Александр Александрович Тамоников

Черная тень под водой

© Тамоников А.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Глаза неожиданно распахнулись. Прервалось «состояние, похожее на сон» – как он мысленно окрестил эти нашествия кошмаров и тоскливых видений. Организм в такие часы почти не отдыхал. Зрение обретало резкость, и вместо каши в голове появлялись ясные мысли. Обстановка не менялась. Он лежал на дощатых нарах, на которых лежали матрас и худая подушка. Крохотная камера-одиночка в изоляторе НКВД города Кингисеппа – стены в разводах, потолок с засаленной лампой, которую включали, когда не нужно. В проржавевшей двери было прорезано оконце – для подачи пищи и наблюдения за арестантами. В углу находилось крытое фанерой отхожее место – в общем, удобно, но зловонно, неэстетично и лишний раз не погуляешь. Выводили только на допрос.

Узник приподнялся, сел на нары. Ныли кости, болела ссадина на виске – результат вчерашней беседы со следователем. Сколько дней он здесь находился? Семь или восемь? Поначалу считал, потом сбился. Еду доставляли нерегулярно, окна отсутствовали. Узник был сравнительно молод, ладно сбит, но продолжительный арест не прошел даром – взгляд потускнел, щеки обросли щетиной, скомкались светлые волосы. Форма капитана Красной армии (за исключением ремня и фуражки) превратилась в отрепья. Отрешенный взор уперся в стену, до которой можно было дотянуться рукой. Сухие губы хрипло бормотали:

– Я капитан Красной армии Хабаров Алексей Владимирович, сотрудник третьего отдела Смерша, двенадцатого года рождения, нахожусь в районном изоляторе НКВД города Кингисеппа… по обвинению в халатности, перетекающей в сговор с врагом и измену Родине… Сижу семь или восемь суток, сейчас предположительно утро… или день, нахожусь в здравом уме и ясной памяти…

Узник расслабился. Больше всего он боялся потери памяти, что является первым признаком умственного расстройства. Звоночки были: как-то после пробуждения он метался по камере, не мог вспомнить, где находится. Но сейчас все в норме. Что бы еще вспомнить? Не женат, родился в маленьком городке под Самарой – тогда еще не Куйбышеве; уже в сознательном возрасте переехал с родителями в Ленинград, отец преподавал, скончался в 38-м – не выдержало сердце; мама промучилась два года, заспешила к своему любимому Владимиру Михайловичу – просто зачахла от тоски. Грешно так думать, но, может, и к лучшему – не видели страшной блокады, унесшей сотни тысяч жизней… Еще что? Да, если фортуна повернется лицом (что маловероятно, но технически возможно), не забыть набить морду майору Дельцову – виновнику его ареста! Пусть и чревато новым арестом, но сделать это нужно обязательно…

Лязгнула задвижка, и приоткрылось оконце. Узник вздрогнул, взгляд переместился на дверь. В оконце возникла заспанная физиономия охранника. Служивый смерил взглядом сидельца и закрыл окно, воздержавшись от комментария. Все знали, что арестант – сотрудник Смерша. И лучше помалкивать, мало ли что. Вряд ли выйдет, но… благоразумие, взращенное на страхе, порой сильнее любви к родному социалистическому государству…

Взгляд вернулся на исходную точку. Значит, рано приглашать на допрос. На стене напротив кто-то нацарапал бранную тираду в адрес советской власти. Надзиратели проглядели. А возможно, им было плевать. На другой стороне – еще одно послание – коряво, с наклоном влево: «Товарищи, умираю, но не сдаюсь…» Какие только люди не сидели в этих стенах. Возникало странное ощущение, что многих из них можно было и не сажать…

Состояние «здравого ума» приходилось поддерживать. В том числе физическими упражнениями. Алексей поднялся, сделал разминку. Закружилась голова, сел обратно. Но делать разминку надо – хоть до «стенки» добраться, но собственным ходом. Ясность в голове тоже приходилось тренировать. Он решал несложные математические задачи, вспоминал и проигрывал сценки из жизни. Белые ночи, Нева, секретарь районной комендатуры Алла Боярская, которую он любил, невзирая на больную маму и ребенка от первого брака. Алла погибла во время бомбежки – вместе с мамой и ребенком. Он вспомнил, как тупо смотрел на то, что осталось от тел, и в душу забиралась тоска… Ленинградский фронт, Волховский, снова Ленинградский, бешеная мясорубка в районе Ладоги, когда немцы пытались вновь заблокировать город. Два ранения, маета по госпиталям, перевод из дивизионной разведки в новообразованный Смерш. В тылу орудовала целая сеть вредителей, фашисты не гнушались привлекать на свою сторону даже детей. Психика у них податливая, лепи, что хочешь, особенно если родители были кулаками, лавочниками или служили в Белой армии. В окрестностях Гатчины взяли банду малолеток, подбрасывающих взрывчатку в контейнеры с углем. Злобные волчата – жались друг к дружке, стреляли глазами, шипели, огрызались. А когда дошло, что это конец, стали обливаться крокодиловыми слезами. В советскую прессу такие факты не просачивались. От увиденного волосы вставали дыбом. Растерянные бойцы не знали, что делать с этими подарками. Расстрелять не поднималась рука. Таких убьешь – потом всю жизнь являться во сне будут. Проводили воспитательные мероприятия – лупцевали солдатскими ремнями. Потом сдавали, куда положено, старались забыть эти заплаканные детские лица…

Первого февраля войска наступающего Ленинградского фронта освободили Кингисепп. Германское командование сосредоточило на западе Ленобласти огромные силы: пять армейских корпусов 18-й армии Линдемана, 3-й танковый корпус, моторизованную бригаду СС «Недерланд». Но остановить Красную армию было невозможно. Освободили Лугу, Гдов, взяли плацдарм на берегу Чудского озера. Одну за другой громили дивизии противника. Пришло победное время – после череды отступлений и неудач. 42-я армия стремительно взламывала оборону. Под Кингисеппом, который штурмовали с нескольких сторон, взяли в клещи серьезную группировку, стали уничтожать ее артиллерией. Немцы яростно сопротивлялись – приказа отступать им не давали. Фюрер бился в припадках: удерживать Ленинградскую область до последнего солдата! Были уничтожены штабы армейских корпусов. В один из пунктов управления на окраине Кингисеппа, где находились генералы и штабные офицеры, прилетела дюжина тяжелых снарядов. В огне сгорела половина командования группировки. Опознать обгорелые тела не могли, но они, безусловно, радовали глаз. Оперативники контрразведки входили в город на плечах пехоты, выявляли оставшихся диверсантов, хватали разбегающихся офицеров. Передышка была недолгой. Войска наступали к Нарве, и контрразведку перебросили в действующие части. Круглосуточно работали с перебежчиками, с «языками», доставляемыми разведкой, с разоблаченными шпионами, предателями и прочей нечистью… Но наступление стопорилось, войска несли потери. Немцы перебрасывали на фронт свежие части: пехотные дивизии, моторизованные дивизии СС «Нордланд» и «Фельдхернхалле». На западном берегу Нарвы был захвачен плацдарм. Но дальше наступление не пошло. Десант на побережье Нарвского залива потерпел неудачу. Установилось затишье – враждующие стороны были вконец измотаны. И все же 18-я армия вермахта потерпела поражение, противника отбросили от Ленинграда на 250 километров, и никакого шанса вернуться ему не оставили…

В середине апреля капитан Хабаров со своими людьми вернулся в Кингисепп. Контузия, полученная при минном налете, подпортила здоровье. «Задумчивым становитесь, товарищ капитан, – подметил подполковник Васильев, подписывая приказ о переводе в тыл. – А надо меньше думать, больше работать». В тылу тоже было чем заняться. Лазутчиков в действующей армии было немного (постоянная ротация, смена дислокации), в тыловых же структурах они плодились как кролики. Клешни абвера тянулись в партийные и хозяйственные структуры, в гарнизоны, в ряды Рабоче-крестьянской милиции. Случались ошибки, брали не тех – некомпетентных сотрудников тоже хватало. Но дела старались не фабриковать, реальный враг доставлял серьезные хлопоты. Целого полковника вермахта захватили под деревней Хмаровкой, в 15 километрах к западу от Кингисеппа. Местность болотистая, глухие леса. Отличилась тамошняя ребятня – засекли пацаны, что кто-то таскает в Черную топь продукты и одежду. Местечко гиблое, трясины. Красноармейцы проложили гать в топь. Там явно кто-то прятался. Бой был скоротечный. Половину окруженцев перебили, остальные сдались. Народ изумлялся – надо же, Робинзоны Крузо! Снег уже растаял, но было холодно. Люди, загнанные в начале февраля в болото, выживали как могли, слепили подобие глиняной избы, печку. Удивленным взорам предстали полковник Реслинг, бригада которого полегла неподалеку, пара штабных офицеров, солдаты, троица полицаев, не давшая этим заморышам помереть с голоду. За два с половиной месяца они превратились в леших – оборванные, бородатые, одетые непонятно во что. В избушке нашли рацию с практически севшей батареей. Данный факт должен был насторожить, однако не насторожил. Из Кингисеппа для конвоирования прибыла группа: трое контрразведчиков и столько же рядовых бойцов. Задание казалось пустячным, ведь действие происходило в глубоком советском тылу! Машина сломалась за деревней, где стояла воинская часть. И даже это не насторожило! Плюс проклятая рация, по которой «робинзоны» явно вызывали помощь. Последняя явилась только сейчас – значит, раньше не было технической возможности. Все логично, бдительность на освобожденных территориях слабеет с удалением линии фронта. Возвращаться в деревню Хабаров не стал. Восемь верст – не крюк. В скоплении ивняка у пересохшей речушки группу поджидали. Диверсанты прибыли в штатском, увешанные оружием. Конвоиры полегли под проливным огнем, погибли оба сотрудника. Один из пленных офицеров получил ранение шальной пулей (впоследствии его добили свои же). Гауптман зарылся носом в землю, выжил. Алексей пинком отправил Реслинга в кусты – тот скатился по склону, сминая растительность, и остановился, врезавшись в пень. Алексей расстрелял все патроны в автомате, обе обоймы в «ТТ» и побежал, петляя, как заяц, увертываясь от пуль. Он попытался поднять оглушенного Реслинга, но тот потерял сознание и только мычал. Выбора не осталось – враг наседал. Бросаться на автоматы, имея первый юношеский разряд по боксу? Оберст не двигался, на затрещины не реагировал. Хабаров бросился в чащу – диверсанты уже подбегали. Их было человек шесть, говорили по-немецки. Капитан покатился по корням и муравейникам, пули сшибали ветки и только чудом не задевали его. Диверсанты одинокого офицера преследовать не стали, вернулись. Когда Хабаров выбрался из чащи, Реслинга уже унесли. Боль в теле была невыносимой, но Хабаров шел за ними, подобрал автомат, что лежал рядом с телом мертвого красноармейца. Завыл от отчаяния, когда завелась машина, и бросился через кустарник. Грузовик уже уехал, проселок опустел. Акцию спланировали с умом, заранее подогнали машину. В кустах осталось тело мертвого обер-лейтенанта и пять тел из группы конвоя. Перехватить машину по свежим следам не удалось. Пока он добрался до ближайшего поста на дороге, ушло время. Зачем блокировать шоссе, если противник виртуозно использует проселочные дороги?! Диверсантов и след простыл, упорные поиски ни к чему не привели. Капитана Хабарова арестовали через день – прибыли на «эмке», предложили сдать оружие и следовать за ними. Опасения подтвердились – без майора Дельцова из следственного отдела дело не обошлось. Уж больно неласково все это время майор поглядывал на него. Работник был средний, пуль и взрывов боялся пуще холеры. Конкуренции и критики на дух не выносил. Любимые занятия – вылизывать зад начальству и фабриковать дела. Кому-то этот жалкий человек был нужен, раз отирался при штабе.

«Именем советского народа вы арестованы, гражданин Хабаров. Будем выяснять меру вашей ответственности». – Дельцов буквально лучился от счастья. Рождаются же такие! Он лично проводил допросы. Сначала все было пристойно, соблюдали форму, рук не распускали. Версия о халатности их явно не устраивала, хотелось большего. Хабаров настаивал: даже на халатность его проступок не тянет! Действовали по инструкции, решение двигаться пешком явилось вынужденным. Да, возможно, он недооценил опасность… Допросы выходили на новый уровень, коллеги Дельцова проявляли фантазию и изощренность.

«Признавайтесь, гражданин Хабаров, вы вступили в сговор с вражескими шпионами и передали им точный маршрут следования конвоя».

«Кретины! – хрипел Алексей, уже получивший по затылку. – Что вы несете, фантазеры хреновы? Как я мог вступить в сговор, если все время находился рядом со своими товарищами? Вам знакомо такое понятие – физическая возможность? В штабе «крот», неужели не ясно? Он сливает за линию фронта ценные сведения, а вы ищете кого угодно, только не его!»

За «хреновых фантазеров» он получил отдельно. Следователь, науськанный Дельцовым, входил в раж. Впрочем, по голове почти не били – осталась единственная отметина на виске. А вот по прочим местам разминались с удовольствием. Болели почки и печень, локти и колени. Когда бросали в камеру, терзало отчаяние, хотелось лезть на стенку, и мысль о самоубийстве уже не казалась возмутительной…

Все шло к логической развязке. Допросы с пристрастием будут учащаться, арестанта сломают. И не таких ломали. Признательные показания он подписывать не будет, в чем признаваться? Но обойдутся и без них. Дело слепят, человека расстреляют, а «крот» продолжит свою работу… Мысль: они что, полные идиоты? – замещалась другой: они не идиоты, все понимают. Но лучше ведь искать не там, где потерял, а там, где светлее? На очередные скрипы он не реагировал. На этот раз отворилась дверь, охранник буркнул:

– На выход. Руки за спину, – и как-то спешно посторонился. Даже глаза смущенно отвел. Расстрелять решили – для устранения утомительной бюрократической волокиты? Зачем возиться, и так все ясно. Враг виден невооруженным глазом.

Он ничего не чувствовал, надоело все. Шел, прихрамывая, жалея, что из-за боли в коленях не может позволить себе идти упругой походкой. Странно, его не вывели на улицу, подняли выше, конвоир мотнул подбородком: заходи. За спиной захлопнулась дверь. Коренастый мужчина в форме полковника – с мясистым носом, с седой растительностью на голове, похожей на лишайник, – отвернулся от окна. Он тоже выглядел смущенным, но глаза не прятал. Помялся, словно хотел подойти к своему подчиненному, пожать руку, но не стал. Остановился посреди кабинета, покачал головой и неловко пошутил:

– Нас секут, а мы крепчаем. Извини, Алексей, плохая шутка. Ты отвратительно выглядишь.

– Согласен, товарищ полковник. Оздоровительный санаторий – через два квартала. Вы тоже будете раскручивать на измену? Считаете это нормальным?

– Перестань, – поморщился полковник Выш-ковец, заместитель начальника оперативного отдела контрразведки 42-й армии. – Никакой ты не предатель, это понимают все, и даже твои следователи. С преступной халатностью тоже сложно – не вижу в твоих действиях состава преступления. Все мы люди, а враги тщательно подбирают момент, когда мы наиболее уязвимы. В общем, садись и слушай. Получишь выговор. Ты не справился с заданием, погибли люди. Все обвинения с тебя сняты, ты свободен. Извини, что сразу не вытащил. Была командировка в Лугу, потом нужно было разобраться в твоем деле. Сам понимаешь, что такое в наше время – ратовать за человека со столь серьезными обвинениями. В ход пошли мои связи и твои заслуги… М-да, такое случается нечасто – чтобы нашего брата закрывали за измену, да еще с такой помпой…

Полковник украдкой посмеивался. Хабарову было все равно. Хорошо, что сидел – ноги потеряли чувствительность, голова кружилась. Это тот самый исход, о котором он мечтал?

– Спасибо, Василий Андреевич… – слова давались с трудом. – Вы должны понимать, что я могу быть виноват в чем угодно, но я не предатель.

– Понимаю, не глуп. – Вышковец сел за стол и пристально воззрился на подчиненного.

– В штабе действует «крот», товарищ полковник. Доставить подготовленных диверсантов в нужный квадрат – дело суток. Эти сутки у них были. Мы не сразу выдвинулись из Кингисеппа.

– Это понятно, – отмахнулся Вышковец. – Соответствующая работа уже ведется, но ты в ней не участвуешь.

– Как это? – не понял Алексей. – С меня точно сняты обвинения?

– А ты себя в зеркале видел?

– Пока нет.

– Вот и не смотри. Зрелище, мягко говоря, печальное. Ты молодой, здоровый, быстро встанешь в строй, но пока, извини, будешь держаться подальше от ответственной работы. Да и пусть шум уляжется. А что касается «крота», то мы действительно работаем. Соблазн назначить им тебя уже преодолен, – полковник не удержался от саркастической гримасы. – Не та ты фигура, Хабаров, и компетенции у тебя маловато – не вхож в нужные круги. И «крот» не Дельцов, уж не обижайся. Шпионаж – дело тихое, а этот всему свету себя показывает. В общем, это не он. Если абвер, конечно, не сменил тактику. Хочу тебя предупредить, Алексей, – полковник сделал строгое лицо. – Набить морду майору Дельцову – дело святое, но постарайся воздержаться. Пусть живет и здравствует. Когда-нибудь получит по заслугам. Натворишь дел – дверца закроется окончательно.

– Хорошо, Василий Андреевич, буду стараться. Я могу продолжать службу?

Полковник не ответил. Он с каким-то затаенным любопытством разглядывал собеседника, словно примерял на себя его шкуру – ведь то, что случилось с Хабаровым, может произойти с каждым. Тот действительно был не в лучшей форме, но ничего смертельного. Выспаться, обильно поесть, выбросить из головы все, что не лечится… Ничего невозможного для советского человека. Вышковец закурил, пространство вокруг окуталось ароматным папиросным дымом. Спохватившись, поднялся, сунул папиросу подчиненному, щелкнул зажигалкой. Не отходил, ждал, пока тот сделает первую затяжку. У Хабарова закружилась голова, Вышковец, посмеиваясь, придержал Алексея за плечи.

– Держишься? Смотри, не падай. Дело рядовое. Из меня осколок в том году извлекали – две недели не курил. Потом послал всех, вышел в коридор, затянулся – так все половицы пересчитал. Медсестры поднимали и умоляли не писать жалобу. Сидишь? – ухмыляясь, полковник вернулся за место. – Есть у меня намерение, капитан, отправить тебя по одному делу. Это рядом, сорок верст.

– Избавляетесь от меня, товарищ полковник? – обида все же уколола Алексея. – С глаз долой, как говорится?

– Лишь бы не из сердца, – хмыкнул Вышковец. – Да, это не самый ответственный участок, глубокий тыл. Но наша с тобой работа – ловить шпионов везде, где они есть. А там они точно есть. Хотелось бы сразу проинформировать, чтобы два раза не вызывать. Способен слушать и запоминать? А потом иди куда хочешь, отдыхай, спи, строчи жалобы во все инстанции.

– Я слушаю, товарищ полковник, – Алексей усмехнулся. Как из отпуска вернулся – сразу работой загружают.

– Держи, – полковник подтолкнул пепельницу. – Есть такой городок – Гдышев…

– Знаю.

– Помолчи. Пережитые страдания не дают тебе права перебивать. Игнорируешь субординацию – уважай хотя бы возраст… До войны Гдышев – десятитысячный поселок, получивший статус города. Сейчас население сократилось, но безлюдным Гдышев не назвать. Берег Финского залива, тридцать верст от Острова и Усть-Луги, сорок – от Кингиссепа и около восьмидесяти – от Нарвы. Взят в начале февраля – причем лихо.

Алексей помнил. Гдышев взяли одновременно с Кингисеппом. Стрелковая бригада без всякой артподготовки атаковала город с трех направлений. Оккупанты атаки не ждали. Отступать им было некуда. Гарнизон бился с отчаянием обреченных, но их буквально задавили численным превосходством. Артиллерию при штурме Гдышева не применяли, брали город штурмовыми отрядами – поэтому большинство зданий уцелело. Часть гарнизона пыталась уйти морем на сторожевых катерах. Командиры не растерялись, быстро развернули захваченную минометную батарею и накрыли оба судна. Глубина в бухте оказалась приличной. Один из катеров затонул моментально. «Утопающие» в ледяной воде долго не продержались. Второй тонул мучительно долго, команда боролась за плавучесть судна, солдаты стреляли по берегу. Но двигатель вышел из строя – не дотянули даже до группы каменных островов посреди бухты. В пробоину хлынула вода. Красноармейцы наблюдали с берега, как все меньше остается голов на поверхности…

– Вижу, вспомнил, – кивнул Вышковец. – Места там исключительно красивые – впрочем, сам увидишь. Городок так себе, ничего выдающегося. Из достопримечательностей – бывшая школа абвера, бывшая временная плавбаза советских подлодок и завод «Вымпел», выпускавший до войны парогазовые торпеды «53–38». Благодаря заводу Гдышев и получил статус города. Завод работал до августа сорок первого, эвакуировать его не успели. Подорвать тоже не вышло – надо думать, сработали диверсанты. Немцам завод достался целехоньким. Пытались там что-то делать, наладить производство, а что из этого вышло, история умалчивает. К нам завод вернулся с минимальными повреждениями, сейчас пытаются его оживить. Работают комиссии. Скоро начнут выпускать продукцию. По этой причине он тщательно охраняется, в городе усиленный гарнизон, а вход в бухту перекрыт силами ВМФ – сторожевыми и противолодочными катерами. Я был там пару месяцев назад, полюбовался, так сказать, красотами… Часть бухты загромождают каменные острова – замысловатый, надо сказать, ансамбль… Летом сорок первого, когда наши отступили из Таллина, там размещались подводные лодки, затем ушли к Ленинграду на оборону города. Немцы там тоже развели активность и все засекретили. Эти острова, насколько знаю, еще не обследованы.

– Долго обследовать кучку камней? – проворчал Алексей.

– Дело не в камнях, а в том, что под ними. Но об этом пусть у ВМФ голова болит. С нашей же стороны… Есть подозрение, что в городе действует агентурная сеть нашего разлюбезного абвера. Что и неудивительно: лазутчиков натаскивали в абверштелле прямо там – никуда и ездить не надо. Школа абвера находилась на улице Кронштадтской. Главный городской объект – завод «Вымпел». Второй объект по значимости – бывшая плавбаза в бухте, но здесь все во мраке. ВМФ стережет объекты от происков извне, мы же работаем внутри… Нужно развивать мысль? Позавчера в городе убили начальника городской милиции Перфилова. Убили тишком, в собственном доме, при этом ничего не похитили. Вчера на крыльце своего дома обнаружили тело товарища Корчинского – он выполнял обязанности председателя исполкома. В этом случае злоумышленники даже в дом не заходили. Сегодня утром, пока ты спал в камере, нашли труп товарища Сорокина, первого секретаря тамошнего горкома. За три дня выбито все гражданское руководство населенного пункта. Словно и не мирное у нас время… Милиция работает, но что с нее взять? И нечего милиции лезть в это дело – как знать, что там всплывет. Я получаю ежедневные сводки от ГБ. Они скрипят зубами, но высылают. Госбезопасность расследование не ведет – у них нет компетентных специалистов. А если хватать всех без разбора, от этого легче не станет. Насколько знаю, убийства не имеют корыстного мотива. Что взять с этих бессребреников? У троицы огнестрельные ранения, стреляли из оружия с глушителем. Отсюда и очевидцев – кот наплакал. Твоя задача – расследовать обстоятельства их гибели. Возможно, убийства связаны с заводом или еще с чем-то. «Вымпел» практически готов к пуску, и мы не можем допустить его срыва или, боже упаси, уничтожения завода. Любая дестабилизация на руку врагам. А ликвидация трех значимых лиц – уже удар. Шила в мешке не утаишь. В общем, поезжай.

«Похоже на ссылку, – подумал Алексей. – Отправить подальше, и чтобы голова не болела. Кого на самом деле интересуют убийства штатских в глубоком тылу?»

– Я свяжусь с майором ГБ Корбиным, – продолжал Вышковец. – Он возглавляет местное отделение Государственной безопасности, будет оказывать содействие. Отделение ГБ – на улице Советской, она проходит параллельно Кронштадтской. Откуда столько кислоты в лице, Хабаров? – нахмурился полковник. – Полчаса назад ты готовился к расстрелу, а теперь от работы нос воротишь?

– Виноват, товарищ полковник, самопроизвольное движение лицевых мышц.

– Так следи за своими мышцами. Сроков не устанавливаю, но дело не затягивай. Возьми с собой пару оперов – только не зубров, сам понимаешь. Молодых бери, пусть учатся сыскному делу. Кстати, лейтенант Казанцев родом из тех мест, и парень вроде с башкой. Действуй. Все приготовь и… можешь отдыхать, а то вид у тебя просто убийственный. Вопросы есть? Тогда чего сидишь, глаза строишь? Может, орден тебе дать – за освобождение полковника Реслинга из советского плена?

Глава 2

– Да вы не берите в голову, товарищ капитан, – разглагольствовал лейтенант Окулинич, вертя баранку. – Подумаешь, отсидели под арестом восемь суток. Это же не восемь лет, верно? Бывает, ошиблись. Но во всем разобрались, до греха не довели. Мы никогда не верили, что вы способны на предательство. Глупость несусветная. Вас же все прекрасно знают. Так что все отлично, выбросьте случившееся из головы. А за время вашего отсутствия ничего интересного не случилось. Ну а майору Дельцову когда-нибудь воздастся, вот свалится бомба на голову, будет знать…

– Окулинич, будь ласков, заткнись, – взмолился Алексей. – Что ты долдонишь, как попугай, одно и то же?

Окулинич замолчал, щеки покрылись румянцем. Втихомолку ухмылялся на заднем сиденье лейтенант Казанцев. Последнему было 28 лет, Окулиничу – 26. В условиях войны – почти пенсионеры. Большинство и до 19 не доживали. Казанцев родился и вырос в Гдышеве, в 34-м году уехал поступать в Ленинград, где и осел, окончил технический институт, затем ускоренные офицерские курсы. На фронт попал полгода назад, когда Красная армия вела наступательные действия на Украине. Полтора месяца провалялся в госпитале, перешел на Ленинградский фронт, где наблюдался отчаянный дефицит оперативных сотрудников. Парень был не говорливый, любил работать головой (впрочем, не всегда успешно). Окулинич был проще, но тоже не дурак – крепкий, приземистый, с добродушной физиономией, родом откуда-то из Приморья. В 42-м стал молодым лейтенантом, да таким и остался. Парень обладал интуицией, что и способствовало его выживанию – в отличие от тех, кто и умнее, и званием выше…

Алексей сидел на пассажирском сиденье подержанной «эмки» (все приличные внедорожники убыли на фронт, включая пока еще экзотические штатовские «Виллисы»), мрачно смотрел в окно на меняющиеся пейзажи. Эйфория по поводу освобождения давно прошла – да и не было особой эйфории, так, небольшой душевный подъем и недоумение. Человек – песчинка, расходный материал. И стоит это испытать на своей шкуре, чтобы дальше не удивляться… Утром он столкнулся на лестнице с майором Дельцовым. Разминуться не смогли. Оба встали, исподлобья уставились друг на друга. Кулак чесался просто зверски. Эта упитанная лоснящаяся физиономия так и напрашивалась! Избить до полусмерти, и будь что будет. Самое противное, что Дельцов не возражал. «Ударь же, – говорили бесстыжие глаза. – Бей, капитан, не бойся, убедительно прошу». И это стало бы концом капитана Хабарова. А глаза визави в открытую глумились: не можешь, трусишь? Он дернул рукой – и Дельцов отшатнулся, страх мелькнул в глазах. Но Алексей лишь отдал честь.

«Здравия желаю, товарищ майор!» – Все по уставу, не придерешься. А излишняя резкость – то же усердие, радость при встрече со старшим по званию.

«Ну, подожди, Хабаров, недолго тебе осталось… – прошипел в спину Дельцов. – Думаешь, нашел себе покровителя, и все обвинения сняты? Мы еще вернемся к нашему вопросу, прихвостень фашистский…»

На эти слова он тоже не среагировал, нашел в себе силы не оборачиваться…

За окном мелькали загородные пейзажи. 5 мая на дворе, природа зеленела. Погода была почти что летней. С асфальтового покрытия давно съехали, проселок петлял между хвойниками и осинниками. Дождей не было несколько дней, проезжая часть имела сносный вид. Но рытвины и колдобины подстерегали на каждом шагу – машину трясло и подбрасывало. Пилить Окулинича было бесполезно – он тормозил на ровных участках и несся там, где начинались буераки.

– Да уж, мастерство не пропьешь, – бормотал Казанцев после каждой зубодробительной встряски. – Матвей, ты на дорогу, вообще, смотришь? Или только в небо?

Местность между Кингисеппом и Финским заливом была изрезана. Дорога погружалась в балки, заросшие лесом, выныривала на простор. Несколько месяцев назад здесь шли тяжелые бои. Иногда попадались разрушенные деревушки; стаи бродячих собак, озверевших от голода, преследовали машину, бросались под колеса. В такие минуты напрягались, хватались за оружие. Снова тянулись еловые леса, битый транспорт вдоль обочин. На открытом участке громоздились груды железа – буксируемый артдивизион попал под огонь советской авиации, орудия и вездеходы превратились в металлолом. «Пионеров бы сюда завезти, – подумал Алексей. – Быстро бы металлолом собрали и сдали». У развилки Окулинич сделал остановку, задумчиво разглядывал разбегающиеся нити проселка. В итоге выбрал худшую дорогу, радостно ударил по газам. Ветки кустарника злобно застучали по кабине.

– Как решил? – покосился на него Алексей.

– Не знаю, товарищ капитан, – буркнул сотрудник. – Наитие сработало, полезнейшая штука в нашем деле. Да вы не бойтесь, я карту внимательно изучил, у меня все эти направления автоматически в голове отложились. К тому же Олежка Казанцев молчит, значит, правильно едем…

Через несколько минут он вывел «эмку» на сносную грунтовку. Алексей закрыл глаза. Состояние было средне-паршивым. Ломило кости, не проходила тошнота. Дурные мысли безостановочно лезли в голову. Сон пошел на пользу, но лучше бы он неделю проспал. Ссадину на виске замазали в санчасти, уже не саднила. Было трудно ходить, а еще труднее – делать вид, что это не так. Подчиненные все видели, вопросов не задавали. Дорога снова втягивалась в лес. Машину затрясло. В салоне подозрительно запахло бензином. Окулинич вытянул заслонку – тряска уменьшилась.

– Ты смотри, – проворчал Алексей, – сломаемся посреди дороги – в Соловьи-разбойники придется идти.

– «Посреди дороги» уже проехали, – заметил с заднего сиденья Казанцев. – Верст двенадцать осталось. Знакомые места, скоро мост через Киржу проедем, деревня там… не помню названия – а дальше на оперативный простор, так сказать…

– Товарищ капитан, а мы надолго в эту дыру? – поинтересовался Окулинич.

– Сам ты дыра, – обиделся Олежка. – Ну да, не самый большой из городов, зато там места красивые, воздух целебный, и один лишь завод «Вымпел» имеет для страны важное оборонное значение… Хотя построили его только в тридцать девятом – меня уже не было, но все равно очень важный населенный пункт.

– Я же говорю, дыра, – хохотнул Окулинич. – Что молчите, товарищ капитан? Мы же не навсегда туда переселяемся? Я, кстати, зубную щетку забыл. Гражданскую одежду, как вы просили, взял, а щетку – забыл. Так что там задерживаться не будем.

– Распутаешь клубок преступлений – и хоть завтра уезжай, – проворчал Хабаров. – Так, вижу реку, товарищи лейтенанты. Это и есть обещанная Киржа?

К сожалению, он был несведущ в этой местности. Запад Ленинградской области не считался чем-то особенным, здесь отсутствовали исторические объекты, центры культурного и общественного притяжения. Край болот, лесов, сельскохозяйственных угодий, редкие населенные пункты – и далеко не каждый назывался городом. Лес отступил, справа пробежали заброшенные хозяйственные постройки, за ними крыши деревушки, увенчанные печными трубами. Показался мостик, переброшенный через речушку. Берега водной преграды заросли ивняком, виднелись обрывы. Густел лес на дальнем берегу. Старые осины расступались, пропуская дорогу. Она петляла между глубокими канавами. Мостик приблизился. Окулинич переключил передачу, чтобы на скорости проскочить переправу.

– Товарищ капитан, в лесу кто-то есть! – Казанцев подался вперед, схватившись за спинки сидений. – Голова мелькнула… кажется.

– И мне не по себе стало… – пробормотал Окулинич. – Заскребло как-то, хотя не вижу ни хрена…

Алексей напрягся. Кто бы стал их поджидать? Он никого не видел, но сердце от тревоги сжалось. Казанцеву не привиделось – человеческую голову с иным предметом не спутаешь. И ведь не развернуться! Проезжая часть слишком узка, начнешь маневрировать – завалишься в канаву, а если и развернешься, будешь как одинокое дерево на юру…

– Окулинич, продолжай движение. Не знаю, что вам почудилось, но придется рискнуть. Назад не выедем. Въезжай на мост, а дальше жми на всех парах. Не забыли пригнуться. Ты тоже, Окулинич…

– Рискуем, товарищ капитан, – побелевшими губами прошептал Казанцев.

– Бывает, Олежка, – хмыкнул Окулинич, – А ты представь, что в том лесу нас поджидает бутылка холодного «Советского шампанского»…

Машина взгромоздилась на мост. Покрытие было дощатым – не придется громыхать по бревнам. Алексей что-то заметил! Кто-то стоял за деревом, и в траве у боярки шевелился человек… Возможно, красноармейцы – патрулей на дорогах хватало, и они не обязаны торчать, как фонарные столбы… Двигатель под ржавым капотом еще не выработал свой ресурс. Окулинич взял с места в карьер! Двигатель взревел, столб дыма вырвался из выхлопной трубы. «Эмка» понеслась, как ракета, скрипя разболтанными бортами, спрыгнула с моста, устремилась к лесу. Трава уже подросла, зазеленел кустарник. Мелькали буераки. Крики не почудились, на опушке кто-то присутствовал, и намерения у этих людей были не самые дружеские. Мелькнула фигура, кто-то перебежал от дерева к дереву. Человек был в штатском. Вот и соловьи-разбойники! Еще один отлип от дерева, что-то тревожно крикнул, адресуясь к зарослям кустарника. «По-немецки кричит», – отметилось в голове.

Окулинич выжал из двигателя все возможное, направил машину к лесу – сворачивать здесь не требовалось. Ветер свистел в открытое окно.

– Ложись! – дурным голосом закричал Алексей, одновременно сползая по сиденью.

Бестолковых в салоне не оказалось, инстинкт самосохранения работал. Казанцев повалился на сиденье – ему с избытком хватало места. Пригнулся Окулинич, треснулся виском о баранку, выругался. Затрещали автоматы, разбилось заднее стекло. Кто-то бежал, хрустели ветки под ногами. На такое «коварство» жертв эти люди не рассчитывали. Несколько пуль попали в машину, пробили кузов, но пассажирам повезло. Стреляли из МР‐40 – оружие среднее, дульная энергия невысокая… «Эмка», окутанная смрадным дымом, влетела в лес. Окулинич своевременно высунул нос из-за приборной панели, ахнул – дерево стремительно летело навстречу. Он выкрутил руль, возвращаясь на проезжую часть, обернулся.

– Товарищ капитан, за нами бегут! Их трое! Вот черт, гранату бросают!

– Спрячься, дурень! – Алексей схватил лейтенанта за плечо, дернул.

Тот успел вписаться в поворот, прежде чем рухнуть на коробку с трансмиссией. Прогремел взрыв. Машину подбросило, кажется, отвалился задний бампер.

– Колесо пробили, сволочи! – с обидой в голосе вскричал Окулинич. Ладно, хоть голову не пробили.

Машина по инерции продолжала движение, кондыляла, словно пробитое колесо вдруг стало квадратным. Алексей привстал, вывернул шею. Чертыхался Казанцев, выдергивая из-под сиденья зажатую ногу. Заднее окно покрылось трещинами, но не разбилось. Поворот проехали, отдалялся кустарник, огибавший проселок. Бегущий противник еще не показался, но обязательно покажется.

– Товарищ капитан, не могу держать дорогу, сносит, – прохрипел Окулинич.

Он вцепился в баранку, с кончика носа катились капли пота. Машину швыряло по всей проезжей части, от столкновений спасали жалкие сантиметры.

– Тормози! Всем разбежаться, залечь, действовать по обстановке!

Дальше начинался цирк. Или продолжался? Забылось все, что Алексей недавно испытывал, – больная голова с тошнотой, кости, ливер, грусть-тоска… Лучшее средство от подобных состояний – спасение собственной жизни!

Окулинич резко выжал тормоз, швырнул рычаг в нейтральное положение. Израненная «эмка» застыла, упираясь капотом в переломленное дерево. Захлопали двери, оперативники рассыпались вдоль дороги. Алексей перескочил лужайку, пополз по жесткой папоротниковой поросли, перевалился через огрызок ствола. Несколько секунд – и стало тихо. Заглох двигатель. Молчали лесные птицы, напуганные шумом. Но вот одна из них вопросительно чирикнула. Залилась трелью другая, третья, и снова все пришло в норму. Пичужки пели, прыгали с ветки на ветку. Алексей приподнял голову. Машина находилась в двадцати метрах – кривобокая, с распахнутыми дверьми. Ее частично закрывала масса сырого валежника. Все попрятались – ни одной живой души. Капитан застыл, глаза обследовали участок леса. Кряжистые искривленные деревья соседствовали с тонкоствольным молодняком, усыпанным листочками. Многие деревья отжили свой век, загибались, теряли кору. Что-то чавкнуло. Хабаров не двигался. Он не видел товарищей, но они далеко убежать не могли. За машиной возник силуэт. Кто-то перебежал, присел за раскуроченным бампером. Выразительно обрисовался ствол автомата. Удивление не проходило: что бы это значило? Сомнительно, что эти люди поджидали любую машину, знали, кого пасут. Но зачем караулить группу офицеров, едущих в заштатный городок для расследования чего-то незначительного? Или оно не настолько незначительное?

Человек укрылся за машиной и больше не вставал. Справа обозначился второй. Он шел на цыпочках, выставив ствол, переступал сухие ветки. Прижался к стволу, махнул рукой. Появился третий. Он двигался гусиным шагом, забавно выворачивая бедра. Потом опустился на колени, заполз под боярышник. Его товарищ оторвался от дерева, сделал шаг. Под ногой предательски хрустнула сухая ветка. Мужчина поспешил обратно за дерево. Реакции не последовало, мужчина был озадачен. Показалось его лицо – вытянутое, бледное, украшенное горбатым носом. Щеки и подбородок заросли щетиной. Он покрутил носом, снова рискнул шагнуть. Незнакомец носил короткое пальто, мешковатые брюки, хотя выправку имел явно военную. Волосы скомкались, череп рассекали две глубокие залысины. Он был стопроцентный пруссак, ничего славянского в нем не было. Еще и бледный, как мертвец со стажем… Субъект твердо стоял на земле, подогнув колени. Голова медленно вращалась, глаза рассматривали детали ландшафта. В какой-то миг его взгляд уперся в дырочку ствола. Выражение лица не изменилось, он глянул выше – в «доброжелательные» глаза советского капитана. Тень досады омрачила его лицо. И все же он сделал попытку спастись, резко вскинул автомат. ППШ выплюнул очередь. Мужчина повалился в хворост, на его лице так и осталась гримаса досады. Загремели выстрелы – стреляли из-за машины, из кустарника с правой стороны. Именно там началась схватка. Кустарник затрясся, там кто-то кричал, возились люди. Громко хрустнуло, настала тишина. Алексей ждал, что произойдет дальше. Он волновался, с его лба тек пот.

– Готово, товарищ капитан! – донесся слабый голос Казанцева. – Я ему череп проломил к той-то матери…

– Не вставай!

Предупреждение было кстати. Тот, что прятался за машиной, все видел и слышал. Он возник в полный рост, открыл огонь из автомата. Пули стали крошить хворост, рвать кору. Но порезвиться ему не дали. Хабаров открыл огонь, и Окулинич, оказавшийся слева, без дела не сидел. Противник убрался, снова скорчился за капотом. Он лихорадочно перезарядил автомат, отбросил пустой магазин. Затрещали ветки, Окулинич прыжками помчался к машине. Противник показал нос, стегнул очередью. Но лейтенант уже катился за дерево. Снова возникла пауза.

– Казанцев, ты жив? – выкрикнул Алексей.

– Не знаю, товарищ капитан, пока не разобрался, сложно все… – В кустах опять завозились – на этот раз молодой сотрудник боролся сам с собой.

– Ты что там делаешь, Олежка? – хихикнул Окулинич. – Прическу?

Хохот клокотал в груди. Казанцев вернулся в боевое состояние, выполз из кучи веток. Пророкотал автомат. Пули застучали по капоту.

– Эй, не хулигань! – встрепенулся Окулинич. – Нам еще ехать на этой кобылке!

Имелись опасения, что на этой кобылке теперь далеко не уедешь. Хорошо хоть бензобак не прострелили. Офицеры с трех сторон подбирались к машине, ведя прицельный огонь. Противник дважды высунулся, избавился от нескольких патронов. Он, видимо, понял, что скоро его зажмут. Обрисовалось бледное лицо с распахнутыми глазами, он вскочил на свой страх и риск, стал поливать вокруг огнем. Офицеры залегли – на пожар, в принципе, не опаздывали. У противника сдали нервы, он начал пятиться, строчить из автомата, держа его на вытянутых руках. Отступать он мог только к опушке. Это не добавляло ему шансов сбежать. Впрочем, козырь в рукаве он припас. Возникла граната – ребристый комок металла – лимонка! Он швырнул боеприпас и пустил наутек по дороге. И правильно сделал, по лесу он бы далеко не убежал. И ведь обхитрил, поганец! Пришлось лежать, ждать, пока разлетятся осколки. Взрывная волна ощутимо тряхнула. Враг уже отбежал метров на тридцать. В автомате кончились патроны, он избавился от оружия и стал улепетывать налегке. Он был одет в залатанные штаны, в старый клетчатый пиджак без пуговиц. Пули его не брали.

Окулинич первым вылетел на дорогу, перемахнув через капот, рванул прыжками. Остальные бросились за ним. Брать живьем и хорошенько допросить! Мужчина озирался, и это влияло на его скорость передвижения. Но все равно он стремительно уходил. «На что надеется?» – мелькнула у Алексея мысль.

Беглец вырвался на открытое пространство. К мосту не побежал – там бы ему не посчастливилось. Он бросился наискосок – к зарослям ивняка, склонившимся над обрывом. Когда оперативники высыпали на опушку, этот резвый олень уже вонзился в растительную массу. Шансов уйти было мало (разве что по дну доползти до того берега), но все же он решил попытать удачу.

– Огонь! – закричал Алексей.

Мысли о приятельской беседе приходилось сворачивать. Били плотно, из всех стволов, распотрошили тальник. Пробились через заросли, высыпали к обрыву. Взорам предстало «умиротворяющее» зрелище: на воде лицом вверх, раскинув руки, лежал труп. Он мерно покачивался, уплывая по течению. Рот и глаза были широко раскрыты. Мужчина был молод, спортивно сложен – чем и объяснялась его подвижность (при жизни).

Окулинич ругнулся, вскинул автомат и вогнал в мертвеца несколько пуль. Тело на мгновение ушло под воду, вынырнуло, поплыло дальше – теперь уже лицом вниз.

– Думаешь, притворяется? – Алексей иронично покосился на сотрудника.

Окулинич вздохнул, забросил автомат за плечо. Выпала минутка полюбоваться речными картинками. Казанцев что-то пробормотал про «плывущий по реке труп врага».

Оперативники вернулись к машине. Никто не пострадал. Долго чистились, приводили себя в порядок. Досадно, конечно, предстать перед обществом в Гдышеве, пребывая в таком неприглядном виде. Казанцев стал искать фуражку, нашел ее, признав правоту товарищей: в любой непонятной ситуации используй специальный ремешок на околыше, и головной убор останется при тебе. Тела врагов реанимации не подлежали, начали коченеть. У одного был расколот череп (Олежке под руку подвернулся камень), другой получил три пули в грудь. Обоим было от тридцати до сорока. Документов в карманах не нашли, только курительные принадлежности; а у типа с горбатым носом – еще и чистые носовые платки во внутреннем кармане.

– Как вы думаете, товарищ капитан, кто они такие? – спросил Окулинич.

– Говорили по-немецки, – пожал плечами Алексей. – Выводы делайте сами. И рожи не больно славянские. Гадать бессмысленно, парни. До Гдышева осталось километров шесть, видимо, оттуда и прибыли.

– Как это? – не понял Казанцев. – В Гдышеве вроде наши. Там еще и флот.

– Значит, мы чего-то не знаем. Спросите что полегче, парни. Если не из Гдышева, значит, из других мест, хотя поселений в районе кот наплакал. Могли прибыть на машине, где-то ее спрятать, но не хочется искать автомобиль. Машина ничего не даст.

– Вы же понимаете, товарищ капитан, что караулили именно нас? – мрачно подметил Казанцев. – Не похожи эти черти на разбойников с большой дороги. Военнослужащие Красной армии здесь ездят нечасто. А если ждали нас, то возникает второй вопрос: как узнали, что мы поедем?

– Есть еще третий вопрос, – сказал Алексей. – И он важнее будет. Что такое происходит в Гдышеве, что туда не хотят пускать контрразведку?

Вопрос был интересный. Сотрудники молчали. Казанцев что-то вспомнил, убежал к машине, вернулся с фотоаппаратом «ФЭД», настроил выдержку, диафрагму, сделал снимок трупа. Потом приблизил объектив к мертвому телу, еще раз щелкнул затвором. Побежал в кусты – запечатлеть второго. Сделал там несколько кадров и вернулся.

– Молодец, – оценил старания Олежки Алексей. – Правильный поступок. Откуда фотоаппарат?

– Мой, – смутился лейтенант. – Нет, правда, товарищ капитан. Военкор в прошлом месяце приезжал, щелкал этой штукой. Я ему предложил на «лейку» обменять – он согласился. Считал, что иностранная техника работает лучше нашей. Но это вопрос спорный. А «лейка» мне по наследству перешла – от одного мертвого штурмбаннфюрера. Вот и таскаю теперь эту штуку с собой.

– Пленка хоть есть? – оскалился Окулинич.

Малоформатные дальномерные «ФЭД» выпускались в стране с 34-го года. По форме и содержанию они практически не отличались от немецких «леек».

Трупы решили оставить на местах, пусть удобряют родную землю. Перспектива пешей прогулки не окрыляла. Машина представляла собой жалкое зрелище. Но самое странное, что она завелась!

– Ласточка ты моя, умница, девочка… – восхищенно пробормотал Окулинич, извлекая на божий свет запасное колесо.

Его монтировали всем составом – домкрата почему-то не оказалось, подняли машину своими руками, уложили на разлапистую корягу. Потом повторяли ту же процедуру – с новым колесом. Кузов был пробит в нескольких местах, часть стекол отсутствовала, но это не страшно, май месяц на дворе, и не такие развалины использовали!

Окулинич задумчиво почесал затылок, глядя на отвалившийся бампер. В принципе, он держался – с одной стороны, а вторая волочилась по земле. Оторванный конец бампера Окулинич примотал проволокой, подергал, вроде держится.

– И разве я не мастер на все руки? – хвастливо заявил он.

– На всю голову ты мастер, – проворчал Алексей. – Все, поехали, нечего любоваться.

К посту подкатили через пару километров. Проселочная дорога влилась в грунтовку, ее и оседлал мобильный патруль на советских мотоциклах. Все пятеро выставили автоматы, настороженно наблюдали, как приближается разбитая машина. Двое вышли на дорогу, стали прозрачно намекать на остановку.

– Кто такие? – заорал усатый сержант. – Документы! Кто стрелял?

– Мы стреляли, – проворчал Алексей. – И в нас стреляли.

Красные удостоверения с магической надписью НКО ГУКР СМЕРШ подействовали безотказно. Бойцы подтянулись, сделали любезные лица, но оружие не опускали.

– Непорядок в вашей волости, сержант. – Хабаров вышел из машины размять кости. «Эмка» после переделки удобнее не стала – кресло перекосилось, вылезли внутренности, и теперь сидеть на нем было то же самое, что на зубчатой ограде.

– Что случилось, товарищ капитан?

– Вашу работу выполняли, сержант, – обеспечивали безопасность на освобожденных территориях. Ладно, не бледней. Разбойники напали – попутали чуток. Район моста. Можете не выступать, все равно ни черта не поймете и трупы не найдете. Но бдительность рекомендую усилить, если собственные жизни интересуют. Далеко до Гдышева?

– Три версты, товарищ капитан, – сержант дернул подбородком в сторону дороги. – Другой дороги нет, только эта. Была еще одна через село Покровское, но там проезда нет, обрыв осыпался, и всю проезжую часть завалило.

«Вот поэтому и знали, где мы поедем, – подумал Алексей. – Устроились с удобством, ждали, вот только что-то пошло не так».

– Можем ехать, сержант? Или еще вопросы есть?

– Да, конечно, товарищ капитан, – старший наряда невольно вытянулся. – Больше никаких вопросов, счастливого пути, и… будьте осторожны.

Городок оказался не таким уж захолустьем. На оставшемся отрезке дважды проверили документы, изумленно разглядывали машину, превратившуюся в дуршлаг. Всезнающий старший сержант посоветовал съездить на улицу Лермонтова – там, в гаражах райкома партии, работают толковые мастера, могут приварить бампер – если по дороге окончательно не потеряется. Корочки контрразведки работали, открывались все двери, ворота и даже незаметные калитки. На всю дорогу ушло четыре часа («Бегом быстрее бы добрались», – подсчитал Казанцев), во второй половине дня машина въехала на холм, остановилась. Окулинич повозился с мотором, что-то подлил, подтянул, сказал пару магических слов – и присоединился к товарищам, наслаждающимся видом. Было красиво. Прибрежный район затянули облака – к счастью, не дождливые. Дорога убегала вниз по пологому склону. Город Гдышев уютно расположился в глубокой бухте, до него с вершины холма было километра полтора. Бухту окружали хвойные леса, замысловатые скалы. От западной оконечности до восточной – еще версты три. Слева, в самой высокой западной точке бухты, возвышался маяк, видимо нерабочий. На востоке в бухту врезался глубокий узкий залив с крутыми берегами и стройными корабельными соснами. Ущелье находилось в стороне от города – за восточными предместьями. В центре бухты, метрах в семистах от берега, наблюдалось очередное природное чудо – скопление каменных островов. Там не было растительности, только голый камень – самых причудливых очертаний и габаритов. Между островами переплетались узкие протоки. Виднелись провалы пещер и гротов. За островами на рейде стояли катера – сторожевые, торпедные. Их было немного, но вход в бухту они надежно перекрывали. Море колыхалось, вздымалась гигантская седая равнина. У причалов под защитой молов и волнорезов стояли суда – преимущественно катера военно-морского флота.

– Впечатляет, товарищ капитан? – усмехнулся Казанцев. – Моя малая родина. Здесь я в школе учился, первый жизненный опыт приобретал. Впоследствии приезжал пару раз, ну так, в плане ностальгии.

– Родные остались в городе?

– Нет, товарищ капитан, никого не осталось, – сотрудник погрустнел. – Отец погиб, когда я еще мальцом был, он в рыбной артели трудился, краном придавило. Мама нового спутника жизни не нашла, в тридцать шестом заболела пневмонией и тоже скончалось. Я приезжал, похоронил ее. Мы жили в комнате в бараке, жилище после ее смерти отошло рыбзаводу, где она работала бухгалтером. Я не в претензии, у меня свое жилье, тоже комната в коммунальной квартире на Петроградской стороне, вот только давно там не был.

– Понятно, – кивнул Алексей. – Что там справа?

– Щучий залив. Мы там в юности со скал в воду прыгали – чтобы нервы пощекотать и девчонок впечатлить. Сейчас как вспомню, так мороз по коже. Высота одуренная, страшно. Однажды животом о воду ударился, чуть дух не вышибло… Залив шириной метров семьдесят, глубокий, зараза, там тоже скалы, крутые обрывы. В тех краях ничего нет, местные редко приходят – дурная молва про Щучий залив ходит: в прежние времена много народа там померло. Однажды упавшая скала целую рыбацкую шхуну накрыла. Раньше в Щучий залив рыба заходила из бухты Сарыча – ну, так она называется, эта большая бухта. Лопатой можно было рыбу грести. А сейчас кого она интересует? Может, и ставят мужики сети, если их военные не гоняют. Тут вообще во всей бухте глубина порядочная – сколько кораблей за всю историю затонуло… Есть и мели – одна из них на входе в Щучий залив – вроде кораллового рифа, барьер такой. Во всех же остальных местах – просто пучины, раздолье для подводных лодок. Горка из островов, что в бухте – Уварова гряда. Мы в детстве на лодках туда плавали, пока моряки эту территорию себе не прибрали. Вот там благодать – в войнушку играть. Прямо под скалами глубина немереная, подземные пещеры, гроты, галереи – чего там только природа не наделала. Наши подлодки, когда из Таллина в сорок первом отступали, временно здесь стояли – проходили ремонт, заправлялись, новое оружие на них устанавливали. Не удивлюсь, если в глубине архипелага найдется надводный причал со всеми положенными доками и складами.

– А как тут с культурной жизнью? – спросил Окулинич. – Ну, кинотеатры, рестораны, общественные бани имеются?

– Может, тебя и в женском общежитии поселить? – нахмурился Хабаров. – Договоришься, боец, станешь вечным дневальным.

– А что? – встрепенулся Казанцев. – Не службой единой, как говорится. Ресторан «Калина» раньше на Советской работал, там же кафетерий и пельменная. Кино крутили в ДК имени Фрунзе, общественная баня работала в Банном переулке… Даже спорткомплекс свой имелся, а в нем – бассейн. Здесь все несложно, товарищ капитан. Видите доки, причалы, портовые сооружения? Это улица Морская, она петляет вдоль береговой полосы. А большинство других улиц, что проходят сквозь город, в эту Морскую и вливаются. В центре три улицы, вон они, – Казанцев тыкал пальцем в сторону улиц, – Народная, Советская и Кронштадтская. Немцы, пока хозяйничали, видать, переименовывали что-то, но это я не знаю. Наши названия все равно вернулись. На этих улицах нормальные жилые дома, школы, органы власти. Остальные – периферийные, с бараками, частным сектором: слева Баррикадная, Трудовая, справа – Зыряновская, Лермонтова. Между ними – переулки, проезды, частные дома вперемешку с двухэтажками. Завод – на Зыряновской, его отсюда хорошо видно. Помню, как в тридцатые сносили бараки, частные хибары, освобождали территорию. Людей переселяли на западную окраину – строили для них новые бараки, дощатые избушки. «Вымпел» возник через полтора года – выросли цеха, заводские трубы, периметр окружили двойным кирпичным забором, ввели режим секретности. Но всем известно, что там торпеды для подлодок производили. Немцы пошли – готовую продукцию успели вывезти, а вот производственные участки не взорвали. С одной стороны, и лучше – заново восстанавливать не нужно.

– Ладно, поехали. – Алексей выбросил окурок. – Познакомимся поближе с аборигенами.

Глава 3

Отделение районного управления госбезопасности находилось на улице Советской, в добротном двухэтажном особняке. Постройка – явно прошлого века – имела отношение к купечеству или другим мироедам. Первый этаж был выложен из кирпича и окрашен в цвет высохшей крови. Второй – бревенчатый, с резными ставнями и карнизами, плохо сочетающимися с представлениями о серьезности обосновавшейся здесь организации. Но адрес был точен, на входе висела табличка, там же прохлаждался часовой и удивленно смотрел, как во двор въезжает, громыхая, покалеченная «эмка».

Контора располагалась на первом этаже. Двери кабинетов, выходящих в коридор, были закрыты, доносились голоса. Штат конторы, как и везде в тылу, раздутым не был. Шум с улицы сюда не поступал. Покой хранителей государственной безопасности стерегли толстые стены и зеленые насаждения между зданием и дорогой. В приемной сидела миловидная секретарь средних лет в сером платье с кружевным воротничком и стучала по клавишам ундервуда. Сотрудники остались в коридоре, Алексей вошел один. Секретарь прервала работу, вопросительно уставилась на пришельца. Ей было лет сорок. Завитые волосы красиво стекали на плечи, моргали большие глаза. Располнеть она еще не успела, имела вполне приемлемые очертания.

– Здравствуйте, товарищ… – У секретаря был любезный, но какой-то механический голос.

– Главное управление контрразведки. – Алексей достал удостоверение, подержал в развернутом виде перед курносым носом. Лицо секретаря сделалось каким-то отсутствующим.

«Надеюсь, не будем бодаться и выяснять, кто нужнее для страны», – подумал капитан.

– Прибыли в ваш город по приказу командования для выполнения задания. Майор Корбин на месте?

Можно было и не спрашивать. Из кабинета доносился визгливый голос, срывающийся на крик. Начальник отделения кого-то распекал, возможно, по телефону. Выдержкой и хладнокровием местное начальство не отличалось. Секретарь смутилась и опустила глаза. У нее были длинные ресницы. «Не замужем, – подумал Алексей. – У замужних дам отсутствует влажный блеск в глазах при виде подтянутых военных».

– Да, Борис Михайлович на месте, – быстро сказала секретарь. – Присядьте, я передам, что вы прибыли.

– О, не утруждайтесь, – улыбнулся Алексей. – У вас так много работы. Я сам, с вашего позволения, доложу о прибытии. Как вас звать-величать?

– Савельева Татьяна Викторовна, – секретарь подняла глаза. В них было что-то коровье. Неизвестно, какой она была работницей, но со всем остальным майору Корбину повезло.

– Вы местная?

– Да, товарищ капитан, до войны преподавала в местном техническом училище. Три месяца назад вернулась из эвакуации. Два года жила в Костроме, окончила курсы стенографии и машинописи.

– Работайте, Татьяна Викторовна, не хочу вас отвлекать.

Он отворил дверь и вошел в кабинет. Обстановка не блистала роскошью. На стене висела карта южного побережья Балтики, включающая Ленинград и Нарву. Рядом еще одна – города Гдышева. Майор Корбин сидел за столом, заваленным бумагами, и с неприязнью смотрел на телефон, переклеенный изолентой. Это был невысокий мужчина лет сорока – какой-то рыхлый, лысоватый, с колючими воспаленными глазами – по-видимому, любитель прикладываться к бутылке (в личное, разумеется, время). «Не сработаемся», – подумал Алексей. Мужчина среагировал на шум, оторвался от телефона, устремил взгляд на вошедшего.

– Почему без разрешения? Немедленно выйдите!

«Стоит ли растрачивать себя по пустякам? – подумал капитан. – Сидит в тепле и уюте, в безопасном тылу, царь и бог в своей епархии, что еще нужно для хорошего расположения духа?»

– Прошу прощения, Борис Михайлович, но нам нужно поговорить…

– Я на каком языке с вами говорю? – глаза майора госбезопасности сузились в щелки. Темно-зеленый китель, увенчанный погонами, был перетянут портупеей, но сидел небрежно. Фуражка с красным околышем и синей тульей в перевернутом виде валялась на тумбочке. Ткань мундира была мятой, рукава протерлись. Да, редставление о людях складывается из мелких деталей… – Выйдите в приемную и ждите, когда вас пригласят! Подчиняйтесь, вы здесь младший по званию!

– А так? – Алексей показал корочки.

На зрение майор госбезопасности не жаловался и как-то сник. На мгновение в его глазах мелькнул как бы даже испуг. Майор не подобрел, но стал покладист.

– Прошу прощения за резкость, – проворчал он. – Проходите, присаживайтесь. Позвольте еще раз глянуть на ваш документ… Хорошо, спасибо, Алексей Владимирович. Нам звонили из Кингисеппа по поводу вашего прибытия. Мы, честно говоря, смутно представляем, какой интерес может быть у военной контрразведки к событиям в Гдышеве. Преступность разгулялась не только здесь… Впрочем, не собираюсь отговаривать. Вы один?

– Со мной еще двое, они в коридоре.

– Хорошо… – Корбин выпустил злость, расслабился. – Проблемы, знаете ли, на вверенной территории… Нормально доехали?

– Нормально, – кивнул Алексей. – Был небольшой инцидент, группа неопознанных граждан саксонской наружности сделала попытку не пустить нас в Гдышев. Попытка пресечена, граждане ликвидированы. Спасибо, что спросили.

– Вы серьезно? – Корбин нахмурился. – И кто, по-вашему, эти… граждане?

– Надеюсь выяснить с вашей помощью. Держите, – Хабаров выложил на стол завернутый в клочок газеты предмет. – Это пленка, запечатлевшая образы мертвых бандитов. Надеюсь, в вашей епархии есть возможность ее проявить и распечатать фото. Не в единственном, разумеется, экземпляре. Из троих запечатлены только двое. Третий уплыл по течению, мы не стали его преследовать.

Чувство юмора было явно не тем, чем майор владел в совершенстве. Он опасливо развернул кассету, повертел ее в руках, убрал в ящик стола.

– Хорошо, я распоряжусь.

– И не затягивайте, Борис Михайлович.

– Да, конечно, Алексей Владимирович. Мы окажем содействие. И еще раз простите за то, что сорвался. Вредная работа, бестолковые подчиненные… Вы же не злопамятный?

– Уже забыл, Борис Михайлович. Формально вы правы, я не должен был вторгаться без предупреждения. А форма сотрудников ГУКР не имеет отличительных особенностей. Тоже прошу меня извинить. Могу поинтересоваться, где нас поселят?

– В доме напротив, через переулок. Здание относится к Народной улице, в нем до войны размещалось общежитие рыбного завода. Здание небольшое, но есть свободные комнаты на первом и втором этажах. Татьяна Викторовна вас проводит… Надолго к нам, Алексей Владимирович?

– Жизнь покажет, товарищ майор. Нам поручено расследовать обстоятельства гибели товарищей Перфилова, Корчинского и Сорокина. Это умышленные убийства, не так ли? Вы обязаны быть в курсе.

– Да, это убийства, – майор тяжело вздохнул. – Не понимаю, почему ваше ведомство ими заинтересовалось. Ладно, не мое дело, хозяин – барин. Мы потрясены этими преступлениями, усилена охрана оставшихся должностных лиц, милиция работает круглосуточно… хотя им не хватает кадров. Расследование ведут опытные сотрудники. Мы помогаем им, насколько можно. К сожалению, я не владею полным объемом сведений по этим делам. Лучше обратитесь к моему помощнику капитану Меркушеву. У нас своей работы невпроворот… – Корбин грузно поднялся, подошел к окну. На подоконнике лежали папиросы и спички. Он закурил, выпустил дым в открытую форточку. Похоже, майор не только попивал, но и имел нездоровые почки – о чем свидетельствовали одышка, грузность в движениях и синие мешки под глазами. – Проблемы на заводе «Вымпел», – пояснил он. – Наше ведомство курирует эту тему. Завод пострадал минимально. Немцы собирались его взорвать, даже заминировали часть цехов, но мы наступали стремительно, и они бежали, не воплотив свои замыслы. Саперы две недели разминировали предприятие. Наркомат обороны отдал распоряжение: к июню завод должен приступить к выпуску продукции. Цеха отремонтировали, оборудование завезли, штат укомплектован… теперь новые проблемы. По территории завода в ночное время разгуливают посторонние, отмечались поножовщина и перестрелка. Охрана поставлена плохо. Арестован начальник охраны Ганицкий – будем разбираться, головотяпство ли это или намеренный саботаж. Пару дней назад еще один сюрприз: в подвале, где хранилась старая документация, произошел взрыв, двое погибли. Сейчас разбираемся: саперы прошляпили мину или была диверсия.

– Вы уверены, что завод с июня начнет работу?

– Это приказ наркома – завод должны запустить во что бы то ни стало. Пусть с недоделками, которые устранят по ходу… Специалисты есть: кто-то остался из прежнего состава – они прошли жесткую проверку; есть люди, прибывшие из Ленинграда, – инженеры, мастера, квалифицированные рабочие. Часть из них живет, кстати, в общежитии, где вы поселитесь.

– Убийства могут иметь отношение к заводу?

– Это выясняется, – майор как-то смутился, опустил глаза. Похоже, «выяснение» проходило формально. Возможно, им действительно не хватало кадров, а также свежих идей.

– Как обстановка в городе, Борис Михайлович?

– Врать не буду, сложная. – Корбин раздавил окурок в стеклянной пепельнице. – Криминал поднимает голову. Был налет на продуктовую базу, постреляли сторожей. Взяли крупы, консервы – действовали с размахом, подогнали к загрузочному люку грузовик. Один из сторожей дополз до телефона, позвонил в милицию, но когда сотрудники прибыли, злодеев и след простыл. Как в воду канули – вместе с машиной и награбленным… Поножовщина случается часто, преступный элемент в темное время нападает на граждан. Пытались обчистить кассу рыбзавода – но спугнул наряд. Жилища горожан взламывают, похищают деньги, одежду, не гнушаются даже старой посудой. После освобождения города сюда потянулись не только мастера и инженеры, но и блатные, урки, разные проходимцы. А они нам как кость в горле – ведь скоро приступит к работе секретный государственный объект. До войны тут десять тысяч проживало, после оккупации хорошо если половина осталась, а сейчас опять понаехали.

– Вы тоже не из местных?

– А что, на мне написано? – Корбин криво усмехнулся. – Да, вы правы, прибыл в город три месяца назад, на плечах, так сказать, наступающего войска. В штате двенадцать человек, включая немощных калек, а работы – гора. Сам я из Ярославля, возглавлял особый отдел одной из воинских частей. Мой заместитель Меркушев тоже не здешний – из Владимира.

– Разрешите, товарищ майор? – Дверь приоткрылась одновременно со стуком, и появился хмурый субъект с погонами капитана.

– Ну вот, стоит помянуть… Подожди в приемной, Игорь Николаевич, мы скоро освободимся.

– Отчего же, проходите, капитан, – встрепенулся Алексей. – Нам все равно придется поговорить. Найдется минутка?

Корбин вздохнул, пожал плечами. Рукопожатие у капитана было крепким, но смотрел он настороженно. О визите контрразведки здесь знала каждая собака. Меркушев не удивился, слушал внимательно. На вид ему было лет тридцать пять – спортивно сложенный, в отличие от начальника, выше среднего роста, с правильными чертами лица и умными глазами.

– Да, я в курсе событий. Подполковник Перфилов Петр Аркадьевич, к сожалению, убит, отделение милиции временно возглавляет майор Остапенко, у него на весь город двадцать пять человек, включая оперов угрозыска и экспертов… Там история безнадежная, товарищ капитан. Вернее, все три истории безнадежны. Каждый день убивали по человеку. Сегодня… – капитан выразительно посмотрел на часы, – время обеденное, а товарищ Остапенко молчит. Возможно, все живы… прошу прощения за цинизм. В этом городе каждые сутки кого-то убивают, ранят или наносят увечья. Но чтобы страдали высокие должностные лица – такого за три месяца не припомню.

– Что известно по убийствам? С майором Остапенко я поговорю позднее.

– Два дня назад нашли труп подполковника Перфилова Петра Аркадьевича. Проживал по адресу: улица Кронштадтская, 4. Частный дом на холме недалеко от моря. Участок окружен забором, соседи при всем желании не могли ничего видеть. Мужчина проживал один, семьи нет. Жилье скромное, три комнаты, маленький огород. В доме раньше проживала мать Перфилова, скончалась от сердечного приступа полгода назад. Сам он из партизан, имел положительную характеристику. До войны возглавлял в Псковской области отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Накануне поздно пришел с работы – а он всегда ходил пешком, – проводил совещание в отделе. Выглядел нормально, был слегка мрачноват. Утром не пришел на работу. К обеду начали нервничать, выехали по адресу, где он проживал. Замок на двери был открыт, тело лежало на полу в горнице. Одет убитый был в домашний халат. Стреляли в затылок, когда подполковник отвернулся. Можно допустить, что убийцу Петр Аркадьевич знал, впустил в дом, да еще и повернулся к нему спиной. Выстрела соседи не слышали – из чего возникает вывод, что убийца использовал глушитель. Группа угрозыска поработала в доме, опросила соседей – по моим сведениям, важных улик не нашли. Дело чести – раскрыть убийство своего начальника, но так ничего и не смогли выяснить. Возможно, преступление бы раскрыли – не бывает, чтобы не нашлось никаких зацепок. Но следующим утром новое злодеяние, и реагировать пришлось уже на него. Корчинский Владимир Романович возглавил исполком два месяца назад, до этого был заместителем председателя. Товарища Бахмутова перевели в Лугу. Спокойный, рассудительный, член партии с отличными организаторскими способностями. Семьи у Владимира Романовича не было, но имелась женщина, с которой он жил. Законом не возбраняется, – пожал плечами Меркушев. – Тем более они собирались узаконить отношения. Некая Проценко Елизавета Петровна, ей тридцать шесть лет, вдова, недавно переселилась к Корчинскому. Адрес: Советская, 36, это за школой. По ее словам, дело обстояло так. Сожителя привез водитель на «эмке», Корчинский был уставший, разбитый, отказался ужинать. Легли спать, он долго ворочался. На рассвете проснулись от стука. Корчинский вылез из кровати, пошел открывать. Потом вернулся, шепнул Елизавете, что это к нему, все в порядке, поговорит с человеком и вернется. Испуганным не казался. Женщина проснулась, когда взошло солнце, любовника нет – да, похоже, и не было. Встревожилась, походила по комнатам, выглянула на крыльцо – а он там, лежит на ступенях…

«И звезда во лбу горит», – почему-то подумал Алексей.

– Убили выстрелом в голову. То есть стоял лицом к преступнику… Там кусты, деревья, с улицы не видно. Калитка на замок не запирается, то есть злоумышленник спокойно вошел, поднялся на крыльцо, постучал. Елизавета Петровна, похоже, в рубашке родилась. Женщине стало дурно, упала в обморок. Очнувшись, побежала звонить в милицию. Второй день плачет, убивается. Владимир Романович был мужчина видный, представительный. В общем, те силы, что должны были расследовать покушение на Перфилова, бросили на Корчинского. И тоже, насколько знаю, без особых достижений. А вчера опять – был убит Сорокин Ефим Макарович, и не кто-нибудь, а первый секретарь городского комитета партии.

– Тоже без семьи? – спросил Алексей.

– Что? – не понял Меркушев, наморщив лоб. – Вы знаете, да, семьи у Ефима Макаровича нет, он потерял своих родных под бомбежкой в сорок первом. Фото родных стояло у него в кабинете. Как догадались?

– Просто предположил, – пожал плечами Алексей. – История аналогичная?

– Да, кто-то ходит по ночам и убивает ответственных работников. Сорокин проживал на улице Народной, 29. Это не жилой дом, а один из корпусов местной ведомственной гостиницы. Бунгало, так сказать, – пошутил Меркушев. – Раньше домики берегли для гостей – представителей партийного и хозяйственного актива. Простых смертных туда не пускали. Домики уютные, в парке по периметру металлическая ограда. Товарищ Сорокин не местный, направлен на работу в Гдышев приказом ленинградского обкома – вот и получил такое жилье. Первый секретарь – фигура важная, его охранял… наш сотрудник. Он имел свою каморку на входе… – Меркушев поморщился. – Старший лейтенант Истомин.

– Говорили про три убийства, – насторожился Хабаров.

– Жив он… Проявил преступную халатность, возможно, уснул, не дождался смены. Череп фактически пополам, но живой – краем табуретки его ударили. Если выкарабкается, будет арестован и предан суду. А пока он даже в сознание не приходит. Картина схожая. Ефим Макарович только и успел проснуться. Пытался слезть с кровати – под ней и нашли. Пуля пробила висок, вся постель забрызгана кровью… Опергруппа, конечно, отработала, но, сами понимаете…

– Будут оргвыводы, – мрачно изрек Корбин. – Если предыдущие убийства как-то можно замять, то гибель первого секретаря не спишется. Многие головы полетят.

«Но не ваши, – подумал Алексей. – У вас свое начальство и свои компетенции».

– Можно предположить, что убивал один человек, – сделал вывод Меркушев. – Глушитель – штука редкая.

– Это только предположение, Игорь Николаевич, – пробормотал Корбин. Он уже не смотрел с откровенным недружелюбием, но и не светился радушием.

– Да, конечно, Борис Михайлович.

– Я понял, – сказал Алексей. – Не хочу вас задерживать, товарищи. Но завтра еще раз встретимся. Прошу решить вопрос по жилью. Не забудьте про кассету.

– Тогда я пойду? – оживился Меркушев.

– Да, Игорь Николаевич, спасибо за сведения.

Капитан госбезопасности ушел. Корбин исподлобья смотрел на незваного гостя – его присутствие начинало раздражать. «Интересно, не боится присоединиться к мертвым товарищам? – подумал Алексей. – Дело-то серьезное, чем он хуже?»

– Что еще происходило в городе, Борис Михайлович? Я имею в виду события неординарные, которые можно связать с гибелью городского руководства.

– Не понимаю, о чем вы, товарищ капитан, – майор пока терпел – имелись признаки, что визит не затянется. – Я рассказал обо всем, что происходит в городе. Информацию же по моему ведомству разрешите не озвучивать. У вас же нет допуска? В основном она связана с заводом «Вымпел».

– Хорошо. Что по Уваровой гряде? Ее обследовали специалисты? Там размещалась база подводных лодок. Немцы также проводили работы в этом районе.

– Да, надводную часть района военно-морские силы обследовали, – неохотно сообщил Корбин. – Острова осмотрели, высадили людей. Патрульный катер периодически курсирует вокруг гряды, в ночное время проводится осмотр с помощью прожекторов. Не моя епархия, товарищ капитан, поинтересуйтесь у военных моряков. Подводное обследование не проводили. Для этого нужны специальные суда, соответствующие специалисты и снаряжение. Подобного приказа ВМФ не получал. Его задача – контролировать вход в бухту, и с этим он справляется.

– Хорошо. Нам нужен кабинет. Вы же не отправите нас работать в общежитие?

Судя по ухмылке, которую майор поспешил спрятать, он бы их отправил не только в общежитие.

– Безусловно, Алексей Владимирович. На втором этаже в противоположном крыле есть пустующие помещения. Я распоряжусь. Полного комфорта не обещаю, но будут стулья, столы и электричество. Вода в котле, удобства общие – в конце коридора. Столовая – через дорогу, кормят без изысков, но сытно. Вы же не испытываете крайнюю нужду?

– О нет, мы получили командировочные. Где тела? Не говорите, что их уже похоронили.

– Тела в морге, – майор вздрогнул и как-то беспокойно повел плечами. – Собираетесь с ними поработать? Ну что ж, удачи. Морг городской больницы находится в Садовом переулке – это между улицами Кронштадтской и Зыряновской.

– И последний вопрос. Вернее, просьба. Не могли бы вы на пару минут покинуть помещение?

– В каком это смысле? – майор напрягся.

– В прямом, товарищ майор, ничего иносказательного, – Алексей выразительно глянул на телефон. – Вы храните секреты своего ведомства, мы – своего.

Майор уходил с такой неохотой, будто по углам были запрятаны секреты государственной важности. Дверь осталась приоткрытой. Капитан ждал. Короткая пауза – и дверь вошла в створ. Вряд ли он стал бы подслушивать в присутствии секретаря. Но кто их знает, этих любопытных Варвар? Соединение через коммутатор проходило не быстро. Полковник Вышковец находился на рабочем месте, но такое ощущение, что на луне – судя по обилию помех.

– Я понял, что это ты, капитан! – прокричал в трубку полковник. – Добрались нормально, без эксцессов?

– Да, всего три трупа, товарищ полковник. Вдобавок к уже имеющимся трем. – Он в нескольких словах осветил события у речушки с названием Киржа. – Нас ждали. Продолжаю настаивать, что в штабе «крот». Некто слил в Гдышев сведения о нашей поездке, и от греха подальше нас решили ликвидировать. Вам не кажется это странным, товарищ полковник? Дело не имеет отношения к государственной важности… во всяком случае, нам так казалось.

– Ну и дела… – полковник растерялся. – Объясни, Хабаров, почему с тобой одни проблемы? Попытайся выяснить, кто были эти люди. А в дальнейшем избавляйся от пагубной привычки убивать всех, кто может сообщить что-то ценное. Рад, что вы одержали победу. Будь осторожен и держи меня в курсе событий. Возможно, мы недооценили значимость событий в Гдышеве. В общем, трудись, гнать не буду, поройся в этом гадючнике.

Глава 4

Ответственные товарищи даже после смерти пользовались привилегиями – лежали не на полу, как простые смертные, а каждый на своей полке, укрытый свежей простыней. В морге было холодно, кислород почти не поступал – его заменяли формалин и карболка. На электричестве экономили, стены со вздувшейся штукатуркой озаряла единственная лампочка. В стороне мерцал служитель заведения – бесцветный, худой, с рыбьими глазами. Он возился в шкафу, мурлыча под нос популярную песню из репертуара Утесова. Подобные люди, проводящие все рабочее время с трупами, вызывали искреннее недоумение. Видимо, призвание.

– Товарищ капитан, вы наши желудки решили проверить? – сдавленно прошептал Окулинич. – В боевой и политической подготовке уже проверяли, вам этого мало?

Олежка Казанцев помалкивал, прижал к носу платок, дышал сквозь зубы. Осматривать тела приходилось с фонарем. Блуждающий свет озарял синюшные лица. Подполковнику Перфилову стреляли в затылок. Пуля на выходе расколола лобную кость, но лицо не пострадало. Он казался спокойным, что и неудивительно, человек не ожидал выстрела. Это был невысокий плотный мужчина лет пятидесяти – с круглым лицом и крутыми залысинами. Кожа под щеками одрябла, он напоминал бульдога. Алексей наклонился, чтобы рассмотреть выходное отверстие. В трещинах лобной кости запеклась кровь, ее так и не смыли. Владимир Романович Корчинский был сравнительно молод и при жизни имел презентабельную внешность. Субъект из тех, что нравятся женщинам – хорошо сложенный, густоволосый, с правильными чертами. Пулевое отверстие во лбу особо в глаза не бросалось. Пятки свешивались с полки – значит, роста он был незаурядного. Глаза покойным закрыли – и напрасно, глаза мертвеца способны многое рассказать… Ефим Макарович Сорокин был ниже ростом, но также солидной внешности – немногим за сорок, аккуратно пострижен, скуласт. Внешность хрестоматийного партработника, способного жечь сердца глаголом и вести людей к свершениям. Портрет коммуниста слегка портила перекошенная нижняя челюсть. В отличие от первых двух товарищей он успел испугаться – и даже испытать ужас, когда в его «бунгало» ворвался убийца.

– Что скажете, товарищи офицеры? – Алексей покосился на служителя. Тот пожал плечами и вышел из мертвецкой.

– Ясно, что убивал один человек… – выдавил Олежка. Он продолжал зажимать нос, и выходило гнусаво. – Убивец хороший стрелок. Пусть он бил и с маленького расстояния, но зато в темноте и в самое яблочко.

– Не совсем согласен, – пробормотал Окулинич. – В товарища Корчинского он мог стрелять и с дальнего расстояния – например, из кустов у ограды. Мы не знаем, какую позицию занимал стрелок. С освещенностью тоже непонятно. Перфилов, прежде чем впустить ночного гостя, наверняка включил свет. Корчинский находился на крыльце – его могла освещать луна. Первый секретарь успел подняться. Мог слышать шум – ведь убийца начал с охранника. Что мешало включить свет? Личного оружия, видимо, не было, или не успел им воспользоваться. Но ты прав, Олежка, он хороший стрелок. Бьет без промаха и попадает с первого выстрела.

– Товарищ капитан, пойдемте на воздух, – взмолился Казанцев. – Все посмотрели, ничего не упустили. Они же не оживут, чтобы дать показания.

– Слабак, – фыркнул Окулинич. – Между прочим, есть такая завиральная теория, что на радужной оболочке глаза жертвы отпечатывается то, что она увидела перед смертью. Как спуск затвора – щелк, и снимок готов, нужно лишь его проявить, закрепить и напечатать. Товарищ первый секретарь точно видел лицо злодея. Товарищ председатель горисполкома тоже мог видеть…

– Какое же махровое невежество, – простонал Казанцев.

– Нет, братцы, мы пойдем другим путем, – усмехнулся Алексей. – По старинке будем работать – искать улики, опрашивать свидетелей.

Делать в морге было нечего. Мертвые не разглашают секреты – именно оттого такими и становятся. На улице было приятно, дул бодрящий ветерок, шумела листва зазеленевших деревьев. Казанцев шумно выдохнул, бросил в урну платок.

– Пойдем пообедаем? – пошутил Окулинич.

– Шел бы ты со своим обедом, – огрызнулся Олежка.

Подспудные мысли не давали покоя. Словно мертвое городское руководство хотело что-то сообщить – синие лица стояли перед глазами, медленно приподнимались веки, поблескивали глаза, запечатлевшие лик злоумышленника… Работал действительно один человек. Манера исполнения уж больно схожая. Стрелял, по крайней мере, только он.

Миловидная секретарь Татьяна Викторовна послушно выполнила указание шефа: проводила гостей до общежития, решила вопросы с вахтером и комендантом.

– Располагайтесь, товарищ капитан, – она немного смущалась, делала вид, что статный офицер ей ничуть не интересен. – Ваша комната внизу, это не самое худшее помещение, вы даже можете принять душ. Вашим товарищам придется жить наверху – там единственное свободное помещение. Тесно не будет, комнаты просторные.

Женщина помялась, украдкой глянула на постояльца и побежала выполнять свои должностные обязанности. Алексей невольно проводил ее глазами. Возраст не портил женскую фигуру. Она покачивала бедрами – словно знала, что он смотрит.

Душ действительно имелся – тонкой струйкой текла прохладная вода. Местная котельная явно не перерабатывала. Он сполоснулся, лег отдохнуть на скрипучую кровать. Последствия ареста еще сказывались. Ныли кости и суставы, голова была тяжелой. Сон навалился, как хулиганы из подворотни. Алексей в панике вскочил, размял кости, стал натягивать гражданскую одежду – все положенное он привез с собой.

Из армейского облачения остались только сапоги. Клетчатые брюки, пиджак, свитер, кепка, скрывающая ссадину на виске. Он глянул в зеркало и не узнал себя. Турист, ей-богу, прибыл на курорт подлечить старые раны…

Подчиненные в штатском смотрелись также нелепо. По ходу прогулки трижды предъявляли документы. Патрульные удивлялись, но отдавали честь, оставляли в покое. В первый день планировалось осмотреться. Контрразведчики болтались по городу. Машину оставили у особняка на Советской. Эта улица выглядела наиболее прилично. В центре – добротные трехэтажные здания: горком, горисполком, ближе к морю – местный совет народных депутатов. У отделения милиции кипела жизнь – сновали люди в темно-синей форме, водитель во дворе под ругань усатого майора (возможно, Остапенко) доламывал мотор. Прибыла еще одна машина, выгрузились усталые милиционеры и исчезли в здании.

Соседняя Кронштадтская улица была тихой, здесь росли березы, липы, имелся симпатичный сквер со свежими пеньками на месте срубленных деревьев. Бульдозеры засыпали ямы от воронок, кое-где установили фонарные столбы. По тротуарам спешили люди в штатском и военном. Бегали собаки с поджатыми хвостами – на людей они не бросались, от военных с оружием держались подальше. Городок производил сносное впечатление. Разрушенных зданий было немного, мусор вывозили. Кое-где подкрашивали фасады. Трепетали кумачовые лозунги: «За Родину, за честь, за свободу!», «Клянемся победить врага!». На стенах зданий, на афишных тумбах висели плакаты, прославляющие ратный и тыловой труд советских людей. «Все для фронта, все для победы!», «Не забудем, не простим!». На подступах к заводу «Вымпел» тематика плакатов поменялась: «Чтоб путь к победе стал короче, снарядов больше шли, рабочий!»

Часть улицы Лермонтова, где находилось предприятие, была перекрыта, действовала пропускная система. Слоняться без дела было опасно – доказывай потом, что твои удостоверения не поддельные. Заводские корпуса окружали бетонные заборы с колючей проволокой. За оградой гудели самосвалы, бульдозеры. Оперативники спустились к причалу в восточной части бухты Сарыча. На улице Морской было плотное движение – здесь шел транзитный транспорт. У причала стояли суда – в основном маломерные, старенькие боты, катера, моторные лодки. Часть береговой полосы отгородили и взяли под охрану. Начиналась вотчина ВМФ. У пирса стояли два катера с красными звездами на бортах. Сновали люди в морской форме. Вооруженной публики в городе было с излишком. «У семи нянек так всегда», – подумал Алексей. За пределами причалов и волноломов шумело море, тяжелые волны выкатывались на берег. Пронзительно кричали чайки, вились над водой. Береговая полоса была завалена булыжниками. Несколько минут оперативники стояли, зачарованные зрелищем. Из ниоткуда возник патруль, устремился к «подозрительным товарищам». Видимо, каждый в этом городе мечтал поймать шпиона. Хабаров сделал знак подчиненным: сами разберитесь. Служебные корочки быстро отогнали военных.

Морские виды завораживали. Вздымалась и опускалась гигантская масса. Берег бухты простирался на несколько километров. Щучий залив отсюда не просматривался, его закрыл высокий берег. Слева местность понижалась, хвойные леса выбирались на берег, заваленный камнями. И только в западной части бухты обрывы подрастали, высился маяк, смутно напоминающий шахматного офицера. В дымке виднелись катера на рейде у входа в бухту. Груда каменных островов – Уварова гряда – находилась в шести кабельтовых от берега. Скалы вздымались уступами, заострялись на вершинах, виднелись причудливые полости, словно вычерпанные гигантским ковшом. Между островами петляли проливы. Живописно отделилась от острова часть скалы – словно исполинский слон шагнул в сторону. На скалах имелась растительность. Камни обрастали лишайником, в расщелинах рос искривленный кустарник. Горка островов занимала солидную площадь – порядка трех гектаров. Препятствием для судов она не являлась, и все же капитанам приходилось менять курс на входе и выходе из бухты. Оставалось лишь догадываться, что скрывается в пучинах под этими махинами.

– Считаете, там что-то есть, товарищ капитан? – пробормотал Казанцев, таращась на архипелаг. – Ну, вроде страшных тайн рейха, какой-нибудь секретный подводный завод или тайные лаборатории…

– Считаю, что кому-то пора перестать фантазировать. Страшные тайны рейха оставим на потом, а пока будем разбираться со скучными делами земными. – Алексей тоже не мог оторваться от этого чуда света. Природа явно переборщила, создавая данный ансамбль.

– Раньше туристы из Ленинграда сюда приезжали, – стал просвещать Казанцев. – Тамошние дворцы и парки надоели, тянуло к природе, приезжали целыми экскурсиями – с заводов, школ, институтов. Для них даже две гостиницы в западной части бухты построили – в районе улицы Баррикадной. Не «Националь», конечно, но переночевать можно.

Две гостиницы на Баррикадной действительно были неказистые, трехэтажные, построенные на скорую руку. Однотипные здания связывала пешеходная дорожка со скамьями. В годы оккупации в гостиницах жили солдаты и офицеры вермахта, после освобождения – солдаты и офицеры Красной армии. Вдоль дороги выстроились армейские «эмки» и полуторки.

– Тут столько военных… – озадаченно проговорил Окулинич. – И сухопутные, и военно-морские. Удивляюсь такому разгулу криминала – почему не обуздают?

– Криминалом милиция занимается, – объяснил Хабаров. – У военных свои задачи. На их территорию шпана и не полезет.

Он глянул на часы. День был на исходе. Часть города осмотрели, уже могли ориентироваться. Переулки, связующие городские улицы, пока не восстанавливали. Проезжая часть – откровенно убогая. Колею в грунте размыли дожди. Самые опасные ямы закладывали кирпичами, деревянными поддонами. Тротуары – символические. Клонились понурые деревья за кривыми оградами. Тянулись бараки, частные дома. Во дворах сохло белье, горланила ребятня. Пожилой мужчина перебирал движок старенькой советской «инвалидки».

– Пересечем Трудовую, Народную – выйдем к городскому рынку, – сообщил Казанцев. – Он между Народной и Советской. Думаю, еще работает, – лейтенант бегло посмотрел на часы. – Прикупиться бы надо, товарищ капитан. Курево, еда, все такое. Не понравилась мне местная столовка. Есть, как говорится, можно, но отравишься.

Боец был прав. Каша, усвоенная организмом, имела «туалетный» вид и странный вкус, далекий от слова «съедобно».

Улицу Трудовую перешли в районе чулочно-носочной фабрики, закрытой на большой амбарный замок. Из-за ограды бдительно смотрел престарелый сторож. Производство на освобожденных территориях восстанавливалось поэтапно, разорваться советская власть не могла. На Народной сохранились довоенные таблички. Эту улицу немцы не стали переименовывать – видимо, слово не вызывало идеологического неприятия. Казанцев повел группу сомнительным проулком, заявив, что так короче. Только шагнули за угол, стали свидетелями некрасивой сцены. Два субъекта криминальной наружности – в кепках, натянутых на глаза, в засаленных пиджаках – прижали к забору испуганного мужчину в шляпе. Сущая классика! У одного из хулиганов в зубах была зажата папироса. Он держал гражданина за ворот, другой рукой обшаривал внутренние карманы и похабно ухмылялся. Приятель с той же гадкой ухмылкой щекотал живот жертвы ножичком. Бедняга не сопротивлялся, догадывался о последствиях. Очки в круглой оправе сползали с носа. Гражданин еле дышал, трясясь от страха. В стороне валялся распахнутый портфель – из него высыпались бумаги. Видно, не нашлось ничего интересного. Хулиган засмеялся, выуживая из кармана жертвы кожаный портмоне.

– Милиция, ни с места! – вдруг вскричал Окулинич и бросился смягчать криминогенную ситуацию в городе.

«Только этого не хватало, – мелькнула мысль у Хабарова. – При чем здесь милиция?»

Двое обернулись, оскалились. Выпало портмоне из дрогнувшей руки субъекта. Окулинич выхватил пистолет, и это бандитам не понравилось.

– Шнырь, атас, мусора! – Налетчик от испуга чуть не проглотил папиросу, отпрыгнул от гражданина в шляпе и прыжками бросился в переулок, откуда минуту назад они атаковали свою жертву.

Второй замешкался, хотел подобрать кошелек. На него налетел Окулинич, отбросил к забору.

– Дай-ка я тоже вмешаюсь, – пробормотал Казанцев и побежал в переулок.

Загремели какие-то баки, посыпался мусор. Оставшийся бандит медленно встал, затравленно озираясь. Вдруг он упал на колено, чтобы поднять нож. Окулинич пнул его по руке. Тот взвыл от пронзительной боли, упал на костлявый зад и привалился к забору, с ненавистью таращась на обступивших его людей. Дернулся – получил по почкам и снова утихомирился, только щерился, демонстрируя зуб из серого металла.

– Чего надо, суки? – процедил урка. – Никакие вы не милиционеры, волчье позорное.

«Какие мы наблюдательные, – оскалился Окулинич, – а если не милиционеры, почему волчье позорное?» За спиной опять раздался грохот – чертыхаясь и спотыкаясь о битые кирпичи, из переулка выбрался Казанцев.

– Ушел, гаденыш. Прыгает, как заяц, не угнаться за ним.

Напрасно обернулись. Фиксатый улучил момент, подскочил. Ахнувший Алексей только и успел отпустить пинка под зад. Вопя благим матом, урка пролетел пару метров, но не упал – оттолкнул ошеломленного Казанцева и пропал за углом. Все произошло в считаные мгновения, сотрудники оторопели. А когда пришли в себя, поздно было рвать и метать. Окулинич дернулся, но плюнул, махнул рукой.

– Нехорошо, товарищи, есть над чем работать, – покачал головой Хабаров. – Действуем неслаженно, допускаем грубые ошибки.

– При всем уважении, товарищ капитан, – буркнул Казанцев, потирая отбитое колено, – но вы даже пальцем не пошевелили.

– А вы на что? Такая простая задача. Ладно, мы не милиция, чтобы бороться с уличной преступностью.

Гражданин в шляпе все еще трясся. Он сидел на коленях и сгребал в портфель рассыпавшиеся бумаги. Очки свалились с носа, он заморгал, стал шарить по земле рукой, нашел утрату, нацепил на нос. Щелкнул застежкой портфеля и бросился поднимать портмоне.

– Господи, как я благодарен, товарищи… – заикаясь, пробормотала несостоявшаяся жертва. – Они бы убили меня, это такие люди, для которых человеческая жизнь ничего не стоит… Ума не приложу, откуда они взялись, шел, никого не трогал, налетели, как коршуны, прижали к стеночке… Спасибо вам огромное, товарищи…

Он распрямился, облизнул губы. Не сказать, что гражданин выглядел карикатурно, но как-то необычно для этих мест. Явный интеллигент – такие не только сдачи не дадут, но и матом не ругнутся. Щекастая физиономия, очки, дурацкая шляпа. Плащ был расстегнут, одна из пуговиц болталась на честном слове. Он носил короткие, как у клоуна, брюки – из них торчали носки. Оперативники с любопытством разглядывали испуганного человечка.

– Я Сикорский, – поспешил представиться гражданин. – Инженер Сикорский Даниил Евгеньевич, имею научную степень по химии, сам из Сестрорецка, прибыл в Гдышев с тамошнего химического завода. Буду работать на «Вымпеле», имею приглашение возглавить один из научных отделов… Прибыл только позавчера, пока плохо ориентируюсь в городе, шел на съемную квартиру, которую подготовило начальство, – и вот пожалуйста…

– Военная контрразведка Смерш, гражданин Сикорский. – Алексей показал удостоверение.

Обладатель знаменитой фамилии снова начал зеленеть. Слово из пяти букв, произнесенное незнакомцем, было не самым желательным в этой стране.

– О, мой бог… вы собираетесь задержать меня, товарищ? – голос инженера окончательно сел.

– А есть основания? – строго спросил Алексей.

– Что вы, конечно, нет… Я законопослушный гражданин, никогда не делал ничего предосудительного, буду работать в закрытом отделе при заводе… но пока еще не работаю, официально трудоустроен с понедельника… А эти бумаги в портфеле… – Сикорский стал судорожно клацать застежкой. – Это мои личные рабочие записи, в них нет ничего секретного. Неужели я бы вынес с завода что-то секретное? – Сикорский стал вытаскивать свои бумаги.

– Оставьте, Даниил Евгеньевич. Нам нет дела до ваших бумажек. Можете идти. А в следующий раз старайтесь выбирать более людные маршруты. Впрочем, вы уже научены, вижу по лицу.

– Да, спасибо вам огромное, всего хорошего, – мужчина, озираясь, засеменил прочь.

– Ох уж эта вшивая интеллигенция, – бросил, сплевывая, Окулинич. – Не люди, а беспомощные дети. Слово скажешь – уже трясутся. А без них ведь нельзя – кто, если не они, будет продвигать советскую науку?

– Хоть это понимаешь, – усмехнулся Хабаров. – Размяли кости, товарищи офицеры? Веди, Казанцев, на рынок, а то рискуем остаться без ужина.

Базар шумел на пустыре, опоясанном забором. Здесь установили торговые ряды, несколько киосков. На северной части пустыря жались в кучку складские строения. Торговцы еще не разошлись, покупателей тоже хватало. Изобилия не наблюдалось, цены были конские, но хоть какая-то отдушина для задавленного нехваткой продуктов народа. Продавали прошлогоднюю картошку, брюкву, свеклу, репу. В киоск с мясными изделиями выстроилась очередь. Худая, как швабра, «коммерсантка» выставляла на лоток банки с квашеной капустой – возможно, еще довоенные. Горожане несли на базар ненужные вещи: книги, одежду, предметы обихода надеясь обменять их на продукты.

Алексей медленно ходил по рядам, присматривался. Здесь требовалась повышенная бдительность. По рядам шныряли малолетки, прекрасно знающие, как забраться в чужой карман; мелькали и взрослые личности сомнительного вида – явно не те, кого можно попросить подержать кошелек. Подчиненные, оторвавшись от командира, купили за бешеные деньги курево. Капитан прошел два ряда, тоже приобрел две пачки «Беломора». Торговка с безобидным лицом из-под полы продавала водку, шепотом поинтересовалась, не хочет ли товарищ приобрести по дешевке пару бутылок, очень вкусные и недорого – всего двадцать рублей.

– А что вы хотели, товарищ? – насупилась торговка. – В магазине пять, но когда вы в последний раз видели водку в магазине?

Алкогольной зависимостью Хабаров не страдал – хотя случались периоды, когда выпить хотелось пуще жизни. Он прошел мимо, погрозив торговке пальцем – дескать, наведу на тебя борцов с расхитителями социалистической собственности. Грустный пенсионер со следами застарелой оспы на лице продавал книги. Судя по худобе, он ел не каждый день. Алексей полистал «Аэлиту» Алексея Толстого. В самом деле, собраться как-нибудь, наплевав на дела, рвануть на Марс… Мужчина оживился, привстал на своей табуретке.

– Покупайте, товарищ, очень интересная книга. Редчайший экземпляр, издан в Петрограде в тысяча девятьсот двадцать третьем году. Уверяю вас, таких в природе осталось несколько штук. Прошу недорого, всего два рубля. Ну, хорошо, рубль пятьдесят.

– Держите, – Алексей сунул мужчине две купюры, и тот рассыпался в благодарностях. Место для книжной продукции торговец выбрал неудачно. Справа торговали картошкой, слева рыбой. Запах царил убийственный. Рыба пролежала день – пусть не жара, но все равно приятного мало.

– Архипыч, это не картошка, а горох какой-то, – жаловалась покупательница справа, – ты часом не охренел такое продавать, да еще и за четыре целковых? Ее почистишь – так вообще с палец останется!

– А ты не чисти, Семеновна, так жри, – хихикнул продавец. – Никто еще не помер от картофельной кожуры. И щеки не надувай, не поможет. Ну хорошо, брать будешь – скину по двадцать копеек с килограмма. Но только если брать будешь. А нет – ступай себе лесом, много вас здесь таких, голодающих…

Слева тоже происходил диалог.

– Товарищ, подскажите, где тут снять жилье на неделю? Можно комнату, но только недорого и чтобы никаких алкашей по соседству.

Алексей перелистнул страницу, скосил глаза. Женщина подошла к торговцу рыбой. Она была сравнительно молода, темноволосая, одета в серую ворсистую юбку и такую же кофту. Дама прижимала к себе замшевую сумку, крепко ее держала.

– О, это по адресу, сударыня, – обрадовался торговец. – Именно то, что вам нужно. Соседняя улица, вид на море, а все соседи – исключительно порядочные люди. Летняя кухня в моем дворе, – раскрыл суровую правду мужчина. – Вы не бойтесь, мы с женой ею не пользуемся, там все есть, а предыдущий жилец как раз вчера съехал.

Женщина с сомнением морщила нос. Торговец настаивал: с предыдущего жильца брал по пять рублей, а с такой хорошей барышни готов брать по четыре – и создать ей самые комфортные условия.

– Ну хорошо, – женщина помялась, – наверное, я соглашусь…

– Тогда подходите через пару часов: Трудовая, 3, ей-богу, не пожалеете…

Торговец повеселел, видимо, уже подсчитывал свалившиеся на голову миллионы. Перехватив задумчивый взгляд контрразведчика, смутился.

– Что-то хотите, товарищ? Подслушиваете чужие разговоры?

– Неплохо устроились, – сухо улыбнулся Алексей. – Получаете доход, продавая рыбу сомнительного качества; плюс сдаете внаем помещения, дарованные вам государством.

– Да как вам не совестно, любезный! – начал возмущаться «гешефтмахер» местного разлива. – Разве это запрещено – пускать к себе людей, у которых нет крыши над головой? Разве это деньги? Это же слезы! А рыбу, между прочим, я ловлю своими руками, что тоже не запрещается, а излишки привожу на базар, чем вношу посильный вклад в решение продовольственной проблемы! Вы только попробуйте эту копченую камбалу. Клянусь, вы ничего вкуснее в жизни не ели. Попробуйте, попробуйте, а потом говорите! Обещаю, завтра снова за ней придете!

Камбала действительно выглядела сносно. А также корюшка и ряпушка в соседних лотках. Излишки вылова, видимо, раз в двадцать превышали личные потребности рыбака.

– На удочку ловите? – хмыкнул Алексей, извлекая купюру.

Женщина засмеялась, ее глаза заблестели. Но быстро стерла с лица улыбку, нахмурилась. Торговец что-то пробормотал, заворачивая покупку в газету. Хабаров сунул сверток под мышку, улыбнулся женщине и откланялся. Возможно, она смотрела вслед, но он не стал оборачиваться.

В отделении милиции к концу рабочего дня было пусто. Патрульные разъехались, остальные попрятались. Врио начальника отделения РКМ майор Остапенко находился на рабочем месте. «Ваше счастье, товарищ майор», – подумал Алексей. Остапенко сидел за печатной машинкой и бил по клавишам одним пальцем, делая большие паузы между ударами. Это был лысоватый грузный мужчина с рыжими усами.

– Прекращайте эту тягомотину, майор, а то смотреть тошно. – Алексей сунул милиционеру под нос удостоверение.

– Ах да, – спохватился майор и вскочил. – Нам сообщили о вашем прибытии. Присаживайтесь, товарищ капитан. Чай, кофе, какао с сушками?

– Ничего себе ассортимент, – восхитился Алексей. – Богато живете, товарищ майор. В отделении ГБ мне даже теплой воды не предложили.

– Так снабжают, мы не виноваты, – развел руками Остапенко. – По домам не растаскиваем, с этим делом у нас строго.

– Не сомневаюсь. Спасибо, ничего не нужно. Если знаете о нашем прибытии, значит, знаете и причину, по которой мы прибыли. Мы расследуем обстоятельства смерти товарищей Сорокина, Корчинского и Перфилова. От вас мне нужен устный отчет – обстоятельства, первые итоги, соображения, достижения в расследовании.

С последними явно не ладилось – майор соорудил удрученную мину.

– Знаете, мы все в шоке… В это невозможно поверить, такая невосполнимая утрата… Мы все прекрасно знали этих товарищей – верные ленинцы, профессионалы своего дела, просто хорошие люди… С Петром Аркадьевичем Перфиловым мы беседовали буквально накануне его гибели, обсуждали прием на работу новых сотрудников – двое местных жителей, бывшие фронтовики, комиссованные по ранению, изъявили желание стать милиционерами…

– Василий Фомич, – перебил Хабаров, – я не сомневаюсь в личных и профессиональных качествах погибших. Давайте по существу. Нечего сказать – имейте смелость это признать.

– Мы работаем, товарищ капитан, – взгляд собеседника отяжелел. – Но люди не успевают, им приходится разрываться, метаться по городу. От меня постоянно требует отчеты вышестоящее начальство – а в канцелярии даже секретаря нет, слегла с тяжелым гриппом…

Впрочем, далее майор не растекался по древу, излагал лаконично и внятно. Одна беда – не сказал ничего нового. «Показания» Корбина и Остапенко в целом сходились. Назывались уже знакомые адреса, обстоятельства, при которых были найдены трупы.

– Да, все указывает на то, что действовал один человек. Наш эксперт-криминалист товарищ Эткин в этом почти не сомневается. Улик на местах преступлений не найдено. Это прискорбно, но свидетельствует, что мы столкнулись с опытным преступником – он не оставляет следов и никому не попадается на глаза.

– Почему же, Василий Фомич. Убийца постучал в дом Корчинского, его могла видеть сожительница Елизавета Петровна… Кстати, почему он сразу не убил товарища Корчинского? Тот вернулся к любовнице, шепнул, что пришли к нему, он переговорит и скоро вернется.

– Все не так, – покачал головой Остапенко. – Показания Елизаветы Петровны были сумбурны, но все прояснилось. Корчинский не открывал ночному посетителю, говорил с ним через дверь. Потом вернулся в спальню… и дальше, как вы сказали. Но можно сделать вывод: Владимир Романович знал этого человека.

– Странно, – пожал плечами Алексей. – Положительный во всех отношениях, верный ленинец – и водит знакомство с такими людьми?

– Не знаю, что ответить, – честно признался майор и покраснел. – Враг умен и хитер, грамотно маскируется…

– Опять же трагическая история с первым секретарем. Его охранял сотрудник МГБ – должен был видеть, кто ворвался в дом. Истомин настолько плох, что не может отвечать на вопросы?

– Да, он без сознания. Истомина пытались привести в чувство, но врач сказал, что этими действиями мы только убьем его. Человек очнется… когда-нибудь – и все расскажет. А в первом трагическом случае – я имею в виду гибель товарища Перфилова – нет никаких свидетелей, во всяком случае, нам о них неизвестно. Возможно, убийца перелез через забор, после чего постучал в дверь…

– И Петр Аркадьевич ему сразу же открыл, – проговорил Алексей. – То есть и он был знаком со своим убийцей?

– Не понимаю, куда вы клоните, – рассердился Остапенко. – Есть масса причин, почему Петр Аркадьевич открыл дверь. Его могли обмануть, представиться гонцом из нашего отдела… Но вы правы, дверь он открыл сам. Мы проверили – следов взлома на замке нет.

– Из чего стреляли?

– Товарищ Эткин уверен: из «ТТ» с глушителем. Скорее всего, отечественный «БраМит». Найдены пули и гильзы от патрона калибра семь шестьдесят два миллиметра.

– Что со светом в домах?

Василий Фомич не стал переспрашивать – сообразил.

– Понимаю, куда вы клоните. Когда мы прибыли к дому Петра Аркадьевича, свет в горнице не горел. Возможно, он его включил, прежде чем открыть, но потом убийца выключил, чтобы не привлекать внимание. В случае с товарищем Корчинским вообще не пользовались электричеством – его убили на улице. С товарищем Сорокиным… Свет был выключен в спальне, а в «предбаннике» горел. Сменщик Истомина пришел в семь утра – еще не рассвело. Он и поднял тревогу, обнаружив труп и раненого коллегу. Предвосхищаю ваш следующий вопрос: в Петра Аркадьевича стреляли с близкого расстояния – на затылке остались следы пороха. В товарища же Корчинского стреляли с дальней дистанции – убийца отступил к кустам, пока его ждал, не хотел обращать на себя внимание. Была ночь, но мало ли, а ограда на участке не сплошная…

– Сколько раз убийца выстрелил в каждую из своих жертв?

– По одному разу в каждого человека, – вздохнул Остапенко. – Это меткий стрелок. Но гильзы с собой не забирал – не посчитал нужным. Да и где их искать-то в темноте.

– Рождается резонный вопрос, Василий Фомич. Почему Корчинского и Перфилова не охраняли, а охрана товарища Сорокина была формальной?

Майор, как ни странно, не смутился.

– Не ко мне вопрос, товарищ капитан. Я только выполняю приказы и распоряжения, с инициативами не выступаю. Погибшие, насколько знаю, отказались от охраны, считали, что их жизни ничто не угрожает. Любили, как говорится, быть в народе, жить как все. Еще имеются вопросы?

– На сегодня это все, Василий Фомич.

– Тогда, если позволите, у меня есть вопрос… Ваша группа прибыла в Гдышев для расследования упомянутых злодеяний. Означает ли это, что ваше ведомство забирает у нас это дело?

– Ни в коем случае, Василий Фомич. Существует термин – параллельное расследование. Вы продолжаете работать, но при этом не ставите нам палки в колеса, сообщаете обо всем, что узнали, и оказываете содействие. Доходчиво объяснил?

– Еще как, – вздохнул Остапенко.

– Не волнуйтесь, чужих лавров нам не надо. Передайте своим людям, чтобы не чинили препятствий и не прятали улики. Могли бы порадоваться, товарищ майор. Помощники вам едва ли помешают. Вы не продвинулись ни на дюйм за три дня. И есть подозрение, что не продвинетесь. А ответственность за нераскрытое дело нести придется – перебито, как ни крути, все руководство города. На этой минорной ноте позвольте попрощаться, спокойной ночи и приятных снов…

Глава 5

Это общежитие было каким-то несуразным. Здание старой постройки, еще со времен проклятого царизма: облезлая лепнина, балкончики, не имеющие никакого практического значения, странная башенка на крыше, в которую отсутствовал вход. Строение не занимало много места, располагалось буквой «П», при этом второй этаж имелся только над перекладиной этой буквы. По словам Татьяны Викторовны, до революции здесь находилась управа рыболовецкой артели, а теперь постройка отошла народу. Но комната была приличной – высокий потолок, десять шагов от кровати до окна, за которым открывался вид на запущенный сад. Мебели практически не было – кровать, стол, шкаф, пара стульев. Но больше-то зачем? Не баре – нежиться в ванне и отдыхать в мягких креслах.

Алексей очнулся, сквозь занавески просачивался лунный свет. Серебрились фосфорные стрелки наручных часов. До рассвета оставалось часа полтора. Он мог еще поспать, но сон улетучился, и Хабаров стал ворочаться с боку на бок, проклиная проклятую бессонницу. Недоспишь – потом весь день насмарку. Из полумрака проступали очертания шкафа, в котором висело форменное обмундирование. Рядом с кроватью стул – на спинке пиджак. Штаны он не снимал: многолетняя привычка спать в штанах. Машинально коснулся бокового кармана пиджака – пистолет на месте. ППШ оперативники сдали в оружейку в отделении ГБ – не было смысла таскать с собой автоматы по городу и пугать добропорядочных граждан.

Хабаров встал с кровати – заскрипела панцирная сетка. Прогнулись половицы – Алексей подошел к окну. Курить не хотелось. Несколько минут он стоял за шторой, всматривался в щель. Двор безбожно зарос, ветки терлись о стекло, словно клешни морского монстра. В комнате было душно, но открывать окно не хотелось. На раме отсутствовал шпингалет, и ее при желании мог открыть любой – с любой стороны. Ничего не поделаешь – в каждом «постоялом дворе» Советского Союза свои особенности. Он стоял довольно долго, впав в оцепенение. За стенкой мощно храпели. С обратной стороны – тоже. Перед сном постоялец приводил женщину – она хихикала, кажется, выпили, судя по звону посуды, потом кровать ходила ходуном, после чего дама ушла. Или уснула. Дело житейское, закон не против – если гражданка за свои услуги не берет деньги… Тащиться в туалет страшно не хотелось – даль космическая. Но причина утраты сонливости, кажется, прояснялась. Он влез в сапоги, переложил пистолет из пиджака в брюки, отправился в коридор. Входная дверь скрипела, как и все остальное – в этом влажном климате все гнило, теряло конфигурацию. Коридор освещался символически – единственной лампочкой возле туалета – путеводная звезда, так сказать… Общежитие спало, только от входа доносились голоса. Здание стерегли двое из вневедомственной охраны – молодые, вооруженные и не спящие.

Алексей добрался до отхожего места, заперся. Сидел долго, думая о разном. Потом спохватился – думать надо меньше в неприспособленных для этого местах…

Когда он вышел, возникло ощущение, что в коридоре кто-то есть. Или был. Смазанное движение в районе лестницы – словно кто-то шагнул в проем. Видимо, охранник решил прогуляться или еще кто-то. В здании проживали два десятка человек – командированные из Ленинграда; кадры, прибывшие на «Вымпел» и пока не имеющие собственного жилья; опергруппа Смерш… На всякий случай он сжал в кармане рукоятку пистолета, двинулся по коридору. Если прижиматься к стене, то половицы не скрипели. Он добрался до номера, взялся за ручку, чтобы толкнуть…

И вдруг застыл. Было как-то свежо. Под дверью имелась щель в пару сантиметров, и такое ощущение, что через нее поступал воздух. Он вынул пистолет, огляделся. Снял сапог, упираясь пяткой во вторую ногу. В самом деле, из-под двери тянуло. При той-то духоте? Объяснение было одно – открыто окно. Но оконная рама плотно сидела в створе. Сама открыться не могла – разве что в случае ураганного ветра. Но какой ветер в замкнутом дворе? Он всунул ногу в сапог и прислушался. За дверью было тихо. Другие объяснения? Но ничего в голову не приходило. Сообщить охране? Самое логичное и взвешенное решение. Но человек за дверью услышит шум, откроет огонь. Будут жертвы по вине капитана Хабарова… Он оттолкнул дверь, ворвался внутрь – и сразу же пригнулся, ушел в сторону и перекатился. Вскочил с пистолетом на вытянутой руке, бросился за кровать, присел. Никто не стрелял, не пытался его убить. Алексей сдвинулся на метр, высунулся. Окно было приоткрыто. Покачивалась занавеска. В комнате царила гробовая тишина. От шума проснулся сосед за стенкой, что-то проворчал и снова захрапел. Алексей обвел глазами пространство. В комнате никого не было. Хотели залезть, открыли окно, но передумали? Он на цыпочках подбежал к окну, прижался к стене. Вытянул руку, закрыл раму. Никто не стрелял. Чертовщина какая-то. Подбежал к душевой, распахнул дверь. В крохотном закутке тоже чисто. Он проверил шкаф, заглянул под кровать, снова постоял у окна. Если во дворе кто-то был, то предпочитал помалкивать.

Но он был почти уверен – нет там никого! Как так? Отступил к двери, обозрел пустую комнату, темные углы. С ума начинает сходить? Восьмидневная отсидка в застенках ГБ дает о себе знать? Порой отмечались галлюцинации, он видел то, чего не должен был видеть… Но что-то мелькнуло в коридоре, когда он выходил из туалета! Человек мог пройти через его комнату, пересечь коридор, отправиться на лестницу. А выходящего из санузла капитана мог и не заметить. Зачем ему лестница? Жар ударил в голову. Там же лейтенанты Окулинич и Казанцев! Он дернулся, заскрипела половица под ногой…

За спиной распахнулась дверь, врезала по копчику! Кто-то ворвался в комнату. Алексей оттолкнулся пятками, свалился ему под ноги. Нехитрая уловка, но сработала. Незнакомец споткнулся о преграду. Что-то хлопнуло – негромко, но выразительно. Пуля попала в стену рядом с окном, брызнула штукатурка. Алексей извернулся, схватил противника за талию. Это точно был мужчина, он сипло дышал. Вроде невысокий, жилистый, подвижный, одетый в потрепанную кожаную куртку… Враг осознал свою оплошность, но капитан уже владел ситуацией. Произвести второй выстрел не удалось. Алексей, выронив пистолет, перевалил соперника через плечо. Тот грохнулся, махнул ногой. Челюсть вспыхнула. Противники одновременно бросились друг на друга, обменялись оплеухами. Лица не видно. Схватка была короткой, яростной. Человек не выпустил пистолет, действовал им, как молотком, стрелять не мог. Но этот черт был ловок, он как-то вырвался, откатился, вскинул оружие. Алексей пригнулся, но выстрела не последовало. Осечка! При стрельбе с глушителем такое случается. Так вот ты какой, северный олень… Озарение запоздало – судя по всему, это и был тот самый парень! Капитан подался вперед, махнул рукой. Кулак пронзила боль – попал по кости. Противник ахнул, пустился наутек. Алексей рванул за ним, схватил за ноги. Но тот вырвался, снова ударил пяткой по тому же месту. Злоумышленник прыжками пронесся через комнату, вскочил на подоконник, ногой распахнул раму. В стену застучал проснувшийся сосед, он матом призывал к тишине и покою. Смешно…

Алексей, скользнув по полу, нащупал свой выпавший «ТТ», схватил его, открыл огонь. Но поздно – злодей уже вывалился наружу. Заткнулся испуганный сосед. В раскрытое окно полетели пули, стекло не разбилось. Алексей подбежал к подоконнику, продолжая стрелять в темноту, по мутным шапкам кустарника. Трещали ветки – человек убегал. Хабаров перекатился через подоконник, ухнул в заросли. Снова стал искать пистолет, отдирая от штанины жесткие ветки. Куда бежать с пустой обоймой?

Ругаясь, он перелез обратно в комнату, застыл в каком-то дурном оцепенении. Убийца не вернется, у него заклинило затвор. Искать его бессмысленно, убежал так убежал. В коридоре кричали охранники. Постояльцы сидели тихо, дурных не было. Что произошло? Убийца пришел по душу Хабарова, знал, где тот живет. Лезть с крыльца опасно – там двое лбов, и оба не спят. Подкрался к окну, ждал, слышал, как Хабаров блуждает по комнате, а потом вышел… Убийца забрался внутрь, ждал его возвращения. А тот застрял в туалетной комнате. Злодей не был уверен, что он в сортире, подумал, что он мог подняться наверх, к своим. Решил не ждать, посетить второй этаж, а потом вернуться при необходимости…

Ахнув, Алексей бросился из комнаты, припустил по коридору к лестнице. Кто-то выпрыгнул из-за угла.

– Не стрелять, Смерш! Вызывайте милицию!

Успел – охранник уже готов был выстрелить. Оттолкнув его, капитан припустил к лестнице и стал прыгать через ступени, мчась наверх. Он предчувствовал недоброе. Наверху находился такой же коридор, только короткий, освещался он лампочкой. Хабаров протопал мимо дверей, встал у таблички с номером 10. Сердце выскакивало из груди, он не решался толкнуть дверь. И все же сделал это, толкнул. Из косяка торчали щепки. Запор был примитивный, несложно поддеть дверь карманным зубилом, стамеской, да чем угодно! Он вбежал в комнату, завертелся. Где тут выключатель? Из полумрака проявлялись очертания предметов: стол в правом ближнем углу, две кровати – слева и справа. На одной лежало неподвижное тело. Тот, что справа, пытался встать, пуля отбросила его обратно, зафиксировав в странной позе: ноги на полу, верхняя часть туловища на кровати, голова утонула в щели между стеной и подушкой… Он завыл от отчаяния, бросился к тому, что слева, чтобы проверить пульс. Постельное белье и подушка были залиты кровью…

– Товарищ капитан, это вы? – как-то робко донесся из коридора голос. Молнией сверкнула в голове мысль: что за чушь?! Так и умом можно тронуться! Он оторвался от мертвеца на кровати, сделал шаг к двери, вскидывая пистолет с пустой обоймой.

– Не стреляйте, товарищ капитан, это я, Окулинич… Ей-богу, это я. Что с вами?

Хотел бы он знать, что с ним… За спиной обладателя знакомого голоса возник еще один, потянулся к выключателю. Загорелся свет – бледный, но лучше, чем никакого. У порога мялись двое – его подчиненные, живые, здоровые. Правда, ошарашенные, одетые как попало, но с пистолетами. Алексей смотрел на них, как на пришельцев с другой галактики. Сдавливавшее грудь напряжение отпустило, на лбу выступила испарина. На кроватях лежали незнакомые мертвые люди. Мужчина лет сорока с простреленным черепом – он даже не проснулся. Второй был моложе, возможно, вчерашний студент, видимо, почувствовав неладное, пытался вскочить. Первая пуля пробила грудь, повалила на кровать, вторая попала в голову, оборвала жизнь. Убийца даже не понял, что убил не тех, и поспешил ретироваться. Хлопки наверху Алексей не слышал, так как метался по комнате, шумел…

– Вашу мать! – выдохнул Алексей. – До инфаркта доведете, парни.

– А мы-то что? – тупо пробормотал Окулинич. – Спали, никому не мешали.

– Эй, сюда не заходить! – крикнул кому-то в коридоре Казанцев. – Работает военная контрразведка!

– Вы почему только сейчас пришли? – голова решительно не работала.

– Не знаем, – пожал плечами Казанцев. – Спали крепко, потом шуметь стали, проснулись, но решили не выходить раньше времени, в засаде сидели.

– Парни, это ваша комната! Почему в ней спали посторонние?

– Ах, да… – Окулинич, начавший кое-что понимать, побледнел. – Мама дорогая, так это нас хотели убить…

– Пришли ночевать – кран сломан, стол хромой, стул всего один… – забормотал Казанцев. – Шкаф открывать начали – чуть дверь на голову не обрушилась. От кровати боковина отваливается… Еще и замок на двери заклинило… За такое расстреливать надо, товарищ капитан. Злые мы были с Матвеем, пошли к соседям – а это какие-то инженеры из Ленинграда, у них не комната, а загляденье. И где уважение к нашей контрразведке? Обидно стало. Корочки им под нос – дескать, меняемся номерами, у нас ответственная служба, не можем жить в таких условиях. Воспользовались, в общем, своим служебным положением. Молодой пытался права качать, дескать, у него папа полковник, но второй мудрее оказался – стукнул парня по затылку, тот и заткнулся.

Булькнуло что-то в животе. Но повода для смеха не было, погибли ни в чем не повинные люди.

– А что случилось, товарищ капитан? – моргая, спросил Окулинич. – Мы что-то не так сделали? Ну, каемся, злоупотребили чуток…

– Нет, все штатно, – Алексей окончательно расслабился. – На нас напали, товарищи офицеры, а вы этого даже не заметили.

Доспать, разумеется, не удалось. С опозданием, но очень шумно прибыла милиция. Постояльцев загнали обратно в номера, приказали сидеть и не выходить. Узнав, что под удар попали прибывшие в город контрразведчики, примчался запыхавшийся майор Остапенко, начал жаловаться на сложную криминогенную обстановку. Вся страна сейчас находится в беспросветной заднице! А усиливать ряды рабоче-крестьянской милиции власти почему-то не спешат.

– Не порите чушь, Василий Фомич, – поморщился Хабаров. – Убийца пришел адресно – уничтожить группу Смерша. Задачка оказалась непростой, злоумышленник переоценил свои силы. Почти уверен, это тот самый преступник, что убил ответственных товарищей. То есть он знал, где мы живем. Меня спасла случайность, моих товарищей – тоже.

Майор побледнел, пытался подобрать нужные слова. Его пышные в дневное время суток усы безжизненно обвисли.

– Товарищ капитан, вы только не волнуйтесь, мы будем тщательно расследовать это происшествие…

– А я похож на человека, который волнуется? – удивился Алексей. – Это вы волнуетесь, Василий Фомич. Давайте договоримся: я не буду докладывать наверх о ваших ошибках, а вы действительно приложите усилия, чтобы нам помочь.

К рассвету прочесали окрестности гостиницы, старший группы доложил, что ничего подозрительного не выявлено. Убийца ушел. Кусты примяты, трава растоптана. У злодея сорок второй размер обуви. При стрельбе он не пострадал, нигде не оставил крови. Старший лейтенант Золотницкий, на вид смышленый малый, казенными оборотами стал заполнять протокол. Вопрос о приметах незнакомца вверг Алексея в задумчивость. Мужчина, до сорока, невысокий, крепкий, подвижный, а главное, молчун – он только сопел и ни слова не сказал. Одет во что-то кожаное, с потертостями.

– Маловато, товарищ капитан, – расстроился Золотницкий. – Давайте еще что-нибудь. Понимаю, темно было, но вы же с ним фактически в партере боролись.

– Подружиться не успели, – усмехнулся контрразведчик. – Ну хорошо, старлей, вот тебе недостающие сведения: он правша, курильщик и, судя по всему, немец. Ну, или прибалт, поляк.

– А это вы с чего взяли? – изумился милиционер.

– Не представляю русского человека, который бы не выругался в подобной ситуации. А этот молчал как рыба. Версию немого отметаем – не место им на войне. И сигареты он курит не наши – другой табачок употребляет, чуждый советскому организму. Ты не мнись, как на выданье, пиши, старлей, а потом используй эти знания.

К началу рабочего дня он чувствовал себя лимоном, выжатым в чай. Не было времени даже побриться, пришлось терпеть на щеках щетину. Майор госбезопасности уже был в курсе. Корбин метался по кабинету, как волк по клетке, и, видимо, осознавал, чем закончится его служба, если с контрразведчиками что-то случится. У него и так три «ответственных» трупа в епархии! А он не нянька сотрудникам Смерша, у него уйма своих архиважных государственных дел! Татьяна Викторовна, как ошпаренная, выскочила из кабинета, женщину трясло, зубы стучали.

– Товарищи дорогие, миленькие, родные… – пробормотала секретарь. – Ей-богу, это не я… Я никому не говорила, куда вас поселили. Чем угодно клянусь – хоть богом, хоть партией родной… Всегда ответственно выполняю свою работу, никому секретные сведения не разглашаю. Хоть у кого спросите. Да и не спрашивал никто, куда вас поселили. Это любой мог узнать – и в гостинице вас видели, и как вы туда заходили… Не губите, товарищ капитан, на меня и так Борис Михайлович волком смотрит, а я ни в чем не виновата.

– Невиновных нет, – прошептал стоящий за спиной Казанцев, меланхолично глядя в потолок.

На женщине лица не было. Слезы текли из глаз. Можно представить, что ей наговорил Корбин. Она присела на край стула, извлекла из сумочки носовой платок.

– Прекращайте, Татьяна Викторовна, а то мы сами сейчас разрыдаемся. Вас ни в чем не обвиняют. Эти сведения, как вы верно подметили, мог получить любой.

– Правда? – женщина шмыгнула носом. – Спасибо вам большое. Это правда не я…

«Детский сад какой-то», – подумал Алексей.

Майор Корбин, в отличие от секретаря, слезы не лил (хотя он тоже знал, где живут контрразведчики). Он вышагивал по кабинету, хрустя суставами пальцев. Это было неприятно. В кабинете присутствовал капитан Меркушев, он смотрел волком.

– Я знаю обо всем, Алексей Владимирович, – ворчливо произнес майор. – Милиция примет меры. Уже сегодня усилят охрану общежития, установят новые замки, шпингалеты. Майор Остапенко сказал о вашем предположении, что это тот же человек, что совершил три убийства. Вы сможете его опознать в случае необходимости?

«Среди присутствующих его точно нет», – подумал Алексей. Офицеры госбезопасности пристально смотрели ему в глаза.

– Опознаю, Борис Михайлович, не волнуйтесь. Большая просьба не уделять повышенного внимания ночному инциденту. Жаловаться не побегу, не бойтесь. Но доложить начальству обязан. Мои люди целы – это главное. Не думаю, что преступник сунется вторично. Кто те двое погибших? Их застрелили по ошибке.

– Да, минутку, – Корбин порылся в бумагах на столе. – Это граждане Шевко и Лазарев. Первый – специалист по турбинным агрегатам, прибыл из Архангельска. Собирался перевезти сюда семью. Второй – молодой специалист, имеет белый билет, работал инженером по металлам и металлорежущим станкам. Сообщения об их кончине отправлены руководству завода. Теперь им придется подыскивать новых специалистов.

– Что собираетесь делать, Алексей Владимирович? – капитан Меркушев смотрел исподлобья. Он уже чувствовал, от кого будут исходить новые неприятности.

«Интересно, он знал, где мы живем?» – пришла Хабарову на ум логичная мысль.

– Будем работать, Игорь Николаевич, по заранее составленному плану. Вам не стоит забивать себе голову. Ваши люди проявили пленку, Борис Михайлович? Только не говорите, что не было времени или случайно засветили при проявке.

– Давайте без колкостей, Алексей Владимирович, – проворчал Корбин, доставая из ящика конверт.

Он высыпал на стол стопку фотоснимков. Алексей забрал их, стал перебирать. Сзади подошли Окулинич с Казанцевым, стали, ухмыляясь, смотреть через плечо. Не сказать, что трупы вышли как живые, но были вполне узнаваемы. Специалисты не пожалели фотобумаги, сделали несколько копий.

– Хорошо позируют, черти, – похвалил Окулинич.

– Да, потрясающая фотогеничность, – согласился Казанцев.

– Их кому-то уже показывали? – спросил Алексей.

– Многим, – кивнул майор. – И будем дальше показывать. Но пока их никто не узнал. Ни должностные лица, ни простые граждане.

– Почему? – не понял Хабаров.

– Потому что они не местные, – объяснил капитан Меркушев. – Я тоже вижу этих ребят впервые. Плюс некоторая… неудобочитаемость, если угодно. Мертвые лица отличаются от живых. Видели когда-нибудь фотографии «постмортем»? Этот маразм крепчал при царизме. И не только в России, модное было поветрие. Умершего человека сажали рядом с живыми, и фотограф их всех увековечивал. Чтобы мертвецы не падали, применяли специальные штативы. Снимки на память, так сказать. Забавные были головоломки – угадывать, кто живой, а кто мертвый. Здесь же… Вы бы хоть приличные позы им придали, кровь утерли. Нет ощущения, что это не славянские лица?

– Как определяете? – спросил Алексей.

– Сами знаете. Раса одна… но мы же понимаем, о чем говорим? Может, пришлые диверсанты, окруженцы, застрявшие на освобожденной территории, не знаю. Они имеют такое же отношение к нашему городу, как мы – к Парижу.

– Согласен, – признал Алексей, пряча в карман пару снимков. – Поговорить с ними не удалось. Но отчаиваться не будем.

– Разрешите? – приоткрылась входная дверь, и в кабинет вошла женщина, смотревшаяся довольно эффектно.

«Странно, – подумал Алексей. – Почему Татьяна Викторовна впускает посторонних без боя? Полностью деморализована вчерашними событиями?»

– Ах да, – хмыкнул Корбин и как-то подобрался. – Проходите, Маргарита Львовна… я правильно запомнил ваше имя-отчество?

– Да, Борис Михайлович, у вас отличная память.

Женщина, а за ней и мужчина вошли в кабинет. Они носили серую военную форму с золотистыми погонами. Звания были общевойсковые: мужчина – капитан, его спутница – старший лейтенант. «Береговая служба?» – недоуменно подумал Алексей. Подчиненные в восхищении открыли рты. Барышня была хороша собой, форма сидела как влитая – китель, юбка чуть ниже колен, планшет на портупее. Поблескивали карие глаза. Лицо было вытянутым, немного скуластым. Темные волосы собраны в пучок и спрятаны под пилотку. Сопровождающий был менее выразителен – среднего роста, худощав, с седым ежиком на голове и искривленным носом.

– Здравия желаю, товарищи! – У женщины был негромкий голос, немного ироничный тон. – Это те самые люди, Борис Михайлович, что прибыли вчера из Кингисеппа?

Она была ниже по званию своего сослуживца, но, похоже, играла в дуэте первую скрипку. Спутник предпочитал раньше времени не открывать рта.

– Да, Маргарита Львовна, военная контрразведка, – согласился Корбин.

– Старший лейтенант Верестович Маргарита Львовна, – представилась женщина, подавая узкую ладошку.

Алексей осторожно ее пожал.

– Капитан Хазов Никита Сергеевич, – хрипловато произнес спутник женщины. – Мы представляем Смерш. Прибыли в город катером из Ленинграда вчера днем – с заданием от руководства нашей службы.

– Смерш? – уточнил Алексей. – Вы ничего не путаете, граждане?

– Управление контрразведки наркомата военно-морского флота, – развила мысль Хазова женщина. – Что вас удивляет, товарищи?

– Окулинич, рот закрой, – Алексей пихнул подчиненного. – Ворона залетит.

Женщина улыбнулась. «Вот тебе и береговая служба». Впрочем, на войне случалось всякое. Женщины служили в армии, служили на флоте, и не только в тыловых частях. Одновременно с Главным управлением контрразведки были сформированы аналогичное управление в ВМФ, а также Отдел контрразведки НКВД, подчиняющийся лично товарищу Берии. Все три ведомства занимались схожими вещами и порой путались друг у друга под ногами.

– Уже закрыл, товарищ капитан, – вздохнул Окулинич. – Но он все равно открывается.

Женщину не смущало быть объектом всеобщего внимания. Видимо, привыкла. Как-то подобрался и приосанился капитан Меркушев. Про молодых сотрудников и говорить нечего – перестали удивляться и стали сущими орлами. Женщина пристально посмотрела на Хабарова. Тот готов был сквозь землю провалиться. Вот тебе и не побрился…

– Вчера на рынке вы были в штатском, товарищ старший лейтенант, – пробормотал он.

– Вы тоже были в штатском, товарищ капитан, – не растерялась женщина.

– Вы знакомы? – насторожился Корбин, украдкой переглянувшись с Меркушевым.

– Ну, если это можно назвать знакомством. Сняли квартиру у рыбного властелина, Маргарита Львовна?

– Сняла, – кивнула сотрудница морской контрразведки. – Вернее, сняли. Товарищу Хазову также нашлась часть комнаты с кроватью. «Рыбный властелин» несколько поскучнел, когда мы пришли вдвоем и в форме. Но прогнать не посмел. Нашлась и дополнительная жилплощадь. А надбавка к оплате полностью сняла проблему. Место удобное, пять минут ходьбы до улицы Советской. Не думаю, что мы часто будем там появляться. Разве что по ночам.

– Важные дела в Гдышеве, Маргарита Львовна? Если вы стоите здесь, наверняка подгадали свой визит к нашему появлению… Боюсь даже предположить.

– Товарищи Хазов и Верестович прибыли вчера днем, – подал голос Корбин. – Сразу же направились сюда. Документы у них в порядке, можете не проверять. Вас уже не было. Их заинтересовал факт вашего появления. Товарищ Верестович выразила мнение, что всех нас интересует одно дело.

– Как занятно, – хмыкнул Алексей. – Нельзя ли подробнее?

Расслабляться не стоило. Понятия «свой – чужой» размывались, противник, как хамелеон, принимал любой образ. Но вчера в гостинице он точно боролся не с Хазовым. Не говоря уж о его привлекательной помощнице.

– Что-то не так? – насторожилась Маргарита. – Вчера вы были другим, товарищ капитан. В воздухе витает напряженность. Вы ее чувствуете, Никита Сергеевич?

– На товарищей из контрразведки сегодня ночью покушались, – объяснил Меркушев. И кратко, но точно пересказал произошедшие ночью события.

– Неприятно слышать, – тень пробежала по лицу женщины. – Погибли гражданские, это печально. Но я рада, что для вас все закончилось благополучно. Мы знаем о гибели первого секретаря горкома, председателя горисполкома и начальника милиции. Эти события, а также покушение на вас и дело, приведшее нас в Гдышев, – звенья одной цепи.

– Вы изъясняетесь загадками, Маргарита Львовна.

– Нет, нисколько, – сказал Хазов. – Мы являемся сотрудниками Оперативного управления контрразведки Балтийского флота. Выполняем приказ товарища Мокроусова – заместителя начальника управления. Можете сделать запрос, вам подтвердят наши личности. Прибыли вчера в четырнадцать часов на борту сторожевого катера «Ревущий». Мы знаем про тройное убийство, но пока не понимаем, как оно связано с нашим делом. При отступлении из Ленинграда немцами были разграблены дворцы города Петродворец – бывшего Петергофа. Предатель сдал тайник – его устроили сотрудники музея в сорок первом году, понимая, что не успеют эвакуировать ценности. Это бесценные фрески, мозаичные панно, коллекции минералов и драгоценных камней, изделия, инкрустированные алмазами, и тому подобное. Так называемая коллекция графа Салтыкова – был во времена Павла Первого такой царедворец. Наши войска наступали, ценности пытались вывезти по суше, но разведка выявила их местоположение, и немцам пришлось сменить маршрут. Есть сведения, что награбленное погрузили на подводную лодку, но до Эстонии она не дошла. В районе Острова и Усть-Луги наши моряки и подводники тоже ее не замечали. Было проведено тщательное расследование, и выяснилось: субмарина дошла до бухты Сарыча и как в воду канула. Что мы знаем про эту бухту? Летом сорок первого в районе Уваровой гряды временно размещалась база советских подводных лодок. Место любопытное – обширные подводные пещеры, гроты, тайные надводные и подводные причалы. Есть свидетельства двух человек: советского мичмана и пленного офицера кригсмарине. Первый видел, как в район заходила неопознанная подводная лодка, сверкнула перископом и ушла на глубину. В районе применили глубинные бомбы, обследовали эхолотами. Никаких признаков – ни уцелевшей, ни подбитой субмарины. Похоже, успела укрыться. Дело происходило в полутора кабельтовых от Уваровой гряды. Второго очевидца пленили в районе Острова – катер, на котором он плыл, потопили, нескольких человек спасли, подняли на борт нашего судна. Представитель кригсмарине проходил службу в береговой охране, слышал, что в районе Уваровой гряды пришвартовалась субмарина с секретным грузом. Времена для немцев уже были беспокойные, офицеры в частных беседах особо не шифровались. Субмарину видели в надводном положении в одном из гротов. Вроде сломалась – с трудом дотянула до гряды. В противном случае легла бы на грунт и погибла вместе с экипажем. Буквально перед сдачей Гдышева подводное судно проходило ремонт. Не хватало комплектующих. Из бухты Сарыча подлодка не уходила. То, что она существовала, достоверно известно на девяносто процентов. Дальше два варианта: судно с ценностями затопили немцы – из разряда «не доставайся же ты никому». Второй вариант: оно еще здесь, надежно укрыто, прошло ремонт (или вот-вот пройдет, если их агенты, связанные с промышленным производством, подтянут нужные детали и узлы). Мы не склоняемся ко второму варианту – он кажется фантастичным…

– Вот именно, – проворчал Алексей. – Судно три месяца находится под водой? Но там, извините, живые люди, им надо что-то есть, пить, чем-то дышать.

– С этим как раз без проблем, – отмахнулась Маргарита. – Под водой есть полости с кислородом. Структура подводного мира весьма причудлива. Вода вытесняется – и так далее. Поговорите с гидрологами. Самое обидное, что у нас нет карты данного района. Она существовала, но попала к противнику. Немцы два года производили работы в районе гряды. Что они там делали, неизвестно. Работали краны, специальная техника. Перед отступлением что-то взрывали. Сведений нет. Люди, производившие работы, либо мертвы, либо находятся далеко. Уверена, на их подводной базе остались запасы еды и питья. Не исключаю связь этой базы с сушей. Благодаря заводу «Вымпел» в городе действует сеть вражеской разведки. Вы опытный человек, капитан, понимаете – ее не может не быть. Гибель трех человек, которую вы намерены расследовать, может иметь прямую связь с данным феноменом. Товарищи могли что-то знать, видеть, случайно вышли на врагов…

– Вы такой огород нагородили, – заметил Алексей. – Район – наш, можем проводить любые работы. Водолазы, специальное оборудование…

– Нет такого оборудования, – отрезала женщина. – Во всяком случае, в распоряжении наших властей – точно нет. Водолазы могут погрузиться метров на тридцать – и все. Кессонная болезнь, смерть. Вы не представляете, что находится под этими скалами и на какой глубине. А мы имеем представление… Работы можно провести, но не сразу и с соответствующим обеспечением. Существует трофейное оборудование. Можем запустить в эти шхеры свою субмарину, но, не имея карты, мы ее быстро потеряем…

– Позволите? – подал голос Казанцев. – В районе гряды находилась наша плавбаза. Район должны были обследовать…

– Только не пещеры и все, что там в пучинах, – пожала плечами женщина. – Плавбаза была временной, имела пару надводных причалов. Немцы после нас все переделали… Оба варианта видятся нам возможными, но сомнительными. – Маргарита помялась. – Есть еще один вариант, для нас он наиболее опасный: где-то под водой – у причала или на грунте – находится субмарина с вывезенными из Ленинграда ценностями. Многие факты указывают именно на это. Лодка безнадежно повреждена либо находится в стадии ремонта. Как ни ремонтируй, плавучесть уже не та. Содержимое судна немцам крайне важно, вы даже не представляете, сколько стоит этот груз. Можно две армии оснастить и вооружить. А насколько груз ценен для нас? Этот груз – престиж Советского Союза, если угодно, – женщина распрямила плечи, ее голос зазвенел. – Есть опасение, что немцы направят за грузом другую подлодку – невидимую, с хорошими судовыми характеристиками. Ценности перегрузят… и тогда мы проиграли. Да, бухта оцеплена катерами, они стоят на рейде. Но их число ограничено, и новые не поступят, они нужны в районе боевых действий. Опытному капитану не составит труда провести субмарину между судами, используя сложный рельеф дна. Немцам он известен, нам – нет. Мы настаиваем, мы просто в этом убеждены – все имеющиеся суда должны подойти и окружить гряду, чтобы и пескарь не проскочил. Тогда мы сможем обезопасить свои ценности. Опоясать хотя бы северную часть гряды – этого будет достаточно, чтобы никто не подошел. Это важнее, чем стоять где-то на рейде, делая вид, что охраняется завод «Вымпел». Ни черта он не охраняется, мы забываем, что, помимо морского прохода, есть еще и сухопутные…

– Так в чем же дело?

– Руководство флота сомневается в наших выводах. Им нужны доказательства. Считается, что необходимо как можно скорее возобновить производство торпед, остальное – менее значимо. Это позиция наркомата флота, которую поддерживает руководство страны.

«А вы, уважаемая, не согласны с позицией руководства страны?» – подумал Алексей.

– Да, завод крайне важен, – Хазов поспешил смягчить заявление напарницы. – Мы полностью разделяем эту позицию. Но проверить нашу версию считаем необходимым.

– А если они уже того… – включился в разговор Окулинич, – перегрузились и ушли? Что им мешало это сделать месяц назад, неделю назад?

– Нет, не думаем, – покачал головой Хазов. – В данном случае поступило бы сообщение от нашего «крота» в Силламяэ. Это Нарвский залив, там находится крупная военно-морская база кригсмарине. Мимо этой базы они бы не прошли. Наш разведчик – весьма осведомленный человек. До вчерашнего дня подобного сообщения не было. Но спешить надо – все может случиться.

– Также есть информация, что товарищ Корчинский, будучи фактически главой гражданской администрации города, проявлял интерес к Уваровой гряде, – перехватила эстафету в разговоре Маргарита. – Он понимал, что, пока район полностью не обследуется, невозможно говорить об установлении над ним полного контроля. Он проводил закрытое совещание с руководством порта, где ставил вопрос о поставке в город крупной партии водолазного снаряжения. Он мог что-то знать или догадываться… – Женщина смотрела уже без иронии. – Руководство не возражает, если наше УКР и ваше ГУКР будут работать совместно. Мы делаем одно дело. А органы госбезопасности в меру сил нам помогут.

Корбин и Меркушев переглянулись, сделали постные лица.

– Да, конечно, товарищ Верестович, – кивнул Корбин. – Мы не знаем, что там с мифическими сокровищами, но преступления против советской власти должны быть раскрыты. Надеюсь, ваши начальники договорятся, товарищи.

– Как вы представляете эту совместную деятельность, Маргарита Львовна? – засомневался Алексей. – У нас приказ расследовать убийства представителей власти, а не искать, как верно выразился Борис Михайлович, мифические сокровища.

– Мы не будем их искать, – парировала Маргарита. – Это сделают другие. Нужны доказательства наличия под Уваровой грядой засекреченного объекта. Пока мы их не найдем, руководство флота не пошевелится, чтобы отрезать гряду от внешнего мира. На нас играет то, что немцы не в курсе нашей осведомленности. Поэтому пороть горячку они не будут. Мы тоже не будем. Люди, организовавшие и исполнившие убийство троих человек, обязаны быть в курсе. Пусть не всего, но многого. Через них мы выйдем на засекреченный объект. Нужны доказательства его существования. Работать неделями непозволительно, в запасе считаные дни…

Товарищ Верестович выдохлась, замолчала. Он смотрела широко открытыми глазами – почему-то только на Алексея.

– В принципе, для нас ничего не меняется, – неуверенно заметил Казанцев. – Продолжаем вести расследование. Но доложить полковнику Вышковцу придется.

– Такое ощущение, Маргарита Львовна, что вы лично заинтересованы в выявлении этого секретного объекта, – вкрадчиво произнес Хабаров. – Вы не просто выполняете приказ, вы одержимы этим делом. Оно для вас в приоритете. Это объясняется?

Женщина кусала губы. Глаза как-то поблекли, она отвернулась.

– Это не важно, товарищ капитан… – ее голос как-то подсел. – Я сама из Ленинграда, хотя не живу в нем с тридцать девятого года. Моя мама работала в администрации дворцово-паркового комплекса Петергофа, курировала «Верхний сад», «Нижний парк»… Вот она была одержима своей работой. Прекрасный эрудированный специалист, пыталась спасти свой комплекс. Я в детстве часто слышала от нее о коллекции графа Салтыкова, и мне казались они сказочными сокровищами… Мама не уехала из Петергофа, осталась, чтобы продолжать работу. Она погибла, когда фашисты стали обстреливать дворцы из орудий.

– Простите.

– Думаю, мы определились, товарищи, – встрепенулся Корбин и посмотрел на часы. – Давайте же, наконец, каждый из нас приступит к своей работе.

Глава 6

Полковник Вышковец был уже в курсе дела.

– Да, капитан, мне звонил Мокроусов. Его люди находятся в Гдышеве. Все их теории – вилами по воде, но пять голов все же лучше, чем три. Смотри, не увлекись там этой барышней. Она хоть ничего?

– Ничего, товарищ полковник, выполнение задания на грани срыва, – пошутил Алексей.

– А вот так шутить не надо, дошутишься когда-нибудь. Действуйте вместе, не возражаю. Следи, чтобы ВМФ не перетянул на себя одеяло. А что касается коллекции Салтыкова, то она действительно пропала из Петергофа. Но это ничего не значит. Янтарная комната тоже пропадала, потом выяснилось, что она находится в Кенигсбергском замке, до которого у нас пока не дотянулись руки. Ничего, когда-нибудь вернем себе все утраченные ценности. Постарайся не допустить очередного покушения. Вчера обошлось, тебе просто повезло, но Удача девка неверная. Учти, если тебя убьют, вторая группа в Гдышев не приедет, и все лавры будущего триумфа достанутся ВМФ.

«Эмка» прыгала по перепаханной минами дороге. Переулок, ведущий к улице Кронштадтской, отремонтировать не успели. Машины здесь ползли как черепахи. Алексей зачем-то разогнался. Рита сидела рядом, вертелась, как на иголках. Сзади глухо ворчал Хазов.

– Что у вас с машиной, Алексей Владимирович? – пожаловалась женщина. – Пружины торчат наружу, это не сиденье, а осиновый кол какой-то.

– Виноват, Маргарита Львовна, не предупредил. – Хабаров вертел баранку, усердно пряча усмешку. – Ночное покушение было не единственным. По ходу предыдущего машину изрешетили пулями. Пострадало сиденье, на котором я находился. Возьми стрелок чуть выше, пострадало бы кое-что еще.

– Вы это намеренно сделали – посадили меня именно сюда. Вы мстительный человек, Алексей Владимирович, а ведь я вам пока не сделала ничего плохого.

В зеркале было видно, как усмехается Хазов. Опасный участок остался позади, дорога выровнялась, и Рита облегченно вздохнула.

– Покушения на вас – это норма, товарищ капитан? Мы рискуем, находясь рядом с вами? Кстати, где ваши подчиненные? Почему они не поехали с нами?

– Подчиненные выполняют особое поручение, Маргарита Львовна. Закончат – и присоединятся к нам.

Подчиненных пятнадцать минут назад он отправил в порт выяснить, когда на самом деле прибыл в город катер «Ревущий», откуда шел, где делал остановки и кто находился на борту. Перестраховка выглядела комично – то же самое, что подозревать в работе на абвер высокопоставленного офицера морской контрразведки Мокроусова. Но береженого бог бережет.

Выехав на Кронштадтскую, он повернул налево, к морю. Воздух свежел, напитывался йодом. В северной части начинался частный сектор с добротными строениями. Разрушений в этой части города было немного. Люди привыкали к мирной жизни. Пенсионеры в скверике стучали костяшками домино, старушки судачили на лавочке – погода к такому досугу располагала. Дееспособная часть населения работала. Вдоль забора искомого участка прогуливался милиционер, он с любопытством воззрился на прибывших (вернее, на прибывшую). Документы подействовали, страж порядка кивнул на калитку в заборе: не заперто. Домик находился в глубине запущенного сада. Колодец, беседка с провалившимся полом. Хазов отправился в обход, отгибая ветки рябины. Алексей поднялся на крыльцо, огляделся. На соседей можно было не рассчитывать – высокий забор окружал участок. Территорию запустили до крайности. Похоже, после смерти матери Перфилов ни разу не брал в руки грабли. Рита обошла беседку, задумчиво уставилась на молодую крапиву под забором. Алексей скрипнул зубами – откуда свалилась такая на его голову? Внимание рассеивалось.

Он толкнул дверь, вошел в горницу. Сени отсутствовали – лишний атрибут. Дверь осталась открытой. Трупного запаха не ощущалось, не так уж долго пролежал в доме товарищ Перфилов. На полу остались бурые разводы. Убирать оказалось некому. Алексей перешагнул пятно, осмотрел дом. Три комнаты, маленькая кухня, несколько окон. Задняя дверь отсутствовала. Все просто и понятно. Кровать, на которой спал жилец, была смята. Заглянула Рита, сморщила нос и сразу испарилась. Рыться в вещах покойника было неприятно – словно могилу с останками разрываешь. Ничего интересного, работу домой Петр Аркадьевич не приносил. Шкаф с одеждой, несколько книг на полке – каждую Алексей перелистал и потряс. Одежда на вешалке, ботинки, какие-то вещи в тумбочке, немного посуды на кухне. В выдвижном ящике лежали двести рублей – не такое уж состояние. «Странно, – подумал Алексей, – почему не изъяли? Могли забрать втихушку и сделать вид, что ничего не было». Значит, помещение не обыскивали. Убийцу тоже деньги не интересовали. Зацепиться было не за что. Вошел Хазов, первым делом отправился на кухню.

На улице было свежее, запах моря щекотал ноздри. Из порта доносился гул, что-то лязгало. «Кулуарно жил Петр Аркадьевич, – сделал вывод Алексей. – Не выставлял напоказ свою жизнь во внеслужебное время».

Под забором что-то зашевелилось, Рита приподнялась и поманила рукой.

– Обойдите, – она очертила пальцем направление. Руки у женщины были тонкие, с постриженными под корень ногтями.

Хабаров сделал круг. Рита хмурилась, по лбу пролегла морщинка.

– В этом месте наш душегуб перелез через забор, – сказала женщина. – Ветка обломана, а там, где он спрыгнул, вмятины глубже, чем остальные следы. Значит, калитка была заперта. А стучать посреди ночи глупо – вся округа проснется. Перелезть несложно. Какое-то время он здесь стоял или сидел на корточках, курил.

– С чего вы взяли?

– Вот, – Рита раскрыла ладошку, на ней лежал окурок. – Сигарета «Джуно», немецкий табак. Он вдавил окурок в землю под забором. Сорок второй размер обуви – стандартный для мужчин.

– Вы наблюдательны, Маргарита Львовна, – похвалил Алексей. – И знаете, где искать.

– Сломанная ветка подсказала, – смутилась женщина. – А сотрудники милиции могли бы быть внимательнее. Убийца не спешил, выкурил сигарету, наслаждаясь ночным спокойствием, двинулся к дому – вот по этой, кстати, дорожке. Далее следы теряются, но это не важно. Постучал. Странно, что Перфилов открыл, ведь ясно, что человек шел не от калитки. Этот факт его почему-то не насторожил.

– Знал убийцу, – предположил Хабаров.

– Да, возможно, ведь у него и мысли не возникло взять пистолет. Опять же выстрел в затылок… К незнакомым людям по ночам спиной не поворачиваются. В дом злоумышленник заходить не стал, убедился, что Перфилов мертв, и удалился. Думаю, на обратном пути он воспользовался калиткой. Зачем повторять трюк с забором?

– Блестяще, – улыбнулся Алексей. – Вы полностью воспроизвели картину убийства, осталось только выяснить, что это дает.

– Ничего. Предположительно, это тот же человек, что напал на вас в общежитии. Вы говорили, от него несло табаком.

– В этой стране от каждого несет табаком, – хмыкнул Хабаров. – Но от вас не несет, это приятно.

– Не курю, – пожала плечами Рита. – Прожила жизнь, ни разу не закурила.

– И долго уже прожили? Прошу простить, если вопрос показался бестактным. Сколько вам лет? Двадцать восемь – двадцать девять?

– Тридцать два, – улыбнулась женщина. – Не лучшее время для комплиментов, но спасибо.

– Теряем время, – проворчал, подходя, Хазов. – Вокруг дома никаких следов. Преступник действовал быстро и уверенно. Беседовать с соседями бессмысленно. Они могли что-то слышать, даже видеть через щели в заборе. Эти свидетельства ничего не дадут. Лица преступника они не видели. А прочие приметы… вы же и так их знаете, капитан? В городе имеется кинологическая служба?

– Должен огорчить, Никита Сергеевич. Функции поисковых собак в этом городе возложены на нас с вами. На милицию рассчитывать не будем. Едем дальше, товарищи? И не делайте сложное лицо, Маргарита Львовна, вам ничто не мешает сесть сзади.

По адресу: Советская, 36 также дежурил постовой. Заодно он приглядывал за порядком в квартале, покрикивал на пацанов, мнящих себя футболистами. Когда в его сторону полетел мяч, он не устоял перед соблазном, пнул по нему. Мяч перелетел, красиво вращаясь, соседскую ограду и зарылся в бурьяне. Милиционер смутился, обнаружив, что его разглядывают люди, вышедшие из «эмки».

– Мастерский удар, товарищ, – похвалил Алексей, предъявляя документ. – Идите к соседям, вызволяйте мяч. Вам еще повезло, что стекло не разбили. Не в «Зените» играли до войны?

– Виноват, товарищ капитан, не удержался, – милиционер покраснел. – Мяч вызволим, не волнуйтесь. Товарищ Остапенко предупредил, что подъедет оперативная группа, – страж порядка покосился на женскую фигуру в форменной юбке. – Проходите, делайте свои дела. В доме находится Елизавета Петровна Проценко – она была… сожительницей товарища Корчинского и уже третий день ходит в слезах. Говорит, что ей негде жить. Товарищ Остапенко приказал ее не трогать и пока не выселять – мы же не злодеи.

Не отпускало ощущение, что они топчутся на месте и бездарно расходуют время. Хазов блуждал по саду, иногда заходил в дом, мрачно смотрел на плачущую женщину, качал головой и снова уходил. Рита осматривала комнаты, прислушивалась к разговору. Алексей, подперев подбородок, угрюмо смотрел на любовницу председателя исполкома. Она сидела на другом конце стола, вытирала слезы и отвечала на вопросы. Профессионального интереса барышня не вызывала, и привлекать ее было не за что. Она не врала, он бы почувствовал. Что-то приукрашивала, что-то опускала – не больше. В противном же случае была гениальной актрисой. Елизавета Петровна обладала привлекательной внешностью. Худая, смуглая, с короткими прямыми волосами – лик скорбящей мадонны ей шел. Она действительно прикипела к Корчинскому, а тот был видный, представительный, умел красиво ухаживать. В 41-м году Владимир Романович служил в действующей армии в качестве начальника штаба саперно-инженерного батальона. Но служба не затянулась, тяжелая контузия, после чего Корчинский был списан в тыл и применял свои организационные навыки уже на гражданском поприще. Познакомились два месяца назад. У женщины сгорел дом в Яблоневом переулке. Товарищ Корчинский лично прибыл на пепелище, чтобы оказать помощь погорельцам… и оказал. По крайней мере, Елизавете Петровне, переселив ее к себе. «Вы не думайте, товарищ, он не просто мною пользовался… – бормотала женщина, – мы собирались пожениться, Владимир Романович был очень великодушным и благородным человеком…» А она не иждивенка какая-нибудь, работает в школе учителем литературы. Раньше был муж, но сгинул еще в боях с белофиннами – ушел на фронт и пропал без вести. Детей не нарожала – бог не дал. Бесплодная она. Но товарища Корчинского это нисколько не волновало, он обещал, что после войны они обязательно возьмут ребенка из детдома, будут растить как своего…

– Чем вы занимались в оккупации, Елизавета Петровна? – прервал Алексей поток слов женщины.

Елизавета Петровна осеклась, как-то съежилась.

– Ничем не занималась, товарищ офицер… Школу немцы закрыли, устроили в ней какое-то свое учреждение, персонал туда не пускали… Никто и не стремился туда попасть, школу обнесли колючей проволокой, поставили часовых с собаками… Занималась с ребятами на дому, ко мне приходили несколько детей, мы разбирали русскую классику, современную советскую литературу – произведения Шолохова, Алексея Толстого, Максима Горького. Это было опасно, если бы местные полицейские узнали, нам бы не поздоровилось.

– По какому адресу находится ваша школа? – насторожился Алексей.

– Улица Кронштадтская, 94, – женщина сделала удивленное лицо. – А почему вы спрашиваете? Ну да, это странно, школу до сих пор не открыли, здание находится в непригодном для учебного процесса состоянии. Но разрушений там, кажется, нет. Дети ходят в школу на улице Народной, она переполнена, многим детям не хватает парт.

По указанному адресу, если верить полковнику Вышковцу, работала школа абвера. Там ковались кадры для переброски в советский тыл. В принципе, тоже школа. Парты и учебная база не пропали. Есть столовая, спортзал, спортивная площадка. Стрельбы и кроссы можно перенести за город – школа находилась практически на южной окраине Гдышева…

– Вы уверены, Елизавета Петровна, что за время оккупации ни разу не посещали свою школу и не знаете, что там происходило?

– А что там происходило? – женщина забеспокоилась. – Ни разу там не была, правда… Осенью сорок первого немцы вошли в город. Хорошо помню, тогда шли затяжные дожди. Наши войска ушли без боя. Несколько дней дети по привычке приходили в школу… но не все. Потом новые власти объявили, что школа закрывается, вход в нее запрещен. Им было наплевать, что дети не смогут учиться. Тот район закрыли, на дороге поставили шлагбаум, повесили таблички с угрожающими надписями. Однажды заглянула Ольга Фоминична, наш завуч, она рассказала, что в школу завезли какое-то оборудование, там занимаются несколько десятков молодых людей – у них одинаковая одежда, но без знаков различия – проводятся занятия, в том числе по физической подготовке, на крыше установлены антенны… Иногда этих людей видели в городе. Они вели себя сдержанно, никого не задирали, говорили по-русски.

«Проходили обучение и отправлялись за линию фронта, в Ленинград, – подумал Алексей. – Шпионить, собирать ценные сведения, проводить диверсии, уничтожать командирские кадры. И что особо мерзко, часть их до сих пор пребывает на освобожденной территории, шпионы затаились, растворились в людской массе…»

Женщина продолжала всхлипывать. Откуда в ней накопилось столько слез? Она как будто чувствовала себя виноватой. Возможно, недоговаривала, что-то скрывала. Проверить это в данную минуту было невозможно. Алексей предложил перейти к событиям трехдневной давности. И снова начались рыдания. Новой пищи для размышлений показания не дали. Незадолго до рассвета в дверь постучали. Проснулись оба. Калитка на ограде не запиралась, визитер ее просто отрыл и поднялся на крыльцо. Стучали не требовательно, но и не сказать, что вкрадчиво. Дело рядовое, Владимир Романович занимал ответственный пост. Случалось, за ним приезжали рано утром, иногда он работал допоздна. Были посетители и во внеурочное время. Он поднялся, пошел в сени, поинтересовался, кого там черт принес. Пистолет у Корчинского был, но Владимир Романович предпочитал хранить его в тумбочке. Шутил, что «настрелялся». Разговора Елизавета не слышала, но Корчинский вернулся, сказал, что пришли к нему по работе, он поговорит с товарищем и вернется в постель. Уходя, он плотно закрыл дверь. Елизавета даже не обеспокоилась. Проснулась с лучами солнца, вышла на крыльцо… И встала как вкопанная. Корчинский лежал под крыльцом – в легкой фуфайке, наброшенной поверх пижамы…

– Я слышал, Владимир Романович отказался от охраны?

– Да, – подтвердила женщина. – От охраны отказался категорически, считал, что в случае необходимости сам постоит за себя. А если кому-то понадобится его убить, то никакая охрана не спасет. Он был храбрым человеком, без сопровождения ездил по городу, встречался с рабочими коллективами, решал вопросы, связанные с жилищно-коммунальным хозяйством; мог совершать поездки за город… Шутил, что нет смысла на него покушаться – ведь он не принимает самостоятельных решений, все распоряжения спускаются из горкома.

Это было так. Все решения в стране принимали партийные комитеты – районные, городские, областные. К ним «прислушивались» народные избранники из Советов народных депутатов. А уж оттуда исходили постановления, которые выполняли на местах главы исполнительных комитетов.

– Посмотрите фотографии. Вы когда-нибудь видели этих людей? – Алексей выложил на стол «живописные» снимки мертвых незнакомцев. Он внимательно наблюдал за реакцией женщины. Елизавета Петровна вела себя естественно. Она втянула голову в плечи.

– Впервые вижу… А что это с ними?

– Приболели, – Алексей со вздохом убрал фотографии. Обнаружь Елизавета знакомое лицо, он бы заметил.

Но с этой женщиной было что-то не так. Он чувствовал, но не мог понять, что именно. Это «не так» не было связано с убийством Корчинского – в этом случае все чисто, и «история любви», скорее всего, не выдумка. Но она что-то скрывала. Вникать в эти дебри – плодить ненужные сложности. Страх женщины, что ее могут выселить из дома, вполне объяснялся. В этом плане ей не было никакого резона участвовать в убийстве любовника…

– Вы ей верите, Алексей Владимирович? – спросила Рита, когда они вышли из дома. – Особа скользкая, надеюсь, вы это тоже заметили. Слезы крокодиловы, а в доме прибрано, суп недавно готовила, книжку читала – она лежит в открытом виде на тумбочке в спальне.

– Это не показатель, – возразил Хабаров. – Многие так делают, чтобы отвлечься. Кто-то уходит в работу, другие – в домашние дела. Она может что-то утаивать, но от смерти Корчинского вся ее жизнь летит кувырком.

– Согласен, – хмыкнул Хазов. – Квартирный вопрос испортил не только жителей крупных городов. Дом отойдет государству, а она в лучшем случае получит комнату в общежитии – если начальство смилостивится. Действовал тот же преступник, что у Перфилова, – сообщил капитан. – Сошел с дорожки, потоптался возле клумбы, ожидая жертву, выбросил окурок в кусты. Вот, полюбуйтесь. Те же самые сигареты «Джуно». И тот же размер обуви.

– Такое ощущение, что он постоянно курит, – пошутил Алексей.

– Это случается с людьми, – пожал плечами Хазов. – Не заботятся о своем здоровье.

На улице Народной, в стороне от объектов общественного и культурного назначения, располагался огороженный парк. Народ сюда не пускали, в разбросанных по парку строениях обитали слуги народа, и охраняли их, как выяснялось, весьма поверхностно. Милиция нашла участок, где злоумышленник перебрался через металлическую ограду. Сделал он это легко, набросив на прутья телогрейку. Тем же образом покинул место преступления. Деревья плотно подступали к ограде, преступнику лишь следовало дождаться, пока пройдет патруль.

– Ищем окурки? – пошутил Алексей.

Рита осмотрелась, села на корточки, поковыряла землю веточкой. Обозначился раздавленный окурок.

– «Джуно», – объявил Хазов, осмотрев находку. – Он издевается над нами?

Осмотр места происшествия не выявил ничего нового. Домик, окруженный елями и пихтами, смотрелся симпатично. Городские звуки сюда не проникали. На телефоне в «предбаннике» сидел сотрудник наркомата государственной безопасности (которому уже позвонили) и создавал занятый вид.

– Это вы должны были сменить Истомина? – спросил Алексей.

– Да, – кивнул сотрудник. – Старший лейтенант госбезопасности Сачков. Эту историю я повторял уже раз восемь. Добавить нечего. Старший лейтенант Истомин лежал под столом с раскроенным черепом, и я решил, что он мертв. Ефим Макарович Сорокин пытался подняться, оказать сопротивление, но… В комнате ничего не тронуто – нам запретили туда входить.

«Следственные действия» не затянулись. «Апартаменты» партийного секретаря убийца не обыскивал – сделал свое дело и удалился. Вряд ли прибывшие за ним милиционеры имели полномочия осматривать вещи покойного. Этим занимались люди Корбина (возможно, в присутствии уполномоченных лиц), но об этом Корбину лучше не заикаться – все равно не скажет. Хоть какой-то козырь в «сотрудничестве» с контрразведкой. Комната была просторной, уютной, связывалась переходом с гостиной и санузлом. Постель была разобрана, на полу мелом был обведен контур тела. Ефим Макарович вскочил – видимо, его разбудил шум в «предбаннике», но тут же получил пулю в голову и покатился на пол. Часть кровати была залита кровью, она давно высохла. Кровь осталась на полу, раскрасив половицы паркета. Рита отвернулась, пробормотав, что подобные зрелища – не ее страсть. Куда приятнее работать с живыми. Она первой покинула комнату. Остальные потянулись следом – день не резиновый. Старший лейтенант Сачков сидел за телефоном в напряженной позе.

– Вы закончили, товарищи?

– Несколько вопросов, товарищ Сачков. Кто в данный момент выполняет обязанности первого секретаря горкома?

– Должность, насколько я знаю, вакантна, – растерялся сотрудник. – Говорят, что новый кандидат на должность уже едет из Ленинграда, но я не знаю, кто он. Формально его должны утвердить на бюро горкома.

– Сомневаетесь, что утвердят? У Ефима Макаровича не было заместителя?

– Должность второго секретаря занимает Горюнов Александр Васильевич. В отличие от товарища Сорокина, Горюнов не является освобожденным секретарем – работает директором общеобразовательной школы номер один.

– Это та, что на Кронштадтской?

– На Кронштадтской школа номер два. А первая – на Народной, пешком идти далеко, лучше на машине… Александр Васильевич, как бы это выразиться… – Сачков замялся.

– Не обладает нужной харизмой, – подсказала Рита.

– Да, наверное. Александр Васильевич мягкий человек, ему будет трудно принимать жесткие решения. В работе с Ефимом Макаровичем они уравновешивали друг друга. У Александра Васильевича богатый жизненный опыт, он в партии чуть не со дня ее основания, геройствовал в партизанах… Но не думаю, что его назначат на место товарища Сорокина.

– Ладно, поживем – увидим. Вам эти люди никого не напоминают? – Алексей выложил перед сотрудником надоевшие снимки а-ля постмортем. Сачков поморщился.

– Впервые вижу… Они мертвы?

– Нет, притворяются. Истомин еще жив?

– Не поверите, товарищи, – сотрудник оживился. – Товарищ Истомин сегодня утром пришел в себя, произнес несколько слов.

– Неужели? – удивился Алексей. – Тогда назовите адрес больницы.

…Этот бедолага действительно пришел в себя. Он лежал неподвижно на кровати, голова была обмотана толстым слоем бинта. Сломить сопротивление персонала оказалось несложно. Не было таких дверей, которые не открывало бы красное удостоверение.

– Пациент очень плох, – сообщил не старый, но полностью седой врач. – Череп пришлось собирать по кусочкам. Ударили его со всей жестокостью, на какую только был способен преступник, – разрывная пуля такого не натворит. Постарайтесь не волновать пациента. Знаю, что произошло, возможно, он виновен, но… мы же советские люди?

– Все в порядке, доктор, – мрачно пошутил Хазов. – Мы не собираемся подвешивать его к потолку.

Пациент находился в сознании, реагировал на внешние раздражители.

– Да, я понимаю, кто вы… – с трудом прошептал он. – На зрение пока не жалуюсь… Послушайте, мне жаль, что так произошло… Утром приходил майор Корбин, я обо всем знаю… Не могу понять, как такое произошло… Я сидел за столом, заполнял журнал, все шло как обычно… Этот человек подкрался неслышно, ворвался… Возможно, я не закрыл дверь, когда выходил на улицу покурить. Моя вина. Но я не спал. Только успел вскочить, как он ударил – и все, будто взорвалось перед глазами…

– Мне кажется, вы не вполне искренни, товарищ Истомин, – вкрадчиво произнес Алексей. – Незапертая дверь – уже достаточный повод для того, чтобы обвинить вас в халатности или даже в чем-то большем. Мне кажется, вы спали. В противном случае получили бы пулю. Злоумышленник вошел, вы спали, он взял за ножку табуретку и ударил вас по голове. Повреждена затылочная часть. Выходит, вы уткнулись головой в стол и ничего не слышали. Не нам определять меру вашей ответственности, товарищ Истомин. Но можете частично искупить вину. Опишите внешность преступника. Хоть что-то вы заметили?

– До того, как он ударил, ничего не видел, просто тень метнулась… А сознание я потерял не сразу, лежал на полу, смотрел в потолок, какое-то время находился в чувстве… Картинка отпечаталась в сознании… Он наклонился, я запомнил его лицо… Оно вытянутое, выбритое, глаза какие-то мутные и близко посажены друг к другу… Ростом небольшой, гибкий. Под щекой – кажется, слева, выпуклость белая, шрам, наверное… Я думал, он еще раз ударит, и тогда все… Дальше не помню, отключился… Это все, товарищ, больше нечего сказать…

– Благодарю, товарищ Истомин, выздоравливайте.

Результаты первого дня расследования были плачевными. Еще пара таких дней – и группу привлекут за тунеядство. Звонить полковнику Вышковцу было не с чем. В четвертом часу пополудни Алексей высадил офицеров военно-морской контрразведки у отделения ГБ, задумчиво посмотрел в спину уходящей женщине. Рита устала, но шла бодро, обернулась, прежде чем исчезнуть в здании. В глазах мелькнуло что-то лукавое. Алексей отвел глаза, мысленно чертыхнувшись: не успел! Рита понятливо кивнула, вошла в особняк. Нормам этикета в их ведомстве не обучали – Хазов вошел первым, дверь придерживать не стал.

Как снег на голову, свалились лейтенанты Окулинич и Казанцев. Одновременно отворили двери, сели в машину. Алексей вздрогнул, вышел из оцепенения. Всыпать бы им хорошенько! Еще бы пошутили: «Вы задержаны, гражданин Хабаров…»

– Мы все выяснили, товарищ капитан, – жизнерадостно возвестил Окулинич. – Товарищи Хазов и Верестович действительно прибыли вчера в порт на катере «Ревущий». Командир судна – капитан третьего ранга Мясников. Мы с ним поговорили. Капитан удивлен – почему мы спрашиваем про этих товарищей? Они служат в контрразведке флота, сели на сорок втором причале вблизи Петродворца. До судна их провожал подполковник на черном «ГАЗ-М1», лично попросил Мясникова доставить до места в целости и сохранности. Судно перевозило глубинные бомбы, от Ленинграда шло без остановки – сначала в конвое, от Кронштадта – в одиночку, вдоль берега. Как говорят у них на флоте – каботажное плавание, – сумничал Окулинич. – В дороге эти двое переоделись; когда сходили с трапа, были в штатском. Форму переложили в вещмешки. Не получается, товарищ капитан – наши они…

– Понял уже, – огрызнулся Алексей. – И это все, что вы сотворили за целый день?

– Так вы другого и не просили, – обиделся Казанцев. – Отдали бы приказ – мы бы горы свернули.

– Тогда слушай мою команду. День еще не кончился. Можете разделиться, но чтобы все успели. Посетить завод «Вымпел», пообщаться с тамошними особистами: как обстановка, как идет подготовка к пуску предприятия, не случалось ли в последнее время чего-нибудь экстраординарного. Откажутся сотрудничать – звоните полковнику Вышковцу в Кингисепп и поднимайте скандал. Должно подействовать. Второе: некая Проценко Елизавета Петровна, любовница почившего Корчинского. С ней что-то не так. Нужны подробности ее бытия в период оккупации. Дом ее сгорел, Корчинский прибрал гражданку под свое крыло. Наведите справки в жилищной конторе, поспрашивайте людей. Не гнушайтесь слухами и сплетнями – потом обработаем. Несколько часов в запасе у вас есть. А я совершу познавательное турне по окрестностям городка. Не нравится мне здесь что-то, не могу понять что…

Глава 7

Судя по карте, объездная дорога вокруг Гдышева существовала. Алексей доехал по улице Морской до восточной оконечности бухты, вышел из машины, покурил на берегу. Портовые сооружения остались слева, жилые строения на улице Лермонтова прятались за скалами. Ветер не свирепствовал, но море рокотало, волны набрасывались на берег. Пляж был галечным, усеян булыжниками, валуны сползали в воду, теснились на отмели. В море вдавался бездействующий старый пирс. Уши закладывало от воплей чаек – они носились низко над водой, кричали как оглашенные. Между каменной Уваровой грядой и восточным берегом бухты покачивались два рыболовецких судна – старые баркасы с козловыми кранами. Видимо, имели разрешение от ВМФ. Восточный берег бухты Сарыча густо зарос хвойными лесами. Высились обрывы с соснами на краю.

Докурив, Алексей вернулся к машине, завел мотор. Дорога тянулась вдоль моря, погружалась в низины. Легковушка имела внушительный клиренс и все равно на отдельных участках скребла днищем. Другой дороги не существовало. Навстречу протащилась полуторка с надписью «Хлеб». Водитель что-то насвистывал. Алексей преодолел подъем, подвел машину к крутому повороту вправо. Впереди был Щучий залив – своеобразная «бухта в бухте», моста через который так и не построили. Дорога огибала вдающийся в сушу узкий залив, отступая от его берегов. Капитан опять выбрался из машины. Ветер на возвышенности усилился, трепал ковыль. Травянистые участки чередовались с глинистыми проплешинами. В канавах произрастал стелющийся кустарник. Город остался на западе, за скалами и лесополосой. Любопытство победило – Алексей дошел до края обрыва, опасливо глянул вниз. Закружилась голова, и он отступил. Высота впечатляла. Щучий залив был весьма живописен. Словно клином пронзили сушу. Берега вздымались метров на тридцать. Кое-где они осыпались, теоретически можно было спуститься. Восточный берег залива подпирали леса: сосны грудились на обрывах, сползали – в тех местах, где разрушался берег. Деревья кренились, висели, вцепившись корнями в грунт. Ширина залива в широкой части достигала метров семидесяти, в узкой – сходила на нет. Он тянулся метров на четыреста и упирался в тупик. Вода была тихая, сосны на дальнем берегу отражались в ней, как в зеркале.

Спускаться было незачем. Хабаров постоял на краю, вернулся к машине. Дорога была пуста. Мелькнула мысль: если вчера хотели убить, то в этом безлюдном месте – сам бог велел. Отследить движение несложно – подкрался и застрелил… Но никого в округе не было. Водители редко пользовались этой дорогой, предпочитая более накатанный южный объезд. Пистолет с патроном в стволе находился под рукой. Следующую остановку он сделал у развилки, откуда открывался вид на город и окрестности. Прошла машина с воинскими номерами. Прогрохотал бульдозер с задранным ковшом. Он всматривался в очертания скалистых островов в центральной части бухты. Почему до сих пор не исследовали подводную часть? Странная мысль возникла в голове: можно сколь угодно расследовать преступления на суше – от этого нисколько не изменится ситуация в подводном мире. Или он что-то не понимал? Насколько правдоподобна версия Риты о немецкой субмарине в пучинах? Молодая женщина одержима этой идеей, искренне верит в существование подводной лодки, а впечатление пустышки она не производит…

Алексей изгнал из головы образ старшего лейтенанта Верестович, сосредоточился на текущих задачах. Еще одна точка, которую хотелось посетить, – маяк на западной стороне бухты Сарыча. В нем было что-то притягательное. Одинокое сооружение, издали напоминавшее шахматного офицера, находилось в необитаемой части прибрежной зоны. Вокруг маяка не было строений – одинокая башня на вершине кручи. Белое основание, круговая площадка с перилами, незатейливая башенка кирпичного цвета, увенчанная декоративной насадкой, словно новогодняя елка остроконечным шпилем. Сомнительно, что объект имел отношение к проводимому расследованию – к тому же он не работал, хотя с другой стороны… Капитан задумался. Если где-то в окрестных водах залег «Левиафан», если может подойти еще один (катера препятствуют, но что мешает расположиться за пределами бухты?) – даже неработающий маяк может иметь значение. Смутно все, неправдоподобно, но с чего-то следует начинать.

Он проехал метров пятьсот по дороге к городу, свернул на второстепенный проселок. Дорога проваливалась в ямы, а потом и вовсе ушла в глубокую низину. Проезжая часть петляла между глыбами скал, зарослями кустов, из которых по машине могли легко открыть огонь. В низинах была грязь, приходилось двигаться с осторожностью, по краю обочины, и колеса иной раз зависали над кюветом. Он одолел подъем и через несколько минут выбрался к маяку.

Здание находилось на открытом пространстве, в пятидесяти метрах от травянистого обрыва. Берег осыпался, обрыв неумолимо приближался к маяку, поэтому объект закрыли – да и не было в нем необходимости. Дорогой не пользовались, она заросла курослепом. Машину пришлось оставить перед опасной канавой. Дальше все равно начиналась осыпь. Пришлось подниматься. Он вылез из кустарника, двинулся к маяку. Башня, издали привлекшая внимание, вблизи оказалась блеклой и неинтересной. Известка осыпалась, в стенах зияли проплешины. Круговая площадка наверху находилась в аварийном состоянии, перил не было. В башне сохранилось остекление, но не везде. Подрагивала расшатанная кровля под напором ветра – в стропилах что-то глухо постукивало. Входная дверь висела на верхней петле, упираясь в землю. Внутренности маяка были нараспашку. Местность перед входом – открытая, метрах в сорока начинался лес, на опушке произрастал густой кустарник. В землю на дальней стороне вросли гранитные валуны, похожие на гигантские яйца.

Бухта Сарыча и город предстали в необычном ракурсе. Гдышев лежал как на ладони. До ближайших зданий на Баррикадной было километра полтора. Различались машины, фигурки людей. Завод «Вымпел» и восточные окрестности бухты таяли в дымке. Уварова гряда оказалась вытянутой с севера на юг – занимала большую площадь, чем казалось ранее. Это был настоящий архипелаг с множеством проливов и даже арочными проходами. Становилось ясно: обследовать такую махину не просто – даже имея специальное оборудование. Нужны специалисты, а также люди, знакомые с данным феноменом. И только катера, перекрывшие вход в бухту, находились на своих местах. Специалистом в эхолокации Алексей не был, но понимал, что они контролируют весь проход в бухту Сарыча. Даже опытный капитан подлодки вряд ли проведет свое судно незамеченным – какие бы пучины ни таились под килем.

Под обрывом бурлило море. Волны облизывали остроконечные обломки скал, вросшие в морское дно. Поблескивало «блюдце» – свободный от камней участок воды. Прибой рокотал – но стоило отойти от обрыва, как наступала тишина, нарушаемая лишь порывами ветра и стуком в кровле. На смотровой площадке обвалились не только перила, но частично и пол. Любоваться с нее видами было сомнительным удовольствием. В маяке никого не было. На всякий случай Хабаров вынул пистолет, двинулся к входной двери. Прижался к стене, осторожно глянул внутрь. Нижняя часть сооружения была выполнена в виде усеченного конуса. Глаза привыкли к полумраку. Возникали очертания каких-то шкафов, стеллажей, ржавого генератора, предметов непонятного назначения, поросших грязью и пылью. В центре ротонды находилась металлическая винтовая лестница. Алексей осторожно вошел. Внутрь проникал воздух, духоты не было. Чувствовались свежесть и прохлада. Он припал к перилам, задрал голову. Быстро взобрался по ступеням, вцепившись в перила – лестницу сварили на совесть, она почти не скрипела. В башенке, как и следовало ожидать, было шаром покати. Деревянные стены рассохлись, стали превращаться в труху. Маячковый излучатель отсутствовал – все ценное оборудование увезли много лет назад. Под напором ветра дребезжали огрызки стекол. Выходить на смотровую площадку Алексей не рискнул – в жизни и так хватает опасностей. Вид на округу стал еще живописнее, в Уваровой гряде обнаружились новые элементы – скала с одиноким искривленным деревом, ржавый остов выброшенного на камни баркаса.

На этой «мансарде» было крайне неуютно. Алексей отправился вниз, сжимая рукоятку пистолета. В мозгу поставил галочку – еще одна достопримечательность осмотрена. Он вышел на улицу, обогнул маяк, озираясь по сторонам. Открытое пространство на западе завершалось лесным массивом. Между ним и маяком – лишь каменные «яйца», вросшие в грунт. И вдруг стало не по себе…

Из леса недобро смотрели (возможно, через прицел). Объяснить этот феномен невозможно. Зуд под черепной коробкой, онемение расползалось по позвоночнику – и возникло огромное желание куда-нибудь провалиться! Или побежать до ближайшего укрытия. Раз выжил на этой войне, значит, следовал инструкциям из подсознания… Алексей вышел из оцепенения. Времени достаточно, чтобы изрешетить его пулями. Лучше не вдаваться в подробности, не анализировать… Он сорвался с места, добежал до ближайшего валуна, присел. Череп распирало, кожа чесалась, словно гигантский комар вонзился в темечко. Он машинально покрутил головой – если и была опасность, то только со стороны леса. Может, почудилось?

Могло и почудиться. В сверхъестественное верилось с трудом. И интуиция штука обманчивая… Но взгляд он точно почувствовал. Смотрели злобно, раздраженно, до мурашек. Алексей осторожно высунулся, ожидая, что пуля чиркнет по камню. Но все было тихо. Он вернулся, откинулся, упершись затылком в камень, перевел дыхание. Хорошо, что люди не видят, а то позора не оберешься. Шли бы вы со своими «чуйками», товарищ капитан! Он почти успокоился, снова выглянул. Что его смутило? Заметил что-то? Плотный подлесок уже оброс листвой, в этом массиве можно спрятать целый диверсионный взвод. Чувство опасности поутихло, тревога не возвращалась. Но вдруг колыхнулись ветки, закричала птица! Снова тишина. Потом шорох, кажется, ветка сломалась… Шорох мог быть вызван чем угодно – птица взлетела, сухая ветка оторвалась от дерева… Вроде мелькнуло что-то за деревьями. Но могло и показаться. «Странно, что не пальнули, – мелькнула мысль. – Тоже замешкались? Или не стоит задача убить?» Какая-то сила выкинула его из-за камня, Алексей пробежал, петляя, двадцать метров, повалился за фрагмент сваленного дерева. Тут же перекатился, бросился в сторону, скорчился под развесистой елью. Палец подрагивал на спусковом крючке. Никто не стрелял, не пытался скрыться или, наоборот, напасть. Снова переломилась ветка, но это был естественный звук леса! Он бы засек человеческую фигуру. Растительность заполонила опушку, в лесу же подлесок практически отсутствовал, ели не отличались пышностью, сосны стояли с приличными интервалами. Глаза устали, слезились, но он продолжал всматриваться. Поднялся, перебежал, встал за дерево. Снова никакой реакции. Имелся повод задуматься – а все ли в порядке с головой? Не пора ли признать, что чувства иногда подводят?

Он сделал несколько провоцирующих движений, но ничего не дождался. В лесу не было посторонних. А если и были, то поспешили смыться. Он стал перебегать, садиться на корточки, искать следы. Все тщетно. Брала злость. Но лучше перестраховаться, чем потом на том свете локти кусать! Пятясь, Алексей выбрался из леса, припустил к кустам на дальней стороне поляны, спрыгнул к дороге. Хабаров был в бешеной ярости на самого себя! Машину не угнали. Алексей сел за руль, завел мотор, начал разворачиваться…

Обстановка в городе не менялась. Сотрудники отсутствовали. Майор госбезопасности Корбин снова ругался по телефону: требовал усилить охрану завода не за счет «военизированных инвалидов», а нормальным подразделением войск НКВД по охране тыла. И он плевать хотел, где собеседник это подразделение добудет.

В приемной капитан Меркушев любезничал с секретарем Татьяной. При виде капитана оба замолчали, уставились на него с какой-то «древнерусской» тоской. В отделении ГБ Алексей не задержался, в городе за время его отсутствия не случилось ничего экстраординарного.

– Я похож на информбюро, Алексей Владимирович? – ворчливо осведомился Корбин. – Десять минут назад заходили ваши коллеги из флотской контрразведки, тоже интересовались последними новостями городской жизни. Давайте уж сами, хорошо? У меня от своих дел голова кругом.

Никто из этих людей не мог отметиться на маяке. Идти пешком – потеряли бы уйму времени и сил. А постороннюю машину в той глуши он бы заметил. «Почудилось, – уговаривал себя Алексей. – После отсидки ты стал подозрительным и мнительным. Радуйся, что работать пока удается…»

Майор Остапенко также не сообщил ничего утешительного.

– Работаем, товарищ капитан. Сотрудники роют землю, чтобы найти убийцу наших товарищей. О конкретных результатах пока говорить рано, но скоро они появятся. Ваши коллеги из морской контрразведки тоже недавно приходили, спрашивали, как идут дела.

Пересечься с упомянутыми товарищами в этот день не удалось. Сотрудники появились в кабинете в девятом часу вечера, когда на город опустились сумерки.

– Хорошо провели время, товарищ капитан? – спросил Казанцев. – Сделали важные открытия?

Про случай на маяке он решил умолчать. Не было никакого случая.

– Вы как-то неуверенно отвечаете, – подметил Казанцев. – Снова тайны, загадки, а нам об этом лучше не знать? Кто мы такие?

– Не ерничай, – поморщился Алексей, – а то заставлю отчитываться в письменном виде. Итак?

– На заводе «Вымпел» пообщались с людьми из местного особого отдела. Противодействия практически не было. Один майор попытался воспротивиться, но звонить полковнику Вышковцу даже не пришлось, хватило упоминания его имени. Открытие завода состоится через неделю, будут производить торпеды для подводных лодок, а также морские мины и глубинные бомбы. Заявка серьезная, сроки сжатые, работа кипит. Те двое, что погибли в общежитии… – лейтенант стыдливо опустил глаза, – считались хорошими специалистами, и теперь им ищут замену, что лишь усиливает нервозность и неразбериху. Всех сотрудников предприятия досконально проверяют: когда родился, женился, не привлекался ли, не проживал ли на оккупированной территории. При любом подозрении на неблагонадежность – увольняют, исключают из партии, комсомола – и увозят в неизвестном направлении. Местную тюрьму стараются не переполнять. Гибелью товарища Сорокина народ опечален, даже митинг прошел на заводе: выступали за нерушимый союз коммунистов и беспартийных и самоотверженный труд в тылу…

– Ты так много сказал, а по существу – ноль, – упрекнул Алексей.

– Виноват, – смутился лейтенант. – Главный инженер завода Хомченко – близкий знакомый убитого Сорокина. К человеку приставили охрану, стерегут днем и ночью. Снова шерстят личные дела сотрудников. Сомнительных – вызывают на беседы, отслеживают всю их подноготную. Три дня назад в подвале сборочного цеха произошел пожар. Не уследили. Возможно, диверсия. Пострадало ценное оборудование. Ответственный – мастер Бунько. Арестовать не успели – повесился ночью в съемной квартире на улице Лермонтова. Понял, что все равно хана. Инцидент не афишировали, человек просто пропал – словно его и не было. Позавчера арестовали производителя работ Трубникова: вскрылась недостача машинно-трубной аппаратуры. Похоже, реально воровство – представляете, сбывал налево криминальным типам из Луги ценное государственное оборудование. Что за люди? Понятно, что вскроется – под носом-то у особого отдела. А ведь не могут себе отказать, тырят все, что можно… Нет там ничего серьезного, товарищ капитан, – покаянно сообщил Казанцев. – Ни одного происшествия, хоть как-то связанного с гибелью нашей троицы. Не сочинять же нам небылицы, чтобы вам угодить.

– Зато по второму вопросу кое-что нарыли, – не без гордости поведал Окулинич. – Это насчет гражданки Проценко Елизаветы Петровны. В жилищной конторе ничего не нашли, там люди серьезные и немногословные. Совершили вояж по окрестностям ее сгоревшего дома в Яблоневом переулке. В период оккупации она действительно не работала в школе, принимала учеников на дому – оплату брала продуктами; кое-что выращивала на собственном огороде. И жила, как ни странно, неплохо – не похудела. На вопрос, с кем общалась, одни пожимали плечами, другие делали загадочные лица – а потом также пожимали плечами. Несознательный у нас народ, готовы умолчать о преступлении, лишь бы их не трогали. Некая Марья Антоновна, соседка через два дома, не побоялась сказать правду – видела несколько раз, как к Лизавете захаживал некто Демин – заместитель начальника городской полиции. Заходит такой, Елизавета втаскивает его за ворот, смотрит, не видел ли кто, и захлопывает дверь. А затем из дома странные звуки исходят. И продолжалось это несколько месяцев, пока господина Демина не прикончили партизаны. Произошло это, слава богу, не здесь – не то немцы устроили бы населению Вальпургиеву ночь – а на природе, так сказать, погиб от рук народных мстителей товарища Летаева во время проведения карательной операции. Елизавета как узнала, аж заплакала. Марья Антоновна божится, что видела ее в слезах.

– А вот это интересно, – оценил новость Алексей. – Не знаю, полезные ли сведения, но точно интересные. Не поклеп?

– Марья Антоновна не дура, – усмехнулся Окулинич. – Выдумать такое, а потом загреметь на родимую Колымушку. Ее слова, кстати, подтвердили еще несколько граждан. Такая вот у нас любвеобильная царица.

– Почему царица? – не понял Алексей.

– Так Елизавета Петровна же. Дочурка великого государя российского Петра Первого. Может, за хлебушек работала или за то, чтобы другие не трогали, но амурные дела там были нешуточные. Никто не знал, что русские вернутся, думали, немцы навсегда обосновались. А Демин мужик был видный, обстоятельный.

– Почему же не сдали ее, когда пришло время? – не понял Алексей. – Не по-русски это – такое дело, и не сдать.

– А Елизавета вовремя с Корчинским спелась, – объяснил Казанцев. – Какой ни есть, а глава исполнительной власти. Вот и подумают трижды люди, прежде чем доносить на такую. Сдашь, а потом к тебе же и вернется – за дискредитацию советской власти. Так что не было у Лизаветы к Корчинскому большой любви, а был лишь трезвый расчет. Умная, в общем, баба. А сейчас и убивается, что без «каменной стены» осталась. Будем брать красотку, товарищ капитан? Или подождем, пока она еще кого охмурит?

– Про «Бритву Оккама» слышал? – нахмурился Хабаров. – Не усложняй, иначе говоря. Нагородим огород, потом хлопот не оберемся. Елизавету Петровну будем в уме держать – никуда она не денется. От гибели Корчинского ей точно выгоды не было, а вот проблем – с избытком. Но что-то она может знать, пусть даже и неосознанно… – Алексей задумчиво почесал переносицу. – Ладно, будем считать, что на троечку вы наработали. Можете отдыхать. Завтра в восемь утра – милости просим. И смотрите там, чтобы ночью не повторилось вчерашнее…

Ночь прошла без эксцессов. Врезанные шпингалеты держали оборону. Несколько раз Хабаров просыпался, нащупывал под подушкой пистолет, всматривался в темноту. В комнате было душно, звуки из внешнего мира не поступали. Видимо, враги решили, что шутка, повторенная дважды, – уже не шутка. Охрану общежития усилили. Несколько раз за ночь проезжала милицейская машина. Все это не мешало злоумышленнику бросить в окно гранату, но такого не случилось. Алексей спал урывками и к утру был разбит, испытывал раздражение ко всему, что окружало. В столовой выдали два стакана крепкого эрзац-кофе, и это привело в чувство. Сотрудники тоже зевали и терли глаза.

– Боимся, товарищи, когда страшно? – с издевкой спросил Алексей. – Ладно, рад видеть вас живыми и в добром здравии. Слушайте указания. Елизавету Петровну пока не трогаем, оставляем на закуску. Хорошо бы за ней последить, но жалко распылять силы. А в способность милиции вести качественную слежку верится плохо. Пусть пока поживет. Что мы знаем про убитых, товарищи сотрудники? Фактически ничего. И все остальные имеют о них небогатые сведения. Назначенцы сверху – и Корчинский, и Сорокин. Без семьи, без друзей, без тех, кто может осветить факты их биографий. Это странно. Хотя, возможно, ничего особенного. У Перфилова в Гдышеве жила мать, но сам он тоже не местный. Все трое, безусловно, заслуженные люди, героически вели себя в период оккупации. Но хоть убей, они для нас темный лес. Это наводит на мысли, возможно, ошибочные. Не были ли они связаны друг с другом? Я не имею в виду совместную городскую работу по налаживанию мирной жизни. Поработайте с коллегами, знакомыми, соседями – настойчиво опросите людей. Служебным положением не злоупотребляйте, но и не игнорируйте его. Нужен результат. Как вели себя Корчинский и Сорокин после убийства Перфилова? Как все – с деланой скорбью? Или их что-то испугало? Здесь важна любая мелочь. Как вел себя Сорокин после того, как вслед за Перфиловым погиб и Корчинский? Он не мог об этом не знать, такие люди получают сведения первыми. Испугался ли он, запаниковал, начал предпринимать какие-то действия? Прошу вас один день побыть психологами, да простится мне за это ругательное слово.

– Понимаю, что вы имеете в виду, товарищ капитан, – подумав, кивнул Казанцев. – Действительно, интересно, как они себя вели. Разрешите выполнять? Вы же понимаете, что выполнение этого задания займет целый день?

– Не торгуйся, – поморщился Алексей. – Время у вас есть, работайте без гонки, но к вечеру выдайте результат.

Оставшись один, он погрузился в раздумья. В крыле здания, где находился выделенный кабинет, было тихо. Сотрудники госбезопасности работали «в поле».

– Разрешите, товарищ капитан? – заглянула в кабинет Рита Верестович. Она была одета по всей форме, выглядела отлично, и мысли о работе сразу встали, как конь перед барьером.

– Вы сегодня одна? – Алексей вежливо приподнялся.

– Да, Никита Сергеевич работает в порту, а после обеда хочет навестить завод «Вымпел». Сегодня вы побрились, Алексей Владимирович…

– Вы тоже хорошо выглядите. – Хабаров немного смутился. – Новостей и достижений, рискну предположить, нет?

– Угадали, Алексей Владимирович, – женщина нахмурилась. – Послушайте, мы поговорили с людьми и пришли к выводу, что все убитые – темные лошадки… Прошу понять правильно, я не собираюсь их в чем-то обвинять или принижать их достоинство. Но о них же практически ничего не известно. Люди новые, информация о них скудная. Тем не менее их что-то объединяет. Может быть, это тактика террора и запугивания – уничтожить руководство города в преддверии открытия важного оборонного предприятия. Но мы же в это не верим? Давайте честно, разве убийства повлияют на дату пуска завода? Смуту и разброд могут внести, но не более. Это что-то другое. Как эти люди реагировали на убийства товарищей по несчастью, когда еще были живы?

– Не продолжайте, Маргарита Львовна. Подобная мысль уже пришла в голову. Сотрудники работают в этом направлении.

– Серьезно? – Рита расстроилась. – Но вы с ними не поехали. Имеете свои планы?

– Предлагаете поработать вместе – объединенными усилиями родственных ведомств?

– Почему бы и нет? – Рита немного смутилась. – Одна голова хорошо, но две…

– Не возражаю. Но направление работы выбираю я, а вы подчиняетесь, пусть даже имеете другое мнение, договорились?

– Да, товарищ капитан, я полностью в вашем подчинении, – в карих глазах мелькнуло лукавое выражение.

Подъезды к школе преграждали мешки с песком, горы мусора. На обочине валялся переломанный шлагбаум. Порядок в этой части города еще не наводили. Приоритет отдавался другим направлениям. В двухэтажном здании образовательного учреждения зияли пустые оконные проемы. Людей почти не было. Школа не работала. Алексей остановил машину у разбитых школьных ворот, вышел из салона, осмотрелся. Интенсивные бои с применением артиллерии здесь не велись, но перестрелки шли отчаянные. И гранаты широко использовали. Во многих местах обрушилась кладка, с крыши сползало кровельное покрытие. Козырек на крыльце держался на одном столбе, второй валялся в пыли. Конструкция угрожающе нависла над ступенями. Алексей учтиво подал руку, помог даме выбраться из машины. Как по мановению волшебной палочки, из-за угла появился патруль, сержант стальным голосом известил, что здесь закрытая зона.

– Табличку бы повесили, – проворчал Алексей, доставая удостоверение. – Засекреченные вы наши. Вопросы есть? Или будем продолжать вмешиваться в работу?

– Вопросов нет, товарищ капитан, – козырнул сержант. – Просим прощения, служба.

В школьном дворе царило запустение. У торца здания стоял остов подбитого грузовика «Опель-Блиц», зараставший бурьяном. Там же находился подорванный гранатой легковой «Хорх».

– И зачем мы здесь? – озираясь, недоуменно спросила Рита. – Это общеобразовательная школа?

– Да, средняя школа номер два города Гдышева. В годы оккупации здесь работала абверштелле – школа подготовки шпионов и диверсантов под патронажем абвера.

– Не знала, – удивилась Рита. – Но все равно повторяю вопрос: зачем мы здесь? Школа закрылась при наступлении советских войск. Курсантов и преподавателей эвакуировали, оборудование вывезли, ценные документы сожгли или забрали с собой…

– Не знаю, – пробормотал Алексей. – Не могу избавиться от мысли, что со школой связано нечто важное.

Именно с этой целью и создавался Смерш – противодействовать шпионам и диверсантам. Все остальное – вторично. Он обязан был все проверить. Рита была настроена скептически, но не возражала. Крыльцо пришлось проскакивать ввиду опасного козырька. Рита ойкнула, когда под ногой хрустнула плита. Алексей схватил ее под локоть, помог преодолеть опасный участок. Внутри все было заброшено. Нацистская атрибутика почти отсутствовала. Здесь работали и учились прагматичные люди, настроенные на конкретную цель. Излишние агитация с пропагандой не приветствовались. Со стен осыпалась штукатурка, облезала краска. В коридоре на отдельных участках были вывернуты половицы – тащили что-то тяжелое. Здесь тоже шла перестрелка, рвались гранаты. Двери были искорежены, побиты пулями и осколками. На полу и стенах сохранились брызги крови. Валялись обломки мебели. То же самое в классах – парты, столы, все вперемешку. В некоторых классах мебель и оборудование уцелели, но ничего интересного не нашли. Сохранились обрывки плакатов на русском зыке – по радиоделу, по саперному искусству. На полу лежала вывалившаяся из шкафа груда советского обмундирования, ее засыпала известка с потолка. Под окном пылились радиостанции, разбитые прикладами. В соседнем классе обучали тонкостям стрелкового мастерства, снова масса наглядных инструкций: как пользоваться советскими ППШ и ППС, немецкими МР‐40 и МГ‐42. Алексей методично обходил классы и кабинеты, поглазел на карту, отражающую европейскую часть СССР, а по задумке гитлеровских политиков – восточные земли «тысячелетнего рейха». Из канцелярских столов были выдвинуты ящики, остался только мусор, писчие принадлежности, никому не нужные вещи. В углу валялась потрепанная Библия на немецком языке…

Испуганно вскрикнула Рита. Алексей выскочил из класса, вбежал в соседнюю комнату. В глазах женщины отражался страх, она зажала рот ладошкой.

– Все в порядке, – натянуто улыбнулся Хабаров. – Кошка сдохла, хвост облез… – он поднял огрызок половой доски, чтобы сгрести останки бедного животного.

– Дело не в кошке, вы сюда посмотрите…

Она указала на рухнувшую перегородку, разделявшую два класса. Из груды кирпичей торчала искривленная рука – вернее, то, что от нее осталось после разложения плоти. Неприятные запахи отсутствовали – помещения продувались.

– Пойдемте, Маргарита Львовна. – Хабаров деликатно взял женщину за плечо и вывел из класса.

Похоже, давненько здесь не ступала нога человека. На втором этаже было чище, но и там свирепствовала разруха. С потолка отваливались балки, ходить под ними было неприятно. На втором этаже контрразведчики не задержались, спустились вниз.

– Пойдемте отсюда, товарищ капитан, – нетерпеливо потребовала Рита. – Не понимаю, что вас держит.

Он сам не понимал. Но что-то здесь интриговало. На первый взгляд – ничего интересного. Подобные школы с легкой руки абвера плодились по всем оккупированным территориям. Сколько он их перевидал – брошенных, взорванных, сожженных. В них преподавали грамотные учителя и инструкторы. Знания вбивали на совесть. Тренировочные базы подобных заведений располагались за пределами населенных пунктов. «Школяров», желающих гадить большевикам, обучали боевому искусству, радиоделу, минированию, прыжкам с парашютом, всевозможным психологическим штучкам: как располагать к себе людей, как втираться в доверие, как вытягивать необходимые сведения. Выпускников забрасывали в советский тыл. Вопреки устоявшемуся мнению, лишь небольшой процент переходил на сторону Красной армии. И уничтожали их весьма дозированно. Подготовка позволяла добиваться целей. Кто-то вступал в диверсионные группы, кто-то вел разведку в ближнем тылу, кто-то внедрялся в советские структуры и становился «кротом» – смотря чему учили…

Рита снова ахнула. Женщина отстала, потерялась, забралась в какую-то темную кладовку. Пришлось добираться к ней на ощупь, гремя тазами, инвентарем для уборки помещений.

– Ты где? – спросил Алексей, переходя на «ты». Он всматривался в темноту, шарил руками. Еще и фонарь, как назло, оставил в машине.

– Я здесь, на шпагат села, – жалобно донесся из темноты голос. – Дай руку… – Рита тоже перешла на «ты».

– Как же тебя угораздило? – ужаснулся Хабаров.

– Ты не понял, тут моток скрученной веревки, я села на него, он выстрелил из-под меня.

В животе начинались подозрительные спазмы. Алексей отыскал в полумраке руку, помог женщине выбраться. В коридоре Рита стала возмущаться, отряхиваться.

– Все, хватит, пойдем отсюда. Да, это твоя родная среда, но не до полного же безумия…

На улице было лучше, дул прохладный ветерок, под ногами – твердая земля.

– Мы как-то незатейливо перешли на «ты», – подметил Алексей.

– Правда? – Рита нахмурилась. – Это плохо.

– Плохо, – согласился Хабаров. – Но будем продолжать, раз начали.

– Даже не знаю… – женщина потешно сморщила нос.

Хабаров задумчиво смотрел на здание. Помявшись, отправился по дорожке в обход школы. Обогнул торец, где доживала свои дни подбитая техника, вышел в задний двор. Здесь росли тополя, за ними находилась спортивная площадка, небольшая футбольная коробка. Курсанты абверштелле пользовались тем, что осталось от детей, отрабатывали на площадке навыки рукопашного боя, в свободное время гоняли мяч. Алексей обошел двор, задумался.

– Это замкнутый круг, – вздохнула Рита. – Мы никогда отсюда не выйдем. Объясни, что тебя гложет?

– Странно это, – признался Алексей. – Город брали внезапно, с трех сторон. У немцев не было времени эвакуироваться. Они считали, что пару дней в запасе имеют, никто не думал, что фронт прорвут так быстро. Из Кингисеппа ударили в северном направлении, отрезали дорогу на запад. Это крупная абверштелле и, безусловно, значимая. У них гигантские архивы. Где это все? Вывезти точно не могли.

– Сожгли? – предположила Рита.

– Я обошел всю школу, всю прилегающую территорию. Здесь, ничего не жгли – по крайней мере, в крупных количествах. Следы от кострища должны были остаться.

– И что это значит?

– Понятия не имею. Думаю, где-то спрятали.

– Уварова гряда? – женщина задумалась. – Технически это возможно – с учетом того, что мы понятия не имеем, что там находится. Собрать архивы, вывезти на пирс, там перегрузить на катер, идущий к островам, а дальше… – Она замолчала, взгляд затуманился. Видно, представляла, как из водных пучин выплывает таинственная субмарина, куда перегружаются бесценные архивы… В принципе, дело пары часов.

– Ты не сильно увлечена Уваровой грядой? – Алексей с подозрением покосился на женщину. – Смахивает на одержимость. Сначала там были ценности из Петергофа, потом архивы абвера. Что дальше?

– У меня есть все основания так считать, – отрезала Рита и раздраженно уставилась на собеседника, как на Фому неверующего. – Ты закончил свои дела, можем ехать?

Глава 8

В школе № 1 на улице Народной было сравнительно многолюдно. Видимо, началась перемена. Мальчишки во дворе пинали консервную банку, орали «Пас! Колян, ты мазила! Это не считается!». Девчонки разбились на кучки, шептались, хихикали. За строительными вагончиками на краю двора кого-то мутузили. Шел обычный учебный день. На людей в форме почти не смотрели – здесь половина населения в форме!

– Ну прямо школьный день какой-то, – пробормотала Рита, с опаской озирая царящие во дворе бесчинства.

Алексей не стал дожидаться, пока в голову прилетит консервная банка, распахнул скрипучую дверь в здание, пропуская даму вперед. В учебном заведении наблюдалась такая же неспокойная обстановка. Носились стаи диких туземцев, орали, визжали. Щуплую девчонку какой-то рыжий переросток больно дернул за косичку. Народ в этой местности проживал суровый, умел постоять за себя: девчонка в долгу не осталась, догнала переростка, врезала по затылку портфелем. И пока тот приходил в себя, ругаясь взрослыми словами, умчалась на лестницу – весьма довольная собой. Мимо проносился какой-то метеор с растрепанными волосами.

– Эй, стоять, Гаврош! – Алексей схватил его за шиворот. – Где найти вашего директора? Как его там… Горюнов…

– А, Горыныч! – воскликнул ученик. – Так он наверху сидит! – школьник ткнул грязным пальцем в потолок. – Там учительская, а у него кабинет дальше. Вы его не торопите, дяденька, ладно? – взмолился пострел. – Поговорите с ним подольше, а то он у нас через пять минут математику вести должен.

– А лучше арестуйте его, а то надоел со своими придирками! – выразил мнение коллектива еще один хулиган, пробегавший мимо.

Представители подрастающего поколения с хохотом унеслись. Рита боязливо поежилась.

– Нормальные школьные будни, – заключил Алексей. – Только не говори, что в твою бытность все было иначе. Есть вещи, которые не меняются. Ну, пойдем, познакомимся со вторым секретарем…

Директор школы Александр Васильевич Горюнов (нареченный детьми Горынычем) сидел в своем кабинете и что-то увлеченно писал в школьном журнале. Взъерошенный, очки на резинке, он даже не среагировал на скрип двери, только раздраженно поморщился. Ему, видимо, не сказали, что левый рукав его пиджака порвался по шву, а правый испачкался в известке. Алексей деликатно кашлянул.

– Алексей Владимирович, идите к черту, – проворчал «Горыныч». – Мы с вами обо всем поговорили, и я выразил свое мнение. Мне некогда, у меня сейчас урок. Если вас что-то не устраивает, приходите на бюро горкома.

Он даже голову не повернул. Алексей недоуменно переглянулся с Ритой. Надо же, какое совпадение. Этого человека он видел впервые. Директор почуял неладное, оторвался от журнала, стащил с носа очки и с недоумением уставился на посетителей. Похоже, он страдал дальнозоркостью.

– Вы кто? По какому вопросу? – директор нахмурился. – Я не освобожденный секретарь, как вы заметили, товарищи. Подходите в горком после четырех часов дня.

– По иронии судьбы меня тоже зовут Алексей Владимирович. – Хабаров поднес к носу директора удостоверение. Тот быстро водрузил на нос очки, вытянул шею.

– О боже, так это я не вам… Алексей Владимирович Сурков – мой заместитель по административно-хозяйственной части, у него вечно безумные идеи… В чем дело, товарищи, при чем здесь военная контрразведка?

– Поговорить бы, Александр Васильевич.

– С удовольствием бы с вами поговорил, но у меня урок через две минуты…

– Мы знаем, вы совмещаете должности директора и преподавателя математики. Отнимем у вас пятнадцать минут. Дети не осерчают, уверяю вас, они организованно посидят в тишине.

Рита улыбнулась и опустила глаза.

– А вы, девушка… – пробормотал учитель, – тоже из военной контрразведки?

– Из флотской контрразведки, – Рита показала удостоверение.

– Какие странные дела… – Горюнов сокрушенно вздохнул, посмотрел на часы с протертым ремешком.

Офицеры молчали. Было бы странно, предложи им этот человек подождать окончания урока.

– Хорошо, товарищи, спрашивайте, что вы хотели, – смирился директор. – Вопросы же не связаны с моей школьной деятельностью?

– Они не связаны с любой вашей деятельностью, Александр Васильевич, – уверил Хабаров.

Он считал себя неплохим физиономистом, а потому пристально всматривался в лицо собеседника. Александр Васильевич был, безусловно, компетентен в своих областях, увлечен, целеустремлен. Но вместе с тем какой-то взбалмошный, неорганизованный, не замечающий элементарных вещей. Он встал, чтобы положить журнал в шкаф, вернулся на место. Рита смущенно отвернулась, украдкой отыскала взгляд напарника. Посещая в последний раз уборную, Александр Васильевич забыл застегнуть брюки. За собой он также не следил, носил короткие брюки, рубашку не в тон всему остальному одеянию. Прозвенел звонок, Горюнов вздрогнул, с какой-то щемящей грустью уставился на дверь. «А тип-то из робкого десятка», – сделал странное умозаключение Алексей. Впрочем, впечатление могло быть ошибочным. Любой гражданин Советского Союза в присутствии представителя Смерша покажется робким.

– Что вы можете рассказать о погибшем товарище Сорокине? – спросил Алексей. – И еще, Александр Васильевич, формально после его гибели вы становитесь чуть не первым человеком в городе? Разве второй секретарь горкома ВКП (б) не заменяет первого в чрезвычайных ситуациях?

– Нет, это не так, – Горюнов немного покраснел. – Даже формально… Разве я похож на первого человека в городе? Должность второго секретаря – сущая формальность, меня никто не освобождал от основной работы, и вряд ли я на эту должность соглашусь. В горкоме я веду прием граждан, выслушиваю их жалобы, вопросы о наболевшем. Если есть возможность, стараюсь решить проблемы, если нет… откладываю в долгий ящик. Но властные полномочия, если можно так выразиться, – не моя прерогатива. Я могу что-то порекомендовать Ефиму Макаровичу, посоветовать, внести ясность в вопрос, если он некомпетентен в нем… – собеседник смутился, вспомнив, что Сорокина больше нет, но продолжал развивать тему: – Первым секретарем назначен товарищ Пушкарский – он прибудет завтра из Всеволожска. Временно его обязанности исполняет товарищ Яснополь – он был помощником товарища Сорокина по хозяйственным вопросам.

Горюнова беспокоили события в городе – это было видно невооруженным глазом. Он вел себя нервно, хотя и пытался изобразить космическое спокойствие, прятал взгляд, перебирал лежащие на столе карандаши. В кабинет заглянула женщина – напомнить директору, что его ждут дети. Александр Васильевич отозвался в резкой форме: «Разве вы не видите, Ольга Юрьевна, что у меня товарищи?» Женщина не стала вникать в суть дела, поспешила уйти.

– Знаете, товарищи, это настоящий удар по всем нам… Я имею в виду злодеяние в отношение Ефима Макаровича. Мы справимся с этим ударом, станем решительнее, смелее. Но все равно это тяжелая утрата. Товарищ Сорокин был грамотным партийцем, имел обширные познания в различных областях, неуклонно поддерживал линию партии.

– Вы были близко знакомы?

– Нет, что вы. – Горюнов неуверенно улыбнулся. – В личном плане товарищ Сорокин был человеком закрытым, необщительным. Семья у него осталась где-то на Урале, в наш город прибыл по партийному призыву. Безусловно, мы общались, иногда в жаркой форме, но Ефим Макарович никогда не переходил границу. Боюсь, в этом плане, товарищи, я ничем не смогу вам помочь.

«Ты и сам, дружок, не менее закрытый», – подумал Алексей.

– С остальными общались?

– С кем, с остальными? – не понял Горюнов. Ответ был правильный.

– За последнюю неделю в городе при невыясненных обстоятельствах погибли трое представителей власти: товарищи Сорокин, Корчинский и Перфилов.

– Да, я знаю, – директор сглотнул. Очевидно, таким был его образ – нервный, взъерошенный, впечатлительный. – С товарищем Перфиловым я практически не общался – в мои обязанности не входит обеспечение безопасности населения и борьба с внутренними и внешними врагами. По отзывам, человек был прямой, решительный, безжалостно и эффективно боролся с преступностью. С Корчинским мы общались. Владимир Романович был общительным человеком, тонко чувствующим нужды простых людей.

Директор школы имел уникальную способность уводить разговор в сторону – без пауз и не меняя интонацию. Контрразведчики задумчиво внимали его перлам. С трибуны Александр Васильевич никогда не выступал, но знал весь необходимый набор слов. Он прославлял погибших товарищей, упоминал их только в положительном ключе, и в душу вкрадывалась мысль, что этот визит – лишь потеря времени.

– Кто был инициатором вашего назначения вторым секретарем? – вдруг спросила Рита.

Горюнов прервал пустопорожнюю болтовню, осекся.

– Товарищ Васюков из Кингисеппского райкома. Дело в том, что он командовал партизанским отрядом, действовавшим на западе Ленинградской области. А я участвовал в подпольной деятельности – в Луге, в Черняках. Мы имели несколько бесед, однажды вместе отбивались от карателей. Я не бог весть какой боец, подготовки – ноль, зрение – слабое, но в тот раз меня не убили, я даже пострелял, – директор подбоченился. – Позднее я узнал, что товарищ Васюков ходатайствовал обо мне на бюро обкома, хотя я его об этом не просил.

– То есть вы местный?

– Да, родился в поселке Некрасовка, что недалеко от Гдышева, окончил Ленинградский педагогический институт, в тридцать девятом году перебрался в Гдышев, преподавал в этой самой школе. Когда началась война, остался в городе по приказу товарища Костина, тогдашнего первого секретаря Кингисеппского райкома, собирал данные о расположении неприятельских войск, поддерживал связь с подпольем. Когда пошли облавы, бежал с семьей в Литвиново, какое-то время находился среди партизан.

– То есть ваша семья сейчас в Гдышеве?

– Нет семьи, – директор помрачнел. – Жена оставила меня полтора года назад. Не устояла перед чарами сбитого летчика, которого приютили партизаны. А когда пришли наши войска, уехала вместе с дочерью. Не знаю, где они, давно не получал весточек, стараюсь об этом не думать.

– Сочувствуем, – пробормотала Рита.

– Посмотрите, пожалуйста, на этих людей, – Алексей выложил на стол фотографии трупов. – Не приходилось встречаться?

И вот тут началось интересное. С лицом директора школы стало кое-что происходить. Оно поменяло цвет, глаза забегали. Метаморфоза была недолгой, цвет лица вернулся в норму, зрачки успокоились. Но перемену в облике собеседника Алексей уловил. Рита тоже что-то заметила, ее глаза блеснули.

– Как-то, знаете ли, не припомню таких товарищей, – спокойным голосом произнес директор. – А позвольте спросить… с ними все в порядке?

– Как сказать, Александр Васильевич. Смотря с какой стороны посмотреть. Если с нашей – то с ними все в порядке. Если же с другой стороны… Они мертвы, Александр Васильевич, неужели непонятно?

– Да, я так и подумал, – неуверенно произнес Горюнов. – Зрелище, признаться, малоаппетитное. Нет, я их точно не знаю.

– Спасибо за беседу, Александр Васильевич, вы нам очень помогли. Бегите к детям, – Алексей посмотрел на часы. – Вы потеряли пятнадцать минут. Надеюсь, ваши подопечные не очень расстроены.

Второму секретарю удалось вернуть самообладание, он сделал каменное лицо и, прощаясь, крепко пожал руку, учтиво кивнул Рите.

Контрразведчики вышли из кабинета. Капитан встал у окна в коридоре, усердно подавляя желание закурить. Рита стала мяться рядом, делала вид, что просматривает бумаги в планшете. Товарищ Горюнов покинул свой кабинет только через три минуты – возможно, он кому-то звонил. Алексей поморщился – подслушать бы. Александр Васильевич был погружен в раздумья. Он запер кабинет на ключ, двинулся в противоположном направлении. Директор был нескладен, заметно прихрамывал – очевидно, последствия боевой травмы. Он ни разу не обернулся, вошел в класс, хлопнув дверью. Донесся раскатистый рык – товарищ директор усмирял подрастающее поколение.

Зашли в учительскую, которая находилась через дверь. Женщина с тусклым лицом и собранными в пучок волосами стучала на печатной машинке. Подняла глаза – Алексей приставил к ним раскрытое удостоверение.

– Контрразведка Смерш, – пояснил он для особо бестолковых. – Представьтесь, пожалуйста.

– Зоя Ивановна… – женщина сглотнула. – Колесникова Зоя Ивановна… Преподаю биологию и анатомию в старших классах, также работаю на четверть ставки секретарем…

– Мне нужен домашний адрес товарища Горюнова.

– Горный переулок, 17, – отчиталась дама без запинки. – Об этом все знают, товарищ, это не секрет… Частный дом, товарищ Горюнов проживает в нем один…

– Замечательно. После школы он всегда идет домой?

– Ой, знаете, я не в курсе. Иногда он посещает горком, работает там… А почему вы, собственно, товарищ…

– А вот об этом, Зоя Ивановна, вам лучше не знать. Предупреждаю официально, если кто-нибудь узнает о нашем разговоре, будут серьезные последствия. Вы же не из болтливых? Ведите себя тихо.

– Что вы, конечно, я прекрасно понимаю… – скулы женщины побелели.

– Вот и отлично, Зоя Ивановна, нам никому не нужны неприятности.

Эта точно никому не расскажет – мертвецкая бледность была тому гарантией. Но в целом капитан рисковал. Поставить на разработку пусть не освобожденного, но все же секретаря горкома всесильной (и единственной) партии Советского Союза, не поставив в известность госбезопасность и партийные структуры, – дело опасное. Но иначе он не мог, время не терпело проволочек.

Горный переулок находился в западной части города – между улицами Трудовая и Баррикадная. На память Алексей не жаловался, карту города представлял.

– Ты тоже понял, что он врет? – спросила Рита, когда они вышли из школы. Двор был пуст – шел урок. – В принципе, не надо быть маститым психологом, чтобы подметить очевидное. Пусть он не знаком лично с парнями на снимках, но точно видел их живыми. И что это значит?

– Возможно. Знать кого-то – еще не преступление. Но факт интересный. Мы не можем, к сожалению, брать Горыныча и колоть на допросе. Никто не позволит это сделать ввиду занимаемой им должности. Нужно последить за товарищем, думаю, с этой задачей справимся.

На холме в западной части города Алексей сделал остановку. Рита сбегала в булочную за хлебом. Мучные изделия в черте города уже не являлись дефицитом, подвозили бесперебойно и продавали за разумные деньги. Из окрестных сел люди еще прибывали, чтобы закупить продукты, но для горожан эта проблема перестала существовать. В дефиците оставались деньги – не каждый имел возможность их заработать. Когда Рита вернулась, прижимая к груди заветный сверток, Хабаров курил возле машины, задумчиво глядя на запад. В просвете между покатыми холмами виднелся маяк. Рита проследила за его взглядом.

– Интересуетесь навигационными сооружениями, товарищ капитан?

– До вчерашнего дня – ни разу, – признался Алексей. Помялся и рассказал о своей вчерашней поездке на западное побережье бухты.

– Есть вероятность, что показалось… хотя не думаю. У маяка кто-то был, и я его спугнул. Но, с другой стороны, этот случай может быть никак не связан с нашим расследованием. Мало ли кто там бродит.

– Но все равно интересно, – подумав, заключила Рита. – Про маяк нам рассказали – все же сооружение заметное. Он бездействует, но, в принципе, цел и со временем может вернуться к работе. Доступ туда не закрыт, эта штука никому не интересна. За исключением… – Рита задумалась, в серых глазах зажегся подозрительный огонек.

Алексей насторожился. Думающая женщина – явление нечастое и в чем-то даже пугающее.

– Ты снова о своем?

– Да, прости, это становится навязчивой идеей, – она вышла из оцепенения, как-то виновато улыбнулась. – Если в бухту соберется проникнуть вражеская субмарина, если она уже неподалеку… Ей незачем всплывать, сигналы с маяка моряки засекут через перископ. Если же подлодка с петергофскими ценностями все еще находится в районе – для них связь через маяк, возможно, единственный способ получения данных.

– Ты точно одержима. В бухту не пройдет подводная лодка – и не сможет выйти из нее. На катерах стоит современное оборудование, работают опытные кадры – там сделали все, чтобы исключить подобные просчеты.

– Наверное, ты прав. – Рита его не слушала, не мигая смотрела на маяк, и ее глаза затянула дымчатая поволока.

«Одержимая идеей женщина – это еще хуже», – с опасением подумал Алексей.

К отделению ГБ они подъехали в шестом часу вечера. По двору с раздраженной миной вышагивал капитан Хазов. Сорвался, бросился к машине.

– Нагулялись, Маргарита Львовна, хорошо провели время? А то, что товарищ Мокроусов полчаса висит на проводе, ожидая ваше высочество, – это ерунда…

Он неласково глянул на Хабарова. «Ревнует, что ли?» – недоуменно подумал Алексей. Рита второпях простилась, побежала в здание, прижимая к себе булку хлеба. Хабаров покурил, тоже вошел внутрь, поднялся в кабинет. Сотрудники прибыли через полчаса – уставшие, но довольные и, судя по цветущему виду, сытые.

– Отработали всех, – заявил Олежка Казанцев. – Пообщались с сотрудниками горкома, горисполкома, с водителями товарищей Корчинского и Сорокина, а также со старшим лейтенантом Истоминым, лежащим в больнице.

– Как он? – спросил Алексей. – С этим парнем мы вчера беседовали, правда, по другому поводу.

– Парень плох, – вздохнул Окулинич. – Сегодня его состояние ухудшилось, он с трудом открывает глаза, может только шептать. Но сознание в норме… в те часы, когда он его не теряет. А также мы поговорили с Елизаветой Петровной Проценко, но не стали упоминать о ее интимной связи с полицаем Деминым. Эта дамочка никуда не денется.

– Ситуация такая, – продолжал Казанцев. – Первым был убит Перфилов Петр Аркадьевич. Весь день он вел себя стандартно, беспокойства не выказывал – человека ничто не терзало. Корчинский об этой новости узнал не сразу, а когда сообщили, переменился в лице. Он был не просто опечален – испуган. Друзьями с Перфиловым они не были, даже товарищами трудно назвать, общались по работе и нечасто. Функции их ведомств редко пересекаются. Но история на него подействовала, он замкнулся, больше часа просидел в кабинете. Секретарь потом вынесла полную пепельницу окурков. Вроде успокоился, начал заниматься делами. После обеда поехал в отделение милиции, имел беседу с товарищем Остапенко. Последний отмечает растерянность товарища Корчинского. Тот выяснял подробности, интересовался вероятностью несчастного случая – скажем, мог ли сам Петр Аркадьевич по оплошности выстрелить себе в затылок. Или покончил с собой по ряду неизвестных причин. Технически это возможно, но… глупо. Порадовать товарища Корчинского было нечем. Он покинул отделение милиции и рано уехал домой. А прежде чем это сделать, имел телефонный разговор с товарищем Сорокиным. Но о чем говорили, история умалчивает – он выставил секретаря в коридор. По словам водителя, всю дорогу он молчал, а когда прибыли, приказал явиться завтра в семь тридцать утра. Это на полчаса раньше обычного. По словам Елизаветы Петровны, Владимир Романович и дома вел себя нервно. На вопрос, в чем дело, стал грубить, чтобы не лезла в чужие дела. В общем, довел бедняжку до слез. Потом, впрочем, извинился, вроде успокоился. Легли спать. Как мужчина, этой ночью он был ни на что не способен…

– Какие подробности, – проворчал Алексей.

– Да, мы старались. Елизавета Петровна всячески старалась удовлетворить наше любопытство. Могла почувствовать интерес к своей персоне.

– Да она заигрывала с тобой, – фыркнул Окулинич. – Двух кормильцев потеряла, а тут такой гвардеец пропадает. На безрыбье, как говорится…

– Чушь несешь, – отмахнулся Казанцев. – Не имею интереса к женщинам, которые спят с полицаями. Лишь один интерес – посадить их за решетку. Ночью он спал беспокойно, сбрасывал с себя одеяло. Когда под утро постучали в дверь, чуть не замерз. Но нашел в себе силы подойти к двери. Потом вернулся – как ни странно, успокоенный, повеселевший, шепнул, что это к нему по делу, он скоро вернется. Получается, что Владимир Романович боялся, но не того. Угрозы от ночного посетителя не почувствовал. Дальше все известно – утро, пустая постель, хладный труп на крыльце…

– В этот же день был сильно обеспокоен Ефим Макарович Сорокин, – сказал Окулинич. – Эту весть он объявил на внеочередном заседании горкома. Преступников обещал покарать, теснее сплотить ряды. Но даже не закончил выступление, закашлялся и ушел. Он много курил, стоял у открытого окна, рычал на подчиненных. Секретарь подтверждает факт его беседы с Корчинским, но происходила она за закрытыми дверями, а секретарь не страдает любопытством. После обеда Сорокин вызвал водителя, но потом передумал, остался в кабинете. На следующее утро пришла весть о смерти Корчинского. Ефим Макарович был белее бумаги, сник, от выступлений отказался, сославшись на недомогание. Снова вызвал шофера, но приказал ему оставаться на месте, отобрал ключи и ушел – якобы развеяться. Он действительно куда-то уезжал, вернулся через час. Настроение лучше не стало. Помощник видел, как к окончанию рабочего дня первый секретарь доставал из сейфа пистолет. То есть он явно переживал за собственную безопасность. Тенденция прослеживалась – убивают представителей власти. Помощник Шлыков предложил усилить охрану «бунгало», хотя подобное и не принято. Сорокин сначала согласился, потом отказался. С девяти часов вечера он был как на иголках. Истомин вспомнил, как тот бегал по домику, перед сном выпил полбутылки армянского коньяка. Он дважды выгонял Истомина на улицу, куда-то звонил, снова хватался за рюмку. Сказал охраннику, что спать не будет, а если уснет, пусть Истомин в три часа его разбудит. Видимо, все же уснул – от коньяка потянуло в сон. А Истомин, как ни крути, проявил преступную небрежность.

– Вывод напрашивается, товарищ капитан следующий, – сказал Казанцев. – Этих людей связывала не только работа. Гибель одного сильно обеспокоила двоих. Но это могла быть случайность. Когда убили Корчинского, Сорокин чуть не поседел, но никуда не пошел – ни в милицию, ни в ГБ. Также не пытался покинуть город. Вы же именно в этом хотели убедиться, товарищ капитан? И какие мысли? Будем подозревать жертв преступника в чем-то неблаговидном?

– Прежде всего не будем спешить. А выводы позвольте делать мне. Ваша задача – выполнять приказы. Ладно, вы хорошо поработали. Горыныч в поле зрения не возникал?

– Кто? – оба удивились. А Казанцев добавил:

– Нет, товарищ капитан, а также ни Бабы-яги, ни Кощея Бессмертного…

– Как остроумно, – съязвил Алексей. – Ладно, не то спросил. Второй секретарь Горюнов Александр Васильевич. По совместительству директор первой школы. Тип, всячески достойный нашего внимания. Детишки любовно величают его Горынычем.

– Серьезно? – удивился Казанцев. – Такой существует, верно, но поговорить не удалось. Как уверяет секретарь Сорокина, с Горюновым в последние дни своей жизни Ефим Макарович не общался. Всех не могли опросить, товарищ капитан, день не резиновый.

– Хорошо, может, и к лучшему. Елизавету Петровну больше не донимать, разберемся с ней позднее. Убежит – найдем. Ваша задача – взять под скрытное наблюдение Горюнова. Адрес – Горный переулок, 17. Докладывать обо всех перемещениях. Чем живет, чем дышит, с кем общается. На глаза не попадаться – Горыныч не должен знать о слежке. Возьмете в отделении милиции старую «эмку» – я договорюсь с Остапенко. Как только фигурант придет домой, из переулка ни ногой. Спрячьте машину в укромное место, чтобы глаза не мозолила. В случае подозрительного поведения разрешаю брать, неприятности я улажу. Докладывать о любых посетителях, о любых разговорах… вы поняли.

– Мы поняли, – подтвердил Казанцев.

– А что с ним не так? – спросил Окулинич.

– Нездоровая реакция на известные фотоснимки. Врет Александр Васильевич, знает он этих людей. И избавьтесь от кислятины на лицах, товарищи офицеры. Да, вы хорошо поработали, но это не значит, что будете спать. Разрешаю прикорнуть ночью в машине, но при условии, что другой не спит. Действуйте.

– Есть, товарищ капитан, – пробормотал Казанцев. – А разрешите спросить? Мы по-прежнему работаем с флотской контрразведкой – или лавры поровну, а работу – нам? Даже боюсь предположить, с чем это связано.

– Дверь там, – показал пальцем капитан.

Расстроенные офицеры удалились. Алексей, задумавшись, остался сидеть за столом. Флотская контрразведка действительно скромничает. Рита в курсе, чем занимается «сухопутный» Смерш. Но куда и с каким успехом копает Хазов? Дверь приоткрылась.

– Не помешаю, Алексей Владимирович?

Хабаров вздрогнул. Другого хотел увидеть? Или другую? В кабинет вошел майор госбезопасности Корбин – какой-то лисьей поступью, крадучись. Он смотрел исподлобья, замер на пороге.

– Проходите, Борис Михайлович.

– Не стоит, я на минуту. – У него и голос был вкрадчивый, обволакивающий. – Как ваше расследование? Успехи есть?

– Спасибо, что спросили. Об успехах говорить рано, но подвижки имеются. Хотели еще что-то?

– Да, всего лишь извещение. Полчаса назад в больнице скончался старший лейтенант госбезопасности Истомин. Ремиссия оказалась недолгой. С ночи он чувствовал себя хуже, жаловался на головную боль. Сорок минут тому назад произошло кровоизлияние в мозг. Реанимационные процедуры успехом не увенчались. Врач Борисов немедленно позвонил мне, а я посчитал своим долгом сообщить вам.

– Расстроились? – насупился Алексей. – Человек реально провинился, его можно было привлечь.

– Его НУЖНО было привлечь. Выходит, не судьба, и человек героически погиб при выполнении служебных задач. У него, кстати, двое детей – живут в эвакуации в Ногинске. В общем, примите к сведению.

Майор отступил за порог, дверь закрылась. Алексей неприязненно посмотрел на дверь, к горлу подступил комок.

Глава 9

Хабаров проснулся в районе двух часов ночи – оттого, что сильно сдавило грудь. Он лежал, никак не мог продохнуть и запаниковал. Насилу справился с внутренними органами, задышал. Тело покрылось испариной. Что случилось? Он сел на кровати, вытащил из-под подушки пистолет. Тишина звенела в ушах. Общежитие спало. Окно закрывали непроницаемые занавески. Вроде все в порядке. Расслабился, включил голову. Спать не хотелось – это удивительно, проспал всего лишь три часа. От сотрудников вестей не поступало, но это штатная ситуация, парни пасут Горыныча, спят по очереди в машине… События минувшего дня плыли перед глазами. Их было немного, ничего выдающегося. Или что-то было? Школа абвера, в которой не нашли ни архивов, ни следов их уничтожения. Вывезли, спрятали в соседнем погребе? Как-то это не по-немецки… Беседа с директором школы, который врал в глаза, идиллическая морская картина, старый маяк…

Что-то не давало покоя, теребило нервы. Вторую ночь на его дражайшую жизнь никто не покушался, и неясное чувство подсказывало, что покушений не будет. Пока, во всяком случае. Злоумышленникам есть чем заняться. Чем, интересно? Снова возник перед глазами заброшенный маяк, волны, бурлящие под обрывом, тревожно помалкивающий лес, задумчивое лицо Риты Верестович…

А что, если есть здравое зерно в ее рассуждениях? Немцы всеми правдами и неправдами пытаются вывезти из бухты «затонувшие сокровища», им мешают катера, перекрывшие бухту Сарыча – современная аппаратура днем и ночью исследует морское дно…

Чуткое ухо уловило шум проехавшей машины. Гул затих, снова наступила тишина. У Риты имелись некие планы на маяк, но с чего он взял, что молодая женщина собирается работать с ним? Дружелюбные отношения – одно, а честь ведомства – другое. «Эмка», приписанная к оперативному отделу, стояла за воротами – хотелось бы верить, что под присмотром молодцов из вневедомственной охраны. Отдавать ее сотрудникам Алексей не хотел – как чувствовал, что ночью может пригодиться…

Работали инстинкты и рефлексы, но отнюдь не голова. Он вскочил, надел сапоги, потянулся за кителем, но передумал, стащил с вешалки пиджак, начал наполнять карманы необходимыми предметами. Почему это надо делать именно сейчас, он не понимал. Но днем – бесполезно. Хабаров покинул комнату, заспешил по коридору. Охранники в своей каморке услышали шаги, взялись за оружие. Спали только те, кому полагалось, – молодцы. Чего не сделаешь для спасения своей жизни.

– Уходите, товарищ капитан? – спросил прихрамывающий бородач.

– Покидаю, парни, вашу богадельню, – проворчал Алексей. – Не скучайте, скоро вернусь…

Машина завелась, задребезжала, по кузову пошла вибрация. Фары работали неважно, жидкий свет подрагивал, освещал пространство впереди. В городе не работал ни один фонарь! Непозволительная роскошь для восстающего из праха коммунального хозяйства! Он вел машину переулками – с черепашьей скоростью, тормозя перед препятствиями, едва не сплющив нос о лобовое стекло. Перебрался через улицы Трудовая, Баррикадная в западной части Гдышева, проехал часть пути по объездной дороге. Посты остались в стороне. Но на выезде из города яркий свет озарил «эмку», выскочили двое с автоматами, Алексей притормозил. Номерные знаки были ярко освещены. Автоматчик всмотрелся, отступил на обочину, махнул рукой: проезжай. Приятно, когда твою развалюху уже знают…

Он закурил, выпуская дым в открытое окно. Легковушка ехала, переваливаясь через канавы. Потянулись дебри тальника. Ветки кривоногих деревьев скребли по кузову. Несколько раз возникали развилки, но он придерживался направления. До тупика под маяком оставалось метров триста, когда впереди что-то блеснуло. Алексей выключил фары, ударил по тормозам и снова прилип к стеклу. Впереди по той же дороге шла машина в попутном направлении! Свет фар озарял обочины – свет был далеким, призрачным. Поколебавшись, он переключил передачу, отжал рычаг сцепления. «Эмка» двинулась дальше. Фары не включал, и это был какой-то цирковой заезд! Луну закрыли облака, колея под колесами едва вырисовывалась. Несколько раз Алексей уходил с нужного направления, машину бросало вбок, она тыкалась в препятствия. Коварный ухаб остался незамеченным, машину тряхнуло. Но худо-бедно дорога покорялась. Машина, которую он преследовал, заметно оторвалась, но вдруг остановилась, погасли огни. Она достигла конца пути. Дальше дорога упиралась в ступенчатый глиняный обрыв, поросший кустарником. Алексей тоже остановился, загнал машину под кустарник, насколько было возможно. Пригнувшись, побежал по дороге. В наличии был только пистолет с двумя запасными обоймами, но, кажется, он догадывался, в чем дело…

Впрочем, уверенности не было. Впереди поблескивали фонари, трещали ветки. Вырисовывались очертания машины – старенький ГАЗ‐64 с зачехленным салоном. Капитан на цыпочках добежал до машины, присел за кузовом. Возня под обрывом оборвалась, погасли фонари – люди перешептывались. Значит, не совсем глухие.

– Кто здесь? Стрелять будем… – прошипел мужчина.

– Не советую, Никита Сергеевич, – ухмыльнулся Алексей. – Все равно промажете, машину повредите.

– Алексей Владимирович? – изумленно пробормотал собеседник. – Капитан, это вы? Какого хрена вы тут делаете?

– Хотел бы задать аналогичный вопрос. Ваш напарник – товарищ Верестович?

– Доброй ночи, Алексей Владимирович, – пожелала Рита, сдерживая смех. – Мы так давно не виделись. Считаете, это судьба?

«Мы снова на «вы», – отметил Алексей. – Очевидно, это связано с Хазовым». Он продолжал сжимать пистолет, но палец со спускового крючка на всякий случай убрал. Про эту парочку он по-прежнему ничего не знал, и не важно, что весь день провел в компании с Ритой.

– Что происходит, товарищи? – спросил он. – Вы украдкой, пользуясь покровом ночи, пробираетесь к маяку…

– Во-первых, Алексей Владимирович, вы делаете ровно то же, – перебила Рита. – Сейчас вы скажете, что вы не немецкий шпион и вам можно. Но мы утверждаем то же самое. Во-вторых, мы ничего не делаем украдкой. Машину любезно предоставил Борис Михайлович. По пути нас дважды останавливали, проверяли документы.

– Хорошо, тогда такая версия. Вы проводите самостоятельное расследование, не желая делиться его результатами с Главным управлением контрразведки. При этом не гнушаетесь использовать наши наработки и быть в курсе нашей работы.

– Да нет, просто решили вас не будить, – в женском голосе звучали смешливые нотки. – В чем проблема, Алексей Владимирович? Вы при первой возможности сделали бы то же самое, защищая престиж вашего ведомства. Все не верите в мою версию событий?

– Тогда что я здесь делаю?

– Мы без понятия. Объясните.

– Перебьетесь, – тихо пробормотал капитан.

Рита услышала, прыснула.

– Мне это надоело, – проворчал Хазов. – Долго собираетесь переругиваться? Раз пришли, идите сюда, мы не кусаемся.

Происходящее выглядело глупо. Он сунул пистолет в карман, выбрался из-за укрытия. В полумраке покачивались две нечеткие фигуры.

– Фонари не включайте, – сказал Алексей, – если не хотите сообщить всему миру, что вы здесь. Не там пытаетесь подняться. Правее есть тропа, петляет между камнями. Не сказать, что лестница, но лучше, чем ничего.

– Смотри-ка, он все знает.

Рита улыбалась, в полумраке блестели ее зубы.

– А вы точно не доверяете нашей версии, Алексей Владимирович? Ладно, будем серьезными. Ведите нас, товарищ Сусанин…

Он шел по памяти, опускался на колени, если память отказывала, хватался за вросшие в землю булыжники. Рита кряхтела, наступала на пятки. Алексей раздвинул ветки, выбрался на открытое пространство. До маяка было метров сорок. Башня возвышалась, как одинокий указующий перст. В ночное время она смотрелась жутковато – громоздкая, устремленная ввысь конструкция. Сторона «мансарды», обращенная к суше, была заделана кирпичом – остекление выходило только на море. Плотные облака спешили с севера на юг. Ветер дул с моря. В прорехах туч наметился просвет, блеснула луна. Алексей подал руку, помог девушке выбраться. Она открыла рот, чтобы выдать очередной перл. Капитан приложил палец к губам. Вылез, отряхиваясь, Хазов, что-то глухо пробурчал под нос. В окрестностях маяка не было ни одной живой души.

«Ну и зачем мы здесь?» – недоумевал Алексей. Светиться на открытом месте откровенно не хотелось. Он шепнул, чтобы следовали за ним, перебежал к маяку. Остальные не стали тянуть резину, быстро одолели пространство. Здание защищало от пронизывающего ветра. Рядом находилось крыльцо, разбитая дверь, не имеющая свойства закрываться.

– Что собираетесь здесь найти? – приглушенно спросил Алексей. – Я был здесь, все рассказал Маргарите Львовне. В башне не было следов. В лесу кто-то был, но искать бесполезно. Устраивать засаду в маяке, ждать сутками, пока не придут? Не вижу при вас недельного запаса продуктов.

– А это что такое? – спросил Хазов. Пока Хабаров толкал свою речь, тот присел на корточки у крыльца, блеснул огонек фонарика. – Полюбуйтесь, это окурок. Небезызвестные сигареты «Джуно». Окурок бросили на землю, когда человек поднимался на крыльцо. Я вам больше скажу, товарищ Хабаров, это свежий окурок. Во всяком случае, сравнительно свежий. Понюхайте, если не верите…

Что-то щелкнуло в голове. В горле пересохло. Окурок был мягкий, пах табаком, а не застарелой табачной дрянью. Вчера никаких окурков у маяка он не видел. Да чтобы еще и сигареты «Джуно».

– Это интересно, Никита… – прошептала Рита, машинально прижимаясь к стене. – И что будем делать? Ползать по берегу? Прочешем лес? Слушайте, а если этот упырь все еще здесь – ну, в маяке? – спросила женщина.

– Нет тут никого, – поморщился Алексей. – Ничтожна вероятность, что этот тип сидит и нас ждет. Но проверить надо. Не вздумайте включать свет…

Какого черта Хазов полез первым? Он оттеснил Хабарова, переступил порог и на цыпочках вошел внутрь. Захрустела под ногами крошка. Глупая затея – действовать в темноте. Тебя подстрелят, и даже не поймешь кто… Вспыхнул фонарь, Хазов одновременно взвел курок. Озарились расписанные потеками стены, остатки штукатурки, металлическая винтовая лестница. Хабаров вошел за ним, в затылок дышала Рита. Хазов вскинул голову. Что-то привлекло его внимание, он всмотрелся.

– Дьявол, там кто-то есть, сигналит фонарем…

Наверху за шумом ветра их просто не слышали! Алексей отпрянул к стене, тоже вскинул голову. Наверху блуждал огонек! Человек закрывал фонарь ладонью, потом убирал, снова прикладывал. Возможно, азбука Морзе. Фонарь был сравнительно мощный, и свет его был виден издалека – к сожалению, только со стороны моря! Ахнула Рита, тоже бросилась к стене, прижалась. Глаза женщины испуганно заблестели. На такой исход при посещении маяка она точно не рассчитывала.

– Хазов, гаси фонарь… – прохрипел Хабаров. – Что ты делаешь, идиот!

Человек растерялся, начал совершать ошибки. А нужно было выключить фонарь, на цыпочках удалиться и ждать. Риск минимальный, все просто. Но Хазов поступил иначе, он не стал гасить фонарь, бросился к лестнице.

– Эй, наверху, вы окружены! Это контрразведка! Бросайте оружие и спускайтесь!

Пауза была недолгой – но изрядно потрепала нервы. Потом по лестнице загремел металлический предмет. Можно подумать, преступник выбросил оружие. Хазов так и подумал, он сдвинулся с места, вцепился в перила. Молния сверкнула в голове: что же они наделали!

– Никита, вали оттуда!!! – страшным голосом заорал Алексей.

Время замедления – четыре-пять секунд. Половина уже прошла. Он орал как оглашенный, оттолкнулся от стены, бросился к выходу. По дороге схватил в охапку Риту, выбросил из маяка! Женщина не сопротивлялась, она омертвела, не могла пошевелиться. Летящая граната порой воздействует на человека хуже, чем удав на кролика! Хабаров выпрыгнул сам, схватил возившуюся на крыльце Риту за шиворот, отбросил еще дальше. За спиной раздался душераздирающий крик. Долго же Хазов соображал… Взорвалась граната – судя по мощному хлопку, лимонка, не оставляющая шансов выжить. Взрывная волна вырвалась через проем, ударила в спину. Алексей едва поднялся – и снова покатился по траве. Рядом охала женщина, пыталась встать на ноги. Кружилась голова. Капитан сделал неуверенный шаг, с изумлением обнаружил, что по-прежнему сжимает в руке пистолет. В маяке что-то грохотало, тряслась винтовая лестница.

– Алексей, он спускается… – выдавила Рита.

Он не просто спускался, он летел через ступени! Этот парень умел принимать нестандартные решения. Как-то плохо все дальше складывалось. Контузия была чувствительная, мутило, тряслись руки. С Ритой происходило то же самое – она, спотыкаясь, отбежала на несколько шагов, выдернула из кобуры пистолет. Какой тут бой, желудок бы опорожнить да спать лечь… Но часть головы еще работала, Алексей толкнул женщину – она упала, повалился сам. Из маяка гремели выстрелы – стреляли из немецкого «вальтера». Вспышки разражались в черноте проема. Мужчина с женщиной откатывались друг от друга, кричали дурными голосами. Пауза – злоумышленник отстрелял боеприпасы, как-то лихо вставил новую обойму с восемью патронами 9-го калибра. Он снова стал вести огонь – два выстрела, три, четыре… Он возник из маяка – живой, в натуральную величину! Невелик, правда, ростом, щуплый, с сумкой на плече. Он спрыгнул с крыльца, приземлился на обе ноги, произвел еще два выстрела. Пули летели совсем рядом, но не задевали. Глаза злодея еще не привыкли к темноте после яркого света. Он действовал наудачу, не зная, кто перед ним и сколько человек. Он метнулся было к кустам, но бежать предстояло сорок метров – и никакой уверенности, что добежишь! Алексей открыл огонь – стрелял с упреждением, почти не целясь. Еще один «ТТ» загремел под ухом – Рита отчаянно давила на спусковой крючок. Они почти ничего не видели, да и состояние для стрельбы было не лучшим. Но противник споткнулся, затем вскочил, бросился обратно. Невероятными прыжками он пронесся мимо крыльца, пропал за башней в невидимой зоне. Алексей заковылял за ним, сжимая пистолет обеими руками – половина обоймы еще имелась. Глыба маяка осталась справа, неприятель пятился, вел огонь. Он отступал к обрыву – больше некуда! Знал, куда нырять? Рита, кажется, очухалась, присоединилась к погоне.

– Стоять, сволочь… – из горла вырывались какие-то каркающие звуки, – Бросай оружие, тебе некуда бежать…

Но тот отступал – короткими шажками, выпустил две последние пули. Ахнула Рита, выронила пистолет. Но нет, все в порядке, подобрала. Этот черт был резвым, опомниться не успели, как он опять сменил обойму. Алексей бил на поражение – жить-то хочется! Выстрел, другой… Пистолет заклинило, какой неожиданный сюрприз!

– Рита, стреляй в него!

Призыв был излишним. Рита вела огонь – пусть не такой продуктивный, как хотелось бы, но эффект достигался. Злоумышленник вскричал от боли, выронил пистолет, выронил сумку.

– Все, хватит… – прохрипел Алексей. – Живым возьмем.

До обрыва оставалось метров пятнадцать. Местность понижалась, травянистый склон переходил в бездну. Фигура преступника мерцала перед глазами. Гибкий, жилистый, лица не видно, но Алексей готов был руку отдать, что это тот парень, что устроил смертельный переполох в Гдышеве! Он понял, что попал в ловушку, и судорожно искал выход. Рита прекратила стрелять, стояла рядом, наставив оружие на врага, контролировала ситуацию. Но, видно, плохо это делала. Произошло то, чего меньше всего ожидали. Преступник вдруг бросился на Хабарова! Рита ахнула, произвела выстрел, но промазала. А в следующее мгновение враг сбил капитана с ног. Падая, Алексей ударил пяткой, попал во что-то мягкое. От удара под дых перехватило дыхание. Он боднул головой, снова во что-то попал. Враг был ранен, пуля зацепила руку. Но воспользоваться своим преимуществом Алексей не сумел. Они вцепились друг в друга, били куда попало. Злоумышленник стонал от боли, но отчаянно сопротивлялся, хрипел какие-то слова на немецком языке (ясно все с вами, господин хороший). Рядом прыгала Рита с пистолетом, что-то орала, собиралась прострелить злодею конечность. Но идея была неважной, конечности мелькали, как в ускоренной киносъемке. От преступника несло табаком, потом. Он явно имел нездоровые зубы – запах изо рта шел убийственный. Соперник оттолкнулся пяткой от грунта, и оба покатились к обрыву! Алексей похолодел, его охватила паника. Он начал судорожно тормозить, но все попытки остановиться были тщетны. Злоумышленник вцепился в него, как в собственную вещь, и надрывно захохотал в лицо. Страх хлестал по нервным окончаниям – сил сопротивляться не было. Рита продолжала кричать, но уже где-то далеко. Тело оторвалось от земли – и уже в последний момент Алексей с силой оторвал от себя злодея, вывернув ему раненую руку. Они стали падать с кручи по отдельности.

Сердце замерло. Многое пронеслось в голове. Смерть – явление штатное, но вдруг? Он не помнил, что там внизу – клыки скал, повсюду камни, вроде небольшое «блюдце», куда не проникали волны, ломаемые рифами…

В это крохотное, свободное от скал пространство он и сверзился! От удара помутилось в голове, но холодная вода привела в чувство. Он был жив, барахтался на глубине, не доставая дна. Не было у берега никакого дна! Тяжелая одежда тянула вниз, воздуха в легких не хватало. Хабаров видел, как из туч проглянула луна, она была какой-то странной, рябила, вытягивалась… Алексей яростно греб – наверх, к луне. Вынырнул, с шумом отфыркался, глотая воздух. Наверху голосила какая-то женщина – и кто, интересно? И вдруг его схватили за ногу, поволокли вниз! Он успел сделать вдох перед погружением. Снова обволокла вода. Его тянули за ногу – увы, не чудище из морских глубин. Кто-то набросился, обвил тело. Этот мерзавец был живуч, как Гришка Распутин! Алексей отчаянно вырывался, но противник вцепился в него всеми клешнями, тянул на дно. Помирать в одиночку злоумышленник не собирался. Снова паника, неверие в то, что выживет, лютая тоска… Он извивался, пытался выдавить злодею глаза. Тот мотал головой. Нога зацепилась за выступ подводной скалы, туловище скрутило спиралью. Капитан сбил с себя липкие конечности, схватил преступника за горло. Но тот извивался, руки срывались. Снова тот же прием – вывернул пострадавшую конечность. А вот это было правильно: незнакомец задергался от боли, распахнул рот…

Он еще был жив, вырывался, сучил ногами. Но лицо вдруг опухло, движения замедлились. Теперь Алексей держал его, не отпуская, хотя голову распирало от нехватки кислорода. Вода наполнила легкие, враг застыл. Он перевернулся на спину, разбросал конечности и неторопливо поплыл прочь. Лунный свет серебрил мертвое лицо. Оно искривилось, распухло, приметы, названные при жизни старшим лейтенантом госбезопасности Истоминым, сегодня не проявлялись. Впрочем, одна проявилась: под левой щекой выделялся наплыв, похожий на обрубленного червяка, – застарелый шрам…

Воздух в легких практически иссяк. Алексей рванулся вверх, за что-то зацепился, дернул ногой. В страхе почувствовал, что начинает вращаться, как торпеда, его куда-то потянуло. Вместо того чтобы вынырнуть, он погружался. Работали коварные подводные потоки. Луна исчезла, все почернело, кругом был голый камень. Его затягивало в какую-то подводную пещеру. Больно ударился плечом, затем головой – когда пытался прободать бездушную скалу. Тьма обрушилась, он чуть не наглотался соленой воды. Череп распирало, казалось, голова вот-вот взорвется. Он еще сопротивлялся бесславному окончанию жизненного пути, работая руками, ногами, но уже слабее, гнев оборачивался смирением – ладно, значит, так и быть, в принципе, ничего страшного…

И вдруг его подхватило, понесло со скоростью ракеты. Хабаров, защищая голову, машинально растопырил ноги. Неисповедимы пути подводного мира – он всплыл в пещере. Здесь был воздух! Голова трещала от давления. Алексей вцепился в крошечный выступ в стене, стал выхаркивать воду и насилу отдышался. Бешеные карусели вращались перед глазами. Он ни черта не видел – да и не смог бы при всем желании, здесь царила адская темень. Первая мысль: уже умер, и сейчас начнется… Но нет, он все помнил, ныло и саднило туловище. Выступ был маленький, держаться за него было неудобно. Рука сорвалась, он снова вынырнул, зашарил по стене в поисках этой чертовой шишки на ней. Наконец нашел, но долго не мог держаться, рука онемела, силы кончались. Судорожно зашарил по стене, пытаясь нащупать что-то более хваткое. Но ничего не находил, только гладкая стена. Куда-то плыть? – такое уже не выдержать. Алексей попытался всмотреться – но кругом была только тьма, хоть глаз выколи. И снова надежда сменилась отчаянием, возвращалось чувство обреченности и смирение. Он не мог пошевелиться, судорога сводила мышцы. Сил осталось на полминуты…

В какой-то миг послышались голоса, что было логично. Или один голос – хотя какая разница? Силы оставляли, пальцы разжимались.

– Алексей, ответь, ты где? – надрывалась женщина.

Голос приближался, в нем звучали знакомые нотки. Сознание угасало, тем не менее он открыл рот и стал издавать непереводимые звуки. И когда начали разжиматься пальцы, его подхватили сзади под мышки. Женщина что-то бормотала, прилипла к спине, не давала уйти под воду. Пальцы разжались, он был вял и беззащитен. Рита протащила его по воде, энергично загребая, выгрузила на какую-то твердую поверхность. Впрочем, еще не спасла – ребра уперлись в каменный выступ, нижняя половина туловища болталась в воде.

– Побудь здесь, не уходи… – прохрипела Рита, выплевывая воду. – Уже не помню, как сюда заплыла, пойду выяснять…

Она отсутствовала довольно долго, он успел провалиться в беспамятство, вернуться, набраться немного сил. Когда объявилась женщина, он уже не был бесчувственным поленом, мог шевелить ногами и пальцами.

– Ну, и заплыли мы с тобой, Алексей… – выдохнула Рита. – Здесь под водой все так непредсказуемо, это целый затерянный город… Можешь шевелиться? Тогда плыви, держись за хлястик, я выведу тебя на свет…

Подводный мир под маяком был весьма затейлив. Природа хранила множество загадок, и у людей, увлеченных другими делами, не было времени их исследовать… До выхода из лабиринта осталось немного – два поворота, потом блеснула луна, обрисовалось «блюдце», стиснутое каменными клыками. Он как-то плыл, вернее, держался на воде, разводя ноги, а Рита его поддерживала.

– Далеко же тебя уволокло, капитан… – она кряхтела, вытаскивая его на сравнительно плоскую плиту. – Все, лежим, уже не страшно. Я тоже, знаешь ли, немного устала…

Они лежали на камнях, молитвенно смотрели в небо. Рокотало море, долетали брызги от разбивающихся волн. Алексей не чувствовал холода, он вообще ничего не чувствовал – даже радости от чудесного спасения. Вокруг громоздились камни, высился неровный обрыв. За обрывом, надо полагать, маяк, но он находился в слепой зоне. Тучи расползлись, блестела луна. Алексей покосился через плечо. Рита, распластавшаяся рядом, тяжело дышала. Волосы слиплись, матово мерцали глаза. Захотелось прикоснуться к ней, но имелась куча причин этого не делать. Он откинул голову, восстанавливал дыхание.

– Спасибо, Рита, ты была так любезна…

– Не бери в голову, капитан. Все в порядке, нас же учили: сам погибай, а товарища выручай… Мы квиты, ты тоже меня спас, когда перед взрывом выбросил из маяка. Так что не считай себя обязанным, глупости это… Машинально все вышло, скатилась вниз, нырнула, потом еще несколько раз выныривала, искала тебя, обнаружила этот лабиринт с сильным течением… Существуют такие пещеры, где вода вытесняется воздухом, – это физика для средней школы. Мы находимся в уникальном районе, подобные пещеры здесь повсюду, а представь, какие бездонные глубины под Уваровой грядой.

– Начинаю с тобой соглашаться. Большое упущение, что район еще не обследовали. Если выживем сегодня, буду ставить перед начальством вопрос ребром.

– Выживешь, капитан, уже выжили.

– Ты хорошо плаваешь…

– Да нет, средне. Ты тоже неплохо плаваешь…

– А толку? – Алексей засмеялся и чуть не скатился в воду от продравшего горло кашля.

– Осторожнее, капитан, у меня нет сил снова за тобой нырять… Подожди, – Рита встревожилась, приподнялась. – А тот… ну, виновник нашего с тобой несчастья – что с ним стало?

– Он мертв, уплыл куда-то…

– Ты уверен?

– Абсолютно. Лично видел его плывущее тело, и это не было галлюцинацией. Он не библейский персонаж, чтобы воскреснуть…

– Слава богу, – Рита откинула голову. – С одной стороны, это плохо, что не взяли живьем… Ты хорошо разглядел его лицо?

– Это тот субъект, которого мы искали. По крайней мере, это он убил первого секретаря Сорокина – старлей Истомин сообщил характерную примету… А если мы допускаем, что все убийства совершил один человек…

– Который мертв, – хмыкнула Рита. – Даже не знаю, что мы получим от начальства: нагоняй или поощрение. Труп надо найти, он мог застрять в этих лабиринтах.

– Ты же не предлагаешь искать сейчас?

– Даже мысли такой не было. Надо выбираться к маяку. Полежим еще немного – дружно подхватим воспаление легких…

– Как же мы будем выбираться?

– Но я ведь спустилась? Берег не везде обрывист. Посмотри туда, левее. Там тропа – если ее можно так назвать. Я спустилась, чуть шею не свернула…

Минут через пятнадцать они взошли на обрыв – измученные, продрогшие. Ночь была в разгаре, водонепроницаемые часы на запястье не пострадали, показывали начало четвертого. Алексей кашлял, держался за отбитую грудь. Пострадало служебное удостоверение, но, в принципе, его можно высушить. Он ползал по траве, задыхаясь от кашля, нашел оба пистолета – свой и убийцы. Раскрыл сумку, выброшенную злодеем, первым делом нащупал в ней фонарь, вытряхнул содержимое. Других доказательств не надо – среди немногочисленных вещей были две пачки сигарет «Джуно» – светло-серые, с черными надписями. Вторая находка – завернутый в чистую ветошь советский глушитель «БраМит», детище изобретателей братьев Митиных. Все остальное значения не имело: пара плиток шоколада, заштопанные теплые носки, перчатки. Документы отсутствовали – если и были, то уплыли вместе с трупом.

Хабаров побрел к маяку на подгибающихся ногах, волоча за собой сумку. Из маяка доносились всхлипывания, там блуждали блики электрического света. Он вошел внутрь, но лучше бы не делал этого. От Хазова уцелело немногое. Взрывом лимонки оторвало руку, грудь была разорвана в нескольких местах. Лицо не пострадало, на нем сохранился отпечаток бессильной злобы. Рита сидела перед ним на корточках, шмыгала носом. Все пространство вокруг маяка было залито кровью. Нижнюю часть лестницы покорежили осколки, что не помешало злоумышленнику с нее скатиться. «Никита, как же так?» – бормотала женщина.

– Пойдем, – Хабаров взял ее под локоть, вывел на улицу.

Рита прижалась к стене, ее колотила лихорадка. Стойкость и хладнокровие на сегодня закончились, она была выжата – морально и физически.

– Кому этот черт мог сигнализировать? – спросил Алексей. – Он явно посылал из башни сигналы.

– В море, куда еще… – выдохнула женщина. – Больше, извини, некуда. Будешь спорить по поводу вражеской подводной лодки? Она здесь – пусть не в бухте, дальше, за оцеплением – на дистанции, позволяющей распознать сигнал. Не нашим же катерам он семафорил.

– Он использовал неслабый фонарь, – задумчиво произнес Хабаров. – На дистанции в полторы-две мили сигнал могли засечь. В городе его не увидят; с катеров… вполне могли, но вряд ли забили тревогу, могли подумать, что детишки балуются… Пойдем, товарищ Верестович, хватит на сегодня. Мне жаль, что погиб твой товарищ, но он сам виноват, совершил ошибку. Ты знала, что на этом маяке происходит такое? Ведь этот тип здесь явно не впервые.

– Откуда? – она вздохнула. – Догадки были, но не больше. А после твоего рассказа о прогулке на маяк они усилились.

Окончание ночи отложилось смутно. Брели, как пьяные, падая от усталости.

– Поедем на вашем «газике», – прошептал Алексей. – До «эмки» точно не дойдем, хрен с ней – завтра отправим людей, пригонят к отделу.

Рита села на пассажирское сиденье, он – за руль, неуклюже развернулся. Дорога двоилась перед глазами, он чуть не протаранил собственную машину, спрятанную в кустах. Фары не помогали, в глазах рябило, голову сжимали стальные тиски. Вроде доехал, но ничего не помнил.

Рита побежала к дежурному, тот поднял на уши отделение милиции. Заспанный капитан Меркушев неприязненно поедал глазами Хабарова, слушал путаные «показания», что-то записывал. Потом схватился за голову, пожаловался, что этот городок уже ничем не исправить.

– Хорошо, я вас понял, капитан, примем необходимые меры, – объявил он. – Вещдоки вместе с сумкой оставьте здесь. Тело капитана Хазова и вашу машину доставят в город. Вас сегодня не потревожат, можете отдыхать. Полагаю, не стоит до утра будить Бориса Михайловича… – Меркушев задумчиво почесал кончик носа.

– Согласен, капитан, зачем беспокоить человека по пустякам. Лишь одна убедительная просьба: найдите тело убийцы. Пусть не сейчас, с наступлением светового дня. Будем надеяться, его не унесло в море. Не нужны опытные водолазы – хватит людей, умеющих нырять и задерживать дыхание под водой.

Как он оказался на улице Трудовой? Большая загадка. Небо покрывалось серостью, когда Рита остановила машину рядом с участком, где снимала жилье, и уставилась на него грустными глазами.

– Спасибо, что проводил, товарищ капитан, – в предутренней хмари обрисовалось осунувшееся лицо, спутанные волосы. – Только боюсь, назад ты самостоятельно не доберешься. Хватило бы одной контузии – так нет, ты принял на себя все, что можно, включая кессонную болезнь. Пойдем, положу тебя спать. Не бойся, что занервничал? На летнюю кухню отдельный вход, хозяева не узнают, Никита Хазов тоже не придет, – она споткнулась, голос сломался. – Пойдем, я дам тебе таблетку и положу спать.

Он побрел, запинаясь о какие-то грядки, клумбы. В «деле» фигурировало просторное помещение, разделенное занавеской. На каждой половине стояла кровать. Печка была еще теплой – очевидно, хозяева подтапливали в отсутствие квартирантов. Алексей чувствовал себя неловко – но недолго. Одежда куда-то пропала, под натруженным туловищем заскрипела кровать. Он кашлял, и Рита не отставала. Проглотили по таблетке. Сознание, казалось, сворачивалось в трубочку. На капитана контрразведки смотрели женские глаза – печальные, хотя и не только. Она, укрыв его грубым одеялом, стала бормотать какие-то стишки – словно ребенка спать укладывала! «Мыться не надо, – мелькнула мысль. – Уже помылись».

Час он метался в бреду, потом успокоился. Пришел в себя, обнаружил, что на кровати он не один. Рита посапывала, прижавшись к его холодной груди. На ней ничего не было, и односпальная кровать с успехом вмещала обоих. Женщина застонала, обвила его за шею тонкой рукой. Хабаров затаил дыхание. Чудно это как-то… Голова работала с перебоями, память объявила забастовку. Хотя при чем тут голова? Он потянулся к ее виску, поцеловал. Рита проснулась, застыла, словно пытаясь вспомнить, как ее угораздило здесь оказаться. Потянулась к нему за «нормальным» поцелуем, шумно вздохнула, напряглась…

Глава 10

Наутро она вскочила раньше его и стала блуждать по кухне в чем мать родила. Потом спохватилась, накинула старенький халат. Алексей наблюдал за ней из-под прикрытых век. Женщина гремела рукомойником, затем ушла за занавеску одеваться. Когда она вышла, одетая в мятую, еще не просохшую форму, капитан сидел на кровати, смотрел на нее с удивлением.

– Так вышло, я не хотела, – вздохнула Рита, садясь рядом. – Ты был едва живым, и во мне проснулась неистребимая женская жалость. Сейчас ты похож на живого человека – значит, излечился. Если хочешь, этого больше не повторится.

– А если не хочу?

Она улыбнулась, погладила его по голове, потом потянулась, поцеловала в отрастающую щетину.

– Неправильно это, Алексей. С природной точки зрения все понятно, но вот с морально-этической… Несколько часов назад погиб мой напарник, хороший человек… Не знаю, товарищ капитан… Есть отличное предложение. – Рита оживилась. – Давай не забивать себе головы произошедшим, а позднее жизнь сама все расставит по местам.

– Надеюсь, к вечеру она расставит… – Алексей посмотрел на часы. Почти одиннадцать утра! Спал как сурок – и после таких событий! Он вскочил, начал лихорадочно одеваться. Грош цена такому специалисту! Посадят снова, и правильно сделают! Что происходило в городе? Как отработали по Горынычу Окулинич с Казанцевым? От них уже четырнадцать часов не было вестей! Не нашли командира, плюнули, ушли спать?

– Вот так-то лучше, – одобрительно заметила Рита. – Собирайся, марш работать. Тебе есть чем заняться. А я поеду докладывать начальству о наших с тобой достижениях… – Она опять помрачнела. – И еще. Давай не появляться в отделении вместе? Это некрасиво, неправильно. Сможешь добраться пешком? Здесь переулками десять минут идти.

Перед уходом они опять обнялись. Алексей поцеловал молодую женщину в висок. Она отстранилась, пристально посмотрела ему в глаза, хотела что-то сказать, но передумала – быстро вышла.

Бывали дни, когда он чувствовал себя лучше. Земля уплывала из-под ног, удивленно поглядывали прохожие. В отделении госбезопасности царило сонное царство – мухи дохли от скуки. Зевающая секретарь Татьяна Викторовна сообщила, что никого нет, все ушли на фронт… вернее, работают на выезде, включая майора Корбина и его заместителя Меркушева.

– Вы такой странный сегодня, Алексей Владимирович, – подметила секретарь. – Весь мятый, побитый, но все равно… какой-то похорошевший. Вы ночевали в засаде, где было с кем поговорить? – Секретарь смотрела с любопытством, демонстрируя недюжинную женскую наблюдательность.

На рабочем месте подчиненных не оказалось. На вопрос, не объявлялись ли его лейтенанты, женщина сделала недоуменное лицо и покачала головой. Неприятно засосало под ложечкой. Проспали? Не похоже, они такие дисциплинированные. Да и сколько можно спать – половина двенадцатого! Алексей побежал в общежитие. Вахтер развел руками: сотрудники ночевать не приходили. Дурные предчувствия усилились. Алексей вернулся к отделению. Увлеклись, пасут Горыныча? Это явно переизбыток усердия. Увлеченный своими делами (особенно личными), он просто забыл про это направление работы.

Кабинет был пуст, и ничто не говорило о том, что подчиненные забегали. «Эмку» ночью подогнали к отделению. Хоть на этом спасибо. Ключ зажигания лежал на сиденье. Где же они? Но убийца уничтожен, город может спать спокойно.

Двор наполнялся сотрудниками госбезопасности. Люди были заняты, равнодушно козыряли коллеге из смежного ведомства. На крыльцо отделения вышла Рита, она мяла тонкими пальцами сигарету. Женщина казалась потерянной.

– Ты же не куришь, – подходя к ней, сказал Алексей.

– А видно, что я курю? – огрызнулась Рита. – Просто волнуюсь, нахожусь не в своей тарелке. Товарищ Мокроусов пребывает в легком ступоре от свежих новостей. Он не привык бросаться ценными сотрудниками. Больше никого не пришлют, и мне придется разгребать эти авгиевы конюшни. А когда вернусь на базу, они еще посмотрят, не привлечь ли меня к ответственности. Вот если бы я погибла вместе с Никитой – тогда другое дело. Хочу навестить морг, куда увезли моего напарника. Ты чем-то озабочен? – Женщина выбросила в урну сигарету (лучше бы отдала нуждающимся) и уставилась на мужчину, с которым провела ночь. – Только не говори, что тебя мучает совесть, или что-то в этом роде.

– Забыл уже про совесть, – отмахнулся Алексей. – Мы с тобой люди свободные, узами Гименея не связанные. И время, проведенное вместе, было не служебным. Сотрудники у меня пропали, – он в нескольких словах описал создавшуюся ситуацию.

– Значит, следят за Горюновым, – пожала плечами Рита. – Проявляют усердие, которое ты не ценишь. Поехали, пока я окончательно умом не тронулась, – она поправила портупею и спрыгнула с крыльца. – Заедем в Горный переулок, а если там все чисто, двинемся к школе. Повторение – мать учения, как говорится…

Дальше Горного переулка они не уехали. Был воскресный день, люди отдыхали. Прохожих в переулке практически не было. Проезжую часть окружали неказистые тополя, зазеленевшие кусты акации. У дома номер 17 было тихо. Прошел одинокий пенсионер с сеткой. Старенькая «эмка» с милицейскими номерами стояла у дороги через два дома. Окулинич и Казанцев поставили машину на стоянку правильно – прикрытая ветками, она в глаза не бросалась. Из салона открывался вид на дом директора и подходы к нему. Редкие прохожие не обращали на нее внимания – ну, стоит себе машина, к тому же с милицейскими номерами, и пусть стоит…

В горле пересохло. Двери машины были закрыты, в лобовом стекле отражались клочки неба. К калитке участка под номером 17 подошли две женщины, они неуверенно мялись, посматривая на людей в форме.

– В чем дело, товарищи? – устремилась к ним Рита.

– Знаете, мы из школы… – сглотнув, объяснила костлявая особа в больших очках. – Мы работаем с Александром Васильевичем Горюновым. Он директор школы номер один, проживает в этом доме. Меня зовут Мария Алексеевна Постникова, а это Черныш Лидия Сергеевна… Что-то случилось? Александр Васильевич должен был прийти в школу больше трех часов назад, но не пришел, и это на него не похоже. Может, заболел? Нас отправили выяснить…

– Сегодня выходной.

– У нас не бывает выходных, – объяснила вторая женщина. – По воскресеньям занятия не проводятся, но мы устраиваем парко-хозяйственный день, убираем территорию, вставляем окна, проводим мелкий ремонт в здании. Заниматься этим делом в другое время не удается. Прибыла машина со стройматериалами, водитель ругается, Александр Васильевич нам срочно нужен.

Даже видеть не хотелось этих училок – ему бы их проблемы! Алексей развернулся, побежал к машине, распахнул дверцу. И отпрянул, похолодев. Подспудно готовился к чему-то подобному, но, видно, плохо подготовился… Олежка Казанцев, весь в засохшей крови, лежал, перевалившись через коробку передач. Голова покоилась на пассажирском сиденье. В затылке чернело пулевое отверстие. Пуля не вышла, застряла в голове, но крови натекло порядочно… Алексей застыл, голову наполняла какая-то черная гадостная муть. Подбежала Рита, ахнула. Школьные работницы продолжали мяться у крыльца. Они не видели, что происходит в ста метрах от них. Алексей вышел из оцепенения, коснулся скрюченной руки. Она была холодна – смерть наступила давно. Бросился к задней двери. Матвей Окулинич лежал на заднем сиденье, неловко извернувшись, ноги были на полу. Глаза лейтенанта были закрыты, под затылком запеклась кровь. Алексей застонал, отступил. Невероятно… Заволновались женщины у калитки, что-то почувствовали.

– Как же так? – забормотала побледневшая Рита. – Алексей, мне так жаль… Что могло случиться? Ведь ты убил этого негодяя… Или нет? Или здесь орудовал кто-то другой?

– Нет, я его убил, можешь не сомневаться… – Горло сдавило, он с трудом выдавливал слова. – И насчет кого другого тоже сомневаюсь, Олежку Казанцева убили в упор выстрелом в голову – это почерк того урода… Все проще, Рита, их убили давно, думаю, в начале ночи, потом убийца отправился на маяк. Мы прибыли туда только в третьем часу ночи… Черт, не могу поверить… Думаю, с Горынычем также все понятно. Нужно идти в дом.

Но не успели. Произошло прелюбопытное событие. Застонал лежащий на заднем сиденье Окулинич, резко сел, вскричав от боли, откинул голову! Алексей оторопел. Как-то нервно засмеялась Рита. Мертвецы, конечно, могут шевелиться (мышцы, судороги – остаточные явления), но чтобы вот так! Парень шумно дышал, глаза вращались по кругу. Лейтенанта мучила боль в затылке. Трясущейся рукой он ощупал голову, уставился на командира полными ужаса глазами.

– Товарищ капитан… – и ничто другое он больше не сподобился сказать, лишь шамкал ртом, пуская пузыри. Но это было хоть что-то! Хабаров бросился к передней двери, стал трясти Казанцева. Совсем рассорился с головой. Увы, повторно этот номер не сработал. Казанцев был мертв. Хабаров снова бросился к Окулиничу, залез в машину.

– Боец, ты как?

– Товарищ капитан, это вы? – простонал лейтенант. – Что произошло? Я ни черта не соображаю.

Похоже, этот бедолага провалялся без сознания всю ночь и все утро. И еще повезло, что очнулся. Он снова стал ощупывать голову, побледнел как мертвец, обнаружив на переднем сиденье погибшего товарища.

– Нет, это ты мне объясни, что произошло! Как вы могли допустить такое?

– Я ничего не помню, товарищ капитан, какие-то обрывки… Подождите, сейчас вспомню…

Процесс возвращения к жизни проходил неспешно, Окулинич жалобно стонал, щупал себя.

– Рита, пусть эти женщины вызовут милицию и медиков, живо! – крикнул Алексей. – Сама стой у калитки, в дом не заходи!

Женщина убежала. Окулинич начал говорить, в основном бессвязно. Но события восстанавливались. Оперативники действовали строго по инструкции. Поставили машину, стали ждать. Зачем искать по городу Горюнова, если рано или поздно он придет домой? Прохожих было мало, машина в кустах не вызывала интереса. Горыныч появился в девятом часу вечера – усталый, словно весь день разгружал вагоны. Добрел до калитки, вошел внутрь. Через минуту открылась входная дверь, а потом захлопнулась. В доме загорелась керосиновая лампа – блики забегали по шторам. В течение часа все было тихо. Обитатели соседних домов шумным нравом не отличались, даже собаки у них не лаяли. В дом никто не заходил. Было скучно, курили в машине, пряча огоньки, болтали за жизнь. Олежка делился планами, говорил, что после войны все же окончит вуз по специальности «передовой радиотехник», будет продвигать советскую науку, изобретет что-нибудь сногсшибательное, например, телефон без проводов, который легко поместится в рюкзаке. Фантазировал, в общем. Телефоны без проводов – такого даже писатели-фантасты не выдумывали. А телефон, что помещается в рюкзаке, называется рацией, и ее давно придумали… На этих словах Окулинич задрожал, и возникло стойкое желание хлопнуть его по проломленному затылку. В районе полуночи он вылез из машины, отправился гулять. Переулок спал. Лейтенант прошелся вдоль ограды. Калитка не запиралась, он проник в сад, прокрался к дому. Горыныч еще не спал, в одном из окон горел свет. Щель между занавесками была тонкой, но Матвей разглядел керосиновую лампу, Горыныча за столом. Он что-то писал – то ли завещание, то ли предсмертную записку. Потом встал, зачиркал спичками, стал курить. Окулинич аккуратно выбрался из сада, побежал к машине. Они снова сидели вдвоем, скучали. Абсолютно ничего не происходило, это и расслабило. Он потянулся, чтобы взять у Олежки сигарету. Даже шороха не слышал. Распахнулась задняя дверь, злоумышленник схватил его за шиворот, второй рукой нанес удар в затылок – то ли кастетом, то ли рукоятью пистолета. Видимо, ему было удобнее бить, чем стрелять. Вывести из строя, потом разделаться со вторым. Все, что заметил Окулинич, – худой мужчина невысокого роста (кто бы сомневался), от него еще табаком несло… На этом Окулинич отключился, а воскрес только сейчас, в полдень. Что было дальше, предположить нетрудно. Убийца выстрелил Казанцеву в затылок – тот даже повернуться не успел. Добивать Окулинича не стал, возможно, посчитал его мертвым. Закрыл дверь и отправился выполнять основную задачу. Можно не гадать какую…

– Товарищ капитан, это тот гад, что совершил тройное убийство… – простонал Окулинич. – Я его мельком, но разглядел, приметы совпадают… Найдите его, он, сука, Олежку убил… А я понесу ответственность за то, что проморгали, понимаю, что это наша вина…

– Ликвидирован этот гад, не волнуйся, – вздохнул Алексей. – Сегодня ночью его уничтожили, больше никого не убьет. Но от его руки погиб капитан УКР Смерш Хазов, напарник Маргариты Львовны.

– Вот скотина, – заскрежетал зубами Окулинич. – Пусть в аду горит, падла…

– Сиди смирно, Матвей, не выходи из машины. Скоро приедут медики, окажут тебе помощь. Потом поедешь в больницу.

Грудь сдавило со страшной силой. Он ведь что-то чувствовал – прошедшей ночью, когда проснулся в холодном поту… Ощущения были те еще, дышать не мог. Видно, в ту минуту злодей и расправлялся с его товарищами.

Одна из женщин убежала искать телефон, другая осталась, смотрела на него со страхом.

– Товарищ офицер, что происходит? – пробормотала она. – Наш коллектив должен это знать…

– Ничего хорошего, – огрызнулся Хабаров. – Мария Алексеевна, если не ошибаюсь? Пойдемте, раз вы такая храбрая, понятой будете.

Он не увидел ничего такого, чего не представлял. Как и Петр Аркадьевич Перфилов, Горюнов сам пустил в дом своего убийцу. Но запоздало прозрел, пустился наутек к лестнице на чердак. На ней и остался – нога застряла между ступенями из окрашенных досок. Он висел в какой-то изломанной позе, лохматый, с искаженным лицом, очки слетели с физиономии, дужка держалась на одном ухе.

Ахнула Мария Алексеевна, попятилась, заткнув рот ладошкой. Она пулей вылетела из горницы, видно, передумала идти в понятые. В отличие от предыдущих жертв, Горыныч был застрелен двумя пулями в спину. Этот факт легко объяснялся – он ловко карабкался по лестнице, и его голову стрелок уже не видел. Производить контрольный выстрел убийца не стал – и так все ясно; убыл восвояси, то есть к маяку.

– Итого их уже четверо, – вздохнула Рита. – Жертв, я имею в виду. Не считая Никиту Хазова и твоего человека.

– А также старшего лейтенанта Истомина, – добавил Алексей. – Все понятно, кроме того, зачем ему понадобилось убивать Горыныча. Хотя он что-то знал, судя по реакции на фотоснимки. Увы, теперь об этом никто не расскажет.

– Но наш убивец все же успел ночью просигналить, – заметила Рита. – Будем надеяться, что его сообщение осталось неоконченным.

Прибыла милиция. В дом ввалился майор Остапенко, и его лицо сделалось в точности таким же, как у Горыныча.

– Но как же так, товарищ капитан… – забормотал «временный» начмил. – Это же черт знает что такое… Это просто ни в какие ворота не лезет… Теперь полетят все наши головушки…

– Сочувствую, Василий Фомич. Собственная головушка – это, конечно, важно. Но есть и хорошая новость: вам не нужно искать убийцу. Этот человек скончался прошлой ночью после того, как все это натворил. К сожалению, труп унесло в море, но это не точно. Возможно, где-то застрял или прибился к берегу. Нужно его найти. Данные пожелания я уже высказал капитану госбезопасности Меркушеву, надеюсь, сообща вы выловите эту рыбу. Данный факт не избавляет ваших людей от проведения положенных процедур. Пусть составят протокол, эксперт даст заключение – позднее я с ними ознакомлюсь.

Сколько раз зарекался: не поминай чертей! Отделение госбезопасности заявилось чуть не в полном составе. Не хватало только секретаря Татьяны Викторовны с ее навыками стенографистки. В доме стало тесно. У майора Корбина дрожала нижняя губа. Капитан Меркушев хмурился, был задумчив.

– Что это значит, Алексей Владимирович? – заикаясь, пробормотал майор. – Вот так вы проводите свое расследование – совместно с доблестными военно-морскими силами? Вы понимаете, что убили второго секретаря?

«Не первого же, – подумал Алексей. – Будем надеяться, сменщик Сорокина уже прибыл, жив, здоров и эффективно руководит городом».

– Не понимаю, чем вы занимаетесь? – не унимался Корбин. – Люди гибнут как мухи – и не просто люди, а лучшие люди нашего города! Вы перехватили это расследование, и что? Нет никаких результатов! Я должен доложить своему начальству…

– Воля ваша, Борис Михайлович. – Хабаров не менялся в лице. – Докладывайте хоть высшему руководству наркомата, но при этом не забывайте, что часть ответственности лежит на вас. Берите пример со своего заместителя – товарищ Меркушев отнюдь не делает громких заявлений. Убийца уничтожен – могли бы вспомнить.

– А это? – фальцетом выкрикнул майор и выстрелил пальцем в мертвое тело. Вокруг последнего колдовали оперативники, гадая, как бы «уважительнее» снять его с лестницы.

– Остаточное явление, – пробормотала за спиной Рита, и хорошо, что майор ее не слышал.

– Майор, прекращайте, – Алексей заскрипел зубами. – Хотите найти виновного? Так я его быстро найду. Я потерял этой ночью своего человека. Второй пострадал. Погиб сотрудник УКР Смерш Хазов. А вы спокойно спали. Давайте не накалять отношения. Отправьте ныряльщиков в море, пусть ищут тело преступника. Примите меры, чтобы в органах партийной и государственной власти не началась паника. Потом поговорим. А сейчас нам придется откланяться – дела ждут. Маргарита Львовна, мы еще проводим совместное расследование? Если да, то следуйте за мной.

Пожилой медэксперт колдовал над телом, сокрушенно вздыхал и откашливался. Оперативники с унылыми лицами курили во дворе. Разнос ожидался крепкий – сверху донизу. Один шевельнулся, чтобы отдать честь, но вспомнил, что он не в форме. Еще двое стояли у машины, тоже переводили табачное довольствие. Труп за рулем уже осмотрели, составили протокол. Девушка в белом халате, высунув язычок от усердия, бинтовала Окулинича. Девчушка была хорошенькой, волнистый локон выбился из-под резинки и щекотал лейтенанту нос. Но он ничего не замечал, тоскливо смотрел в пространство влажными глазами. Девушка закончила работу и незаметно ушла.

– Ты в порядке? – спросил Алексей.

– Что? – сотрудник вышел из ступора. Он был не в порядке, от боли мутило.

Бледнее его был только мертвый Олежка Казанцев, которого санитары аккуратно вытаскивали из машины. Привыкли действовать грубее, мертвецы не жалуются, но смущали живые офицеры контрразведки. Глаза Окулинича снова затянула муть.

– Ничего, – буркнул Алексей. – Жить будешь. Поедешь в больницу, потом разберем по косточкам ваше поведение.

Подошел пикап ГАЗ‐4, – настолько старый и дряхлый, что не хватало лишь печной трубы над кабиной. Машина принадлежала местному моргу – из заваренной железной будки исходил тошнотворный запах. Тело переложили на носилки, укрыли простыней и задвинули в кузов. Водитель развернул пикап, остановился у калитки Горыныча. Через минуту вынесли второе тело, тоже загрузили в будку. Санитары забрались в машину, захлопнули дверцу. Пикап выпустил струю смрадной двуокиси, неспешно покатил по своему маршруту. Оперативники угрюмо смотрели, как он протискивается в узкий переулок. Застонал Окулинич, откинул голову. Он сжал зубы до хруста, переживая ослепительную боль.

– Ты хорошо знал своего сотрудника? – тихо спросила Рита. Она стояла рядом, не знала, куда пристроить руки.

– Да… Нет, не очень… Не знаю… – он тоже испытывал трудности с формулированием мыслей. – Олежка был хорошим сотрудником – из тех, что предпочитают работать головой. У него хорошо получалось. И парень был хороший, без злобы, пошутить любил.

– Мне так жаль, Алексей.

Подъехала еще одна машина – трофейная, с красным крестом на борту. Окулинич попытался влезть в нее самостоятельно, но зашатался, его подхватили.

– Чтобы вернулся здоровым, – строго сказал Алексей. – Ты мне еще нужен.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

Машина укатила, оперативники потянулись к своим коллегам – те еще работали в доме. Подбежал сотрудник милиции, попросил разрешения забрать машину, выделенную контрразведчикам. Им ведь уже не нужно? Хабаров раздраженно отмахнулся: забирайте. Остались вдвоем, Рита украдкой поглядывала на спутника. Это был один из тех моментов, когда опускаются руки, властвует апатия и приходит мысль, что ты находишься не на своем месте. В принципе, убийцу нашли и покарали. За скобками осталось множество вопросов без ответов. Рита была права: стоило уделить повышенное внимание Уваровой гряде. Все дело в ней. Но не пойдешь же сам нырять? Их осталось только двое, способных что-то выяснить: он и эта растерянная женщина, с которой он провел незабываемую ночь. Может, зря он это сделал? Прояви усердие в других делах – и, глядишь, сотрудник остался бы жив? Хотя с чего бы?

– Поехали на базу, – буркнул он. – Теперь у нас нет причины работать раздельно.

На рабочем месте ценных мыслей не прибавилось. Разгорался день – солнечный, сухой. Алексей сидел за столом, безбожно курил. Отделение наркомата государственной безопасности жило своей жизнью. По коридору сновали люди, приглушенно разговаривали. Протащили, переругиваясь, тяжелую тумбочку – важный в работе атрибут. В одном из помещений в конце коридора протекал допрос с пристрастием: взвизгнул и застонал человек, «Собеседник» спохватился, захлопнул дверь, и щемящие звуки стихли. К сотрудникам контрразведки подобные меры также могли применяться – но для этого следовало особо отличиться. Например, с головой завалить ответственное дело…

Мысли не клеились. План мероприятий на текущий день обвалился и рассыпался. Рита убыла на доклад – и пропала с концами. Хотелось надеяться, что ей не предложили застрелиться. Во дворе водитель ремонтировал полуторку, заводил ее с помощью гнутой трубы, раскручивая коленвал. Машина фыркала и глохла. Водитель был упорный, снова брался за дело, и это раздражало. Кто-то смеялся, советовал дотолкать полуторку до ближайшей горки и спустить с нее, тогда точно заведется. «И никогда не глушить!» – гоготал товарищ.

Алексей резко встал, закрыл окно. Душевное состояние не менялось. Время катилось по своим рельсам. Он вздрогнул от стука в дверь, она приоткрылась, заглянул капитан госбезопасности Меркушев.

– Позволите, Алексей Владимирович?

– Прошу, Игорь Николаевич. Вы просто так или по делу?

– Примите сочувствия по поводу гибели вашего человека. – Меркушев вошел в кабинет, как-то исподлобья осмотрелся.

– Принимаю, Игорь Николаевич. Присаживайтесь.

– Спасибо, некогда. Докладывает лейтенант госбезопасности Крутилин: поиски тела вблизи маяка продолжаются, но пока безуспешно. Подготовленных водолазов в штате нет, снаряжения тоже. Военно-морские товарищи не спешат предоставить то, что мы просим, говорят, что самим надо. Но обещают подбросить через час-другой пару комплектов подводного снаряжения. Пока используем местных пареньков – они ныряют, обследуют подводный мир. Нашли грот, из которого вас вытащила товарищ Верестович. Затянуло вас, конечно, знатно. – Капитан усмехнулся. – Вы уверены, что убили преступника? – Глаза офицера госбезопасности сузились в щелки, он смотрел пристально и въедливо.

– Есть основания сомневаться в моих словах? Не отрицаю, я был несколько взбудоражен текущими событиями, терял сознание, однако был способен отличить мертвое тело от живого. Убийца наглотался воды, умер у меня на глазах и уплывал с открытым ртом и выпученными глазами. Не поверите, я это видел, вышла луна. Видимо, зрение обостряется в такие моменты. Выжить мог лишь человек с противоестественными способностями. А наш преступник, думаю, обычный человек.

– В ваших словах никто не сомневается, Алексей Владимирович. Но согласитесь, вы тоже обычный человек и можете ошибаться. Хорошо, пусть будет по-вашему, тогда его найдут. Обшарят все побережье. Если нет, значит, унесло в море. Увы, не все потерянное в водах прибивает к берегу. Существуют подводные течения.

– Пусть ищут. Утопленник мог за что-то зацепиться. Не знаю, как вам, а мне версию с воскрешением рассматривать не хочется. Как дела у майора Корбина? Строчит докладные во все инстанции?

Меркушев скупо улыбнулся.

– Вряд ли. В плане самосохранения Борис Михайлович вполне здравомыслящий человек. Всем понятно, что по воде пойдут круги. Но рапорт о происходящем он составить обязан. Не думаю, что лица, проводящие расследование, предстанут в нем в мрачном свете.

– Да, мне тоже так кажется, – Алексей улыбнулся, – Но факт остается фактом, и умалить его не удастся. Выводы последуют, и в наших интересах предоставить начальству хоть какие-то результаты.

– Согласен, – кивнул капитан. – Теперь к другим новостям. Сообщает начальник городской комендатуры майор Тихомиров. В районе часа ночи был отмечен инцидент. Вблизи улицы Баррикадной, что в западной части Гдышева, патруль зафиксировал гражданина, не пожелавшего остановиться для предъявления документов. Гражданин передвигался по Водяному переулку в западном направлении. Патруль вывернул из-за угла, столкнулся с ним лоб в лоб, но тот успел удрать. Шустрым оказался. Сорвался с места, нырнул в дыру в заборе и был таков. Бойцы даже выстрелить не успели. За забором оказался разрушенный дом, свалка. Злоумышленник как в воду канул. Полчаса бойцы лазили по развалинам, а рядовой Прокудин даже ухитрился сломать ногу. В общем, не поймали никого, ушел… Сообщили приметы, что смогли разглядеть: невысокий, неприметный, подвижный, поперек плеча висела сумка.

– В районе часа ночи, говорите… – Алексей задумался. – Ну что ж, все сходится. Расправился с людьми в Горном переулке и продвигался к маяку окольными путями, не зная, что остальные сотрудники решат этой ночью его посетить. В сумке убийцы не было документов. Возможно, имел их при себе – разумеется, поддельные, но в любом случае предпочел не останавливаться. Налицо нарушение комендантского часа, а при себе он держал оружие. Бойцам, кстати, повезло, что не загнали его в капкан. Это могло плачевно для них кончиться – мужчина хорошо подготовлен… был.

– Да, конечно. – Меркушев кивнул, но не удержался от ремарки: – И только вам, Алексей Владимирович, удалось его нейтрализовать.

Вступать в полемику было поздно, капитан Меркушев удалился. Версия подтверждалась, но в ней никто и не сомневался. Убийца не являлся жителем Гдышева, вряд ли проживал в нем легально. Но это не мешало ему знать город и безнаказанно убивать людей.

После обеда майор госбезопасности Корбин убыл по служебным делам, и появилась возможность завладеть телефоном в его кабинете. Татьяна Викторовна не возражала, только попросила не затягивать беседу – она все понимает, но пуще смерти боится оказаться между двух огней. Пусть товарищ капитан ее простит, но она доложит своему начальнику, что командированный из Кингисеппа посещал его кабинет.

– Разумеется, Татьяна Викторовна. Делайте, что должно, и будь, что будет. Признайтесь, в ваши обязанности не входит подслушивание чужих разговоров?

Женщина вспыхнула, обиделась. Возможно, последняя фраза была лишней.

Он лаконично обрисовал обстановку полковнику Вышковцу. Связь в этот день была идеальной, помехи отсутствовали, все нюансы голоса собеседника отчетливо долетали до уха – и даже зубовный скрежет.

– Позволь уточнить, капитан, – процедил сквозь зубы Вышковец. – Погибли еще трое: наш сотрудник Казанцев, который казался весьма перспективным работником; второй секретарь городского комитета партии и коллега товарища Верестович?

– Да, все так, товарищ полковник, – подтвердил Хабаров. – Также умер старший лейтенант госбезопасности Истомин и человек, совершивший четыре убийства.

– Последнее – твои домыслы и попытка выдать желаемое за действительное… до тех пор, пока не найдете тело. И как прикажешь это понимать? В вашем городе что-то происходит, а ты топчешься на месте и теряешь людей. Может, зря я тебя вытащил из дерьма? Зачем ты убил того парня – если не врешь, конечно? Понимаешь, что это был ключ ко ВСЕМУ? Ты чем вообще там занимаешься в служебное время?

Хорошо, что не видно, как щеки покрылись румянцем.

– Прошу дать еще четыре дня, товарищ полковник. Дополнительных сил не надо, справимся сами. Мы закончим расследование и все, что необходимо, выясним. Подтверждается версия товарища Верестович, – Алексей покосился на дверь и понизил голос, – о некоем подводном аппарате, предположительно субмарине, укрытой в подводных лабиринтах Уваровой гряды. Это возможно – и не только теоретически. Версия первая: лодка неисправна и не может покинуть район без ремонта. Версия вторая: она на ходу, но не может уйти, поскольку бухта блокирована катерами со следящей аппаратурой. Предположение товарища Верестович о наличии на ее борту ценностей из Ленинграда тоже правдоподобно. Петергофские ценности пропали, никто не знает, где они. Поймите, товарищ полковник, преступник кому-то сигнализировал с маяка. Кому он мог сигнализировать? Либо тем, кто сидит на Уваровой гряде, либо тем, кто находится за оцеплением. Больше некуда – не нашим же катерам.

– И ты считаешь это доказательством наличия в водах субмарины? – хмыкнул Вышковец.

– А что еще, товарищ полковник? Нужны водолазы, специальное оборудование – и особое разрешение руководства провести подводную операцию. Пока этого не сделаем, будем топтаться на месте. Также есть смысл окружить катерами архипелаг – чтобы лодка никуда не выскочила.

– У тебя нет доказательств, – отрезал полковник. – То, что с маяка кому-то мигали, никакое не доказательство. Основная версия гибели наших людей – провокация против завода «Вымпел». Немцам выгодно сорвать его пуск и даже провести диверсию, чтобы полностью остановить производство. Вот о чем надо думать – и делать все возможное, чтобы это не состоялось. Ваша с Верестович версия – это так, дело побочное. Проверить следует, но не тратить на это все силы и время. Будут доказательства, тогда поговорим. Я не могу выпрашивать целое подразделение водолазов без веской на то причины. Копай, Хабаров. Четыре дня – это жирно, хватит трех. Не выполнишь задание, крупно пожалеешь. Я и так не знаю, как отреагирует руководство на твои достижения в кавычках.

– Хорошо, товарищ полковник, я понял.

– Работай, в общем… – Вышковец закряхтел. – Как там твой сотрудник… забыл его фамилию…

– Лейтенант Окулинич. Его хорошо ударили. Жить будет, но вот насчет дальнейшей работы…

– Выходит, остаетесь вдвоем с Верестович… Надо же, – полковник поцокал языком. – Только не расстраивай меня, Хабаров, договорились? Понимаешь, о чем я? Надеюсь, она не представляет интимного интереса – то бишь страшна как первородный грех? А то ты знаешь меня…

– Можете не сомневаться, товарищ полковник, товарищ Верестович просто коллега. И насчет первородного греха вы заметили верно… – Он снова покраснел, поглядывая краем глаза на дверь.

Продолжалось томление в четырех стенах. Корочки Смерша открывали не все двери – это следовало признать. Заработал громкоговоритель на улице. Вещал диктор Левитан – идеально поставленным голосом, известным каждому гражданину необъятной страны. Выпуск посвящался полному и окончательному освобождению от оккупантов полуострова Крым. Сопротивление сломлено, остатки вражеских войск, оттесненные к мысу Херсонес, сложили оружие. Эвакуация немецко-румынских войск в Констанцу фактически сорвана. Диктор монотонно перечислял: в ходе операции советской авиацией потоплены два румынских транспорта – «Тотила» и «Тея», при этом погибли несколько тысяч человек. Всего же потоплено 68 и повреждено 55 кораблей и судов. Подводными лодками уничтожено 15 кораблей и транспортов, торпедные катера ликвидировали 11 судов. Потери при эвакуации морем румынских и немецких войск оцениваются более чем в сорок тысяч человек. Потери 17-й армии вермахта убитыми и пленными – сто тысяч, захвачено огромное количество военного снаряжения…

Фронт продолжал громыхать, бои шли везде – в Прибалтике, Белоруссии, на Украине. Враг отступал, хватаясь за каждый клочок земли, отчаянно огрызался. Освобожденные районы кишели диверсантами и шпионами. Маскировались они умело.

Алексей вздрогнул: вошла Рита Верестович. Взор приковался к женскому стану – военная форма его не прятала, а, скорее, подчеркивала. Алексей поднялся – как и положено галантному представителю мужского сословия.

– Не туда смотришь, – проворчала женщина, присаживаясь на стул покойного Казанцева. – Есть известия?

Он рассказал – о ночных похождениях патруля со ссадинами и переломом, о дарованных начальством трех сутках. Рита удрученно покачала головой.

– Они не видят, что лежит у них под носом, это печально… Мое начальство тоже меня не понимает. Сроки не озвучили, но дали понять, что время ограничено. Черт… – она откинула голову, уставилась мутными глазами в потолок. – Надо обследовать Уварову гряду хотя бы теми силами, что у нас есть.

– У нас есть для этого силы?

– Небольшие, – скромно призналась Рита. – Можно сказать, ничтожные. Но я попробую поговорить с… Нет, не с Корбиным, не заводись. С Корбиным говорить бесполезно. Попробую обработать Меркушева.

– И как ты намерена его обработать? – Алексей насторожился.

Рита засмеялась.

– Не так, как ты подумал. Я не из этих, знаешь ли. А то, что у нас с тобой было прошлой ночью… – Она помялась, поднялась, подошла к двери. От порога обернулась и все же закончила: – Лучше забыть об этом, товарищ капитан. Мы оступились, перешли черту… Да, было хорошо, но… Не стоит продолжать, не для того мы здесь, это только мешает работе, согласен? Молчишь, Алексей? Ладно, молчи. Молчание – знак согласия, верно?

Она ушла, а капитан опять остался в одиночестве. Он много курил, смотрел в окно, раскладывал по полочкам уже известные факты, чертил взаимосвязи. Иногда неплохо в тишине и спокойствии поработать головой. Стоит ли все усложнять? Рита права. Приличные люди «этим» не занимаются. Но права ли она в своих предположениях? В городе расположен важный стратегический объект – завод по производству торпед и прочего смертоносного вооружения. Немцам он – как собаке пятая нога. Спят и видят, как вывести его из строя. На ход войны это вряд ли повлияет, хотя как сказать. Здесь завод, там завод… А везти грузы военного назначения из Сибири или Дальнего Востока – долго, накладно. Гибель городского руководства, включая нескладного Горыныча, – звенья той же цепи, дестабилизация обстановки накануне важного события…

Он не заметил, как наступил вечер. Поблекли краски дня, миновали шесть часов из семидесяти двух отпущенных.

– Вечер в хату, – пошутила Рита, возникая на пороге. – Не отвлекаю от важных дел, Алексей Владимирович? Сообщаю: с капитаном Меркушевым достигнута договоренность: он устроит завтра познавательную экскурсию на Уварову гряду. Майор Корбин как раз собирается в Елейск по делам, полдня его не будет. В девять утра будьте готовы, договорились?

– Проходите, Маргарита Львовна, присаживайтесь, – Алексей привстал.

– Лишнее, Алексей Владимирович, я зашла на минутку. И что хотела сказать, уже сказала. Пустой сегодня день, пережить бы его, утро вечера мудренее. Пойду спать, чтобы встать пораньше. Есть еще одна новость, но она плохая: тело человека, которого вы прикончили, так и не найдено. Обшарили практически всю береговую полосу в пределах городской черты… и даже за пределами. Люди расстроены, напрасно потратили время. Насколько понимаю, он умер, находясь под водой? Тогда не всплывет, это точно – элементарная физика с биологией. До завтра, Алексей Владимирович.

Она опять ушла, и навалилось какое-то липкое оцепенение. Что даст эта «познавательная экскурсия»? Снова потеряют время. Но сделать это надо – хотя бы для очистки совести. Прошло минут пятнадцать, за дверью раздался шорох. Алексей вскинул голову. Передумала, вернулась? Приоткрылась дверь, вошел бледный как смерть Матвей Окулинич с перевязанной головой. Он пробормотал, расклеив губы:

– Разрешите, товарищ капитан? – ответа не дождался, грузно добрался до ближайшего стула.

– И зачем мы приперлись? – рассердился Алексей. – Ты видел себя в зеркале? А ну, марш в больницу!

– Да был я уже там, – отмахнулся лейтенант. – Из больницы и иду, хорошо, что она на соседней улице… Весь день уколы кололи, таблетками поили, голову перевязывали. А я им что, железный – все это терпеть? В общем, собрался и пошел. Они что-то кричали вдогонку – мол, это недопустимо, будут жаловаться… Ну их к лешему, этих лекарей… Что так смотрите, товарищ капитан? – занервничал Окулинич. – В порядке я, голова лишь немного побаливает и в глазах двоится. Завтра пройдет – я таблетки на всякий случай прихватил… Неправильно это, товарищ капитан, ну, сами подумайте, – взмолился сотрудник. – Олежка в морге лежит, а я по больницам обретаться должен? Это наша с ним вина, проморгали преступника… Буду искупать свою вину упорным трудом на благо Родины, выводить преступников на чистую воду.

– Послушай, Окулинич, преступник уже выведен на чистую воду, причем в буквальном смысле. Искать его бесполезно, куча народа не справилась… – Капитан в нескольких словах описал события прошлой ночи.

– Вот так… – пробормотал Окулинич и задумался. – Так я ведь не знал, товарищ капитан… Но не сам же он все спланировал и подготовил, верно? Мы даже не понимаем, что в этом городе происходит.

– Помолчи, оракул, – Алексей поморщился. – Хорошо, отправлять тебя обратно в больницу – дело пустое, оклемаешься без медиков. Но сутки будешь отдыхать, копить силы – и это приказ. Марш в общежитие, запрись и спать. Никаких шевелений, по крайней мере, до обеда. Будешь проявлять активность, лично отведу в лечебницу, да еще и клизму прикажу поставить.

– Не надо, – вздрогнул Окулинич. – Я понял, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

– Дуй. И я проверю, выходил ли ты из комнаты.

Он исподлобья наблюдал за тем, как валкой поступью удаляется подчиненный, шаркает подошвами по коридору.

Дверь распахнулась от внезапного сквозняка. Пришлось подняться, закрыть. На улице темнело. Он сидел в оцепенении, выстраивал логические цепочки. Они рвались, а если и держались, то на соплях. Когда стемнело окончательно, Алексей покинул помещение, спустился на улицу. В кабинете Корбина за плотными шторами горел свет. По двору сновали смутные личности, работал мотор легковушки. Люди не прекращали свою многотрудную деятельность. «Эмка» стояла за углом на территории отделения. Использовать ее не было смысла – до общежития три минуты ходьбы. Он вышел за территорию Отделения наркомата государственной безопасности, припустил по аллейке, обрамленной тополями. Но долго не прошел, сила притяжения работала в обратную сторону. Он отступил к ближайшему дереву, стал прислушиваться. Рука машинально потянулась к кобуре. Хвоста не было – по крайней мере, явного. А должен быть? Но он ведь постоянно что-то чувствовал… Алексей пошел в обратную сторону, убыстряя движение, шаги становились тверже. На выходе из аллеи свернул в переулок, соединяющий улицы Советскую и Народную, одолел его за несколько минут. Город вымер, патрули не попадались. Он пересек улицу Народную в окрестностях городского рынка, снова пробежал по узкому переулку, ловя себя на мысли, что не хочет идти пешком, хочет бежать, спешить… Улица Трудовая в этой части города была застроена частными одноэтажками. Вдоль дороги тянулись дощатые заборы, штакетник. В изобилии произрастали деревья и кустарники. Тишину нарушал только шум ветра. Да со стороны порта доносились невнятные звуки. Он свернул направо и юркнул в разрыв между кустарниками, присел на корточки. Со стороны могло показаться, что одинокому мужчине приспичило по нужде. Он дрожал от нетерпения, но понуждал себя не гнать коней. Прошла минута, другая. Хвост отсутствовал. Алексей вслушивался – и затаись в переулке незнакомец, он бы вычислил его по дыханию. Факт был налицо: слежки нет. Но с чего он взял, что она должна быть? Алексей покинул убежище, заспешил по дороге. Снова проверился, уйдя в попутный переулок – с тем же результатом. Воздух насыщала морская свежесть. Калитка за развесистой акацией на замок не запиралась. Он пробежал по заросшей сорняками дорожке, свернул у приземистой избы, не подающей признаков жизни. Собаку во дворе не держали – большой плюс. Он свернул за бочку, вышел к летней кухоньке, раздвинув сомкнувшиеся ветки, постучал в дверь. Шевельнулась занавеска на окне, за дверью что-то прошуршало. Рита открыла – с распущенными волосами, в кителе без ремня. Верхние пуговицы были расстегнуты. Хабаров задрожал. Женское лицо пряталось в сумраке, но мерцали огоньки глаз.

– Ты пришел… – выдохнула женщина. – А я как чувствовала, спать не ложилась… – Она тихо засмеялась. – Ты шел один, через ночь и шпионов под каждым кустом, не испугался бандитской пули…

– Пуля дура, – буркнул капитан, переступая порог. Сердце билось, выпрыгивало из груди.

– Пуля дура, – подтвердила Рита. – И, кстати, насчет молодца… – Она схватила его за ворот, втащила на кухню, стала жарко целовать, расстегивала пуговицы на его кителе.

– Подожди… – бормотал он в паузах, когда не занят был рот. – Ты же говорила, что нам больше не стоит…

– Тогда зачем пришел? – Они отступали к кровати у дальней стены. – Все, Алексей, пришел так пришел. А меня не слушай, я еще и не такого наговорю…

Дыхание учащалось, женщина застонала, когда он стянул с нее гимнастерку. Страсть накрыла обоих, как крышка гроба…

Глава 11

Двигатель баркаса надсадно дребезжал, пенилась вода за гребным винтом. Старенькое рыбацкое корыто отошло от причала и взяло курс на гряду. Утренний туман еще не рассеялся, седые завихрения вились над водой. Баркас был небольшой, метров шесть в длину, три – в ширину, имел вместительную переднюю палубу, ржавую надстройку, сдвинутую к корме. Свободное пространство захламляли какие-то мешки, обрывки канатов, металлолом. Постоянно приходилось что-то отбрасывать ногой. Берег удалялся – пришвартованные к причалу суденышки; вдающийся в море пирс, непригодный для причаливания; человеческие фигуры. Разрешение на выход в море было получено – никто и не пытался препятствовать сотрудникам ГБ и примкнувшей к ним контрразведке. Алексей вцепился в леер, всматривался в даль. Вооружились автоматами – на всякий пожарный. Туман висел, как табачный дым в переполненном кабаке. Но постепенно он спадал, проявлялись очертания надвигающихся скал. Море было на удивление спокойным, качка отсутствовала. На носу стоял капитан госбезопасности Меркушев в брезентовой накидке – под ней прятался автомат. Он настороженно косил по сторонам взгляд, иногда посматривал за спину. Большого скепсиса капитан не выражал, видимо, проникся «глубокими» идеями товарища Верестович. Женщина прижалась к правому борту – закутанная в долгополый макинтош, с капюшоном на голове. Она избегала контактов с Алексеем – почти не разговаривала, смотрела в другую сторону – и настолько старательно, что это просто бросалось в глаза! Впрочем, отодвинула край капюшона, взглянула, даже улыбнулась – и снова сделалась отстраненной. Прошедшая ночь выдалась жаркой, уснули незадолго до рассвета, не выспались. Алексей бежал из летней кухни, как вор, пробирался задворками в общежитие, все еще ощущая на себе женские прикосновения…

Мотор трещал, нервировал. За штурвалом на мостике стоял приземистый пятидесятилетний мужчина с просоленным лицом – местный житель, работник порта Буланов Федор Устинович. Этого субъекта нашел Меркушев – и персона оказалась полезной. Он прекрасно знал все здешние закоулки, работал на рыбацком баркасе, на погрузчике в порту, партизанил в окрестных лесах. А когда в город вернулись советские войска, помогал разминировать акваторию и тем самым спас немало душ. Субъект был немногословный, дымил папиросой, крутил свою морскую «баранку». В сизом мареве прорисовывались изгибы скал. Судно сменило курс, подходило к гряде с западной, подветренной стороны. Фронтальная скала с зубчатым гребнем напоминала спящего динозавра. По мере приближения она, казалось, съеживалась, обрисовался фас острова с каким-то искривленным гротом. Часть его гребня оказалась макушкой соседней скалы – до определенного момента обе махины сливались. Возникали соседние острова, их было много, гряда тянулась с юга на север, а то, что видели с причала, было лишь верхушкой айсберга. Скалы изгибались, меняли форму, одна из них напоминала гимнаста, вставшего на «мостик», – под ней имелся своеобразный арочный проем. В него Буланов и направил баркас. Судно сбавило ход, входя в каменные лабиринты. Рита поежилась, как-то втянула голову в плечи, когда над судном проплыла гигантская «арка», изрытая трещинами. Казалось, что эта скала может разрушиться в любой момент…

Кормчий заглушил двигатель, баркас шел по инерции, подставляя правый борт исполинскому валуну, увенчанному пальцевидным отростком. В нижней части валуна чернел глубокий грот.

– М-да уж, – пробормотал Меркушев. – Природа тут, конечно, постаралась…

Рита сместилась к носу. Хабаров тоже подошел, поглаживая затворную раму свисающего с плеча автомата. Федор Устинович высунулся из надстройки, обозрел окрестности.

– И куда прикажете, товарищи? – хрипло вымолвил он. – Покатаемся или есть конкретная цель?

– Давай, Устиныч, в объезд, – махнул рукой Меркушев. – Обогнем скалы, а потом по проливам прогуляемся.

Каменное царство посреди воды завораживало. Скалы теснились, жались друг к дружке, в гротах плескалась вода. Гребни скал оккупировали чайки. Когда завелся двигатель, они снялись с насиженных мест, закружились над архипелагом. Баркас огибал скалистый массив, и пейзажи менялись каждую минуту. Не все проливы были пригодны для судоходства – каменные препятствия вырастали прямо из воды. Судно забирало влево – Федор Устинович уверенно крутил штурвал. Маневр был непонятен – вполне могли пройти прямо.

– Федор Устинович, в чем проблема? – крикнул Алексей.

– А ты посмотри внимательно, товарищ! – отозвался рулевой. – И больше не спрашивай.

Под водой тоже были скалы! Матово поблескивал зернистый камень – под водной гладью разлеглась гигантская плита. Двигайся судно прежним курсом – пропороло бы днище.

– Все в порядке, – обернулся Меркушев. – Федор Устинович знает в этом районе все ловушки. Глаз – алмаз, что называется.

– Мог запамятовать чуток, – подмигнул стоявший в рубке местный житель. – Раньше-то эти края знал как свои пять пальцев. Пацанами сюда на лодочках приплывали, лазили по камням, в воду ныряли с высоты – еще при проклятом царизме дело было, – проводник оскалил прокуренные зубы. – Потом рыбачили в окрестье, а в конце тридцатых здесь запретную зону ввели, перестали пускать народ. Подводные лодки приплывали – временная плавучая база размещалась, в скалах пряталась. Заправлялись тут наши субмарины, запасались всем необходимым. В сорок первом несколько лодок из Эстонии пришли, думали, задержится в наших краях подводный флот. Но не вышло, немец давил, их крейсер подошел, стал архипелаг обстреливать – пришлось уйти в Ленинград. Немцы тут тоже что-то химичили, не пускали простой народ. Чуть лодочка не в ту сторону – огонь по ней открывали… Так что столько лет уж здесь не бывал – извиняйте, если что не так сделаю.

– Только попробуй, – показал ему кулак Меркушев.

Каменное царство продолжало удивлять. За полчаса Буланов сделал круг и снова провел баркас под каменным сводом. На прогулку по двум проливам ушло еще минут пятнадцать. Скалы угрюмо взирали на чужаков – острозубые-приплюснутые, голые и будто плесенью помазанные лишайниками. Встречались деревья – корявые, вцепившиеся корнями в расщелины, бог весть из чего получающие жизненные соки. Распахнулась пещера в скале, похожей на сплющенный помидор. В отличие от гротов, она не соприкасалась с водой, находилась на возвышении и имела овальную форму. Вместимость впечатляла – в дыре могли расположиться два танка. Рита невольно привстала на цыпочки, когда баркас проплывал мимо, поежилась. Страх перед неведомым, видимо, в подкорке у каждого человека. Из пещеры тянуло холодом…

Но самое интересное началось в третьем по счету проливе. Примерно в центре архипелага. Скалы в этом месте расступались, пролив расширился, образуя фарватер. С берега это место не просматривалось. Подводных скал здесь не было, о чем охотно известил Буланов. Сюда и заходили подводные лодки. Здесь они могли и всплывать, невидимые с суши. Мурашки побежали по коже. Капитан Меркушев снял с плеча автомат, но не спешил передергивать затвор. Появилось ощущение дискомфорта, возникло желание переместиться в надстройку и оттуда держать оборону. Рита отступила, пристроилась за фальшбортом. Настала тишина. Буланов заглушил двигатель, судно ползло по инерции. Скалы тянулись почти сплошной грядой. Слева образовалось что-то вроде причала – ровная каменная площадка. В камень были врублены стальные стержни – очевидно, кнехты. Площадка тянулась метров на десять. Эта поверхность была фактически ровной – тот же променад. За причалом были прорезаны ступени, имелись металлические перила. Дальше открывалась пещера – черная, как ночь. Там громоздились какие-то бочки, вповалку валялись деревянные поддоны, возвышалась гора специфического металлолома.

– Вот вам и здравствуйте, – пробормотал Меркушев. – В этих скалах и размещалась материальная база – наша, я имею в виду. И данное место облюбовали наши, а немцы лишь воспользовались тем, что имелось…

– Говорят, немцы проводили здесь работы, – напомнил Алексей. – На это ничто не указывает. Что они могли тут делать?

– С чего вы взяли, товарищ капитан, что это были надводные работы? – удивилась Рита. – Думаю, трудились водолазы, а что именно они делали – история темная.

Мурашки продолжали шествие по коже. А если и вправду под нами лежит на грунте подводная лодка? – всплыла пугающая мысль. – Или не на грунте, а в пещере или на каком-нибудь подводном причале… Такое ощущение, что в них уже прицелились торпедой. Какая чушь! Вверх торпедой не ударят, разве что на бок лягут… Не станут по ним стрелять, если не самоубийцы. Будут ждать до последнего. Невыгодно немцам раскрывать карты. На выстрелы вся местная флотилия сбежится.

– Ты понимаешь, что здесь кто-то есть? – зашептала Рита. – Убийца с маяка подавал сигналы, это же ясно как дважды два.

Разумнее всего было развернуться и отбыть восвояси. Но что-то удерживало. Причал казался заброшенным. А каким еще он должен казаться? Если лодка всплывает и из нее выходят люди, это не значит, что они повсюду оставляют следы своей жизнедеятельности.

Остановившийся у причала баркас покачивался в метре от скалы. Царила тишина, только в «суставах» старенького судна что-то поскрипывало. Алексей перебрался через леер, перепрыгнул, ухватившись за вбитый в камень кнехт. Пробежал по ступеням наверх, прижался к стене у входа в пещеру.

– Вы уверены, Алексей Владимирович? – глухо спросил Меркушев.

Он не был ни в чем уверен, поэтому предпочел не отвечать. Из пещеры пахнуло холодом. Алексей согнул спину, пробрался внутрь пещеры и снова прилип к стене. Следом перебралась на сушу Рита, встала рядом.

– А ты куда? – зашептал Алексей. – Сам все осмотрю и вернусь.

– Ну нет, – выдохнула женщина. – Начнут палить по баркасу – всех положат. Уж лучше здесь, с тобой…

Зловещее прозвучало объяснение. Но он не возражал, вдвоем веселее. Пещера была завалена мусором – бочками, поддонами, валялись проржавевшие металлические изделия – явно специфического назначения. Но мусор валялся не везде, в глубь пещеры тянулся проход, и это тоже было недобрым знаком. Но как-то не чувствовалось, что за ними наблюдают. Могли, конечно, это делать ненавязчиво…

– Иди за мной, только на цыпочках, – прошептал Хабаров. – Начнется заварушка, беги со всех ног, прыгай на баркас.

– Глупость… – Рита жарко дышала в затылок. – Это ловушка, нас прихлопнут, даже не поднимая стрельбу. Одумайся, Алексей, нужно действовать с головой. Еще не поздно уйти, сделаем вид, что мы ничего не поняли, спокойно уплываем. Вернемся со специальной группой – должны же мы, черт возьми, уговорить свое бестолковое начальство…

Но жажда открытий была сильнее рассудка. Он на цыпочках перебежал к дальней стене. Потолок понижался, минеральные наплывы скребли по голове. Пещера в этом месте не обрывалась, чернел проем – возможно, рукотворный. Алексей сдвинулся к стене, включил фонарь. Извилистый проход тянулся вниз – в камне были вырезаны уступы наподобие ступеней. Имелись даже перила, врубленные в камень, – не везде, на самых крутых участках. Пол не скользил, его устилала каменная крошка. Неприятностей в этот час явно не хотелось, и все же Алексей ступил на лестницу. Рита, дыша ему в затылок, не отставала, она поняла, что упрямство контрразведчика даст фору любому женскому упрямству. Стены были покрыты застывшими потеками. Спускались в тишине, крошка поскрипывала под ногами. Возникло странное ощущение, что поверхность моря осталась над головой. Чудны же дела создателя этой неживой природы… Образовалось разомкнутое пространство – еще одна пещера. В углах с потолка свисали сталактиты. Здесь находилось какое-то оборудование, укрытое брезентом, валялся мусор, те же горы железа. У дальней стены – штабеля цинковых контейнеров. Странное ощущение – словно неподалеку плещется вода! Как такое может быть и как это согласуется с законами физики о перетекании жидкостей? Хабаров шепотом приказал Рите оставаться на месте, перебежал пещеру и обнаружил в стене еще один проем. На этот раз точно рукотворный, в полость был вмонтирован стальной короб. Раму закрывала мощная дверь. Открыть ее оказалось невозможно. Алексей ощупывал холодную поверхность. Дверь не болталась, прочно держалась в створе. Замочная скважина отсутствовала. Имелся подозрительный наплыв, похожий на накладку, но сдвинуть ее с места не удалось. Либо эту дверь давно не открывали, либо проход был для избранных. Алексей стоял в оцепенении, таращился на эту дверь, как баран на новые ворота, испытывая странные ощущения.

И вдруг что-то щелкнуло в голове, возникла четкая картинка: мертвая кошка, которую сгубило любопытство! Он ведь не только себя подставляет! Алексей пересек пещеру в обратном направлении, взял за плечи Риту. Огоньки глаз в полумраке были, что лунные сигналы семафора.

– Что там, Алексей?

– Не знаю. Но лучше уйти. Ничего, еще вернемся. – Он схватил ее за руку, перевел через проем, стал подталкивать в спину. Не хватало им пули в затылок или гранаты из-за угла.

Старенький баркас стоял у причала, на палубе никого не было. Но кто-то зашевелился в надстройке, высунулся настороженный глаз капитана госбезопасности.

– Нет там никого, – громко сказал Алексей. – У наших здесь была база, но все, что смогли, давно вывезли, а что не смогли – затопили. Немцы тоже вывезли свое хозяйство. Поплыли отсюда.

– Мы не плаваем, мы ходим, – прокряхтел Федор Устинович. Он тоже сидел в надстройке – прятался от греха подальше.

– Вот и ходи отсюда, Устинович, – хмыкнул Хабаров. – Заводи колымагу.

Он помог Рите перебраться на палубу, подтолкнул к рубке – береженого бог бережет. В тесное пространство набились как сельди в бочку. Затарахтел мотор, вспенилась вода за кормой. Тронулись в путь причудливые каменные мегалиты. Алексей исподлобья наблюдал, как удаляется причал.

– Странный вы сегодня, Алексей Владимирович, – настороженно заметил Меркушев. – Вы точно уверены, что там никого нет?

– Не знаю, Игорь Николаевич, – честно признался Хабаров. – Странное место, и уверен, здесь есть где скрыться и вести наблюдение. Не могу составить определенного мнения. Но что-то здесь нечисто. Не будем показывать, будто мы чем-то озабочены. Это обычная исследовательская прогулка, контрразведка и госбезопасность имеют право совать свой нос в любую дыру. Стрелять не будут, если ничего не почувствуют, – они же не тупые.

Он вышел на палубу, закурил, глядя на то, как мимо проплывают скалы. Рита тоже покинула рубку, встала напротив. Алексей поймал удивленный взгляд Меркушева. Этот парень начал что-то подозревать. Но он плевать хотел. Не такое уж преступление против государственной безопасности – завести интрижку с коллегой по цеху. Рита украдкой мазнула его взглядом. Меркушев, не выходящий из надстройки, сделал понимающее лицо. На выходе с архипелага усилился ветер, он пробирался за шиворот, морозил черепную коробку. Чувство неудобства не проходило. Такое ощущение, что за ним продолжали следить… В третий раз над головой проплыла каменная арка – и снова возникло желание пригнуться. Дышать стало легче, отпускала судорога, сковавшая суставы. Туман рассеялся, взору предстал Гдышев, уютно обустроившийся в бухте. Появлялись дома, деревья, расчерченные пунктирами улицы. У причала разгружался военный катер, очевидно, он прошел мимо, пока баркас стоял на архипелаге. Скалы отдалялись, отпускало напряжение. Меркушев вышел на палубу и вскинул руку с наручными часами. Приближался полдень. Словно во временную яму попали с этими островами.

Алексей поднялся на капитанский мостик. Федор Устинович заметно приободрился, что-то насвистывал. Он покосился на капитана, но промолчал. Лицо «аборигена» густо обросло щетиной – он был не из любителей бриться. От штормовки несло морем – рыбой, водорослями, чем-то гнилостным.

– Часто ходите в море, Федор Устинович? – спросил Алексей.

– Часто, – кивнул мужик. – Истосковался, мил человек, по морю, покуда немцы тут хозяйничали… Имею специальное разрешение от товарища Нестерова – начальника порта. На этот архипелаг почти не захожу, что тут делать? Это вам он интересен, а мне вот – безразличен. Ловим рыбу с мужиками в определенных руководством местах; мелким ремонтом занимаемся в порту; недавно продукты для морячков возили, запчасти, пресную воду.

– Вспомните, Федор Устинович, может, замечали что-то необычное в последнее время? – спросила Рита. Она подошла неслышно, заглянула в рубку. – Я имею в виду, что-то связанное с грядой. Вы же местный, у вас отличная наблюдательность, должны выделить что-то нехарактерное. Подумайте.

– С грядой, говорите, связанное, гражданка… Да вроде ничего особенного… – Мужчина задумался. – Хотя… – глубокая морщина пересекла его лоб. – Может, с неделю или около того, точно не помню… Незадолго до рассвета это было, я дежурил как раз в порту… Пару раз в неделю подрабатываю в ремонтной бригаде, а в ту ночь закончили поздно, остался ночевать в подсобке… Свечение какое-то видел – а может, показалось. Вышел по нужде, ну и…

– Какое еще свечение? – не понял Алексей.

– Да шут его знает. Словно изнутри кто-то скалы подсветил – пара секунд, и все пропало. Может, со сна почудилось, к бутылке вроде в тот день не прикладывался. В общем, утверждать не буду, товарищи начальники, но померещилось, что на архипелаге свет зажгли. Может, это наши были, кто их знает. Но, по правде сказать, не больно-то замечал, чтобы наши туда заходили…

– Еще что-нибудь было, Федор Устинович?

Мужчина замялся, он явно что-то знал, но не решался рассказать.

– Ладно, – решился он наконец. – Был еще один случай…

А вот это было интересно. Мужчина повествовал неспешно, тщательно подбирая слова. Пару дней назад это было, в восточной части гавани. Там безлюдный район, заброшенные мастерские, скалы на берегу и в воде. Но вход в воду пологий. Ветер в то утро дул сильный. Сломалась моторная лодка, он кое-как на веслах подошел к берегу, втащил посудину на гальку. С поломкой в моторе разобрался быстро, требовались две детали. Решил дойти до заброшенной мастерской – может, там что найдет. И, собственно, нашел. На обратном пути, петляя между камнями, заметил незнакомца. Тот входил в воду, был одет в гидрокостюм, но голова была открыта. На спине висел небольшой акваланг с кислородным баллоном – с подобными штуками Федор Устинович сталкивался. Незнакомец озирался, входя в воду. Буланов присел за камень, не стал его окликать. Местечко безлюдное, а сам он лишь случайно здесь оказался. Никто этого парня не видел, скалы повсюду. Неподходящее место для отдыха. Да и до отдыха ли сейчас гражданам? Вошел он в воду по грудь, нацепил маску, всунул в рот загубник – и был таков. Федор Устинович сильно удивился, посидел за камнями, ожидая, что пловец вернется, но тот не вернулся, уплыл куда-то.

– Куда он мог уплыть? – угрюмо спросил Алексей.

– Вот уж не знаю, товарищ начальник, – пожал плечами Буланов. – Может, по бухте решил прогуляться. А если с целью куда намылился, то, кроме Уваровой гряды, ничего в округе нет. До нашей флотилии он вряд ли мог дотянуть – баллон слабенький, не хватит кислорода. Да и костюмчик на нем был так себе, а вода холодная… Но это еще не все, товарищ начальник. – Буланов снова стал мяться, словно набивал себе цену. – Я хорошо его рассмотрел, не маленький такой, рослый, волосы темные, горбинка на носу, глаза такие колючие… На следующий день на базаре его увидел…

– Так, а теперь поподробнее, – встрепенулась Рита.

– Да пустое, гражданка начальница, – отмахнулся Федор Устинович. – Народа было много, все шумели, толкались. Вижу – он, ну точно, та самая морда, и нос крючком, и глаза такие недобрые. Одет, правда, не в водолазный костюм, а как все – пиджак, пальтишко потертое. Толкнул меня кто-то, отвлекся, а его уж и след простыл.

– Почему не сообщили в компетентные органы? Прекрасно знаете, что район военный, зона закрытая, любые самовольные погружения с аквалангом запрещены.

– Так откуда мне знать? – растерялся мужчина. – Может, он из тех, кому можно. На нем же не написано. Да каюсь я, товарищ начальник. – Федор Устинович досадливо поморщился. – Как-то значения не придал, не понял всей важности… Мне же ничего за это не будет? – Мужчина оторвал взгляд от приближающегося причала, тревожно глянул на Алексея, потом на Меркушева.

Капитан госбезопасности нахмурился, но ничего не сказал.

– Запомнили место, где он зашел в воду? – спросил Алексей.

– Конечно, – закивал Буланов. – Найду, покажу, если потребуется. Только там нет ничего, сплошные скалы… Готовимся, товарищи начальники, – предупредил Буланов. – Сейчас приставать будем…

День летел, как реактивный снаряд из «Катюши». Прошли сутки из отпущенных руководством 72 часов. Лейтенант Окулинич, бледный и зевающий, сидел в кабинете, тоскливо смотрел в окно. Зевнул так, что подавился табачным дымом, стал надрывно кашлять. Голова по-прежнему была перевязана – он стыдливо прятал бинт под натянутой на уши фуражкой.

– Хочешь сказать, уже выспался? – строго спросил Хабаров.

– Не могу уже спать, товарищ капитан, – взмолился подчиненный. – Не отправляйте меня обратно в койку. Все в порядке со мной, немного заносит, голова побаливает, но готов работать.

– Есть одно деликатное поручение.

– Да я горы сверну, товарищ капитан!

– Нужно съездить в Кингисепп. Бери машину, и чтобы через два часа был там. Лично явишься пред ясные очи полковника Вышковца, обрисуешь ситуацию. Сами на нужные рычаги не надавим, для этого требуются большие звезды на погонах и соответствующая должность…

Он стал рассказывать, и физиономия сотрудника по мере изложения вытягивалась от изумления. Возражений не последовало, Окулинич понял, что от него требовалось, и испарился. Некоторое время Алексей сидел один. Мысли, идущие в верном направлении, начали запутываться, превращались во что-то абсурдное. Заглянула рассерженная Рита, поинтересовалась, долго ли еще его ждать? Ведь Федор Устинович отпросился у начальства на полтора часа ради оказания «шефской» помощи доблестной контрразведке. А Хабаров совсем забыл о договоренности с ним!

К обеду набежали тучи, усилился ветер. Вода уже не была такой спокойной, как в утренние часы. Море бурлило, волны захлестывали каменные островки, разбросанные по побережью. Машину отвели с дороги, проехали, сколько могли. Федор Устинович сильно нервничал, долго блуждал между скалами, потом устремился к вросшему в землю валуну.

– Вот здесь я сидел, гражданин начальник! – заявил он.

«Да ладно, – снисходительно подумал Алексей, – пока еще товарищ».

Место, где незнакомец заходил в воду, Буланов очертил без колебаний. Местечко действительно было глухим, прикрытым скалами от посторонних глаз. Под одной из этих скал обнаружился скомканный брезентовый плащ – его утрамбовали в гальку и завалили камнями. Но найти оказалось несложно, пятачок вокруг тайника основательно истоптали. Это был обычный брезентовый плащ – безразмерный, на кого угодно. В карманах нашли пустую пачку папирос «Казбек», ополовиненный коробок спичек и какой-то ключ с двойной бородкой. Он мог открывать любую дверь в радиусе нескольких километров. Больше ничего. Других открытий не сделали. Тайник с аквалангом мог находиться также где угодно. Сил для прочесывания местности не было, а просить армейских – выдать с головой свои намерения…

Окулинич вечером не вернулся. Ночь прошла в сплошных перекурах. Сотрудник появился лишь к обеду – когда созрело намерение позвонить в Кингисепп и выяснить, приезжал ли он вообще! Заканчивались вторые сутки отпущенного начальством времени. Матвей передвигался как-то неуверенно, моргал, тер глаза. Минутой ранее в кабинет вошла Рита, видимо, спросить, почему этой ночью она не видела в своей постели товарища капитана. Он не мог, он действительно не мог, нервы шалили, напряжение давило, несколько раз за ночь поднимался на второй этаж общежития, долбился в дверь. Окулинич не приезжал – и этот непреложный факт подтверждала и охрана на входе. Объясняться с Ритой, к счастью, не пришлось.

– Ну, и где нас носит, боец? – язвительно осведомился Алексей. – Переспал? Миллион причин, почему не смог вернуться вчера?

– Здравия желаю, товарищ капитан, – вздохнул «боец». – Чертовски рад вас видеть. И вас, товарищ старший лейтенант, – сделал он реверанс в сторону Риты. – Рад бы переспать, но так и не поспал. Ни разу. Ехал сюда, глаза слипались, думал, точно в какую-нибудь сосну урюхаюсь.

– То есть ты работал все эти сутки, не щадя живота своего? – неуверенно предположил Алексей.

– Да, и про то, что ранее мне чуть не разбили голову, постараемся забыть. – Окулинич сделал такую скорбную мину, что захотелось его пожалеть. – Но это лирика, не имеющая отношения к делу. За эти сутки я побывал не только в Кингисеппе, а также по совету тамошних оперов съездил в Гатчину – бывший Красногвардейск, а еще ранее – Троцк; а оттуда – в город Пушкино – бывшее Детское Село, а до этого – Царское Село…

– Ты то ли цену себе набиваешь, – нахмурился Алексей, – то ли кичишься своими мощными познаниями. Мы знаем, как назывались эти города и веси…

– Так вот, – вздохнул «командированный». – В первом случае я посетил отдел учета местного управления МГБ, во втором – филиал архива Ленинградской области касательно партийного и хозяйственного актива – учреждение переехало туда из Колпино и, между прочим, строго охраняется. Без бумаги, выданной полковником Вышковцом, меня бы туда не пустили… Вчера работал до трех часов ночи, тамошние архивариусы волком на меня смотрели. Поехал назад – дорога не освещена, еще и фара перестала работать, бензин закончился, хорошо, что в машине была дополнительная канистра с горючим – на последних каплях сюда и дотянул… В общем, вы были правы, товарищ капитан, – торжественно объявил сотрудник. – Ну, насчет того, что наши убиенные – люди без прошлого, по крайней мере документально установленного, без друзей, родственников – за исключением Перфилова, у которого здесь жила мать, но она ведь умерла еще задолго до его приезда, верно? Как такое может быть? Вот, смотрите, – Окулинич выложил на стол фотографию незнакомого человека средних лет, с широким лицом, близко посаженными глазами. Качество снимка было неважным, но лицо мужчины можно было рассмотреть.

– И кто это такой? – Алексей всмотрелся, пожал плечами.

– Это товарищ Корчинский Владимир Романович, – голос сотрудника зазвенел. – Настоящий Корчинский, я имею в виду. До войны работал в Тосно заместителем председателя тамошнего исполкома, в октябре сорок первого пошел на фронт, пропал без вести. Перед этим развелся, детей не имел, супруга переехала в уральскую глушь. Про этого человека давно забыли. Других подобных Корчинских в природе не существует. Вероятность, что здесь появится человек, знавший Корчинского, – минимальна. Риск есть, но незначительный. Посмотрите еще раз на это фото, товарищ капитан. Есть хоть что-то общее с нашим Корчинским? Люди меняются, времена идут, но как бы эти времена ни меняли людей – не до такой же степени? Это другой человек.

– Да понял уже… – По спине Алексея ползла холодная змейка, зашевелились волосы под фуражкой. Приоткрывалась дверца в какую-то страшную тайну. Пока еще только щелка, просто намек: дескать, дальше догадайтесь сами…

Присвистнула Рита, уставилась на капитана округлившимися глазами.

– А что с Перфиловым и Сорокиным? – Голос у нее внезапно сел.

– Ничего, – решительно изрек Окулинич. – То есть совсем. Нет в архиве упоминания данных товарищей, что несколько ненормально и даже невозможно, согласитесь. Один по партийной линии, другой по милицейской – обязательно должны остаться следы. Ведь в нашей стране главное что? Правильно, учет и контроль, и это касается не только собранного урожая и произведенной продукции, но и главного нашего ресурса – людей. Каждый человек учтен и переписан, даже мертвый. Женщина, умершая в Гдышеве, которую наш Перфилов называл своей матерью, кто она? Скорее всего, обычная гражданка, которой посредством манипуляций с документами придумали сына, чтобы выдать его за местного. Сорокина порекомендовал на пост секретаря горкома перед бюро Ленобласти первый секретарь Круглянского райкома товарищ Суриков. Бюро не возражало. Думаете, кто-то углублялся в эти дебри? Сурикову верили. Но с него сейчас не спросишь – товарищ Суриков полтора месяца назад умер от инфаркта, сердце не выдержало напряженной работы… В общем, не хочу ни на кого наговаривать и навешивать ярлыки, – сообщил в заключение оперативник, – не мое это дело. Но вам не приходит в голову, что эти трое не совсем те, за кого себя выдавали?

– А Горыныч? – машинально пробормотал Алексей. И сам же ответил на свой вопрос: – Хотя о чем это я? Горыныч местный, Сорокин сам назначил его себе в заместители.

– Товарищи, вы понимаете, что это значит? – прошептала Рита. У женщины от волнения загорелись глаза. – Эти трое… вернее, четверо – они не предатели в привычном понимании этого слова. Они враги. Они агенты абвера, которых внедрили в наши структуры… Это опытные, умные, хитрые враги – оставленные… как это в вашем ведомстве говорится?

– На длительное залегание, – подсказал Хабаров. Подобные мысли иногда приходили ему в голову, но предположения казались уж слишком преувеличенными.

В помещении царила тишина. Каждый переваривал полученную информацию. С технической точки зрения провернуть такое было возможно. Абвер не достиг в войне громких успехов, но работали в нем опытные и талантливые люди, мастера своего дела – и соорудить такую липу им было вполне по силам. Не без помощи, разумеется, «местных товарищей» с советским прошлым.

– Да, возможно, это так, – медленно произнес Алексей. – Но давайте подумаем. Абвер оставляет в Гдышеве разветвленную сеть своих агентов, да еще на высшем уровне. Для чего? Городок маленький. Есть один ответ: завод «Вымпел». Чинить диверсии, саботаж, прикладывать все усилия, чтобы завод не начал в срок работать, а еще лучше – никогда не начал. Эти трое имели все возможности – до определенного, конечно, предела. И предел, похоже, настал – завод все же приступит к работе. С другой целью их оставить не могли. При всем уважении к вашей версии, Маргарита Львовна, которую я начинаю разделять, их не могли внедрить ради какой-то подводной лодки, лежащей на грунте. Это глупо. Лодка сегодня есть, завтра нет.

– Соглашусь, – кивнула Рита. – Внедрение было связано с заводом. Тогда еще не было никакой субмарины. Но что-то изменилось, вы же сами понимаете, Алексей Владимирович. Зачем абверу убивать своих же людей, приносящих пользу? А мы не сомневаемся – их устранила военная разведка Германии, кто еще?

– Перестали приносить пользу, – пожал плечами Алексей. – Завод открывается – они не справились.

– Позвольте возразить, товарищ капитан, – подал голос Окулинич. – Если бы немцы устраняли всех, кто не справился с заданием, уже бы не было никаких шпионов. Тут и впрямь что-то другое. Это мы с Олежкой виноваты… – Окулинич сделал жалобное лицо. – Повысь тогда бдительность, и этот тип не смог бы нас завалить, скрутили бы его. И Горюнов остался бы жив, давал бы сейчас показания.

– А еще я мог убийцу оставить в живых, – хмыкнул Алексей. – Пел бы сейчас как соловей. Есть верные способы развязать язык даже каменной статуе.

– Мечтайте, – буркнула Рита. – Дважды одно событие не переживешь, дай бог один раз пережить… Завод откроется и будет выпускать продукцию – на это противник уже повлиять не может. Агентов ликвидировали, потому что они стали опасны. В чем именно опасны, мы пока не знаем. Возможно, их поведение не понравилось кураторам: отчаялись, передумали работать на немцев, собирались сбежать, сдаться или узнали что-то лишнее… Мы же прекрасно понимаем, что именно они узнали? – Женщина сверлила капитана взглядом. – Есть еще сомнения? Их могли не убирать, но они для кого-то стали смертельно опасны.

Снова молчали, пряча глаза.

– Вышковец в курсе? – спросил Алексей.

– Нет, товарищ капитан. Ночью до него не дозвонился, а утром уже в дороге был. Вы уж позвоните, обрадуйте человека.

– Все, – поморщился капитан. – Иди спать, Окулинич. Ты молодец, даже не ожидал от тебя такого результата. К вечеру, надеюсь, проснешься. Ну, что смотришь, как на воспитателя в детсаду? Иди, кому сказано.

– Слушаюсь, – подчиненный козырнул и, покачиваясь от усталости, побрел из кабинета.

– Мы просто теряем время, – вздохнула Рита. – Теряем бездарно и скоро можем пожалеть. Пойду докладывать начальству, – она тоже направилась к двери.

– Смотри, чтобы майор Корбин уши не отрастил, – предупредил Алексей.

– А в чем дело? – Рита резко повернулась.

– А ты сама подумай. МГБ – структура, которая реально работает. В ней хватает карьеристов, твердолобых, людей, слышащих только себя, – и все же министерство работает эффективно. Они готовы закрыть сотню невиновных, чтобы взять одного виновного. Получен приказ – вылезут из шкуры, но зачистят все вокруг. И вдруг такой ляп: проворонить практически все руководство города. Не раскусили скрытых врагов – целых четверых. Это, знаешь ли, надо постараться.

– Что ты хочешь сказать? – Рита поежилась.

– Ничего. Все, что хотел, уже сказал, даже лишнего наговорил. Иди и будь осторожна.

Глава 12

Через полчаса майор Корбин куда-то уехал, появилась возможность воспользоваться телефоном.

– Вы прямо как в переговорный пункт ходите, товарищ капитан, – посетовала Татьяна Викторовна. – То эта дама прибегала – из морской контрразведки, ей тоже потребовалось позвонить, теперь вы…

– А вы плату берите, – посоветовал Алексей. – Глядишь, и копеечка к зарплате. Не покинете приемную, Татьяна Викторовна? Без обид, договорились? Вы же не хотите присутствовать при секретных переговорах, что вам потом могут припомнить?

– Ой, да ради бога, думаете, я не приучена? – Женщина вяло улыбнулась, забрала сумочку и покинула приемную. Алексей подошел к двери, прислушался, затем повернул собачку замка. Вот теперь он мог разговаривать безбоязненно.

Телефонная линия трещала в меру. Полковник Вышковец молча слушал, и порой создавалось впечатление, что он уже повесил трубку.

– Такие вот дела, товарищ полковник. Товарищ Верестович связалась со своим начальством, и, думаю, силы ВМФ все же подтянутся к архипелагу. Ситуация серьезная, там что-то происходит. Все указывает на это. Мы можем упустить нечто важное.

– Хорошо, капитан, я поговорю с руководством, – неохотно произнес полковник. – Радуйся, ты не мытьем, так катаньем своего добиваешься. Возможно, вы правы со своей Верестович… Но вероятности крупной диверсии на заводе «Вымпел» исключать нельзя. Работай и в этом направлении. Учти, произойдет что-то серьезное на заводе – отвечать придется не только МГБ, но и нам с тобой… в смысле, тебе. Не рано ли радуешься? Преступления не раскрыты, обстановка не проясняется, и у тебя остается меньше суток. Думаешь, я забыл? Работай, капитан.

Когда Хабаров добрался до своего кабинета, то обнаружил у двери мявшуюся Риту. Женщина была одета по-походному, на плече висел вещмешок.

– Хорошо, что ты здесь. – Она облегченно вздохнула. – Заперто, стучу, никто не открывает… Меня вызывают в Ленинград. Начальство требует подробный отчет и личное присутствие. Не знаю, как долго продлится эта волынка. Но, кажется, наши доводы услышали.

– Ты еще вернешься? – Алексей расстроился.

– Обязательно, – женщина вздрогнула. – Как я могу не вернуться? Да я пешком сюда побегу… Но все же, если что… – Она украдкой посмотрела по сторонам (коридор был пуст), потянулась, поцеловала Алексея в губы. – Мне было хорошо с тобой, капитан Хабаров… Не сочти за прощание, – спохватилась Рита. – Завтра днем или к вечеру буду здесь, и мы с тобой еще отметим нашу победу. Ну все, пока, катер отходит через двадцать минут, побегу…

– Подожди, – спохватился Алексей, – давай довезу тебя до порта?

– Не стоит, – Рита поколебалась. – Заманчиво, конечно… Работай, Алексей, не отвлекайся, я девушка быстроногая. Передавай привет своему «бойцу» – он замечательный парень. Ну, пока, капитан! – Рита заспешила к лестнице, обернулась, прежде чем исчезнуть в проеме, улыбнулась с какой-то грустинкой.

Уже стемнело. Дни еще не были по-летнему длинные. Вроде не поздно, а на дворе тьма-тьмущая. Контрразведчик мялся на крыльце, курил. Несколько сотрудников покинули здание, один из них снисходительно отдал честь. Рабочий день закончился. Людей лепили не из железа, чтобы совсем не давать им отдых. В здании за спиной гасли окна. Алексей докурил, бросил окурок в урну, пересек двор и растворился за кустарником. Он стоял в неосвещенной зоне, ждал, поглядывал на окна. Погасли еще три окна, несколько человек вереницей вышли из здания, один отправился к общежитию, остальные повернули в переулок. На улице Советской еще гудели машины, свет от фар облизывал деревья. Но прохожих становилось все меньше. На втором этаже, в кабинете майора Корбина, горел свет. Он просачивался через узкую щель в гардинном полотне. Борис Михайлович работал допоздна, что было похвально. Свет горел не только в его окне, но и в соседнем – у секретаря.

Алексей угрюмо гипнотизировал окна. «Неудобная» мысль зрела в течение всего дня. Что он знал о майоре Корбине? Да ничего. Утверждение, что в органы госбезопасности и контрразведки не проникают шпионы, – ложное и придумано самими контрразведчиками и сотрудниками ГБ. Да, выявленные случаи единичны, но они есть, а сколько еще не выявленных? Корбин не из местных, мизантроп, не любит чужаков, себе на уме. Готов выслуживаться, но это может быть ролью. Завалить работу на заводе он не может – первым же загремит. А вот касательно всего остального… Главный вопрос: как можно прошляпить четырех лазутчиков в высшем руководстве города? Как такое вообще возможно? Только сознательно закрывая глаза. Негласная проверка – конек МГБ, они на этом деле собаку съели. А тут что? Априори в высшем руководстве не может быть лазутчиков? А как же Блюхер, Тухачевский, Ежов – и им подобные персоны? Ведь выявили, отработали. Где активная деятельность сотрудников ГБ по расследованию убийств? Поверили в силы милиции? Не смешите. Вся работа – поверхностная и формальная. Плюс настороженное отношение к командированным от Смерша. Вроде радоваться должен – забирают его работу. Кто такой убийца со шрамом, почему никто его не знает, а он прекрасно знал город? Почему не опознаны трупы на фото? Диверсанты явно получили приказ от «гдышевских» – значит, и прибыли из Гдышева? Но где они жили, раз их никто не знает? Или кто-то все же знает, но проведение опознания доверено не тому – а именно майору госбезопасности Корбину?

Погасло одно из окон, а через минуту вышла женщина в зауженном плаще – Татьяна Викторовна. День окончен, можно домой. Свет в окне ее начальника продолжал гореть. Она спустилась с крыльца, направилась на Советскую улицу. Но вдруг передумала, пошла обратно – к переулку, ведущему на Народную. У входа в переулок сделала остановку, обернулась. Алексей насторожился. Он не придал бы значения, подумаешь, передумала куда-то идти. Но женщина явно проверялась – не следят ли за ней! С какой стати? Зачем нужно проверять, нет ли хвоста, обычному секретарю? Что-то завьюжило в голове, Алексей застыл. Хорошо, что сигарету выбросил, не горит огонек. Женщина исподлобья озиралась, глянула на кусты, за которыми стоял контрразведчик. Развернулась и быстро вошла в переулок. Это могло ничего не значить. Бабы боятся темноты, в которой прячутся насильники и убийцы. Им не хочется, чтобы за ними кто-то шел. И все же «вьюга» усиливалась… Корбин не собирался уходить – свет горел. Алексей вышел из кустов и бесшумно перебежал открытое пространство.

Татьяна Викторовна уходила, помахивая сумочкой. На работу она надевала ботинки без каблуков – они не цокали, как лошадиные копыта. Размытый силуэт быстро двигался по переулку. Она опять обернулась – и Алексей мысленно похвалил себя за сдержанность. Женщина свернула. Он выждал несколько секунд, побежал за ней, крайне недоумевая: не посещает ли гражданка Савельева тайного возлюбленного? Но дама вроде незамужняя, к чему такие маневры? Амурные отношения советской властью не воспрещались.

Проход между оградами был узок, машина бы не протиснулась. Женщина быстро уходила. Теперь она прижимала сумочку к груди и не оглядывалась. Сместилась к забору, видимо, обходила лужу, устремилась дальше. Алексей шел за ней, держась края дорожки. Снова поворот, пришлось ускорить движение. Улица Народная ее, по-видимому, не интересовала – секретарь переулками шла на юг. Здесь не было ничего, оборвался частный сектор, возникла свалка, потянулись овраги. Вероятность наткнуться на шпану была незначительной – шпана не промышляет там, где нет людей. Татьяна Викторовна шла по узкой дорожке – с одной стороны был овраг, с другой – ограда подстанции. Аппаратная не работала, у строения провалилась крыша. И забор был соответствующий – из сплошных дыр. Объект ушел с тропы, свернул в какую-то нишу. Алексей перебежал за дерево, осторожно высунулся. Татьяна Викторовна шмыгнула за уцелевший фрагмент ограды. Алексей подошел к нему на цыпочках. Она сидела на корточках, что-то нащупывала в нижней части забора. Провернулась прибитая гвоздем планка, образовалось отверстие, где что-то лежало. Тайник для связи, сообразил Алексей. Женщина вытащила записку, сунула в правый карман плаща, поднялась, стала приводить себя в порядок. Алексей вернулся за дерево.

Она вышла, поправляя сбившийся плащ. Все естественно: не добежала до туалета, использовала «складку местности». Алексей заступил ей дорогу, вырвал и швырнул в овраг сумку. Женщина оторопела, крик застрял в ее горле. Он схватил ее за шею, сжал. Секретарь задохнулась, конечности обвисли. Алексей запустил руку в ее карман, вынул сложенный листок, сунул в свой карман. Женщина пребывала в трансе, не могла продохнуть. От подобных паршивок можно ждать чего угодно. Давать ей шанс ускользнуть капитан не собирался. Он схватил секретаря за руку, поволок в овраг, подхватил по пути сумку. Шпионка кашляла, спотыкалась. Он волок ее, как мешок, не испытывая жалости. Не мог он ошибиться, она осознанно пришла к тайнику! Шеф приказал? Внезапно дама извернулась, стала вырываться. Алексей не поскупился на пощечину – ее голова дернулась, поникла. Он протащил ее еще немного, бросил под обрыв. Здесь их точно никто не услышит. Женщина стонала, приходя в себя. Алексей включил фонарь, развернул записку. Время тайнописи, видимо, прошло, писали прямым текстом. «Ликвидируйте шефа и уходите», – гласила мелкая, немного искривленная запись. Почерк хотели изменить.

«А не погорячился ли я, инкриминируя Борису Михайловичу смертные грехи?» – подумал Алексей.

Женщина тяжело дышала, держалась за горло. Глаза ее были полузакрыты, лицо выражало страдание. И вдруг она дернулась, откатилась, вскочила на колени! Капитан не уследил! Но время исправить ошибку все же осталось. Татьяна Викторовна что-то вырвала из отворота плаща, видимо, в него был вшит потайной кармашек. А сама она не из тех, кого обыскивают. Хотела отправить предмет в рот, но Алексей набросился, повалил. Обхватил кулак, заставил разжать пальцы. Женщина взвизгнула, выронила ампулу. Алексей поймал ее, отправил в тот же карман, что записку. Что еще в заначке – оружие? Но это вряд ли, секретарю оно не положено.

– Дайте мне ампулу, Алексей Владимирович… – прохрипела секретарь. – Вы все поняли, запираться не буду… Об одном прошу – верните ампулу… Я не могу выносить боль, слишком занижен болевой порог…

И таких принимают в агенты? Впрочем, можно и не попадаться – не придется терпеть боль.

– Сидите, Татьяна Викторовна, – сказал капитан. – Ампулы вам не видать как своих ушей. Завели моду: чуть что, сразу ампулу в рот, а нам опять начинать все заново. Не пройдет у вас этот фокус. Давно наблюдаем за вами, Татьяна Викторовна.

Знала бы она… Женщина с хрипом дышала, ее волосы растрепались. Она щурилась от яркого света, терла глаза. Задержание потрясло ее, выбило из колеи. Она ползала по грязи, пытаясь сесть, но конечности разъезжались. Кое-как пристроилась, перевела дыхание. Алексей навис над ней, как дамоклов меч. Женщина съежилась. Отсутствовало всякое желание вести ее в отдел ГБ или в милицию. Полночи уйдет на транспортировку, а там еще гадай, кто из окружающих является ее товарищем по оружию. Овраг вполне устраивал. И не тянуть резину, брать быка за рога…

– Повествуйте, Татьяна Викторовна, или как вас там. Генезис вашего грехопадения меня не волнует, времени на покаяние нет. Расскажете позднее следователю. А пока извольте дышать свежим воздухом. Агентурная сеть в Гдышеве – все, что знаете…

– Я не знаю ни одной фамилии… – выдохнула женщина. И завизжала от боли, когда он вывернул ей руку – упала лицом в землю, стала давиться раскисшей жижей.

Дискомфорта Алексей не испытывал. Женщин никогда не бил, но сегодня готов был поступиться принципом. Время поджимало, он это чувствовал, что-то должно произойти, уже происходит…

– Не надо, очень больно…

– Это еще не больно, Татьяна Викторовна. А вот сейчас будет больно.

– Что же вы хотите-то от меня? Я не знаю никаких имен. – Она ползала по грязи, кашляла, давилась собственными волосами. – Я всего лишь связная, меня ни во что не посвящают, заставляют собирать информацию и быть звеном в цепи контактов, используют втемную…

Самое печальное, что она могла не врать. Человеку с таким отношением к боли вряд ли доверят тайну – расколется на первом же допросе. С моральным духом тоже беда. Фонарь подрагивал в руке. Он мрачно смотрел на приходящую в себя шпионку. Она испачкалась с ног до головы, подползла к склону оврага, села, откинув голову. Взор наполнялся тоской. Надо же, великомученица…

– Успокойтесь, Татьяна Викторовна. Не хотите испытывать мучения, будьте предельно искренней. Все, что вы скроете, позднее все равно вылезет, и вам от этого станет только хуже. Расскажете по-хорошему – и я отведу вас в камеру, дав обещание, что больше вас никто не тронет.

– Не надо в камеру… – женщина задрожала. – Я почти ничего не знаю, только явки, пароли… Обещаю вам все рассказать, но потом вы вернете мне ампулу, дайте слово офицера.

– Хорошо, Татьяна Викторовна, я рассмотрю вашу просьбу. Но давайте без условий. Вам же не хочется меня злить? В записке, которую вы достали из тайника, вам предписывается ликвидировать своего шефа. Бориса Михайловича, полагаю? Он тоже выполняет задание германской разведки?

– Борис Михайлович? Вы шутите… – женщина закашлялась, а перед этим, видимо, пыталась рассмеяться. – Я не знаю никаких имен, но майор Корбин… Смешно, Алексей Владимирович… Входи он в ряды сопротивления, я бы уж как-нибудь догадалась…

Сопротивление? Вот как это теперь называется. Зря он грешил на майора Корбина. Тип неприятный, личные качества хромают, но неглупый. Прекрасно же видит, куда склоняются весы войны! Ну, допустим…

– Что происходит, Татьяна Викторовна? Намечается крупная диверсия на заводе «Вымпел»?

– Да, возможно… Но не думаю… Там проводится дотошная проверка, все контролируется, предприятие очищено он неблагонадежных элементов… Борис Михайлович уделяет повышенное внимание этой теме.

– Под водой в районе Уваровой гряды застряла немецкая субмарина. Есть приказ помочь ей выйти в море – это так?

– Я не слышала ни о какой субмарине. Я простой секретарь…

– Татьяна Викторовна, не вынуждайте причинять вам боль. Пароли, явки, что вам известно?

– Хорошо… Есть два адреса в городе: Баррикадная, 19, и Лермонтова, 8. Это явочные квартиры – частные дома, где проживают люди, связанные с немцами. Их сотрудничество с гитлеровцами в годы оккупации не афишировалось. Людей держат на крючке, а те знают, что, если все вскроется, советская власть с ними церемониться не будет. Их просто расстреляют… Это женщины средних лет, одну зовут Давыденко Тамара Петровна, другую – Постникова Мария Алексеевна… Первая до войны работала машинисткой в заводском парткоме, вторая преподает в школе номер один…

«Знакомая личность, – подумал Алексей. – Как тесен мир». Костлявая очкастая особа у калитки Горыныча, та, что прибежала с коллегой, когда тот не явился на работу. Ладно, сделаем зарубку на память.

– Дальше, Татьяна Викторовна.

– Еще один тайник в Затонном переулке – резервный. Трансформаторная будка, с обратной стороны к ней привален камень. Если его отодвинуть, вскроется защищенная от сырости ниша.

– Дальше.

– Пароль для нового человека, прибывшего в город. Это на базаре, лоток, где торгуют рыбой. Ориентир – напротив торгуют табаком, а рядом – книгами. Безобидная фраза, которую можно произносить даже при стечении большого количества людей… «Товарищ, где тут можно снять жилье на неделю? Соглашусь на комнату, но только недорого, и чтобы никаких алкашей по соседству». Отзыв: «Это по адресу, сударь (или сударыня), соседняя улица, вид на море, а все соседи – исключительно приличные люди…» И торговец указывает адрес, где можно безопасно поселиться, а потом связаться с подпольем…

Дошло не сразу. Пресловутое дежавю – что-то знакомое, было уже… А когда дошло, начал холодеть, окаменел. Он поедал глазами секретаря, чувствуя, как в душу заползает пустота. Все это было именно на базаре, несколько дней назад. Действительно безобидная фраза, поди пойми. Но именно тогда гражданка Верестович допустила серьезный промах – не знала, что у соседнего лотка стоит офицер контрразведки.

Сотрудница абвера что-то почувствовала, шевельнулась. На нее смотрели угрюмые глаза советского офицера. Шевелились волосы на затылке, ком подступил к горлу, стал перекрывать дыхательную протоку. Головоломка еще не складывалась, но отдельные ее части пришли в движение, заняли положенные места. Все это время его вели по ложному следу, а он, как собачка с высунутым языком, преданно бежал за хозяйкой.

– Дальше.

– Я больше ничего не знаю, Алексей Владимирович… – Женщина сломалась под его пронзительным взглядом, лицо потемнело, стало похожим на сморщенную сливу. Она прекрасно знала, что ждет ее впереди, и знала, как это предотвратить.

– Вы обещали вернуть мне ампулу, Алексей Владимирович. – Она закашлялась, уперлась руками в землю. Что-то желтое потекло изо рта.

Он не мог так поступить. Но поступил. Время шло, шарада не решалась. Что-то происходило. Возиться с этой бабой было некогда, только время терять. Он вынул из кармана ампулу, вложил в трясущуюся руку. Произносить какие-то слова не хотелось. Татьяна Викторовна встрепенулась, как-то замешкалась, прежде чем отправить «пилюлю» в рот: дескать, что я делаю? И все же сделала – запрокинула голову и проглотила. И сразу успокоилась, даже как-то посветлела, глядя на контрразведчика без эмоций. Пауза тянулась несколько секунд. Вещество было сильным. Женщину вырвало на собственные колени. Яд блокировал дыхательные пути. Она побагровела в тщетной попытке продохнуть. Глаза полезли из орбит, тело затряслось. Смерть наступила быстро – глаза остановились, в них еще блестели слезы. Рот остался приоткрытым…

Майор Корбин еще не ушел с работы. Но уже собирался, закрыл лежащую перед ним папку, сунул в карман пачку с папиросами. Алексей без стука вошел в кабинет, придвинул стул, сел напротив. Тот чуть не поперхнулся, неласково уставился на пришельца.

– Что за черт, Алексей Владимирович? Стучать не учили?

– Может, еще у секретаря разрешения спросить? – скупо улыбнулся Алексей. – Нет ее, ушла с работы. Скажу вам больше, Борис Михайлович, ваша секретарь призналась, что работает на германскую разведку, и четверть часа назад приняла яд. К сожалению, ваш покорный слуга не успел ее остановить.

– Вы что несете? – оторопел Корбин. Лицо от гнева стало багровым.

– А вот это записка, которую Татьяна Викторовна извлекла из шпионского тайника перед тем, как я ее взял. – Алексей бросил на стол сложенный листок. – Прочитайте. Не бойтесь, разворачивайте, не взорвется.

Майор развернул листок, впился глазами в написанное. Задрожала нижняя челюсть, плавно переходящая во второй подбородок. Их взгляды скрестились.

– Что это?

– Я уже объяснил, Борис Михайлович. Это не розыгрыш и не глупая попытка вас унизить. Татьяна Викторовна работала на врага – и вы это благополучно проспали. Она мертва, не сомневайтесь. Можете послать людей за ее телом, я назову координаты. Тучи сгущаются, Борис Михайлович? Слишком многое вы упустили, проявили непростительную халатность.

– Собираетесь меня шантажировать, капитан? – Майор начал приподниматься.

– Сядьте. В другой раз враждовать будем, договорились? Грешил на вас, каюсь, но теперь готов признать свою ошибку. Вы не связаны с нашими врагами.

– Ну, спасибо вам, – процедил сквозь зубы Корбин. – Просто груз с души…

– И отвечать за все свои ошибки будем вместе. Не вы один напортачили и заблуждались. В вас видят опасность, раз хотят устранить. Думаю, тема с заводом еще не закрыта. Но главное все же другое…

Хабаров начал рассказывать, тщательно дозируя выдаваемую информацию: о ликвидированном городском руководстве, оказавшемся агентурой абвера; о «гражданке Верестович», о чьей персоне вскрылись интересные обстоятельства; о подробности гибели Татьяны Викторовны, об озвученных ее устами адресах, явках, паролях… Корбин слушал с угрюмым видом, испытывая на прочность карандаш.

– Самое скверное, Борис Михайлович, мы так и не знаем, что происходит. Меня усердно тянули по ложному следу, и, надо признаться, я поддался. Адреса и тайники надо проверять, брать людей на улице Баррикадной и Лермонтова, но лучше с этим делом не спешить, а установить слежку. Но это не сейчас. Мы что-то упускаем, потеряли время, и противник нашей ошибкой мог воспользоваться. Есть новости?

– Есть. – Корбин помялся. Теперь он начал бледнеть, причем пятнами, поверх багрянца. Лицо принимало камуфляжный окрас. – Ваши с Верестович старания не пропали даром… – Майор хотел язвительно усмехнуться, но не вышло. – Руководство местной флотилии сторожевых и противолодочных катеров получило приказ сняться с рейда и подойти к бывшей плавбазе на Уваровой гряде, полностью ее оцепить. Приказ уже выполняется. Возможно… выполнен.

– Вот черт! – Алексей вскочил со стула, забегал по кабинету. Подлетел к карте, висящей на стене, стал жадно в нее вглядываться. – Давайте думать, Борис Михайлович. Маргарита Львовна своего добилась. Все суда, перекрывавшие вход в бухту, снимаются с якоря и окружают Уварову гряду. Теперь там и пузырь не проскочит. Рискнем предположить, что история о субмарине с ценностями Петергофа – чистой воды выдумка, которой она заразила не только меня, но и свое начальство. Зачем ей это нужно? Думайте, Борис Михайлович. Что меняется в бухте после того, как все катера окажутся вот здесь? – Он обвел район пальцем. – К городу все равно не подойти – все катера здесь.

– Осмелюсь предположить лишь одно… – Корбин насупился, кусая губы. – В этом нет смысла, но факт остается фактом… Освобождается восточная часть бухты, узкая полоса вдоль берега – а там солидная глубина и практически отсутствуют подводные скалы… Можно пройти вот сюда. – Он привстал на цыпочки, ткнул карандашом в карту.

Предательское онемение расползалось по спине. В этом действительно не было смысла. Или был, но тщательно скрытый? Там, куда показывал майор, находился Щучий залив – место, которое до текущего дня никого не интересовало! Про это место знали все, Хабаров даже посещал его чисто в познавательных целях. Но чтобы уделять ему какое-то внимание… Учащалось сердцебиение. Что там? Узкий клиновидный залив с высокими обрывистыми берегами, пещеры, гроты… Но последние не такие уж внушительные, по крайней мере над водой.

– Черт, неужели мы опоздали? – пробормотал он. – Готовы продолжать работу совместно с контрразведкой, товарищ майор? Нам всем придется искупать свою вину. А это – верный способ.

– Да, конечно… – Майор госбезопасности испытывал страх, но держался, только губы непроизвольно подрагивали. – У вас есть план?

– Нужно выяснить, что там. Выяснить быстро и безошибочно. Поднимать войска пока рано – можем все испортить. Да и не поднимутся они без особого приказа. Сколько у вас свободных людей? Звоните капитану Меркушеву, вызывайте, собирайте всех. Вскрывайте оружейку с автоматами. Но только тихо. Я побегу будить Окулинича. Выступаем через тридцать минут, пусть люди возьмут фонари… Да, нужно дозвониться в Ленинград, сообщить, что сотрудница УКР наркомата ВМФ Верестович – враг. Хотя сомневаюсь, что она сейчас находится в Ленинграде. – Алексей стал усердно растирать лоб. – Ладно, не теряйте времени, потом сообщим.

Глава 13

Глухая ночь опустилась на Балтийское море. Плотные тучи закрыли небо, они медленно смещались на юг. Бросив обе машины за поворотом, сотрудники бегом преодолевали открытое пространство. Капитан Меркушев шикал на подчиненных: не шуметь. Усердно кряхтел заспанный Окулинич – парень наслаждался цветными снами, когда Хабаров стряхнул его с кровати. Западный берег Щучьего залива был практически безлесным. Лишь кое-где у обрыва топорщился кустарник. Люди перебегали к краю пропасти, залегали. Глухо ругался майор Корбин, влезший сапогами в какое-то дерьмо. Группу усилили четырьмя сотрудниками МГБ – больше никого не нашли. Район был безлюден, до городских окраин простиралась высокая местность с буграми и канавами. Восемь человек забились в укрытия и затаились. Шум прибоя сюда не доносился, вода в заливе была спокойной. План отсутствовал, местность не разведали, не было четкого понимания, что тут, черт возьми, происходит! Та же субмарина с петергофскими ценностями, но уже в другом месте? Но это вроде шутки, повторенной дважды, – ни капли не смешно! Опоздали, мать вашу, опоздали! – били молоточки по черепу.

Алексей подполз к обрыву, глянул вниз. Фонарь включать не решился. В принципе, кое-что было видно. Отвесный обрыв фактически отсутствовал, к воде опускались уступы – где-то глиняные, где-то каменные. Спуститься невозможно, только по веревке. Сорвавшийся с кручи человек все равно достигнет воды, но уже мертвым, будет отскакивать, как мячик, от препятствий, ломать кости. В голове все было размыто, неясно. До места добрались, что дальше? Лазить по скалам, рискуя свернуть шею? Вводить в залив катера? Но если тут что-то хотят спрятать, то уж, наверное, спрятали. Днем не найдешь, не то что ночью… Хабаров напряженно всматривался в темноту. Справа, метрах в тридцати, можно было спуститься. Там топорщился кустарник и белело что-то вроде тропы, она зигзагами вилась по уступам, круто уходила вниз. На середине склона уступ удлинялся, там имелось что-то вроде площадки.

– Товарищи, смотрите! – вдруг ахнул кто-то слева.

Зрелище было зловещим и завораживающим. Все молчали, проглотив языки. До входа в залив здесь было метров триста. Город с высоты не просматривался, остался сзади. Уварова гряда также попадала в слепую зону. Виднелся лишь восточный берег бухты Сарыча, темные шапки леса на обрывах. По глади в надводном положении скользила субмарина! Померещиться не могло, обтекаемые очертания говорили о том, что это подводная лодка. Оценить ее габариты в темноте было сложно. Гладкая вытянутая штуковина, выступающая в средней части рубка. Никто не видел, как она вошла в залив и всплыла. Лодка шла на небольшой скорости, шума винтов слышно не было. Словно призрак скользил по воде, и от взгляда на него отнимались конечности, холодела спина. Алексей затаил дыхание. Лучше все-таки один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Субмарина вошла в залив, прошла по нему метров сто и стала плавно погружаться. Она словно таяла в воздухе, осталась только рубка, потом и эта выпуклость полностью ушла в воду. Словно и не было ничего.

– Вот черти! – глухо выругался Корбин. – Шастают, как у себя дома… Хабаров, это ваша вина, это вы пошли на поводу у врага, проморгали все на свете.

– Сказал ответственный работник, взявший в секретари агента абвера, – не сдержался Алексея. – Может, хватит, Борис Михайлович? Сказано русским языком: отвечать будем вместе, и сделать меня крайним вам не удастся. Лучше объясните, почему эта чертова лодка всплыла?

– Это как раз понятно, – подал голос капитан Меркушев. – На входе в залив дно повышается, там своеобразная мель – в некотором роде барьерный риф. Крупное судно в залив не войдет, а субмарина – только в надводном положении. Что это было, Алексей Владимирович?

– Не имею понятия, Игорь Николаевич.

– Но как же так, вы же работали над этой темой? – Меркушев глухо ругнулся. – И куда она пропала? Где искать прикажете? Этот залив никогда не обследовали. Выходит, тут тоже пещеры и лабиринты.

«Зато немцы, кажется, обследовали», – подумал Алексей. От стыда он готов был провалиться сквозь землю – обвели вокруг пальца!

– Товарищ майор, видите справа тропу? – зашептал Меркушев – Надо по ней спуститься, возможно, внизу что-то найдем. Ведь должен быть из этих лабиринтов сухопутный выход?

– Хорошо, Игорь Николаевич, действуем, – проворчал Корбин. – Отправляйте вперед автоматчиков, и давайте осторожнее…

Алексей не успел возразить, а вся компания снялась с места. Спускались осторожно, не включая фонарей. Сыпалась каменная крошка, кто-то поскользнулся, чуть не загремел навстречу верной смерти, но товарищ подхватил его за шиворот и повалил.

– Крапивин, ты что, ослеп? – прохрипел Меркушев. – Дальше носа не видишь?

– Виноват, товарищ капитан государственной безопасности, повело меня… – стал оправдываться сотрудник.

– Товарищ капитан, вы уверены, что надо спускаться? – прошептал в затылок Окулинич. – Ну, спустимся, найдем там что-нибудь, а дальше?

– А что, по-твоему, делать? – огрызнулся Хабаров. – Ждать у моря погоды? Лодка уже где-то там, пробралась в залив, будет принимать на борт секретный груз. Сделаем все по науке – время потеряем, и эти твари уйдут.

Что-то действительно Меркушев разогнался. Люди сползли на большой уступ, заваленный камнями, рассредоточились. В заливе было тихо. Матово отливала морская вода. Здесь в любую погоду было спокойно, без волнений. Фонари не включали. Местность изменилась. Расширилась терраса, с нее сползали тропинки, они разбегались в противоположных направлениях и пропадали в слепой зоне. Люди сидели на корточках, опасливо озираясь.

– Игорь Николаевич, не гони коней, – проворчал Алексей. – Откуда столько усердия? Крапивин, возвращайся, пулей лети в порт. Звонить не надо, все равно не дозвонишься. Штаб флотилии – Кронштадтская, 2. Долбись во все двери, сверкай корками. Ссылайся на майора Корбина: срочно снимать оцепление с Уваровой гряды, заблокировать выход из Щучьего залива. Грози трибуналом, чем хочешь – история все простит. Ты сам видел эту субмарину.

– Вот это дело, – одобрительно прогудел Окулинич. – Раньше надо было, а то поспешили, людей насмешили.

Сотрудник сидел на корточках, не спешил выполнять приказ. Что ему какой-то выскочка из Смерша?

– Действуй, Крапивин, – проворчал Корбин.

– Слушаюсь, товарищ майор государственной безопасности. – Сотрудник подскочил, стал карабкаться обратно на тропу.

– Не поскользнись еще раз, – усмехнулся кто-то.

Но Крапивин проворно лез, перебирался через камни. Выстрел прогремел совсем рядом, как гром среди ясного неба! Крапивин ахнул, покатился обратно. Кто находился рядом? Капитан Меркушев! Никто не видел, как он прицелился. Алексей метнулся, но поздно. Физически развитое тело перевалилось через булыжник, соскользнуло с террасы. Все оторопели. В ту же секунду разразился огонь! Стреляли с двух сторон. «Подловили!» – ужалила мысль. Уж слишком топорно действовали. А как еще, когда времени нет?! Горстка людей попала в огневой мешок. Все дружно орали, метались – и Алексей метался вместе со всеми, охваченный паникой. Кто-то упал, пораженный пулей, за ним другой. Один из сотрудников успел передернуть затвор, выдал в пространство короткую очередь, и тут же свинцовый шквал смел его с обрыва. Что-то матерно вопил Окулинич, он прокатился мимо, собрался прыгнуть с обрыва. Но заорал от боли, подцепив пулю, неловко извернулся, рухнул вниз. Алексей перевалился через камень в тщетной попытке уйти – ведь у Меркушева получилось! Докатиться до воды по уступам, камнем на дно, а там посмотрим… Но на террасе уже шумели люди. Кто-то спрыгнул сверху, схватил его за ноги. Подбежал второй, стали вытягивать незадачливого ныряльщика. Алексей изогнулся дугой, ударил пяткой. Оппонент захрипел, сипло выругался по-немецки. Хабаров хотел подняться, последний раз от души поработать кулаками. Но метнулась наперерез третья личность, провели подножку, и капитан повалился навзничь, ударившись затылком о камень. Искры брызнули из глаз. И все же он продолжал сопротивляться, врезал в челюсть тому, кто над ним склонился. Порадоваться, впрочем, не удалось – ответный удар напрочь лишил сознания.

Но были и проблески. Когда тащили по камням, от тряски пришел в себя. В голове, казалось, рвались фугасы, и смерть уже не чудилась чем-то решительно неприемлемым. Сознание угасало, снова возвращалось. Почему не пристрелили, вопрос интересный. Видно, потребовался живым. Его волокли с уступа на уступ, потом была плита, которая сдвинулась невидимым механизмом, и в проем в скале можно было входить не сгибаясь. Его тащили по каким-то освещенным норам, на потолке поблескивали сталактиты. Подводный (а скорее, подземный) город освещался маломощными лампами, видимо, имелись генераторы. Офицера рвало, мучил кашель – и все происходящее плохо усваивалось. На конвоирах были серые комбинезоны, такие же серые лица. Раздвинулись неровные стены, и они оказались в большом зале, озаренном теми же мутными лампами. Здесь находился причал – вытянутая бетонная площадка. Каким-то образом подземелье смыкалось с морем. У причала стояла подводная лодка – она оказалась небольшой, метров двенадцать в длину. На причале возились люди в комбинезонах, таскали ящики. Доносилась лающая немецкая речь, перемежаемая русскими нецензурными оборотами. Что за Интернационал? Навстречу шла группа вооруженных людей. Они тоже что-то тащили. Конвой посторонился, Алексея прижали лицом к сырой стене. Потом был подвесной мостик через «протоку», галерея с колоннами естественного происхождения. Грудились ящики, некоторые из которых были заперты и опечатаны, остальные стояли открытыми – внутри находились банки с тушеным мясом. Рядом – мешки с крупами, консервы. О санитарных нормах тут, видно, не беспокоились. Вспомнились стенания городского начальства по поводу налета на продуктовую базу. Так вот куда уходят краденые продукты.

Его втолкнули в низкий освещенный склеп. От удара о стену капитан потерял сознание, но быстро очнулся. Неподалеку размещалась моторная – гудели электрические устройства. Пахло мазутом, машинным маслом. Пещеру явно создала природа, а люди лишь пользовались ею. У стены – штабеля контейнеров, имелась вентиляционная решетка. Приглушенно разговаривали люди. Зрение барахлило, скользили размытые пятна. Голова трещала, как последняя сволочь. Тем не менее Алексей рассмотрел четверых, еще один лежал у дальней стены. Кто-то в комбинезоне стоял к нему спиной, вел беседу с низкорослым субъектом. Зрение улучшалось. Субъект обретал очертания, остальные оставались мутными кляксами. Странности фигуры отчасти вуалировали пиджак широкого покроя и мешковатые штаны. Поблескивала лысина, переливались стекла очков. У субъекта была смешная физиономия, маленькие глаза. С этим индивидом Алексей уже встречался. Тот обнаружил, что стал объектом внимания, подошел ближе, заулыбался.

– Ба, любезный, да мы ведь с вами знакомы! Вы один из тех благородных людей, что спасли меня от хулиганов. Какая приятная встреча. Хотелось бы еще раз вас поблагодарить.

– Сикорский? – прошептал Алексей, пытаясь приподняться. – Якобы инженер с завода «Вымпел»?

– Да, именно так я вам и представился. – Мужчина благодушно засмеялся. – Слушайте меня больше. Увы, совершенно не умею драться, и пистолета при себе не было. Обладаю другими, знаете ли, способностями. Примите еще раз мою благодарность, товарищ. – Сикорский склонился в издевательском поклоне. – Особенно за то, что сберегли мой портфель и сами в него не полезли, – неприятный тип продолжал хихикать.

– Сука ты, Сикорский, – процедил сквозь зубы Алексей.

– О, еще какая, – подхватил субъект. – Вы даже не представляете, милейший, до какой степени…

Когда он опять открыл глаза, мерзкий субъект испарился. Зрение восстанавливалось. Повернулась женщина в сером, посмотрела строго, «принципиально». Она изменилась. Лицо как-то вытянулось, волосы были стянуты в пучок на затылке. Женщина смотрела и молчала. Капитан тоже молчал. Про поездку в Ленинград она, конечно, соврала. Отправилась по другому маршруту, буквально за косогор. Рядом стоял капитан Меркушев, сменивший одежду. Его лицо и раньше выражало немного, а сейчас и подавно. Алексей вздохнул. В абвере точно работают виртуозы, раз внедряют людей даже в такие серьезные структуры. Справа возился еще один тип, перебирал содержимое коробки. Выпрямил спину, вытер руки тряпкой. Он тоже переоделся – серая роба, ремень с расстегнутой кобурой на боку. С такими не забалуешь. И этот знакомец: Буланов Федор Устинович. Мозги начинали работать, головоломка решалась. Вот тебе и «ночное мерцание на архипелаге», вот и «водолаз, зашедший в воду, а через сутки всплывший на базаре». Банальное вранье, выдумка. Прочие свидетельства из той же области. Все для того, чтобы подбросить дополнительные «доказательства» наличия ЧЕГО-ТО на Уваровой гряде. Нет там ничего, все находится здесь, в заливе, и что-то подсказывало, что это не ценности из Петродворца. Странная ирония – все трое были на катере во время поездки на архипелаг. Трое врагов и один капитан контрразведки. Ему точно надо ставить «неуд» по профпригодности.

– Почему не спрашиваешь, как я себя чувствую? – прошептал Алексей.

– А должна? – удивилась Рита. – Ну хорошо, как ты себя чувствуешь?

– Паршиво, – признался капитан.

– Сочувствую.

На пару мгновений он закрыл глаза. Лучше не вспоминать, какой она была в постели, как обвивалась вокруг него, шептала нежности… Все игра и ложь. Выдумка про маму, слезы по Хазову, который, скорее всего, не был шпионом, просто находился под влиянием ее «убежденности».

– Как ты узнал? – спросила Рита.

– Условная фраза на базаре. Секретарь Корбина случайно раскрылась. И сама себя прикончила. Это ты ей приказала убрать ее начальника?

– Допустим. – Рита скорчила неопределенную мину. – Этот Корбин хоть и паршивый человечишка, а дело свое знает. Людей раздражает его активность по заводу. Татьяна Викторовна же не потеря, она не знала ни про меня, ни про Игоря Николаевича. Так, пустое место, на которое имели звонкий компромат.

Застонал лежащий у стены человек, перевалился на другой бок. Голова майора Корбина была разбита в кровь, мундир превратился в тряпку. Такое ощущение, что им подметали пол. Убивать майора госбезопасности также не стали, имели на него свои планы. Рита покосилась в его сторону, брезгливо поджала губы.

– Послушай, ты же еврейка…

– Ну все, начинается, – женщина криво усмехнулась. – Вы скрытый антисемит, Алексей Владимирович. Если смуглая и с сомнительными чертами лица – сразу еврейка. По фальшивому паспорту я белоруска. Именно ею была настоящая Маргарита Львовна Верестович, старший оперуполномоченный УКР НК ВМФ СССР. – Рита без запинки озвучила всю аббревиатуру, и остальные присутствующие издевательски заулыбались. – Лучше тебе не знать, что с ней стало… год назад и где лежат ее бренные косточки. Анна Вернер, – отрекомендовалась женщина, вскинув голову (осталось только каблуками щелкнуть). – Немка, родилась в городе Покровске, который совершенно напрасно переименовали в Энгельс. Прабабка, по непроверенным данным, путалась с испанцем, вот и… всплыло через пару поколений. Чего-то большего тебе лучше не знать. Мы же не настолько близки, верно?

Гоготнул и осклабился Федор Устинович.

– Что вы собираетесь с нами делать? – прошептал Алексей. – Почему не убили?

– Мы с вами прокатимся, Алексей, – Рита сделала загадочное лицо. – Офицер госбезопасности, офицер контрразведки – не столь крупные рыбы, но все равно полезный груз.

– Куда прокатимся?

– Смотри-ка, любопытный, – хмыкнул Федор Устинович. – А что, мы тоже любопытные…

– Что происходит, госпожа Вернер? – спросил Алексей, ему пришлось постараться, чтобы голос не дрожал. – Вы же выиграли, нет? Осветите темные места этой истории.

– Расскажите ему, Анна, – негромко произнес Меркушев. – Человек старался, прикладывал титанические усилия, потерял всю свою группу. Неужели не заслужил?

– Хорошо, у нас есть час в запасе, пока техники подготовятся к отплытию. Две недели субмарина лежала на грунте у этого чертова городка, требовалось обслуживание. Ты уже догадался, Алексей, что нет на Уваровой гряде никакой подлодки с коллекцией графа Салтыкова. Насколько знаю, все эти ценности, как и Янтарная комната, ушли в Кенигсберг и отныне будут являться гордостью и достоянием немецкого народа. Все ценное находится в Щучьем заливе. Здесь тоже богат и разнообразен подводный, а также подземный мир. До войны советскими властями эти галереи не разрабатывались – вам же не до этого, вы же социализм строите с последующим прицелом на коммунизм… С сорок второго по сорок четвертый годы здесь велись секретные работы, и кое-что было достигнуто. К сожалению, временно пришлось отступить из этого района. Ты не так уж плох в своей профессии, Алексей, был в шаге от разгадки – помнишь нашу поездку в абверштелле на Кронштадтской? Действительно, куда делись архивы крупной разведшколы, если у немцев не было возможности их вывезти? Вы наступали слишком рьяно. И не жгли там ничего, верно заметил. Все здесь, в Щучьем заливе, вся документация на действующих и законсервированных агентов абвера в северо-западных районах СССР. Хотя и не только – многих подготовленных специалистов отправляли вплоть до Урала, где они и ждут своего часа. У работников школы имелось несколько часов, чтобы свезти сюда весь этот груз. Секретность при этом обеспечили, случайных очевидцев убрали… Второе, – глаза женщины издевательски мерцали, она получала удовольствие от сказанного. – Вишенка на тортике, так сказать. Считается, что генерал артиллерии Мартин Герц и генерал от инфантерии Людвиг Трассер погибли при пожаре в Кингисеппе. На самом деле это не так, их удалось спасти и под носом у ваших военных доставить в Гдышев. Вывезти морем, понятно, не успели, но спрятали в Щучьем заливе, где эти мужественные люди и пребывают больше трех месяцев. Здесь довольно многолюдно, Алексей. Помимо Герца и Трассера, несколько офицеров рангом ниже, сотрудники школы абвера, ряд высококлассных специалистов. Всего порядка сорока человек. Среди них есть и русские. Ты удивлялся, почему никто не опознал мертвецов по фото. Они скрывались здесь, отсюда и убыли вам навстречу, к сожалению, провалив миссию. В подземелье есть свой радиоцентр. Некто Сырский, поляк, прилично владевший русским языком, пробирался ночами в город и выполнял задания. Это он совершил все убийства, его ты и прикончил. Призрак, возникал внезапно, исчезал в никуда, устраивал сеансы связи с капитаном Хайдером, чья подлодка находилась за оцеплением и поднималась к поверхности в условные часы. В общем, как ты уже догадался, через час здесь никого не будет.

– Зачем вы убивали своих людей?

– Внедренные агенты стали опасными, их моральные качества оставляли желать лучшего. Помимо прочего, они знали про Щучий залив. Информатор сообщил, что товарищ Перфилов готовит побег с инсценировкой собственной смерти. От него и потянулась цепочка. Сырского эти люди знали, открывали безбоязненно… Затем было решено избавиться от исполнителя. Он слишком много знал и порой становился неуправляемым. Имелись сведения, когда он появляется на маяке. Тут ты нам помог.

– Зачем ты меня спасла – тогда, на маяке, вместо того чтобы убить?

– Не из добрых чувств, не обольщайся. Сначала тебя пытались убрать – ты это помнишь. Но тут Сырский недоработал и мечтал взять реванш. Стало невыгодно тебя убирать. Ты поддержал мою идею насчет Уваровой гряды, поверил в нее, работал в нужном направлении. Убрать тебя – придет другой, а вдруг у него окажется собственное мнение? Пришлось рискнуть – ты помнишь стычку на маяке. Сырский нужен был мертвым, ты – живым. Все сложилось. Никите Хазову просто не повезло. Он не предатель, если тебе это принципиально, но не отличался титаническим умом. Я должна была контролировать действия Смерша, вести контрразведку по ложному следу – стало быть, нам суждено было работать вместе. Мы же славно поработали, Алексей?

– А главное, продуктивно… – Хабаров сделал попытку встать на колени, но, ахнув, завалился на бок.

– Все в порядке? – забеспокоилась Рита.

– Да, не обращай внимания. Ног не чувствую, подняться не могу, кажется, нижнюю часть парализовало…

– Ничего, тебя отнесут куда нужно. Утолил любопытство, капитан? Радуйся, ты сегодня не умрешь. И вы, Борис Михайлович, не умрете. Вы же слышите нас? Хватит притворяться спящим. Судно отходит через пятьдесят минут, – Рита посмотрела на часы. – Субмарина не слишком вместительная, но все войдут. И даже вы с Борисом Михайловичем. Полежите здесь, никуда не уходите, хорошо? Игорь Николаевич, распорядитесь – пусть их свяжут и охраняют. Позднее заберем.

– Да, госпожа, – ухмыльнулся Меркушев.

Внезапно майор госбезопасности издал протестующий рык – опомниться не успели, как он набросился на Риту, схватил ее за ноги! Женщина засмеялась: экий же вы неловкий, Борис Михайлович! Но в следующий миг ей стало не до шуток, она оступилась и, выругавшись, упала на пол.

– Э, барышня, вы тоже не из шустрых, – оскалился Федор Устинович и нагнулся, чтобы помочь сообщнице. При этом подставил левый бок с расстегнутой кобурой. Корбин не отпускал ноги Риты, вцепился в них, выл в бессилии сделать что-то большее. Ругнулся Меркушев, стал пинать своего недавнего начальника по ногам.

– Какой же вы прилипчивый, товарищ майор!

Алексей метнулся – в ушах засвистело! К черту боль и отчаяние, а то, что ноги парализовало, он наврал! Выхватил парабеллум из кобуры, с силой оттолкнул Федора Устиновича, отпрыгнул, передергивая затвор. Предатель повалился, выкрикнув что-то ругательное. Алексей дважды в него выстрелил, наставил ствол на Меркушева. Тот не успел дотянуться до оружия, понял, что уже не успеет. По губам читалось внятно: вашу мать… Еще две пули – одна в грудь, другая в голову. Капитана госбезопасности отбросило к стене, он сполз на пол. Рита резко поднялась, исподлобья уставилась на своего недавнего любовника. Рот приоткрылся от изумления, в глазах сменилось выражение. Он готов был поклясться: перед ним та самая Рита, в постель к которой он спешил по ночам, которую вожделенно обнимал, срывал с нее одежду… Палец подрагивал на спусковом крючке. Женское лицо побелело, глаза смотрели с мольбой.

– Алексей, ты же это несерьезно? – прошептала она дрожащим голосом.

– А что не так? – его начал разбирать какой-то истеричный смех. – Предлагаешь продолжить отношения? Мне бы от прежних отмыться.

– Подожди, Алексей, не надо, давай поговорим, это плохая идея… – Она непроизвольно прижала руки к груди.

– Неправда, отличная идея. – Он надавил на спусковой крючок, потом еще раз. В голову стрелять не стал – женщина все-таки. Рита согнулась пополам, посмотрела с неверием – ведь он не мог этого сделать! Глаза помутнели, ноги подкосились, она упала. Третий выстрел не требовался. Странно, он ничего не чувствовал. Роман был короткий, но страстный… Но он же никому об этом не расскажет? В парабеллуме осталось два патрона. Он избавил от пистолета мертвого Меркушева, сунул себе в карман. Пихнул носком Буланова – тот еще дрожал, но врата ада уже разверзались. В помещение вбежал охранник в сером комбинезоне, получив две пули в грудь, рухнул ничком. Алексей нагнулся, забрал МП‐40. Он сидел, ожидая, что будет дальше, прислушивался. Больше никто на его жизнь пока не посягал. За пределами пещеры гудели генераторы. Очевидно, охранник проходил неподалеку. Остальные из-за шума ничего не слышали.

– Борис Михайлович, вставайте, нужно уходить… – Он подбежал к Корбину. Тот тяжело дышал, пытаясь взгромоздиться на колени. Вскрикнул от боли, упал, ударившись виском. Алексей схватил его под мышки, но тот не мог стоять, заваливался. Тащить эту тяжесть в нынешнем состоянии было нереально.

– Оставьте, Алексей Владимирович, не глупите, Меркушев мне, кажется, ногу сломал. Перестарался, скотина…

Пришлось опустить. Майор сидел, прислонившись к стене, и отдувался. Поднял голову, пробормотал:

– Все в порядке, капитан, действуйте сами. Надеюсь, вам удастся вырваться. Не думайте про меня. Все, что случилось в последнее время… вам это сойдет с рук, вы человек пришлый, сделали свою работу… Мне – не сойдет, в любом случае будут жесткие оргвыводы. Так что не берите в голову, посижу, отдохну…

– Я выступлю в вашу защиту, Борис Михайлович, не волнуйтесь. Постараюсь выбраться, привести помощь. Вы ложитесь, не сидите. Если кто-то войдет, притворяйтесь мертвым. Проверять не будут, здесь уже хватает мертвяков. Прорвемся, товарищ майор.

Он забрал у охранника запасные магазины и оставил помещение. Гул усилился – немудрено, что никто не слышал выстрелы. Подземные лабиринты переплетались, мерцал свет. Алексей пытался вспомнить, как его тащили, но память работала отрывочно. Верное направление он все же выбрал, добежал до конца коридора, присел на корточки. Впереди был машинный зал, оттуда доносились голоса.

– Следите за уровнем масла! – визжал знакомый голос. – Больше не заливать! Хватит! Уберите эти канистры с моих глаз!

Господин Сикорский? Вы и вправду инженер? До причала оставалось несколько коридоров, мостик. Там наверняка столпотворение. Слева обозначился темный проход, туда Хабаров и устремился, надеясь на обходную дорогу. Коридор был короткий и темный. За ним открылась галерея. Люди в комбинезонах таскали ящики – волокли по полу, исчезали в недрах прохода. Левее был еще один коридор, там, кажется, никого. Он должен был преодолеть эти проклятые двадцать метров! Двое с контейнером исчезли в коридоре, двое других снимали с верхнего яруса тяжелый ящик, по сторонам не смотрели. Алексей бежал на цыпочках, сгибаясь в три погибели, влетел в коридор и прижался к стене, обливаясь потом.

– Ты что, Шварц? – донесся отдаленный голос. – Черную кошку увидел?

– Да нет, – фыркнул товарищ. – Почудилось. Словно пробежал кто-то.

– Но не черная кошка? – уточнил первый и засмеялся.

Вряд ли он мог обойти причал с подводной лодкой. Там сходились все дороги. Алексей бежал по извилистой норе, едва не выскочил к причалу, попятился. Сердце надрывалось. На причале работали люди. Гортанно покрикивал «производитель работ». Сколько времени осталось до отплытия? Минут сорок? Пусть он даже сделает невозможное, вырвется из подземелья, добежит до города. Все равно не успеет, лодка уйдет. О важности перевозимого ею груза и говорить нечего. Архивы школы абвера – это бомба с килотоннами взрывчатки! Он готов был пожертвовать собственной жизнью, лишь бы лодка навеки осталась в этом гроте. Но как? Ни взрывчатки, ни гранат. Перебьет какую-то часть «населения» – будет чем утешиться на том свете? В какой-то миг все это стало далеким, второстепенным – он не слышал, как в коридор вошли люди! Лампа горела над головой. Двое мужчин в комбинезонах тащили витиеватый агрегат – нечто среднее между аквалангом и мотоциклетным мотором. Им на пятки наступал «Сикорский», он визгливо покрикивал:

– Осторожнее, черт вас подери! Это единственный экземпляр!

Немая сцена затянулась. Люди оторопели. Советская форма (пусть и в жалком виде) подействовала отупляюще.

– Это вы! – в сердцах воскликнул инженер. – Да черт вас побери!

Автомат Алексея выплюнул горячий свинец. Работники попадали. «Единственный» агрегат свалился на пол, и в нем лопнуло какое-то стекло. Очевидно, прибор имел отношение к оптике. «Сикорский» бросился наутек, но споткнулся. Подняться не смог – щедрая очередь пропорола задницу, и визг поднялся, как в свинарнике. У причала началась суматоха. Безоружные бросились в дальний проход. Остальные рассыпались в поисках укрытия. Прорваться через этот заслон было невозможно. Субъект в морской тужурке полез по лестнице, чтобы нырнуть в рубку субмарины. Замысел удался, нырнул – впрочем, с дозой свинца в организме. Алексей поливал веером, не особо разбираясь в качестве мишеней. Разбилась лампа – стало темнее. Разразился ответный огонь, но он уже отпрянул за угол, сменил магазин. Автоматчики поднимались, шли на приступ – сначала медленно, на корточках, потом побежали. Хабаров выпрыгнул из-за угла, уже давя на спусковой крючок. Сбил одного, второй навалился грудью на ствол, дульная энергия отшвырнула его на павшего товарища. Он попятился и вдруг в панике заметался по коридору. Сейчас опомнятся, через минуту обойдут, и станет жарко! Алексей припустил назад. Кто-то выступил из-за угла и тут же убрался, чтобы не получить пулю. Справа – проем, замкнутый каменный склеп, в котором были навалены мешки. Он бросился в черную нору – за мгновение до того, как по коридору загуляли свинцовые пули. Высунув автомат, стал бить наугад, не целясь, не видя куда. Вроде попал, судя по сдавленному вскрику. Справа тоже вели огонь. На душе становилось тоскливо. Кончились патроны, Хабаров сменил магазин, изготовился к стрельбе. Справа кто-то побежал. Смелый человек, но глупый… Алексей стал стрелять, не выходя из укрытия, раскалившийся рожок обжигал ладонь. В конце концов патроны кончились. Но он не мог не попасть, даже если тот залег…

Пауза была недолгой – но хватило времени вынуть из кармана пистолет Меркушева и дослать патрон в патронник. Он словно чувствовал – отступил от проема, залег за мешками. Граната прокатилась по полу, взорвалась у входа. Осколками нашпиговало мешок, но вроде обошлось. Хабаров был готов к атаке, стиснул рукоятку пистолета обеими руками…

Еще одна граната, впрочем, не здесь, дальше. За ней вторая, третья. Сами себя забрасывали с горя? Залаяли автоматы, раздался гул голосов. По коридору пробежали несколько человек, их уже не волновал окопавшийся в склепе контрразведчик. Теперь стреляли справа, в районе машинного зала, надрывно голосил раненый. «Свои? – недоуменно подумал Алексей. – А какими, собственно, судьбами?» Матерились люди вполне по-русски, надрывались автоматы. Трескотня МР‐40 тонула в «хоровом пении» ППШ. Пот хлынул градом, и гимнастерка промокла. Колотилось сердце, как шаманский бубен. Пробежал «отстающий», и настала относительная тишина. Боевые действия откатились в глубину подземелья.

– Эй, есть кто?! – проорали по-русски.

Алексей задрожал, голос был, в принципе, знакомый.

– Есть! – хрипло выкрикнул он. – Капитан Хабаров, Смерш!

– Да вы серьезно, товарищ капитан?! – каменные стены затряслись от хохота. – А это я, Окулинич!

– Да ладно, ты шутишь! Окулинича убили, сам видел!

– Да хрен меня убьют, товарищ капитан! Пуля кожу на плече срезала, новая отрастет! Упал удачно, принял бодрящую ванну! Плаваю хорошо, выбрался на берег где-то сбоку, побежал в город… В общем, всех подняли, кого могли, и даже выход из залива обещали перекрыть! Сорок человек привел – весь комендантский взвод и еще нескольких человек, кого удалось найти! – Свет фонаря забегал по стене, вбежал лейтенант, полез зачем-то обниматься со старшим по званию…

Штурм подземелья занял минут пятнадцать. Желающих оказывать сопротивление оттеснили в тупик и забросали гранатами. Странное местечко населяли сущие привидения – худые люди, с землистыми лицами и потухшими глазами. Их выводили на божий свет, подталкивая прикладами, собирали в кучу у причала. Гудели генераторы, вырабатывая электричество. Субмарина, посеченная осколками, стояла у причала в надводном положении. В рубку бросили пару гранат, повредили ходовые узлы. Команда сдалась без боя – вести такую войну ее не обучали. Командир судна пытался сохранить хладнокровие, торчал, как столб, в окружении красноармейцев. Архивы разведшколы уже погрузили, пришлось вытаскивать обратно. Из дальнего закутка вывели майора госбезопасности Корбина, он опирался на плечо красноармейца, смешно подпрыгивал. Этот субъект оказался не таким уж негодным человеком. Из полумрака под присмотром автоматчиков выходили «призраки подземелья» – в офицерской и генеральской форме, в наброшенных на плечи шинелях или пальто. Они сутулились, опускали глаза. Один из генералов был высок, сухопар, походил на Кощея Бессмертного. Второй по самые глаза зарос бородой – был вылитый Бармалей. Одно из лиц рангом ниже показалось знакомым. Алексей не поленился, подошел, на немецком языке приказал остановиться и поднять голову. Тот смотрел сквозь пространство и время и, казалось, пребывал в наркотическом дурмане. Алексей засмеялся, похлопал мужчину по плечу и снисходительно разрешил продолжать движение. Это был полковник Реслинг, по вине которого он больше недели просидел в одиночной камере. Его не только отбили у контрразведки, но сумели доставить в Гдышев и спрятать в Щучьем заливе. Очевидно, местечко пользовалось спросом у недобитых фашистов и их приспешников…

Только на рассвете, вконец измотанный, Хабаров пешком добрался до города. Гдышев просыпался, люди выходили на работу, открылась проходная завода «Вымпел». С моря дул освежающий ветер. Шептались сотрудники в «предбаннике» отделения госбезопасности. Слухи и сплетни уже распространялись, осталось дождаться достоверной информации. Несколько минут Алексей общался с дежурным: объяснил товарищу, какие сведения не составляют государственную тайну, а о каких лучше не заикаться.

Дверь в приемную была открыта. Призрак Татьяны Викторовны по клавишам машинки не стучал. В кабинете Корбина все осталось как вчера. В шкафу нашлась початая бутылка армянского коньяка, граненый стакан. Выпивать в восемь утра было как-то неожиданно. Но именно сегодня было нужно. Алексей плеснул в стакан алкогольный напиток, выпил большими глотками, мрачно уставился на телефон. С Кингисеппом соединили без проволочек. Полковник Вышковец уже был на своем рабочем месте.

– Докладывай, Хабаров, третьи сутки на исходе.

Он слушал, ни разу не перебил, только как-то подозрительно дышал.

– Ну, ты отличился, Хабаров… Не ошибся я в тебе. Ты из тех людей, которых трудно заставить что-то сделать, а потом трудно остановить.

– Это похвала, товарищ полковник?

– Только не зазнайся. Проси, что хочешь.

– А вы все это сможете?

– Так, забыли, с языка сорвалось. Сегодня отдыхай, заслужил. И боец твой пусть отдыхает, а мы пока подумаем, не представить ли вас к очередному воинскому званию. Говоришь ты как-то подозрительно.

– Нормальный голос, товарищ полковник. – Алексей покосился на изрядно опустевший штоф. – Устал этой ночью. И в подземелье был сквозняк, осип малость.

– Ну ладно. Завтра утром выезжай в Кингисепп, загрузим тебя работой. Кстати, забыл сказать, – оживился полковник. – Мы тоже хлеб казенный даром не едим. Пока ты развлекался в Гдышеве, мы выявили «крота» в нашем штабе.

– Это майор Дельцов? – оживился Алексей.

– Это майор Лазаренко из шифровального отдела. Сработали четко, предатель уже сознался.

– Жалко, – расстроился Алексей. – А майора Дельцова к этому делу никак нельзя приобщить?

Вышковец засмеялся.

– Не мечтай. Майор Дельцов – наш человек.

Распрощавшись с начальством, Алексей положил трубку, уставился в окно. Разгорался день, который увидят далеко не все. Он стыдливо покосился на пустеющую бутылку. Надо навестить в больничке майора Корбина, допить с ним остатки…

Content

Александр Александрович Тамоников
Черная тень под водой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13