряженные дни в Тегеране. Невысокий, плотный, темноволосый Шарбонно слыл неисправимым донжуаном, не пропускавшим ни одной юбки. Его быстрые карие глаза сводили с ума женщин всюду, где приходилось работать журналисту. Высокий, стройный и рассудительный Жобен не одобрял выходки своего давнего друга. Его на юге Франции ждали жена и две дочери, к которым он питал удивительную нежность, и другие женщины молодого журналиста не интересовали. И сейчас желание Шарбонно соблазнить незнакомку вызывало у Жобена только грустную улыбку.

– Ты неисправим, – покачал Жобен головой. – У нас с тобой есть прекрасный шанс встретиться с представителем американского посольства и получить отличный материал для наших изданий, а ты отвлекаешься на такие глупости. Сейчас вся иранская столица гудит в преддверии конференции глав стран – участниц антигитлеровской коалиции, а ты о женщинах думаешь.

– Арман, на свете есть множество мужчин, которые думают о женщинах всегда, в любой ситуации! – засмеялся Шарбонно. – Их называют жизнелюбами. А ты просто скучный прагматик.

– Ох, Жак, не искал бы ты себе приключений…

– В них вся моя жизнь, – заверил друга журналист. – Ну, я пошел! Увидимся вечером в баре у Джозефа!

Арман Жобен только покачал головой и двинулся в сторону гостиницы.

Жак, лихо заломив берет, поспешил за женщиной, скрывшейся в узкой тегеранской улочке. Он догнал ее через пару минут и замедлил шаг, залюбовавшись фигурой европейки. Интересно, размышлял журналист, она англичанка или американка? Точно не француженка. Впрочем, это и неважно. Но какая фигура, какая талия, какая изящная походка и поворот головы! «Мадам, – мысленно произнес француз, – я без ума от вас! Клянусь своим бойким журналистским пером, я уложу вас в постель уже на этой неделе!» И он прибавил шагу. Догнав женщину, Шарбонно снова замедлил свое стремительное движение, стараясь восстановить чересчур взволнованное дыхание, которое могло выдать его истинные намерения.

В какой-то момент он догадался, что женщина слышит его шаги и даже увидела его отражение в стеклянной витрине магазина на повороте улицы. Поправив волосы под элегантной красной шапочкой, она вдруг свернула между домами в узкий переулок. Журналист не успел сообразить, что здесь европейской женщине делать нечего, но смело шагнул следом. Женщина стояла у стены к нему спиной. «Она что, скрывает от меня лицо?» – удивился журналист. И тут же почувствовал за спиной движение. Он резко обернулся, но тут же на его голову обрушился удар, от которого из глаз брызнули искры. Шарбонно успел заметить мужское смуглое лицо, но, не разглядев его черт, француз провалился в темноту.

Он не видел, как женщина подошла к его распростертому на пыльных камнях телу, пнула ногой, а потом сказала кому-то на чистом английском: «Жди меня у машины».

Когда стемнело, группа собралась в личном вагоне Берии, в той части, которая являлась «кабинетом» всемогущего наркома. Шелестов сидел на крайнем стуле, ожидая появления шефа, и размышлял о том, что предстоит ему и его товарищам.

Их вызвали неожиданно и объявили о привлечении к операции. Платов, всегда очень старательно относившийся к вопросам подготовки группы и максимальному информированию, в этот раз больше молчал, лишь осведомился о физическом состоянии и душевном настрое оперативников. Возвращаться на базу он запретил, объяснив это необходимостью соблюдать максимальную секретность.

В результате группа провела время до вечера в одной из комнат на Лубянке, до холодка в спине похожей на допросную. Там установили раскладушки, и Платов велел всем отоспаться, насколько это возможно. Но, конечно, никому не спалось. Хотелось поговорить, посоветоваться, узнать мнение товарищей, но каждый понимал, что болтать и рассуждать в этих стенах не стоит. Поэтому оперативники лежали, глядя в потолок и думая каждый о своем.

«Если никаких вводных не поступит, значит, действовать придется на территории Советского Союза», – размышлял Шелестов. Любая операция за его пределами, за линией фронта, всегда требовала тщательной подготовки. Бывали, правда, исключения, когда группу бросали в неизвестность в силу сложившихся крайних обстоятельств. Но сейчас, как чувствовал Шелестов, Платов знал заранее о планируемой операции, но не счел нужным подготовить своих оперативников. Почему?

Когда машина въехала на грузовой двор пассажирской железнодорожной станции и из нее в слабом свете уличного освещения вышли оперативники, они увидели Платова. Комиссар госбезопасности стоял возле своей машины. Он подошел к оперативникам и коротко бросил:

– Быстро за мной!

Когда группа двинулась за ним к платформам, комиссар госбезопасности торопливо вполголоса продолжил говорить:

– Шелестов, идите рядом и слушайте. Вы сядете в поезд. У вас будет отдельное купе в вагоне охраны. Ни с кем в разговоры не вступать. Когда будет нужно, вас вызовет в свой вагон Берия. Он проинструктирует вас. Точнее, объяснит вашу задачу. Действовать придется самостоятельно, опираясь на свой опыт и интуицию. Даже Берия не все может знать и предполагать. Помните, что вам придется верить только друг другу и никому больше. С оперативниками нашей разведки вам почти не придется контактировать. Такова идея Лаврентия Павловича.

Шелестов слушал хмуро, стараясь не отставать от шефа. Идеальных условий, конечно, не бывает, но вот так ехать, не только не зная сути задания, но даже не имея представления, куда ты едешь, – это уже слишком. «Значит, на то есть свои причины», – пытался успокоить сам себя Максим Андреевич. Но спокойнее от этого на душе почему-то не становилось.

– Что случилось? – задал Шелестов только один вопрос, когда они остановились на запасном пути, где стоял неприметный поезд.

– Пока ничего, Максим Андреевич, – стиснув зубы, медленно процедил Платов. – И не должно случиться. Ничего. Это ваша основная задача. Удачи вам.

Поочередно пожав руку каждому оперативнику, комиссар госбезопасности проводил группу взглядом, наблюдая, как люди садятся в вагон. Платов и сам был недоволен тем, что отправляет своих подчиненных без подготовки, без информации, без четкого плана и без связи. Да, с сегодняшнего вечера он начнет готовить для группы все, что нужно: и информацию, и связь с агентурой. Но передать все это он сможет лишь после личного разрешения Берии. А что сейчас на уме у наркома, Платов не знал, хотя какая-то логика во всем происходящем была. Правда, Лаврентий Павлович не поделился своими умозаключениями даже с Платовым. Значит, не время. Значит, эта информация сейчас, на начальном этапе, может только навредить. «Ладно, подождем. Пока что надо работать», – решил Платов и решительным шагом двинулся назад к машине.

– В контору, – коротко приказал он водителю.

Поддернув брюки, Юджин Смолл присел на корточки и заглянул в яму. Увиденное заставило его присвистнуть и сдвинуть шляпу на затылок.

Невысокий, темноволосый, он не бросался в глаза в иранской провинции, даже несмотря на то что носил вполне европейские костюм и шляпу. Но в Иране в 1943 году было много европейцев: и журналистов, и инженеров, и еще много разной братии, которая прибывала по приглашению иранского шаха и с разрешения оккупационных властей, чтобы помогать стране развиваться. И не только помогать, но и наблюдать за этим, держать руку на пульсе.

Так делал и Юджин Смолл, числившийся портовым инженером в Бушире. Еще в конце 30-х молодой оперативник ФБР Смолл из Южной Дакоты подавал большие надежды. Он взбирался все выше по карьерной лестнице, многие считали его славным малым и толковым контрразведчиком.

Особенно после памятного решения президента о санкционировании деятельности ФБР и в сфере политического сыска, и в сфере контрразведки. Война в Европе назревала, и большой вооруженный конфликт казался неизбежным уже не только политикам, но и большинству простых обывателей. С восточного Тихоокеанского региона тоже наползали тучи. В итоге в июне 1939 года президент Рузвельт издал директиву, в которой разделил контрразведывательные и разведывательные полномочия между федеральными ведомствами. В ведение ФБР попало все Западное полушарие за исключением зоны Панамского канала, на военно-морское ведомство была возложена ответственность за Тихоокеанский регион, а американское военное ведомство стало отвечать за европейский и африканский регионы и зону Панамского канала. На Гавайских островах право действовать получили все разведывательные органы, поскольку в этом районе особую активность проявляла Япония.

В 39-м году Смолл попал в разведку. Однако работа в Латинской Америке не прошла для молодого специалиста даром. Дело в том, что, помимо обозначенных в директиве Рузвельта ведомств, традиционно разведывательной деятельностью занимался еще и Государственный департамент. Более того, как внешнеполитическое ведомство США он претендовал на ведущую и координирующую роль в сфере внешней разведки. К сентябрю 1939 года противоречия между Госдепартаментом и ФБР достигли своего пика. Перед руководством Штатов встал вопрос о том, кто будет координировать разведывательную и контрразведывательную деятельность. Президент разрешил спор в пользу ФБР.

Так, менее чем через год, Смолл попал в центральный аппарат ФБР как один из ведущих специалистов по агентурной работе. Связи и несколько удачно проведенных операций вынудили руководство перенацелить Смолла на Азию. Тем более что после июльской трагедии 1942 года в Перл-Харборе возможности военной и военно-морской разведок расценивались правительством как недостаточные.

Вскоре в составе незадолго до этих событий учрежденного Комитета начальников штабов было создано новое разведывательное ведомство, получившее название Управление стратегических служб. Через месяц Юджин Смолл стал сотрудником этого ведомства. Вопрос о составе группы специалистов управления, направляемых в Иран накануне визита туда президента, много споров не вызвал. В нее вошел и майор Юджин Смолл.

– Что это, Картрайт? – спросил Смолл своего помощника, кивнув на яму, в которой морпехи уже откидывали брезент, раскрывая содержимое тайника.

– Это снаряды, – пожал плечами помощник. – Насколько я понимаю, от орудий очень большого калибра.

– Именно, – хмыкнул майор. – Здесь, в этой дыре, в ста милях от побережья и ближайшего эсминца. Калибр этих игрушек более двухсот миллиметров, Картрайт. Это морские орудия. Гранаты и пулеметные ленты тут тоже неслучайны. Единственное цивилизованное место, для которого такой склад уместен, – трасса от побережья на север в сторону советской границы.

– Вы думаете, что это склад для подготовки диверсии на трассе ленд-лиза? Кто-то хочет подорвать караван с военными грузами для русских парней?

– Нет, это для того, чтобы рыбу глушить! – недовольно буркнул Смолл. – В одном из несуществующих в этой местности озер глушить несуществующую рыбу. Есть такой способ добычи пропитания, если вы не знали. Вот что: выставьте охрану и прочешите местность вокруг. Если обнаружите какого-нибудь заблудившегося пастуха или крестьянина, который не туда заехал на своей арбе, задержите и доставляйте быстро ко мне на допрос. Я пришлю машину. Погрузку осуществлять очень осторожно и только в ночное время. Здесь все оставить в таком виде, как мы с вами и застали. Устроить засаду. Кто-то же должен явиться за этими игрушками…

– А если нас заметили? Если кто-нибудь за нами наблюдает? Тогда никто, конечно, не придет.

– Умное замечание. И самое умное слово – «если». Никаких «если»! Необходимо отработать все, что успеем. Я подключу агентуру и наведу справки у местных. Они могли видеть чужаков, а тем более – чужаков с вместительным транспортом. Это ниточка, Картрайт, и ее нужно размотать осторожно и быстро. Это наша с вами работа.

Берия открыл дверь и негромко приказал: «Заходите». Группа вошла в ту часть вагона, где располагался кабинет наркома.

Несмотря на то что все окна литерного поезда № 501 были затемнены специальными шторами, Шелестов смог определить, что поезд идет на юг, к Закавказью. Что это могло означать, он не знал. Не хватало информации для того, чтобы сделать хоть какие-то предположения. Впрочем, сейчас все станет ясно.

Группа выстроилась справа от своего командира. Все были в армейской форме, смотрели спокойно, выжидающе. Лаврентий Павлович прошелся по кабинету, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к перестуку вагонных колес, затем остановился и кивнул на ряд стульев у стены.

– Садитесь. Разговор не будет коротким.

Оперативники переглянулись и начали рассаживаться.

Обычно Берия был более многословен, блистал рассудительностью, был склонен к использованию метафор, сравнений, стремился продемонстрировать свою точку зрения и образ мыслей. Но сейчас он замолкал после коротких брошенных фраз, будто погружался в глубокие раздумья и искал слова, чтобы выразиться точнее. Может, он еще не принял окончательного решения? Бывало и такое. Редко, но бывало. И нельзя сказать, что в такие минуты Берия шел на поводу у ситуации. Нет, нарком всегда стремился подмять ситуацию под себя, под свое мышление, перехватить инициативу.

– Вот что, товарищи. – Стекла очков Берии тревожно блеснули в неярком свете бра. – Дело, которое нам с вами предстоит, важное, очень важное. Я бы даже сказал, мы с вами находимся в центре исторического момента. И от нашей работы, от выполнения нами задачи, зависит история. История не только нашей страны, история Европы, но и история всей цивилизации.

Шелестов вдруг с неудовольствием подумал, что Сосновский сейчас удивленно присвистнет. Но оперативники молчали, не понимая, куда клонит нарком. Что за притча?

Берия правильно понял напряженное молчание группы. На миг в его глазах мелькнуло удовлетворение. Он сумел вызвать тревогу, дать почувствовать оперативникам всю сложность и необычайность ситуации.

– Да, я не шучу, – резко бросил Берия и откинулся на спинку своего рабочего кресла. – Момент действительно исторический – и по важности предполагаемых результатов, и по важности последствий, если все сорвется. Скоро в Тегеране состоится встреча глав государств антигитлеровской коалиции. Да, да! В столице Ирана товарищ Сталин проведет встречу с президентом США Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Черчиллем. Важность этих переговоров невозможно переоценить, как невозможно переоценить и горячее желание Гитлера сорвать переговоры и воспользоваться тем, что лидеры стран – его противников окажутся за пределами своих государств, выйдут из-под прикрытия орудий линкоров, авианосцев, армад истребителей и миллионов штыков армии. Попытки покушения неизбежны, надеюсь, вы это прекрасно понимаете.

– Да, мы понимаем это, Лаврентий Павлович, – ответил за всех Шелестов. – Это логично и предсказуемо. Немцы в лепешку расшибутся, чтобы или сорвать переговоры, или физически уничтожить глав государств. Антигитлеровская коалиция сильна, три страны в состоянии поднять и повести на борьбу с нацизмом всю Европу. Сейчас не конец тридцатых и не сорок первый год, когда все было непонятно и когда многие главы государств еще испытывали какие-то иллюзии по поводу нацистской Германии. Видимо, нам придется противостоять германской разведке?

– Да, вы правы, Шелестов, – странно усмехнулся Берия. – Наша задача, задача советской разведки вообще и задача вашей группы в частности, конечно же, сводится к противоборству с германской разведкой. Защита лидеров трех стран от покушения, предотвращение любых попыток нападения или срыва переговоров. Но это узкая задача, товарищ Шелестов.

– Узкая? – опешил Максим Андреевич. – Извините, товарищ нарком, я не совсем понимаю. Куда же шире?

– Шире в том смысле, что противостоять вам придется не только германской разведке, а любой, какая предпримет попытку срыва переговоров или нападения на глав государств-участников и лично товарища Сталина.

– Значит, не все друзья, – в тишине раздался голос Сосновского.

– Там, в Тегеране, во время подготовки конференции и во время ее проведения верить нельзя никому! – отрезал Берия.

– Даже союзникам? – удивился Коган.

– У нас нет союзников в прямом смысле этого слова, – зло бросил нарком. – У нас временные попутчики, которым сейчас удобно стоять на подножке нашего локомотива. И они могут соскочить с нее в любой момент, как только им будет это выгодно. Откройте глаза, вы же не дети, вы советские чекисты! Что за блажь и фантазии! Советский Союз для капиталистов по-прежнему враг, ненавистный враг. Гитлеровская Германия пока для них страшнее, с ней надо покончить, но по пути надо не упустить возможности максимально ослабить СССР, измотать его в этой войне. О том, что будет после войны, речь на Тегеранской конференции и пойдет.

– Но ведь товарищ Сталин осведомлен о тайных помыслах своих «союзников»? – спросил Шелестов. – Он понимает, насколько опасно приезжать туда?

– То, что может сделать товарищ Сталин, никто другой за него не сделает, – покачал головой Берия. – Такова участь главы государства. Свести риск к минимуму – наша задача. Я вам больше скажу – никто из «большой тройки» не испытывает особых иллюзий. Каждая сторона попытается выторговать как можно больше пользы для себя, а «союзникам» оставить поменьше. Не верьте улыбкам лидеров и дипломатов. «Союзники», была бы их воля, вцепились бы нам в глотку в прямом и переносном смысле прямо сейчас. Но им надо нашими руками уничтожить Гитлера, потому что с фашистской Германией, кроме Советского Союза, не справится никто. Любая война – это прежде всего война ресурсов. Неограниченные ресурсы есть только у нас. И нас хотят заставить эти ресурсы потратить на Германию и оставить на послевоенном европейском поле голыми и беззащитными. И навязать нам свою волю, растащить нас на куски, забрать наши ресурсы, на которые Запад давно точит зуб.

– Значит, мы одни в этой борьбе? – покачал головой Коган. – Один на один со всем миром?

– Не одни. Есть еще порядочные и умные люди на белом свете, – криво усмехнулся Берия. – Те, кто находится под пятой жадного капиталистического Запада. Мы знаем, кто хочет протянуть Советскому Союзу руку дружбы. И мы с этими будущими союзниками работаем. А нынешние… Сенатор от партии республиканцев господин Тафт прямо заявил, что победа коммунизма будет более опасна для США, нежели победа нацизма. А представитель демократов Гарри Трумэн высказался публично и без стеснения: «Пусть они убивают друг друга как можно больше». Да и премьеру Великобритании Черчиллю ненавистна сама мысль о возможности существования сильного Советского государства, тем более – социалистического.

– Понятно, – кивнул Шелестов. – Спиной, значит, поворачиваться к ним нельзя. Какова наша задача?

– Вы будете работать так же, как и другие наши группы по противодействию немецкой разведке, заниматься поиском агентуры и диверсантов. Но только вы облечены доверием активно реагировать, если вам попадется информация о враждебных помыслах, намерениях и действиях союзников по коалиции.

– Вы считаете, что возможна открытая вражда? – удивился Буторин.

– Открытая – вряд ли. Но западная политика – это многовековой опыт таскания каштанов из огня чужими руками.

Всю охрану посольства сменили за пятнадцать минут. Дежурившая ночью смена была разведена по отдельным комнатам для опроса. Очередная смена, выставленная на час раньше, проинструктирована самым жестким образом. Начальник охраны посольства США в Тегеране Маркус Такер отличался выдержкой и уравновешенным характером, но сейчас выглядел весьма озабоченным. Приезда президента ожидали буквально со дня на день. Точной даты сотрудникам посольства, а тем более охране никто пока не сообщал. Весь персонал был в эти дни, что называется, на нервах.

А тут еще и несанкционированное проникновение на территорию неустановленного незнакомца.

Небольшая дверь в каменном заборе была открыта. Ею пользовался обслуживающий персонал из местных, которых хорошо знала охрана и на счет которых имела распоряжение. В назначенное время кто-нибудь из охраны подходил к этой двери и впускал или выпускал служащего посольства – разумеется, после личного досмотра.

Сейчас дверь была не заперта. Более того, на рыхлой земле среди аккуратно подстриженного кустарника виднелись следы ног. Над следами склонился заместитель Маркуса – невысокий русоволосый, румянощекий мужчина.

– Что у тебя, Хигс?

Маркус поморщился, увидев, что следы ведут к окнам второго особняка посольства, где располагались хозяйственные и вспомогательные службы.

– Гиве[1], – пожал плечами Хигс. – Это местный. Иранец или человек, который специально надел местную обувь.

– Ты уверен? – Маркус присел рядом.

– Нет, не уверен, шеф. – Хигс покачал головой. – Дорожка следов слишком коротка. Возможно, что это европеец, который долго носил такую обувь и привык к ней. Смотрите, вот здесь и здесь шаг с пятки, как будто человек привык ходить в туфлях на каблуке. В местной обуви так не ходят, в ней сразу плотно ставят ногу на землю. Но до конца точно сказать все же трудно.

– Черт, где садовник? Мустафа!

Маркус поднялся на ноги и стал озираться со злым лицом.

Подбежавший охранник сказал, что Мустафы на территории посольства нет. Он пришел в девять вечера поливать цветники, и ему открыли дверь, как обычно. Но цветы не политы, а Мустафы нигде нет.

Выдержка, которой так славился Такер, улетучилась. Безопасность любого объекта – дело сложное и довольно нервное. Но когда ты отвечаешь за здание, в котором должен остановиться президент твоей страны, невольно занервничаешь. Тем более если в мире идет такая большая и тяжелая война.

Снова и снова сотрудники охраны проверяли все помещения, начиная с гаража, к которому, предположительно, вела цепочка следов. Прошло еще около трех часов поисков, когда к Такеру подошел его заместитель.

– Никого нет, шеф.

– Получается, кто-то проник на территорию посольства и не оставил никаких следов, кроме отпечатков подошв своей обуви на газоне? Дастин, кому и зачем это могло понадобиться? Или его спугнули и он не успел ничего сделать?

– Похоже на то, – ответил Хигс. – Но если его спугнули, должны были остаться следы панического покидания территории. Да и кто-нибудь из охранников должен был его заметить. А если никто не видел человека, тот мог совершить все, ради чего сюда проник.

– Заложить мину, например, – непросто. Она заметна, а времени у незнакомца на сокрытие своих действий не было. Заряд должен быть большим. Если это подготовка покушения на президента, он должен был попасть в кабинет Рузвельта или в спальню. Черт, да хоть в туалет.

– В дом не входили – окна закрыты, двери контролируются, – подтвердил помощник. – Я отправил людей на поиски Мустафы. Дома его нет, соседи ни вчера, ни сегодня его не видели.

– Слишком подозрительно, что пропал садовник. Пусть наши парни разберутся в его связях. Внуки, друзья, булочник, у которого он постоянно покупает хлеб, сапожник, который чинит его обувь… Ты понимаешь меня?

– Да, шеф, я уже распорядился, – кивнул Хигс. – Но мы не уверены, что незнакомца впустил именно садовник.

– Со дня на день прибудет президент, – отрезал Такер. – Мы должны быть уверены во всем. И в том, кто пропустил незнакомца, и в его целях, и в последствиях, и в отсутствии опасности.

– Слушаюсь, шеф, – кивнул помощник. – С вашего позволения, я хотел бы уведомить союзников о происшествии. Мы договаривались об обмене информацией, в том числе и оперативной. Мы должны сообщить об опасности в британское и советское посольства.

– Думаю, руководство уже доложило президенту. Я свяжусь с нашими коллегами. Полагаю, будет даже лучше, если мы поговорим лично, а не по телефону. Верить в этой стране нельзя никому, в том числе и телефонной связи.

Берия не вызвал Шелестова к себе, а велел ему выйти в парк и теперь ждал оперативника на одной из аллей. Максим сразу понял, что произошло нечто значительное и неприятное. Скулы наркома шевелились, а глаза смотрели на мир с недобрым настороженным прищуром. Увидев Шелестова, Берия сделал ему знак подойти. Заложив руки за спину, Лаврентий Павлович неторопливо двинулся по дорожке.

Помолчав с минуту, он наконец заговорил:

– Есть первый и крайне неприятный звоночек для нас всех. В посольстве США сегодня зафиксировали несанкционированное проникновение на территорию.

– Как так? – удивился Шелестов, прекрасно зная, как тщательно и серьезно охраняется территория посольства советского. – Как это могло произойти? Они там спали, что ли?

– Я договорился, что вы приедете и вас посвятят во все подробности произошедшего, – пропустив мимо ушей удивленные замечания, заявил Берия. – Главное, Максим Андреевич, вы должны сделать для себя правильные выводы, почему, каким образом и с какой целью на территорию американского посольства проник незнакомец. Я так понял, что следов его деятельности, подготовки покушения или организации прослушивания они не установили.

– Не успел? – сразу предположил Шелестов.

– Вот это вы и выясните. Будем учиться на чужих ошибках, а не на своих. Начальника охраны зовут Маркус Такер. Ранее он работал в каком-то американском разведывательном ведомстве, но не думаю, что этот человек в прошлом был матерым разведчиком – так, пятое колесо в телеге. По крайней мере, у нас на него серьезного досье нет. Это и хорошо, и плохо. Но за простачка его тоже не держите. Все-таки охранять такой объект дурачка не поставят.

Посольство США располагалось на красивой окраине Тегерана в районе Эндиреаре. Из центра города Шелестов ехал почти полчаса по узким улицам, то сбавляя скорость, то совсем останавливаясь. Жизнь в городе не кипела так, как в европейских или других азиатских столицах. Да и, положа руку на сердце, надо признать, что иранская столица выглядела бедно. Ближе к окраине машин стало заметно меньше, зато появилось много крестьянских повозок и вьючных животных, от ослов до верблюдов. Правил дорожного движения для многих просто не существовало, и Шелестову приходилось пропускать то группу пешеходов, то животных, то повозки. В центре курсировали даже автобусы, но здесь, в этой пыльной зелени окраины, столица выглядела, как обычный азиатский захолустный городок.

Максим посматривал по сторонам. Женщин мало, и те, кого он видел, в большинстве были местными мусульманками, правда, с незакрытым лицом. Мужчины встречались как в национальных рубахах и чалмах, так и одетые в обычные пиджаки, брюки и кепки. Странное, но вполне объяснимое слияние культур и времен.

На его машину посматривали без всякого интереса – здесь привыкли к европейцам и американцам. А вот Шелестова появление еще одной легковой автомашины на улице заинтересовало. Темно-зеленый «Бьюик» вывернул с боковой улицы и двинулся в сторону американского посольства. Шелестов прибавил газу, рассмотрел номер и с удовлетворением констатировал, что это тот самый номер, который ему назвал Берия. Это была машина Маркуса Такера.

Снова какая-то арба с высокими колесами, вихляя расшатанным корпусом, выкатилась на проезжую часть, и Шелестову пришлось остановиться. Он хотел было уже открыть дверь и заорать на иранца, чтобы убирался с дороги, но вовремя передумал. «Зачем? Я в чужой стране со своими особенностями и обычаями. Да и куда мне спешить? Маркус явно едет в посольство – там и поговорим». Арба свернула в переулок, и Максим продолжил путь.

И тут из-за угла, куда свернула машина американца, полыхнуло огнем, и улицу заволокло клубами пыли и сизого дыма. Земля дрогнула под колесами. От неожиданности Шелестов сперва нажал на тормоз, но мысль о том, что это была машина Такера, заставила русского оперативника надавить на педаль акселератора. Черный запыленный «Шевроле Мастер» Шелестова полетел по улице, едва не задевая повозки и столбы и уворачиваясь от шарахающихся в разные стороны пешеходов. Отчаянно давя на клаксон, Шелестов с нетерпением смотрел вправо.

Когда оперативник вылетел на перекресток, он увидел пустынную улицу, лежащий на боку темно-зеленый «Бьюик» и узкую темную дорожку разливающегося бензина, текущую в сторону канавы на краю улицы. Откуда-то выбежали двое полицейских. Рванув ручной тормоз, Шелестов выскочил из машины и бросился к «Бьюику». Такер был внутри. Стекла разбиты, стоял сильный запах бензина. Еще миг, и карбюратор рванет от любой искры. Или, еще того хуже, бензобак.

Почти одновременно Шелестов и двое смуглых иранских полицейских добежали до машины Такера. Вытащить тело можно было только через проем лобового стекла, от которого остались лишь мелкие осколки, торчащие по краям уплотнительной резинки. Не сговариваясь, все трое принялись вытаскивать американца. Такер тихо постанывал, но сейчас некогда было осторожничать. Необходимо было поскорее извлечь его из машины и унести подальше. Нога раненого застряла где-то в районе рычага переключения передач, и Шелестову пришлось самому залезть по пояс в салон. Наконец полицейские, подхватив американца под руки и ноги, потащили его к стене дома напротив. Шелестов побежал следом.

Но тут за его спиной бахнуло так, что он мгновенно оглох с дикой болью в барабанных перепонках. Брусчатка проезжей части вдруг оказалась перед его лицом, и Максим едва успел подставить руки, чтобы не разбить лицо. Жар пронесся такой, что он испугался, что сейчас загорятся его волосы и одежда. Но вскоре этот жар слетел волной, и Шелестов, подхватив упавшую шляпу, бросился к полицейским.

Когда он подбежал к стене дома, один из иранцев поднял голову и сокрушенно покачал головой. Теперь Шелестов и сам увидел, что Такер мертв, – видимо, сильно повредились внутренние органы. Один из полицейских побежал куда-то, второй начал осматривать тело, проверяя карманы. Он вытащил и развернул паспорт погибшего. Последние сомнения отпали, это действительно был Маркус Такер. Шелестов огляделся по сторонам в поисках телефона. В этом районе найти его не так легко, а у иранцев по причине незнания языка не спросишь.

Представители американского посольства приехали быстро и даже на двух машинах. Шелестов сидел на каких-то ящиках. Его слегка подташнивало, голова гудела. Все-таки взрывной волной его долбануло не так уж и слабо.

Один из американцев спросил по-английски:

– Вы свидетель происшествия? Как это произошло?

– Нет, я не свидетель, – ответил Шелестов и встал на ноги. Собрав все свое знание английского языка, он добавил: – Я русский.

– Что? – Американец уставился на Шелестова красными от недосыпания глазами и потер пунцовые щеки. Затем он перешел на ломаный, но вполне понятный русский язык: – А, да, конечно. Меня зовут Дастин Хигс, я сотрудник посольства США в Тегеране.

– Максим Шелестов, – протянул руку оперативник. – Мистер Хигс, мы можем с вами поговорить более обстоятельно и не на улице? Я ехал к вам в посольство, когда все это произошло. У меня была назначена встреча.

– Разумеется, не здесь, – кивнул американец. – Идемте.

В кабинете, отделанном дубовыми панелями, Хигс предложил Шелестову сесть и задернул шторы. От предложенных кофе и виски русский отказался. Хигс потер глаза ладонями, потряс головой и снова поднял глаза на гостя.

– Так что у вас, мистер Шелестов?

– Я должен был встретиться с Маркусом Такером, – пожал Шелестов плечами, – но трагедия помешала. Что это было? Покушение лично на Такера или террористический акт в отношении американского гражданина? Или это связано с несанкционированным проникновением на территорию вашего посольства?

Хигс неохотно кивнул:

– Такер перед отъездом говорил, что приедет русский офицер, чтобы обсудить обстоятельства и совместные действия. Ну что же, я был заместителем Такера – мне теперь и принимать решения. Да, случилось проникновение, и теперь у нас все в панике. И больше всего паники из-за того, что мы не поняли, куда и зачем проник неизвестный. Он не вор, потому что ничего не пропало. И не диверсант – мы не нашли ничего похожего на подслушивающее устройство, бомбу или что-то такое.

– Возможно, этот человек просто ничего не успел сделать, – предположил Шелестов. – Все-таки серьезная охрана, у него, может быть, просто не было шансов.

– Ладно, слушайте, Макс, давайте без церемоний. Проблема у нас общая, и, я думаю, работать надо тоже вместе. Вы ведь потому и приехали, что хотели узнать о происшествии? Тогда я вам скажу вот что: никакого покушения в нашем посольстве не планировалось. Только демонстративное проникновение, и все.

– Вы шутите? – удивился Шелестов. – Какой смысл в такой демонстрации?

– Не знаю, но, видимо, смысл все же есть. Посудите сами, Макс: незнакомец имел возможность несколько часов находиться на территории посольства. Моменты его проникновения и ухода не зафиксированы. Он проделал все тайно. Я передумал много вариантов причин и целей и никак не приду к какому-то определенному выводу. Хорошо, пусть он решил нас напугать, но дальше что?

– Возможно, это для того, чтобы убедить вашего президента не останавливаться в посольстве, убедить, что охрана или периметр ненадежны. Возможно, ваш президент решит остановиться в советском или британском посольстве. Но опять возникает вопрос: зачем злоумышленнику это нужно? Чтобы совершить покушение одновременно на двух лидеров? Но мы об этом узнали и теперь обязательно усилим охрану и меры безопасности.

– Черт побери, Макс, может, вы и правы.

– А может, и не было никакого злоумышленника, – снова заговорил Шелестов. – Вы не рассматривали такого варианта, что диверсантом был садовник?… Куда ездил Такер? В британское посольство? Почему его убили?

– Здесь все непросто. – Хигс поднялся, прошелся по комнате, остановился у окна, чуть отодвинул штору и посмотрел на улицу. – Шеф меня не ставил в известность относительно своих планов, не посвящал меня в свои оперативные разработки. Его агентура была только его личной агентурой. Но я думаю, что сегодня Такер ездил на встречу с кем-то из своих местных агентов. Дело в том, что наш садовник, которого мы тоже подозреваем в совершении этого преступления, исчез.

Шелестов и Хигс вышли во двор к задней стене, где располагалась неприметная дверь, через которую, предположительно, на территорию посольства попал посторонний. Здесь, в парковой зоне, кроны деревьев скрывали часть дорожек – удобное место, чтобы избежать внимания возможного наблюдателя. Следы сохранились плохо, но Хигс показал гипсовый слепок, который американцы сделали вчера.

– Местная обувь? – уточнил Шелестов, разглядывая непривычный рисунок отпечатка подошвы. – Вы в Тегеране, я думаю, не первый день. Что можете сказать по поводу отпечатка? Есть сомнения?

– Да, есть, – кивнул американец. – Обувь местная, думаю, что и изготовлена здесь. В Тегеране много кустарных мастерских. Но вот чья нога оставила след – это для меня вопрос. Люди, привыкшие к такого рода обуви, ставят ногу иначе, нежели европейцы или американцы, привыкшие к обуви с каблуком. Однако у нас нет достаточного количества следов, чтобы сказать наверняка. И этот незнакомец оставил следы по неосторожности, скорее всего, случайно. Но тем не менее подозрения у меня имеются.

– Ваш садовник мог оставить этот след?

– Мустафа? Я его ни разу не видел в национальной одежде и обуви. К нам он приходит в европейской одежде – в обычной брючной паре. И это не потому, что таковы требования посольства. Он всегда так одевается. И ботинки он носит европейские. Кстати, у Мустафы размер ноги заметно меньше, чем у человека, оставившего этот след.

– Слушайте, а насколько вы доверяете садовнику? Мог он впустить врага на территорию? Я имею в виду, заведомого врага, а не просто знакомого, который захотел посмотреть на живых американцев, а потом рассказать об этом детям?

– А кому в этом мире вообще можно доверять на сто процентов? – невесело усмехнулся Хигс.

– Мне можно, – открыто улыбнулся Шелестов. – Так вы ответите на мой вопрос?

– До такой степени, конечно, не доверяем, хотя шеф его проверял и признал благонадежным и непричастным. Присматривали за ним и дальше сада не пускали.

– И, как водится, расслабились и потеряли бдительность?

– Я бы так не сказал, – уклончиво возразил американец. – Скорее, все шло, как по накатанной лыжне. Приходил, работал, никаких подозрений, никаких сомнений. Да, привыкли, но надзор не ослабевал, и доверия больше не становилось. Мустафа, видимо, хорошо запомнил все наши особенности, график смены часовых, маршруты и время патрулирования территории, вот и нашел буквально минутную лазейку в графике, когда эта дверь осталась без надзора.

– Дверь у вас запирается на обычный тяжелый металлический засов, – с иронией вставил Шелестов. – И это накануне прибытия президента.

– Заметили? – снова усмехнулся американец. – Мы собираемся установить замок с внутренней стороны. Мастер должен прийти завтра. Как видите, и тут нас опередили. Кстати, если вы хотели спросить – Мустафа знал о дате установки замка.

– Мустафу вы, значит, не нашли?

– Дважды ездили по адресу, опрашивали соседей, но результата нет.

– Дадите мне его адрес?

– Хорошо, – кивнул Хигс.

Глава 2

Шелестов и Буторин смотрели из окна советского посольства на то, что творилось на улице. А творилось там странное. Иранские рабочие под надзором английских военных выгружали доски и тонкие бревна. Выглядело это как подготовка к строительству крытого перехода из британского посольства в советское. Неужели чопорные британские дипломаты боятся дождя? А как же типичный образ джентльмена, опирающегося на большой сложенный зонт, как на трость?

В комнату вошел Берия. Он внимательно посмотрел на оперативников, потом тоже подошел к окну и выглянул на улицу. На лице наркома появилась язвительная усмешка.

– Хваленый британский лев, – сказал Берия.

– Что происходит, Лаврентий Павлович?

– Отныне все заседания будут проводиться у нас. Решение было принято после того, как президент Рузвельт согласился на приглашение товарища Сталина остановиться в нашем посольстве. Британский премьер согласился, но с одним условием. Вы его как раз и наблюдаете.

– Закрытый переход через улицу из одного здания в другое? – Буторин и Шелестов переглянулись. – Черчилль так боится покушения? Его так напугал факт странного проникновения в американское посольство постороннего человека?

Стекла очков наркома таинственно блеснули.

– Англичане об этом не знают. Американцы не поставили своих союзников в известность об этом происшествии.

– Как так? – удивился Буторин. – Уж, казалось бы, вот кто ближе всех друг другу – и такая скрытность!

– На этом настоял сам Рузвельт. Когда ему доложили о проникновении, он сразу связался с товарищем Сталиным и попросил его о помощи. Особенно он просил сохранить в тайне причину. Рузвельт или не хочет показаться параноиком, или не доверяет союзникам больше, чем нам. Возможно, англичане получили информацию от своего источника в американском посольстве, но я в этом сомневаюсь. Вот Максим Андреевич был там, он знает, что о происшествии в курсе единицы. Когда начальник охраны и его помощник переполошились, они провели обыск территории и здания, как при обычной проверке перед приездом первого лица государства. Настоящую причину знают два или три человека. Тем более что погиб Такер.

– Его помощник Дастин Хигс темнит, утверждает, что не имеет представления, кто мог совершить покушение на его шефа, – добавил Шелестов. – Мне это кажется невероятным.

– Значит, пока будем обходиться той информацией, которую имеем и которой можем доверять, – ответил Берия. – Платов прислал шифровку. Он даст нам своего агента, который говорит по-русски. Через него вы активизируете местную агентуру. Это немного, но эти люди знают страну, обстановку и местное население. Без этого соваться глупо. А еще я вам дам переводчика. Его зовут Юсуф. Максим Андреевич, он в полном вашем распоряжении. Берегите его, другого такого мне вам не найти. По крайней мере, быстро не найти, а времени у нас, как вы понимаете, не то что мало – его нет совсем. Цейтнот у нас с вами. Чем заняты Коган и Сосновский?

– Коган работает на южном направлении в зоне ответственности американцев, – ответил Шелестов. – Там проще всего добыть взрывчатку и оружие. Через порты проще доставить диверсантов и легализоваться. Сосновский работает в журналистской среде, с аккредитованными в стране европейцами. – Шелестов помолчал, потом спросил: – Лаврентий Павлович, вы не рассматриваете варианта, что, когда два лидера собираются в одном посольстве, их становится легче убрать одним ударом?

– Вы полагаете, что немцы искусственно создали такую ситуацию, предполагая подобную реакцию Рузвельта? Смысл? В здании нашего посольства ежедневно будут собираться все три лидера государств антигитлеровской коалиции. Думаете, немцам стоило огород городить, рисковать агентом?

– А если это не немцы? – Шелестов медленно повернулся и показал на улицу, где между зданиями двух посольств рабочие строили крытую галерею.

Шелестов и Буторин вернулись в свою комнату. Открыв дверь, оперативники уставились на незнакомца, который сидел в кресле и читал свежую газету. Казалось бы, ничего необычного нет в том, что человек присел на минутку почитать прессу. Но в кресле сидел молодой человек лет тридцати, одетый в национальную иранскую одежду, которая не менялась в сельских районах и бедных кварталах уже лет двести. Шерстяные, зауженные к щиколоткам штаны, рубаха с широкими рукавами, безрукавка, отороченная по краям цветной материей. Был он смуглым, с обветренным лицом. Шелестов сразу отметил его руки с грязными ногтями, которые не видели ножниц, – видимо, обгрызенными или небрежно обрезанными ножом. А когда молодой человек поднял голову, окинув быстрым умным взглядом оперативников, когда он поднялся и чуть ли не вытянулся по стойке смирно, Шелестов сразу понял, что перед ним не просто мастер маскировки, а талантливый актер, умеющий создавать нужные образы.

– Прошу прощения, – чуть улыбнулся молодой человек. – Я с дороги и не имел возможности почиститься.

По-русски он говорил безупречно. И то, как этот незнакомец изъяснялся, лишний раз подтверждало, что это образованный человек и русский – его родной язык. Шелестов подошел и протянул ему руку.

– Юсуф Сакхатов. Прибыл в ваше распоряжение в качестве переводчика и помощника по вопросам местного населения.

– А вы неплохо маскируетесь, – оценил Буторин, в свою очередь пожимая руку переводчику. – У меня первая мысль была, что вы привезли овощи на кухню и у дверей сейчас стоит ваша раба.

– Стараюсь, – улыбнулся молодой человек. – Это вроде как мой хлеб. Да и добираться мне сюда пришлось районами не очень цивилизованными. Там легче затеряться, если не будешь бросаться в глаза. А в городах иранцы относятся друг к другу внимательнее. Цивилизация их испортила. Зависть, любопытство, желание на ком-нибудь или на чем-нибудь заработать. Это в сельских районах остался дух старой Персии – ты меня не трогаешь, я тебя не трогаю, и мне все равно, кто ты и куда идешь. Все мы под одним небом ходим и одну воду пьем.

– Ну да, – кивнул Шелестов, приглашая гостя присесть. – Аллах един, и все мы поклоняемся ему. Главное, что ты правоверный мусульманин, а до остального никому нет дела.

– Ну, не совсем так, – снова улыбнулся открытой улыбкой Юсуф. – Конечно, большинство иранцев исповедуют ислам, но все же заметна доля приверженцев и других религий. В Иране примерно десять процентов суннитов и лишь около одного процента других религиозных меньшинств: христиан, бахаев, иудеев, зороастрийцев, мандеев, синкхов, индусов…

– Ого, познания! Неплохо для сотрудника НКВД, – похвалил Буторин. – Или вы от армейской разведки?

– Я, собственно, от Московского института востоковедения.

– Студент? – удивленно вскинул брови Шелестов.

– Доцент.

– Ух ты! – рассмеялся Буторин. – Значит, специальной подготовки никакой, оперативного опыта нет. Но нам важнее ваше знание языка, обычаев страны, ее культуры. Как вас сюда доставили? Самолетом?

– Ну нет, – с достоинством отозвался Юсуф. – Я все сам. Перешел границу в районе Горгана, потом добирался на перекладных. В общем-то, нелегально, с поддельными документами. А на территорию посольства меня привезли на заднем сиденье машины, накрыв с головой одеялом, чтобы никто не видел моего лица.

– Шпион! – рассмеялся Буторин.

Шелестов постарался вернуть беседу в деловое русло:

– Ну ладно. Давайте к делу. Вам необходимо сменить гардероб, потому что ближайшие пару дней нам придется много общаться с местными на окраинах Тегерана.

Вечеринка в журналистском клубе была в самом разгаре. Конечно, было не так открыто и шумно, как это могло бы быть в любой европейской стране, но сам факт того, что в мусульманском обществе для европейцев, проживающих и работающих в Иране, разрешили открыть питейные заведения, говорил о многом. Например, о гибкости политики существующего руководства исламского государства и о том, что в стране действительно работает много специалистов из Европы и Америки. А это значит, что экономика, промышленность и деловая сфера страны развиваются, и развиваются успешно.

Сосновский сидел за столом с двумя французскими журналистами и потягивал джин с тоником. Журналисты были молодыми людьми, довольно амбициозными, и имели свободные буржуазные суждения. Михаилу было интересно с ними общаться. Тем более что один приехал с юга Франции, не оккупированного гитлеровцами, а второй – из французской Африки. Высокий красавец Арман Жобен пил мало, но зато больше рассуждал и философствовал.

– Вся история государственности сводится к тем или иным попыткам проверки на прочность определенных формаций. Есть классические государства в стандартной, если хотите, форме и с нормальным, естественным развитием производительных сил. Тогда все идет мирно и спокойно, за исключением каких-то спорных, но закономерных вопросов. Но когда начинаются социально-экономические эксперименты в виде коммунистического государства, тогда ему невольно приходится выдерживать борьбу. Это как мутантам от природы приходится выживать среди обычных животных.

– Интересные у вас аналогии, Арман, – засмеялся Сосновский, который выдавал себя за аргентинского журналиста от свободной прессы. – И ассоциации. Значит, Советский Союз – это какой-то нежизнеспособный мутант? Мутанты всегда нежизнеспособны, но именно он уже два года перемалывает, успешно перемалывает самую современную, опытную и технически оснащенную армию мира и не сдается, не гибнет. Более того, этот мутант вот здесь, в Тегеране, решает судьбу мира с лидерами Великобритании и США. Может, вы где-то напутали в своих умозаключениях?

– Я понимаю ваш сарказм, Мишель, – кивнул журналист. – Франция продержалась против этой армии совсем недолго, но, может, в этом есть мудрость ее политики? Цивилизованной политики! Ведь даже не вся моя страна оккупирована, промышленность работает, рабочие получают зарплату, имеют средства к существованию, работают учебные заведения. В Советском Союзе же все разрушено, все горит и гибнут миллионы. Вы чувствуете разницу?

Сосновский не успел ответить – в разговор вмешался Жак Шарбонно. Журналист был сильно навеселе и заговорил, покачивая головой и ехидно улыбаясь:

– Знаешь, я тоже патриот своей родины, и я тоже ненавижу нацистов. Но твоя философия звучит как-то не очень красиво. Как в пацифистской воскресной школе. Значит, благословим тех, кто сдался и мирно живет под пятой вражеского солдата, а тех, кто сражается и не приемлет власти оккупантов на своей земле, мы будем порицать.

– Ах, я говорю совсем не о том, Жак, – недовольно поморщился француз. – Всегда ты передергиваешь понятия и смысл моих слов.

– Друзья, давайте не будем об этом сегодня! – вмешался Сосновский, делая вид, что его язык немного заплетается от выпитого. – Давайте хоть один вечер проведем в тишине и неге. Слушайте, а здесь есть приличные дамы?

– Вот это тоже к нему, – захохотал Жобен и ткнул пальцем в сторону Шарбонно. – Жак у нас главный специалист в этом деле. Он тоже задается этим вопросом, приезжая на новое место в другой город или страну. И отметьте, господа, всегда чудом остается жив!

Шарбонно ответил смехом и смущенно погладил свежую ссадину на виске. Сосновский сразу ухватился за этот жест. Реакция журналиста была слишком характерна, чтобы опытный разведчик ее не заметил. Особенно в контексте нового поворота беседы. Эти два француза вынуждены дружить, поскольку здесь, в Тегеране, практически нет французов. И что бы там ни говорили политики, французы – еще большие расисты, чем англичане или немецкие нацисты. В их культуре и литературе это просто сквозит. Надо этим воспользоваться.

Бабник Шарбонно все же не любил распространяться о своих победах, а примерный семьянин Жобен порицал наклонности своего приятеля. И когда он поднялся из-за стола, Сосновский тоже встал.

– Слушайте, Арман, нам с вами по пути. Пожалуй, я вас провожу, а то вы что-то неуверенно выглядите. Оставляем вас, Жак, – помахал рукой Сосновский второму французу. – Надеюсь, увидимся завтра возле советского посольства.

– Проваливайте, – махнул рукой журналист. – Завтра там ничего интересного не будет. Надо пользоваться и другими каналами информации. До встречи!

Они шли по улице, и Михаил то и дело поддерживал француза под локоть, когда того шатало в сторону проезжей части. Морщась от обилия алкоголя в организме, Жобен снова принялся философствовать. Его опять понесло рассуждать на тему войны, но Сосновский мягко и ненавязчиво перевел разговор к вопросу взаимоотношений мужчин и женщин. Неизбежно они снова заговорили о Шарбонно. И тут Сосновскому удалось выудить у перебравшего француза тайну ссадины на виске его приятеля.

– Надо же было прийти такому в голову, чтобы здесь, в исламском мире, попытаться познакомиться с женщиной на улице! Тем более имея целью ее соблазнение!

История ссадины на лице Шарбонно в голове Сосновского сразу приобрела конкретные очертания. Но в том виде, в котором она была прокомментирована журналистом, событие действительно выглядело нелепо. Поэтому Михаил решил использовать старый испытанный способ выуживания информации у ничего не подозревающего человека – сарказм и недоверие в чередовании с полным согласием и разделением точки зрения. Такие «психологические качели» часто помогали Сосновскому в работе за границей еще до войны.

– Вы правы, Арман, это просто верх легкомыслия – приставать к местной женщине, мусульманке, на улице. Тут не только по голове получить можно, можно и на кинжал в живот нарваться.

– Была бы мусульманка – я бы его удержал. Да он и сам бы побрезговал. Жак интересуется только смазливыми европейскими женщинами.

– Видимо, только замужними, раз любит получать за это по голове?

Такого рода болтовня длилась минут двадцать, пока они шли до гостиннцы, в которой остановился Жобен. Но за это время француз, не имевший намерений рассказывать «аргентинцу» о приключениях своего приятеля, тем не менее, порицая и сетуя на его наклонности, постепенно выболтал почти все о том, что произошло пару дней назад с его коллегой. Получалось, что Жак увлекся какой-то молодой женщиной, европейкой, которую несколько раз видел на местном рынке. Хотя «несколько раз» вполне могло означать всего два раза. Для пылкой натуры французского журналиста достаточно и этого. И когда он увязался за женщиной с целью завести необременительное знакомство, получил удар по голове и свалился без чувств в каком-то переулке. Кто это сделал и почему, или Шарбонно не понял, или Жобен не смог рассказать, но вариантов было два: либо это была попытка ограбления Жака, либо у женщины был телохранитель.

Собственно, насколько Сосновский понимал ситуацию в иранской столице, здесь грабежи, тем более в центральной части города, не процветали. Скорее всего, никто грабить Шарбонно не собирался. Да и гипотеза о европейке, которая ходит по городу с телохранителем, тоже не выдерживала никакой критики. Ну кто она такая? Царская особа? Можно было бы такое предположить, если бы речь шла о мусульманке, которая ходит по городу с закрытым лицом, – за ней незаметно приглядывает брат или человек, нанятый мужем. Но европейка!.. И тем не менее факт оставался фактом – когда француз догнал женщину и попытался с ней заговорить, ему врезали по голове чем-то тяжелым. И если бы за приятелем не поспешил Жобен, то неизвестно, чем бы все закончилось. Француз бежал шумно и окликал своего приятеля громко, на всю улицу. Мог и вспугнуть убийцу, если убийство планировалось. Но тогда ситуация поворачивалась иной стороной – неприглядной и зловещей. Кто, зачем, почему напал на французского журналиста? В этом случае женщина совсем ни при чем. Кто-то лишь воспользовался тем, что француз ушел с людного места, и его попытались убить.

Если целью было не ограбление, тогда остаются два варианта: либо профессиональная деятельность журналиста, либо его не совсем приличные наклонности, касающиеся женского пола. Он мог что-то узнать, и его решили убрать, а мог переспать с женой человека, который вот так решительно и конкретно мстит за оскорбление. Надо в этом случае разобраться. Черт с ними, с «рогатыми» мужьями – Шарбонно, сам того не подозревая, мог выйти на немецкую разведку. И это означает, что француз по-прежнему в опасности и за ним нужно приглядеть.

Они встретились на темной улице, в том месте, где через арык со сточной водой был перекинут шаткий деревянный мостик. Шелестов стоял в нише каменного дома с заколоченной дверью и похлопывал по руке свернутой газетой. Буторин под навесом закрытого магазина наблюдал за улицей в тридцати метрах от места встречи.

Иранец появился точно в назначенное время. Он быстрым шагом преодолел более-менее освещенный участок улицы и подошел к Шелестову. Одет он был вполне по-европейски, как и многие жители Тегерана, – пиджак, брюки, на голове мягкая шляпа. Край шляпы низко опущен, так что лица не разглядеть.

– Если вы ищете телефонную станцию, то она уже закрыта, – тихо сказал мужчина по-русски с сильный южным акцентом.

– А сколько сейчас времени? – задал условный вопрос пароля Шелестов.

– По местному времени двадцать два часа, а по берлинскому – двадцать один.

– Значит, в Берлине раньше наступит рассвет, – ответил Шелестов и протянул руку. – Здравствуйте, товарищ.

– Здравствуйте. – Мужчина ответил крепким рукопожатием и встал в нишу рядом с Шелестовым, чтобы его не было видно с улицы. Он заговорил с заметным волнением в голосе: – Думал уже, что война закончится, а я так и не понадоблюсь. Однако и эта страна оказалась в центре событий! Называйте меня Казбек. Я слушаю вас.

Буторин хорошо видел в полумраке ночной улицы газету в руке Шелестова. Виктор пришел на место встречи с агентом за час и успел осмотреть окрестности. Как появился Шелестов, Буторин не заметил. Это хорошо, значит, Максим не растерял навыки. Пока все было спокойно, ничто не давало поводов для беспокойства. Обычно, если агент под наблюдением врага, его не просто ведут к месту предполагаемой встречи, но еще и само место плотно прикрывают наблюдателями. Но для этого надо знать конечную точку маршрута подопечного, а она известна не всегда.

Мелькнула голова в шляпе, и снова темная фигура человека слилась со стеной дома. Ни звука, ни шороха. Буторин напрягся, нащупал за ремнем немецкий «вальтер». Вот незнакомец подходит к Шелестову, называет пароль… Они должны были уже закончить обмен приветствиями… Так и есть. Шелестов снова чуть похлопывает по ладони газетой – значит, все в порядке. Значит, пароль верен, и контакт состоялся. Буторин облегченно вздохнул. Трудно работать в чужой стране, не зная языка. Да, их группа, с ее опытом и спецификой проводить такие операции, была нужна здесь. Но язык! Поэтому нужны помощники, агенты со знанием языка, страны, ее обычаев и культуры.

Виктор стоял неподвижно под навесом магазина, полностью скрытый в тени. Он только собрался было осторожно переместить тяжесть тела на другую ногу, как вдруг заметил человека в черной кожаной короткой куртке и кепке. На ногах – сапоги, в которые заправлены военные бриджи. Или обычные узкие брюки, непонятно. И это был не просто прохожий. Пришлось замереть и дышать через раз, наблюдая за незнакомцем. Тот появился справа, оттуда же, откуда пришел агент. Это плохо. Это могло означать слежку. Даже попытку захвата. Нужно действовать мгновенно. Интуиция подсказывала, что это не мнимая, а реальная опасность.

Когда незнакомец в кепке поравнялся с ним, Буторин сделал шаг вперед и… выдал себя. У незнакомца оказались отличный слух и великолепная реакция. Виктор понял, что немного не рассчитал своих действий, а мужчина, едва успев повернуть голову и поняв, что перед ним один противник, тут же сделал почти неуловимый жест рукой, и в темноте тускло блеснуло лезвие ножа.

Несмотря на неожиданность нападения, Буторина больше беспокоила не собственная безопасность и не исход предстоящей схватки, а возможность предупредить Шелестова и защитить его и агента. Церемониться он не стал. Скорее всего, противник не один, и, скорее всего, сейчас начнется стрельба. Виктор поймал противника за кисть во время удара ножом снизу и тут же вывернул его вооруженную руку, заламывая ее за спину с таким ожесточением, что послышался хруст. Незнакомец вскрикнул, но Буторин уже выхватил нож из его пальцев.

Все-таки профессиональный опыт подсказывал, что этого человека надо брать живым, но рефлексы выживания в бою оказались сильнее. Когда Буторин боковым зрением заметил движение справа от себя, он, не мешкая, всадил лезвие ножа противнику под левую лопатку и развернул смертельно раненного человека в сторону новой опасности. Тут же темноту прорезали два пистолетных выстрела. Тело первого противника дважды дернулось от попадания пуль. Буторин выхватил свой пистолет и выстрелил в темноту. Второй противник упал, а Виктор прижался спиной к стене и быстро окинул улицу взглядом. Шелестова и агента в нише не было. Шума с той стороны тоже не было. Значит, командир не пострадал.

Справа мелькнул луч света автомобильной фары. Где-то рядом послышались гортанные крики. Встреча с новыми противниками в ночном городе Буторина совсем не устраивала. Как и знакомство с местной полицией. Убедившись, что Шелестов скрылся, он добежал до каменного забора и, оттолкнувшись ногами, подбросил свое тело вверх. Еще один взгляд вдоль улицы – и Буторин спрыгнул вниз с другой стороны. Он хорошо изучил эту часть города и в кромешной темноте легко нашел проход на соседнюю улицу.

Через полчаса, обследовав гостиничный номер и убедившись, что посторонние в его отсутствие не появлялись, Виктор залез в ванну и закрыл глаза. Ему было о чем подумать.

Работа в порту кипела, краны снимали груз с прибывших кораблей и размещали их на разгрузочных площадках. Подходили грузовики, работали иранские портовые грузчики. Резкие предупреждающие звонки кранов, сигналы автомобилей, разноязыкая речь. Обычный день в грузовом порту.

Коган шел вдоль причалов и смотрел на советских водителей. Всего-то несколько дней в чужой стране, а уже смотришь на соотечественников с особым чувством. Да, трудно понять, представить себя в шкуре разведчика за рубежом, который лиц соотечественников не видит годами.

Коган всматривался в лица шоферов. Простые, утомленные, обожженные южным солнцем, обветренные пыльными иранскими ветрами лица. Обычные русские мужики, по большей части деревенские. Это видно по рукам, по суставам пальцев, по ладоням, по въевшейся в кожу земле, маслам. Натруженные руки русского мужика, который снова тянет на себе непосильный груз войны. Кто сказал, что на передовой тяжелее? Вы попробуйте, как вот эти, поработать в страшную, адскую жару, глотая пыль, когда во время движения толком ни поесть, ни попить. Когда каждую поломку надо устранять быстро, сбивая пальцы и надрывая живот. Когда люди падают в обморок, а потом встают и снова садятся за баранку. Потом короткий отдых, и снова в путь, снова по кругу.

Такие вот простые шоферы и везут на себе войну. Везут снаряжение, боеприпасы, топливо. Под бомбежками, взрываясь вместе со своими машинами, в лютую стужу, когда в кабине так же холодно, как и в степи, а тебе приходится еще и поднимать лобовое стекло машины, потому что через залепленное снегом замороженное стекло ни черта не видать. И так на всех фронтах. И здесь, и в Ленинграде на Дороге жизни. Сколько их, ушедших на дно Ладожского озера вместе со своими машинами, грузом… ленинградскими детьми…

Сдвинув на затылок шляпу, Коган деловитым шагом обходил загруженные, готовые к рейсу машины. Спрашивал у шоферов приветливо, как дела, как настроение. Многие отвечали охотно. Когана здесь видели часто, в том числе и в сопровождении ответственных работников, «приемщиков» с советской стороны. Шоферы невольно воспринимали его как своего. Да и на папиросы Коган никогда не скупился.

В западной части порта располагался отстойник, откуда подавались на погрузку машины и где формировался очередной конвой. Здесь, на краю порта, было меньше производственного шума, здесь пахло морем, а не стройматериалами, слышны были шум волн и крики чаек. Коган и сюда заглядывал, чтобы после шума и гомона посмотреть на море, на горы и на чаек. Ну и с земляками перекинуться парой слов, узнать, как дела на родине.

На самом деле Борис изучал в том числе и шоферский состав конвоя. Это очень важно. Важны не только погрузка, маскировка и охрана груза. Не только исправность машин, которые, кстати, здесь и осматривают, и ремонтируют, если находят проблемы. Важно понять, как вообще сложилась система подготовки и реализации конвоя. Где слабые места, где возможны сбои и воздействие диверсантов. Где, в какой момент возможно подложить взрывчатку, взорвать машину или несколько машин, совершить нападение в пути. Вражеская разведка умеет делать всякое, в том числе находить слабых людей и делать их предателями. Нечему тут удивляться, это надо учитывать.

Этого быстроглазого молодого водителя, Матвея Горохова, Коган приметил давно. Было что-то в парне неприятное, крысиное. И дело не только во внешности. Борис, еще работая следователем особого отдела НКВД, давно обратил внимание, что черты характера и наклонности оставляют след на внешности человека, на выражении его лица и мимике. Очень часто ему удавалось составить представление о человеке в первые же минуты общения с ним, просто разглядывая его лицо, манеру говорить, его взгляд, выражение глаз, жестикуляцию.

Коган был уверен, что этот парень имел судимость и на зоне ходил у местных авторитетов в шестерках. Только вот не брали сюда судимых, это было точно.

Подойдя к группе шоферов, Коган заговорил с ними о последней поездке, о родине, о дороге. Мужики с удовольствием угостились из портсигара Бориса папиросами и стали расходиться по машинам. Пошел к своему «стударю» и Матвей Горохов. Убедившись, что на него никто не смотрит, Коган не спеша двинулся за Гороховым. И когда тот, открыв дверь, поднял сиденье и стал перебирать инструмент, Коган спросил:

– Слушай, Матюха, я смотрю, тебя начальство не жалует, да и ребята сторонятся. Не сдружился ты с коллективом?

– А что они мне, – угрюмо ответил парень. – Я сам по себе, они сами по себе. Я детдомовский, я привычный.

– Тебе нужен старший товарищ, Матюха, который защитит и в трудную минуту поможет советом или еще чем. Я же знаю, вам тяжело в дороге, а частенько и местные к вам подходят. Мало ли что им нужно от водителя, который возит ценный груз.

Глаза Горохова суетливо забегали. Сразу стало понятно, что парень все понял, но никак не может решиться. Трусоват по натуре, да еще и подленький. «Ох, били его в детдоме, ох, били», – подумал Борис, доставая из кармана две пачки хорошей очищенной махорки фабричного производства. Он положил их на сиденье рядом с шофером и заговорил тише:

– Как тут у вас с местным населением? Контачите?… Мне можно рассказать, я тебя всегда прикрою и спасу – хоть от начальства, хоть от шоферов. Да и не узнает никто. Не в моих это интересах.

– Запрещено это, – таким же заговорщическим тоном стал отвечать Горохов. – Нельзя нам. Следят. Строго следят.

«Купился, – с удовлетворением подумал Коган. – А глаз у меня точен, ничего не скажешь. С третьего раза попал в нужного человека». И он сразу сменил тон на строгий, чтобы в нем чувствовалась не только забота, но еще и угроза. Нельзя в такой ситуации и в таком разговоре убеждать и просить. Только требовать и приказывать.

– Ты мне это брось! – хмуро и строго отозвался Коган. – Я лучше твоего знаю, кому и что здесь положено. Ты, если хочешь сладко жрать и тепло спать, если хочешь, чтобы начальство по головке гладило и по мелочам тебя не трогало, дружи со мной. Дай время, я тебя и в столицу заберу, если ты, конечно, пригодишься мне. Ну, кто тут у вас с местными заигрывает, продукты меняет, другим способом якшается?

– Есть, есть такие, – медленно заговорил шофер, бледнея на глазах. – Только я сам. Если что про них всплывет, так они и меня потащат за собой. Как быть-то?

– Ты раньше времени не мельтеши! Если что будет, так я любому следователю или оперу замолвлю про тебя словечко. Мол, оперативная необходимость была, в доверие втерся по моему личному приказу. Никто не тронет! Ты, главное, со мной дружи, тогда не тронут. Ну, давай, колись, друг ситный! Про кого хотел рассказать?

И Горохов начал рассказывать, как еще весной, когда они получали и перегоняли в порту военные машины, шоферы продавали инструмент и топливо. Иногда даже паек и шоколад, который часто клали союзники в медицинские аптечки. Фактов было мало, да и говорил Горохов только о тех шоферах, которые на линии уже не ездили. Хитер парень. И выслужиться хочет, и не подставиться пытается. Но все же Когану удалось выудить у Матвея одно имя и один важный факт. Сам Горохов не придавал этому большого значения, вроде как пару раз был свидетелем и больше ничего не знал. Вот и решил Когану сдать информацию – так сказать, в довесок.

– Есть у нас тут среди перегонщиков один – Погорелов. Никифором его зовут. Так вот, в прошлый и в позапрошлый разы мы, когда шли здешними землями, останавливались в одном и том же месте. Там еще источник и вода чистая, в радиатор ее заливать милое дело. Ну и местные там тоже по воду ходят. Короче, бабенка там у него. Не то чтобы постоянная, но оба раза он к ней ночью бегал. И вещмешочек у него пузатый был с собой, а назад пустой приходил. Тешится он с ней, как женка она у него тут или полюбовница.

Коган несколько минут бился, пытаясь выяснить, что Матвей точно знает об этой женщине и ее отношениях с шофером Погореловым, а что и, самое главное, почему он сам себе надумал, нафантазировал. Ответ на последний вопрос нашелся быстрее всего. Погорелов въехал Горохову по морде месяц назад за высказывания в адрес женщины-военврача и начальника автоколонны. Обоих шоферы любили, оба работали здесь, не щадя себя, как говорится, на износ. Наверное, и правда между ними были какие-то отношения, но это их личное дело, и лезть туда грязными ногами Матвею не позволили. «Значит, месть», – понял Коган. Но все равно утверждения Горохова были весьма серьезны.

Расспрашивать других шоферов о похождениях Погорелова было опасно. Будь это обыкновенное режимное мероприятие, все было бы просто. Опросили бы три десятка человек, нажали бы на них. Допросили бы и самого нарушителя режима, приперев его к стенке показаниями. Сделали бы ему серьезное внушение о недопустимости и отправили бы, например, на фронт, на передовую. Но сейчас у Когана просто не было времени на такие долгие мероприятия. Вот уже месяц Погорелов общается с кем-то на трассе, причем общается тайно, а конференция глав государств антигитлеровской коалиции уже идет. И любой день промедления может обернуться уже хорошо подготовленным покушением.

Дождавшись вечера, Коган отправился к общежитию шоферов. Нужно поговорить с начальником автоколонны, вызвать Погорелова и основательно его допросить, даже если на это уйдет вся ночь. Борис был опытным следователем и надеялся, что сломать простого шофера ему удастся быстро. Ведь на допросах в свое время ему приходилось работать и не с такими арестантами. Он допрашивал генералов, матерых шпионов, затаившуюся злобную контру из белогвардейского подполья. И это зачастую были убежденные, закоренелые антисоветчики.

С сожалением посмотрев на свои пыльные ботинки в свете освещенной витрины закрывшегося магазина, Коган двинулся в сторону порта. Опрятный по натуре человек, он очень раздражался, что не было возможности погладить брюки и рубашку. Да что уж погладить – просто сменить. Но хотя бы бриться он старался каждый день. «Так недолго и опуститься», – понимал Коган. Одернув пиджак, поправив жилетку и кобуру под мышкой, он зашагал в сторону окраины, где располагалась советская автоколонна.

Пистолетный выстрел хлестнул в темноте, как кнутом. Коротая вспышка – и тут же послышался крик. То ли от боли, то ли от отчаяния. Еще два выстрела, и уже несколько голосов стали кричать в темноте. Загорелся прожектор на «вышке», где-то заработал автомобильный мотор. Громко разлетелось вдребезги стекло.

Коган сунул руку под пиджак и вытащил пистолет. Шум нарастал. Несколько пистолетных выстрелов подтвердили, что кто-то убегал, а кто-то догонял убегавшего. Самое главное – не попасть в темноте под чужие выстрелы.

Коган прижался спиной к кирпичной стене и отвел «собачку» курка. Сейчас в свете прожектора он хорошо видел часть улицы. Тем более что по ней уже метались лучи света от автомобильных фар. «Если перебежать через улицу и встать вон за теми ящиками у магазина, то беглец окажется прямо возле меня, и я его возьму», – решил Борис и собрался было броситься вперед.

В этот момент вдруг показался человек в короткой куртке. Он метнулся сначала в одну сторону, потому в другую. Кажется, несколько пуль, пущенных его преследователями, пролетели мимо, и незнакомец снова бросился бежать вдоль стены. Коган поднял руку и прицелился, старясь попасть беглецу в ноги.

Сомнений в том, что это враг, не было – слишком много сил и средств охраны порта было задействовано для преследования. Но Коган не успел спустить курок – навстречу незнакомцу выскочили два американских солдата с автоматами. Беглец резко отпрянул к стене, выстрелил и, похоже, ранил одного из американцев. Второй разрядил в незнакомца полную обойму и, когда тот повалился на землю, вытащил из кобуры пистолет и осторожными шагами стал приближаться к телу. Коган выругался и, сплюнув, сунул пистолет обратно в кобуру.

На улицу вылетели два «Виллиса» с вооруженными людьми. Двое в военной форме и двое в гражданской одежде соскочили с подножек машин и окружили тело беглеца. Борис постоял немного, оценивая ситуацию, а потом пошел по улице, обходя ящики, чтобы американцы его увидели. Ничего удивительного, если они в неостывшем пылу погони начнут палить. Но это будет неприятно.

Когда он появился в двух десятках шагов от американцев, двое в военной форме резко обернулись и вскинули оружие. Коган с готовностью развел и чуть приподнял руки, показывая, что он безоружен. Его напряженно ждали.

Только когда Борис подошел совсем близко, его узнал Юджин Смолл.

– Это ты, Борис? – хмуро произнес по-русски американский разведчик. – Какого черта ты разгуливаешь по ночам в тех районах, где стреляют?

– Какого черта, Юджин, вы поднимаете стрельбу там, где я гуляю по ночам? – парировал Коган.

Американец усмехнулся и поднялся с колен. Он кивнул на тело, и его помощник с готовностью осветил убитого фонариком. Один из «Виллисов» подогнали поближе, и тот осветил фарами место происшествия. Коган разглядел человека в короткой куртке. Когда американцы в штатском перевернули труп на спину и принялись осматривать карманы, за пазухой у убитого показался какой-то сверток из оберточной бумаги, перевязанный бечевкой.

– Что ты знаешь об этом, Борис? – спросил Смолл.

– Думаю, что знаю меньше тебя, – покачал Коган головой. – Я шел в порт к автоколонне по своим делам и услышал стрельбу. А кто этот человек и почему вы затеяли с ним перестрелку? И, самое главное, зачем вы его застрелили? Так вы не получите ответов на ваши вопросы.

Смолл хмуро посмотрел на одного из военных, тот опустил голову и шумно вздохнул. Кажется, это был тот, второй, который выпустил в беглеца автоматную очередь. Его раненного в руку напарника уже перевязывали во второй машине.

Юджин Смолл прекрасно знал, кто такой Борис Коган. Они не раз обсуждали свои дела, связанные с поиском и противодействием немецкой разведке. Никто из них особого приказа по поводу контактов друг с другом от начальства не получал, была лишь общая установка в интересах дела поддерживать оперативные контакты с разведкой союзников. Обмен стратегической информацией и общие планы обсуждались, конечно же, в более высоких кабинетах и людьми в более солидных погонах.

– Этого человека засекла охрана порта, – стал рассказывать американец. – Он пытался перебраться за ограждение, когда его окликнули. Его хотели задержать, но он начал отстреливаться. Остальное ты видел, я думаю.

– А это что у него? – показал Коган рукой на сверток.

Один из американцев положил сверток на землю, прощупал его пальцами, потом вытащил из кармана нож и разрезал бечевку. Когда бумага была со всеми предосторожностями развернута, все присутствующие увидели небольшие толстые штыри с короткими хвостиками и моток толстого шнура с характерным запахом битума. Это были детонаторы и бикфордов шнур.

– Где конкретно его заметили? – спросил Коган, осматривая огнепроводный шнур явно фабричного, а не кустарного производства.

– Неподалеку от ваших машин. Там, где находится бензохранилище.

– Да-а, – покачал Коган головой. – Шуму и света было бы много. Вы специально там держите побольше охраны?

– Ценность материалов и техники всюду велика. По этому принципу мы охрану не строим. Просто появились подозрения, что кто-то уже несколько раз прощупывал подходы к бензохранилищу. Глупо, что нам не удалось взять исполнителя живым. Оборвалась ниточка.

– Ладно, Юджин, у меня дела в порту, а утром нам с тобой будет о чем поговорить.

– Хорошо, Борис, приходи, – кивнул американец.

Глава 3

Шелестов – строгий, подтянутый, в форменной шинели с погонами подполковника – протянул полицейским свой посольский пропуск, и те вытянулись, отдавая русскому честь. Буторин и Юсуф, в опрятных костюмах и шляпах, как многие горожане и европейцы в Тегеране, стояли рядом и рассматривали два тела, лежащие у стены напротив навеса продуктового магазина.

– Что здесь произошло? – спросил Шелестов, пряча в карман пропуск. – Насколько это опасно для сотрудников советского посольства и советских граждан?

Юсуф начал переводить вопросы, а Буторин рассматривал тела. Они лежали так же, как и несколько часов назад, когда он убил этих двоих. Он хорошо помнил все, хотя было темно. Как они с Шелестовым и рассчитывали, иранская полиция не бросилась ночью осматривать улицы, где слышалась стрельба. О происшествии сообщил кто-то из местных, и наряд полиции прибыл на место, лишь когда окончательно рассвело и когда на улицах появились люди.

Пока полиция через переводчика общалась с Шелестовым, Буторин обошел место происшествия. Конечно, иранцы смотрели на это с неудовольствием, но не возражали. Виктор секунду за секундой воспроизводил в памяти вчерашнюю ночную схватку. Самое главное – понять, тела это тех людей, кто напал на него, или нет. И он снова вспоминал, даже не столько головой, сколько телом и ощущениями, как в живот ему полетел нож, как он перехватил его и вывернул руку. Потом вон оттуда второй дважды выстрелил. Стрелял на уровне груди. Так и есть, у первого – два пулевых отверстия на груди. А потом Буторин сам выстрелил, отпустив убитого. И он примерно вот так и упал у его ног. Второй тоже рухнул на спину, когда он всадил ему две пули. И рука правая с пистолетом на отлете. И пистолет на месте, примерно там, где он вывалился у него из руки.

«А ведь второй не иранец», – неожиданно пришла мысль в голову Буторину. Он присел на корточки и посмотрел в лицо убитому. Нет, не иранец. И не туркмен. Скорее, это араб. Или, может быть, пуштун.

Теперь надо осмотреть дорожку следов. Вот отсюда они появились. Но в городе – это вам не в лесу, какие тут могут быть следы? Если бы он порвал пиджак о железку на стене или испачкал ботинок в креозоте, тогда бы еще можно было говорить о чем-то реальном. А так… одни предположения. Даже неясно, они приехали на машине или пришли пешком. И, самое главное, за кем они следили? За агентом или за Шелестовым?

Наконец объяснения с полицией закончились, и русские получили заверения и гарантии, что никакие бандиты им не угрожают, что это единичный случай и полиция в корне пресечет подобное в дальнейшем.

Шелестов и Юсуф подошли к Буторину.

– Ну, что скажешь? – спросил Максим у переводчика.

– Да вроде говорили откровенно, – признался Юсуф. – Не думаю, что им есть что скрывать. Наверняка просто ночью стараются не выезжать на всякую стрельбу. Ну и к советским они относятся с большим опасением, нежели к преступникам. Нашего недовольства боятся больше. И недовольства своего начальства по этому поводу. Я пару раз, когда вопросы ваши переводил, ввернул ссылку на мнение их руководства – так один аж поперхнулся!

– Ясно. – Шелестов, не поворачивая головы, чтобы иранцы не поняли, о чем идет разговор, спросил Буторина: – А ты, Виктор, что видел?

– Думаю, это те, с кем я столкнулся ночью. Вроде бы тела не трогал никто, как упали, так и лежат. Больше здесь ничего не выудишь, ответов на вопросы здесь нам не найти. Второй явно не иранец, но нам это пока ничего не дает. Самый главный вопрос – за кем они шли, на кого охотились? На тебя или на Казбека? Хотели убить или только наблюдали? На меня напали, потому что я оказался не вовремя рядом как ненужный свидетель, или они поняли, что я ваш? Короче, вопросов много, а ответов – ноль с копейками.

– Навыки?

– Навыки есть. Не сказал бы, что эти двое – профессиональные диверсанты, но они и не уличная шушера, с пистолетом и ножичком обращаться умеют. Да и реакция хорошая. Манера нанесения удара… поставленный удар, в общем.

– Может, и уличная шушера, как вы выразились, – неожиданно вставил Юсуф. – Выживает на улице кто? Те, кому дано овладеть приемами боя. Кому не дано, умирают первыми. Королями на улице остаются самые умелые и талантливые.

– Есть в этом резон, – согласился Буторин. – Но одеты они не как шушера. Хотя все зависит от ситуации. В любом случае надо будет попытаться получить в полиции данные на этих людей. Надеюсь, у них получится установить их личности.

– Если не смогут установить, это тоже будет ответ на наши вопросы, – усмехнулся Шелестов. – Ладно, этим я займусь сам…

Садовник жил один, на окраине в старом доме. В его деле не было указано никаких родственников. Это был двухэтажный дом, наполовину деревянный, наполовину каменный. Узкий переулок отделял его от другого дома, точно такого же ветхого и серого.

Сейчас было пусто, жильцы ушли или на работу, или на рынок. Буторин и Юсуф, одетые неприметно, в шерстяные полупальто и рабочие брюки, потолкались, посидели на лавке под деревом, потом обошли двор. Пасмурная погода только добавляла унылости городскому пейзажу.

Переводчик кивнул и вошел в дом. Деревянные ступени вели на второй этаж и были до ужаса скрипучими. Но подниматься оперативникам не было необходимости – две комнаты Мустафы располагались на первом этаже. Юсуф постоял возле двери, прислушиваясь, потом вопросительно посмотрел на Буторина. Тот с самым решительным видом кивнул. Переводчик надавил на дверь, и та со скрипом стала открываться внутрь. Юсуф замер, но в доме не послышалось ни звука. Тогда он мягко распахнул дверь и вошел. Буторин, держа пистолет наготове, шмыгнул следом и прикрыл дверь за собой.

Комната выглядела в высшей степени скромно. Деревянный старый шкаф без дверок у входа, истертый до дыр коврик у порога. Направо – вход во вторую комнату без двери. Во второй комнате, кроме большого старого ковра на полу и какой-то странной широкой лежанки у стены, заваленной самым разным тряпьем, ничего не было. Окно было заклеено газетой, а на подоконнике стояло множество банок, тарелок и всякой мелочи. Эта комната служила кухней, столовой, а еще, наверное, и санузлом. По крайней мере, канализацией здесь пахло основательно, хотя из сантехники имелась только железная раковина. Из других даров цивилизации – лишь электрическая плитка и турка для приготовления кофе. Также было много немытой посуды и самого разного тряпья. Невозможно было даже предположить, к чему относилась та или иная ткань, висевшая, скажем, на веревке у окна или на спинке стула. Это могла быть часть одежды, постельная принадлежность или, собственно, кухонная тряпка.

– М-да, – тихо произнес Юсуф. – Большие оригиналы ребята из американского посольства. Поприличнее человека не могли найти для работы в своем саду.

– Практичные люди, – пожал плечами Буторин. – Возможно, он очень хороший, знающий садовник, а плату попросил маленькую. Судя по его жилью, очень маленькую. Но только если это действительно его жилье, а не видимость для тех, кто придет проверять. Для нас с тобой, например.

– Вы его уже подозреваете? – не поворачиваясь, спросил Юсуф, обходя комнату и рассматривая вещи и шкафчики.

– Исхожу из имеющихся данных. Он подозреваемый номер один по всем статьям и логическим выкладкам.

– Здесь никого не было примерно с неделю. – Юсуф провел пальцами по деревянной полке, на которой стояли баночки со специями, и показал пыльные пальцы. – Хотя вполне возможно, что так здесь было всегда.

– Так, давай работать. Некогда нам прохлаждаться. Обыскиваем все быстро и без лишнего шума.

Они не знали, что искать. Да и трудно было сформулировать даже для себя, что такого могло бы находиться в жилище садовника американского посольства, если он действительно подкуплен или просто поддерживает связь с немецкой разведкой. Надеяться можно было только на удачу, интуицию и на то, что под руку попадется какая-нибудь косвенная улика, подсказка, намек.

Через два часа Буторин велел заканчивать обыск.

– Все, Юсуф, шабаш. Бесполезно все. Мы с тобой даже не можем сказать, бывал он тут или нет. Может, этот адрес он специально назвал в посольстве. У нас есть еще один шанс. Пошли, за стеной в старом парке нас будет ждать человек.

Они вышли по одному, незаметно, и исчезли в путанице узких переулков. В этой части города днем было малолюдно. Проедет арба, запряженная ослом, женщина пробежит к двери дома, крестьянин пронесет мешок на плечах. Может быть, редкая запыленная легковая машина проедет по узкой улице, едва не касаясь крыльями стен домов.

Через двадцать минут Буторин и Юсуф снова встретились под раскидистой старой акацией, где бежала в арыке вода и где, кроме камней и ящериц, вообще ничего не было.

Буторин пришел на место первым, вытер лоб и уселся на камни, пытаясь не выпускать из поля зрения как можно больше окружающего пространства. Что бы ни рассказывал Шелестов про безопасность, мирный нрав иранцев, лояльность правительства и разгромленную за эти два года немецкую агентуру в стране, верилось в безмятежность окружающего мира с трудом. Особенно после недавней ночи, когда Буторину пришлось отбиваться от двоих неизвестных во время встречи Шелестова с агентом. Личности убитых установить не удалось, понять, кого они выслеживали, тоже. И, между прочим, с этим же агентом сейчас и предстояла встреча. И хотя он был на связи с Платовым, чувства безопасности этот факт не прибавлял.

Юсуф появился на дороге, старательно изображая идущего издалека, уставшего человека. Правдоподобно, но молод он для странника, еле волочащего ноги. Надо ему другой образ придумать. Хромого, например. На Востоке всегда к калекам относились заботливо и внимательно. Хотя вот именно внимания и не хотелось бы.

Буторин отвлекся на Юсуфа всего на несколько секунд и тут же увидел Казбека. Откуда он появился, оперативник даже не понял. Только что его не было, и вот он уже справа, идет среди камней. А ведь там и спрятаться негде.

– Ну ты молодец, Казбек! – рассмеялся Виктор и протянул агенту руку. – Ты как тень после полудня.

– Иначе нельзя, – спокойно ответил мужчина, пожал руку Юсуфу и уселся на камень. – Спокойно здесь. Никого нет. Можно говорить.

– Хорошо. – Буторин распустил узел галстука и начал: – Как мы и думали, у полиции ничего не получилось. Они не смогли установить, кто эти люди, которые тогда напали на меня ночью. Так что ты осторожнее теперь, Казбек. Они могли и за тобой идти, следить за тобой. А это значит, что кто-то тебя подозревает в связи с русскими.

Казбек медленно покачал головой:

– Нет, я говорил уже Максиму – меня здесь никто не знает, меня не успели бы начать подозревать. Искали Максима и тебя. Вы вышли из посольства, вас заметили и пошли за вами. Ночью потеряли или просто очень осторожно шли, чтобы вы не заметили. Это люди не здешние, они здесь недавно, как и вы. И они не с добром приехали.

– Ну, это понятно, что не с добром, – усмехнулся Буторин и потер ушибленное во время той схватки ребро.

Он смотрел на помощника. Странный все-таки человек этот Казбек. Да и не имя это – так, псевдоним для общения. Лет ему непонятно сколько. Может, двадцать пять, а может, и пятьдесят пять. Худощавый, жилистый, лицо обветренное, но без морщин. Морщинки появляются вокруг рта и глаз, когда он щурится на солнце или разговаривает. Тогда и становится понятно, что он уже немолод. В среде разведчиков расспрашивать коллег не принято. В рекомендации Платова значилось, что этот человек надежен, предан, хорошо знает страну, умеет добывать сведения и имеет хорошие связи. Все. В какой области эти хорошие связи, каким способом он умеет добывать сведения – все это осталось, как говорится, за скобками, и знать это необязательно. Лишняя информация.

– Что-нибудь про садовника можешь сказать?

– Да. Мустафа жил один. Мало с кем общался. Его считают странным и нелюдимым. За два дня до происшествия в американском посольстве к Мустафе приходил какой-то человек, которого все считают его родственником. Но никто не говорил почему. Просто так решили, что он родственник. Толком в лицо его никто не видел, но люди считают, что он не иранец. Возможно, араб.

– У иранца родственник араб, – хмыкнул Юсуф. – Забавно.

– Он может быть родственником жены, дядей, двоюродным братом, – спокойно пояснил Казбек. – Это еще не все. С того времени Мустафа дома не появлялся. Его больше не видели.

– Сбежал? – сразу насторожился Юсуф. – Ну, теперь его уже не догнать, никакие кордоны на дорогах и на вокзалах его не задержат.

– Что-то я очень сомневаюсь, что садовник сбежал, – задумчиво проговорил Буторин. – Никакого покушения, даже признаков его подготовки на территории американского посольства не найдено. Факт проникновения постороннего неприятен, но это еще не преступление. Ситуация вполне может быть расценена как халатность. В чем винить садовника? В том, что он впустил кого-то? Родственника, друга, племянника, чтобы тот посмотрел, как живет цивилизованная Америка? Чего бежать? Уволят его, вот и вся беда. А вот если действительно охрана усмотрела признаки подготовки покушения на президента страны, тогда роль садовника очень и очень важна. Прятать его, эвакуировать куда-то в глубь страны – зачем немцам такая канитель? А?

– Я согласен с вами, – поддержал Виктора Казбек. – Я даже думаю, что они не особенно и скрывались. Мустафа ведь живет недалеко отсюда, в этой стороне города?

Втроем они обошли довольно большую площадь, особенно уделяя внимание зарослям кустарника, ямам, канавам и пересохшим старым арыкам. Тело нашел Юсуф, уловивший трупный запах. Когда Буторин увидел, как переводчик стоит на камнях и машет одной рукой, зажимая второй нос, он подошел и поморщился. Тело было не очень старательно завалено ветками наломанного здесь же кустарника. Судя по запаху, труп лежал уже трое суток.

Когда спустя час приехали сотрудники охраны американского посольства и Шелестов, Казбек был уже далеко. Американцы начали фотографировать тело и процесс его извлечения из канавы. Буторин тем временем тихонько пересказал Максиму все, что им удалось узнать, в том числе и сведения, полученные от Казбека. Шелестов молча слушал, покусывая губу. Труп – это лишь одна сторона медали, лишь маленький ответ или подсказка. Настоящие ответы по-прежнему скрыты в тумане.

– Если они не очень уж стремились спрятать тело, то какого хрена его не убили дома? – проворчал Буторин.

– Значит, им надо было выиграть время. Надо было, чтобы мы потянули другую ниточку, а не эту. Что толку, если бы американцы в первый же день приехали к Мустафе домой и обнаружили, что он убит? Сразу ясно, что это «пустышка». Могли всерьез и не отреагировать. А тут все переполошились, стали страшные гипотезы предлагать, решения важные принимать…

– Какие решения? – удивился Буторин.

– Например, решение президента Рузвельта остановиться не в своем посольстве, а в советском.

– Едрена вошь! Чтобы одним ударом сразу двух лидеров, что ли? – повысил голос Виктор.

Даже Юсуф, стоявший поодаль, обернулся на его возглас.

– Тише, тише, – улыбнулся Шелестов. – Без нас об этом уже подумали. Там тройная линия охраны – мышь не проскочит. Ты лучше вот о чем подумай: кому выгодно нагнетать обстановку, создавать атмосферу ожидания неминуемого покушения, ощущения, что немецкая разведка пойдет на все ради такой попытки, хотя бы одной-единственной – а вдруг получится?

Гости стали расходиться, а Сосновский устроился в кресле у балконной двери и начал рассматривать Элизабет через стекло винного бокала. Эта красивая стройная женщина слыла успешной журналисткой, работая на несколько европейских изданий. Элизабет не состояла в штате ни одного из них, но ее гонорары от этого не страдали.

Закрылась дверь за последним из журналистской братии, работавшей в это время в Тегеране. Женщина взяла сигарету, вставила ее в длинный мундштук, прикурила и не спеша уселась в кресло напротив Сосновского, закинув ногу на ногу. Ее длинное вечернее платье распахнулось, слишком высоко обнажив изящную ножку почти до самой резиночки, поддерживающей шелковый чулок.

– Вы знаете, Элизабет, – изображая голосом пьяные интонации, заговорил Сосновский, – в сочетании с красным вином, преломляющим этот нектар в изумительные рубиновые слезы, женская красота кажется божественным светом, снизошедшим с небес.

– Вы красиво говорите, Мишель, – промурлыкала женщина, обворожительно улыбаясь. – В вас определенно есть дар обольщения и чувствуется значительный опыт в этой области. Только я не особо понимаю, зачем вы применяете ко мне свои колдовские чары? Вы кто – поляк, датчанин, русский? Хотя нет, вы австриец. Или нет?

Сосновский оценил этот хитрый ход. Сначала утверждение, приглашение к игре, к флирту и потом сразу же конкретный вопрос. Как поступит мужчина? Пропустит флирт мимо ушей и бросится старательно расписывать свою родословную и, соответственно, причину своего пребывания в Тегеране? Или ему будет абсолютно наплевать на интерес женщины к его этническим корням, если его переполнит желание этой женщиной обладать?

– У настоящего репортера должен быть основательный багаж умений и талантов, – неопределенно ответил Сосновский, продолжая рассматривать женщину через стекло бокала. Он намеренно то поднимал его, то опускал, демонстративно рассматривая ноги журналистки.

– А ведь вы не так пьяны, как пытаетесь мне это показать, – выпустив струйку сигаретного дыма, заметила Элизабет. – И ведете вы себя, как кот возле птицы, попавшей в силки. Она трепещет, бьется, а улететь не может. Поэтому можно не спешить, растянуть предвкушение сладкой трапезы. Но что-то мне подсказывает, что вас волнуют не только мои ноги.

Сосновский расплылся в нагловатой ухмылке:

– Мадам, меня волнуют не только ваши ножки, чулочки и другие элементы вашего роскошного белья. Я готов рассыпать у ваших ног ковер из роз…

Женщина вскинула брови:

– Чтобы я исколола свои ноги об их шипы?

– Я готов ощипать каждый бутон, чтобы ваши ножки ступали только по розовым лепесткам. Я готов ощипать каждый ваш бутон, припадая губами и лаская дыханием лепестки вашего тела…

Сосновский поставил бокал на столик, поднялся и не спеша подошел к женщине. Он уселся на подлокотник ее кресла, провел рукой по женской щеке и приподнял лицо Элизабет. Он медленно наклонялся к ее лицу, мысленно убеждая себя, что целовать курящую женщину все равно приятно, ведь она женщина. Хуже, если от нее пахнет потом, но Элизабет, кажется, следит за своим телом. Он мягко коснулся губами уголка ее губ, его чувственные пальцы скользнули по ее щечке и коснулись розового нежного ушка. Он трогал, изучал губами ее лицо, губы и пальцами медленно спускался с ее лица на нежную длинную шею, чтобы оттуда уже переместиться в вырез платья. Главное – следить за ее дыханием, эмоциями и сердцебиением. Женщина должна быть готова к ласкам. Нельзя навязывать их, она должна получить желаемое и непредложенное.

– Мишель, – сладким голосом прошептала женщина, – с каких пор ты стал сотрудником посольства?

Сосновский сразу понял по интонации все – и сарказм, и глумливость прикосновений. И даже глубокий смысл заданного вопроса. Продолжая продвигаться рукой к вырезу женского платья, он, сам не меняя интонаций в голосе, спросил:

– Вы согласны платить нежностью только за информацию из первых рук? А вдруг она у меня есть, мадам?

– Так поразите меня этими сведениями, вдохновите!

Элизабет мягко оттолкнула Сосновского от себя и поправила платье на груди. Михаил чуть отклонился с улыбкой и заговорил, продолжая касаться пальцами щеки и шейки Элизабет. Его голос обволакивал, проникал глубоко, овладевал не только смыслом произносимых слов, но и интонацией, заставляя женщину содрогаться от близости мужского тела и дыхания. Сосновский прекрасно понимал, что Элизабет – женщина в высшей степени практичная, она ничего не делает просто так. И весь этот сладкий сироп флирта они сейчас разыгрывали вместе.

– Как вам, к примеру, фото тайной встречи в кулуарах секретаря премьер-министра США и военно-морского атташе Великобритании?

– Да-а? – Нежные пальчики Элизабет стиснули запястье Сосновского.

– А время и место пресс-конференции по итогам первых дней переговоров высоких сторон?

– О, мой соблазнитель!

Рука женщины легла на затылок Сосновского и прижала его лицо к вырезу платья на груди.

Понаблюдав в щель приоткрытой двери за шоферами, Коган спросил начальника автоколонны:

– Кто из них Погорелов?

– Вон тот, коренастый, с бычьей шеей. Бреется за столом.

Борис принялся рассматривать шофера, на которого ему указали. Сильная крестьянская фигура. Не городской. Если бы был городским шофером, то обязательно сделал бы себе наколочку на плече или на кисти руки. Есть такой шоферский шик в городах. В деревнях наколками не балуются, там другой шик в цене. Тем более если ты работаешь на машине или комбайне. В деревне важнее уметь играть на гармошке. Но лицо нехитрое, простое. Терпелив. Вон сколько раз его под руку толкнули, а он ведь с опасной бритвой. Двое молодых дурака валяют, так он слова не сказал. Понимает, что молодости некуда девать энергию. Спокойно сделал замечание, без злости. И майка на нем чистая, и руки вымыты, без траурной каймы под ногтями.

– Приведите его ко мне через двадцать минут, – распорядился Коган.

Борис прошелся по улице, вдыхая морской воздух, постоял, прислушиваясь к шуму моря. Сейчас ему предстояло использовать все свое мастерство, весь свой опыт. Толком не зная человека, фактически на интуиции и физиогномике, он должен будет за полчаса, за час, максимум за два, раскусить этого человека, понять, каков он внутри, какие у него есть внутренние страсти, движущие силы, врожденные и приобретенные ориентиры, какие желания одолевают этого человека, какие страхи его мучают. Нужно настроиться на разговор, настроиться на этого человека. Ох и непростая ночка предстоит! А иначе никак, времени просто нет на оперативную разработку Погорелова и на сбор доказательств его проступков и нарушения воинской дисциплины. С такими доказательствами было бы легче его сломать. Но их нет в оформленном виде, они есть лишь по факту в голове. И это нужно как-то использовать.

Погорелов вошел в каптерку несмело, явно побаиваясь неприятностей. «Чувствует за собой вину. Или просто опасается», – обдумывал Коган поведение шофера. Ведь для него любой начальник, от участкового милиционера до сотрудника с самой Лубянки, – это власть, власть всемогущая, всезнающая. А ведь этот человек не станет бороться ни за себя, ни за свою женщину. Он покорно подчинится решению представителя власти. Ведь тому виднее. Война ведь, обстановка в стране такая. Лес рубят – щепки летят.

Для опытного человека первое впечатление самое верное. Тут срабатывает не сознание, а подсознание, многолетний опыт, все рефлексы на память, в которую складывались, как в шкафчик, раз за разом, год за годом, от допроса к допросу мелкие нюансы образов. И Коган начал так, как начинал редко – сразу по существу, с места в карьер. Этого человека не убеждать надо, а фактами прижимать к стенке. Ему не доказательства предъявлять нужно, а психологически показывать, что следователь все знает, ему все известно и само признание роли не играет. Играет роль раскаяние, только оно может смягчить наказание за вину. А вина доказана.

– Садись, Никифор Погорелов! – приказал Коган, откинувшись на спинку своего стула и разглядывая шофера вблизи.

Солдат стянул с головы пилотку, аккуратно положил ее на колено и опустился на стул. Борис заметил, как дрогнула рука Погорелова. Коган взял со стола лист бумаги, на котором были выписаны все личные данные бойца, известные начальнику автоколонны. А их было маловато. Здесь не управление кадров РККА, местному начальству шоферы подчиняются только в определенных пределах, как прикомандированные.

– Значит, так, – сурово начал Коган и принялся зачитывать с листа факты, полученные от начальника автоколонны, вперемешку со сведениями от других шоферов и кое-чем даже от самого Погорелова, поскольку они беседовали еще во время предыдущей поездки. – Никифор Иванович Погорелов, тысяча девятисотого года рождения, уроженец села Богаево Тамбовской области. Красноармеец, беспартийный, отец двоих детей, не судим. Все правильно, Погорелов?

С этим неожиданным вопросом Коган поднял глаза на солдата, и тот закашлялся, кивнул и сдавленным голосом ответил:

– Все правильно, так точно… – и, замешкавшись, добавил: – …Товарищ следователь.

– Не судим? – переспросил Коган, отметив, что солдат обратился к нему словами не «гражданин следователь», а «товарищ следователь». Почему он вообще решил, что перед ним следователь?

– Никак нет, не судим, – уже тверже ответил боец и даже немного выпрямился на стуле, как будто от чувства гордости.

– Ну, это поправимо, – нанес Коган «коронный удар» любого следователя. – Отсюда тебя могут вывести уже под конвоем. Если ты не знал, любой советский человек может обращаться к следователю словом «гражданин». Только виновный, только преступник, только осужденный, тот, к кому есть претензии у закона, не имеет права считать себя товарищем служителя закона и государства. Ты, Никифор Погорелов, нарушил закон, приказ и присягу, данную своему же народу. И когда? Во время войны, тяжелейшей войны! Твои товарищи, земляки, кровь льют на фронте, а ты здесь устроился хорошо, бабу завел себе на трассе. Ты изменник Родины, враг народа, Погорелов!

Коган не задавал больше вопросов. Он говорил и говорил, то повышая тон до гневного обличающего, то понижая его до вкрадчивого и зловещего. Он и не особо играл роль следователя и неприязнь к этому человеку, грубо нарушившему свой долг перед Родиной. Сейчас Когану не нужны были сведения о женщине, это все позднее. На этом этапе допроса, а точнее обработки подозреваемого, нужно его признание, раскаяние и желание помочь следствию. Это потом они будут беседовать доверительно, вспоминать и уточнять. Причем Погорелов будет делать это охотно и очень старательно. А для этого нужно довести первую часть до конца.

И тут Погорелов начал сознаваться и подтверждать. «Грех такой есть, бес попутал. Да и как было сдержаться, когда два года без бабы, когда она сама, да еще голодная, да с дитем? Она ведь по-русски говорит, почти наша. Ну как не пожалеть?»

– Вы ее не губите! – начал умолять Погорелов. – Меня – на фронт, я с радостью пойду, сам в атаку поднимусь, чтобы искупить кровушкой вину! Но бабу не трогайте, пожалейте Зухру! Если ее из порта уволят, она же с голода помрет! И дитя ее!

Коган слушал, старательно сверля шофера гневным взглядом, а сам мучительно сопоставлял сведения. О какой женщине идет речь? У него связь здесь? С работницей порта? Значит, не на трассе, как наговорил на Погорелова Горохов? «Главное – не спешить. Если этот человек поймет, что я знаю очень мало, почти ничего не знаю или не знаю точно, он замкнется в себе и из него клещами ничего не вытянешь. На добровольное сотрудничество надеяться будет точно нельзя».

– Как давно вы встречаетесь с ней? – сухо спросил Коган.

– Третий рейс мой, – с готовностью ответил шофер. – Я же ничего, только продукты. Так они не ворованные, а от себя. Я ей да ребенку отдавал.

– Помочь решил, значит, женщине? – с намеком на одобрение отозвался Коган. – А в постель с ней как же?

– Так полюбовно же, с согласия, по обоюдному же. Чувства у нас с ней. Она из благодарности, а я… ну, понимаете.

– Это очень плохо, Погорелов, – не столько обвиняя, сколько укоряя, заявил Коган.

Он хотел оставить этому человеку пути отхода к раскаянию и дать ему надежду на понимание следователем его положения, желание следователя помочь, а не наказать. Но не сразу!

– Вам продукты для чего выдаются, Погорелов? Чтобы поддерживать силы во время трудного рейса, на случай непредвиденных обстоятельств, чтобы вы могли доставить бесценный груз Родине, спасти его в случае стихийного бедствия или нападения врагов, защитить. Какой от вас толк, от голодных и обессиленных?

– Я мужик сильный, здоровый, – опустив голову, тихо сказал шофер, но потом поднял голову и заговорил снова с жаром: – Они же не чужие нам! Это же братский иранский народ! Когда ж русский солдат братьев в беде бросал, когда у нас враг-то общий?

Коган едва сдержался, чтобы не попрекнуть Погорелова и объяснить, что бескорыстная братская помощь – это одно, а спать с женщиной за продукты, которые ты ей носишь, – это практически вовлечение и принуждение ее к занятию проституцией.

Но сейчас важнее было другое. Черт с ним, с этим Погореловым. На фронте для него все изменится. Может, и отношение к женщинам. У него семья осталась на оккупированной территории. С женой, говорят, связи нет с 41-го года.

Пообещав постараться понять поступок шофера, Коган потребовал, чтобы он рассказал все по порядку. Как познакомился, как в первый раз пришел, как часто и когда ходил, что приносил в подарок, где живет эта дама его сердца. И Погорелов стал рассказывать, явно пытаясь надавить на жалость и сочувствие. Как обратил внимание на голодную девчушку, как увидел ее мать, которая подметала рельсы в порту. И что эта иранская женщина показалась ему чем-то похожей на его жену. И как сердце сжалось у мужика, как захотелось подойти, заглянуть в глаза. Нет, разумеется, она была другой, только что-то неуловимое, еле заметное мелькнуло в образе. Так его понял Коган. А Погорелов все рассказывал и рассказывал, будто на исповеди.

Первый раз он не удержался и дал ребенку кусок колотого сахара. Женщина увидела и расплакалась, заговорила по-русски – плохо, но понять было можно. Оказалось, что она из Средней Азии, приехала сюда очень давно со своими родителями и почти забыла русский язык, но помнила, что русские – это добрые и сильные люди, которые никогда не обидят. В тот же вечер Погорелов собрал в вещмешок все, что мог, и пошел к женщине. Они сидели долго и пили вкусный горный чай, и дочка уснула с комком сахара в ручке. А потом что-то произошло. Зухра вдруг посмотрела ему в глаза – даже нет, глубже, – и он понял, что она захотела отблагодарить этого доброго большого русского. Всем, чем могла, самой мелочью. И она легла к нему в постель, раздевшись сама.

Погорелов очень старался убедить Когана, что у них возникли чувства, а не просто грязная половая связь с нуждающейся женщиной. Он и правда относился к Зухре, как к жене, как к возлюбленной. Так вот и повелось.

И тогда Коган догадался, что произошло. Теперь важны были детали.

– Кому и что вы передавали на трассе возле источника в районе поселка Месири?

– В Месири?

Погорелов уставился на Когана. Лицо солдата перестало светиться нежностью и мечтательностью, и он снова как будто вернулся в серую пыльную действительность. Он озадаченно смотрел на следователя, соображая, откуда тот мог узнать. Но потом пришел к выводу, что органы знают все. И раз его вызвали, значит, про него и его поездки все знают. И уж совсем скверно отпираться, когда уже столько рассказал, когда заслужил вроде бы понимание и расположение гражданина начальника.

– Так это… Зухра просила сестре передать. Там же ничего такого и не было. Носки вязаные из шерсти, пара платков, кажется, душегрейка меховая на холода. Даже продуктов не было. Это уж я от себя добавил…

– Сколько раз?

– Добавлял сколько раз? Два раза.

– Кому, говоришь?

Коган спрашивал таким тоном, будто сочувствовал и этому человеку, и женщине. Очень трудно было не выдать своего волнения. И весь многолетний опыт работы следователем сейчас помогал держать себя в руках и продолжать играть свою роль.

– Да сестра она вроде Зухре. Я так понял. Да и не старался я разобраться. Ну, близкий человек, чего не передать тряпки?… Виноват, конечно, но вреда-то никакого.

– Вреда, говоришь, никакого, – тихо повторил Борис, глубоко задумавшись. – Ладно, Погорелов, решим, что с тобой делать.

Шофер смял в руке пилотку, но голос его оставался спокойным.

– Что, на фронт меня?

– Война идет, страшная война, Погорелов, – посмотрев бойцу в глаза, сказал Коган. – Весь народ или на фронте, или работает, из кожи вон лезет, чтобы фронту помочь, Родине. За такие проступки, конечно… Здесь ты не останешься, больше возить грузы не разрешим. В автоколонну тоже не вернешься. Пока посидишь под замком. Вроде гауптвахты.

– А с Зухрой что будет? Она-то не виновата ни в чем…

– Да что с ней будет, – поморщился Борис. – Проверим твои показания, ее личность – и пусть себе работает. Ей же, ты говоришь, дочь малолетнюю кормить нужно.

Эта комната в Управлении портом была самой обычной. Много таких помещений имелось в двухэтажном кирпичном здании, где работали инженеры и всякие сопутствующие службы. Стол, четыре стула, небольшой шкаф с книгами-журналами-газетами и какими-то чертежами, которые Смолл, судя по всему, ни разу и в руках-то не держал. Был здесь и телефон, и даже сейф. Но в сейфе ничего не хранилось… Впрочем, нет. Однажды американец достал оттуда початую бутылку виски, предлагая Когану выпить.

Да, тогда они могли бы поговорить по душам. И обстановка располагала, и настроение. Борис давно искал такого случая, но тревога в порту спутала все планы. Что-то было располагающее в этом американце. Коган понимал, что настоящий разведчик таким и должен быть, он должен иметь образ располагающего человека, к нему должны тянуться, искать его дружбы, открываться перед ним. Но здесь что-то было иное. Что-то крылось в душе Юджина Смолла, в чем Когану хотелось разобраться.

Пройдя по коридору с пыльными лампочками под потолком, Коган дошел до нужной двери и вежливо постучал. В ответ послышался голос Смолла, который по-русски с характерным акцентом сказал: «Борис, входи!» Коган давно хотел найти повод и удобный момент, чтобы спросить американца, откуда тот знает русский язык. Он распахнул дверь и вошел. Пепельница на столе Смолла была полна окурков, форточка раскрыта настежь, а на столе расстелена карта Ирана.

– Колдуешь? – усмехнулся Коган, вешая шляпу на гвоздь у двери.

– Что значит «колдуешь»? – поднял на гостя глаза американец.

– Ну, это значит… – замялся Коган. Он подошел к столу и уселся напротив Смолла. – Так говорят, когда для решения проблемы призывают себе в помощь высшие силы. Только не бога, а различных духов.

– Ну, призвать духов и помолиться самое время, потому что на все рук и сил не хватает, – пробормотал американец. Потерев руками лицо, он откинулся на спинку стула и устало спросил: – Ну, с чем пришел? Проблемы? Хочешь поговорить, посоветоваться? Валяй.

Это чисто русское «валяй», которое Смолл где-то подхватил в русской среде, очень располагало к разговору начистоту. Да и ситуация складывалась таким образом, что сотрудничать надо было в любом случае. Только вместе можно добиться успеха, очистить порты и маршрут от немецких разведчиков и диверсантов, обезопасить и маршрут, и порт, да и столицу тоже, если уж говорить по большому счету.

– Слушай, Юджин, у тебя по твоей линии нет информации о происшествиях на трассе перегона?

– На трассе перегона? – переспросил Смолл и задумался. Наверняка он сейчас решал, стоило ли делиться с русским информацией, есть ли от этого польза и погладят ли его за это по голове начальники. – Были, и не очень приятные. Ты хочешь знать, не активизировалась ли немецкая агентура в связи с конференцией в Тегеране? У меня есть ощущение, что активизировалась. Меньше месяца назад мы нашли тайник на трассе недалеко от Месири.

Американец склонился над картой, взял карандаш и, поиграв им в пальцах, показал на карте место. Но Коган уже знал, где это. После того как Погорелов рассказал ему о том, что передавал посылки сестре Зухры в районе источника в Месири, он тоже поискал это место на карте. Смолл посмотрел на русского и понял, что у того тоже есть что добавить по этому вопросу.

– Что за тайник? – поинтересовался Коган. – Рация, оружие?

– Хуже, Борис, намного хуже! Взрывчатка, и довольно много. Вполне можно взорвать половину вашей колонны, а можно мост севернее Месири или тоннель. Там была взрывчатка в фабричной упаковке европейских заводов и несколько артиллерийских корабельных снарядов большого калибра. Снаряды немецкие, с какого-нибудь линкора. Мы нашли их случайно и постарались все сделать так, чтобы диверсанты не узнали об этом. Устроили засаду, но никто так и не явился. Видимо, мы все же спугнули их.

– Это первая серьезная попытка сорвать транспортировку грузов по южному маршруту, – почесав в затылке, констатировал Коган. – У нас раньше не фиксировалось таких масштабов подготовки диверсий. Какого черта надо затевать операцию на трассе, когда в столице идут переговоры? Не случайное ли это совпадение?

– А кто сказал, что диверсию хотели провести на трассе перегона? – вдруг спросил Смолл.

– Та-ак, – протянул Коган, прищурившись и разглядывая американца. – Час от часу не легче. Значит, ты не исключаешь, что тайник создан как промежуточный и просто для сбора взрывчатки, а взрыв мог готовиться в другом месте? Значит, там, в районе Месири, просто удобно сгружать и прятать взрывчатку. Ее же тоже везли на машинах.

– Молодец, – невесело усмехнулся Смолл. – Догадался. Там дорога изгибается очень удобно. Этот участок закрыт от других водителей. Свернул, открыл тайник, сгрузил снаряд, закрыл и поехал дальше. Никто и не догадается, что ты останавливался… Теперь твоя очередь делиться, Борис. Ты ведь не случайно про Месири стал расспрашивать?

Глава 4

Они встретились на развалинах старой крепости. Каждый пришел на эту встречу своей дорогой, со всеми возможными предосторожностями.

Конечно, можно было снова привезти Сосновского в советское посольство в багажнике автомашины или на заднем сиденье, накрыв одеялом. Но каждый опытный разведчик знает, что, несмотря на количество зон оцепления, всю тщательность проверки и высокую степень соблюдения секретности, доставка человека в машине все равно не пройдет без чьего-то внимания. Охрана обязана проверить машину. А это значит, что кто-то должен отдать приказ именно сегодня и именно эту машину не осматривать. А еще лучше, если этот «кто-то» сам выйдет к воротам и прикажет пропустить машину без досмотра.

Подозрительно? Весьма. И это если учесть, что вражеская разведка, да и разведка союзников, не дремлет и ведет постоянное наблюдение самыми изощренными способами. Риск слишком велик, и до глупого обидно, когда человек внедряется в какую-то среду, начинает втираться в доверие, получает информацию, и тут его уличают в том, что он советский агент, разведчик. Столько сил и времени ухлопали на внедрение, и все насмарку. Самое главное в таком случае – потеря времени.

Поэтому Шелестов не стал рисковать. Он один жил и работал на территории посольства. Вся его группа находилась на полулегальном положении и работала за пределами посольства. Найти место и время для встречи всегда можно.

Они встретились между двумя разрушенными стенами, возвышающимися над грудами камней гнилыми зубами старческого рта. Осторожно переступая с камня на камень, Шелестов подошел к стене и провел рукой по выщербленной, обожженной солнцем и ветрами поверхности. Странное ощущение, если задуматься. Эти камни были сложены руками строителей сотни лет назад. Их касались люди, от которых не осталось и имен, которые даже не представляли, что могут наступить такие времена, когда люди будут летать по небу, ездить по земле без помощи лошадей, возить грузы без вьючных животных и разговаривать с помощью странной черной трубки, по проводам, находясь за тысячи километров друг от друга. И великие воители стояли здесь, когда стены были еще целы, посылали на смерть воинов и добывали славу мечом. Любили женщин, пили вина, радовались рождению детей. Века, века, века…

Раздавшийся хруст мелкого камня под подошвой ботинка заставил обернуться. Сосновский, элегантно сдвинув шляпу на одну бровь, шел между камнями, брезгливо глядя на пыль и сухую траву.

– Ну и местечко, – произнес он, оглядываясь. – Тут даже присесть не на что… А ты чего, Максим, камни гладишь? Общаешься с прошлыми веками? Надеюсь, не совета просишь у духов предков? Не проси, не помогут. Они в наших делах ничего не понимают.

– Наши дела, Миша, только по форме и внешне отличаются от дел прошлых веков, от их дел. А по содержанию все то же – войны, раздел сфер влияний, борьба за ресурсы, обман ближнего и подкуп дальнего. Странно, стоишь возле этих камней, которые помнят еще Железного Хромца Тамерлана, а внешне они не отличаются от современных камней – тех, которые обветрились здесь за последние лет пятьдесят. Вот тебе лучшая иллюстрация того, что мир меняется лишь внешне, а до высокой духовности нам, увы, еще далеко, пока в мире правят золото, деньги и жажда наживы.

– Так, понятно. Мозоль, что ли, натер или изжога с утра замучила? Ты чего это в философию ударился? – с иронией в голосе уточнил Сосновский.

– Да так, – рассмеялся Шелестов, – просто подумалось. Ладно, хватит с лирикой, давай к прозе жизни вернемся.

– К прозе? – Сосновский, засунув руки в карманы брюк, стал задумчиво покачиваться с носка на каблук и назад. – Знаешь, я тут кое-что прикинул. Уличная преступность в Тегеране невелика. Не принято как-то в мусульманском мире красть, насиловать и обманывать ближнего. Я, конечно, согласен, что моральные уроды есть и у них и законы, призванные карать тех, кто их преступил, существовали всегда и в мусульманском мире. Но все же по ночам банды грабителей и насильников здесь не бродят. Я к чему это – мне тут неплохо удалось сойтись с двумя французами. Ребята интересные, но очень уж разные. Они между собой дружат лишь потому, что других французов здесь мало, а иные им не очень интересны.

– А ты-то им каким боком интересен? – удивился Шелестов. – Иногда выдаешь себя за француза?

– Нет, я им время от времени скармливаю интересную информацию, вот они на меня и клюют, как на хорошую репортерскую приманку. Но неважно. Понимаешь, тут один из них за женщиной решил приволочиться и пострадал физически. Получил тяжелым предметом по голове, не начав еще развивать активные действия. И главное, женщина – европейка!

– Конкурент-любовник приревновал? – предположил Шелестов.

– Странность в том, что обычно конкуренты так не самоутверждаются. Это как самцы – когда они за самку в брачный период дерутся, каждый стремится показать свое превосходство. А тут исподтишка по затылку, без объяснения причин и претензий. Он за ней наблюдал пару дней, а потом на рынке решил увязаться и познакомиться. И с таким вот финалом.

– И что, нет никаких предположений? Он что, нападавшего не видел?

– Толком не видел. Говорит, не успел обернуться. Теперь сомневается, сначала ему казалось, что его ударил местный, потом он решил, что это, может, и не иранец, но и не европеец. Вот я и ломаю голову, кто может быть эта мадам с телохранителем. Ведь она на рынок пришла за покупками, значит, не светская дама. Но и на служанку не очень похожа по его описанию.

Шелестов пожал плечами:

– Знаешь, может быть, эта женщина работает в каком-нибудь европейском или американском представительстве, а нормальный муж или начальник ее одну, без охраны, на рынок не отпустит в этой пусть и относительно спокойной, но все же восточной стране. Да еще и когда в мире идет такая война. Я не удивлен, что твой французский приятель получил по голове за свою выходку.

– Ну да, – согласился Сосновский. – Ты прав. Я сам об этом думал примерно в таком же ключе. Но я не к тому начал этот разговор. Видишь ли, эти парни иногда любят нарезаться в европейском баре. Одного я частенько провожаю до отеля, потому что он пьет до потери пульса. Но это не тот, который бабник, а второй, примерный семьянин. Мы с ним позавчера вот так шли – точнее, я его на себе тащил, – и мы рассуждали о женской верности и неверности. Знаешь, что он мне сказанул? Коротко так, буквально парой фраз. Он сказал, что жена секретаря британского посольства – дама весьма своеобразная. Любит она, видите ли, пикантные приключения и экзотику. Но втайне от мужа, конечно. И что она очень осторожна.

– Ты это серьезно? – насторожился Шелестов. – Дженнифер Ривз любит пикантные приключения?

– А я не знаю, как ее зовут, – пожал плечами Сосновский. – Я просто передал тебе содержание двух фраз, брошенных мне пьяным знакомым. Может, он просто болтал со зла. Может, он ее не уважает, и это его фантазии и пьяный бред.

– А это интересно, – задумался Шелестов. – Надо проверить информацию. Хотя я сомневаюсь, что на работу в дипмиссию возьмут человека, у которого жена, можно сказать, легкого поведения.

– Во-первых, это всего лишь подозрения, а не установленный факт, – возразил Сосновский. – Возможно, домыслы вперемешку с эротическими фантазиями женатого француза, который давно не видел свою супругу. Но если это подтвердится, то игра может выйти интересной. Я бы все же запросил у Платова информацию, у него возможностей побольше, чем у нас. И агентура в Лондоне у него серьезная.

Шелестов обещал подумать. Буторин, недовольный и раздраженный, шел по улице, огибая рыночную площадь. Юсуфа надо беречь, такого переводчика найдут ему на замену не скоро, если что-то с ним случится. Ведь он не разведчик, нет у него таких навыков и подготовки, как у других членов группы. Да, он хорошо знает Восток, Иран и иранцев, превосходно знает язык, культуру и религию. Но он не разведчик. А работать в Тегеране приходится именно против разведчиков, против немецкой разведки. А может, и не только против немецкой. Нельзя Юсуфу жить в городе без присмотра. Обязательно и срочно надо перевести его на территорию посольства. В оперативном отношении использовать Юсуфа будет сложнее, но он хотя бы будет жив и под рукой.

Снова «проверившись» возле чистильщика обуви, Буторин нахмурился. Тот иранец в сером пальто и кепке уже мелькал за его спиной два квартала назад. Что это? Совпадение? Им по пути или нет?

Сейчас Виктор как раз шел на встречу с Юсуфом, чтобы с его помощью пообщаться с иранцами, которые могут располагать информацией. Ему нужны были люди, которые хорошо знают систему водоснабжения города, подземные водотоки и колодцы. Но, стараясь не привести возможных наблюдателей на место встречи, он шел сложным маршрутом. Сейчас Виктор вообще удалился от места встречи с Юсуфом.

Решение пришло в голову мгновенно. Большой опыт работы в разведке подсказал выход из создавшейся ситуации. Преследователи (если это действительно было наружное наблюдение) не могли предполагать, что русский пойдет к рынку. А значит, не могли установить своих людей вокруг площади. Ни сил, ни времени у них на это не было. И Буторин решительно свернул к рынку. Меньше минуты ему понадобилось, чтобы затеряться в потоке людей, среди прилавков и ковров.

Как только его скрыли спины людей, Буторин снял шляпу и пиджак и в одной жилетке стал энергично протискиваться через людское море. Теперь, немного изменив свою внешность, он не боялся выйти на открытое пространство. Глазами преследователи, если они были, его уже потеряли.

Пройдя напрямик всю рыночную площадь, Буторин прошел к восточной части торжища. Отсюда узкими улочками он быстро мог пройти к месту встречи с Юсуфом. Здесь он снова надел шляпу и пиджак, незаметно сунул пистолет под ремень брюк. Еще несколько раз он «проверился» на поворотах, у стеклянных витрин магазинов и у одного припаркованного американского грузовика с большим зеркалом заднего вида на дверце машины.

Юсуфа он увидел издалека. Тот прохаживался у входа в банк, постукивая себя свернутой газетой по бедру. Какая-то женщина обратилась к нему с вопросом, Юсуф что-то объяснил ей, показывая газетой вдоль улицы. Подъехала машина, двое важных иранцев вошли в банк.

На улице, как обычно, мало прохожих, почти нет людей в грязной и бедной одежде. Здесь живет публика поприличнее, чем на окраинах. Рабочие с заводов с хорошей зарплатой, мелкие торговцы, служащие. Все люди с неплохим или хорошим достатком.

Пропустив мотоциклиста, который проехал, подняв за собой хвост пыли, Буторин перебежал улицу. Юсуф его заметил, но не подал вида. Все, как и условились. Буторин обошел переводчика, почти коснувшись его плечом, и свернул в боковую улочку, где располагалась гончарная лавка. Буторин должен был войти в нее и убедиться, что за прошедшим мимо Юсуфом нет слежки. Тогда он догонит его на соседней улице, и они войдут в один из домов, который Буторин снял на время. Бедное жилище, даже без кровати, но в качестве конспиративной квартиры вполне сойдет. Нормальный план. Обычное дело с перестраховками и перекрестными проверками, когда ты работаешь в чужой стране.

Буторин свернул к двери мастерской, успев бросить незаметный взгляд вдоль улицы. Юсуф шел следом небрежной походкой гуляющего и никуда не спешащего человека. Покрутившись у прилавка, осмотрев стеллажи с гончарными изделиями, Виктор снова посмотрел в окно. Переводчик, двигаясь все так же не спеша, прошел мимо. Следом за ним пока никто не прошел, только проехал запыленный английский «Аустин».

Выждав еще минуту, Буторин вышел на улицу. Узенькая улица была почти пуста. Впереди, у самого поворота, стоял тот самый «Аустин». Водитель, молодой иранец, топтался рядом с машиной, бесцельно пиная ногами колеса и посматривая на окна второго этажа дома – явно кого-то ждал.

Юсуф миновал английскую легковушку и дошел до поворота, когда мимо Буторина по улице проехал черный высокий «Форд» с грузовым креплением на крыше. Что-то внутри сжалось от нехороших предчувствий. Может, потому, что машина ехала слишком быстро. Или интуиция подсказывала, что может что-то случиться. Не зря же Виктор сегодня пытался убедить Шелестова, что Юсуфу надо жить на территории советского посольства.

И тут случилось то, чего Буторин очень опасался. Он выругался, в глубине души радуясь, что это произошло именно сейчас, а не полчаса назад, не ночью и не завтра, а именно сейчас, когда он сам стал свидетелем всего произошедшего. Ведь никто не узнал бы о происшествии, если бы сейчас Буторин не находился здесь, в пятидесяти шагах от того места, где притормозил черный «Форд». Из дверей здания выскочили двое мужчин, еще один из машины, и втроем они схватили Юсуфа. Виктор заметил взметнувшуюся руку – видимо, переводчика оглушили ударом по голове.

Опешивший от неожиданности Буторин сунул было руку за ремень, где находился его пистолет, но тут же понял, что стрелять глупо, бессмысленно и даже опасно. Он мог попасть в Юсуфа, да и стрелять с такого расстояния сложно, можно только поднять шум и привлечь к себе внимание.

Мозг работал холодно и четко. «Догнать, любой ценой! Не дать увезти, иначе мы вообще ничего не найдем!» Эти мысли промелькнули в голове за доли секунды, а ноги уже несли Виктора к стоявшей неподалеку машине. Водитель-иранец обернулся на подбежавшего к нему Буторина. Он даже не успел удивиться – так быстро был отброшен в сторону сильным толчком. Церемониться некогда, если под рукой такая удача – легковой автомобиль и ключ в замке зажигания! Водитель не успел подняться на ноги – мотор «Аустина» взревел за две секунды. Буторин рванул машину с места и погнал по улице.

Он успел заметить, как черный запыленный кузов «Форда» исчез справа на перекрестке. Если будут выезжать из города, то двинутся в сторону Левасана, к тем местам, где вытекает на равнину из горных ущелий река Шудрут. Или все же они спрячут Юсуфа в городе? Но западные и северные окраины Тегерана слишком многолюдны, оживленны. Если уж прятать похищенного, то здесь, неподалеку, а не возить его по всей столице, не испытывать судьбу, чтобы не нарваться на военный патруль или полицию.

Буторин прибавил скорость и вылетел на перекресток, едва не сбив какого-то парня на велосипеде с большой сумкой. Вильнув в сторону, он снова полетел по улице, пытаясь догнать черную машину. Сейчас было опасно пытаться срезать путь по соседней улице. Он мог запросто потерять машину, а значит, Юсуф был бы обречен. Сейчас еще есть шанс.

Плохо, что беглецы заметили его машину. Не дураки же они, сразу догадались, что этот «Аустин» преследует их, что кто-то все же стал свидетелем похищения. Значит, будут пытаться оторваться, а заодно и убить преследователя.

Снова поворот, и снова черная машина исчезла за углом. Две женщины едва успели перебежать через дорогу. Буторин стиснул зубы. Он сейчас остро почувствовал, что эти люди собьют человека, не задумываясь. Не важно, кого – мужчину, женщину, ребенка. Даже не поморщатся, лишь бы это не мешало им оторваться. Значит, гонки только усугубят ситуацию, будет только больше жертв. Дурацкая ситуация! Безвыходная!

Ага! Из переулка слева вылетела полицейская машина. Ее занесло на повороте, но водитель выровнял ее и бросился в преследование. Буторин злобно улыбнулся. Уж эти город знают. Полицейские, чем бы их черный «Форд» ни интересовал, догонят его.

Виктор тем временем чуть сбросил скорость, чтобы прислушаться к своей машине. Какой-то стук внизу или ему кажется? На такой дороге немудрено разбить подвеску за считаные минуты.

И тут случилось непредвиденное. Такого Буторин никак не ожидал. Черный «Форд» на повороте резко затормозил, а потом снова начал набирать скорость, уходя на другую улицу. Водитель полицейской машины, не ожидавший такого маневра, машинально попытался избежать столкновения и дернул руль в сторону. Удар был таким сильным, что левое крыло полицейской машины сорвало и смяло, как конфетную обертку. От удара машину развернуло поперек улицы, а из-под капота повалил дым – видимо, еще и пробило радиатор. Буторин зарычал от злости, понимая, что сейчас все полетит прахом. Он упустит похитителей, Юсуф пропадет, и еще неизвестно, какой вред будет нанесен всей операции.

Он вдавил в пол педаль акселератора и резко вывернул руль влево. На первый взгляд от разбитой машины до стены дома расстояние было минимальным, «Аустин» мог и не пройти. Но сейчас главное было там, впереди, поэтому Буторин погнал машину. Скрежет металла о камень, металла о металл. Ударом крыла Буторину удалось чуть подвинуть полицейскую машину, и, обдирая крылья и двери, он проскочил в образовавшуюся брешь.

Виктор догнал «Форд» у самой окраины, когда тот сворачивал по дороге в низинку среди камней. Скорее всего, похитители его еще не увидели, но он хорошо видел пыльный след, который оставлял за собой «Форд». «А ведь я был здесь три дня назад», – вспомнил Буторин.

«Форд» поехал по основной дороге, но дорог здесь две. Один путь покороче, идет в объезд по убитой каменистой дороге, по которой ездят крестьяне со своими повозками из поселка на рынок. А есть еще один – через старые каменоломни. «Опасная дорога, по самому краю, но зато они меня не увидят, – подумал Буторин. – Я сокращу путь и к концу перевала выеду раньше „Форда“». И оперативник решительно вывернул руль вправо.

Дорога была вполне сносной, укатанной большегрузными машинами. Но даже если полиция своевременно отреагирует, погоня может появиться только через несколько минут – полиция уже потеряет «Форд» из вида. Можно послать несколько машин по разным направлениям, но этого не сделают. Факта преступления нет, авария произошла по вине водителя-полицейского, а водитель «Форда» просто очень спешил. Нет, надеяться придется только на самого себя. Держись, Юсуф!

Справа выросла отвесная стена. Да и сама дорога стала уже. Все чаще попадались большие камни, которые Буторин не решался пускать между колесами. Дважды он вилял так, что едва касался колесами края дороги у обрыва. «Форд» далеко внизу мелькал на поворотах, то сбавляя скорость, то снова увеличивая. Скоро будет спуск, а им внизу еще петлять и петлять.

И в этот момент впереди появилась большая промоина, пересекающая дорогу и уходящая в обрыв. Да чтоб тебя!

Буторин выскочил из машины и подошел к промоине. «Нет, и думать нечего пытаться ее переехать. Она почти в метр глубиной, сяду на пузо!» Он осмотрелся. Камней, которые Виктор мог поднять, было достаточно. Сбросив пиджак, оперативник начал таскать камни размером с футбольный мяч и заполнять ими промоину на ширину колеи автомашины. Кода промоина оказалась почти заполнена, а руки у Виктора были все в ссадинах и одна штанина порвана, оставалось набросать мелких камней, чтобы колеса машины не соскальзывали. Еще двадцать минут работы!

Наконец «Аустин» перевалил через камни в промоине и полетел дальше. Шляпа и пиджак валялись рядом на сиденье, тут же лежал пистолет. Буторин гнал машину, посасывая разбитые костяшки пальцев. Еще одна такая промоина, еще одно большое препятствие – и он опоздает.

Но вот дорога резко свернула и пошла зигзагами вниз. Начался серпантин. «Форд» он не видел, машину внизу скрывал склон горы. Буторин гнал «Аустин» вниз, стараясь не думать о том, что он не знает эту машину и что у нее могут быть неисправны тормоза, которые хозяин как раз готовился чинить. Тормоза визжали на каждом повороте, и он, стискивая зубы, все гнал и гнал машину вниз по серпантину.

Скалы проносились мимо, угрожая острыми зубьями и осыпями. Слева – провал в десятки метров. Буторин смотрел на дорогу и старался не думать ни о чем, только об управлении машиной. Только чувствовать руль, педали, всем телом ощущать крен, торможение, каждый занос.

Еще минута, и машина вырвалась в долину. Справа дорога просматривалась больше чем на километр, слева уступ скрывал все, что было за поворотом. Надо остановить машину похитителей, выманить их оттуда, хоть кого-нибудь. Сколько их там? Наверняка не больше трех человек. По машине стрелять нельзя, потому что можно задеть пулей Юсуфа.

Буторин надел пиджак, шляпу, с шумом выдохнул и снова включил передачу. Он отъехал метров на тридцать назад, затем открыл свою дверь и, придерживая ее рукой, начал набирать скорость. Главное – выдержать направление…

Пора! Оперативник одним движением выбросил свое тело на дорогу и покатился со стоном от боли в ушибленных колене и локте. Машина въехала в большой камень на краю дороги и опрокинулась, перекрыв почти всю проезжую часть. «Все, им не проехать!» – обрадовался Виктор и, выхватив пистолет из-за ремня, бросился к дороге, ища укрытия за камнями.

Как он и рассчитывал, «Форд» остановился в трех метрах правее. Тут же открылась передняя дверь, и высунулась голова водителя. На дорогу выскочил человек со стороны пассажирской двери и стал озираться по сторонам. Оба были иранцами. Сейчас они примут решение или оттащить машину тросом, если он у них есть, или развернуться и поехать назад. Другого пути объехать препятствие здесь нет. Теперь все решают секунды и доли секунды. А еще мастерство.

Буторин поднял пистолет, навел его на водителя и мягко нажал на спуск. По межгорной долине хлестнул пистолетный выстрел, и иранец, схватившись за плечо, повалился на землю. Главная цель обездвижена. И неважно, ранен этот человек или убит. Главное, что сейчас машина не тронется. Второй иранец мгновенно обернулся, схватил пистолет, но Буторин выстрелил в него дважды и тут же кувырком бросился к задней части «Форда». Надо не позволить вступить в схватку третьему противнику.

Несмотря на то что иранец попытался увернуться и бросился в сторону при первых же выстрелах, Буторин понял, что пуля противника все же зацепила. Неясно, насколько серьезно, но он ранен. Главное – Юсуф и третий человек в машине на заднем сиденье. И сейчас риск был самым большим. Риск получить пулю в упор. Расчет лишь на то, что у третьего похитителя сдадут нервы. Мало кто справится с нервами, когда на его глазах один за другим были сражены выстрелами его товарищи. Ты остаешься один против неизвестной силы, которая быстро и хладнокровно убивает. Тут почти любой запаникует. И уж точно не захочет в такой момент оставаться в замкнутом пространстве кабины легкового автомобиля, которую пули прошивают, как консервную банку.

После кувырка Буторин поднялся на одно колено, поводя стволом пистолета из стороны в сторону. Раненый иранец вскочил на ноги. Его рукав был в крови, он крутил головой, ища нападавших, а заодно и укрытие. Заметив Буторина, он дважды выстрелил, и оперативнику пришлось прыгать из стороны в сторону, сбивая иранцу прицел. Не вставая на ноги, Виктор поднял руку над машиной и трижды выстрелил в ту сторону, где находился раненый противник. Попасть он не намеревался, а вот не дать тому стоять спокойно и целиться стоило. Давить на нервы, заставлять метаться, искать других нападающих. Впрочем, через минуту похитители поймут, что нападавший всего один.

Как Буторин и предполагал, раненый иранец пригнулся и встал на одно колено, прикрываясь машиной. Виктор тут же распластался на земле, увидел ноги своего противника и выстрел дважды. Есть! Одна пуля пробила иранцу колено, вторая угодила в ботинок, прошив ступню. Тот заорал и рухнул на землю. Третья пуля заставила похитителя замолчать, угодив ему в голову.

Стрельба, крики, окровавленный водитель, валяющийся рядом с машиной… У третьего нервы не выдержали, и он стал вылезать из тесной кабины, пытаясь вытащить еще не совсем пришедшего в себя Юсуфа. У переводчика по щеке текла кровь. Действовал иранец умело, его голова почти всегда касалась головы Юсуфа. Иранец начал что-то кричать и дважды выстрелил из пистолета в ту сторону, где находился Буторин. Виктору пришлось снова прыгать и кувыркаться, уходя от пуль. Да еще в его пистолете кончались патроны. Упав рядом с убитым иранцем, Буторин подобрал его пистолет и, переложив оружие в левую руку, быстро вскочил и обежал машину с правой стороны.

Иранец, и так пребывавший в панике, да еще и тративший силы, чтобы удержать перед собой в качестве живого щита Юсуфа, не успел повернуться в сторону Буторина. Он выбросил вперед руку с пистолетом, но направить оружие в сторону противника у него не хватило времени. Буторин тут же четырежды выстрелил из чужого пистолета иранцу под ноги.

А дальше случилось то, на что оперативник и рассчитывал. Иранец сделал попытку отскочить от пуль, взрывавших землю возле его ботинок, потерял равновесие, и его хватка ослабла. Юсуф, к тому времени очухавшийся и начавший немного соображать, оттолкнул руку похитителя и попытался вырваться. Но у переводчика, видимо, сильно кружилась голова, поэтому, вырвавшись из рук иранца, он упал на землю. Буторину этого хватило, чтобы вогнать пулю в лоб похитителю. Иранец рухнул на свою жертву как подкошенный.

Буторин тут же подбежал к переводчику и с трудом спихнул с него тело убитого похитителя. Юсуф стонал, опираясь руками на землю и пытаясь встать на ноги.

– Тихо, тихо, дружок. Все позади, – говорил ему Виктор, помогая подняться. – Как ты себя чувствуешь? Ранен? Голова как?

– Нормально, – простонал Юсуф, схватил руку Буторина и, опираясь на нее, наконец поднялся с земли. – Голова кружится немного, и подташнивает… Как ты меня нашел? Я как в себя приходить начал, понял, что на меня напали, так и с жизнью стал прощаться…

– Ну, это рановато ты, – рассмеялся Буторин, помогая Юсуфу усесться на заднее сиденье «Форда». – Мы своих не бросаем, заруби себе это на носу, доцент. Не так просто нас провести. И вообще, в этой стране сейчас мы диктуем и все контролируем. Так что случилось то, что было неизбежно и должно было случиться. Ни хрена у них не вышло тебя похитить! А теперь ложись, а я постараюсь как-нибудь побыстрее вернуть нас в Тегеран. Моя машина, как видишь, вдребезги, так что воспользуемся машиной твоих похитителей.

– А тела?

– Ну, полежат пока, – кряхтя и помогая Юсуфу лечь на сиденье, ответил Буторин. – Вернемся в посольство, доложу начальству, свяжемся с местной полицией – короче, процедура известная. Мне бы, конечно, не хотелось отвечать на вопросы. И уж тем более чтобы меня тут застали с оружием посреди трупов.

– Хорошо, – прошептал переводчик, ложась на сиденье.

И тут же свесил голову и застонал. Его вырвало прямо на пол машины…

Коган проехал большую часть маршрута на машине, которую ему выделили всего на несколько дней. Дорога, горы, равнины. Колонны то ныряют в ущелья, то выходят на равнину, то, петляя, поднимаются вверх, натужно ревя моторами «Студебеккеров», то спускаются вниз. Дороги, мосты, мосточки, речушки и реки. А еще поселки и местные жители, которые часто выходят посмотреть на такое большое количество машин. Особенно у поселков вдоль дорог любят выстраиваться местные ребятишки.

Странно, но диверсий на трассе и в порту было очень мало. В принципе почти всю немецкую агентуру удалось вычистить еще с 41-го года. А уж когда было принято решение о проведении конференции глав государств антигитлеровской коалиции, тогда к борьбе с немецкой агентурой подключились еще и разведки США и Великобритании. А еще, как удалось узнать Когану, диверсиями занимались не только немецкие агенты и заброшенные в страну диверсанты. Активно прибегала к такому виду борьбы и местная оппозиция. Какие-то партии состояли из местных политиков, вышедших из подполья и освобожденных из заточения, а какие-то были откровенно профашистскими. Самые ярые из них, как понял Коган, – это «Хезб-е-Кабут» («Голубая партия») и «Меллиюн-е-Иран» («Иранские националисты»). На юге Ирана ими откровенно руководил абвер, присылая своих эмиссаров и золото. Правда, были подозрения, что помощь Германии прекратится в тот же момент, как это золото иссякнет. А привозили его резиденты от человека, которому поручено проведение диверсий в Тегеране, – от Отто Скорцени.

Смолл, покуривая, ждал Когана у машины. Искры от его сигареты, подхваченные ветром, летели далеко вдоль берега. Коган подошел, придерживая рукой шляпу на голове, и встал спиной к машине рядом с американцем.

– Ночка сегодня подходящая, Борис, – громко сказал Смолл. – В такую ночь только грабители выходят на улицу. Может, и нам повезет?

– Что, есть сведения? – так же громко спросил Коган, пытаясь перекричать порывы ветра.

– Есть. Сегодня двое весь день наблюдали за ее домом, сменяя друг друга. По виду иранцы. Есть подозрение, что присматривались. Если она связана с немцами, возможно, ночью к ней явится «гость». Едешь со мной? Возьмем тепленьким. Я там четверых крепких толковых морпехов оставил в гражданской одежде. А ты этого водителя, который ходил к Зухре, арестовал?

– Конечно, – кивнул Коган. – Нельзя его оставлять на свободе. Может проболтаться. Я устроил ему нарушение воинской дисциплины, и теперь он сидит на гауптвахте арестованный на несколько дней. Все шоферы об этом знают.

– Хорошо. Правильно, – кивнул Смолл и выбросил окурок. – Поехали.

Американец оставил машину за квартал от старого многоквартирного двухэтажного дома в мавританском стиле. Дом находился у самого порта, и днем здесь прямо на тротуарах процветала торговля самыми разными продуктами моря и овощами. Здесь, в ста метрах от проходной порта, жили в основном портовые рабочие и служащие.

Проверив пистолеты и снова сунув оружие в кобуры под пиджаками, они двинулись по полутемной улице. Здесь, на улице, зажатой домами и отгороженной от залива грузовым портом, ветер был не таким сильным. Свет падал на стены домов со стороны порта, от прожекторов на пирсах и с разгрузочных площадок, где стояли портовые краны. Кое-где в окнах не горел свет. Откуда-то доносились музыка и пение.

Смолл остановился, наклонился к уху Когана и показал рукой вперед.

– Видишь второе и третье от правого угла окна на втором этаже? Это ее окна.

– Света там нет. Ты уверен, что она дома?

– Нет, не уверен, – качнул головой Смолл. – Когда я расставлял своих наблюдателей, она была дома – занималась уборкой, вытряхивала какой-то половичок из окна. Может, легла спать. Может, плохо себя чувствует.

– Если ждет связного, то, конечно, свет она потушила. Так лучше видно все, что делается на улице. Слушай, Юджин, а тебе как показалось, она сознательно на немцев работает или за деньги?

– Не знаю, Борис. – Американец сдвинул шляпу на затылок и стал осматриваться. – Актерский талант – дело врожденное. Такому не научишь. Но я не первый день в разведке и скажу тебе так: она не агент. Может быть, ее пугали, шантажировали дочерью, обещали много денег. Но она точно не сторонник нацистской Германии. Просто одинокая несчастная женщина с ребенком на руках, которая еле сводит концы с концами. Будь я проклят, если ошибаюсь.

– Хорошо, пошли. Только смотри, чтобы твои ребята нас не приняли за диверсантов и не начали стрелять.

– Стрелять я им вообще запретил, – буркнул Смолл.

Дома стояли на улице плотно, подойти с задней стороны не представлялось возможным – для этого надо было обойти всю улицу. Но и тогда пришлось бы упереться в глухую стену, к которой примыкали мелкие магазинчики местных мастеров и ремесленников. Вход в квартиры был только с этой стороны, и окна выходили только сюда. Коган показал рукой вправо, где стояли два припаркованных на ночь грузовичка, а впереди половину тротуара занимали навес и ограждение уличного кафе. Лучше было обойти справа эту освещенную часть улицы, прикрываясь машинами.

Напротив дома, где жила Зухра, должен был прятаться старший группы наблюдателей. Американец успел рассказать, что сначала хотел договориться с хозяином магазинчика, чтобы его люди прятались там, но потом решил, что диверсанты, особенно их помощники, тоже могли договориться с местными. Нет, в таких случаях надо придерживаться полной секретности. Чем меньше людей знает об операции, тем лучше.

Американец шел первым, часто сбавляя шаг и прислушиваясь. Коган шел следом, держа руку под пиджаком на рукояти пистолета. Борис убедился, что его заокеанский коллега – хороший разведчик, опытный в своей профессии. Ему можно доверять. Но четыре глаза и четыре уха всегда лучше, чем два. И Коган старательно «прикрывал тыл», взяв добровольно на себя задний сектор наблюдения.

Пройдя мимо двух грузовиков, надежно прикрывших их со стороны улицы, разведчики остановились. Ну все, теперь осталось только преодолеть темную террасу с навесом и дойти до магазинчика. Там, дальше, возле магазина, есть вместительная темная ниша в боковой стене, где хозяин заведения хранит лестницу и пустые ящики из-под продуктов. Там наблюдатель доложит о ситуации, и можно будет принять решение – идти в квартиру к Зухре и устраивать засаду уже внутри или продолжать наружное наблюдение. Буторин был за внутреннюю засаду. Так, по его мнению, было бы надежнее и проще. Да и появится возможность выяснить, добровольно и из идейных соображений женщина помогает гитлеровцам или она жертва.

Резкий крик заглушил порыв ветра, и тут же с треском разлетелось оконное стекло на втором этаже. Мелькнуло темное человеческое тело, и на тротуар спрыгнул человек. Он вскочил на ноги, споткнулся и упал, но снова поднялся. Он сильно прихрамывал – видимо, повредил ногу при падении. Смолл уставился на незнакомца и протянул руку назад, останавливая русского, чтобы тот не кинулся вперед. Но Коган и не собирался. Ясно, что работают помощники американца, и им лучше сейчас не мешать.

Так и есть – откуда-то из темноты выскочили двое дюжих парней. В мгновение ока они скрутили незнакомца и ловко обшарили его тело в поисках оружия. И так же быстро они поволокли его по улице в сторону темного переулка.

Смолл уже опустил руку и облегченно вздохнул, но тут приоткрылась дверь кабины грузовичка. Всего на расстоянии трех метров в темноте появился человек. Борис сразу понял, что неизвестный прятался в машине и даже неплотно прикрыл дверь, чтобы в случае опасности можно было открыть ее беззвучно, без щелчка. Смолл не подозревал о том, что кто-то находится рядом с машиной. Им с Коганом удалось подойти так тихо, что этот человек не увидел и не услышал их. И теперь, когда открыл дверь и поставил ногу на подножку, чтобы выйти, он столкнулся нос к носу с двумя мужчинами. Первым его увидел Коган, поэтому у него оказалось в запасе на полсекунды больше, чем у американца.

Первая же мысль, промелькнувшая в голове со сверхзвуковой скоростью, была о том, что это враг, причем враг вооруженный. Коган уловил это движение, поскольку интуитивно ждал его. Рука незнакомца вынырнула откуда-то из-под одежды, из-под рабочей мятой куртки. В ней может быть пистолет… Должен быть пистолет, потому что не зря он тут прятался, не зря так осторожно открыл дверь именно в тот момент, когда со второго этажа спрыгнул человек.

Толчок был таким сильным, что Смолл не удержался и полетел на тротуар, потеряв шляпу и выронив пистолет. Коган постарался отпрыгнуть в сторону, чтобы между ним и незнакомцем оказалась дверь машины. Не ахти какое препятствие для пули, но прицельно навскидку выстрелить через дверь, почти не видя противника, сложно. Борис приземлился в тот момент, когда ему самому удалось выхватить пистолет. И именно в этот момент темноту прорезали два выстрела с характерными звуками, с которыми пули пробивают металл. Коган упал на Смолла, больно ударив его локтем в поясницу, отчего американец громко вскрикнул. Борис почувствовал, как щеку обожгла пуля, пролетевшая всего в сантиметре и врезавшаяся в асфальт. Он выстрелил дважды по ногам незнакомца. Сейчас важно было не попасть, а заставить этого человека удирать сломя голову.

Коган и Смолл оказались в незавидной позиции. И этому человеку, обладай он хладнокровием, ничего не стоило просто пристрелить их обоих. Скорее всего, он предположил засаду, да и характерное задержание, произведенное на его глазах, добавило паники. Выдержки у незнакомца не хватило, и, когда в него полетели пули, он бросился по улице в противоположную сторону. И тогда, приподнявшись на асфальте и держа пистолет двумя руками, Коган с наслаждением всадил две пули ему в ноги на уровне колен.

Они сидели в комнате заместителя начальника охраны порта. Разумеется, охраны американской. Смолл, допрашивая агента, то и дело морщился и, постанывая, пытался выпрямить и потереть спину. Коган усмехался и думал, что его коллега отомщен. Ушиб спины – не очень большая потеря, а вот простреленная в двух местах нога немца – это уже малоприятно. Конечно, арестованному вкололи лошадиную дозу обезболивающего, отчего тот сидел с раскрасневшимися щеками и ошалелыми глазами. Но голова у него работала более-менее сносно, на вопросы он отвечал относительно бойко, но, правда, с обреченными интонациями. Неприятно сидеть вот так с простреленными ногами и отвечать на вопросы людей, в которых ты сам недавно стрелял и которых хотел убить. И убил бы, если бы не ловкость Когана.

До рассвета было еще далеко, а допрос все продолжался. Все устали, особенно раненый диверсант. Коган рассматривал его, думая об этом человеке, прокручивая снова и снова в голове все то, что успел узнать о нем.

Обычный эстонский парень Юрген. Точнее, эстонский немец, который всю свою сознательную жизнь прожил на богатом хуторе своего дяди недалеко от города Пайде. Рано лишившись родителей, он попал в семью своих родственников по отцовской линии. В свои двадцать пять лет он мало чего видел, кроме коров и хутора со всеми его хозяйственными постройками. За всем этим надо было ухаживать, надо было много работать. Работали все: и наемные работники, и дядя, и Юрген. От темна и до темна, в любую погоду. Потому что за скотом надо ухаживать, за хозяйством надо следить. А еще потому, что молодому человеку не должны лезть в голову всякие глупости, он должен работать.

Так бы и прошла жизнь Юргена на этом хуторе. Женили бы его на соседской девушке, дочери хозяина соседнего хутора. Но на западе зрел коричневый нацистский гнойник. Советский Союз активно пытался обезопасить свои западные границы. Прибалтийские немцы уже не первый год находились под ненавязчивым влиянием германской пропаганды, расхваливающей немецкий образ жизни, единение и превосходство немецкой нации.

Согласно заключенным в августе 1939 года советско-германским соглашениям, Латвия, Эстония и Литва попадали в сферу интересов СССР. Мемельский край в это время уже вошел в состав Германии. Надо отметить, что немецкое население Латвии и Эстонии порождало проблемы для обеих сторон: советское руководство расценивало его как «пятую колонну» после запланированного присоединения Прибалтики к СССР, а нацистская доктрина требовала воссоединения фольксдойче[2] в рамках единого германского рейха. И вот в сентябре 39-го года был подписан Договор о дружбе и границе между СССР и Германией. По доверительному протоколу к данному договору советское правительство обязалось «не препятствовать немецким гражданам и другим лицам германского происхождения, проживающим в сферах его интересов, если они будут иметь желание переселиться в Германию или в сферы германских интересов».

Нельзя сказать, что Юрген сразу загорелся желанием переехать в рейх. Он не особенно задумывался о таких вещах. Жили они на хуторе мирно, вполне мирно поддавались умело направленной агитации и привыкали восхвалять все немецкое и ненавидеть все советское, а заодно и русское. Так Юрген на общей волне переселения и попал в рейх. А в последние месяцы перед репатриацией он, как и многие молодые парни, ходил на беседы, где их собирали по 20–30 человек и рассказывали об устройстве мира и о роли в этом мире разных стран, прежде всего Германии. А также о том, откуда по всему миру идет зло, с которым надо бороться каждому честному патриоту.

Беседы зародили сомнения. Переполненная волнением душа молодого человека в поезде приняла все в себя, поверила. Еще бы не поверить, когда ты переезжаешь со своего хутора – пусть и богатого, пусть с поголовьем коров аж в шестьдесят штук – в Великую Германию. И когда после прибытия в карантинной зоне к молодым людям подошел высокий человек со строгим взглядом и отменной выправкой, Юрген, как и еще несколько парней, был готов на все. На все ради своей новой родины, которая снизошла и приняла своих крестьянских детей, чтобы сделать их повелителями мира. Которые могут вернуться вскоре на свою историческую родину, но уже как настоящие арийцы, заслужившие право повелевать низкими народами во славу рейха и великого фюрера.

Но вот незадача! Стрелять в затылок выстроенным по краю земляного рва женщинам и детям на оккупированных территориях было почему-то просто и не страшно. Сжигать села в Белоруссии было не страшно и даже как-то весело. А вот здесь, в Иране, веселья оказалось мало. Жара, пыль, грязь и странное ожидание. А еще страх. Страх ходить среди этих самых русских. Страх понимать, что три такие большие державы объединились против Германии. Этот страх разъедал изнутри.

Сегодня ночью все как-то треснуло, развалилось в одночасье. Когда помощника Юргена схватили в темноте какие-то люди в гражданской одежде, он понял, что это провал; что советская, американская и британская разведки все наверняка знают и это конец, уже не выбраться и не исчезнуть. И он начал стрелять, побежал, не зная куда. Все горело в голове огнем страха, паники. Смерть! Не чужая, не гипотетическая, а его собственная вот тут, рядом! И она хочет схватить, нагнать его! Эта смерть ударила огненным хлыстом по ногам Юргена и опрокинула его лицом на асфальт.

Он сидел на стуле, накачанный обезболивающим, и все еще не верил, что жив, что смерть отпустила его, не забрала. Может, просто дала отсрочку? Он смотрел на этих людей – на русского и второго, кажется, американца – и осознавал, что именно от них зависят его жизнь и смерть. Вон тот, с еврейским лицом, стрелял в Юргена и не убил. А кто мешает ему вывести сейчас его во двор и пристрелить? Да что там во двор – прямо здесь, на этом стуле! И Юрген отвечал, говорил торопливо, сбивчиво, лишь бы вымолить жизнь, не рассердить этих людей, заслужить снисхождение. Он уже и не думал о том, что немцы – высшая раса, а все остальные – «недочеловеки». К черту это все! Жить бы только, только бы жить, и все!

Коган решил взять допрос в свои руки:

– Так, давай сначала и по порядку. Ты получил приказ запугать женщину по имени Зухра, когда к ней стал приходить советский военный водитель?

– Раньше, – замотал эстонец головой. – Ее стали обрабатывать раньше, заставляли знакомиться с шоферами, которые перегоняют американские машины. Ей давали деньги и продукты. А когда она познакомилась с тем водителем, мне приказали ее курировать. Она мне пересказывала все, о чем они говорили. А я ей потом приказал передать посылку с ее любовником в город Месири.

– Что было в посылке? – сразу же насторожился Смолл.

– Ничего, только детские вещи и письмо, – засуетился раненый. – Поверьте! Это была проверочная отправка! Мы хотели узнать, будут проверять содержимое или нет. В посылке было несколько секретов и письмо, заклеенное так, чтобы было понятно, вскрывалось оно или нет. Если посылка пройдет успешно, то через любовника Зухры можно передавать более серьезные вещи. Но я не знаю, что именно хотели передавать. Меня не посвящали.

– Кто был твоим куратором? – снова потребовал Коган.

– Я его не знаю, видел только два раза, – с готовностью ответил Юрген. – Он оставлял рекомендации и приказы в условных местах. А еще присылал ко мне людей, почти всегда разных. Они с паролем передавали приказы и принимали отчеты.

– Как он выглядит?

– Высокий, прямой как жердь. Усы прямые, темные глаза и темные волосы. Родинка у него еще большая на правом виске под волосами. Не совсем заметно, но я увидел.

– Иранец, араб?

– Нет, он европеец. Думаю, что англичанин.

Коган поперхнулся и уставился на пленного. Смолл смотрел спокойно, продолжая задавать вопросы о внешности куратора, способах связи и паролях.

Наконец все показания были записаны, и эстонца увели в камеру. Смолл подошел к шкафу и достал оттуда бутылку виски, полбуханки хлеба, банку тушенки и два апельсина.

– Давай-ка выпьем с тобой, Борис, – предложил американец. – За мир, за жизнь! Ты мне сегодня, между прочим, жизнь спас.

Коган усмехнулся, глядя, как американец наливает виски в металлические стаканчики. Борис молча достал нож и принялся открывать консервы, затем нарезал хлеб на широкой тарелке. Судя по лицу Смолла, тот хотел поговорить о чем-то важном. Как это знакомо и как это по-русски – выпить и поговорить, излить душу о сокровенном, о том, что наболело.

Нехитрая закуска легла на тарелке ровными рядами. Коган взял свой стаканчик и посмотрел на американца. Ясно, тостов не будет. Не умеют американцы… да никто, кроме русских, не умеет вкладывать глубокий смысл в такое простое действо, как выпивка. Ну и леший с ним! Отсалютовав Смоллу стаканчиком, Борис опрокинул его содержимое в рот и с наслаждением вдохнул запах пшеничного хлеба. Лучше бы ржаного, но…

Только после второго стаканчика, когда по телу потекло тепло, а мысли стали плавными и ровными, они разговорились.

– Давай перейдем на ты, – потерев глаза, предложил Смолл. – Мы с тобой ведь братья по оружию – так, кажется, это называется. Ты думаешь, откуда я хорошо знаю русский язык? – усмехнулся Смолл. – Нет, это не часть профессиональной подготовки разведчика. Я русский, Борис.

Коган удивленно уставился на Смолла и даже перестал жевать. Американец откровенно наслаждался произведенным эффектом, но потом все же объяснил, похлопав Когана по руке:

– По бабушке русский, в третьем поколении, – добавил он и снова плеснул виски в стаканчики. – Она эмигрировала из России, переехала в северные штаты. Думаешь, она была танцовщицей или певицей?

– Нет, не думаю, – с готовностью возразил Коган.

– Правильно, – улыбнулся Смолл. – Она была серьезной женщиной – инженером-химиком. Это было в то время редкостью, чтобы женщина и… – Смолл неопределенно помотал в воздухе пальцами, но так и не нашел подходящих слов. – Она работала на химическом производстве, выпускавшем химические составы для изготовления стиральных порошков и других моющих средств. Урожденная Мария Белова. А у нас она стала Мэри Билофф. Так что, Борис, Россия – прости, Советский Союз – для меня не пустое слово и не просто территория, обведенная на карте. Это моя кровь, мои предки. И борьба с немецкими нацистами для меня – не просто выполнение очередного приказа руководства. Это мой долг человека, долг перед моими предками и моей прошлой родиной. Понимаешь меня?

Они выпили еще по несколько стаканчиков. Когда глаза у Смолла стали слипаться, а речь перестала быть связной, Коган уложил его на диван у стены, накрыл пледом и пошел к двери. Но тут за спиной раздался почти трезвый голос американца:

– Борис, будь осторожен. Мне кажется, британцы не прочь руками немецкой разведки свалить вашего Сталина. Не окажитесь меж двух огней.

– Что?

Коган резко обернулся, но Смолл только покрутил в воздухе пальцами и, обессиленно уронив руку себе на грудь, захрапел.

Глава 5

Шелестов сидел за столом. Перед ним красовался лист бумаги со схемой, которую он закончил сегодня утром. Последние данные по немецкой агентуре. Одну сеть раскрыли англичане. Советская разведка подключилась на последнем этапе и выявила вот это дополнительное звено. Арестованы и находятся в разработке тридцать пять человек, включая шестерых немецких агентов. Взяли две рации. Вот эта, вторая, сильно законспирированная сеть была связана с первой. Ее удалось выявить уже самостоятельно. Восемь иранцев и трое немцев были «заморожены» на неопределенный срок, их активизировали прямо перед началом конференции. И тоже взята немецкая радиостанция.

Много неясного, много предположений, но Тегеран буквально вычищен, это свершено точно. И все же остались «хвосты». Это и ускользнувшие агенты, содержатели конспиративных квартир, и люди, причастные к устранению неугодных и опасных свидетелей. Например, садовника Мустафы. Берия уверен, что безопасность советскому посольству обеспечена, но что это значит? То, что враг не проникнет внутрь, не учинит взрыв и не отравит обед. Но есть и другие способы. Можно использовать снайпера. Черт, да та же «трехлинейка» Мосина с хорошей оптикой позволяет совершить покушение с расстояния до полутора километров. Можно что угодно придумать, вплоть до падения самолета на здание посольства. А это значит, что надо продолжать работу в прежних темпах, нужно искать агентуру по всей стране, а не только в столице. «И правильно я сделал, что отправил Когана на юг страны, в американскую зону», – похвалил себя Шелестов.

Ходить в армейской форме с портупеей Шелестов давно отвык, так что сейчас она давила и мешала сосредоточиться. Надо терпеть, надо играть свою роль до конца. Посольство просто кишит погонами. И сейчас появиться в гражданской одежде – значит привлечь к себе внимание.

Шелестов встал, прошелся по комнате, поскрипывая начищенными сапогами. Услышав звук автомобильного мотора, он подошел к окну. Черная посольская машина с советскими флажками на крыльях, разворачиваясь, отъезжала от подъезда. По ступеням легко взбежал Коган, держа шляпу в руках и делая кому-то приветственный жест. Вот это новость! Почему Борис здесь? Что случилось? Важная информация?

Коган вошел, бросил шляпу на стул, быстро пожал Шелестову руку и, найдя взглядом графин, принялся наливать в стакан воду. Пил он жадно, вода стекала по подбородку на шею. Напившись, он вытер рот ладонью и только потом полез в карман за носовым платком.

– Что случилось? – спросил наконец Шелестов. – Ты шел пешком через Сахару?

– Почти, – кивнул Коган, старательно вытирая платком руки. – Дел много, расстояние большое. Пришлось покрутиться. А новости есть.

Максим кивнул Когану на стул и сам тоже уселся за стол и выжидательно откинулся на спинку. Борис сел напротив и задумчиво свел брови, заталкивая носовой платок в карман брюк. Шелестов прекрасно изучил эту манеру Когана. Даже хорошо знакомую и сто раз обдуманную фразу он не произносит сразу. Еще раз прокручивает, прикидывает и только потом делится размышлениями. Вот и сейчас он заговорил после почти минутной паузы, стискивая пальцы рук.

– У меня тут лицо одно появилось. Доверенное, можно сказать. По крайней мере, он мне доверяет, ибо за язык его никто не тянул и сведений от меня он никогда не получал ни в каком объеме. Позавчера американский разведчик по имени Юджин Смолл признался мне, что он по бабушке, оказывается, русский, что эта война для него не чужая, а война его бывшей и малой родины против германского нацизма и он испытывает к русским и нашей стране симпатии бóльшие, нежели другие американские офицеры.

– Это он тебе изливал душу после изрядного количества виски? – вскинул брови Шелестов.

– Виски тоже был, – развел руками Борис. – Надеюсь, ты меня за мальчишку-несмышленыша не держишь? Я второй день думаю, вспоминаю предупреждения Берии. Одним словом, Смолл меня предупредил, чтобы я был осторожен, потому что британская разведка готова и на такой шаг – руками или под видом немецкой разведки ликвидировать первое лицо Советского Союза, приложить все усилия, чтобы Сталина сменил кто-то, на кого они могут оказать влияние, и выторговать себе иное разделение сфер послевоенного влияния. Если коротко, то примерно вот так.

– Англосаксы! – проворчал Шелестов и уставился в окно. – С одной стороны, все это очень напоминает примитивную подставу, а с другой, особенно если учесть все нюансы государственной истории Великобритании и США, – сразу приходит в голову мысль, что эти ребята из-за своих шкурных интересов, как обычно, готовы на любые поступки, на любую низость, мерзость, на любое преступление, даже если это будет преступление против человечности и человечества. Сначала они свои колониальные амбиции выпячивали, выжимали все соки из колоний. Да что соки – они несколько миллионов индейцев в Северной Америке истребили, чтобы освободить себе место для жизни, захватить земли коренного населения, местных племен! И ведь ничем не гнушались, вот что характерно! И стреляли, и травили, и даже одеяла им подбрасывали, зараженные оспой. Нет, Боря, эти люди ни перед чем не остановятся, если только увидят намек на свою материальную выгоду! Так было и так всегда будет!

– О чем я тебе и толкую, – пожал Коган плечами. – Угроза реальна. О ней нам говорил Берия, и об этой угрозе говорит американский разведчик, испытывающий симпатии к Советскому Союзу.

– Об этой угрозе косвенно нам известно и из других источников, – добавил Шелестов с теми же интонациями, и Коган удивленно уставился на Максима. – Да, есть подозрения, не смотри так. Ты помнишь о проникновении неизвестного в американское посольство незадолго до прибытия их президента? После этого инцидента Рузвельт как раз и решил изменить место своего пребывания.

– Ну и? – насторожился Коган.

– Подозревали садовника из местных иранцев, якобы он мог пропустить на территорию злоумышленника, диверсанта, убийцу. Садовника долго не могли найти, а потом нашли в канаве. Естественно, мертвого. Но соседи показали, что незадолго до его смерти к нему приходили люди, один человек слышал английскую речь, буквально пару фраз.

– Кто-нибудь из посольства приходил, – сразу же подсказал Коган. – Вообще не вижу причин для паники.

– Не приходил никто из американского посольства, в том-то и дело, – вздохнул Шелестов. – Каких-нибудь австралийцев или новозеландцев здесь, как ты понимаешь, тоже нет. Естественно, возникает подозрение, что приходил англичанин. Не из разведки ли он?

– Слишком большие натяжки для таких выводов, – задумчиво ответил Коган. – Две фразы на английском языке? Один лишь свидетель, который это показал? А если не на английском? А если свидетель ошибся? Мало ли, кто нахватался ходовых фраз из газет и беллетристики.

– Простые иранцы беллетристику не читают, – начал методично объяснять Шелестов. – Фраза прозвучала не просто так, она вырвалась, когда человек оступился и чуть не упал на темной лестнице.

– Матюкнулся, значит, по-английски, – усмехнулся Коган. – А вы на этом основании сделали вывод, что Мустафу завербовали англичане…

– Борис, мы всего лишь присовокупили этот факт к остальным, и он попал, как бильярдный шар, все в ту же лузу! Понимаешь, в ту же!

– Но покушения в американском посольстве не было и признаков его подготовки там не нашли. Ведь не нашли?

– Не нашли, – подтвердил Шелестов. – Но это ничего не значит. Может быть, покушения потому и не было, что президент остановился в советском посольстве.

– А вообще-то ты прав, – вдруг сказал Коган.

Заложив руки за спину, он принялся мерить комнату шагами из угла в угол. Борис задумчиво смотрел себе под ноги, угрюмо сведя брови. Шелестов следил за ним взглядом и совсем уже было собрался остановить этот раздражающий молчаливый маятник, как Коган заговорил снова:

– И знаешь в чем ты прав, Максим? Нам нужно искать связь именно между немецкой разведкой и англичанами. Нет, не перебивай, я не то имею в виду. Да, мы знаем, у нас есть причины полагать, что англичане через своих немецких агентов или напрямую руководят какими-то силами здесь, в Иране. Против нас, естественно. Мы так договорились считать по косвенным признакам. А нам нужна прямая связь англичан с немцами. Нам нужно найти связь на другом, более высоком уровне. На уровне резидентуры. Вот тогда будут доказательства. Я думаю, Берия нас сюда именно для этого и прислал. А не для того, чтобы мы по горам и долам бегали и в перестрелках участвовали. Нам нужно найти признаки игры на фортепьяно. И даже игры не в четыре руки, а игры чужими руками.

– Да верю я тебе, верю, Борис, – махнул Шелестов рукой. – Я и сам понимаю, что нам не косвенные улики надо собирать, а точные доказательства. Ты давай дружи там с этим русским американцем, раз он к тебе так расположен. Честные солдаты есть и в других армиях, даже в американской. Я так думаю. А теперь смотри, какая штука интересная получается. Помнишь, Сосновский рассказывал, как пьяные французские журналисты намекнули, что одна дамочка из британского посольства имеет очень экзотическое хобби на грани приличия и неприличия?

– Ты имеешь в виду жену секретаря британского посольства?

– Да, я имею в виду Дженнифер Ривз, жену секретаря британского посольства Гэрри Ривза. У кого-то из пронырливых французских журналистов появилось подозрение, что она частенько заводит любовные романы с интересными личностями. Делает она это очень осторожно, старается не рисковать репутацией.

– Да, я помню, что рассказывал Сосновский, – кивнул Коган. – Дамочка, склонная к связям на стороне, изменяет мужу со спортивным постоянством.

– Вот именно. Причем это только предположение француза, а ведь сотрудники посольства проходят предварительные проверки. Гулящую женщину не прислали бы сюда. Я думаю, что и мужа гулящей женщины не прислали бы. Значит?…

– Значит, это или выдумка пьяного француза, – подхватил Коган, – или дамочка действительно очень профессионально умудряется шифроваться со своими любовными похождениями. Ну, или… ей помогают скрывать свои похождения всякие дяди, для которых секретность – это их профессия. Так? Может, она работает на разведку, и любовные встречи – это не измены мужу, а оперативная разработка мужчин, интересных британской разведке… Вообще-то надо было давно отправить запрос Платову. При его связях и обширной агентуре в Лондоне он мог бы…

– Гениально, Боря! – рассмеялся Шелестов, но потом поправился: – Я, если что, о твоих гипотезах, а не о запросе. Конечно же, запрос мы послали. И хорошо, что ты вовремя приехал. Сегодня как раз получен ответ из Москвы. Платов считает, что мнение французского журналиста обоснованно. Его источники в Лондоне не отрицают возможности подобного поведения Дженнифер Ривз. Причем Платов не ставил конкретную задачу своим источникам оценить именно эту особенность ее поведения, но получил именно факты тщательно скрываемой неверности. Причем с лицами высшего света, неординарными лицами из области политики и сфер влияния. Платов не может достаточно обоснованно склониться ни к той версии, что Дженнифер Ривз работает на британскую разведку или контрразведку, ни к той, что это ее личные наклонности, не имеющие отношения ни к политике, ни к разведке.

– У нас только один выход…

– Именно, – засмеялся Шелестов. – Мы установили за ней очень плотное наблюдение. Спасибо, Борис, что подтвердил наши подозрения. Конечно, передавать благодарность твоему американцу не стоит, лучше вообще сделать вид, что он ничего тебе не говорил. Кто его знает, что там может сложиться в его американской голове – взбредет ему убрать тебя как опасного свидетеля его пьяной болтовни, он ведь выдал тебе служебную тайну. Так что осторожнее там со Смоллом.

Машины выезжали из английского посольства редко. И это понятно – не то время для активного культурного или иного обмена. Торговые дела, разумеется, ведутся со страной, в которой находится дипломатическая миссия, но чаще всего местные деловые люди приезжают к английским партнерам.

То, что этот человек наблюдает за посольством или чего-то ждет, Буторин понял сразу. Слишком часто иранец средних лет и непримечательной внешности бросал взгляды в сторону ворот. И вот ворота открылись, через них выехала легковая автомашина и сразу свернула в сторону центра. Иранец снова встал у стены, бросая ленивые взгляды по сторонам.

Виктор достаточно долго проработал в разведке, чтобы научиться понимать язык жестов, человеческого тела. И сейчас, наблюдая за этим иранцем, Буторин хорошо видел, что тот в ожидании, а ожидание это направлено на выезд с территории британского посольства. Что произойдет, когда он дождется нужную машину? Ведь он ждет именно машину, и именно в этом месте она должна проехать мимо него. Значит, будет контакт. Буторин отметил, что место это неудобно для того, чтобы посадить человека в машину, это раз. Второе – облик и одежда иранца не соответствуют облику человека, которого без подозрения со стороны возможного наблюдателя можно посадить в посольскую машину. Напрашивается единственный вывод, что из машины иранцу передадут информацию в виде свертка или контейнера с неизвестным содержимым. Для этого место вполне подходящее. Из окна машины что-нибудь бросят на дорогу, человек поймает, и все. «Контакт» состоялся.

«Эх, мне теперь надо быть поближе к нему», – сокрушенно покачал Буторин головой. Только вот уж больно наблюдателен этот тип. Расстояние с ним не сократишь незаметно.

Когда Виктор придумал, как подойти еще ближе к подозрительному иранцу, из ворот посольства снова выехала машина. На это раз она двинулась прямо, к извилистому участку улицы, которая постепенно поднималась и уходила в старый город. Буторин сразу понял, что не успеет перейти на другую сторону улицы и не броситься в глаза иранцу или тем, кто едет в машине. Он замер за круглой тумбой с афишами и стал смотреть.

Иранец явно с облегчением увидел нужную машину. Он выждал с минуту, потом пошел по краю дороги вверх по улице. Машина быстро догнала мужчину, заметно сбавила скорость. Голова иранца скрылась за корпусом машины и тут же появилась снова – он что-то подобрал с земли! Машина проехала мимо мужчины и скрылась за поворотом, а иранец, сунув что-то под отворот своей кепки, поспешил вверх по улице. Все произошло очень быстро и не вызвало бы ни у кого недоумения или вопросов. Если специально не следить, невозможно догадаться, что произошло.

Буторин, прикрываясь редкими прохожими и сняв с головы шляпу, торопился за иранцем и очень боялся потерять его из вида, опасаясь, что тот шмыгнет в какой-нибудь двор, в какую-нибудь дверь и потом его уже будет не найти. «А ведь „посылка“ совсем маленькая, – думал Виктор, сворачивая следом за иранцем на следующей улице. – Может, и не пакет даже, а всего лишь записка, клочок бумаги».

Иранец несколько раз довольно неуклюже «проверился» и поднялся по камням к разрушенному зданию. Здесь было что-то вроде старой крепости или дореволюционной мануфактуры. Какие-то заваленные битым камнем пустыри, стены без крыш, дверные и оконные проемы с остатками сгнивших дверей и окон. Хорошо, что обломки камней были большими. По мелкому крошеву, по щебню, невозможно идти беззвучно. Здесь Буторин почти нагнал иранца. Ему даже удавалось идти параллельно незнакомцу, прячась за стенами и большими камнями. Интуиция подсказывала оперативнику, что иранец идет на встречу.

«Удача!» – думал Буторин и сам себя осаживал, стараясь избегать ликующих эмоций. Еще ничего не известно, радоваться рано. Он вообще в этой азиатской стране чувствовал себя крайне неуютно. Никогда еще ему не доводилось работать в таких странах. Сказывался недостаток опыта. Но сейчас ситуация была простая. Нужно просто понять, что передали иранцу из дипломатического автомобиля, куда он идет и зачем. Встреча? А с кем? Скорее всего, с англичанином. И иранец, видимо, британский агент.

Буторин крался как кошка, ступая мягко и почти неслышно. Сегодня было холодно, ветер дул с гор. Виктор представил, какая жара стояла летом, и поморщился. Летом он бы крался, обливаясь потом, и рубашка противно прилипла бы к спине. И кобура под мышкой натирала бы кожу.

Сунув руку под пиджак, Буторин положил руку на пистолет и прислушался. Кажется, пока никаких посторонних звуков. Хотя засады так и устраиваются – беззвучно.

Куда же идет этот человек? Здесь место просто отличное для тайной встречи.

И тут раздался голос. Буторин не понял, на каком языке говорили, но сразу прижался к стене и весь превратился в слух. Вот покатился камешек, хрустнула под ногой ветка кустарника, которым тут все поросло. Снова голоса. Кажется, говорили на фарси. Буторин успел нахвататься основных слов и выражений на этом самом распространенном в Иране языке и теперь кое-что понимал. И тут опять что-то хрустнуло, посыпались камни, и хрипловатый резкий голос выругался по-немецки. Ах, вот оно что! Буторин стиснул зубы и злобно оскалился, как зверь, почуявший добычу. Значит, из английской дипломатической машины действительно выбросили сигнал или информацию для встречи, и иранский агент теперь пришел на эту встречу. На встречу с немцем! Значит, кто-то имеет и такие связи, такие делишки?

Буторин выглянул из-за полуразрушенной стены и увидел, как иранец и какой-то высокий человек в черном плаще идут вдоль стены. Затем они скрылись за развалинами. Что заставило немца выругаться и тем самым выдать себя?

Вон та доска прикрывает какую-то яму. А эти люди ее не заметили. Нет, там идти нельзя, надо обойти стену, вдруг это не единственная яма. Буторин свернул направо. Никого.

Старясь прижиматься спиной к камням, Виктор двинулся боком, чтобы в поле зрения было как можно больше окружающего пространства. Он прошел до следующей стены, снова прислушался и выглянул из-за угла. Голос иранца был впереди и где-то справа. И Буторин совершил ошибку.

Опасаясь, что интересующие его люди уйдут, что он потеряет их, надеясь, что ему удастся что-нибудь увидеть или подслушать, он поспешил. Выйдя на открытое пространство, которое он намеревался преодолеть за несколько шагов, Буторин замер. Иранец с револьвером в руке стоял впереди в дверном проеме, всего в двух десятках шагов от него.

Сунув руку под пиджак, Виктор вдруг заметил движение слева от себя. Машинально отшатнувшись назад, он едва увернулся от удара толстой палкой. От сильного удара о стену в том месте, где только что стоял Буторин, древесина разлетелась на куски. Выхватив из кобуры пистолет, оперативник вдруг остро почувствовал, что не успеет достать его. И тут резко по развалинам хлестнул звук револьверного выстрела. Толчок в правое плечо чуть выше локтя мгновенно стал разливаться огненной болью по всей руке. Скрипнув зубами, Буторин попытался отпрыгнуть в сторону и выстрелил в иранца как в самого опасного на данный момент противника. Вторым выстрелом он намеревался свалить немца. Если у него будет возможность выстрелить второй раз…

Виктор сразу понял, что промахнулся. Слабость в ногах, да и во всем теле, почувствовалась мгновенно. На какой-то миг он все же успел отклонить голову в сторону, и удар обломка доски пришелся ему в шею и плечо. Боль в раненой руке была такой дикой, что Буторин вскрикнул и, выронив пистолет, полетел куда-то вниз. Он упал на бок, перевалился на спину и увидел выше на краю склона немца с пистолетом. Тот поднял руку, почти в лицо Буторину полыхнул выстрел, и в голову что-то ударило. Темнота накрыла сразу…

Полковник Ричард Уинсли держался, как истинный британский лев. Широкоплечий, с тонкой талией – он всегда держал спину прямой, а подбородок высоко вздернутым. Хотя отчасти опуститься подбородку мешал все же высокий крахмальный воротник, который полковник надел сегодня вместо военной формы. Ждать приема у военного атташе посольства ему предстояло еще около часа, так что Гэрри Ривз как секретарь посольства и лицо, ответственное за то, чтобы все работало и соблюдалось по раз и навсегда заведенному порядку, предложил полковнику пройти в свои апартаменты, выпить чаю, а заодно познакомиться с очаровательной миссис Ривз.

– Милая, – Ривз сделал приглашающий жест. – Это полковник Уинсли. Полковник, это миссис Ривз, моя жена и хозяйка этого дома. Прошу меня простить, я должен отлучиться – служба! Милая, займи нашего гостя. Скоро будем обедать, ты же приглашаешь мистера Уинсли к нам на обед?

– Полковник! – Женщина протянула руку с изяществом, от которого сердце закаленного солдата дрогнуло. – Прошу вас, располагайтесь. Вам необходимо отдохнуть с дороги. Дела подождут, а выпить скотч и расслабиться в домашней обстановке бывает необходимо и солдату. У нас здесь поистине домашняя обстановка, мы стараемся принести в каждый угол, куда бы нас ни заносили судьба и долг, частичку своего дома, частичку старой доброй Англии. Вы будете служить в нашем департаменте или вы проездом? С поручением, вероятно?

Миссис Ривз взяла серебряный колокольчик и позвонила, с улыбкой глядя на гостя. Полковник браво развернул плечи в своем кресле. На звонок пришла миловидная горничная. Уинсли перевел покровительственный взгляд на служанку, но несколько разочаровался, когда горничная даже не взглянула на него. Невежливо! Куда идет старая добрая Англия? Куда уходят традиции веков, этикет, присущий не только господам, но и прислуге?

Выслушав приказание, горничная чуть присела в легком книксене и удалилась. Миссис Ривз снова обратилась к гостю:

– Так что вас привело в Тегеран, дорогой полковник?

– Ну что вы! – Уинсли сделал небрежный жест рукой. – В такие минуты, когда ощущаешь почти домашнюю атмосферу – а вы, миссис Ривз, умеете создавать и хранить подобную атмосферу, – совсем не хочется говорить о делах…

– Вы мне льстите, полковник, – смутилась женщина. – Это так трудно в этих ужасных условиях. Летом жара, зимой холод и ветра… Эти дикие иранцы, пыль, запахи…

Они болтали, ведя милую светскую беседу и умело не касаясь служебных дел, когда горничная принесла поднос. Полковник, как истинный джентльмен, отправил служанку восвояси и принялся самостоятельно ухаживать за дамой, разливая виски по бокалам. Уютно потрескивали дрова в камине, приятно горячил кровь шотландский выдержанный скотч.

Когда вернулся Гэрри, беседа текла в каминной свободно и непринужденно. Однако, когда хозяев и гостя пригласили к столу, Дженнифер поднялась с кресла, опираясь на руку мужа, и вдруг побледнела и пошатнулась.

– Что с тобой? – Муж сжал руку Дженнифер, с тревогой глядя в ее глаза.

– Голова что-то… – прошептала женщина, опираясь на руку Гэрри и спинку стула. – Нехорошо… тошнота…

Полковнику пришлось удалиться, хотя он предлагал помощь. При таких симптомах постороннему мужчине не стоит находиться возле дамы. Это неприлично.

Прибежавшая горничная помогла уложить Дженнифер на диванчик в гостиной и тихо и уверенно заговорила:

– Знакомые симптомы, мистер Ривз, я знаю, что это. Здешние условия. Они могут так влиять на людей. Просто что-то попало, небольшое отравление. Посидите с вашей женой, а я быстро съезжу на рынок. Я знаю, какие травы взять и какой отвар приготовить. Уверяю вас, миссис Дженнифер уже завтра сможет подняться на ноги и забудет об этом ужасном состоянии.

Не дожидаясь ответа, горничная выбежала из комнаты и, сбрасывая передник и накидывая на плечи плащ, окликнула водителя:

– Акрам, заводите машину! Едем на рынок!

Смуглый араб посмотрел на нее и с готовностью поднялся с лавки, отложив в сторону газету. Под пиджаком водителя мелькнула рукоятка пистолета в кобуре под мышкой.

Сосновский выскочил из машины и замахал рукой Шелестову. Два офицера охраны тоже подбежали к машине, помогая выбраться человеку с перебинтованным лицом. На виске через бинты проступала кровь. Раненый двигался осторожно, ухватившись за руки помощников. С завязанными глазами ему было трудно ориентироваться. Он дважды споткнулся о ступени на лестнице, пока ему помогли подняться до дверей. И только когда его ввели в кабинет Шелестова, он наконец с шумом выдохнул и потребовал:

– Черт, да снимите с меня эти дурацкие бинты! И дайте чего-нибудь выпить – башка трещит.

– Потерпишь, – проворчал Сосновский, разбинтовывая голову.

– Где ты его нашел? – хмуро спросил Шелестов, отходя в сторону, чтобы не мешать, и усаживаясь в кресло.

– В развалинах, в трехстах метрах от английского посольства! Хотел рассказать ему новости, пошел к месту, откуда он вел наблюдение за посольством, и успел увидеть, как он пошел за каким-то иранцем. Ну, понял, что дело важное, ведь нашего Виктора так просто не проведешь. А потом стрельба началась. Меня как током дернуло, понял, что беда случилась. Ну, я в голос заорал, команды всякие дурацкие начал отдавать, пару раз в воздух выстрелил. Кажется, обошлось. Подбежал, там уже никого, а наш Аника-воин под склоном на осыпи лежит. Думал, каюк ему, но нет, крепкая черепушка. Пуля в камень ударилась возле его головы. Осколками камня кожу посекло. То ли они думали, что пристрелили Буторина, то ли я вовремя подоспел и спугнул их.

– И то и другое, – проворчал Буторин, морщась, пока Сосновский отдирал присохший бинт. – Может, они бы еще раз в меня выстрелили, если бы не ты. А может, подумали, что прострелили мне голову. Кто их знает, этих уродов.

– Ладно, обошлось, и хорошо. – Сосновский бросил окровавленные бинты и начал обрабатывать рану на голове Виктора. – Ты, главное, Максиму расскажи, что видел. Чтобы из первых рук.

– Засек я иранца, – заговорил Буторин хриплым голосом. – Непримечательный такой, стоял метрах в ста от ворот посольства, явно за ними наблюдал. Дернулся, когда одна машина выехала, но потом опять замер, когда она направилась не в ту сторону. Понял я, что ждет он кого-то. Ну и точно, чуть позже еще одна машина выехала и мимо него проехала. Кто в машине сидел, я не разглядел, но иранцу явно что-то выбросили из окна, а он нагнулся и подобрал. Может, записка, может, еще что-то мелкое, но он это под отворот кепки спрятал. Думал, он связник местный у англичан. А застукал я его во время встречи с европейцем, и европеец этот говорил по-немецки. Вот такая ерунда получается. Но и они меня тоже как-то застукали… Ну и вот!

– Иранец, говоришь, – повторил Шелестов, задумавшись. – Значит, с немцем встречался, да еще с подачи кого-то из британского посольства. Хорошо. Ты как, Виктор, жить будешь? Двигаться можешь или полежать хочешь?

– Чего? – набычился Буторин. – Какие полежать, когда тут такое!

– Ну вот и я о том же, – улыбнулся Максим, поднимаясь. – Поехали. Возьми вон плащ с вешалки, чтобы в машине с головой накрыться.

Буторин посмотрел на Шелестова, но задавать вопросов не стал. Не задают в разведке лишних вопросов. Того, что тебе сказали, по мнению начальства, достаточно. И о чем спрашивать, если приедешь и все станет тебе известно. Зачем время терять и попусту воздух словами пинать.

Повязку под шляпой было почти не видно, поэтому Буторин не стал ее снимать. Они спустились по каменным ступеням в подвал морга, куда совсем недавно полиция привезла неопознанный труп. Запах в этом каменном мешке стоял такой, что даже многоопытного и многое повидавшего Буторина стало мутить. Казалось, что даже камни стен и полов пропитались отвратительным сладковатым трупным запахом. Молодой полицейский с врачом шли впереди. Открыв железную дверь, врач пропустил визитеров внутрь. Здесь лежали свежие трупы, которые еще не попали на вскрытие.

Врач подошел к крайнему телу и откинул простыню. Иранец был убит выстрелом в затылок из револьвера, скорее всего, из «нагана». Стреляли в затылок, выходное отверстие пули, чуть шире, чем входное, находилось выше глазницы. Лицо у покойника не было обезображено. Пистолетная пуля разнесла бы половину лица на выходе.

– Ну как, узнаешь? – спросил Шелестов.

– Да, узнаю, – кивнул Виктор. – Тот самый иранец, который наблюдал за посольством и который встречался с немцем. Значит, его пристрелили как свидетеля. А что, вполне понятный ход! Значит, это было важно, раз они решились на такое. Где его нашли?

– Недалеко от того места, где пытались убить тебя. Немец, видимо, не хотел тянуть время, поэтому выстрелов так много. Но ты прав, раз решил убрать иранца, значит, все очень серьезно. И значит, связь британской разведки с немецкой серьезна. Значит, снюхались они.

Два армейских крытых брезентом «Виллиса» неслись по серпантину, с визгом тормозя на поворотах. Смолл сидел на переднем сиденье рядом с водителем. Коган примостился на заднем, вцепившись в спинки передних сидений, стараясь при резком торможении не вылететь вперед, на лобовое стекло. Он то и дело оборачивался, глядя на вторую машину и опасаясь в какой-то момент не увидеть ее. Слететь в пропасть здесь было парой пустяков. Когда машины вылетели на равнину, Борис вздохнул свободнее. До поселка Месири и источника оставалось совсем недалеко.

– Давай еще раз проиграем ситуацию, Борис, – предложил Смолл, повернувшись к Когану. – Итак, Азат и Бахрам идут в поселок и выясняют обстановку, а заодно осматриваются в районе дома «родственницы Зухры». Еще двоих своих людей я отправляю, чтобы они прикрыли выход из дома в сторону рынка. Мы с тобой поодиночке отходим к дороге и старым развалинам. Если начнется перестрелка, я прикрываю и сдерживаю нападавших, а ты бежишь к дороге и просишь помощи у своих.

– А если на дороге не будет машин с советскими шоферами? – задал Коган вопрос, который давно хотел задать.

– Значит, нам не повезло, – спокойно ответил американец. – Пойми, Борис, нам там не война нужна на полгорода. Те, кто будет в доме, – это, скорее всего, просто засада на нашего агента. Они сами по себе ценности не представляют и на допросе вряд ли выведут нас на серьезные явки. Скорее всего, эти люди не представляют вообще никакой ценности для оперативной разработки.

– Слушай, Юджин, ты меня не понял. Я не думаю об этих людях, я о тебе думаю. Получается, я тебя брошу и побегу к дороге за мифической помощью? Я так не умею.

– Но кто-то же должен остаться, – не очень весело улыбнулся Смолл. – Это мои люди, моя операция, значит, мне и рисковать.

– Опять ты меня не понял, ну и хрен с тобой! – махнул рукой Коган.

Он имел в виду другое. Скорее всего, Смолл беспокоился не о том, чтобы русский не пострадал в случае серьезной перестрелки в поселке. Не братские чувства заставляли американца прикрывать отход русского за помощью. Смолла беспокоило, что русского могут убить и тогда придется отвечать перед начальством, откуда во время операции американской разведки взялся русский офицер советской разведки. За такое разглашение Смолла по головке не поглядят. Но спорить с американцем и выводить его на чистую воду Коган не собирался. Сейчас не это главное.

Обошлось без стрельбы. Коган шел торопливо, сдвинув шляпу на затылок. Бахрам, прибежавший за ним, ничего объяснить не смог, поскольку не владел русским языком, только улыбнулся и беспомощно развел руками. Этой пантомимы Борису было достаточно, чтобы понять, что в доме пусто и никаких следов. Единственное, о чем он жалел, – они засветились своим кавалерийским наскоком, когда нужно было все делать тихо. Нужно было установить наблюдение в доме, если там никого нет. Впрочем, наверняка уже немецкий резидент понял, что его связники попались, и обрубил все концы.

Смолл сидел на подножке «Виллиса» и курил. Увидев русского, он отбросил окурок и поднялся.

– Пошли, посмотришь. Поздно приехали. Теперь уже все бесполезно. Как говорят у вас, концы в воду.

– Что, труп? – заволновался Коган.

– Хуже, – угрюмо ответил американец. – Вообще ничего. Ни трупов, ни следов борьбы или попытки что-то поспешно уничтожить или спрятать.

Из дома вполне свободно можно было выйти как на окраину поселка, так и на соседнюю улицу. В принципе при определенной ловкости можно уйти соседними дворами в любом направлении, потому что низкие глиняные заборы перемахнуть не составит труда как мужчине, так и женщине со средней физической подготовкой. Коган в своих предположениях не ошибся. Никто из соседей ничего подозрительного не слышал: ни шума, ни криков, ни, конечно, стрельбы.

– А в доме что? – спросил Коган, намекая, что не против осмотреть внутренние помещения, а также возможные следы, если хозяева уходили необычным путем. Например, через забор.

– Трудно сказать, что в доме порядок. Это ведь Иран. И это обычный дом женщины с небольшим достатком. Проще сказать, что она нищая. По крайней мере, обстановка дома выглядит именно так. Но я все осмотрел. На горизонтальных поверхностях пыль, так что вывод напрашивается сам собой – в доме никто не живет уже, по крайней мере, неделю. Хочешь сам посмотреть?

– Нет, не стоит, – пожал Коган плечами. – Не думаю, что кто-то нам оставил там подсказку или след. А лишний раз светиться европейцам не стоит.

– Конечно, – кивнул Смолл. – Я больше надеюсь на Азата и Бахрама. Они люди толковые.

Иранцы вернулись спустя двадцать пять минут. Смолл их немного порасспрашивал, потом хмуро полез за сигаретами в карман. Коган дождался, когда американец соберется с мыслями и начнет рассказывать.

– Нашелся свидетель, – наконец заговорил Смолл. – Мальчишка, школьник, подросток. Он заявил, что ее увезли американцы. Пять дней назад.

– Американцы?

Коган подозрительно стал всматриваться в лицо Смолла. Что это, шутка, розыгрыш или хитрый ход руководства Смолла?

– Он так сказал. Этот паренек в школе изучает английский язык. Он заявил, что одеты люди были по-европейски, хотя были там и двое иранцев. Они приехали на машине, женщина забралась в кузов с небольшим узелком личных вещей, и они уехали. Он слышал английскую речь. Говорит, ему удалось подобраться очень близко и рассмотреть машину. Он очень любит машины и хочет стать конструктором легковых автомобилей для своей страны…

– Стоп, стоп, Юджин, – перебил американца Коган. – Это все про будущее паренька, про его интересы. Ты мне объясни про английский язык.

– Борис, верь мне, – хмуро ответил Смолл, глядя русскому в глаза. – Это не наша операция. Американская разведка этого не делала, мое руководство через мою голову этого не делало. Это британская разведка. Это точно. И ее не арестовали, он это тоже отметил. Глазастый, сообразительный паренек.

И тут полыхнуло огнем, опалило жаром лицо, горло, забило копотью и пылью носоглотку. Взрывной волной Когана отбросило на капот машины. Он перелетел через него, а сверху на него обрушился поток мелких камней, обломков древесины, какое-то обгорелое дымящееся тряпье и мусор. Коган стоял на четвереньках, слыша треск огня и чувствуя удушливый чад. В голове невыносимо гудело. И этот гул сливался с криками людей. Или это просто ему казалось. Казалось, что земля под ним дрожит, будто рядом идет поезд или колонна танков.

Он стал подниматься, тряся головой. С головы сыпались мусор и земля. Встать сразу не получилось, земля под ним плясала и дрожала, но потом, ухватившись за подножку машины, а следом и за крыло, Коган понял, что это не земля под ним прыгает, а дрожат его собственные ноги.

В воздухе и правда пахло гарью. И треск огня он тоже различил. Перед глазами летали мушки и хлопья сажи. Коган посмотрел на дом. От него осталось только две стены. Горела какая-то древесина, бытовой мусор, остатки мебели. Улица завалена обломками стен, разбитыми бревнами.

Несколько тел лежало вокруг. Тихо ругаясь самыми последними словами, Коган обошел «Виллис», придерживаясь за капот, и остановился. Смолл лежал на боку, вытянув одну руку вдоль головы, под которой растекалась лужа крови. Глаза американца были открыты, в них застыли удивление и досада.

– Ах ты, как не вовремя, – прошептал Борис, опускаясь рядом с телом на колени.

Он посмотрел в лицо Смоллу, потом протянул руку и закрыл пальцами мертвые глаза.

Глава 6

– Вон, смотрите! – Казбек показал рукой в переулок.

Машина выехала из-за угла и остановилась. Всего на несколько секунд. Из-за света фар было непонятно, кто быстро открыл заднюю дверь и сел в машину. Автомобиль тут же тронулся и проехал мимо. Сосновский успел заметить шляпку и вуаль на лице. Он узнал эти вьющиеся рыжие волосы. Дженнифер Ривз. И за рулем тот же водитель-араб. Машина проехала вниз и спустилась на широкий проспект.

– Ну? – Сосновский пристально посмотрел на Казбека.

– Сегодня она приезжала сюда во второй раз, – объяснил иранец. – Была она вон в том доме с зеленой ажурной галереей на втором этаже. Там живет Дильдар Джафари.

– Дильдар Джафари? – опешил Сосновский. – Ничего себе увлечения у дамочки! Он же племянник вашего шаха?

– Да, вы правы, – кивнул иранец. – И он очень любит европейских женщин из высшего общества. В определенных кругах считается, что, не побывав в постели Дильдара Джафари, ты не сможешь бывать в высшем обществе столицы.

– Слушай, Казбек, ты понимаешь, что нам нужны более веские доказательства того, что она бывает там и они не кофе пьют и не в теннис играют на корте?

– Я могу найти человека, который… добудет вам доказательства.

– Казбек… – Сосновский положил иранцу на плечо руку и понимающе посмотрел ему в глаза. – Да, вы мусульмане. Многие вещи для вас запретны, являются страшным грехом. Но раз уж ты ввязался в такие шпионские дела, то должен понимать, что…

– Перестаньте, я все понимаю, – вполне серьезно кивнул Казбек. – Вам нужны фотографии. Я найду тех, кто сможет это устроить. Но за это придется хорошо заплатить. Человек будет рисковать жизнью. За попытку сфотографировать здесь могут кожу с живого содрать. Фотографии Дженнифер Ривз в тот момент, когда она выходит из машины и идет в сторону дома Джафари и как возвращается оттуда, уже сделаны. Негативы и сами отпечатки я вам доставлю завтра.

Висок болел, но врач объяснил, что это обычные невротические боли. Не столько из-за травмы, нанесенной осколками камешков, сколько от психологического шока, когда удар камешка был принят нервной системой за удар пули. Человек мог и не заметить этого стресса нервной системы, а он был. И последствия могли быть такими вот безобидными вроде фантомных невротических болей, а могли и более серьезными. Буторин отмахнулся тогда, но сейчас, уставший и голодный, падая на камни, здесь, в районе городка Кума, в семидесяти километрах южнее Тегерана, ощущал боль в виске такую, будто у него заживала серьезная рана.

Юсуф опустился рядом и достал из кармана фляжку с водой. Солдаты пехотного подразделения иранской армии опускались на землю, на камни. Многие начали перематывать обмотки.

– Не пей много, – посоветовал Буторин, – а то никакой воды не напасешься. Стоит только начать лить ее в желудок, и уже не остановишься. Ты набери глоток в рот и подержи, пусть слизистая увлажнится, ощутит влагу. Потом глотай. И так еще пару раз. Уверяю тебя, Юсуф, это поможет. И не придется бежать с полным воды желудком, чтобы она в тебе плескалась и булькала, как в аквариуме.

Короткая передышка в десять минут, и снова подразделение иранцев растянулось цепью, прочесывая местность. Командир подошел и заговорил, Юсуф, кивая, стал переводить Буторину.

– Места тут пустынные, да еще ноябрь. Пастухи видели парашюты, но в показаниях путаются, кто на север показывает, кто на восток, ближе к озеру Немек. Командир думает, что пастухи просто путают. Неграмотные, что с них взять.

– Неграмотные, говоришь… – с сомнением покачал головой Буторин. – Какая уж тут грамотность нужна. Как раз они-то лучше нас ориентируются на местности и знают, где и что. Откуда тучи пойдут в это время года, откуда дождей ждать, а откуда суховеи подуют. Место больно удобное для высадки диверсионной группы, Юсуф. На востоке – безжизненные каменистые равнины да кустарники и озеро. А десять километров на запад – и будет магистральная развязка. Хочешь – на Тегеран и Исфахан, хочешь – в Харремабад, а хочешь – в Хамадан. Машина ждала их, или они остановили попутку. Ищи-свищи их теперь. Нет, место грамотное, тут не поспоришь. И выбирал его тот, кто хорошо знает окрестности Тегерана. Скажи командиру, Юсуф, чтобы разворачивал цепь вон в том направлении, на северо-восток. Общее направление – вон на ту двузубую скалу с сухим деревом.

Прошло еще около часа, и редкая цепь иранских солдат дошла наконец до намеченной скалы. Только тогда один из бойцов стал кричать и показывать рукой вправо. Буторин рысью помчался на правый фланг выяснять, что там пригрезилось немолодому солдату. Но когда он подошел к цепи, то с удовлетворением похлопал бойца по плечу. Молодец, наблюдательный. Молодой бы, может, и мимо прошел. Чуть правее, в низинке, в куче камней виднелся кусок серо-белой материи, который трепетал и развевался на ветру. Махнув рукой иранскому командиру, Буторин пошел к камням. Юсуф торопливо нагнал Виктора.

– Что это? Парашюты?

– Не знаю, – отозвался Буторин. – Похоже. Сейчас поглядим. Ты смотри не лезь туда, руками ничего без меня не трогай и этому иранцу скажи, чтобы просто стоял рядом и смотрел.

Когда они втроем подошли к груде камней, стало вполне очевидно, что здесь второпях пытались спрятать парашюты. И торопились очень. Рассовывать по разным щелям и ямкам по одному парашюту ненадежно и долго. А десантники нашли ямку, сложили сюда свои парашюты и забросали их камнями. Да вот ветром растрепало один конец, вытащило наружу, и привлек он внимание глазастого солдата.

– Так, теперь все отошли в сторону, – приказал Буторин. – Не исключаю, что парашютисты могли заминировать свое хозяйство.

– Да как же вы… – заволновался Юсуф. – Мина или граната может оказаться под любым камнем! А если рванет?

– Ну, все не так страшно, – засмеялся Буторин. – Граната не взрывается мгновенно. Три-четыре секунды горит запал, а это слышно. Так что убрать руки, упасть на землю всегда можно успеть.

Виктор говорил это посмеиваясь, хотя прекрасно знал, что для взрывчатки часто используют запалы почти мгновенного действия. В гранате установлен такой тип, который дает возможность бросать ее, не позволяя ей взорваться сразу в руке. И все же он верил, что вряд ли у группы диверсантов была возможность взять с собой лишний вес в виде взрывчатки. По паре гранат они могли бы себе позволить, но не больше. Они же прибыли не бои вести, а готовить тайную операцию. Так что максимум, что они могли подсунуть под парашюты, – это обычную противопехотную гранату. Да и то вряд ли.

Гранаты не оказалось, так что спустя несколько минут на земле расстелили шесть парашютов и пустой мягкий десантный контейнер. Да, теперь парашютисты уже далеко, и, что было в контейнере, уже не определить. Рацию, если она была, при приземлении при себе держал радист. Такие вещи в контейнерах не сбрасывают. В нем могла быть местная одежда, одежда под какую-нибудь «легенду», подкрепленную документами, сухие пайки на первое время, оружие, запасные документы, деньги.

– Юсуф, скажи командиру, пусть грузят все это в машину.

Когда Буторин взбежал по ступеням и по коридору дошел до комнаты Шелестова, тот, с мокрыми после душа волосами, одевался в военную форму.

– Хорошо, что ты успел, Виктор, – кивнул Шелестов, застегивая портупею. – Я сам только вернулся, еле успел помыться. По уши был в пыли, в грязи. Сейчас Берия меня вызывает. Давай коротко.

– Если коротко, десантов было несколько. Сколько именно, установить не удалось, потому что показания свидетелей слишком разнятся. При прочесывании местности найдено шесть спрятанных на скорую руку парашютов и пустой мягкий десантный контейнер, тоже с парашютом. Там бы наблюдательный пост организовать с нашим участием. Если посадить иранцев, они половину перестреляют. Или их самих перестреляют. Парашютистов надо уметь брать, а место для высадки нацеленных на Тегеран групп просто отличное.

– Не горячись, Виктор. – Шелестов взял со стола форменную фуражку. – Это была не единственная выброска в этом месяце. Я попробую получить от Берии побольше сведений, но уже знаю, что она не единственная. Некоторые удалось взять. Идут допросы, аресты.

– Тогда какого черта нас держат в неведении? – взорвался Буторин. – И какого черта я там лазил среди камней, когда там засады делать надо?

– Несколько групп выбросили северо-западнее, ближе к Каспию, к горам. В районе Казвина взяли группу, которой командовал русский – некто Владимир Шкварев. Его взяли наши бойцы из полка НКВД, который базируется в районе с августа. Ты не волнуйся, где надо, там есть засады, но это не наша с тобой цель, Виктор. Наша с тобой цель – вот эта, откуда ты парашюты привез.

– Почему? Что в ней особенного? – насторожился Буторин.

– О ней никто не знал, – ответил Шелестов, чуть понизив голос. – Если бы не пастухи, мы бы вообще хрен чего узнали. И в этой группе были две радиостанции. И о ней ничего не знали другие группы. Зато есть сведения, что какую-то операцию в Иране курирует в Берлине сам Кальтенбруннер.

– Управление имперской безопасности? – так же тихо отозвался Буторин. – Так это уже не абвер?

– Думаю, что нет, – кивнул Шелестов и взялся за дверную ручку. – Дождись меня, Витя.

Шелестов вошел в кабинет Берии, доложив, как положено, о своем прибытии, но нарком поднял руку, заставив Максима замолчать. Берия стоял возле приемника и настраивал его на Москву. Послышался голос Левитана, рассказывающего о событиях на фронте, а когда сводка закончилась, в эфире полился женский голос:

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди.

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера…

– Да, стихи, – пробормотал Берия и выключил радио. – Лидия Смирнова… Видели этот фильм? «Парень из нашего города». Замечательно прочитала она там эти стихи и даже спела. М-да, каждого человека кто-то должен ждать, иначе и возвращаться некуда.

Шелестов молчал, понимая, что вопросы нарком задает по большому счету риторические, не нуждающиеся в ответах. Да и о чем говорить, когда вся страна воюет. Почти каждый человек чем-то помогает битве, кто на фронте, кто в тылу. Каждый снятый фильм про героев, поднимающий настроение и желание не сдаваться и биться с врагом, стихи, музыка, каждый подобранный школьником колосок на поле – все это идет в общую материальную и нематериальную копилку мощи страны, которая должна победить. Теперь уже и союзники понимают, что Советский Союз победит. Раньше не верили, сомневались. Верил только советский народ. Этот народ всегда побеждал. И этого врага победит.

– Ну что у вас, Максим Андреевич? – Интонации в голосе Берии неуловимо изменились, он стал сухим и деловым. – Докладывайте!

– Мы начали оперативную разработку Дженнифер Ривз, жены секретаря британского посольства. По информации Платова, она действительно имеет склонность вступать в интимные отношения с интересными и яркими мужчинами. Фактически мы знаем, что сейчас у нее тайный роман с Дильдаром Джафари.

– Ничего себе! – Берия блеснул стеклами очков. – А птичка-то высокого полета! Далеко падать придется. Неоспоримые доказательства получили?

– Доказательства будут после их следующей встречи. Контакты и договоренность имеются.

– Что по парашютистам в районе Кума?

– Информация подтвердилась, Лаврентий Павлович. После прочесывания местности обнаружены семь парашютов, включая грузовой, и пустой десантный контейнер. Судя по тому, как были спрятаны парашюты, группу ждала машина, и она очень быстро покинула место приземления. Парашюты немецкие. Я бы мог предложить некоторые оперативные ходы, Лаврентий Павлович, но у меня недостаточно информации.

– Да понял я тебя, понял, Максим, – отмахнулся Берия. – Не думай, что я тебя не ценю, не думай, что не доверяю. Просто ты выполнял узкую задачу, и лишняя информация для тебя – только голову забивать и время терять. Я сегодня тебя для этого и вызвал. Сейчас ты получишь полный расклад. Иди сюда.

Шелестов облегченно вздохнул. Ну наконец-то! Как можно работать продуктивно, когда абсолютно не понимаешь, что происходит вокруг и какова общая стратегическая задача? С конференцией глав государств антигитлеровской коалиции все понятно, и с обеспечением безопасности тоже. Нужен общий расклад сил. Ведь, не владея полной информацией, можно пройти мимо доказательств и фактов, мимо вражеского резидента.

Шелестов подошел к карте Ирана на стене, возле которой уже стоял Берия.

– Наш последний удар по немецкой сети в Иране был в августе этого года. Мы взяли гитлеровского резидента Франца Майера. От его сети остались лишь крохи, но в Берлине так и не поняли, что опираться в Тегеране им уже не на кого. В каком состоянии агентурная сеть, они даже представления не имеют. У нас есть в разведке мастера такой игры, мы вытянули немцев на себя. За эту неделю немцы выбросили в районе Кума шесть групп под командованием Рудольфа фон Холтен-Пфлуга. Часть агентов мы взяли, часть находится под нашим наблюдением. Мы упустили лишь вчерашнюю группу. Еще восемь групп, в составе которых было около шестидесяти человек, выбросились в районе Казвина. Их командира и всех агентов мы тоже взяли. Там руководил некто Владимир Шкварев. Этот предатель и враг советского народа уже дает показания.

– Значит, мы предотвратили опасность. Ведь массовая заброска говорит о полной готовности немцев нанести удар?

– Нет, это говорит лишь об их дезинформированности и большой спешке. Они торопятся, времени на подготовку нет, а правдоподобная информация, которую мы им скармливаем, заставляет их принимать неверные решения. Но ты прав, Максим Андреевич. Часть агентов мы упустили, часть не стали брать, но оставили под наблюдением. Здесь, в Тегеране, есть еще два немецких матерых агента. Это Лотар Шолхорн и Уинфред Оберг. Глубоко замороженные агенты, которых активизировали совсем недавно. Никто не знает, что их обоих Майер уже нам сдал.

– Тогда что вас беспокоит? – не понял Шелестов.

– Последняя группа. – Берия положил на край стола указку и принялся ходить по кабинету. – Дело в том, что никто из командиров задержанных групп не знал об этой последней группе. Мы взяли две рации с шифровальными блокнотами и очень простым шифром. Такие коды стратегическая разведка не использует. Это игра на три или пять передач, после чего шифр меняется. Для операции такого уровня применяются иные коды, практически не подлежащие расшифровке без ключа. И мы этот ключ не знаем. Это первое. Второе – судя по тому, как готовились эти группы и как забрасывались, немцы готовили два задания. Если первое задание – покушение на глав государств, то какое второе?

– Принцип отвлечения, рассеивания внимания, – ответил Шелестов. – Мы взяли около восьмидесяти человек. Большинство из них готовились, но не знают, какое у них окончательное задание. Значит, они должны были поступить в подчинение тех руководителей, которые выжили после высадки и были способны руководить. И ставку гитлеровцы делали все же на последнюю группу. Они даже закамуфлировали ее высадку тремя другими, которые мы, кстати, взяли. А если у них есть еще и рация, тогда это вообще основная группа. Сейчас на допросах следует обратить внимание на важный момент. Кто должен прибыть для руководства операцией? Если руководит ею СД, значит, должен прилететь Отто Скорцени. А если он не прилетит…

– А он не прилетит, – неожиданно перебил Берия. – Такую информацию мы из Берлина тоже получили.

– Значит, за последней группой стоят англичане, – убежденно заявил Шелестов. – Они активно с нами сотрудничали, помогли нам разгромить немецкую подпольную сеть, взять большинство десантников с рациями. Мы должны успокоиться и пожать коллегам из «МИ-6» их крепкие руки. А уж они руками немецкой законспирированной группы сделают грязное дело.

Берия с удовлетворением ткнул пальцем в сторону Шелестова.

– Молодец! И я так же думаю. У англичан в Тегеране должен быть двойной агент в среде немецкой агентуры.

Шелестов не знал о том, что Сталин после очередной официальной встречи сумел остаться практически наедине с президентом Рузвельтом и премьером Черчиллем. Рядом были только переводчики и секретари. Не было журналистов, официантов, сопровождающих лиц. И Сталин снова проявил гостеприимство, предложив главам государств-союзников остановиться в советском посольстве. Он обосновал это тем, что улицы Тегерана небезопасны, а на различного рода переезды тратится слишком много времени. В советском посольстве Сталин гарантировал гостям первоклассное обслуживание и полную безопасность.

Они прошли в столовую, где был накрыт стол. Сталин внимательно наблюдал за гостями. Рузвельт и Черчилль не согласились, но и не отказались поужинать с советским лидером. Оба политика дипломатично поблагодарили советского лидера и заверили, что ценят усилия советской стороны провести международное мероприятие в режиме гарантированной безопасности. Сталин заметил взгляд британского премьера, которым тот скользнул по картинам на стенах, большим напольным вазам, расставленным по углам помещения, и по большим горшкам с пальмами у окна. Сталин догадывался, что Черчилль прекрасно понимает, что все помещения в посольстве прослушиваются.

Когда ужин закончился и Сталин вернулся в свой рабочий кабинет, к нему вошел Берия. Сталин сидел и задумчиво рвал папиросу за папиросой, набивая трубку. Берия хорошо знал, что Сталин курит папиросы, когда озадачен и нервничает. Но когда он спокоен, когда хочет многое обдумать, он всегда берется за трубку. Вот и сейчас перед ним на столе стояла раскрытая коробка «Герцеговины Флор».

– Значит, в очередной раз отказались? – подходя к столу, спросил Берия. – Неужели Рузвельт вернется к себе в посольство в такое время?

– У меня появилось стойкое убеждение, Лаврентий, что кто-то упорно и тайком уговаривает Рузвельта убраться отсюда, – отозвался Сталин.

– Черчилль? – сразу же предположил Берия.

– Нет, Черчилль этого делать не будет, – закуривая, сказал Сталин. – Это не англичане. Они боятся, что мы поссоримся из-за этого, а всем сейчас нужны между нами мир и взаимопонимание. Нет, Рузвельта уговаривает кто-то из своих. Может быть, по чьему-либо заданию? Или по собственному недомыслию?

– Год назад, Коба, ты предлагал Рузвельту встретиться без Черчилля. Он дипломатично ушел от ответа. Может быть, его сейчас отговаривают именно по той причине, что господин президент США готов к переговорам за спиной Великобритании? Или кто-то очень боится возможности подобного сговора?

– Цена слишком высока, Лаврентий. Они могут как объединиться, так и схватиться, как пауки в банке, если кто-то из них почувствует выгоду для себя. Ты нашел доказательства связи между немецкой и английской разведками?

– Нет еще, Коба, – покачал Берия головой. – Англичане слишком усердно нам помогают бороться с немецкой агентурой. Слишком усердно. Боюсь, что они немецкую сеть зачистили так, что мы теперь не найдем этих доказательств.

– Ты должен их найти! – Голос Сталина прозвучал спокойно, но в нем мелькнули стальные нотки, а желтые тигриные глаза глянули поверх трубки так, что Берия побледнел. – Если у нас не будет этого рычага, мы никогда не выторгуем свою часть Европы. Они нам союзники до тех пор, пока мы вместе не загоним в бутылку джинна, которого они сами же выпустили. Они нам друзья временно, а вот враги они нам были и будут всегда. И нам нужна буферная часть Европы, лояльная к нам, с коммунистическим правительством. Нужно, чтобы враг не имел доступа к нашим границам. Нам нужно содружество демократических государств. Нужно выйти к Балканам, войти в Польшу и успеть пройти большую часть Германии. Теперь они точно откроют второй фронт и поднимут в Европе все силы сопротивления, на которые способны повлиять. Такие, как Армия Крайова в Польше.

Дастин Хигс откровенно устал мотаться по несколько раз в день с окраины города в Эндиреаре в Парк Атабек к советскому посольству. Но теперь он возглавлял охрану американского посольства, и в его обязанности входило обеспечение сохранности документов, которые перевозили из американского посольства в советское. Использовать средства связи русских американцы все же не хотели, а связь президенту была просто необходима.

Шелестов ждал Хигса у ворот посольства. Американец быстрым шагом подошел к русскому.

– О, привет, Макс! Ты ко мне?

– Да, Дастин, нужно поговорить, – кивнул Шелестов. – Пригласишь к себе?

Они сидели у окна. В помещении было тепло, солнце пригревало через оконное стекло, и казалось, что на улице уже весна. Или так хотелось думать, потому что к весне положение на фронте обязательно изменится, если союзники откроют второй фронт. Немцы уже не так сильны. Шелестов смотрел на деревья за окном и думал, что опять он где-то, а не у себя дома, и как хочется, чтобы каждая его командировка хоть на месяц, на день, на час приближала победу.

Американец плеснул в широкие стаканы виски, добавил содовую и уселся напротив Шелестова. Оба сделали приветственный жест стаканами, как будто молча озвучили каждый свой тост, и отпили по большому глотку. Виски у Хигса был замечательный. Шелестов никогда не думал, что ему понравится что-то из заграничных алкогольных напитков, но виски ему нравился больше водки. Да и джин тоже.

– Я вот о чем хотел поговорить, Дастин, – начал Шелестов. – Я не задаю вопросов, но, если тебе есть что сказать, ты скажи, потому что дело это не только мое и не только твое. Оно наше. Ты понимаешь, что твоему президенту безопаснее жить и работать в нашем посольстве. По городу ездить опасно. Мы хотя и вычистили столицу и ее окрестности от немецкой агентуры, но заявить, что здесь теперь на сто процентов безопасно, не может никто. Но вот что интересно, Дастин. Кто-то упорно пытается уговорить Рузвельта вернуться в ваше посольство. Что ты думаешь по этому поводу?

Американец покачал головой:

– Я не знаю, откуда у тебя такие сведения, Макс, но делать это президенту не стоит. Я готов мотаться по десять раз на дню к вам и обратно, если это обеспечит безопасность. Таков мой долг.

– Кто может уговаривать твоего президента? Только враг, желающий вреда твоей стране. Тот, кто готовит покушение.

– Макс, у тебя есть сведения? Если ты пришел с добром, то говори все как есть. Мы с тобой союзники и сражаемся с общим врагом.

– Я бы сказал тебе, Дастин, но, увы, у меня есть много вопросов и совсем нет ответов. Если тебе нечего мне сказать, тогда я делаю тебе предложение. Давай сымитируем возвращение Рузвельта в ваше посольство. Ты уговоришь его не покидать советское посольство, а мы покажем всем, что он возвращается. И, конечно же, перед этим распустим подобные слухи. Разумеется, не в политических кругах, а в журналистской среде, среди обслуживающего персонала, который общается с местными наемными работниками.

Глаза американца загорелись.

– Интересное предложение. И если покушение состоится, президент точно будет знать, что за ним охотятся, и поймет, что выезжать нельзя. Ну а мы сможем понять, откуда утечка информации.

– А если нам удастся взять кого-то из нападающих живыми, мы сможем развязать им рты и узнать, кто за этим нападением стоит.

– Верните мне ребенка! – закричала женщина и упала на пол к ногам Когана. – Я все вам рассказала, я все сделала, как вы велели, за что вы меня мучаете? Я не солдат, я простая несчастная бедная женщина!

– Поднимись, Зухра.

Коган взял женщину за плечи, помог ей встать и усадил на лежанку у стены.

Он огляделся в комнате, из которой устроили камеру, подвинул табурет и уселся возле Зухры. Верить или не верить – далеко не праздный вопрос в этой ситуации. Женщина работала на немецкую разведку, передавала сведения, участвовала в диверсионной операции на трассе перегона, помогала вербовать советских водителей. Коган вздохнул и подумал, что, вот так описав ситуацию, он показал Зухру злейшим врагом Советского Союза.

А если по-другому? Если постараться использовать не общие штампы, а называть вещи своими именами? Запугали несчастную женщину, которая еле сводит концы с концами и не может толком прокормить маленького ребенка. Пообещали еду и деньги и заставили выполнять свои поручения. Трудно сказать, кто в подобной ситуации не согласится. Может быть, ей еще и угрожали убить ребенка.

И что она, собственно, успела сделать? Она попалась на глаза русскому одинокому солдату и стала с ним спать. Она не завербовала его, а просто согласилась спать с ним за еду. А поняв, что этот человек жалеет ее, что он в принципе жалостливый человек и выполнит ее маленькую просьбу, она эту просьбу ему и изложила. И русский шофер согласился и передал сверток другой женщине в поселке Месири. При этом Зухра не знала, что в посылке, не знала и ту, кому она предназначалась, не понимала вообще, о чем идет речь и что готовится. И теперь злейший враг Советского Союза, фашистская тварь, превращается в несчастную женщину, которую просто использовали. Она даже не знает, что помогала двум странам убивать людей и воевать между собой. И какой она враг? Она просто жертва.

– Зухра, ты пойми, тебя используют враги моей родины. Это важно. Я знаю, что ты не враг. Умом ты не враг, ты не можешь ненавидеть Советский Союз.

– Я хочу вас всех ненавидеть! – оторвав руки от заплаканного лица, выкрикнула женщина. – Я голодная, бездомная, никому не нужная мать с маленьким ребенком на руках! Я просто пытаюсь выжить в этом мире! Я была маленькой, когда меня сюда привезли, не я сама сюда приехала, не мое это было желание! И помогать им меня заставляли ваши враги, обманывали, я этого не хотела! Так за что вы меня мучаете, почему не отдаете мне ребенка?

– Зухра, я постараюсь помочь тебе, – сказал Коган, скрипнув зубами. Он не был уверен, что ему удастся уговорить американцев, тем более после гибели Юджина Смолла.

– Поможете? Как? – выпалила Зухра, и в ее глазах засветилась надежда.

– Тебе вернут ребенка, я постараюсь это устроить. Но ты должна пообещать, что не будешь пытаться сбежать или причинить вред себе и ребенку. Пойми, что держать тебя здесь – это сейчас не только в их, но и в твоих интересах. Тебя опасно отпускать. Немцы тебя найдут и убьют. Ведь, по их мнению, ты много знаешь. Тебе лучше остаться здесь, под охраной, и рассказать как можно больше. Скоро все закончится, ты снова будешь работать в порту, и все у тебя будет хорошо. Ты ведь нам не враг. Не враг Ирану. Не враг Советскому Союзу.

– Но я больше ничего не знаю. Я же рассказала все. Что же еще я могу сказать?

– Тихо, тихо, – с улыбкой успокоил ее Коган, видя, что женщина снова готова горько расплакаться. – Давай поговорим. Давай вспоминать вместе. Я тебе помогу. Ты рассказала, как познакомилась с шофером, как принимала от него деньги и еду. Как отдала ему посылку и сказала, кому ее передать. Но ты получателя совсем не знаешь, тут все понятно. Давай с тобой поговорим о тех людях, которые тебя заставляли все это делать. Ты их помнишь?

– Задания мне передавал какой-нибудь иранец, которого я в темноте и разглядеть-то не могла. А того, который появился вначале, я больше и не видела. Он высокий, европеец. Глаза у него такие, как будто он тебе сейчас прямо в лицо рассмеется. Волосы не очень густые, назад зачесаны. Рот такой… я не знаю, как объяснить.

– Зухра, ты так хорошо описываешь, как будто всю жизнь занималась физиогномикой.

– Чем? – не поняла женщина. – Не понимаю. Нет… я просто… мне нарисовать проще, чем описать словами.

– Нарисовать? – Коган недоуменно уставился на женщину. – Ты что, хорошо рисуешь? Рисуешь портреты?

– Ничего я не рисую. Пробовала когда-то, и мне говорили, что очень похоже. Я не рисовала уже много лет. Надо было работать…

Коган вскочил со стула, открыл дверь в коридор и попросил американцев принести карандаши и бумагу. Через несколько минут в комнате оказались четыре простых карандаша и несколько листов обычной писчей бумаги. Видимо, взяли ее у какой-нибудь местной машинистки.

– Ну-ка, нарисуй меня, – предложил Борис Зухре.

Зухра грустно улыбнулась и стала перебирать карандаши. Выбрав мягкий, она стала бросать взгляды на Когана и быстрыми штрихами наносить рисунок. Дело пошло быстро, видать, когда-то Зухра уделяла этому занятию много времени. Чувствовалось, что у нее когда-то сформировался навык. Борис с большим удивлением увидел, что на листке и правда появляется его лицо. Конечно, немного искажены пропорции, лицо немного получалось плоским, без характерных морщинок и других линий, но в целом можно было безошибочно узнать Когана, если смотрящий знал его лично.

– Какая ты молодец, – обрадовался Коган. – А теперь нарисуй того человека, который тебя уговорил работать на немцев.

Зухра задумалась, взяла карандаш и стала как-то лениво набрасывать штрихи на лист бумаги. Но постепенно ее движения стали увереннее, кажется, женщина вспомнила лицо того человека в деталях. И чем дольше и правдоподобнее она рисовала, тем увереннее становились линии. Наконец она отдала листок Когану. Он посмотрел на рисунок. Да, на словах женщина примерно так и пыталась описать этого человека. Неприятное лицо. Не потому, что черты неправильные или отталкивающие, а сразу чувствуется в этом человеке двуличность, подлость. И ведь сумела Зухра эти вещи передать рисунком! «А она большой талант», – подумал Коган с одобрением.

Тут женщина, покручивая карандашом между пальцами, вдруг сказала:

– Вы ведь искать этого человека будете, да? Я еще могу женщину нарисовать, с которой он общался. Мне показалось, что у них доверительные отношения. Он с ней разговаривал и вел себя так, как будто у них секреты ото всех.

– Ну-ка, ну-ка, – поощрительно заулыбался Коган. – Интересно, нарисуй!

Зухра снова взялась за карандаш. Постепенно из-под ее руки появилась молодая женщина, европейка, очень опрятно одетая, но без лоска, который выдавал бы в ней даму общества. Нет, обычная. Может быть, служащая или работница фабрики, одевшаяся для выхода в город в выходные. Ничего примечательного, бросающегося в глаза. На рисунке глаза этой женщины не выражали ничего, они были какими-то пустыми, равнодушными. Но все же Зухре удалось передать в этом взгляде внутреннюю силу, какой-то стержень. «А ведь непростая эта дамочка, очень непростая», – машинально сам себе сказал Коган.

Машины с пеленгаторами снова закружили по ночному городу. Патрули войск НКВД стали попадаться на улицах чаще, они заходили в самые отдаленные переулки столицы. Машины с солдатами курсировали по пригородам Тегерана.

Невыспавшийся, с красными глазами Буторин уже третий день проводил на улицах. Вчера они засекли передачу на юго-западе города, и летучие отряды НКВД сразу выдвинулись в тот район. На улицах той ночью останавливали всех без разбора. Не слушая мольбы и угрозы пожаловаться начальству, обыскивали и людей, и машины, досматривали все личные вещи, особенно если у кого-то при себе была большая сумка или чемодан. Ночами в Тегеране почти не было людей, и такие облавы обещали успех в поиске исчезнувших радистов.

Буторин на машине рванул в ту часть города, где засекли передачу. Совсем короткую. Радисты едва успели услышать. Расшифровать запись передачи не удавалось, хотя советские радисты уже хорошо знали основную и резервную частоты. Но передачи носили какой-то странный характер. Такое ощущение, что шел обмен дежурными условными фразами. И вчера пришлось проверить два дома, целых полтора десятка квартир, но передатчика не оказалось. Даже место, где могла проводиться передача, не нашли.

Сегодня, в одиннадцать вечера, случилась перестрелка. Буторин услышал пистолетные выстрелы, потом очереди из «ППШ». Но он опоздал. Патруль нашел только стреляные гильзы и несколько капель крови. До этого Буторин выпил две американские таблетки, которые помогали сохранять силы на некоторое время. Желание спать и вялость пропали. «Так я долго не протяну», – подумал Виктор, крутя руль автомашины. Бойцы меняются, охрана в посольстве тоже работает по сменам. Да, их тоже привлекают к разным операциям, но все же они могут хоть немного отдыхать, им дают время на сон и прием пищи. Буторин же вторые сутки был «на сухомятке» и выдул уже ведро кофе. Ему казалось, что еще немного, еще один сигнал, и они наконец возьмут радиста и рацию. Черт с ней с рацией – главное, радиста и шифровальные блокноты. Главное – вообще ключ.

И еще Буторина не оставляло ощущение, что радистов кто-то прячет. Тот, кто давно живет в Тегеране, хорошо знает город и вообще хорошо подготовился к их приему. Но что дальше? Он задумывался сам, задавал этот вопрос Шелестову, но ответа не знал никто. Ведь радисты наверняка передают, что их обложили, что за ними идет настоящая охота, что опасность на каждом шагу. Что в таком случае предпримет Берлин? С августа уже столько немецких агентов было выявлено и арестовано, многие дают показания. Неужели гитлеровцы не успокоятся и снова будут гнать сюда парашютистов? Но с какой целью? Очевидно же, что покушение не удастся. Или не очевидно?

Два пистолетных выстрела ударили в ночи, и тут же на перекрестке мелькнул и исчез свет автомобильных фар. Буторин резко затормозил и выключил фары своей машины. Открыв дверь, он вышел на улицу и стал прислушиваться. Несколько фонарей освещали улицу, но было много и темных участков. Старое изношенное оборудование, провода. В городе свет есть не всегда. Но власти с помощью советских специалистов стараются, чтобы свет был в жилых домах и на производстве.

Шум автомобильного мотора звучал где-то далеко справа, наверное, через две улицы. Виктор собрался снова сесть за руль и отправиться в том направлении, туда, где жарко, где идет перестрелка. Он уже привык, что незаинтересованная сторона всегда стремится перебить врагов, а разведке нужные живые агенты. Иранским солдатам, да и командирам, на это наплевать, они стараться не будут. Помощь только от патрулей НКВД, но и они зачастую плохо ориентируются и вместо того, чтобы стрелять по конечностям, палят из автоматов длинными очередями. Так можно попасть и в ноги, но если пять или шесть пуль перебьют обе берцовые кости, если будут задеты нерв и основная артерия и агент истечет кровью и начнет мучиться от диких болей, то ты его в таком состоянии даже до больницы не довезешь. «Эх, все надо делать самим. Никто нашу работу за нас не сделает».

Но сесть в машину оперативник не успел. Рев автомобильного мотора, работающего на больших оборотах, заставил его снова замереть. «Он близко и несется прямо ко мне», – понял Буторин. Еще две машины, но они чуть дальше. Взяв с переднего сиденья «судаев», Буторин дернул затвор, загоняя патрон в патронник, и поставил ногу на «лягушку», как водители называли между собой ножной переключатель света фар, расположенный слева от педали сцепления. Еще несколько секунд!..

Но прошла почти минута, прежде чем на перекрестке снова мелькнул свет автомобильных фар. Рев мотора раздавался уже совсем близко. И на этой машине могли ехать только те, кто пытался скрыться.

Машина вылетела из-за поворота, и Буторин тут же включил дальний свет фар, ослепляя водителя. Большая черная машина вильнула, сбила железный столбик на тротуаре, ударила крылом о деревянную тумбу и снова вильнула, осветив фарами машину Буторина. Ждать больше было нельзя. Виктор выскочил из кабины, положил ствол автомата на открытую дверь и дал очередь по передним колесам, а потом и по капоту, стараясь, чтобы пули не попали в тех, кто находился в кабине.

С резким хлопком лопнул передний скат, заскрежетал по камням диск переднего колеса, отлетел в сторону и покатился декоративный колпак, а машина, вихляя и подпрыгивая, надвигалась на Буторина. Он видел человека за рулем, хорошо видел, как парит, выбрасывая белые струи, пробитый радиатор. Но мощный двигатель продолжал толкать машину вперед. В последний момент, всего за долю секунды до столкновения, Буторин отпрыгнул в сторону. В голове у него была только одна мысль – лишь бы водитель подбитой машины не повернул руль вправо! Тогда он точно наедет на оперативника.

Но ничего не случилось. Черная машина с шипящим двигателем врезалась в машину Буторина с треском, скрежетом и звоном разлетевшихся стекол. Виктор сразу перекатился и вскочил на ноги возле столба на тротуаре. Не ахти какая защита, но все же столб железный. Под капотом машины что-то заискрило, а потом со страшным хлопком взорвался карбюратор. Улицу осветило, и на миг стало светло, как днем. В этом желто-красном свете мелькнул оторванный капот, отлетевший в сторону, а потом большим костром заполыхала вся машина. Струйка горящего бензина потекла между камнями вниз по улице.

Протирая слезящиеся глаза, Буторин успел заметить, что в черной машине никого нет. Тень человека метнулась на противоположной улице к арке между двумя домами. Неподалеку раздавались звуки автомобильных моторов, но они не приближались. Выругавшись в стиле нерасторопных патрульных и других лоботрясов, Буторин бросился к дому, огибая свою машину и думая о том, чтобы не взорвался еще и бензобак.

Огонь разгорался, огненный ручей становился длиннее и шире, освещая улицу неровным зловещим светом. И в этом свете Буторин увидел человека, прижавшегося спиной к стене в арке и поднимающего руку с пистолетом. Заметил Буторин противника слишком поздно. Скорее всего, он не успел бы отпрыгнуть в сторону или лечь на землю. Но тут прогремел взрыв под капотом его машины.

Сильный хлопок, яркая вспышка. Все это ударило по ушам, по глазам. И не только Буторину, который споткнулся и упал. Человек в арке даже присел от неожиданности и не выстрелил. Виктор, кряхтя и стискивая зубы от боли в ушибленном колене, поднял голову, пытаясь разглядеть врага. Человек в порванном пиджаке и с растрепанными волосами бросился в арку и скрылся справа между домами.

Буторин бросился за ним. Но через пару шагов понял, что во время падения потерял обойму из своего автомата. Каким образом она выскочила из гнезда, он не понял, но это теперь было уже неважно. Бросив автомат и выдернув из кобуры пистолет, оперативник, не сбавляя шага, побежал дальше, в темноту дворов.

– Лишь бы погоня успела, лишь бы они вовремя успели подъехать, – хрипло шептал Буторин, сплевывая густую слюну. В носу свербило от запаха горящего бензина. – Машину обыскать надо, пока все следы не сгорели!

Беглец сильно нервничал. Чувствовалось, что скрыться ему удалось чудом и он понимал теперь, что везение заканчивается. Несмотря ни на что, человек из другой машины догонял его. Буторин стал внимательнее следить за тенью человека, мелькавшего впереди.

Вот невысокий полуразрушенный забор. Человек вскочил на него, лег животом, чуть задержался наверху. И тут же ночь прорезали два пистолетных выстрела. Буторин ждал этого и вовремя отпрянул в сторону, прижимаясь к стене дома. Он выстрелил один раз, стараясь попасть не столько в человека, сколько в каменную кладку, чтобы того от близкого попадания пули осыпало осколками камня и штукатурки. Это действует на нервы, особенно когда ты устал, у тебя сбито дыхание и тебе никак нельзя попадать в руки к русской разведке. «Не попал, – с удовлетворением понял Буторин и побежал к стене. – Нет, дружок, я в том же месте перелезать не буду, там я точно на твою пулю нарвусь». Виктор побежал вдоль стены вправо, запрыгнул на какой-то деревянный ящик, а потом бросил свое тело на стену.

Человек бежал, оглядываясь, явно потеряв своего преследователя из виду. Это его беспокоило. Заметил он Буторина тогда, когда русский уже соскочил со стены. Снова два выстрела «в молоко». Пули влепились в стену, кроша камень, далеко от преследователя. Буторин снова добавил беглецу прыти одним выстрелом под ноги.

Несколько деревьев, кустарник, брошенная арба, снова каменные заборы по сторонам маленькой улицы. Где-то за спиной со страшным хлопком в небо взметнулся огненный столб. Буторин выругался, поняв, что взорвался бензобак одной из машин. Разозлившись, он выбежал на середину улицы и присел на одно колено.

Буторин хорошо видел бегущего человека. До него было метров пятьдесят. Подняв двумя руками пистолет, оперативник выдохнул и чуть задержал дыхание, подведя мушку под колени беглеца. Выстрел! Человек споткнулся, сделал несколько неуклюжих шагов, упал лицом вниз, попытался встать и одновременно попытался выстрелить назад, но у него не получилось ни то, ни другое. И когда беглец, опираясь о стену дома, снова поднялся на ноги, Буторин выстрели второй раз. Промахнулся. Третий выстрел, и человек снова упал.

Буторин потер колено и, не торопясь, встал в полный рост. В пистолете этого человека осталось два патрона. Может, три, если он вставил новую обойму, когда в патроннике был патрон. Но он ранен, и он в отчаянии. И самое худшее, что может случиться, – беглец сейчас запаникует и застрелится. «Дурак! Таких паникеров сюда не присылают ни с одной, ни с другой стороны», – думал Буторин, идя по улице и не сводя глаз с раненого человека.

Тот поднял руку, раздался выстрел, но оперативник был готов к этому и за полсекунды до выстрела резко бросил свое тело сначала влево, а потом резко и далеко вправо. Пуля прошла так далеко от него, что Буторин даже не услышал ее пения. Через несколько секунд раненый выстрелил снова, а потом в тишине улицы начали раздаваться щелчки. Все, пистолет у него пуст!

Буторин подошел, когда раненый отполз метра на три от того места, где его настигли пули. Он повернулся к своему преследователю и со злостью швырнул в него пистолет. Но бросок не получился – слишком мало осталось сил в ослабевших руках. Буторин подошел, отшвырнул ногой разряженный пистолет, опустился на корточки и приставил свое оружие к голове раненого точно между глаз.

– Du willst leben?[3]

Раненый не ответил, только судорожно сглотнул.

Глава 7

Сосновский прекрасно знал, что Франк Хартман является офицером абвера. Хартман давно работал на Востоке. В 1936 году он работал в Польше, потом переключился на Болгарию. Турция и Иран стали для него наказанием, как посчитал сам разведчик. Хартман мечтал работать с Советским Союзом, у него был даже свой план, который он вынашивал и разрабатывал. Реализация этого плана позволила бы Германии получить сведения не только о новейших советских самолетах, но и о готовящихся разработках и направлениях в военной авиации. Но приказ есть приказ.

Так что, когда в конце лета текущего года Хартман оказался в Тегеране и ему сообщили, что он включен в состав резидентуры абвера, он понял, что это его шанс, взлетная полоса в карьере. Хартман готов был работать день и ночь, заводить свою агентуру, добывать сведения, хитрить, лгать, убивать – только бы его оценили в штабе Канариса. И он все это делал, даже собственноручно убил двух ненадежных иранцев, которые сначала согласились работать на Германию, а потом начали юлить. А может, и не стали юлить, а просто повели себя излишне осторожно. Но Хартману не хотелось рисковать. И подумаешь, какие-то иранцы!

А вот с Майклом дело другое. Он, конечно, немец, фольксдойче, они там у себя в Аргентине, в немецкой колонии, далеки от идей фюрера, но Германию поддерживают всей душой. Этого не скрыть. Но порой понять этих аргентинских немцев бывает непросто. Вроде бы Майкл имеет контакты с советским посольством, даже приятельские отношения завел кое с кем из журналистов из Советской России. Сам Хартман играл роль немецкого предпринимателя-переселенца в третьем поколении. Он усердно разыгрывал из себя человека, ужасно соскучившегося по немцам. Поэтому так часто якобы и появлялся в немецком клубе в центре Тегерана.

– Вы там, за океаном, оторвались от реалий жизни! – подняв вверх палец, заявил Хартман. – Здесь, в Европе и в Юго-Западной Азии, жизнь бежит быстрее, она как кипящая в жилах кровь. А у вас в Аргентине в жилах течет сок фруктовых деревьев.

– Э нет! – пьяно засмеялся Сосновский, изо всех сил стараясь не показывать, что он пьянее Хартмана. – У нас там горячие «латиносы», там жизнь кипит, только успевай поворачиваться. Это у вас здесь в жилах пиво! Вот ты говоришь, что немецкий клуб – центр вселенной в Тегеране. А я тебе скажу, что у спесивых англичан в их журналистском клубе веселее. А еще веселее у русских! Только ты… никому!

Сосновский прижал к губам указательный палец и стал озираться по сторонам. Локтем он задел стакан, и тот бы грохнулся на пол и разлетелся вдребезги, если бы его не подхватил Хартман. Сосновский не подал виду, что заметил это, хотя действие было вполне сознательное. Так Михаил часто проверял, насколько его собеседник пьян, а насколько изображает пьяного.

– Майкл, ты обещал мне рассказать про русских, – напомнил Хартман, навалившись грудью на стол. Но потом с силой сжал локоть Сосновского и прошептал: – Только не здесь…

«Так, он хочет меня вывести отсюда, – понял Сосновский. – Любопытно, что за этим кроется? Уж не появление ли вон того араба в приличном костюме возле барной стоки сподвигло моего пьяного друга на прогулку на свежем воздухе? Надо ему подыграть. Тем более здесь уже делать нечего, все расходятся. С французами бы его познакомить, но пока не получится».

Сосновский поднялся, буквально стаскивая со стола вцепившегося в его рукав немца. Он пошел к двери, отметив, что араб встретился взглядом с Хартманом. «Что это? Они знакомы или араб бросил на нас взгляд просто потому, что мы пьяны и шумим сверх всякой меры?… Хм, араб не спешит, хотя уже получил упаковку ветчины. Для кого эта ветчина? Арабы свинину не едят, они мусульмане. Ему прикасаться к ней грех, а он взял… Ладно, через упаковочную бумагу не возбраняется».

Когда Сосновский и повисший на нем Хартман вышли на улицу, было уже темно. Неподалеку от бара стояла машина, судя по номерам, из английского посольства. Но не из дипмиссии, а для низшего персонала или службы безопасности. Мысль пронеслась в голове, а взгляд скользнул по улице. Здесь, в этой части города, было людно. Скоро комендантский час, но приличная публика пока еще гуляет. «Интересно, куда меня потащит Хартман, что ему нужно?»

– Что-то меня мутит, Майкл, – признался немец.

– Остановить такси, Франк?

– О нет! – взмолился немец. – Только не такси! В машине, в духоте салона, в котором еще и пахнет чем угодно, но только не восточными пряностями, меня стошнит. Будь другом, Майкл, проводи меня до гостиницы. Свежий воздух, душ… это лучше всего…

Сосновский пошатывался, усиленно жестикулировал, но успевал следить за тем, куда и как смотрит Хартман. «Какого черта он меня сюда вытащил? Не надо мне голову морочить тошнотой, он трезв как стеклышко… Есть! Вот оно! Вон та молодая женщина. Они с немцем обменялись взглядами. Кто она, откуда? Одета опрятно, по моде, но не богато. Это не леди из общества. Черт, не рассмотреть!.. Ага, Хартман меня перехватил под другую руку. Покачивается, пьяно толкает прохожих. Так он и ее толкнет… Есть! Мгновенный контакт! Лучше бы они разыграли извинения… Нет, это оплошность. Оба никак не отреагировали на столкновение. Это ваша ошибка, господа! Ты ее засветил, Хартман, ублюдок!»

Коган приехал поздно ночью. Группа была в сборе. Сосновский отпивался горячим душистым травяным чаем и держал на лбу мокрую тряпку. Буторин лежал на диване, положив руку на глаза, чтобы яркий свет не мешал спать. Шелестов колдовал возле карты города, в который уже раз пытаясь понять, куда радисты уходят сразу после передачи. Одну рацию взять удалось, и радист, которого взял Буторин, начал давать показания. Но этого мало. Пока вторая рация не под контролем разведки, ситуация может измениться в корне. Конференция еще идет, вероятность покушения все еще велика, что бы там ни говорили информаторы из Берлина.

– Ага, не спится? – рассмеялся Коган, войдя в комнату.

Шелестов оживился и бросил на стол карандаш. Сосновский посмотрел на Бориса тоскливыми глазами и отхлебнул еще чая. Только Буторин никак не отреагировал, продолжая лежать и ровно дышать, как младенец.

– Вот, ребята. – Коган положил на стол картонную папку с завязками и погладил ее рукой. – Неожиданный подарок судьбы. Уломал американцев, чтобы дали возможность поговорить еще раз с этой самой Зухрой, которая как-то была связана с попытками диверсий на трассе перегона. Никакого отношения она к подготовке покушения, конечно, не имеет, ее вообще использовали втемную. Но вот до чего не додумались американцы и до чего додумался я. Я попытался разговорить ее, чтобы она описала внешность того, кто завербовал ее и был с ней на связи, и получилась вот такая картина маслом: вербовал ее европеец, а связниками были иранцы, которых она толком и не видела, просто приходили какие-то угрюмые личности, говорили пароль и передавали приказ, что и как делать. В основном заставляли ее знакомиться с русскими шоферами и сердились за неудачи. Хорошо, что у наших шоферов все же с дисциплиной порядок.

– Ну, мы все это знаем, ты покороче не можешь? – тихо проворчал Сосновский, прижимая мокрую тряпку ко лбу.

– Похмелье? Бывает, – язвительно отозвался Коган и продолжил, обращаясь в основном к Шелестову: – Так вот. Зухра, оказывается, очень хорошо рисует. Еще в детстве рисовала портреты тех, кто был рядом, своих домашних. Ну как портреты – просто карандашом лица рисовала. Но у этой женщины, определенно, талант. Она мне изобразила человека, который ее завербовал, запугал и заставил работать на него. Национальность этого человека Зухра определить не смогла, но портретик можете лицезреть.

И Коган положил портрет на стол. Шелестов хмыкнул и стал рассматривать лицо. Сосновский, кряхтя и стеная, поднялся со стула и, шаркая ногами, побрел к столу. Он явно переигрывал.

Подойдя к столу, Михаил вдруг бросил на стол тряпку и со стуком поставил кружку с чаем.

– Хартман, паскуда! Убить тебя мало!

– Хартман? – переспросил Шелестов. – Франк Хартман, журналист, работающий на лондонское издание?

– Значит, он работает на абвер, – вдруг подал голос Буторин. – Абвер пытается держать руку на пульсе на трассе перегона, пытается устраивать там диверсии. Головная боль американцев.

Виктор поднялся, потянулся так, что где-то у него хрустнуло, и тоже подошел к столу. Взяв рисунок, он с минуту разглядывал его, потом снова положил на стол.

– Неприятная рожа. Видел я его, кажется, среди журналистов. Дай-ка мне этот рисуночек, я покажу его агенту, которого мы сегодня взяли. Я, конечно, сомневаюсь, что абвер рука об руку работает здесь с СД, но чем черт не шутит. Нам же нужны четкие доказательства. А это у тебя там кто еще? Баба?

– Да, это женщина, которую видела Зухра. Она говорит, что та приезжала и разговаривала с Хартманом как-то странно, как будто по секрету, чтобы их никто не видел и не слышал, о чем они говорят.

– Ну-ка, дай мне ее.

Сосновский, хмуря брови, принялся рассматривать портрет женщины. Потом взял портрет Хартмана, кивнул и снова стал рассматривать женщину.

– Что, знакомая? Видел ее, можешь опознать? – стал спрашивать Шелестов.

– Знаешь, так бы и внимания не обратил, но в связке с Хартманом…

Сосновский покачал головой и начал рассказывать о вчерашней попойке с Хартманом и водителе машины из английского посольства, который заехал в бар за ветчиной. А также о том, как Хартман, увидев водителя-араба, сразу стал собираться домой, изображая пьяного в стельку. И про женщину, с которой Франк обменялся красноречивыми взглядами. И о том, как они с этой женщиной «нечаянно» столкнулись и Хартман после этого столкновения что-то быстро положил в карман, видимо, записку.

– Так, интересно получается… – Шелестов уселся в кресло и заложил руки за голову, посматривая на своих помощников. – Хартман – немецкий агент, предположительно, сотрудник абвера. Дважды зафиксирован нами как контакт с этой женщиной. И женщина, очевидно, работает в британском посольстве. Франк Хартман знаком с Эрнстом Мерсерером, немецким агентом СД. Двойным агентом, работающим теперь и на нас.

– Интересная цепочка, – подхватил Буторин. – Группа агентов абвера работает на трассе перегона. Группа агентов СД работает в столице по подготовке покушения на лидеров стран антигитлеровской коалиции. И связь между ними прослеживается через журналиста Хартмана, который имеет возможность и легальную обоснованность ездить по стране. И теперь выявлена связь Хартмана с законспирированным агентом СД Мерсерером, который стал работать на нас, и мы его не арестовали. И также связь через Хартмана, очевидно, еще и с женщиной из британского посольства, которая активно контактирует с немецкими агентами.

– И Мерсерер сдал нам ведущих агентов, которые могут скрывать радиостанции, – подсказал Сосновский. – А задержанный Буториным радист с радостью выдал нам пароли, явки и ключи к кодам. Теперь мы можем расшифровать немецкие радиограммы. Это успех. Но меня смущает в этой цепочке англичанка из посольства. А еще мне кого-то напоминает ее водитель-араб… Я возьму рисуночек этой дамы, сфотографирую его и покажу французским журналистам. Помните героя-любовника, который увязался за смазливой европейкой и получил по голове?

Шелестов пришел к Берии в четыре часа утра. Он понимал, что, скорее всего, его никто не пустит и наркома никто будить не станет. Наверняка Берия отдал приказ не тревожить его. Если только лично товарищ Сталин не позовет. Но если Сталин после двух часов ночи никого не вызвал к себе, то можно было спокойно ложиться спать. Любил он работать далеко за полночь, но вызывал к себе сотрудников чаще всего до одиннадцати вечера, максимум до часу ночи. К четырем утра он сам уже засыпал.

Все охранники и помощники Берии знали Шелестова в лицо. Высокий мордастый полковник НКВД холодно посмотрел на позднего визитера и только спросил: «Это очень важно? До утра не терпит?» Шелестов вошел в кабинет и не увидел Берии, только где-то журчала вода. Наконец нарком вышел из маленькой комнаты, смежной с его кабинетом, вытирая лицо и шею. Глаза у Берии были красными.

– Умоешься холодной водой, и всяко легче, – пробормотал нарком. – А ты, я смотрю, как будто и выспался, и отдохнул, и вкусно поужинал, а? Ладно, шучу. У кого из нас сейчас время есть поспать! Есть новости? Давай рассказывай.

Берия закончил вытираться, бросил полотенце на спинку стула и стал застегивать многочисленные пуговицы своей кавказской рубашки. И Шелестов отчетливо почувствовал, что в советском посольстве в эти дни не спит почти никто. Огромный объем работы свалился на всех, даже на переводчиков и простых машинисток, перепечатывающих материалы, тексты вступлений, проекты резолюций и отчеты. Напряжение нарастало. И если бы что-то произошло, какая-то попытка покушения, взрыв, то это напряжение сменилось бы другим, оно имело бы другой характер. Сейчас время тянется, как резина, и ничего не происходит. А не происходит именно потому, что все работают как проклятые, не щадя себя. И кажется невероятным, что ничего не происходит, что удается находить немецких агентов, раскрывать их планы. И все же непроизвольно все ждут, что… а вдруг? Что, если проморгали, пропустили, не догадались? И вот… прямо сейчас… неважно, что, но что-то страшное, чего не смогли предугадать, учесть, предвидеть. Тяжело. Это выматывает невероятно.

– Мы расшифровали все последние радиограммы, Лаврентий Павлович, – заговорил Шелестов. – Вам передали тексты?

– Да, передали, – кивнул Берия и пристально посмотрел на Шелестова. – Молодцы, хвалю! Буторину отдельная благодарность от меня, передай ему. Это ведь он догнал радиста, он его взял. Некоторые неумехи чуть не запороли все дело, едва успели из машины рацию вытащить, пока не взорвалась. Теперь мы имеем возможность их слушать. Они там, в Берлине, поняли, что осталась только одна радиостанция. Паникуют немного, но свою сеть здесь успокаивают, я так понял. По другим каналам мы тоже получаем информацию из Берлина. Честно говоря, мы тут с товарищами ожидали, что гитлеровцы, наоборот, активируются и будут спешить, любым способом форсировать операцию, а они резину тянут!

– По большей части, Лаврентий Павлович, именно по этому поводу я к вам и пришел. Отто Скорцени не прилетит, никакой ударной группы матерых десантников не будет. Эта операция, которую они называют «Длинный прыжок», – это операция прикрытия. Ложная операция, операция отвлечения. Мы потратили и продолжаем тратить огромные силы. Нельзя считать, что СД дезавуировали свои планы по покушению на товарища Сталина. Эти агенты и вся операция пошли на пушечное мясо. Их пустили в расход ради операции, которую изначально спланировали в британской «МИ-6». Они знали, что мы кинемся на немецкую агентуру, и подсовывали нам все новых и новых агентов, чтобы мы не ослабляли напряжение. А они держали за руку небольшую часть агентов немецких, которые даже и не знают, что ими руководят англичане. И этими немецкими руками англичане собираются обезглавить нашу делегацию и нашу страну.

– Ну, мысль не свежа и не оригинальна, – без особых эмоций ответил Берия. – Помнится, я сам перед вами, когда мы ехали сюда, поставил задачу как раз в этом ключе.

– Нужно, чтобы Рузвельт вернулся в свое посольство, – уверенно заявил Шелестов. – Вся история с проникновением нужна была англичанам, чтобы Рузвельт послушался и принял приглашение Сталина жить у нас. Это позволяет американцам по несколько раз в день ездить в свое посольство и привозить материалы, какие-то вещи – да мало ли что. И когда хоть на миг ослабнет наше внимание, когда наша охрана чуть-чуть привыкнет и начнет относиться к постоянно приезжающим машинам союзников как к обычной рутине, они нанесут удар. Единственный и очень точный. Они ждут, у них все спланировано. Они сейчас как убийца с ножом за углом в темной подворотне, ждущий, когда жертва сделает последний шаг и поравняется с его укрытием. Потом последует один точный удар – и все.

– Тебе бы романы писать, – недовольно проворчал Берия. – Ишь нарисовал картину! Зловещую-то какую! Дюма-отец! Эмилио Сальгари!

– Я не прав, Лаврентий Павлович?

– Если считаешь, что ты прав, докажи это, – усмехнулся нарком. – Свою точку зрения надо отстаивать.

Шелестов положил на стол папку и начал доставать оттуда рисунки, сделанные Зухрой…

Во французском пресс-центре было шумно, накурено и хорошо пахло кофе. Душистый марокканский кофе с большим количеством сахара и сигаретой – казалось, что большинство репортеров именно так и проводят время. Но, судя по тому, что пепельницы были полны, а количество чашек из-под кофе не впечатляло, работа здесь кипела.

Сосновский был шапочно знаком со многими журналистами. Он шел между столами, протискивался через группы репортеров, обсуждавших материалы и рассматривавших фотографии. Кому-то кивал, кому-то пожимал руку, махал рукой, обнимал за плечи и прижимался щечкой к щечке с дамами.

– Салют, Арман! – помахал Михаил рукой Жобену и стал протискиваться к нему.

Они поздоровались, и Жобен бросил перед Сосновским пачку свежих фото, еще теплых после глянцевателя. На фото – советская делегация, моменты встречи руководителей в начале рабочего дня, обсуждения за столом. Отдельно фото Черчилля, Рузвельта и Сталина – видимо, для иллюстрации интервью, которые лидеры стран давали вчера вечером. Жобен что-то принялся с жаром рассказывать про пресс-конференцию, о чем говорили лидеры стран, какие вопросы задавали журналисты и, самое главное, можно ли считать судьбу гитлеровской Германии предрешенной. Означает ли эта встреча в Тегеране открытие второго фронта и скорое окончание войны.

– Слушай, а почему я тебя не видел там? – вдруг спросил француз. – Ты пропустил такое мероприятие, важнейшее событие!

– Ты полагаешь? – усмехнулся Сосновский. – Уверяю тебя, Арман, что скоро мы услышим и не такие заявления. Что сказали лидеры вчера, как ответили на все ваши вопросы? Вот то-то! Не пришло время ответов, пока еще продолжается время вопросов. Но наступит и мое время! И тогда вы очень удивитесь!

– Ну, в чем-то ты прав, – согласился француз. – Да и вопросы были скорее от возбуждения, чем от здравого смысла. Всем хочется определенности и в действиях, и в сроках. Все страшно устали от войны.

– Особенно Советский Союз, – поддакнул Сосновский и, похлопав Жобена по плечу, перевел разговор на другую тему: – А где Шарбонно? Почему я не вижу Жака? Что, опять женщины? Или снова в самый неподходящий момент подвернулся обманутый муж?

– Нет, он теперь осторожен, – рассмеялся Жобен, сразу вспомнив ту самую историю, когда Жак пострадал от своей любвеобильности. – Он отправился в бар за бутербродами и сигаретами. Что за страна – ни сигарет купить, ни выпить! Скучная у них религия, Мишель, ограничений много. Верить в Бога надо так, чтобы оставались время и желание на другие удовольствия.

– Арман, тебя за богохульство сожгут на костре, помяни мое слово!

И тут в зале появился Шарбонно. Он помахал рукой и поднял над головой увесистый пакет из оберточной бумаги. Жобен потянул Сосновского за рукав.

В парке на лавке они разложили бутерброды и принялись спорить о событиях последних двух дней. Сосновский слушал французов, не особенно налегая на бутерброды. Он видел, какими голодными были журналисты. Наверное, не успели даже позавтракать. Перебежав через улицу, Михаил поймал за фартук официанта, сунул ему в карман жилета купюру и показал в сторону парка и лавки. Через несколько минут официант принес на подносе шесть благоухающих чашек кофе. Французы зааплодировали, дожевывая последние бутерброды.

Кофе был великолепен. Разговор сразу престал быть резким и эмоциональным. Беседа потянулась мягко, с наслаждением, под стать густому, крепкому и сладкому напитку. Теперь Сосновский воспользовался ситуацией и достал из кармана фотографию, сделанную с карандашного рисунка.

– Слушайте, вам знакома вот эта дама?

Жобен взял фото, нахмурился, что-то припоминая. Шарбонно встал рядом с другом и тоже уставился на фото. Его глаза мгновенно заискрились, он схватил фото и чуть ли не запрыгал на месте от восторга.

– Это она, Мишель! Это же та самая женщина, за которой я увязался возле рынка! Ну, ты помнишь ту историю?

– Это когда какой-то местный блюститель морали огрел тебя по голове?

– Да, похожа, – согласился Жобен. – Но я-то ее видел всего один раз, это Жак на ней взглядом дыру провертел. Я ее видел больше со спины.

– Со спины она так же восхитительна, – засмеялся Шарбонно. – Аж голова кругом!

– Голова у тебя кругом от другого – от того типа, – подсказал Сосновский. – Помнишь его?

– Если честно, то не очень, – вздохнул француз. – Все произошло так быстро, почти мгновенно. Я обернулся, встретился с ним взглядом, тут же последовал удар по голове, и наступила темнота. Но лицо у него неприятное и взгляд не очень добрый.

– Узнаешь его? – Сосновский вытащил еще одно фото с карандашного рисунка, который сделала по памяти Зухра. – Похож на него?

Шарбонно задумался, взяв в руки фотографию. Жобен посмотрел, но лишь неопределенно пожал плечами. Сосновский подумал и решил, что фото Хартмана показывать не стоит. Какую легенду он предложит французам, которые знают почти всех журналистов в Тегеране? Скорее всего, они его знают.

– Слушай, Мишель, а кто они? – задал Жобен неудобный вопрос.

Главное – не врать витиевато, не создавать красивую правдоподобную историю. Журналистов на это не купишь, они сами горазды такие истории сочинять и сразу сочинительство в рассказе чувствуют. Тут глупость какая-нибудь подойдет или скучная проза жизни, к которой у профессионального журналиста стойкая идиосинкразия. Так что Сосновский в ответ с готовностью махнул рукой.

– Это какая-то дамочка, которая тут живет, наверное, уже давно. Этот человек – это или ее муж, или телохранитель, которого муж приставил к ней. Она не мусульманка, видать, муженек ее так любит, что не требует от нее принять веру и надеть хиджаб. Но женщина она симпатичная, и за ней часто увиваются любители приключений. Вот один знакомый даже нарисовал ее. А я подобрал рисунки и решил вам показать. Местная достопримечательность.

– Если, Мишель, ты решил с ней познакомиться, – доверительным тоном заговорил Шарбонно, – то лучше выкинь эти фото и забудь. Убьет он тебя и глазом не моргнет. Ты думаешь, я почему жив остался? Да Арман побежал за мной, кричал, звал меня. Вот и не решился этот араб меня прикончить. Решил сам скрыться следом за своей хозяйкой. Есть женщины и попроще, и подоступнее, даже в этой стране. Ты мне скажи, если захочешь, я тебе дам адресок. Да и вместе сходим!

Жак подмигнул Сосновскому, тот расхохотался в ответ и сразу же перевел разговор на другую тему. Михаил начал рассказывать заготовленную историю про повара из советского посольства, который придумал, как совмещать жирную русскую кухню с постной английской.

Из пресс-центра выбежала девушка и стала звать Жака, размахивая лентой телетайпа. Французы как ошалелые бросились к зданию, на ходу едва успев извиниться перед Сосновским. Михаил с облегчением вздохнул и уселся на лавку, где осталась оберточная бумага из-под бутербродов. Ну, теперь все ясно. Дурацкая ситуация. С другими людьми так поступать нельзя. Но журналисты настолько ушиблены своим делом, что все, что не похоже на политическую сенсацию, их не интересует.

В туалете кафе Михаил старательно сжег фотографии и отправился на встречу с Хартманом. День выдался на редкость теплым, голова у Сосновского после последней грандиозной попойки с журналистами болеть перестала, выпитый кофе добавил бодрости.

Ну и результат предъявления фотографий рисунков Зухры внушил оптимизма. Теперь есть о чем подумать. Понятно, что это непростая женщина, что ее действительно охраняют и ухажеры типа Шарбонно там не нужны. Кто она такая? Судя по контактам, ей подчиняются агенты абвера, но она знакома и с сотрудниками СД, работающими в этой стране.

Сосновский собрался перейти дорогу, но сегодня прохожих было много, и он чуть не споткнулся о груженую арбу, потрепал ишака по спине, улыбнулся иранской молодой девушке и ступил на проезжую часть. Резко взвизгнули тормоза. Сосновский удивленно повернул голову и отступил к тротуару. Машина проехала мимо него, чуть не наехав на носки его ботинок, и остановилась. Сосновский сдвинул шляпу на затылок, осуждающе покачал головой и двинулся на другую сторону улицы – к гостинице, в которой остановился Хартман.

Удар пониже уха был так силен, что в голове Михаила что-то со звоном разбилось, голова тут же закружилась, и он повалился на дорогу. Потеряв сознание от мастерского удара, он даже не почувствовал, как его тело подхватили на глазах у изумленных иранцев и затолкали на заднее сиденье легкового автомобиля. Неожиданностью было то, что люди, напавшие на Сосновского, не беспокоились, что кто-то увидит их, увидит нападение, забрызганный грязью номер машины, европейцев, описать внешность которых так же затруднительно для перса, как для русского или европейца затруднительно описать внешность азиата. Да и будет ли кто-то описывать? Сознается ли кто-нибудь в том, что стал свидетелем похищения человека? Нет, люди тут запуганные, осторожные. Понимают, что государство и шах, конечно, есть, но истинная власть в стране принадлежит другим людям. И лучше вести себя потише, незаметно.

Сознание вернулось, как только Сосновский вдохнул резкий запах нашатыря. Горло перехватило, он закашлялся и замотал головой. Шея болела, болел локоть, которым он, видимо, ударился, когда падал или когда его везли. Руки, кстати, связаны за спиной, ноги тоже чем-то стянуты в щиколотках. Пистолета под мышкой он не ощущал, что неудивительно – естественно, его обыскали самым тщательным образом на предмет оружия. «Значит, не все нашли», – с удовлетворением подумал Михаил, пробуя незаметно локтем свой пиджак. Глаза пришлось открыть и сразу закрыть, потому что резкий яркий свет резанул так, что потекли слезы. Только спустя несколько секунд Сосновский понял, что это просто яркий солнечный свет, который бьет в окно. Сам он сидел на полу, прижавшись спиной к чему-то мягкому.

– Ну? Очнулся? – задали ему вопрос по-немецки.

Тут же чья-то рука грубо схватила Сосновского за нижнюю челюсть и тряхнула голову. Головная боль накатила снова, как вчера, отдаваясь в висках. Михаил застонал не столько от боли, сколько от досады. И голова опять болит, и какие-то люди похитили его, и теперь придется терять время и нервы на освобождение. А времени нет совсем. Он открыл глаза, но свет падал ему в лицо, отчего большая голова сидевшего перед ним на корточках человека казалась просто огромной. А может, он просто акромегал. Есть такое заболевание.

Мысли стали укладываться в голове Михаила, и он решил попробовать разыграть возмущение и показать собственную ценность в глазах похитителей. «На всякий случай надо намекнуть, что я не совсем тот, за кого себя выдаю. Так можно потянуть время, в чем-то разобраться, что-то понять, а заодно и придумать, как спастись. Похитители отпускают жертву только в одном случае – если получили за нее выкуп. И то не всегда. В остальных случаях жертва обречена. И у меня как бы случай как раз из категории остальных», – не очень весело подумал Сосновский.

И в подтверждение его мыслей здоровяк резко ударил Михаила по лицу. Просто ладонью наотмашь, но довольно сильно. Голова Сосновского мотнулась, и он стукнулся затылком о какой-то жесткий угол. Стон вырвался сам, непроизвольно. Но похитителя этот звук, кажется, устроил. Он поднялся на ноги и кому-то что-то приказал. Кажется, произнес он это на фарси. Подошли двое иранцев, подхватили Сосновского под руки и рывком подняли на ноги. Стоять было тяжеловато, голова кружилась, а со стянутыми в щиколотках ногами тяжело было держать равновесие. Кажется, подручные здоровяка это понимали, поэтому и не отпускали Сосновского.

Теперь солнце не слепило глаза, и Михаил узнал этого человека. Тот самый араб, который приходил в бар, когда они пили с Хартманом и другими журналистами. Тот самый водитель большой черной машины из английского посольства. «Это что же, меня англичане, что ли, похитили?»

– Где фотографии, которые ты показывал французским журналистам? – на плохом, но вполне понятном немецком спросил араб.

«Он меня мог запомнить в тот вечер, когда я был с Хартманом, – подумал Сосновский. – Это плохо. Откуда он узнал про фото? Это еще хуже».

Неожиданный удар в солнечное сплетение заставил Сосновского согнуться пополам и начать жадно хватать воздух широко раскрытым ртом. Терпеливо дожидаться ответов тут явно не были склонны.

– Какие фотографии? – прохрипел он. – Вы что, спятили? Я журналист, у меня аккредитация! Я гражданин…

Второго удара он уже ждал, поэтому сумел относительно просто смягчить его. Получилось хоть и ощутимо, но не так больно, можно было дышать, и ребра ему не сломали. Но Сосновский все равно на всякий случай закашлялся и стал хрипеть, повиснув на руках своих мучителей. «Хорошо, что я успел их сжечь, – подумал он. – Теперь все остальное – лишь слова. Его слова против моих. Но у него сила, а у меня бессилие».

– Ты показывал журналистам фотографии женщины и мужчины. Фотографии рисунков, портретов. Где они?

Вопрос звучал холодно, прямо с какой-то смертельной холодностью. Сосновский на миг представил, что он отдает фото, этот человек смотрит на них с удовлетворением, а потом кивает помощникам: «Убейте его». «Откуда он узнал про фото? Это самый главный вопрос. Шарбонно рассказал? Ведь вряд ли Жобен. Но это сомнительно. Да и зачем им кому-то рассказывать? А если все же рассказали, то вряд ли так подробно, скорее, вскользь упомянули. Черт бы их побрал! Хорошо, что я человек предусмотрительный».

Резкий удар в челюсть, и снова Сосновский сумел опередить кулак и смягчить удар, чуть отшатнувшись назад. Иначе бы он лишился пары зубов.

– Идиоты! Фото у меня в пиджаке, только это не то, что вы думаете! – со злостью бросил Сосновский и сплюнул под ноги арабу, заодно проверив, есть ли кровь в слюне.

Он заметил, как араб удивленно уставился на него, как переглянулись его помощники-иранцы. Они снова, повинуясь молчаливому приказу араба, стали ощупывать пленника, но делали это так, будто искали у него оружие. Проверили под мышками, за ремнем, во внутренних карманах. А ниже похлопать по пиджаку не додумались?

– Во внутреннем кармане пиджака у меня дырка, – терпеливо, с еле сдерживаемой злостью подсказал Сосновский. – Фото за подкладку проваливаются. Там ищите!

Теперь уже араб потерял терпение и полез ощупывать пиджак пленника. Он легко нащупал картонки под подкладкой. Сунул руку в левый внутренний карман и убедился, что пальцы касаются плотного картона. Больше никто не церемонился. Араб просто оторвал подкладку и вытащил две фотографии – самые настоящие фотографии, сделанные в хорошо известном в Париже фотоателье «Возиле». Араб таращился и хмурил брови. Он не верил своим глазам и никак не мог сообразить, в какую сторону изменилась ситуация и как ему теперь быть. Он держал в руках абсолютно непристойные фотографии, которые это ателье производило на продажу в определенных кругах. В том числе снабжали этими фото и армию. На одном фото была почти полностью обнаженная дама, на другом – молодой смазливый мужчина. На любой извращенный вкус!

– Ты показывал французам это? – наконец, с трудом разлепив пересохшие губы, спросил араб.

– А что я еще должен был им показывать? Вы что, из полиции Ватикана, поборники нравственности? Какого черта вы меня схватили, избили?

Сосновский вошел в роль и мог бы еще довольно долго выражать свое недоумение, возмущение и праведный гнев по поводу того, что кто-то покушается на свободу воли человека, гражданина другого государства, не имея на это никаких оснований и прав, но договорить ему не дали. После того как араб буркнул «заткните ему рот», в солнечное сплетение снова вонзился кулак, и Сосновский старательно закашлялся.

Открыв какую-то дверь в стене, его втолкнули внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась. Не удержавшись на ногах, Михаил грохнулся на пол, попытавшись в последний момент сгруппироваться и смягчить падение. Со связанными ногами и стянутыми за спиной руками сделать это ему удалось лишь отчасти. Он ударился локтем, плечом, но уберег лицо, едва разодрав щеку о какую-то ржавую конструкцию – то ли типографский станок, то ли сеялку самого кустарного производства.

«Пока эти люди соображают, что они натворили и как им быть, пока они советуются – и, дай бог, им надо посоветоваться с человеком, который отсюда далеко, – надо придумать, как спасти свою шкуру. Надеюсь, они у французов не будут спрашивать про фото еще раз и показывать то, что нашли у меня под подкладкой. Жак и Арман до сих пор считали меня вполне приличным человеком. Какое падение в их глазах!» Сосновский усмехнулся, радуясь, что способен пока еще сохранять чувство юмора.

Попытавшись сесть, Михаил прислонился спиной к стенке и осмотрелся. Окно есть, но оно расположено высоко и очень маленькое. Что это за помещение? Похоже на какую-то сухую кладовку в обычном деревенском доме. В полуразрушенном доме. В комнате частично обрушена крыша, он видел кусок неба. «Значит, дом разрушенный, заброшенный, и искать меня здесь не будут. И звука автомобильного мотора я не слышал, значит, никто не приезжал и не уезжал. Плохо. Могут и без главного решить, что я им больше не нужен. А знаю я достаточно много. Надо что-то решать».

Сосновский посмотрел на ржавую металлическую конструкцию и вдруг увидел край какой-то стальной пластины. Проржавела она основательно и больше походила не на лист металла, а на старушечий рот с редкими гнилыми зубами. Пришлось пытаться встать на ноги. С пятой попытки Сосновский смог удержаться на связанных ногах и не упасть. Прыгая по несколько сантиметров вперед, он приблизился к станку настолько, что смог повернуться и дотянуться веревкой на своих запястьях до края ржавой железки. «Теперь надо осторожно тереть, перетирать веревку и чтобы никто не услышал. Второй раз мне такого шанса никто не даст». Больше всего Сосновский боялся, что в конструкции этого механизма что-нибудь начнет громко скрипеть во время его манипуляций с веревкой. Но конструкция была тяжелой, основательной и почти не шаталась.

Михаил тер веревку и думал о том, что в Тегеране сейчас, если подумать, шпионов больше, чем жителей. От этой мысли стало веселее. Юмор всегда помогал Сосновскому делать дела и поддерживать настроение на нужном уровне.

Веревка поддалась, несколько витков распалось. Еще минута напряженной работы, и он убедился, что путы ослабли. Быстро освободив руки, Михаил покрутил кистями, восстанавливая кровообращение, и снова принялся осматриваться.

До него дошло, что ноги он на этот механизм никак не закинет. Глупо оказаться с развязанными руками и связанными ногами против трех крепких противников. На глаза попался осколок стекла. Усевшись у двери, чтобы слышать звуки в соседней комнате, он принялся старательно перетирать краем стекла толстую старую веревку. Дело шло не так быстро, как хотелось. Тогда Сосновский сменил тактику. Надо перетирать не саму петлю, которая охватила ноги. Надо перетирать кусок веревки на узле.

Через несколько минут он освободил и ноги. Подняв с пола старую тряпку, Михаил обмотал ее вокруг осколка стекла и взял его поудобнее в руку. «Что дальше? Запрыгнуть и подтянуться на окне? Нет, через него не выбраться. Прорываться через дверь? А если они вооружены? Они ведь непременно вооружены. Нападу на одного, и меня пристрелит второй. Но и ждать, пока за мной придут, тоже глупо».

На улице раздался голос араба. Он что-то приказывал. Открылся и через минуту захлопнулся капот автомашины. В соседней комнате затопали ноги. Одного человека? Нет, двоих. Но снаружи снова раздался звук открываемой двери машины.

Лязгнула задвижка, и открылась дверь. Сосновский, изображая связанного по рукам и ногам, стоял перед дверью и улыбался. Иранец опешил, уставившись на него. И тут же Сосновский с молниеносной быстротой выбросил вперед руку с зажатым осколком стекла. Острый край стекла распорол человеку шею в районе сонной артерии. Тот схватился за нее, захрипел, но Сосновский рванул его за воротник к себе и захлопнул дверь. Резким движением, схватив человека за волосы, он ударил его дважды лбом о железную станину, и иранец рухнул на пол.

Дверь снова распахнулась, и на пороге появился второй иранец. Но он не успел ничего понять, может быть, только увидел своего напарника на полу. Сильным ударом ноги Сосновский захлопнул дверь. От удара крепкая дверь врезалась в лицо иранца. Он вскрикнул и отшатнулся. Сосновский тут же распахнул дверь и бросился на врага, стоявшего с разбитым лицом. Резкий удар в солнечное сплетение и тут же удар сбоку крюком в челюсть. Иранец повалился на пол, но попытался снова подняться. Не раздумывая, Сосновский схватил тяжелый табурет и изо всех сил обрушил его на голову противника. Табурет развалился на две части, а иранец бездыханно вытянулся у стены.

Араб наверняка услышал шум и возгласы. Невозможно провести рукопашную схватку беззвучно. Но думать, планировать, размышлять времени нет. Сейчас только интуиция, только опыт и… везение! И Сосновский бросился к окну, а не к двери. Если араб все понял, то он уже достал пистолет и идет к дому. Или подошел и вот-вот откроет дверь. И он начнет сразу стрелять, без предупреждения, без всяких там «стой, стрелять буду». Надо выиграть немного времени. Жаль, что те двое иранцев не были вооружены.

Стоя боком к двери, Сосновский медленно открыл окно, чтобы не издавать шума. Створки раскрылись почти без звука. Перекинув ногу через подоконник, Михаил выглянул на улицу. Никого, тишина. Он мягко спрыгнул на сухую траву и попятился к противоположному углу дома. Сейчас надо обойти араба, не выходить сразу на него и к машине.

И стоило только Сосновскому отойти за угол и остановиться, как он услышал шаги. Да, это человек подошел к окну. И все понял, потому что окно открыто, а внутри лежат иранцы с проломленными черепами и остатки табурета. Теперь ситуация не в пользу русского. Араб вооружен, он быстро кинется вокруг дома и пристрелит беглеца. Свидетели им ни к чему.

Сосновский задел ногой что-то твердое и длинное. Он опустил глаза, стараясь одновременно не выпускать из поля зрения угол дома, откуда мог появиться противник. Железный штырь. Длинный кусок арматуры, из которой вяжут каркас фундамента под заливку бетоном. Конец расплющен. Зубилом его, что ли, долбили, когда отрезали? Сосновский поднял штырь и примерился. Ну что же, неэстетично, но сейчас для него это единственное оружие. Араб сильнее, массивнее, и у него пистолет. Так что выбор не богат.

Сосновский весь превратился в слух. Напряжение достигло такого накала, что, казалось, он способен услышать жужжание мухи в доме, как она где-то там бьется о стекло. Шаги, осторожные шаги за углом дома. И они приближаются. Сейчас араб выйдет с пистолетом наготове. Он тоже напряжен, его палец на спусковом крючке. Он может нажать в любой момент, от любого неожиданного резкого звука.

Михаил взял поудобнее двумя руками штырь, уперся одной ногой в землю, вторую выставил чуть вперед. В этот бросок, в этот удар надо вложить все, всю силу, все желание жить, все желание победить. И второй попытки не будет. Промах равносилен смерти. Поспешность равносильна смерти. И бить надо в нижнюю часть тела, в живот. Проникающее ранение в голову или в грудь вызовет рефлекторное нажатие на спуск. А удар в нижнюю часть туловища заставит человека первым делом согнуться от боли.

Это не первая смертельная схватка у Михаила. За годы работы в разведке ему приходилось убивать много раз. А уж в составе группы, выполняя задания Берии, и говорить нечего – сколько человек было убито его руками! И с помощью огнестрельного оружия, и с помощью холодного, и голыми руками. Почему-то это вспомнилось, подумалось об этом. И сразу стало спокойнее внутри. Обычное дело на войне…

Этот миг всегда наступает неожиданно, и всегда ты успеваешь. И Сосновский ударил. В тот самый миг, когда араб появился из-за угла с пистолетом наготове, когда он еще был немного вполоборота, когда для выстрела ему нужно было довернуть руку с пистолетом градусов на пятнадцать… Эти доли секунды дали шанс, и Сосновский им воспользовался.

С противным хрустом, раздирая ткань рубашки, человеческую плоть, штырь вошел в живот арабу. Немного, может, сантиметров на десять. Но это была неожиданная, дикая боль, и руки противника сами непроизвольно устремились к животу, к боли. Сосновский зарычал, как разъяренный зверь, и всем телом навалился, рванул вперед со своим страшным оружием в руках. Пистолет выпал из руки араба, он судорожно ухватился за ржавую железку, но напор нападавшего был таким сильным, а боль такой дикой, что ноги раненого подогнулись и он опрокинулся на спину. И Сосновский всем телом навалился на штырь, вгоняя его в тело врага. Истошный крик прорезал пустынную местность, а Сосновский с рычанием выдернул окровавленное железо из тела, из окровавленных рук и с новой страшной силой вонзил прут арабу уже в горло. Мужчина захрипел, захлебываясь кровью, его глаза выпучились, он задергался всем телом, хватаясь непослушными пальцами за ржавую арматуру, а потом его движения стали замедляться, пальцы соскользнули со штыря, и только одна нога еще подергивалась, но это были уже конвульсии тела мертвого человека.

– Вот так, – прошептал Сосновский, разглядывая свои руки – ладони в ржавчине, на пальцах капли чужой крови.

Воду он нашел в каком-то кувшине, в который налил дождь. Забрав оружие и сориентировавшись на местности, он решил, что трогать машину не стоит. Напрямик, через холмы, он выйдет к столице часов за пять. «Нельзя, чтобы мою личность соотнесли с этими событиями и этими трупами. Рано. Еще не все сделано».

Когда Сосновский отошел от дома на километр, за его спиной полыхнуло красным светом. Он оглянулся и увидел, что огонь выбивается из окна хижины и из-под крыши. Бензин – вещь надежная. В нем сгорит все: и машина, и хижина, и три трупа внутри. Машину, конечно, опознают, а вот тела не сразу. Конечно, кто-то предположит, что это его помощники, но предположения так и останутся предположениями…

Глава 8

Буторин сунул голову в кабину машины и коротко бросил:

– Мерсерер исчез!

Шелестов молча заглушил мотор машины и кивнул в сторону сиденья. Буторин и Коган, шумно дыша, полезли в машину. Виктор снял шляпу и стал тереть ладонью свою короткую седую шевелюру. Давно Шелестов не видел его таким нервным.

– Исчез он этой ночью, потому что поздно вечером его еще видели. Утром пришел почтальон, и Мерсерер ему не открыл. И до сих пор в комнате у него свет горит.

Голос у Буторина был злой, хриплый. Он нервно растянул узел галстука, как будто ему было трудно дышать. Коган прекрасно понимал состояние напарника и поэтому заговорил, как всегда, спокойно, размеренно:

– Мы тут поразмыслили с Виктором. Однозначно, Мерсерер оказался меж двух огней. Ситуация, видимо, такова, что какая-нибудь из двух сторон вот-вот догадается, что он двойной агент. Почувствовал опасность и подался в бега. Мы прикинули, куда он мог уехать, и решили, что он вернется в Германию и предстанет там героем. В Англию ему нет смысла бежать, он там никто. Помнишь досье на Мерсерера? У них с женой и братом дело есть прибыльное в Германии. Как бы война ни повернулась, денежки у него есть. А деньги свои сейчас на остров не переправишь. На острове он голытьба.

– Никуда он не побежит сейчас, – буркнул Буторин. – Все обложено, пока конференция идет. Все перекрыто. Ему самый резон отсидеться несколько месяцев. А уж потом отсюда проще будет удрать через Африку или Италию. Тем более сейчас британская разведка с цепи сорвалась из-за этого своего наемного водителя.

– Акрама Бангуры? – спросил Шелестов. – Да, натворил Сосновский дел!

– Куда ему было деваться, – возразил Коган. – Они бы его прирезали не моргнув глазом. У Михаила выдержка такая, что нам всем позавидовать. И опыта не занимать. Если уж дошло до крови, значит, точно иного выхода не было, пришлось ему защищаться.

– Ладно, – вздохнул Шелестов. – Значит, вы считаете, что Мерсерер в городе? Хорошо, активизируем всю агентуру на его личные приметы, подумаем, где он мог себе «лежку» устроить. Виктор, вы с Казбеком займитесь составлением самых тихих уголков, самых малопосещаемых мест в Тегеране. Не думаю, что он прячется в людном месте. Ему кто-то должен еду носить, а это заметно. Соседи – они всегда с глазами и ушами.

Дженнифер Ривз, опустив вуаль на лицо, выскользнула из двери на пустынную улицу. Одета она была неприметно, руки скрывали перчатки. Несколько шагов, и на перекрестке следующей улицы показалась ее машина. Все было тихо и спокойно. Покупки, за которыми она якобы ездила, лежат в машине, модистка подтвердит, что мадам была на примерке. Все хорошо. Улыбка коснулась женских губ при воспоминании о сладостных минутах, проведенных в этом особняке. Все-таки восточные мужчины – это что-то фантастическое. Сколько порыва, сколько нежности и страсти одновременно! Это полное безумие. Это мир иллюзий и волшебства.

Открыв машину, Дженнифер уселась за руль. Но не успела даже вставить ключ в замок зажигания, как резко распахнулась пассажирская дверь и на сиденье рядом с ней уселся молодой мужчина в хорошем костюме и в надвинутой на глаза модной шляпе. В бок женщине уперся револьвер, и строгий голос произнес на хорошем немецком:

– Не вздумайте кричать, иначе я вас убью. Просто сидите и слушайте.

Женщина похолодела, но постаралась взять себя в руки. Улица все же не пустынная, однако, если этот человек выстрелит, ей никакая помощь уже не понадобится. Может быть, он побоится стрелять… Господи, да что же это, кто он такой?

Открылась задняя дверь, и на заднее сиденье сел второй мужчина – черноволосый, носатый, с большими, чуть навыкате глазами. То ли турок, то ли еврей. В его руке тоже появился пистолет, и дуло прижалось женщине между лопатками.

– Что вам надо? – начала было возмущаться Дженнифер, перейдя на немецкий, которым она владела в превосходстве. – Как вы смеете так вести себя с дамой?

– Замолчите, миссис Ривз, замолчите и послушайте! – приказал Сосновский. – Вы жена секретаря британского посольства в Тегеране Гэрри Ривза. Вы имеете тайные любовные связи с мужчинами, будучи замужем за сотрудником дипломатической миссии за рубежом. Позор, на который вы обрекаете своего мужа, закроет ему навеки путь на этом поприще, он покинет службу с позором и навсегда. Думаю, что и без пенсии. Не исключено, что вы с мужем будете осуждены на тюремное заключение.

– Да как вы смеете! – попыталась по привычке возразить женщина, но ствол пистолета больно толкнул ее в спину, а мужчина рядом на сиденье прервал ее таким ледяным тоном, что внутри у нее действительно все заледенело от страха.

– Молчать! Я не давал вам слова! Вы распутная, падшая женщина! Даже здесь, в Тегеране, по месту службы вашего мужа, вы не избавились от позорных привычек и плотских утех, изменяя мужу. Вы имеете любовную связь с племянником нынешнего шаха Ирана Дильдаром Джафари и сейчас вышли из его особняка. И, чтобы у вас не возникало ложных иллюзий, мадам, посмотрите вот эти фото. Разумеется, негативы хранятся в надежном месте. И разумеется, мы можем напечатать много фотографий и пустить их как оружие в ход. Но если вы будете вести себя хорошо и выполнять все, что мы вам прикажем, то ничего не случится. Не пострадает ни ваша репутация, ни репутация вашего мужа.

Женщина дрожащими руками взяла одну фотографию из тех, что Сосновский бросил ей на колени. Увидев то, что было на снимке, она выронила фото и закрыла лицо руками.

– Срам-то какой, мадам, – не удержался от ехидного замечания Коган за ее спиной, правда, произнеся это по-русски. – Вы просто шлюха, мадам.

– Вы неглупая женщина, миссис Ривз, – спокойно продолжил Сосновский. – Вы понимаете, что, обнародовав эти фото, мы ударим по престижу британского дипломатического корпуса, по престижу семьи шейха, мы уничтожим вашу семью – в переносном смысле, конечно. Скандал будет и дипломатический, и политический. Вам на родине будет отказано в лучших светских домах и салонах. Думаю, что вашим детям будет отказано в лучших учебных заведениях. Возможно, вам придется уехать в одну из далеких британских колоний и коротать век там, но не знаю, не берусь судить. Но я знаю, что последствия будут ужасающими.

– Чего вы хотите от меня, подонки? – простонала женщина, не отнимая рук от лица.

– Грубо, мадам, очень грубо и необъективно, – спокойно возразил Сосновский. – Мы боремся за чистоту семейных уз, а вы нас подонками обозвали. Это вас нужно называть последними и непристойными эпитетами. Но мы этого делать не будем. И представляться вам мы тоже не будем. Неважно, кто мы такие и откуда, и неважно, чьи интересы мы представляем здесь, в Тегеране.

– Что вам угодно?

– Уберите руки от лица и перестаньте разговаривать со мной, как с врагом, – приказал Сосновский. – У меня к вам нисколько нет ни уважения, ни жалости. Я могу вас уничтожить морально этими фото, и плевать мне на ваше посольство и вашу страну. Не ведите себя со мной, как леди! Вы шлюха, мадам, и смиритесь с этой ролью, которую вы сами для себя выбрали. Поймите, что я от вас могу потребовать все, что мне взбредет в голову! Даже приказать вам пойти со мной в гостиницу, где вы будете отдаваться мне так и столько, сколько мне захочется! Да и не только мне!

– Что?

Дженнифер отпрянула к двери и уставилась на мужчину. Кажется, до нее действительно стало доходить истинное положение дел. Он смотрел на нее брезгливо, снисходительно. Женщина как-то сразу и именно в этот момент почувствовала, поняла, что она во власти этих людей. И они видят в ней не леди из высшего общества, а именно шлюху. И сразу же в голове представилась картина, как они ведут ее в грязную гостиницу и под похотливыми понимающими взглядами портье-иранца поднимаются по лестнице в номер. А там ее раздевают грубо и жадно или велят ей раздеваться, как шлюхе. И ей придется вступить с ними со всеми по очереди в интимную связь. А может, и не по очереди, а одновременно. Боже, боже…

– Нет, – прошептала Дженнифер побелевшими губами, – вы не сделаете этого, не сделаете. Должна же в вас быть хоть капелька, хоть маленькая толика сострадания. Вы же не животные. Я же женщина. Слабая, запутавшаяся женщина. Я не выдержу этого!

– Спокойно, миссис Ривз, – остановил поток горячих слов Сосновский. – И не вздумайте покончить с собой. В этом случае фото все равно пойдут в дело, и позор накроет вашу семью обязательно. И вашего мужа, и вас посмертно. Это не выход.

– А что, какой выход, какой? – взмолилась женщина. – Чего же вы от меня хотите? Ну не постель же в самом деле?

– Значит, так, слушайте и запоминайте! – Сосновский аккуратно собрал фото и сунул их во внутренний карман пиджака. – Нам нужно, чтобы вы вовремя передавали нам информацию следующего характера…

Дом был старый, запущенный. Жильцы его не отличались ни хорошими доходами, ни престижной работой. Стены давно не белили, деревянные полы давно не красили. Несколько светильников под потолком горели, но плафоны у двух были разбиты. Нет, не элитное жилье, не состоятельных иранцев, а так, ниже среднего. Здесь жили рабочие с фабрики, с рынка, портовые грузчики, продавщицы.

Когда странные люди в костюмах и военные в советской форме прошли по коридору, двери квартир тут же захлопнулись. Буторин вежливо постучал в дверь квартиры, возле которой остановился, и прислушался. Подумав, отошел на шаг в сторону. Буквально через несколько секунд раздались выстрелы и на пол полетели щепки от пробитой пулями деревянной двери. «Как раз на уровне живота», – машинально подумал Виктор. Неприятно, однако. Никогда нельзя в такой ситуации стоять перед дверью. Повернувшись к офицерам НКВД, Буторин кивнул на дверь. Двое подняли автоматы. Две очереди одновременно наполнили коридор грохотом и кислой вонью сгоревшего пороха. В щепки разлетелась дверь в том месте, где был замок. Вторая очередь прошила дверь дважды, отогнав тех, кто находился внутри.

Буторин с силой ударился в дверь всем телом и влетел в квартиру первым. «Это наше дело, и нам его делать», – твердо был убежден Виктор. Поэтому посылать вперед бойцов НКВД ему не хотелось, это было в его понимании неправильно.

Еще не поняв, сколько человек в комнате, он кувырком преодолел большую часть пространства до окна и сделал еще один бросок в сторону, уходя с линии огня бойцов НКВД, которые ворвались в комнату следом. И за ту секунду, что он пролетал комнату, Буторин успел понять, что окно распахнуто настежь, а у стены сидит, зажимая окровавленное плечо, мужчина. Еще один, слева от него, с пистолетом, трясся от страха. И как только Буторин наставил на него пистолет, как только перед иранцем выросли два рослых бойца в военной форме, он тут же бросил оружие и упал на пол лицом вниз, растопырив руки.

На улице раздались крики, кто-то громко и отчаянно выматерился, полоснула автоматная очередь, затем еще одна. «Ушли, – понял Буторин. – Иранцев оставили нас встречать, а сами через окно». Вскочив на ноги и подбежав к окну, Виктор заорал во весь голос:

– Не стрелять, только живыми!

«Да что же такое!» – прорычал он мысленно, прикидывая расстояние от окна второго этажа, где находился сам, до козырька какой-то деревянной пристройки внизу. И опять все решают секунды, и опять надо торопиться, да еще так торопиться, чтобы обогнать время. Потому что взять их надо сейчас. Даже надо было еще вчера. Трудно представить, что может случиться, если упустить хоть одного немецкого агента, не зная его задания, связей, возможностей и планов. А если завтра рванет фугас на улице, по которой будет проезжать товарищ Сталин? Ну пусть не Сталин, пусть Черчилль, Рузвельт, просто кто-то из сотрудников посольства… И Буторин прыгнул. Ударился ногами о деревянный настил и тут же упал на бок, смягчив падение. Перекатился по крыше к самому краю, оттолкнулся и спрыгнул на землю.

Здесь сидел сержант НКВД, зажимая рану на бедре. Какой-то боец рвал упаковку бинта зубами, чтобы наложить жгут и перевязать товарища. Впереди мелькали шинели бойцов, кто-то кричал. Лейтенант, оставшийся у окна, показал рукой в сторону парка и железной ограды.

– Туда побежали! Сразу двое! Они по карнизу пытались уйти, мы их едва в темноте заметили. Видать, давно поняли, что мы за ними приехали. Вон там стояли, у стены. Мы только позицию еще занимали, а они были уже снаружи.

Буторин постоял несколько секунд, оценивая ситуацию: «За двумя беглецами сейчас гонятся человек пять бойцов НКВД с автоматами. Они будут гнать немцев к окраине, стараясь отрезать их от центра города. Мы так их и инструктировали. Парк, парк… Из парка четыре выхода. Два к центру, один к шоссе, где ворота украшены к празднику, и четвертый к небольшой улице. Там еще склад инвентаря дворников и рабочих, ухаживающих за парком. Вот там я их и перехвачу!.. Автоматная очередь и пистолетные выстрелы звучат правее. Значит, они уходят туда!» – обрадовался Буторин и вскочил на подножку грузовика, который привез солдат.

– Заводи!

Машина ревела двигателем и грохотала расшатанным кузовом на неровностях дороги, но Буторин, стоя на подножке и крепко держась за дверь, слышал редкую перестрелку и понимал, что двигается в правильном направлении. Дважды он приказывал водителю повернуть, пока не понял, что обогнал беглецов. Теперь бы еще знать, как они выглядят… Ну да ладно. Всякий, кто удирает, вне зависимости от вида одежды, выглядит всегда одинаково – испуганно, затравленно! И еще тяжело дышит.

Оперативник соскочил с подножки, приказав водителю уезжать за ранеными, а сам побежал вдоль ограды парка. Еще несколько выстрелов в темноте позволили ему чуть скорректировать направление движения. Хорошо, что ночью улицы пусты. Буторин остановился и осмотрелся. «Через кусты они ломиться не будут – обдерут руки и лица и потеряют время. Им нужно относительно открытое пространство, выйти к окраине, а там затеряться среди пыльных лачуг. А дальше они уйдут в скалы и межгорные долины. Там впятером на них облаву не устроить. Или они преследователей грамотно перестреляют. Или разделятся, и мы их потеряем… А они явно не дураки! Подготовленные агенты!» И Буторин принял решение: «Здесь. Здесь они пробегут мимо меня. Или там, правее, но тогда я смогу прицельно стрелять, хотя бы одного ранить, а потом догнать второго. Они устали уже, а я свежий, на машине приехал».

Прижавшись боком к кирпичной стене хозблока, Виктор прислушивался и всматривался в темные аллеи парка, освещенные только местами и неяркими фонарями. «Стрелять перестали, значит, немцы оторвались от преследователей. Жаль! Лучше, если бы их гнали на меня. Идеальный вариант был бы. А так еще придется повозиться. Главное, чтобы я не ошибся!»

Буторин увидел их. Двоих в распахнутых пиджаках и с пистолетами. Они шли, постоянно озираясь по сторонам. Один прихрамывал и все время сплевывал. Второй высокий, спортивный. Плохо было в темноте видно, но Буторин все же узнал его. «Черт, я не ошибся! Хромал как раз тот, ради кого и была организована эта облава! Это Эрнст Мерсерер! Вычислили все-таки мы его логово! Хотел смыться, двойной агент!»

Буторин напрягся, готовясь к броску, но немцы, как назло, остановились, что-то обсуждая, потом двинулись по левой аллее, уходя в сторону от засады Виктора. Глупо надеяться, что агенты выйдут и попадут без проблем прямо к тебе в руки, но все же это было разочарованием. Теперь все могло пойти не совсем по плану. Выругавшись про себя, Буторин отделился от стены и, низко пригибаясь, пошел следом за немцами, пытаясь сократить расстояние, пока они его не заметили.

До врага оставалось всего каких-то пять метров, когда высокий немец обернулся и от неожиданности вскрикнул.

– Стоять, руки вверх! – гаркнул Буторин по-немецки и навел пистолет на двух мужчин перед ним.

Но немцы не испугались. Или им уже нечего было терять. Может быть, это был шаг отчаяния. Они выстрелили в русского почти одновременно. Буторин ждал такой выходки и в самый последний момент отпрыгнул к железному столбу освещения, на котором, к счастью, не было фонаря. Пули прошли далеко в стороне, но играть в перестрелку Виктор не хотел. Он выстрелил два раза по ногам, стараясь зацепить длинного немца и не задеть Мерсерера – он был более опасен и менее ценен. Кажется, одна пуля зацепила широкую штанину немца, вторая ударилась в бордюрный камень, высекая искры. Мерсерер споткнулся, а длинный, пятясь, выстрелил несколько раз в Буторина, потом бросил пистолет, выхватил из-под пиджака другой и передернул затвор. «Да, запасливые ребята, – подумал Виктор. – Надеяться, что у них закончатся патроны, не стоит». В ушах у него стоял звон после попадания двух пуль в столб на уровне его лица. Он хотел было сменить позицию и попытаться снова прострелить ноги немцу, но длинный опять выстрелил дважды, толкая напарника на противоположную аллею.

Ну все! Буторин стиснул зубы, присел на одно колено и, старательно прицелившись, сделал четыре выстрела по ногам немцев. Кто-то из них закричал, длинный упал и снова вскочил на ноги. «Задел! – обрадовался Буторин. – Кого-то я все равно задел. Хотя бы не дать им бегать… Может, бойцы подоспеют… Живыми бы их взять. Нужен нам Мерсерер, ох как нужен!»

И Виктор бросился вперед, перебежками, то и дело меняя направление. Дождаться бойцов из полка НКВД, конечно, хорошо, да только они могут перестрелять ценных агентов. Поэтому надо самому. Длинный поднялся и стал поднимать Мерсерера. Расстояние сокращалось. Буторин выстрели дважды им по ногам и промахнулся. Длинный выстрел в него трижды, и Виктор едва не получил пулю в живот, она пробила полу пиджака. Бросившись резко влево, Буторин заставил немца повернуться. А поворачиваться правше влево неудобно, так что немец снова промахнулся. А потом у него или закончились патроны, или, что вероятнее, заклинило патрон в патроннике.

И тогда Буторин решился – отчаянно бросился вперед на двух своих противников. Немец встретил русского ударом кулака, но Буторин умело перехватил его руку в замок. Удара не получилось, зато теперь длинный не мог пошевелить правой рукой. Мерсерер, ругаясь по-немецки и постанывая, попытался навести на русского пистолет, но Виктор сильным ударом выбил оружие из руки немца, и тот закричал, зажав пальцы под мышкой. «Кажется, я сломал ему кисть», – подумал Буторин.

Но тут что-то неуловимо изменилось. Каким чудом он сумел понять, почувствовать, что у немца есть еще и нож, Буторин и сам не смог бы сказать. Наверное, опыт, интуитивное понимание, что человек хорошо вооружился, потому что готов на все. Буторину пришлось ослабить «замок» и парировать удар финкой снизу вверх. Теперь он перехватил и вторую руку своего противника. Они стояли, рыча и стискивая друг друга. Ни один не хотел ослаблять хватку, чтобы не пропустить удар, оба напрягали мышцы до предела, чтобы сломить противника. Масса у немца была больше, он постепенно наваливался на русского всем телом, и эту тяжесть, да еще удерживая руки, выдержать было непросто.

Буторин воспользовался тем, что немец был чуть выше его, и, с силой разводя его руки, вдруг резко ударил немца лбом в губы, а потом сразу же коленом в пах, правда, противник подставил ногу. Еще один удар головой в лицо. Немец зарычал и навалился на русского всем телом. Чего он хотел этим добиться, Буторин не понимал. Скорее всего, его противник просто потерял хладнокровие. И тогда Буторин рванул немца на себя, чуть согнул опорную ногу, чтобы он начал падать, а потом резко вывернулся из-под него и выкрутил немцу руку. Что-то треснуло – наверное, рукав. А потом хрустнуло. И это было уже глубже, это была плоть или связки.

Раненный в ногу Мерсерер (Буторин все же промахнулся и ранил не того) пытался отползти в сторону, когда подбежали бойцы НКВД.

– Держи второго! – заорал Буторин, лежа на немце и держа его руку в стальных тисках своих рук. – Пистолет! Пистолет у него заберите и обыщите! Потом перевяжите!

Наконец ему удалось вырвать из пальцев немца нож и отпихнуть ногой свой же выроненный пистолет. Два бойца подошли и стали связывать длинному руки за спиной, пока он вскрикивал и ругался.

Буторин тем временем никак не мог отдышаться. Он сидел на траве и вытирал рукавом лоб. Ну, кажется, день прожит не зря.

– Лейтенант, отправь бойца за машиной. И оружие соберите. Тут где-то еще один пистолет валяется…

Шелестов был против, но Берия настоял на том, чтобы Мерсерера допросили прямо сейчас. Перевязанного немца привезли на конспиративную квартиру. Один из медиков полка НКВД находился во время допроса рядом, чтобы вовремя оказать медицинскую помощь немцу, сделать укол обезболивающего. Сосновский уселся перед немцем, рассматривая его внимательно. Осунувшийся, небритый, лицо в царапинах, разорванная до бедра брючина, бинты, через которые проступает кровь. Да и душевное состояние этого человека не самое лучшее. Конечно, снимать сливки с двух разведок было приятно. И гонорары получать тоже. Интересно, кому он продался, а с кем работал по убеждению? Хотя о каких убеждениях можно говорить с предателем. Сначала предал одних, потом попытался предать и других.

– Скажите, Эрнст, – с ленивыми интонациями в голосе начал Сосновский, – а зачем вы стали работать на британскую разведку?

Мерсерер поперхнулся. Он ждал чего угодно. Ждал угроз, может, пыток, давления. А с ним вдруг заговорили так, будто с ним все ясно, он уже порядком надоел, да и решение принято уже. Расстреляют?…

– Что? Я не понял вас, – побледнев, заговорил немец.

– М-да, – почесал подбородок Сосновский. – А вы, кажется, совсем поглупели. И как это вам в двух местах платили зарплату как ценному агенту?… Спрошу вас еще раз! Почему вы предали Германию и стали работать против своей родины на британскую разведку?

– Меня завербовали… Мне угрожали, и я вынужден был подчиниться. У меня не было другого выхода!

– Другой выход есть всегда, – возразил Сосновский. – Например, застрелиться и сохранить честь. Вы, наверное, подумали о своей семье, как они там будут без вас? А вы уверены, что семья оценит предательство? Вы уверены, что ваша семья будет уважать вас за это? Живой предатель или мертвый герой? Забавный выбор, правда?

Мерсерер опустил голову, не найдя, что ответить. Он понял, что попал в еще больший переплет. Конечно, никто ему не угрожал, его завербовали и просто предложили деньги и высокий пост в иерархии спецслужб будущей послевоенной Германии. Ее ведь все равно надо будет восстанавливать. И очень важно, кто будет занимать ключевые посты в военной сфере, экономике, разведке, МИД.

– Ну вот что, Эрнст. – Голос Сосновского стал ледяным и почти безразличным. – Вы сильно ошиблись, а в этой стране сейчас не прощают ошибок. Здесь не до сантиментов. Покушение на глав стран антигитлеровской коалиции – мероприятие серьезное, вам его провернуть никто не даст. Церемониться мы ни с кем не будем, на это у нас нет времени. Да и желания, если говорить откровенно. Предавший единожды предаст снова. Но мы, пожалуй, можем спасти вашу никчемную жизнь. Так, в виде исключения. Но вы должны нам передать все сведения, которыми владеете… Лотар Шолхорн. Где его искать?

– Бахтадиан-Шехер, двадцать пять. С ним постоянно двое десантников охраны. Он уходит и возвращается поздно, когда темно. Он очень осторожен, но у него не осталось агентов. Он пытается выйти на старую сеть, не зная, что вы и англичане ее практически полностью разгромили.

– Хорошо, – кивнул Сосновский. – Уинфред Оберг?

– Улица Гемергодс, дом двенадцать. Это мастерская по ремонту обуви. Обувщик тоже агент и связник.

– Рация?

– Последняя рация там же в мастерской. Батареи почти сели, новых нет. Для связи ее уносят далеко за пределы района по старым подземным водоводам.

– Хорошо. Кто вас вербовал от англичан?

– Никто. Меня вербовал Хартман, – опустив голову, сознался немец. – Он говорил, что работает на британскую разведку. Но одну англичанку я знаю, она у них главная.

– Кто? – удивился Сосновский. – Дженнифер Ривз?

– Нет, – замотал немец головой. – Другая. Невысокая такая. Я даже не знаю, кем она у них в посольстве числится.

Сосновский вытащил из кармана рисунок, сделанный Зухрой, и показал немцу. Тот посмотрел и обреченно кивнул. Оперативники переглянулись. Берия встал, посмотрел на унылого немца и распорядился:

– Значит, так, товарищи. Я пришлю сюда сильную охрану, наблюдение установим по обеим сторонам улицы. В посольство его везти нельзя. Выпотрошить этого двойника как следует, все до мелочи из него вытрясти! За всю эту осень, все приказы, все планы! Может, еще что узнаем. Допрашивать посадите Когана, он лучше всех вас умеет языки развязывать. Медика оставлю вам. Нам только гангрены еще не хватает! Пенициллин американский вам достану. Максим Андреевич, поехали!

В машине Берия снова вернулся к разговору. Британская разведка затеяла сложную игру. Видимо, и правда они дали немцам начать операцию «Длинный прыжок», хотя знали все планы нацистов, состав и количество групп и способы покушения на глав государств. Понимали англичане и то, что советская разведка обязательно выйдет на эту операцию. Да и заставить поверить в дружеские чувства и в соблюдение союзнического долга можно только тогда, когда англичане станут делиться сведениями об этой операции, когда совместно с советскими разведчиками будут брать немецких агентов. Советская разведка поверит, они даже операцию абвера по срыву поставок через Иран, через сухопутную границу, сорвали.

– Теперь ты понимаешь, Максим Андреевич, что они нам подсунули лакомый кусок, а сами, руками другой группы, о которой мы ничего не знали, готовят покушение? И ты прав оказался. Англичанам надо было, чтобы Рузвельт переехал в наше посольство. Им нужно было усыпить бдительность нашей охраны большим объемом наших и американских передвижений. Они, я думаю, и Маркуса Такера убрали, потому что он умен и верен, как пес. Его заместителю можно верить? Как ты считаешь?

– Дастину Хигсу? Я полагаю, Лаврентий Павлович, что он в полном неведении и просто выполняет свою работу. Он англичанам никак не помешает, и посвящать в свои планы и вербовать его они не станут. Я уверен.

Глава 9

Встречаться на нейтральной территории Шелестову не хотелось. Это точно привлечет внимание и насторожит того, кто об этом не должен даже подозревать. И когда Хигс приехал в советское посольство по делам, Шелестов улучил минуту и тихо сказал:

– Надо поговорить, это очень важно. Постарайтесь незаметно пройти вон по той аллее мимо беседки. Там есть неприметная дверь с остеклением. Я вам открою.

Через два часа американец появился у двери, и она сразу распахнулась, пропуская его внутрь. Шелестов провел гостя в комнату охраны и усадил в кресло.

– Что случилось, Макс? Есть интересные сведения?

– Есть, Дастин. А времени нет. Сейчас операция противостояния входит в свою решающую фазу. Враг от отчаяния может пойти на любые меры, лишь бы совершить задуманное, хотя бы рассорить союзников. Нам надо держаться вместе в этой ситуации. Ты отвечаешь за безопасность своего президента и посольства, как и я – за безопасность своих. Мне нужна твоя помощь. Британская разведка руками немецких агентов готовит покушение, это я тебе говорил. Мы взяли многих, англичане тоже многих взяли. Но у них две силы – те, кто реально обеспечивает безопасность и охотится за немецкой агентурой, и те, кто руками немцев тайно готовит покушение. Мы вычислили тех, кто причастен к измене союзническому долгу и готовит провокацию.

– И кто это? – сразу же задал естественный вопрос Хигс.

– Дастин, я тебе все расскажу и поделюсь информацией, но немного позже. Верь мне. Сейчас мое руководство не готово ею делиться, потому что не верит тебе. Но я верю, и мне нужна помощь. После завершения операции я назову имена и поделюсь информацией. Но только с тобой, а не с твоей службой. Понимаешь меня?

– Хорошо, Макс, я понял тебя. В конечном итоге самое главное – это безопасность руководителей государств. Что ты конкретно предлагаешь?

– Мы подставим машины, кортеж. Я доведу до британцев информацию, что там будет Сталин и, возможно, Рузвельт. Они поверят, потому что в охране будут и твои люди.

– И что дальше?

– Мы совместим эту поездку с поездкой Сталина к шаху. Это реальная встреча. Но кортежа будет два. Сначала выезжает подставной по утвержденному маршруту, который будет известен англичанам. Настоящий выедет позже и по другому маршруту.

– А как мы узнаем, в каком месте состоится покушение?

– Удобных мест там всего два. Немецкая группа, которую отправят англичане, будет готовиться атаковать в обоих местах. Но в последний момент мы с одного места их спугнем. Смотри, вот карта Тегерана. Я предлагаю проложить маршрут вот таким образом.

Шелестов стал водить карандашом по карте, называя улицы.

– Да, ты прав, – согласился американец.

– Кортеж поедет людными местами, где и полиция местная, и наши патрули, и просто много машин. Там трудно совершить покушение, обязательно кто-нибудь или что-нибудь помешает, когда нужна твердая уверенность в результате. Они ведь пойдут, что называется, ва-банк. Я бы устроил засаду вот здесь, у парка между двумя перекрестками. Место безлюдное, гуляющих в парке сейчас не так много. Не то что до войны. А второе место – на улице ремесленников. Здесь тоже нет праздношатающихся, но зато можно замаскировать нападающих и все необходимое под груз, под поставщиков материалов и сырья или под оптовых покупателей. А чтобы ты был уверен в успехе и доверял мне побольше, – рассмеялся Шелестов, – можешь в самый последний момент обезопасить любое из этих мест любыми доступными тебе способами. Спугни немцев, например. Только не напугай совсем, чтобы они не отказались от покушения. Наверняка они будут готовы атаковать на обоих удобных участках маршрута.

– Макс, я тебе доверяю. Лично тебе я доверяю как коллеге, как профессионалу, – ответил без улыбки Хигс. – Но есть еще политики и твое начальство, которые могут все нам с тобой испортить или в последний момент отказаться от нашей помощи, подставить нас. Из-за этого могут погибнуть мои люди. Они могут даже приказать тебе обмануть меня. И ты выполнишь приказ, потому что ты такой же солдат, как и я.

– Хочу тебе сказать, Дастин. – Шелестов поднялся на ноги и положил американцу руку на плечо. – Есть разница между нами. Она есть в мышлении, в подходе и привычках. Так вот, мы союзников, друзей и солдат, которые сражаются с нами рядом с оружием в руках, никогда не предаем, не предавали и не предадим. Это наш менталитет, это у нас в крови. Моральные уроды и сволочи есть везде, но у нас это, скорее, исключение из правил. Скажи главное – ты согласен провести со мной такую операцию, нанести удар по немецкой агентуре и прижать хвост предателям в британской разведке?

– Согласен, – серьезно ответил американец.

Дженнифер Ривз шла по торговым залам самого престижного в Тегеране торгового центра «Мирабель».

После ввода в страну советско-британского контингента и смены власти многие предприниматели бежали, опасаясь потери денег. Думали, что новое правительство начнет приватизировать чужие капиталы и активы. Но ничего такого не случилось. Советский Союз не стал устанавливать в Иране социалистические экономические отношения, разрешив заниматься тем и зарабатывать так, как привык народ. Бывшие владельцы поспешили продать новому хозяину торговый центр, и теперь он, даже не сменив названия, снова распахнул свои двери для арендаторов и покупателей. Здесь располагались как дорогие престижные магазины вполне европейского уровня с товарами, привезенными из Европы, так и магазинчики товаров местных производителей.

Как всегда, людно было в отделах косметики. Восточные женщины обожали парфюмерию из Европы. Тушь, румяна и различные кремы тоже пользовались успехом всегда. Но здесь были не только женщины – мужчины тоже присматривали подарки своим близким и захаживали в такие магазинчики.

Дженнифер увидела Сосновского и, как он учил, двинулась в его сторону не спеша, останавливаясь возле витрин. Женщина очень волновалась, боялась сделать что-нибудь не так: «А вдруг они подумают, что я обманула, и пустят в ход свои угрозы? А если обо всем догадаются муж, служба безопасности? Да мало ли что может случиться!» Дженнифер шла и мысленно молилась, чтобы все сложилось хорошо. Она не знала, что русские, которых она не знала в лицо, и иранцы, работающие на русскую разведку, следили за ситуацией и прикрывали место встречи. Если бы Сосновский заметил что-нибудь подозрительное или ему сообщили бы об этом, он тут же исчез бы из универмага. Терять такого ценного осведомителя он не хотел. Но все было спокойно. Новый водитель англичанки сидел в машине, да и она сама не бросалась никому в глаза. Здесь было немало европейских женщин среднего достатка, а Дженнифер оделась так, чтобы не выделяться среди них.

– Какие новости? – спросил Сосновский.

– Много шума в посольстве из-за гибели водителя, Акрама.

– Какие слухи по этому поводу? Что считает руководство, а что простые служащие, местные наемные работники?

– Муж говорил, что Акрам связался с поставщиками наркотического зелья для курения. Они что-то не поделили. Или это дело рук конкурентов. Дипломаты предпочитают ничего не комментировать, даже в своем кругу. Что считает служба безопасности, я не знаю. Со мной никто не говорил об этом, меня не спрашивали.

– Хорошо, спасибо, – без кивка ответил Сосновский. – Расскажите мне про свою горничную, Кэтрин Робертс.

– Она не горничная. Точнее, не совсем горничная.

Дженнифер смутилась, явно не зная, как сказать, как объяснить. Сосновский не торопил ее. В таких ситуациях помогать, подсказывать – равносильно тому, что ты будешь навязывать свое мнение, свое видение ситуации. А ему нужна была полная объективность. Дженнифер – женщина образованная, из общества. Она подберет нужные слова.

– Нам сказали, что она будет изображать горничную. То есть это муж мне так сказал. У Кэтрин Робертс другие обязанности, но должна быть видимость того, что она прислуживает в нашем доме. Я не знаю, какие именно обязанности у нее, но думаю, что это как-то связано со шпионажем. И тот шофер-араб был ее помощником и посыльным. Она часто отправляла его в город с какими-нибудь поручениями. Он никому не подчинялся, только ей. И когда его убили, мне стало действительно страшно находиться с Кэтрин в одном доме. А еще эта война, немцы…

– Поподробнее, пожалуйста, про немцев, – попросил Сосновский.

– Я случайно услышала, как Кэтрин общалась с немцем. Они говорили по-немецки. Я хорошо знаю этот язык, как вы заметили, и могу с уверенностью сказать, что она беседовала с немцем, а не с человеком, который просто хорошо знает немецкий язык.

– Вас что-нибудь насторожило в том разговоре, испугало?

– Не могу сказать, это было уже после гибели Акрама. Мне было страшно, меня насторожить и испугать уже могло все, что не вписывается в обыденную мирную простую жизнь. Она обещала доставить какие-то батареи. Я не знаю, что это, какие батареи, но немец сказал, что нужно торопиться. Может быть, говорили о радио, я не уверена. Просто Кэтрин сказала «телефункен», вот я и подумала… Мне страшно, понимаете, страшно!

– Успокойтесь, миссис Ривз! – строго сказал Сосновский.

Он хорошо понимал, что всегда сложно работать с агентами и вот с такими доверенными лицами, особенно если ты привлекаешь их не по убеждениям или за деньги, а за компрометирующие материалы и факты. Всегда присутствует паника, страх, что тебя обманут и станет достоянием общественности, близких и начальства то, из-за чего ты попал в сети разведки. И сейчас надо было что-нибудь сделать, чтобы подкрепить уверенность в женщине, обнадежить ее.

– Во-первых, ничего не бойтесь, – заявил он. – Вам ничего не угрожает, потому что я несу за вас личную ответственность. Я привлек вас к работе и за вас отвечаю. Мне, если вам так понятнее, невыгодно вас терять, подставлять, доводить дело до скандала. Но это только пока вы добросовестно мне помогаете. Поверьте, если вы все сделаете, как я прошу – а ничего сверхъестественного я не прошу, – то скоро все закончится и забудется, и мы с вами больше никогда не увидимся. Никогда! Так что возьмите себя в руки, соберитесь. Информация, которую вы принесли мне, очень ценна, спасибо. Вы мне сегодня очень помогли. Следующая встреча, как условились…

Берия нахмурился и быстрым шагом подошел к карте Тегерана. Он смотрел на расположение улиц и барабанил пальцами по бумаге.

Шелестов ждал с большим волнением. Он взял на себя смелость предложить план совместной операции начальнику службы безопасности американского посольства Дастину Хигсу. Они говорили о доверии, а теперь вполне могло случиться так, что нарком запретит проводить такого рода операцию. Хотя они с Берией раньше уже обсуждали подобный вариант. Теперь же Максим продумал этот план, подсчитал, сколько нужно сил для проведения операции, и расписал все детали поминутно.

– Ты понимаешь, что ты предлагаешь, Максим Андреевич? – не поворачиваясь, спросил Берия. – Бой в городе средь бела дня с использованием машин с советскими флажками на капоте, чтобы каждый узнал, что в столице Ирана напали на советский дипломатический кортеж. Все журналисты, все политики, главы государств. Как ты думаешь, что меня спросит и что мне скажет товарищ Сталин?

– Понимаю, товарищ нарком! – четко, по-военному ответил Шелестов. – Это непростая операция, но она позволит обескровить агентуру и выявить новые имена и цепочки связи. Удар будет нанесен и по иранцам, которые работают на немцев, и косвенно по англичанам.

– Косвенно? – Берия обернулся, посмотрел пристально на Шелестова и прошелся по кабинету. – Косвенно – это хорошо, потому что у нас не танковое сражение и не штурм Измаила. Политика – вещь деликатная. В политике нельзя прямо говорить в глаза, что ты подонок, враг, предатель и последняя мразь. Даже если ты поймал, образно говоря, того, кто залез тебе в карман, ты не имеешь права назвать его вором. В политике эпитеты мягче и двусмысленнее, обвинения обтекаемы, больше похожи на намеки и предупреждения. А вот поступки должны быть, наоборот, решительными и прямыми.

– Вот я и предлагаю решительный поступок, который покажет всем, кто есть кто! Какое место занимают во всем этом немцы, какое – американцы, а какое – англичане.

– Решительный, значит? – проговорил Берия, подумал, а потом неожиданно резко рубанул воздух рукой, как шашкой. – Ладно, давай поступим решительно! Значит, делаешь информационный вброс противнику, мы выводим две посольские машины, сажаем в них твою группу и вокруг расставляем переодетых бойцов из полка НКВД. Так?

– Так точно! – уверенно подтвердил Шелестов.

– Хорошо, – кивнул Берия. – Остается самое простое – убедить товарища Сталина, чтобы он поехал через столицу тогда, когда мы сообщим вражеской агентуре о его визите к шаху.

– Но товарищ Сталин же вам доверяет. Он не может не согласиться с такими железными аргументами. Это же все на пользу Родине! Это будет еще одной нашей, пусть и маленькой, но победой!.. Спасение жизней глав государств антигитлеровской коалиции в разгар войны, когда на полях сражений ломается хребет вермахта, мне кажется, не такая уж и плохая затея. На войне бывает и страшнее, и опаснее.

Утро было холодным, но тихим. Казалось, в воздухе все замерло в ожидании.

Шелестов покусывал губы, ожидая приближения машин. Дастин Хигс все же решил внести свои коррективы в план операции. Как и предлагал Максим, американцы встали так, что нападения в удобной точке прохождения кортежа не будет. Не рискнут немцы там нападать. С самого утра на улице ремесленников появились две машины с эмблемами армии США, а по тротуарам начали ходить американские патрули, проверяя документы у водителей и у прохожих, обыскивая повозки, заглядывая в сумки и мешки.

Шелестов взял с Хигса слово, что его люди будут готовы, если понадобится, вступить в схватку с немецкими диверсантами, если те не испугаются и нападут на кортеж именно на улице ремесленников. После этого он со спокойной душой оттянул свои силы к парку. Рисковать жизнью водителей легковых автомобилей Максим не хотел. Нет у них такой подготовки, чтобы участвовать в скоротечных огневых контактах. Они водители, пусть и офицеры НКВД. Им главное – увести машину с пассажирами из-под огня, главное – справиться с дорожной ситуацией. Перестрелка и физическая защита пассажиров для них последнее дело, хотя и к этому они морально готовы. Но все же…

В головной машине за рулем сидел Буторин, во второй – Сосновский. Они лучше других умели водить и лучше других знали, как вести себя в случае неожиданного нападения. На задних сиденьях машин сидело по два манекена: один – одетый в гражданскую одежду, второй – в форму старшего офицера НКВД.

Шелестов с Коганом должны были находиться на разных сторонах улицы. Одна группа чуть ближе к началу улицы, вторая – к концу. В эти группы набрали самых опытных бойцов все того же полка НКВД и охраны посольства. Тех, у кого был реальный опыт участия в скоротечных огневых контактах. Они заняли позиции еще вчера днем, продумав все до мелочей. Никто раньше времени не должен знать, что здесь засада. Более того, надо не попасться на глаза диверсантам, которые тоже могли устроить свою засаду еще с вечера. Очень помогли иранцы, на которых указал Казбек. Бойцы разместились в парке всего в трех местах, там, где позволяли скрыть их от посторонних глаз хоть какие-то строения. Еще четверо русских и четверо американцев засели в доме напротив.

Шелестов ночью заметил лишь двоих диверсантов, пытавшихся спрятаться в магазине, витрина которого выходила к парку. С собой у них были две большие сумки с чем-то тяжелым. На глазах бойцов двое неизвестных почти в полной темноте вскрыли дверь магазина и вошли внутрь. Хигс помотал головой и шепнул, что в магазине есть его люди.

Спустя десять минут диверсантов взяли без шума. В мешках у них оказались десять килограммов взрывчатки и винтовка с оптическим прицелом в разобранном виде. Один из диверсантов признался, что он должен был подняться с винтовкой на крышу. Началом атаки должно было стать столкновение дипломатических автомобилей со старым грузовичком. Дальше обе машины должны были быть взорваны и подожжены бутылками с зажигательной смесью, а пассажиры – расстреляны в упор. Сзади, чтобы машины не развернулись, предполагалось оставить еще один заминированный грузовик.

К утру, когда появились сведения от диверсантов, грузовик с взрывчаткой задержали еще на подходе. Две машины с советскими флажками на капоте в нужное время свернули к парку. Буторин давно приметил грузовичок, который должен был совершить аварию возле магазина, и уже ехал навстречу. Расстояние сокращалось. Шелестов все не давал команду. Но вот он в бинокль увидел, что у водителя грузовичка в кабине «шмайсер».

Мигнул вдалеке красный фонарь. Наблюдатели заметили его, и бой начался.

Двумя короткими очередями расстреляли водителя грузовичка. Один из бойцов запрыгнул на подножку, выворачивая руль машины и направляя ее в сторону, к ограде парка. Вылетевшие две машины с немцами успели к месту, но аварии не было. Не полетели и бутылки с зажигательной смесью. В бойца, который увел от столкновения машину, полетели пули. Разбилось стекло, пули прошили дверцу машины, но лейтенант в форме НКВД спрыгнул на асфальт. Пуля угодила ему в ногу. Он упал и тут же откатился под грузовик, вскинув автомат.

Американцы отсекли третью машину, вылетевшую к парку сзади. В ней было четверо иранцев. Они сразу все поняли и бросились врассыпную, отчаянно отстреливаясь. Все четверо полегли на дороге в течение одной минуты. Сосновский и Буторин бросили машины и залегли под их колесами с автоматами. Немцы попытались раскрошить автоматными очередями тех, кто остался в машинах. На это Шелестов и рассчитывал. Если бы немцы сразу отступили, они могли бы спастись. Но теперь они попали под перекрестный огонь. Скрытые за стенами и ящиками бойцы НКВД стреляли короткими очередями, стараясь бить только по конечностям, но немцы и оставшиеся в живых иранцы маневрировали, пытаясь уйти от огня.

Наконец диверсанты начали понимать, что попали в засаду.

– Не стрелять! – закричал вдруг Сосновский и бросился из-под машины на немцев.

Кого-то он сбил с ног, кто-то выстрелил в него почти в упор, но, к счастью, не попал. Откуда-то вынырнул Коган и навалился на диверсанта, прижимая его к земле. Бежали бойцы НКВД. Больше никто не стрелял. Шелестов выругался, боясь, что немцы сгоряча все же в кого-нибудь попадут, не захотят сдаваться, проклятые фанатики! По улице бежали американцы во главе с Хигсом. Несколько человек лежали на асфальте. Пахло бензином. Несколько трупов распластались, разбросав руки и ноги, их растаскивали в стороны, чтобы обыскать.

Шелестов подошел к Сосновскому, тот поднимался, отряхивая колени. Один из бойцов ножом распарывал пиджак и рубаху на раненом. Шелестов присвистнул.

– Франк Хартман? Вот это подарок, Михаил! Значит, журналист взялся за оружие? Или он не журналист, а офицер авбера? Ну, у нас еще будет время поговорить об интересных вещах!

Коган ворвался в кабинет к Шелестову и тут же замер, увидев Берию. В замешательстве он чуть не бросил руку к шляпе, чтобы отдать честь, но вовремя сдержался. Берия нетерпеливо посмотрел на Когана и спросил:

– Что случилось? Срочное что-нибудь?

– Так точно, – кивнул Борис и, сняв шляпу, вытер платком лоб. – Разрешите докладывать?

– У нас налажено плотное наблюдение за англичанами, – пояснил Шелестов. – Ребята стараются вести наблюдение аккуратно, не светиться попусту. Не могла британская разведка проглотить такой сюрприз. Тем более что мы Хартмана взяли, а он был у них на связи, контактировал с Кэтрин Робертс. Она ему обещала батареи для рации. Они поняли, что у нас появилось много информации, в том числе и по контактам британских и немецких разведок. Они теперь будут торопиться. И вот, есть результаты! Давай, Борис Михайлович!

– Они взяли Рудольфа фон Холтен-Пфлуга. Держали, видать, до последнего его на поводке, а теперь испугались, что мы его возьмем. Вопрос: что он мог нам рассказать такого, чего нам лучше не знать? Взяли его и пятерых диверсантов. Все немцы из кенигсбергской разведшколы. Абвер.

Берия раздраженно стукнул рукой по столу:

– Где они рацию прячут? Хартман молчит, хотя Робертс именно ему обещала батареи! Ладно, нажимать на него не будем. Он ранен, может и не выдержать. И что получается у нас? На свободе не осталось никого из заброшенных десяти групп, за исключением двоих радистов и самой рации. А для чего англичанам ее беречь? Я понимаю так, что важен почерк радистов, который знают в Берлине. Важно, чтобы там знали, что группа работает не под контролем. Или, наоборот, под контролем.

– Скорее всего, это приманка для нас, – вставил Шелестов. – Мы пеленгуем ее, расшифровываем передачи, ждем выброски новой группы. Операция продолжается, угроза сохраняется, несмотря на большие потери у немцев. Для чего? Мы же не верим в то, что угроза сохраняется! И СД, и абвер здесь понесли такие потери за эти полгода, что страшно подумать. Не считая завербованных и доверенных лиц и агентов влияния, мы с англичанами и американцами взяли восемь матерых разведчиков. Значит, есть группа, которая ждет приказа, и есть план покушения. А все остальное, что здесь творится с августа, не больше чем спектакль для нас. Британская разведка вербовала немцев и сдавала их нам втемную, играла с ними в подготовку покушения и снова сдавала нам. И никто из них не знал, что с ними играет британская разведка. Кроме, может быть, Хартмана и Мерсерера.

– Хартман, скорее всего, считал, что Кэтрин Робертс – завербованная немцами британская разведчица, – добавил свое мнение Коган.

– Может быть, – согласился задумчиво Берия. – Кстати, товарищ Сталин предложил наградить всех сотрудников, которые участвовали в предотвращении покушения на дороге возле парка. Но только когда все закончится и наша делегация вернется в Москву.

Машин в городе в этот будний день было много, особенно в центре. Сосновский вел автомобиль, напряженно хмурясь из-за заляпанного грязью лобового стекла. Машина, за которой они ехали, петляла по городу уже минут двадцать. Шелестов крутил головой, озираясь и пытаясь выяснить, не следит ли кто за машиной русских, которая следит за машиной англичан.

– А не водит ли нас за нос эта распутная миссис Ривз? – спросил наконец Шелестов, теряя терпение.

– Смысл? – коротко осведомился Сосновский, не отрывая взгляда от дороги. – Ей теперь дружить с нами надо. В ее жизни теперь все связано в один клубок – и личная жизнь, и семейная. И карьера мужа и будущее благосостояние. Таких ситуаций еще поискать надо. Так что нам повезло, а он под надежным колпаком.

Вчера вечером Дженнифер Ривз сообщила Сосновскому, что случайно обнаружила в корзине для овощей в комнате «горничной» те штуки, про которые он ей рассказывал, – батареи для рации. И слышала, как Кэтрин собиралась утром следующего дня передать их кому-то. Шелестов с сомнением отнесся к такому сообщению, полагая, что Дженнифер выдумывает, чтобы показать видимость активной помощи. Сосновский засмеялся и возразил, что женщина, попав сама в щекотливое положение, почувствовала вкус к секретной работе и просто демонстрирует определенный талант к такого рода деятельности. Впрочем, такой талант почти у всех женщин в крови.

Машина остановилась за квартал от рынка. Англичанка вышла с корзиной на руке и двинулась по улице в сторону торжища. Шелестов тут же выскочил и пошел следом, стараясь держаться так, чтобы между ним и Кэтрин Робертс было человека три или четыре. Сосновский и Коган проехали вперед и остановились у входа на рынок. Коган сразу вошел на территорию рынка и смешался с толпой. Англичанка спокойно вошла на рынок и пошла между рядами. Шелестов шел по соседнему ряду, не спуская с Кэтрин глаз. Коган шел почти следом за ней, умело прикрываясь чужими спинами.

Шелестов увидел впереди Сосновского. Тот, как и договаривались, определял общее направление движения женщины и старался периодически выходить вперед, осматриваться и искать тех, кто бросался в глаза, кто мог оказаться ее контактом. «Порядок», – подумал Максим и тут же понял, что потерял англичанку из вида. Твою ж мать!

Шелестов закрутил головой в поисках знакомых шляпки и жакета. Сосновский топтался на углу, разглядывая товар на витринах, Когана тоже не было. Черт, но ведь кто-то же должен был заметить, куда делась женщина! Шляпа Михаила мелькнула далеко слева, у самого забора, где расположились мастерские ремесленников. Задние стены их мастерских были ограждением площади. «Сосновскому уже никак команду не передашь», – подумал Шелестов и стал протискиваться сквозь толпу в поисках Когана.

А Борис успел заметить маневр англичанки чудом. Она шла впереди него и вдруг исчезла. Точнее, она присела и шмыгнула под прилавок. Если бы продавщица не испугалась, Коган этого маневра и не заметил бы. Он успел увидеть шляпку англичанки, обошел ряды справа и почти догнал женщину.

А потом увидел человека со знакомым лицом. Память не подвела. Он узнал этого человека по фото, которое получил из Москвы Берия. Сотрудник СД, штурмбаннфюрер Уинфред Обрег. Коган сунул руку под пиджак и сразу понял, что его заметили и вычислили. Обрег смотрел на него, щурясь на солнце. Он махнул рукой Кэтрин, чтобы шла быстрее, и сделал кому-то знак. Этот кто-то был слева от Когана, и Борис сразу заметил движение возле себя и взмах руки.

Шелестов видел, как Коган, не вынимая руки, выстрелил сквозь пиджак. Мужчина, который занес руку с ножом, согнулся пополам и упал в пыль. Закричали люди, завизжали женские голоса. Кто-то еще бросился на Когана, но он ловко отпрыгнул в сторону и прижался спиной к столбу чьей-то мастерской. Шелестов не видел, в кого Коган выстрелил еще дважды, прежде чем люди начали разбегаться.

Сосновский, как только прозвучал первый выстрел, сразу оценил ситуацию. Он запрыгнул на чей-то прилавок и сверху увидел Когана, мужчину в надвинутой на глаза кепке и англичанку, которая забежала в сарайчик то ли кузнеца, то ли обувщика. В голове Сосновского не было и тени сомнения, что через эту мастерскую есть выход на улицу, иначе бы в таком месте немецкий разведчик британской разведчице встречу не назначил. Прыгая по прилавкам, Сосновский, как кошка, забрался по чьей-то двери на крышу и спрыгнул на улицу.

В этот самый момент он увидел, как с корзиной в машину садится мужчина в кепке. Это совершенно точно та корзина, с которой по рынку шла Кэтрин Робертс. Машина рванула с места, рыча мотором и визжа резиной, развернулась на узкой улице, но Сосновский выбежал на дорогу и, держа револьвер перед глазами, разрядил барабан прямо в лобовое стекло. Звон стекла, визг резины, жесткий удар в бетонную тумбу и скрежет сминающегося металла. Водитель был убит, а Обрег от удара головой пребывал в некотором замешательстве. И когда он выбрался из машины, Сосновский выбил из его руки пистолет, завернул ему руку за спину и придавил голову к капоту разбитой машины.

Тут же подбежал Коган.

– Где баба? – крикнул Борис, но Сосновский только пожал плечами. Коган в бешенстве пнул колесо машины. – Вот сучка! Она все же ушла от нас!

Коган заглянул в машину, поморщился, посмотрев на залитое кровью лицо водителя, и приподнял платок, которым была накрыта корзина. Точно, запасные батареи к рации. «Телефункен»!

Подбежавший патруль НКВД быстро организовал оцепление. По телефону из почтового отделения, к счастью, оказавшегося совсем рядом, сообщили в посольство. Оставалось ждать помощи.

Сосновский подогнал машину и подошел к Шелестову.

– Я так думаю, Кэтрин Робертс в британское посольство больше не вернется.

– Думаешь, поняла, что за ней охота? – спросил Шелестов.

– Наверняка, – подтвердил Коган. – Между прочим, вся эта потасовка у нас получилась именно потому, что она «срисовала» меня. Есть у меня ощущение, что наши физиономии уже сфотографированы, размножены и розданы полевым агентам. Она увидела меня и сделала знак Обрегу. Он все понял и приказал меня ликвидировать, а сам помог ей скрыться. Неплохая забота немецкого разведчика о разведчице британской. О нашей группе и наших целях они знают, это я вам точно говорю. А еще Робертс может сообразить, откуда утекает информация, и поймет, что рядом все время была жена Ривза. Боюсь, и ей крышка!

– Миша, когда у тебя с ней встреча? – тут же спросил Шелестов.

– Через два часа на набережной у порта.

– Черт побери, дама слишком много знает, чтобы просто так дать ее убить. – Шелестов задумчиво посмотрел вдоль улицы, где приближались две машины из советского посольства. – А что мы можем сделать? Что успеем?… Так, Михаил, бери машину и дуй к британскому посольству. Следи, как только Дженнифер Ривз покинет посольство, бери ее и не отпускай от себя. А ты, Борис, дуй на набережную и жди Дженнифер там. Если она проскочит мимо Сосновского, ты ее прикроешь. Я пока поеду к Берии, попрошу его, чтобы что-нибудь придумал. Дженнифер нужно убежище на время, пока все не устаканится и не исчезнет опасность для нее. Все, так и сделаем!

Сосновский не успел – Дженнифер выехала слишком рано. Она садилась в такси, когда он только повернул на улицу посольства и издалека увидел ее у ворот. Яркая красная сумочка, такие же перчатки и шляпка с вуалью были хорошо заметны. Сосновский, грубо нарушая Правила дорожного движения, обогнал несколько автомобилей и пристроился за машиной такси. Дженнифер сидела на заднем сиденье и рылась в своей сумочке. Размышляя о том, куда она едет, Михаил опасался, что нападение может произойти в любой момент, один он ее защитить не сможет. Остановить советский патруль и попросить помощи. Но что сделает патруль, если Дженнифер могут просто застрелить на расстоянии, например, из проезжающей мимо машины? Да и просто поставить снайпера. Хотя нет, чтобы использовать снайпера, необходимо подготовить позицию. А для этого необходимо знать, по какому маршруту поедет Дженнифер.

Такси остановилось недалеко от кофейни. Вполне приличное заведение, в отличие от многих подобных. Сюда даже ходят европейцы. Дженнифер расплатилась с водителем и вышла. Припарковав машину, Сосновский вышел, осмотрелся и не спеша пошел за женщиной. Если она войдет в кафе, будет проще. Если пойдет по улице, это будет для нее опаснее. Придется догнать ее и все объяснить, уговорить поехать с собой. А она может испугаться и закатить истерику прямо посреди улицы. Черт, как же тяжело работать с женщинами! Но Дженнифер подошла к двери кафе, и Сосновский облегченно вздохнул.

Однако дальше все стало происходить с такой быстротой, что Михаил едва успел среагировать.

К входу кофейни подкатила машина, и тут же из двери заведения вышел молодой иранец. Он вдруг бросился к Дженнифер и всем телом толкнул ее в сторону. Боковое стекло машины опустилось, появился ствол автомата, и прострекотала короткая очередь. Иранец успел выстрелить, но тут же повалился на асфальт. Дженнифер завизжала и прижалась спиной к стене, закрыв лицо руками.

Выхватывая на ходу револьвер, Сосновский бросился по улице, сбивая с ног прохожих, которые с криками разбегались в разные стороны. Что за заминка, почему из машины больше не стреляют, Сосновский догадался через секунду, но эта секунда дала ему шанс помочь несчастной женщине. Человеку в машине просто неудобно было стрелять, потому что Дженнифер отошла далеко влево. Нужно было открыть дверь машины и навести на нее оружие. Дверь открылась, но Сосновский был уже в десяти шагах от кофейни. Снова показался ствол автомата, но Сосновский поднял руку с револьвером и на бегу начал стрелять в машину. Сейчас было неважно, попадет он в автоматчика или нет. Главное, чтобы пули пробивали железо, разбивали стекла, чтобы несколько пуль попали хотя бы возле мужчины и тогда… Тогда он испугается или отвлечется. Или машина вообще уедет… Черт! Как все глупо!

Но машина не уехала, а человек с автоматом выскочил на улицу и повернулся в сторону Сосновского. Он поднял оружие, а Михаил снова нажал на спуск, но в ответ раздался только сухой щелчок. Барабан револьвера был пуст.

Снова распахнулись двери кофейни, и на улицу выбежали двое. Один из мужчин в упор разрядил пистолет в живот автоматчику и кинулся к машине, но, открыв переднюю дверь, остановился.

Когда Сосновский подошел, он увидел, что молодой статный иранец обнимает Дженнифер и что-то ей говорит, видимо, успокаивает. Михаил узнал его. Это был Дильдар Джафари. И, видимо, двое его телохранителей. Один из них лежал на асфальте и сжимал в мертвой руке револьвер.

В машине, безжизненно уронив голову на руль, сидел человек. Из его затылка текла кровь. «Все-таки я одного уложил», – подумал Сосновский.

Сунув револьвер под мышку в кобуру, Сосновский подошел к иранцу.

– Вы говорите по-русски, по-немецки?

– Да, кто вы такой? – на хорошем русском ответил иранец.

– Сейчас это неважно, – вытирая пот со лба, ответил Михаил. – Вы можете обеспечить безопасность миссис Ривз? Хотя бы на время?

– Да, могу.

– Тогда быстро увозите ее отсюда. Я здесь со всем разберусь. Вас я не знаю и не видел, договорились?

Джафари не ответил, только кивнул телохранителю, взял за руку Дженнифер и увел ее в кофейню. Сосновский собрал оружие и бросил его на заднее сиденье машины. На улице было пустынно, а справа по тротуару, громко топая сапогами, бежал советский патруль.

Когда все было улажено, санитары увезли тела, а сотрудники НКВД забрали машину и оружие, Шелестов подошел к Сосновскому. Михаил стал пересказывать все в деталях. Максим согласился, что кто-то в посольстве знал, что Дженнифер собралась в город, и ее вели до самой кофейни. А здесь удобное место для покушения. Значит, она ехала к Джафари – отчаялась от страха. Вряд ли в таком состоянии она думала о любовных утехах.

Неожиданно появился тот самый телохранитель, который был с иранцем у кафе и который застрелил убийцу. Он посмотрел на Сосновского, еле заметно кивнул и медленно пошел по улице.

– Кто это? – тут же спросил Шелестов и схватил Сосновского за рукав.

– Телохранитель Джафари. Надо идти.

– Нет, не сходи с ума! – остановил Михаила Шелестов. – Она ему рассказала, кто ты, как ее вербовали, про фото! Он тебя на куски порежет!

– Не порежет, – усмехнулся Сосновский. – Все будет нормально, поверь мне. Я тебе больше скажу – этого человека Джафари прислал по ее просьбе, а не потому, что сам хочет со мной поговорить. Я уверен.

Сосновский быстрым шагом догнал иранца. Тот свернул к машине, стоявшей у тротуара, и кивнул Сосновскому, чтобы он садился.

Михаил не удивился, что привезли его к дому Джафари. Когда они поднялись на второй этаж по широкой лестнице с иранскими коврами, Михаила проводили в кабинет вполне европейского типа с классическим английским телефоном на столе. Джафари был одет в костюм, что о многом говорило, в том числе и о его отношении к гостю. Восток – дело тонкое.

– Садитесь, – предложил Джафари. – Вы русский? Дипломат или разведка?

– Разведка, – коротко ответил Сосновский. – Я вас слушаю.

– Я благодарен вам за то, что вы помогли спасти Дженнифер, – подумав, заговорил иранец. – Не буду спрашивать, что вас связывает. Если любишь женщину, ты должен ей доверять.

– Мудро, – согласился Сосновский. – Но давайте перейдем к вашему делу. Перестрелка на улице – это не пустяк. Многое нужно уладить. Особенно с теми людьми, которые покушались на жизнь женщины.

Сосновский умышленно не называл имен и старался говорить лаконичнее. Кто знает, сколько здесь ушей. Иранец нахмурился, но, кажется, понял собеседника.

– Здесь вы можете говорить, не таясь.

– Спасибо, – кивнул Сосновский.

А сам подумал о том, что Джафари даже не подозревает, как много вокруг глаз и ушей. Одни фото чего стоят. Это вам не простое подслушивание.

– Дженнифер хочет вам что-то сказать. Но, прежде чем я вас оставлю наедине, скажу…

– Простите, что я вас перебиваю, – встрял Сосновский. – Не сочтите меня невежливым. Я знаю, что такое этикет и уважение к национальным традициям. Но у нас с вами немного иная ситуация. Мы с вами сегодня спасли женщину от смерти. И смерть ей все еще угрожает. Поэтому я прошу вас без церемоний, предисловий и вообще без условий. Хотите ей помочь, а значит, и мне? Помогайте. Если нет, будете ставить условия – тогда я ухожу. Простите, но я работаю не церемониймейстером, а в разведке.

– М-да, – задумчиво произнес иранец. – Наверное, вы правы. Я все еще иногда мыслю, как обычный человек, хотя пора привыкать мыслить, как политик. Вот вам моя рука и благодарность за спасение Дженнифер. Я вас оставлю.

Джафари ушел, и тут же в комнату вошла англичанка. Сосновский поднялся на ноги, как и положено по этикету. Дженнифер была бледна, но держалась хорошо. «Истинная леди», – подумал Сосновский. Женщина села на край кресла и стиснула руки, собираясь с мыслями. Наконец она заговорила, старательно выговаривая слова:

– Я благодарна вам. Мне сказали, что это вы меня спасли. И еще тот несчастный паренек, которого застрелили у моих ног. Я хотела вам сказать… Мне нужно вам передать нечто важное. Понимаете, я слышала ее разговор. Она не вернулась в посольство, но последнее, что я слышала… она догадалась, что я слышала…

– Так что же? – улыбнулся Сосновский. – Говорите уже.

– Она знает, что вы ищите ее, что вы узнали об их целях. Я не понимаю, при чем тут немцы, почему она с ними… У мужа спрашивать я боюсь. Нельзя этого делать, он с ума сойдет. Они хотят… я не знаю, как это вам сказать… термины мне понятны, но я не могу…

– Вы своими словами расскажите, – поощрил женщину Михаил. – Как вам проще.

– Они хотят вас выманить куда-то и убить. А потом сделать еще что-то, какой-то «прыжок». И у них мало времени. Она так сказала. Вы какая-то специальная группа, что ли. Как-то так она говорила. Я не совсем понимаю, я пытаюсь просто пересказать, как услышала…

Берия выслушал сначала Сосновского, потом Шелестова. Постояв у окна, он коротко буркнул: «Самоубийство!»

– Это шанс, Лаврентий Павлович, – возразил Шелестов. – Мы все еще не знаем их планов и толком не в курсе, какие силы у них остались. А лишние пять подготовленных человек многое решают. Сейчас у нас есть возможность отрубить гидре последнюю голову и обескровить агентурную сеть. Джафари готов помочь, он немцев ненавидит больше нашего. Какая-то история у него в молодости случилась, и у него затаилась в крови месть. Надо решаться. И Казбек ручается за него.

– Тогда одно условие. – Нарком повернулся и посмотрел каждому члену группы в глаза. – Кэтрин Робертс необходимо взять живой. Нам нужны рычаги против англичан. Они станут сговорчивее, если мы их прижмем угрозой разоблачения их делишек. И нам нужны показания и роль их разведки в этом. Черчилль не дурак, он политик умелый и понимающий. Говорят, он родился сразу с сигарой во рту и… политиком.

Буторин молча полез за руль, и никто не стал спорить. Вообще-то, лучше его никто машину не водил. Это было правдой.

Рация трещала, и вскоре голос с акцентом отозвался:

– Сармат, Сармат, караван идет! В оазисе много воды и сочной травы для верблюдов!

Шелестов махнул рукой, и грузовик двинулся по горной дороге. Они изначально продумали такой маршрут. Объезжать слишком долго, но зато есть гарантия, что сюрпризов на серпантине им никто не приготовит. Диверсанты не должны знать, какой дорогой поедут русские.

Прошло два часа, и перегретый мотор начал парить. Перед последним поворотом Буторин притормозил, и Шелестов, открыв дверь кабины, спрыгнул на камни. Из кузова за ним последовали Сосновский и Коган.

Виктор гнал машину и думал только об одном – чтобы перегретый мотор не заклинило. Вон и камни, и старая полуразвалившаяся хижина, и остатки загона для скота. Летом тут, наверное, хорошее пастбище, да война вот разорила хозяина. Канистры прыгали и громыхали в кузове. Вытянув рукоятку подсоса, Буторин убрал ногу с педали газа и намотал на палец проволоку. Еще минута… Да, вот здесь!

Он выпрыгнул, рванув проволоку, которая чуть не оторвала ему палец, и в этот момент из гранаты, уложенной в ящик вместе с тротиловыми шашками, вылетело предохранительное кольцо. «А еще там четыре канистры с бензином», – подумал Буторин, откатившись с каменистой дороги ближе к кустам, и закрыл голову руками.

Один… два… три… четыре…

Рвануло так, что земля подпрыгнула и подбросила Виктора. Рот почему-то оказался забит пылью, глаза запорошило, а в ушах стоял сплошной гул. Протерев глаза, Буторин посмотрел вперед. От старой сакли не осталось ничего, только в воздухе, в клубах черного дыма, летали обломки машины, какие-то палки и клочья сажи вперемешку со старой соломой.

С гор уже бежали иранцы с автоматами. Из-за камней вылетела черная легковая машина и, поднимая за собой хвост серой пыли, понеслась прочь от места взрыва. Машина резко поворачивала, объезжая валуны и промоины, но тут хлестнул винтовочный выстрел, потом еще один, а за ним взревел автомобильный двигатель и раздался скрежет разрываемого металла.

Шелестов с удовлетворением похлопал по плечу иранского снайпера и пошел вниз. Сосновский с Коганом и двое офицеров НКВД уже открывали двери покореженной машины и вытаскивали оттуда людей. Одного, в костюме, ударили в живот, вырвали из его руки автомат и уложили на землю, заведя руки за спину. Второй выбрался сам, но зажимал разбитое лицо, руки у него были в крови. Женщину вынесли на руках и уложили в тени под деревом.

Сосновский достал фляжку с водой и побрызгал женщине на лицо. Она открыла глаза, забегала ими по сторонам, а потом уставилась на Михаила. И начала пятиться, отползая от него.

– Ну что вы, мисс? – улыбнулся Сосновский. – Не пугайтесь так, а то у меня появится комплекс неполноценности. Я, знаете ли, привык нравиться женщинам. Меня зовут Михаил. Можно Мишель или Майкл. А вы, видимо, Кэтрин Робертс? Или все-таки капитан Эмилия Фергюсон?

Уинстон Черчилль умел владеть лицом. После встречи с Рузвельтом он уселся в любимое кресло с сигарой и принялся диктовать секретарю тезисы для своего выступления по позиции Великобритании.

– Второй фронт. Да, в любом случае его надо открывать, иначе пирог поделят без нас. Проклятье, придется отдать Балканы. Но для нас было бы лучше не пускать советские орды на Балканы и высадиться там самим. Ладно, хорошо, пусть во Франции. Так мы бы не пустили их в Европу и не отдали Польшу. Теперь многое нам не по зубам. Мы предложим начало операции на май следующего года.

– «Декларация об Иране», Польский вопрос? – спросил секретарь, следуя карандашом по пунктам.

– На Иран наплевать. Хотя месторождения нефти здесь богатые. Русские плотно сели здесь. Эта их дружба с Ираном нам еще выйдет боком позже. Польша? Ладно, у нас есть еще польское правительство в Лондоне и Армия Крайова на пути у русских и в их тылу. Посмотрим, что они смогут сделать. Пообещать мы можем многое, но решает народ. – Черчилль скупо засмеялся. – Важнее сейчас другое. Рузвельт выторговал у русских их участие в войне с Японией.

– Сталин проигрывает, – улыбнулся секретарь.

– Дурак, он переиграл нас всех! – оборвал секретаря премьер-министр, и лицо его налилось кровью.

Примечания

1

Традиционная иранская обувь, состоящая из вязаного верха и матерчатой подошвы. Крепость подошве придает специальная старинная технология изготовления. Ее делают из свернутых и спрессованных льняных полос, вымоченных в растворе драгакантовой камеди. Иногда подошвы изготавливаются из кожи.

2

Фольксдойче (нем. volksdeutsche) – обозначение этнических немцев, живших за пределами Германии, в отличие от рейсхдойче (нем. reichsdeutsche) – немцев, живших на территории Германии, «германцев рейха».

3

Жить хочешь? (Нем.)

Content

Александр Александрович Тамоников
Иранская мина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания