Дэвид Эллис

Дом лжи

David Ellis

LOOK CLOSER

Copyright © 2022 by David Ellis

© Екимова Н.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей красавице Сьюзан

1. Саймон

Я беру зеленый одноразовый телефон, чтобы посмотреть время. На экране 8.51. Девять без девяти. Ряженые ребятишки разошлись по домам два часа назад, когда Грейс-Виллидж погрузилась во тьму, а теперь обитатели этой деревни для богатых укладываются спать.

Полицейские машины наверняка уже патрулируют здешние улицы, как обычно, но на Латроу-авеню они еще не появлялись. По крайней мере, я не вижу их, когда, стоя в передней дома Лорен, смотрю через дверной глазок на улицу затуманенными глазами. Нет, это не слезы. Я не плачу. Хотя я думал, что они придут. Но их нет. Да и потом, скорее всего, тоже не будет. Слезы – это для грусти, сожалений, раскаяния.

Но я и не спокоен – мое самочувствие сейчас вряд ли можно назвать нормальным, вовсе нет. В ушах звенит так, словно где-то далеко заливаются колокольчики, сердце грохочет ТУК-ТУК-ТУК, пульс частит, отзываясь во всех уголках тела тревожной басовой партией, какую не услышишь даже в симфоническом оркестре. И все же моя рука не дрожит, когда я кладу ее на внутреннюю ручку двери – узорную золотистую защелку, какой впору закрывать подвал, полный королевских сокровищ. Вот только за этой дверью для меня нет сокровищ. Только опасность. Меня не должно быть здесь, в доме Лорен.

Обернувшись, я в последний раз окидываю фойе взглядом.

Тело Лорен свисает с площадки второго этажа, почти касаясь мраморного пола пальцами ног. Оно висит неподвижно, ко мне лицом; ее голова, противоестественно круто склоненная вправо, лежит на узловатой веревке, обмотанной вокруг шеи, и кажется, что эта голова вот-вот отделится от тела и, словно мяч, запрыгает по полу. На Лорен костюм кошки, плотно облегающий каждый изгиб ее тела, и маскарадный макияж с усами и треугольной пипкой носа; даже ногти на руках и ногах покрашены черным лаком. Вылитая «Хэллоуин Барби», если такая, конечно, существует. Хотя почему бы ей не существовать – наверняка есть… Туго натянутая веревка тянется от шеи к перилам второго этажа, где обвивает кованые узорные балясины лестничной площадки, с которой наверняка замечательно видно фойе. Я смотрю на Лорен, но вижу не ухоженную женщину в сексуальном наряде, а обвалочный цех на мясокомбинате, где в холодильнике висят на крюках говяжьи туши, целые и частями.

Счастливого Хэллоуина, Лорен.

Я делаю шаг. Под моим ботинком хрустит осколок стекла от большой вазы со сладостями, которая разбилась в фойе. Зачем я пошел к ней – попрощаться? Надеть ей лодочку, которая свалилась с ее левой ноги? Я не знаю. Но намерение уходит, и я возвращаюсь к двери.

Потянув узорчатую задвижку вниз, выхожу на улицу, и ночной осенний воздух врывается в пространство моего капюшона, который закрывает мне все лицо, напрочь лишая периферийного зрения. Я ловлю себя на мысли, что забыл посмотреть в глазок, прежде чем выйти. Какая небрежность… А ведь сегодня не та ночь, когда я могу позволить себе небрежность.

Улицы поселка безлюдны, когда я, Мрачный Жнец с пластиковым пакетом в руке, прохожу мимо деревьев с висящими на них скелетами, мимо могил на ухоженных лужайках перед домами, мимо живых изгородей, подсвеченных оранжевым светом, мимо окон, из которых на меня хмуро взирают привидения.

Маскарадный костюм прячет не только мое лицо, но и фигуру, однако рост в пять футов[1] и одиннадцать дюймов[2] не скроешь, и остается только надеяться, что если меня кто-нибудь увидит, то подумает, что это припозднившийся подросток возвращается после сбора сладостей (хотя такое вряд ли, ведь свет здесь выключают строго по часам, и праздник тут же заканчивается); ну или взрослый, который возвращается с вечеринки (хотя если полиция остановит меня и начнет задавать вопросы, то я не смогу назвать ни имени хозяина, ни номера дома). Остается только идти беззаботным шагом, как человек, чья совесть чиста. Несмотря на черный маскарадный костюм, он ни у кого не должен вызвать подозрения или тревоги – такая уж сегодня ночь. Но все-таки стоит придумать какой-то ответ, на случай если полицейские все же проявят ко мне интерес.

Как сказала мне одна мудрая женщина: «Лучшая ложь та, которая ближе всего к правде».

«Иду домой, – скажу я, если меня спросят. – Много выпил».

Должно сработать. Правда, я совсем не пил, но как это докажешь? А насчет того, что я иду домой, то это почти правда. По крайней мере, я иду в том направлении.

Прохожу насквозь поселок, расчерченный артериями пересекающихся улиц, и попадаю в парк на юго-восточной окраине. Сквозная диагональная аллея ведет меня мимо бездомных, спящих на скамейках, мимо качелей и детских городков, мимо кучки подростков на горке, с банками пива в руках, которые они старательно прячут при моем приближении. Я иду, изображая из себя нормального человека, который думает о нормальных вещах. Да, давно я уже не думал ни о чем нормальном, даже отвык…

Я стал ненормальным тринадцатого мая этого года.

С тех пор и по сей день я играю в игру под названием «а что, если». Что, если б я не пошел стричься в тот день, тринадцатого мая? Что, если б декан не задержал меня тогда, вызвав к себе в кабинет, и я вышел бы на улицу на несколько минут раньше? Всего каких-то десять-пятнадцать секунд, и я не встретил бы ее, не узнал бы, что она вернулась.

Но это меня не успокаивает. И я решаю думать о том, что будет дальше. Моя тетрадь. Зеленая, под цвет телефона. Я ведь избавился от нее, так? Развел в камине огонь и жег ее до тех пор, пока от нее не осталась лишь кучка пепла. Или нет? Сжег я ее на самом деле или это мне только приснилось? Если полиция найдет эту тетрадь, то я пропал, моя песенка спета, партия сыграна, я получаю шах и мат.

Однако такие мысли не снижают уровень адреналина в крови, и я прибегаю к старому испытанному средству – начинаю перебирать слова, как делал еще в детстве, когда мне надо было успокоиться, отвлечься и перестать психовать. Например, почему «троллейбус» звучит как автобус для троллей? Или почему «фокстерьер» и «бультерьер» – это породы собак, а «экстерьер» и «интерьер» – нет? Даже не знаю, почему противоречие и странность так привлекают и, главное, успокаивают меня… Может быть, потому, что я сам такой?

Останавливаюсь. Ноги делаются ватными, накатывает изнеможение, пульс зашкаливает, тарахтит где-то в горле. А ведь до Гарлем-авеню отсюда рукой подать, еще пара минут – и я выйду за пределы Грейс-Виллидж и окажусь в Грейс-Парк, более крупном поселении, практически городе, где живу я.

Кое-как добредаю до сарая, где лежит оборудование для уборки парка, и ныряю за него. Там, упав на землю, сдергиваю с головы капюшон и прижимаюсь вспотевшим затылком к кирпичной стене. Шарю в пакете в поисках ножа. Когда я был маленьким, этим ножом у нас дома резали индейку на День благодарения. Сегодня я взял его с собой на всякий случай, вдруг понадобится.

Потом достаю зеленый телефон и набираю текст:

«Прости меня, Лорен. Прости за то, что я сделал, за то, что ты не любила меня. Но я нисколько не жалею, что любил тебя так, как никто другой. Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой здесь».

Покончив с этим, кладу телефон себе на колени, рядом с ножом. Вытягиваю вперед руку, внимательно смотрю на нее. Рука не дрожит, ни грамма.

Я вдыхаю полной грудью и киваю. Я сделаю это. Я готов.

До Хэллоуина

2. Саймон

13 МАЯ 2022 ГОДА

– Знаешь, в чем твоя проблема? – говорит Аншу, хотя я ни о чем его не спрашивал. И вообще, если начать перебирать мои проблемы, то мы просидим здесь до утра. – Твой вид не соответствует твоей роли, – заявляет он, не дожидаясь, когда я произнесу положенную в таких случаях реплику.

– Мой вид… – Я окидываю внимательным взглядом застегнутую на все пуговицы оксфордскую рубашку и синие джинсы. – А что с ним не так?

– Ты одеваешься как студент. Но ведь ты – преподаватель.

– И что мне теперь, носить твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях? Может, еще трубку курить начать?

Я сижу в своем кабинете на четвертом этаже юридической школы с профессором Аншуманом Биндрой, и уж его-то никто не примет за студента. Профессорскую внешность ему подарила сама природа: лицо круглое, как у совы, аккуратно постриженная бородка и густой, вечно взъерошенный, что с ним ни делай, куст жестких волос на голове. Аншу откидывается на спинку кресла.

– Саймон, друг мой, Верховный суд Соединенных Штатов только что вынес мотивированное решение, в котором судьи ссылаются на твою работу. Это как если бы все судьи Верховного суда разом повернулись из Вашингтона в сторону Чикаго и громко шепнули нашему ректору: «Пора назначить этого парня профессором». Ты должен собой гордиться. Чувствовать себя новым королем Четвертой поправки[3]. А ты вместо этого заявляешься в таком виде, как будто на вечеринку студенческого землячества собрался.

– Какое отношение имеет к профессорству моя одежда? Разве не важнее, что я говорю, чему учу, о чем пишу и…

Но Аншу насмешливо складывает пальцы одной руки в подобие клюва и делает ими такое движение, как будто быстро болтает: йада, йада, йада…

– Посмотри на Рейда: вот он выглядит именно так, как положено выглядеть профессору. Спортивный пиджак и брюки, каждый день. Именно брюки, не джинсы.

Рейд Саутерн? Да этот парень для науки – как Поли Шор для драматического театра: родители у него со связями, и все об этом знают.

– Спортивный пиджак он носит, чтобы спрятать брюхо, – говорю я. – А в джинсы, наверное, просто не влезает.

Аншу опускает голову и щиплет себя за переносицу.

– Ну да, ты бегаешь марафоны, и половина твоих студентов наверняка не прочь с тобой подружиться… Зато Рейд выглядит как профессор. Не только выглядит, он ведет себя как профессор. Он слушает у себя в кабинете Моцарта! А ты слушаешь R.E.M., и N.W.A., и еще «Panic! at the Disco».

– Ну, во-первых, – я наклоняюсь к нему, – я никогда не слушал и ни за что не буду слушать «Panic!», тем более «at the Disco». А во-вторых, какое отношение к профессорству имеет музыка, которая мне нравится?

– Да тут не только музыка, тут целый пакет проблем. Вид у тебя… потертый, музыка неправильная и общее отношение тоже… так себе. Вот ты, например, считаешь, что дело не во внешности, так? А я тебе скажу, что внешность имеет значение, да еще какое.

– Нет, я знаю, что имеет. Но меняться ради них? И не подумаю. Да и почему я должен меняться? Дресс-кода в нашей школе нет. Как преподаватель, я куда лучше Рейда Саутерна. Студенты его ненавидят. Я читал их отзывы. Как ученый, он в лучшем случае педант, пишет о вариантах истолкования обоюдного согласия в контрактном праве. Я же пишу о том, что государство систематически нарушает конституционные права собственных граждан.

– Ты чересчур самокритичен, раз уж мы об этом заговорили, – замечает Аншу.

Так, еще и это… Впрочем, почему бы и нет?

– А ты хочешь видеть меня самовлюбленным напыщенным ослом? Господи, Аншу, да ты противоречишь всему, чему учила меня мать.

Аншу выбрасывает вперед руку и тычет в меня указующим перстом.

– Вот что ты сейчас ляпнул Лумису в коридоре? Второй человек в чертовой комиссии по распределению должностей подошел поздравить тебя с тем, что Верховный суд процитировал твою статью, – и что ты ему ответил?

– А что? Не помню.

– Ты сказал: «Наверное, у Верховного суда был сегодня не лучший день».

О, точно, именно так я и сказал.

– А где же твоя благодарность? – продолжает Аншу. – Высшая судебная инстанция страны цитирует твою статью. Это что, каждый день случается? Ты не можешь хотя бы один день немного собой погордиться, походить с видом именинника? Но нет, такое не для тебя, ты даже комплимент не можешь нормально принять, без самоуничижения. И кстати, Рейд не ведет блогов, – ни с того, ни с сего добавляет он.

Я развожу руками.

– А блог-то тут при чем?

– Ты там шутишь. Смешишь читателей.

– А еще я обсуждаю разные судебные решения и анализирую, насколько они верны с точки зрения закона.

– Ты сочинил лимерик[4] о верховном правосудии Соединенных Штатов.

– Да, и он вышел забавным.

– Ну да, но нельзя же быть таким… нахальным и непочтительным.

– В смысле, нельзя не быть напыщенным? Нельзя не использовать сноски и латинские термины? Ты же знаешь, как я ненавижу сноски и…

– Да, мне известно твое отношение к сноскам. – Теперь он протягивает ко мне обе руки, а его лицо делается умоляющим. – Но профессора-правоведы пользуются сносками! Они сыплют латинскими терминами направо и налево!

А я – нет. Я одеваюсь так, как мне нравится, не подлизываюсь к факультетскому начальству за покерным столом и на коктейльных вечеринках, не пользуюсь латинскими терминами и ни за что, никогда не буду писать эти чертовы сноски.

Ну ладно, положим, это не битва за высоту Сан-Хуан[5], но для меня это дело принципа.

– Ты сначала получи должность, – продолжает Аншу, – а как станешь профессором, тогда и бросай вызов академическим устоям. А то ты с твоей отрешенностью…

Нет уж, отрешенность – это точно не про меня. Я какой угодно, но только не отрешенный. Я упрямый. А это большая разница.

– Хочешь латыни – вот, пожалуйста, – говорю я. – Ego facturus est via mea.

Аншу вздыхает.

– А теперь, будь добр, объясни, что это значит.

– Это значит, что я все делаю по-своему.

– Ну конечно, – он разводит руками. – Конечно по-своему.

– А теперь, коллега, извините, но я собираюсь пойти постричься.

– Кстати, и об этом я тоже хотел с тобой поговорить. У тебя слишком длинные волосы и вид…

– Как у студента.

И тут у меня звонит телефон.

* * *

Не прошло и пяти минут, а я уже вхожу в кабинет заместителя декана Мартина Комстока, который по совместительству является еще и председателем комиссии по распределению должностей. Сребровласый, улыбчивый, он вовсю эксплуатирует расхожее представление о том, как должен выглядеть и вести себя университетский профессор, – даже бабочку носит ярко-красную.

Вообще-то он носит бабочки специально для того, чтобы его об этом спрашивали, и тогда он, как бы нехотя, отвечает, что служил когда-то в аппарате судьи Верховного суда Соединенных Штатов Джона Пола Стивенса, который всегда носил бабочки, а потом был помощником сенатора Соединенных Штатов Пола Саймона, который тоже их носил. «А, это? Это я в память о них ношу, можно сказать, в честь их обоих…»

В следующем году наш декан уходит в отставку, и поговаривают, что именно Комсток возьмет бразды правления. Не все этому рады. Например, я. Комсток пришел в научный мир из политики, и в университете для него главное не наука, а приобщение к элите. Он воплощает все то, что я особенно ненавижу в академическом мире. Во всем остальном Комсток отличный парень.

– А, вот и ты, Саймон, хорошо, – говорит он, когда я стучу в его открытую дверь.

– Приветствую, декан. – Он любит, когда его так называют. Делает вид, будто ему все равно. А на самом деле любит.

Комсток успевает скользнуть неодобрительным взглядом по моему наряду. Для справки: рубашка на мне застегнута на все пуговицы и заправлена в джинсы, чистые и без разрывов. Так что выгляжу я образцово.

– Спасибо, что зашел, – говорит он. – Давай сразу к делу.

Кабинет Комстока, сплошь кожа и ореховое дерево, настоящий монумент его величию, включая коллекцию дипломов, наград и фотографий, на которых он запечатлен с президентами и верховными судьями. Апофеоз величия – кожаное кресло с высокой спинкой и массивный письменный стол, откуда он будет вести со мной разговор.

– Саймон, ты подал на должность профессора, – говорит он, складывая ладони домиком у себя на коленях.

– Да, верно.

– Что ж, хорошо, ты молодец. Отлично поработал. Я это кому угодно в глаза скажу.

Наступает время «но»…

– Пожалуйста, пойми меня правильно, Саймон.

За всю историю человечества никто еще, пожалуй, не ошибся в интерпретации того, что обычно следует за этой фразой.

– Даже не знаю… – колеблется Комсток. – В общем, так. Ты наверняка слышал, что Рейд Саутерн тоже подал на эту должность.

Ну, еще бы! А еще я слышал, что за последние десять лет его папаша подарил школе не менее пяти миллионов долларов, и, как ни странно, началась эта невиданная щедрость, как раз когда его сынок пришел сюда на работу.

– Ага, – говорю я.

– И Рейд, как ты, несомненно, тоже знаешь, пробыл здесь на год дольше тебя.

– Как и то, что профессорская должность всего одна.

– Именно, именно, – говорит Комсток так добродушно и снисходительно, как будто вот-вот бросит мне в рот собачье лакомство. – Это весьма деликатное дело, Саймон, при том что Рейд, как ты понимаешь, располагает высоким уровнем поддержки. Одним словом, ты понял – сейчас его очередь.

По всей стране профессора-адъюнкты то и дело подают на профессорские должности, но так их и не получают. И такое понятие, как очередность, здесь совершенно ни при чем. Кроме, конечно, тех случаев, когда отец будущего профессора – ходячий банкомат.

– Мне очень не хочется… – Комсток начинает махать руками так, словно не может подобрать слова, как будто эта маленькая речь не была заготовлена заранее. – Но было бы гораздо лучше, если б ты подождал следующей вакансии. Тогда мы проведем тебя на должность без отметки о том, что ты уже подавал заявление раньше, но твою кандидатуру отклонили.

– Ты думаешь, что мою кандидатуру отклонят. – Я произношу это без вопросительной интонации, но все-таки скорее спрашиваю, чем нет. Конечно, у нас в школе есть и старорежимные типы, для которых главное – принадлежность к клубу, и они, конечно, будут против меня; но есть и другие, хорошие и честные люди вроде Аншу; для них качество преподавания и выдающееся знание предмета важнее, чем то, как преподаватель одет и с кем общается.

– Что ж, видимо, это не столь очевидно… Но, как я уже сказал, Рейд пользуется значительной поддержкой. Нет, никто не оспаривает твоих научных достижений, Саймон. Ты проделал замечательную работу.

Ну да, и ты это кому угодно в глаза скажешь.

– Что ж, вот я и получил новую тему для размышлений, декан.

Я выхожу из кабинета, чтобы не мешать ему снять телефонную трубку, набрать номер отца Рейда, отчитаться о только что проведенной беседе со мной, на ту самую тему, и заверить его, что все прошло как нельзя лучше.

* * *

Я уже опаздываю на стрижку. Обычно я хожу в парикмахерскую пешком, благо до нее всего пара кварталов, но сегодня иду в то крыло школы, которое тянется вдоль Супериор-стрит, и спускаюсь на уличную университетскую парковку. Поскольку на работу я всегда приезжаю одним из первых, то моя машина припаркована в первом ряду.

Подходя к серебристому «Мерседесу»-купе, достаю из кармана связку ключей и, воровато оглянувшись, с нажимом провожу бородкой ключа по боковой панели машины у дверцы водителя. На серебристой поверхности остается уродливая царапина.

Я очень сожалею, декан.

Ну а теперь – стричься.

* * *

И вот я, вполне прилично одетый профессор-адъюнкт, отправляюсь в парикмахерскую, где старик-русский по имени Игорь (его правда так зовут) укоротит мою шевелюру, а то вдруг еще факультетское начальство решит, что слишком длинные волосы помешают мне выполнять профессорские обязанности. Хотя какая теперь разница, все равно свою кандидатуру мне, похоже, придется отозвать…

Полдень жаркий, па́рит, когда я иду по Мичиган-авеню, пробираясь сквозь толпу туристов и богатеев, уличных артистов и бездомных, – вот она, наша Великолепная Миля. Честное слово, ее давно уже пора назвать как-нибудь иначе. Но мне не до нее, я обдумываю вещи поважнее.

Например, почему пожилые белые мужчины в черных судейских мантиях, никогда не знавшие нужды и обладающие массой привилегий, должны решать, что чувствует или должен чувствовать афроамериканский подросток, когда его останавливает на улице полицейский? Почему Верховный суд нашего штата не признает, что его решениями по делам о диффамации[6] всегда руководит представление о «невинном выражении»? И зачем, в конце концов, в слове «расистский» пишут «т», если между двумя «с» ее все равно не слышно? В надежде, что она пересилит союз шипящих?

В глубокой задумчивости я выхожу на Северную улицу, где расположена моя парикмахерская.

И тут мои ноги буквально врастают в тротуар, и я встаю как вкопанный – правда, ненадолго, до тех пор, пока в меня не врезается кто-то сзади, так что толчок буквально бросает меня вперед.

А все из-за того, что я почувствовал тебя. Клянусь, я почуял тебя раньше, чем увидел, как ты выходишь из Блумингдейл-билдинг. Не знаю, почему я сразу тебя узнал. Может быть, из-за формы твоей головы, которая ничуть не изменилась. Или из-за линии подбородка. Или по тому, как ты поджимаешь губы, сосредоточиваясь. Короче, что-то в тебе осталось прежним даже спустя девятнадцать лет. И это что-то буквально крикнуло мне: «Лорен…»

Лорен.

Лорен.

Привет, Саймон, как жизнь?

Отлично, Лорен. А ты как?

…прежде, чем ты повернула ко мне лицо в огромных солнечных очках, как у Одри Хэпберн.

* * *

Это ты. Отпустила волосы, покрасилась на тон светлее, чем раньше, но это все равно ты.

Ты ступаешь на тротуар; в каждом твоем шаге – упругая гибкость, уверенность женщины, привыкшей лавировать в толпе, не обращая внимания на устремленные на нее взгляды. Ты шевелишь губами. Сначала я не вижу телефона, но вот порыв ветра приподнимает твои волосы, и я замечаю беспроводной наушник.

Обычно, когда я хочу избежать нежеланной встречи или скучного разговора, то хватаюсь за телефон. Прижимаю его к уху, наклоняю голову, как будто связь плохая, и прислушиваюсь. По крайней мере, в коридорах родной юридической школы я делаю именно так.

Но теперь мне не до телефона.

Нечего тут стоять, как коралловый риф, омываемый течением со всех сторон. Люди вокруг меня движутся, и я тоже должен двигаться навстречу тебе, с такой же незамутненной уверенностью, как и ты. Но я не могу. Я близок к коллапсу. Ноги отказываются служить мне. Сердце колотится так, что я слышу свой пульс. Внутренности сводит.

Ты проходишь мимо, и я ощущаю аромат твоих духов. Они не те, что раньше.

Меня ты не замечаешь. Наверное, вокруг слишком много людей или ты слишком занята разговором. А может быть, ты не заметила бы меня, даже если б уперлась в меня взглядом. Ведь я для тебя всего лишь далекое воспоминание, не правда ли? Да и помнишь ли ты меня вообще?

Я поворачиваюсь и иду за тобой следом.

– Э, нет, спасибо. По-твоему, это называется вести себя достойно? – задаешь ты вопрос своему телефонному собеседнику, хотя по твоей интонации ясно, что для тебя это вовсе не вопрос. Ты смеешься.

Твой смех совсем не изменился. Значит, это точно ты.

На тебе розовое платье, подчеркивающее достоинства фигуры. В руке у тебя два пакета с покупками. Значит, деньги у тебя есть. Неудивительно. На пальце кольцо с крупным камнем. Тоже ничего странного. Ты всегда с легкостью притягивала внимание богатых мужчин.

Вот подойти бы к тебе сейчас сзади, хлопнуть по плечу: Эй, незнакомка, помнишь меня?

А потом схватить тебя за руку: ЭЙ, ПОМНИШЬ МЕНЯ, ЛОРЕН?

Соблазн так велик, что я приказываю себе остановиться и пропустить тебя вперед.

Я замечаю, что на тебя оборачиваются все – и мужчины, и женщины. Ну еще бы, ты ведь настоящее произведение искусства. Но ты наверняка это знаешь, а потому не сбавляешь шаг.

Ноги у меня по-прежнему ватные. Рот полон желчи.

Ты переходишь через Чикаго-авеню и входишь в какое-то здание.

Если я войду туда за тобой и окажусь в фойе дома для богатых, то тут же перестану быть анонимным. Люди не входят в фойе таких домов просто так, без дела.

Ну и пусть. Я даю тебе пять секунд форы и вхожу во вращающуюся дверь. За ней открывается просторное, прохладное, со вкусом украшенное, до блеска отполированное фойе богатого жилого дома в самом центре города.

– Миссис Бетанкур! – окликает тебя мужчина за стойкой портье. – Вы приехали на выходные?

– Нет, зашла оставить кое-какие вещи, Чарли, – отзываешься ты. – Как дети?

Бетанкур. Бетанкур.

Ты замужем, Лорен.

Я выскакиваю на жаркую людную улицу, где пешеходы тут же окружают меня со всех сторон, толкают; моя нога соскальзывает с тротуара на проезжую часть, громко сигналит автомобиль…

Я снова заскакиваю на тротуар, чудом не попав под колеса такси, мчащего по Мичиган-авеню к югу. Чтобы удержать равновесие, хватаюсь рукой за капот другого такси, припаркованного рядом. Капот горячий от солнца.

– Ты, придурок, чё надо? – Из окна высовывает голову таксист, поджидающий седока.

Поднятием руки попросив прощения, я бреду дальше, сам не зная куда. На ходу мотаю головой и шепотом твержу:

– Бетанкур. Бетанкур.

Бетанкур Бетанкур Бетанкур Бетанкур.

* * *

Оказывается, в Чикаго и его окрестностях живут дюжины женщин с такой фамилией. Но только одну из них зовут Лорен. И это ты. На фото в своем профиле в «Фейсбуке»[7] ты в облегающем белом платье и огромной шляпе, как на дерби в Кентукки[8], поднимаешь бокал игристого вина, губы сложены бантиком. Неужели ты впрямь была счастлива, когда позировала для этого фото, Лорен? Или ты думала: «Вот будет отличная картинка для моего профиля в “Фейсбуке”»? Что это было – фейк, когда человек хвастается тем, что он делал, где побывал, но на самом деле было просто скучно? Или для тебя важнее то, как видят тебя другие люди, чем как ты видишь себя сама? Тысячи друзей и тысячи лайков под сотнями твоих фото крошечными окошечками в твою жизнь последних десяти лет. Вот ты на вершине Эйфелевой башни, вот – на сафари в Африке, на Таймс-сквер, снова с бокалами, на льдине озера Мичиган; триатлон[9], какое-то соревнование, где ты барахтаешься в грязи… Ты никогда не одна, вокруг тебя люди, друзья, привлекательные мужчины, загорелые и счастливые, гламурные и сексуальные, полные задора, энергии и свободы…

Ты замужем за человеком по имени Конрад Бетанкур. Детей у вас нет. И ты не живешь в Чикаго, кстати. Твой дом в Грейс-Виллидж, в деревне к западу от города. И по соседству со мной, ведь я живу в Грейс-Парк.

Что ж, добро пожаловать домой, Лорен.

* * *

Дыши глубже, Саймон. Прибегни к языковым играм. Делай что-нибудь. Дыши.

Почему «кейс» – это и «чемодан», и «случай»?

Еще вдох.

* * *

По какому неписаному, но нерушимому правилу мы всегда ставим размер впереди материала? Почему «большая мраморная статуя» лучше, чем «мраморная большая статуя»? И почему «черное маленькое платье» и «маленькое черное платье» – не одно и то же?

Почему размер должен стоять перед возрастом? Почему обязательно «невысокая старая дама»? А «старая невысокая дама» – это уже что-то другое?

Почему нельзя сказать «старая невысокая милая дама»?

Глубокий вдох.

* * *

Воспоминания возвращаются, накатывают как волны. Но не уходят, а остаются внутри меня, сгущаясь и разрастаясь, как опухоль, которая отравляет кровь. Я должен остановиться. Должен забыть, что видел тебя. Ты давно в прошлом. Вот и оставайся там, в зеркале заднего вида моей жизни. Мне уже лучше. Я знаю, что лучше. Вики говорит, что лучше. Я не могу вернуться туда. Все хорошо, все в порядке.

Я знаю, что сделаю. Отправлю тебя назад, в прошлое. Я отправлю тебя в прошлое, Лорен. Ты – вчерашняя новость, Лорен, заявляю тебе это со всей ответственностью. Ты – новость девятнадцатилетней давности.

Вот так-то. Теперь я возьму и забуду, что видел тебя.

Семь недель спустя

Июль

3

ПОНЕДЕЛЬНИК, 4 ИЮЛЯ 2022 ГОДА

– О… боже… мой, – прошептал я. Хотя впервые за многие годы я пришел сегодня в клуб именно потому, что надеялся – ты тоже будешь здесь, на празднике Четвертого июля[10]. Хотя я не перестаю думать о тебе с того майского дня – какого «того дня», хватит обманывать себя, это было в пятницу, 13 мая, в 14.04 – когда ты прошла передо мной на Мичиган-авеню. Хотя я уже не раз пытался подстроить «случайную» встречу с тобой. И даже, как школьник, репетировал перед зеркалом, что я скажу тебе, когда мы окажемся лицом к лицу.

И все же, когда я смотрел на тебя, Лорен, как ты стоишь в патио клуба, на краю поля для гольфа, меня охватило такое ощущение чистоты, свежести и порядка, как будто я увидел тебя впервые.

Я развел руки ладонями вверх, как будто только что наколдовал тебя сам. Колдовство – вот подходящее для моего ощущения слово.

– Это… ты.

Ты была в белом летнем платье с открытыми плечами. Загорелая. И снова в тех очках, как у Одри Хэпберн. Волосы забраны назад. С тобой были друзья, вы весело смеялись, но тут ты, должно быть, поймала периферийным зрением какое-то движение сбоку и повернулась. Мне хочется думать, это случилось потому, что боги улыбнулись нам и послали волшебное озарение, которое и заставило тебя повернуть голову.

– Это же ты, – ответила ты тогда на мое приветствие, снимая очки и щурясь от солнца. Мне показалось, что ты совсем не удивилась. – Саймон, – добавила ты так, словно тебе нравилось выговаривать мое имя.

Ты отошла от своей компании, в которой, как я успел заметить, не хватало твоего мужа Конрада. Я сразу оценил твой жест – значит, в твоих глазах наша первая встреча, по крайней мере первая за девятнадцать лет, заслуживала некоторой приватности, хотя нас и окружали человек двести – люди, которые собрались в клуб на праздничное барбекю с фейерверками в честь празднования Четвертого июля.

– Как ты… что ты… – я не знал, как закончить предложение.

– Ой, я же вернулась в город, – сказала ты. – Вернее, в деревню.

– Ты живешь в Грейс-Виллидж?

– Ну да. Я замужем, живу здесь уже несколько лет… А ты по-прежнему в Грейс-Парк?

– В том же доме.

Ты кивнула:

– У меня была такая мысль. Я думала, что мы встретимся как-нибудь здесь, в клубе. Твоя семья ведь была среди его членов. Я… даже хотела тебе позвонить, разбить лед и все такое…

Я махнул рукой:

– Не беспокойся. Это было… давно.

Мне показалось, что ты испытала облегчение от этих слов. Настоящее облегчение, как будто с тебя сняли тяжелый груз, и ты улыбнулась мне с благодарностью.

Я думал, что буду волноваться. Я столько раз подробно продумывал разговор, что был уверен – я буду заикаться, мямлить, обливаться по́том и не знать, куда девать руки. Но едва я увидел тебя, вся нервозность прошла; правда, вместе с ней исчезли слова, которые я сочинял… Просто мы с тобой опять были вместе.

– Ты женат? – спросила ты, увидев золотой ободок кольца у меня на пальце.

– Почти десять лет. Ее зовут Вики.

– Она тоже здесь?

Нет. Вики здесь не было. Загородный клуб для снобов – последнее место, где Вики хотела бы появиться, даже в гробу.

– Она не смогла прийти. – Наверное, я не сумел сохранить непроницаемое выражение, потому что твое лицо тоже изменилось, как будто ты поняла, что нечаянно задела больное место.

Девятнадцать лет назад, Лорен, ты была красоткой; теперь стала прекрасной женщиной. Ты повзрослела, обрела мудрость, зрелость. Горячая двадцатилетняя помощница юриста, метеором мелькнувшая на небосклоне юридической фирмы моего отца, исчезла; ее место заняла искушенная, уверенная в себе женщина, для которой прожитые годы не прошли даром – она знала цену себе и своему положению.

Меня беспокоило, что я не рассказал тебе о том, как видел тебя на Мичиган-авеню в мае, не открыл, что единственной причиной, почему я сам заявился на этот глупый праздник в «Грейс кантри клаб», была надежда встретить тебя – ведь я заглянул в список членов клуба и увидел там тебя и твоего мужа Конрада. Так что мое «удивление» при встрече с тобой было не вполне искренним. Меня беспокоило, что нечто новое и, возможно, серьезное между нами начинается с фальши.

И тогда я сказал себе: «О’кей, одна безобидная маленькая ложь в самом начале, и все. Больше я никогда не буду лгать тебе, Лорен».

По дороге домой я заехал в магазин и купил эту спиральную тетрадь – самую обыкновенную, в зеленой обложке. (Зеленый – это ведь цвет свежести и новизны, так, кажется.) Лорен, если б ты знала, как давно я уже не вел дневник, как давно… Я перестал записывать свои мысли. Может быть, потому, что мне больше нечего было сказать. Конечно, у меня есть блог о юриспруденции, и я пишу статьи о юриспруденции, и со студентами я говорю о юриспруденции, и вообще юриспруденция уже давно вошла в мою плоть и кровь, стала воздухом, которым я дышу, моим хлебом насущным. Да и о чем еще мне говорить? О жене, которая меня не любит? О браке, который зачерствел без любви? О своих персональных достижениях?

Итак, настало время вернуться к дневнику – здравствуй, Зеленая Тетрадь, – потому что теперь мне есть о чем писать, Лорен. Точнее, о ком.

Я буду писать о той, которая согласилась выпить со мной кофе на следующей неделе!

Ведь нет ничего плохого в том, чтобы выпить с кем-то кофе?

4. Саймон

Это большой риск. Просто сидя в машине в восемь утра на улице, где живет Лорен, недалеко от ее дома, можно нажить себе неприятности. Таковы уж эти дома на центральной улице Грейс-Виллидж, эти приманки для туристов, которые мы раньше называли «особняками Латроу». Но дело, конечно, не в домах, а в их обитателях, вернее, жемчугоносных обитательницах – представьте, в наши дни многие из них звонят в полицию, едва завидев на улице кого-то «не из нашего квартала». Правда, обычно подобная подозрительность не распространяется на меня, сорокалетнего белого мужчину в респектабельном внедорожнике, но кто знает… Стоит задержаться здесь подольше, и кто-нибудь наверняка заметит, а там и полиция пожалует – подъедет патрульная машина без мигалки, из нее выйдет полицейский и примется задавать вопросы. «Добрый день, сэр. Нужна помощь? Могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете? Можно посмотреть ваши документы?»

И что я ему отвечу? Что я, университетский преподаватель, пользуясь тем, что в начале июля занятий нет и рабочих часов мало, торчу под окнами бывшей возлюбленной и ее мужа, подглядываю за ней, за ним, за ними обоими, чтобы узнать хоть что-то об их жизни? Никуда не годится.

Вот почему я совсем не хочу привлекать внимание полиции – стоит им появиться, и скандал обеспечен. Может быть, даже придется оплатить штраф за нарушение правил частной парковки… Да вдруг еще Лорен ненароком выглянет в окно, и что же она увидит? Ба! Старина Саймон Добиас сидит в машине почти под самыми ее окнами… Жуть!

Я здесь родился – правда, не на этой улице. Я живу в Грейс-Парк, где большинство населения составляет средний класс, причем вполне прогрессивный – спросите любого, вам каждый скажет. Но в начале 1800-х, когда Мортимер Грейс основал Грейс-Парк, он выделил кусок земли размером в три квадратные мили[11], застроил его отдельными домами и дал ему особое название – Грейс-Виллидж. Дело в том, что взгляды Мортимера на вопросы класса, религии и расы нельзя назвать просвещенными по сегодняшним стандартам. Он хотел, чтобы в Виллидж его соседями были только богатые белые англосаксонские протестанты, то есть такие же, как он сам.

Теперь ограды вокруг Виллидж нет, как нет и ворот, входить в которые дозволялось не каждому, да и в правила поселка еще в 1940-е были внесены исправления, убраны оскорбительные формулировки; однако многие и теперь считают, что поселок в общем-то не изменился со времен Мортимера. И в первую очередь это касается богатства его обитателей. Мало кто из местных детей ходит в среднюю школу «Грейс Консолидейтед», как я в свое время; нет, они учатся в частных школах. А после университетов возвращаются сюда со своими семьями, чтобы растить собственных детей. В Виллидж есть семьи, которые живут здесь уже шестое-седьмое поколение.

Лорен тоже не местная. Она родилась в Олд-Ирвинг-Парк на севере Чикаго и жила там, когда я впервые увидел ее в фирме моего отца: она работала у него помощником юриста, а я был студентом и подрабатывал мальчиком на побегушках. И вот, полюбуйтесь, теперь она живет в роскошном особняке, больше похожем на дворец, а ее муж Конрад Бетанкур старше нее на пятнадцать лет, дважды разведен и заправляет делами одного из самых успешных хедж-фондов[12] в мире…

Подозреваю, что я уже исчерпал весь лимит везения, отведенный мне для игры в шпионы на этой неделе. Но и сведений я тоже собрал немало. Вырвав страницу из зеленой тетради, просматриваю записи.

Каждое утро, ровно в шесть, за Конрадом Бетанкуром заезжает городской автомобиль и увозит его в сторону скоростного шоссе, ведущего в центр. Сначала у него тренировка в клубе «Восточного банка», затем он направляется на работу, в офис в здании «Сивик-Опера» на Вакер-драйв. Домой он может вернуться в любое время – по крайней мере, всю эту неделю, что я слежу за ними, было именно так.

Лорен, судя по всему, не работает. Всю эту неделю она каждый день играла в теннис в «Грейс кантри клаб». После тенниса был гольф. Два раза за неделю она обедала в городе без Конрада, но с группой женщин. После этих обедов не возвращалась домой, а оставалась ночевать в своем кондоминиуме на Мичиган-авеню.

Дома, в Грейс-Виллидж, она каждое утро отправлялась на пробежку, делала три или четыре мили по городу и возвращалась к 8.30.

Бег, теннис, гольф. Неудивительно, что ты так хорошо выглядишь, Лорен.

Двое девочек-подростков проходят мимо моей машины по тротуару, болтают, глядя в телефоны, задерживаются ненадолго – померанский шпиц, которого они ведут на поводке, остановился, чтобы понюхать пожарный гидрант. Одна из девочек замечает меня, ее взгляд ненадолго задерживается на мне. В ушах у меня наушники, и я начинаю говорить, как будто по телефону; сам не знаю, почему мне кажется, что если сидеть в припаркованной машине и разговаривать, то это выглядит менее подозрительно, чем сидеть молча.

Господи, чем я занят? Надо остановиться. Бросить эту затею. Забыть, что я вообще видел тебя, Лорен. Забыть и двигаться дальше, как я уже сделал один раз. Вот только второй раз у меня не получится…

Вряд ли я теперь отпущу тебя снова.

5. Вики

Администратор отделения срочной медицинской помощи бросает взгляд на удостоверение, висящее у меня на шее на специальном шнурке, и кивает. С ней мы еще не встречались. Многие ее коллеги узнают меня в лицо.

– Точно. Я – Вики из «Тихой гавани». Пришла к некоей Брэнди Стрэттон.

Сейчас около восьми вечера, в отделении затишье. Какая-то женщина сидит, обняв своего малыша, а тот, шмыгая носом, играет во что-то на планшете. Неподалеку от них мужчина, его рука обернута полотенцем, рядом с ним – женщина.

– Шторка номер шесть, – говорит администратор. – Но ее еще зашивают, так что ты присядь пока, посиди.

– Ладно.

У меня звонит телефон: время вечернего созвона с Эм-энд-Эмс: Марией и Мейси, дочками моей сестры. Я делаю шаг к автоматическим дверям, чтобы выйти наружу, и едва не сталкиваюсь с каталкой – женщина на ней гримасничает от боли, но стоически терпит, пока парамедики торопливо везут ее внутрь.

Я вставляю в уши наушники и принимаю звонок. На экране появляются сразу обе – Мейси, ей десять, и Мария, от-тринадцати-до-девятнадцати. Обе пошли в мать, мою сестру Монику, – такие же красотки, какой была она, с темными миндалевидными глазами и роскошными темными волосами – детали внешности, которые мне, увы, не достались. Помню, в юности я еще шутила, что у нас с сестрой, наверное, отцы разные. То есть я думала, что шучу, а на самом деле вполне могло быть и так.

– Привет, мартышки! – Я стараюсь, чтобы это прозвучало задорно, но с задором у меня всегда было плоховато.

– Привет, Вики, – отвечают они хором, сблизив мордашки, чтобы уместиться в один экран. – Мы перезваниваем, – говорит Мария. – Когда ты звонила в первый раз, мы были в бассейне. А потом папа сказал, что мы должны позаниматься на фортепиано, прежде чем звонить.

Что ж, разумно, потому что иногда мы разговариваем очень подолгу. Но не в этот раз – сегодня меня ждет Брэнди Стрэттон, шторка номер шесть.

Сегодня я сама позвонила девочкам раньше, просто для проверки. Хотела убедиться, что они помнят, какой сегодня день – годовщина смерти их матери. Обычно все помнят дни рождения, а о днях смерти забывают. Со мной все наоборот. Я часто забываю день рождения сестры, но день, когда она умерла, помню всегда.

А вот они, похоже, забыли. Для них сегодня – такой же день, как и всегда, с гувернанткой и подружками у бассейна. Ну и ладно, не буду напоминать. Кажется, они уже оправились. Мейси, младшая, правда, еще не настолько, как сестра, но, похоже, обе живут нормальной, счастливой жизнью. По крайней мере, судя по тому, что я вижу на экране, все у них хорошо, а в последнее время все мои контакты с племянницами сводятся к разговорам по телефону. Хотя не стоит обольщаться – даже когда разговариваешь с подростком вживую, в душу ему все равно не заглянешь.

– Я на работе, – говорю, – так что придется нам созвониться завтра. Мейси, а тебе спать еще не пора?

– Но сейчас же лето!

Я возвращаюсь в отделение. Администратор за стойкой кивает мне.

– Ладно, принцессы, мне надо бежать. Завтра поговорим, да? Пока-пока, обезьянки!

– Шторка номер шесть, – напоминает администратор. – Дорогу знаешь?

Еще бы мне не знать.

Нажатием кнопки администратор открывает внутреннюю дверь, и я, петляя между кроватями и занавесками, пробираюсь к шторке номер шесть. В палате пахнет как обычно – дезинфекцией, немытыми телами, алкоголем. За одной шторкой стонет мужчина, за другой – воинственно кричит пьяный.

У моей шторки стоит молодая женщина, она из полиции.

– Социальная служба?

– Точно. «Тихая гавань». Офицер Гилфорд?

– Да, это я. – Девушка кивком указывает мне на спокойный уголок, сразу за кроватью, и мы идем туда. – Ее отлупил муж. Точнее, избил сковородой. Наверное, ему не понравился обед, который она приготовила. Даже не дождался, пока сковорода остынет… Потом еще добавил кулаками.

Я отвожу глаза.

– Но подавать жалобу она не хочет.

– Да уж куда там. – Офицер Гилфорд пытается сохранять профессиональную отстраненность, но отвращение и разочарование в людях не спрячешь, к ним не привыкнешь – чем больше таких историй видишь изо дня в день, тем они сильнее.

– И дочка у них есть?

– Да, хорошенькая такая, зовут Эшли. Четыре годика.

То же записано у меня в сопроводительных бумагах.

– А эту скотину зовут… Стивен?

– Стивен Стрэттон, да.

Я отодвигаю занавеску. Мать, Брэнди, двадцати двух лет, сидит на больничной койке, дочка, Эшли, спит у нее на коленях. Малышку, слава богу, он не тронул. У Брэнди полностью заплыл правый глаз, левая сторона лица забинтована. Правое предплечье тоже забинтовано – судя по протоколу снятия побоев, она прикрывалась рукой от горячей сковородки.

Брэнди оглядывает меня с головы до пят, видит удостоверение, читает.

– Привет, Брэнди, – говорю я тихо, на всякий случай, хотя малышка вряд ли проснется. – Я Вики, из «Тихой гавани». Ты можешь переночевать у нас.

– Нет, мне нельзя… – Она отводит глаза, свободной рукой убирает прядку волос за ухо.

Возвращаться домой, вот чего ей нельзя. Сегодня – и вообще никогда.

Но она вернется. Они все возвращаются, почти все. А он будет просить прощения, осыпать ее знаками внимания, смешить ее, заботиться, делать все, чтобы она почувствовала себя любимой. И виноватой. Она станет говорить себе, что сама виновата и что куда ей идти, с ребенком-то, и так далее, и тому подобное… Ну а потом, как говорится, смыть и повторить.

– Выбор за тобой, Брэнди. Мы не многое можем предложить. Комнаты у нас на двоих, кондиционеры паршивые, так что в основном пользуемся вентиляторами. Зато у нас тихо, никто не дерется. На дверях замки, у дверей дежурит охрана. Может… может, вы с Эшли заслужили ночь спокойного сна в безопасном месте?

«Может быть, ты поедешь со мной в убежище, а потом поверишь, что лучше тебе оставить эту драчливую скотину, которую ты называешь мужем?» Иногда жертв удается убедить, и они остаются у нас на две недели – больше нельзя. За это время мы приглашаем им психотерапевта и государственного адвоката, который помогает добиться судебного запрета на контакт мужа с бывшей женой и подать на развод. А потом находим им альтернативное жилье.

Но для этого надо, чтобы она сказала «да». Чтобы стала бороться за себя.

6

Пятница, 15 июля 2022 года

Итак, я в который раз мысленно проследил последствия своих кошмарных деяний, и вышло вовсе не плохо – лучше, чем я ожидал.

Я не был уверен, что это вообще случится. То есть сказать кому-то: давай встретимся, выпьем кофе – это одно, а сделать – совсем другое. Назначенную встречу всегда можно отменить. Или перенести раз, другой, а потом просто не ответить на эсэмэску. И все будет выглядеть так естественно, что и не поймешь, то ли кому-то просто не хотелось встречаться, то ли все случилось – или, вернее, не случилось – само собой, как многое в жизни. В общем, никто не виноват, «ничего не было – не о чем и беспокоиться» и т. д.

Я практически убедил себя в том, что, когда мы встретились с тобой в клубе, ты приняла приглашение на кофе только из вежливости – а что еще ты могла сказать? Сначала пообещать, а потом спустить все на тормозах, и дело с концом.

Но ты пришла, Лорен, пришла в «Кафе Макса», как и обещала, – в белом костюме для тенниса, с волосами, собранными в хвост, пропущенный в петлю на бейсболке.

Потом ты долго расспрашивала меня о моей жизни, что, конечно, является признаком воспитанности, проявлением хороших манер и все такое, вот только я совершенно этого не ждал. И потому не стал врать или пытаться преподнести тебе глазированную версию действительности, Лорен. Ведь я поклялся, что никогда больше не буду тебе врать, – и сдержал слово.

И про Вики тоже рассказал, как оно есть. Все началось невинно, обычный светский разговор: ты спросила, чем занимается моя жена, давно ли мы женаты, и я опомниться не успел, как уже выложил тебе все про нищее детство Вики в Западной Вирджинии, про то, как в семнадцать лет она убежала из дома, как подсела на наркотики и вынуждена была делать ужасные вещи, чтобы не умереть с голоду. Не умолчал и о том, в каком ужасном состоянии она была, когда мы с ней встретились, – я и сам был тогда не лучше, хотя по другим причинам, – и как мы, поддерживая друг друга, помогли друг другу вернуться к нормальной жизни. Я говорил тебе, Лорен, как горжусь своей женой и как много мы с ней значим друг для друга, – и так расчувствовался, вошел, можно сказать, во вкус, что незаметно выложил тебе все как есть, то есть абсолютно ВСЕ. И что я люблю Вики и всегда буду ее любить, но мы с ней такие разные – начали жизнь с разных концов и разминулись, идя друг к другу… То есть мы заботимся друг о друге, и каждый из нас сделает для другого все, если понадобится, но наши отношения зашли в тупик, из них исчезла искра. И мы с Вики живем скорее как приятели по общежитию, чем как муж и жена, – больше друзья, чем любовники.

Завершив свою исповедь, я нервно рассмеялся:

– Ты уже и сама, наверное, не рада, что спросила? Извини меня за такую брутальную честность.

Но ты даже не улыбнулась в ответ и не отмахнулась – ничего, мол, бывает. А то, что ты сказала мне тогда, изменило всю мою жизнь.

– Может быть, тебе станет легче, если я признаюсь, что мой брак в сравнении с твоим – настоящая катастрофа?

И мне действительно стало легче, настолько легче, что я никогда не покажу тебе эту тетрадь, вот как. Просто не хочу, чтобы ты знала, до какой степени я жаждал именно этих слов. Пусть это звучит ужасно, но это чистая правда. Я надеялся услышать от тебя, что ты тоже несчастна в браке.

Около часа мы обсуждали проблемы, связанные с нашими супругами. Обычно такими вещами легче делиться с чужими людьми, чем с близкими. Но тут оказалось, что откровенничать с женщиной, которая стала тебе чужой, хотя до того была ближе всех на свете, совсем легко.

А может, дело не в этом, просто между нами снова проскочила искра…

По крайней мере, я и представить себе не мог, что с таким удовольствием буду рассказывать кому-то о том, как меня разлюбила жена. Но два часа, проведенные с тобой на веранде «Кафе Макса», были как отдельная жизнь, рождение чего-то нового, обещание вечности.

Банально, да. Ну и что? Все равно этот дневник никто не прочитает. Хочу быть банальным – и буду. Разве не все мы банальны в наших мыслях? Разве мы не банальны с теми, кого любим? Конечно, банальны, только боимся признаться в этом себе, и особенно другим, из страха быть осмеянными.

А потом был поцелуй возле твоей машины. Если б его инициатором должен был стать я, то, боюсь, его могло и не случиться. Мы уже прощались после кофе (который как-то перешел в кусочек морковного торта): двое друзей случайно встретились после долгой разлуки и готовились расстаться опять…

Ты наклонилась и поцеловала меня. Я не ожидал этого и потому не успел даже закрыть рот, что было бы неловко. Твои губы оставались прижатыми к моим совсем недолго, ровно столько, чтобы я успел понять – это не недоразумение, не дружеский поцелуй, не жест платонической любви, и уж тем более этот поцелуй не следует понимать как «приятно было встретиться, пока!».

Нет. Вовсе нет. Мое сердце громко застучало в ребра.

Ты посмотрела на меня и сказала – кстати, наш диалог я восстанавливаю по памяти, но эту фразу помню дословно. Ты сказала:

– Хочешь увидеть меня снова?

Ты уже знала ответ.

7. Вики

На парковке магазина «Хоум депо» возле трассы Ю.С.30 в Мерривилле, штат Индиана, я встречаюсь с Рэмбо. В этот раз мне не хотелось ни звонить ему, ни писать. Такое дело надо обговорить лично. И у меня мало времени – сегодня ланч с Саймоном, надо успеть вернуться в Чикаго.

Рэмбо выходит из своего могучего «Шеви», в руке – конверт из плотной желтоватой бумаги, и приветствует меня коротким «мисс Вики» – так он зовет меня с тех пор, когда был копом и моим клиентом в одном «развлекательном» заведении, еще до того, как я приехала в Чикаго, встретила Саймона и изменила жизнь. Рэмбо, кстати, был нормальным клиентом, никогда меня не обижал. И платил, хотя, как коп, мог получать свое бесплатно. Наверное, меня и за приставания к мужчинам никогда не привлекали только потому, что мне прикрывал спину такой приличный коп, как он. Правда, он никогда мне этого не говорил, но я так думаю.

Роджер Рэмпкин, вот его настоящее имя, но все зовут его Рэмбо. И не только потому, что кто-то поиграл словами, а потому, что Рэмбо служил до Индианаполиса в армии, да и размерами где-то схож. В общем, он из тех копов, на которого задержанный только глянет – и со страху сразу все выложит.

Четыре года назад Рэмбо ушел из полиции, занялся частным сыском и немного охраной. Я тоже обращалась к нему за услугами – и ни разу не пожалела.

– Хорошо выглядишь, – говорит он мне.

Увы, я не могу сказать ему того же. Годы не пощадили Рэмбо. Он сильно раздался вширь – под ремнем фунтов на двадцать больше, чем нужно, – под глазами мешки, в бороде больше соли, чем перца. Теперь он больше похож не на отвязного копа, а на отморозка с гор.

Я беру у него папку, взамен отдаю конверт с наличкой.

– Большое спасибо, сэр.

Он опускает конверт через открытое окно на переднее сиденье своего «Шеви», достает сигарету, закуривает, предлагает мне. Я отказываюсь. Бросила, как и многое другое. Практически одновременно. Причем отказаться от сигарет было труднее, чем от кокаина.

– Объясни зачем, – говорит он.

– Раньше ты никогда не спрашивал.

Он выпускает дым.

– Раньше я знал ответ. Но принимаю твое замечание.

Не лезь не в свое дело – вот суть моего замечания.

– Хороший мальчик, Рэмбо, – говорю я и помахиваю папкой. Она совсем легкая. – А там не густо…

– Не густо, – соглашается он.

– Расскажи коротко.

– Ну, если совсем коротко… то там ничего и нет. Я снова перерыл все, как ты просила. Поднял все источники, до которых мог добраться. Вики Ланьер родилась в Фэрмонте, Западная Вирджиния, ходила в фэрмонтскую среднюю школу, пропала в две тысячи третьем, в возрасте семнадцати лет, и больше ее не видели. Ее искала полиция, но безрезультатно – никаких следов, так что утверждать, сбежала она сама, похитили ее или убили на месте, невозможно. Девочка пропала со всех радаров. Никогда в жизни не подавала заявлений на налоговые льготы, не привлекалась, у нее не брали отпечатков пальцев, она не поступала в колледж или школу, не открывала счет, не оформляла кредитных карт, не покупала оружие, не заводила аккаунтов в соцсетях и вообще не делала ничего после семнадцати. – Он смотрит на меня, щурясь от солнца.

– Так, значит, ничего необычного? Никаких красных флажков?

– Ничего необычного. Никаких красных флажков.

– Вывод: пользоваться ее личностью как прикрытием все еще безопасно.

– Да, безопасно. Хотя я никогда не мог понять, зачем тебе понадобился псевдоним с таким же именем, как у тебя.

Быстро он забыл… Я стряхиваю с ноги туфельку, сгибаю колено, поднимаю ступню и демонстрирую ему щиколотку. На ней татуировка – крохотное красное сердечко и имя «Вики» обвивает его верхнюю половину. Я сделала ее в шестнадцать лет, по дурости. Так что теперь мне трудно было бы объяснить, почему на ноге у меня написано «Вики», а зовусь я Молли, или Джейн, или Джина, или еще как-нибудь.

– А, да, я и забыл. Давненько я уже…

Не видел меня голой. Да, Рэмбо. И не надо мне об этом напоминать. Я тоже все забыла, насколько это возможно.

– В общем, никто не сможет сказать, что я не Вики Ланьер, если что, так?

– Никто. Пока ты сама будешь держаться той истории, что в семнадцать лет сбежала из дома в Фэрмонте, Западная Вирджиния, и с тех пор занималась тем, что не выводило тебя на радары. Платили тебе наличкой и так далее.

Самое печальное, что моя реальная биография ненамного отличается от этого варианта. И это не случайное совпадение; собственно, поэтому я и выбрала Вики Ланьер в качестве прикрытия. Сам же Рэмбо меня этому и научил – когда он еще был копом и по долгу службы выслушивал всякую хрень от подозреваемых, пытаясь отличить ложь от правды, один как-то сказал ему: «Лучшая ложь та, которая ближе всего к правде». Я никогда не жила в Западной Вирджинии, и меня никто не похищал, но я тоже сбежала из дома в две тысячи третьем, в семнадцать лет. Я даже не думала, что мне удастся добиться совпадения по всем деталям. А оказалось, что в один год со мной исчезли три семнадцатилетние девочки – что само по себе тревожно, – и одна из них та самая Вики из Фэрмонта, с биографией почти как у меня. Вот я ее и выбрала.

– Главное, чтобы никто не вздумал проверять твое прошлое по отпечаткам пальцев, – предупреждает Рэмбо. – Тогда всплывет и вся твоя история, и настоящее имя.

Верно. Но тут уж ничего не поделаешь.

Он наклоняет голову набок.

– Ты понимаешь, что сейчас повторно заплатила мне за одну и ту же работу? Я бы никогда не подсунул тебе эту «Вики Ланьер», если б там не было все чисто.

– Обновление никогда не помешает.

– Не-а, – цедит Рэмбо углом рта. – Ты ожидаешь, что тебя будут проверять. Рыться в твоей биографии. Готовишься к неприятностям.

Я смотрю на него с безразличной улыбкой.

– Не бойся, – добавляет он. – Я ничего не знаю и не хочу знать.

И Рэмбо прав, причем дважды. Неприятности будут. Но ему не надо ничего о них знать.

8. Саймон

С Вики я встречаюсь за ланчем в китайском ресторане у школы. Она часто работает днем, так что, когда свободна, мы стараемся поесть где-нибудь вместе, особенно летом, когда у меня мало занятий.

Вики чмокает меня в щеку.

– Привет, красавчик. – Она слюнявит кончики пальцев, стирает с моей щеки помаду и садится за стол напротив меня. – Ну, как поживает твой приятель декан?

– Давай не будем об этом. Что прикажешь с ним делать? В лицо ему плюнуть, что ли?

– Ну, он-то тебе в лицо плюнул, причем первым.

Вики, да благословит ее Господь, всегда готова вступиться за меня. Ей совсем не нравится, что декан Комсток решил оттереть меня от профессорского кресла. Она вообще очень волнуется, когда кто-то обращается со мной без уважения. Не знаю почему, но это кажется мне в ней ужасно сексуальным.

– Саймон, все, что тебе нужно сделать, это подать заявку на должность профессора. Ты имеешь на это столько же прав, как и тот богатый папенькин сынок, Рейд Как-его-там. И какая разница, что он подумает, этот ваш декан Кумстейк?

– Комсток, – смеюсь я в ответ. – Этот парень может без особых усилий пустить под откос всю мою академическую карьеру. Так что для меня есть кое-какая разница, что именно он подумает.

Вики мотает головой, сердитая и разочарованная. В дневнике я написал правду: я люблю эту женщину и никогда не разлюблю. Но она меня не любит. Вернее, любит, но заботливо, почти по-матерински, а мое чувство к ней совсем другое. И это меня обескураживает. Может быть, Фрейд со своими «ид» и «суперэго» смог бы разобраться в моем случае, но я не из тех парней, кому нравится бросать вызов судьбе. Я не хочу быть с той, кого не влечет ко мне физически.

Когда я познакомился с Вики, всего через полтора месяца после самоубийства ее сестры, она ужасно злилась. Нет, она, конечно, переживала, тосковала, но в основном злилась. А я смог ей помочь. Может, поэтому ее и потянуло тогда ко мне. И, может быть, именно поэтому меня потянуло к ней. Кто знает, у сердца ведь не потребуешь объяснений…

– Но ты ведь уже подал заявку, да? Значит, тебе осталось только собрать и представить материалы. И у тебя есть время до сентября, да?

– Да, да и еще раз да, – отвечаю. – Но заявку я заберу.

Она протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Ее прикосновения, даже самые невинные, как это, все еще пробуждают что-то у меня внутри, что бы я там себе ни говорил.

– Ты заслуживаешь повышения, Саймон. У тебя ведь лучшие мозги во всей вашей школе. И ты любишь свою работу, любишь школу… Ты рожден для того, чтобы заниматься этим делом и в этом месте. Вот почему меня просто бесит, когда какой-то козел плюет тебе в лицо, а ты смиренно утираешься и говоришь: «Спасибо, сэр, можно повторить?»

– Да, я тебя понимаю. Мне и самому это не нравится.

– Так сделай что-нибудь. Пусть он хотя бы пообещает поддержать твою кандидатуру в следующий раз.

– Это… так не работает.

– Почему не работает? – Вики откидывается на спинку дивана. – Еще как работает. Ты говорил, что этот парень, декан, скорее политик, чем ученый. Так договорись с ним. Пообещай, что снимешь свою кандидатуру в этот раз, но только если он поддержит тебя в следующий.

Я утыкаюсь носом в меню, но не потому, что раздумываю над заказом, а потому, что Вики права – надо предпринять какой-то шаг, на который я, вероятнее всего, так и не решусь, – и мне просто стыдно смотреть ей в глаза.

– К тому же у тебя есть варианты, – продолжает она с озорством в голосе.

Я выглядываю из-за меню.

– Нет, Вик.

– Ты даже не знаешь, что я…

– Представляю, – отвечаю я, – и твердо говорю – нет.

Официант приносит напитки и ставит на стол воду для меня и пино гриджио для Вики, старательно делая вид, будто не прислушивается к нашему разговору.

Она поднимает бокал и пригубливает вино.

– Скажи мне, что ты слышала, что я сказал – нет, Вик.

Она выпучивает на меня глаза и повторяет:

– Да слышала, слышала.

9

Пятница, 29 июля 2022 года

Может, оно и к лучшему, Лорен, что после той встречи в кафе ты на две недели уехала с подругами в Париж. У меня было время остыть, подумать.

И вот что я надумал: я этого не сделаю. Я обычный парень, у меня обычный брак, обычная работа, я живу в обычном пригороде и занимаюсь обычными вещами. Я не завожу романы на стороне. У меня не бывает любовниц!

Вот и теперь еще не поздно дать задний ход. Ничего ведь не случилось. И потом, кто знает, может, ты сама еще откажешься – подумаешь и решишь, что тебе оно не надо…

А у меня есть причина для отказа. Ее зовут Вики. Вики Ланьер Добиас, на которой я женат уже десять лет. Я знаю, что глубоко в душе Вики несчастна в браке со мной и что она хочет, чтобы я был счастлив. Очень хочет. Но она доверяет мне, и это доверие так много для нее значит. По-моему, я вообще первый мужчина в ее жизни, которому она доверяет – после ее-то детства! – и только доверие ко мне и помогло ей выстроить заново свою жизнь. И если я разрушу это доверие, то просто не знаю, что с ней будет. Поэтому я не могу так с ней поступить.

Нет, не могу. Значит, придется остановиться еще до того, как все начнется.

Я сам объясню тебе все, Лорен, когда ты вернешься из Парижа. И все закончится.

День после Хэллоуина

10. Джейн

– Матерь Божья, – шепчет сержант Джейн Бёрк, глядя на тело Лорен Бетанкур, висящее в петле на перилах второго этажа. Впервые в жизни ей предстоит расследовать убийство. Первое убийство в истории Грейс-Виллидж, насколько она помнит.

Ее напарник, сержант Энди Тейт, осторожно спускается по лестнице, стараясь не задеть перила и не затоптать следы и отметины на отдельных ступеньках.

– Шеф уже звонил?

– Ну еще бы.

С тех пор, как в дом миссис Бетанкур вошла уборщица и увидела повешенную хозяйку – а это случилось не больше часа назад, – Джейн уже трижды говорила с шефом по телефону. Она сама еще собиралась на работу, когда ее застал первый звонок.

– Мистер Бетанкур возвращается, – говорит Тейт. – Надо послать офицера встретить его в аэропорту О’Хара.

– А где он был? – спрашивает Джейн.

– В Неаполе. Играл с сыновьями в гольф. – Энди обходит вокруг висящего тела с такой опаской, точно это не тело, а драгоценная люстра, которую страшно задеть. – Неплохое алиби.

Да, но если в убийстве действительно замешан муж и особенно если у мужа столько денег, как говорят, то вряд ли он станет делать грязную работу своими руками.

– Было на что поглядеть, – бормочет Энди, с ног до головы оглядывая убитую. И он прав – даже в смерти Лорен Бетанкур выглядит роскошно: фигура стройная, черты лица точеные, волосы светлые, шелковистые. Наряд, слишком яркий для мертвой, не оставляет простора воображению, обтягивая все до единой приятные округлости ее фигуры: это пятнистое трико – костюм кошки для Хэллоуина. Широко распахнутые глаза смотрят на Джейн, губы приоткрыты, точно в задумчивости. Руки ухоженные, маникюр дорогой, покрытие – черный блестящий лак.

Сзади ничего особенного, не считая темного пятна между ног. Потеря мозгом контроля над сфинктерами – один из многих безобразных спутников смерти.

Телефон Джейн вибрирует. Она хлопает Энди по плечу и кивает:

– Шеф.

– О’кей, Джейни, я в машине. Часика через три буду у вас. Пресса уже там?

– Нет пока. – Она смотрит в окно. Репортеров не видно, зато соседи, похоже, объявили полный сбор, глазеют: кто с лужайки у своего дома, кто с улицы, одни еще в халатах и тапочках, другие уже в офисных костюмах. Дети с рюкзаками за плечами, которым положено идти в школу: сегодня вторник, первый урок начнется через десять минут. Вообще-то шесть полицейских автомобилей с командами – это уже много народу, а вместе с соседями и вовсе целая толпа.

– Господи, – ворчит шеф, – надо же, первое за всю историю убийство на моем участке, а я на семинаре в Индиане…

Джейн идет к южной двери дома – это дверь кухни, и, судя по всему, убийца ею не пользовался, потому что никаких следов борьбы здесь нет. Главное сейчас – не натоптать в холле, сохранить место преступления в первозданном виде до приезда бригады экспертов-криминалистов.

Сержант Джейн снимает бахилы и выходит из дома, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Следом за ней идет Тейт. Вместе они обходят дом и направляются к парадному входу, туда, где все произошло.

Грейс-Виллидж на следующий день после Хэллоуина. Во дворах и в канавах вдоль обочин еще лежат разбитые тыквы и обертки от конфет, ветер носит пластиковые пакеты, шуршит ими в ветвях голых деревьев.

Вообще-то деревня неплохо зарабатывает на Хэллоуине – детишки съезжаются сюда на праздник с западных окраин Чикаго, из-за Дес-Плейнс-Ривер, из Грейс-Парк. Иной раз приезжают целыми автобусами, которые подходят к особнякам, разукрашенным огромными леденцами и другими замысловатыми штуковинами. Подростки обычно появляются к концу четырехчасового интервала и ходят по домам, выпрашивая последние конфеты, так что у кого-нибудь из самых прижимистых обитателей деревни обязательно сдают нервы, и он начинает звонить в полицию.

Значит, вчера по деревне бродили буквально сотни костюмированных незнакомцев с раскрашенными лицами, и это единственная ночь в году, когда такой наряд не вызывает подозрений. То есть расследование обещает быть вдвойне сложным.

Хочешь кого-нибудь убить – Хэллоуин самое подходящее время.

– Я расскажу вам, что мы уже знаем, шеф. Это немного, времени прошло еще совсем мало…

– Слушаю.

– Во-первых, окно на фасаде дома.

Вдоль фасада растут аккуратно подстриженные кусты. За ними – два окна. Джейн сходит на траву, приближается к кустам и заглядывает за них. Под левым окном отпечатки ботинок. Хорошие, глубокие, будто отлитые из грязи.

– Тут у нас четкие отпечатки ботинок, – говорит она. – Похоже, взрослых. Размер, судя по виду, двенадцатый, а может, тринадцатый[13]. Попросим экспертов снять отпечатки и пропустить их через базу данных.

– Хорошо.

– Вчера днем прошел небольшой дождь, как раз перед тем, как дети разошлись за конфетами. Для нас это настоящий подарок. Почва вокруг кустов промокла как раз настолько, чтобы зафиксировать отпечатки. Похоже, что он долго здесь стоял.

– Заглядывал к ней в окно?

– Именно. Что еще он мог делать, стоя лицом к окну так долго? Только подглядывать.

– А временной промежуток у нас есть?

– В этом-то все и дело. Вчера ведь был Хэллоуин. Вы знаете, как это бывает…

– С трех до семи, в семь гасят свет.

По традиции жители Грейс-Виллидж гасят свет в семь, показывая, что время раздачи сладостей окончено. Ровно в семь все родители громко кричат: «Счастливого Хэллоуина!», а про себя небось шепчут: «Выметайтесь отсюда поскорее!» – и гасят наружный свет.

– Значит, наш таинственный соглядатай вряд ли бродил у нее под окнами до семи, – подытоживает Джейн. – Тогда бы его все видели. Все детишки, которые выпрашивали конфеты.

– Но как только настало семь…

– В семь в деревне началась самая темная ночь года, как обычно. И он мог стоять у нее под окнами сколько хотел.

– О’кей, что еще?

– Наш соглядатай двинулся ко входу, – говорит Джейн. – Ни на дорожках, ни возле гаража, ни у калитки следов не видно. Значит, он пошел от кустов прямо к двери. Над дверью особняка – кирпичный портик с каменной отделкой. У двери лежит коврик с фамилией «Бетанкур». Внешний свет выключен. Никаких повреждений на двери не заметно. Крыльцо каменное и довольно грязное, что неудивительно – кто тут только не натоптал за последние двенадцать часов, начиная с детишек, которые приходили за сладким, и заканчивая убийцей. Мы видим его следы на крыльце. Они куда отчетливее остальных отпечатков. Наверное, самые свежие. И на двери они тоже есть, шеф.

– На двери? Он что, бил в дверь ногами?

– Верно. Отпечатки чуть смазанные. Мы думаем, что он повернулся к двери спиной и от души колотил в нее ногой.

– То есть он так и вошел? Выбил дверь?

– Нет. Дверь не повреждена, косяк цел, дверная панель не перекошена.

– Значит, она сама его впустила.

– Значит, впустила.

– Впустила того, кто чуть не выбил ей дверь?

– Странно, да? Мы подумали, что, может, они были знакомы.

– Ха… Вижу, вижу тебя и слышу, ты, кусок дерьма!

Вот это уже похоже на шефа: он так водит автомобиль, что все, кто попадается ему на дороге, начинают бешено сигналить. Коп есть коп: он всегда думает, что ему на дороге все позволено, даже когда он не на службе.

– Извини, это я не тебе. Короче, не вызывает сомнений, что она знала этого типа и сама впустила его в дом.

– Может, он скандалил снаружи, – подхватывает Джейн, – а ей не хотелось, чтобы его слышали соседи.

– Это теория, Джейни. И довольно специфическая. Так что смотри не зацикливайся на ней.

– Я еще ни на чем не зацикливаюсь, шеф. Но почти уверена, что парень, который стоял около кустов и заглядывал в ее окно, пошел оттуда к двери и начал бить в нее ногами, а женщина сама ему открыла.

– О’кей, что еще?

Джейн и Энди снова надевают бахилы. Джейн приоткрывает входную дверь, впускает Энди, проскальзывает внутрь сама и быстро закрывает дверь: не хватало еще, чтобы соседи увидели тело, висящее на перилах.

– Мы вошли, – говорит она. – Стеклянная ваза для конфет – угощение на Хэллоуин – разбита, осколки разбросаны по всей передней. Может, это он выбил вазу у хозяйки из рук, а может, она сама ею в него запустила. Трудно сказать.

– Дальше.

– Она побежала к лестнице.

– Именно к лестнице? Не за ножом на кухню?

– Нет. Нет никаких признаков того, что они были в кухне, зато все признаки того, что он загнал ее на лестницу. – Джейн идет вдоль цепочки знакомых отпечатков на мраморном полу, поднимается на деревянную лестницу. – Лорен была на каблуках, так что бежать ей было неудобно. Правда, подниматься по лестнице на каблуках проще, чем ходить по ровному полу.

– Ты серьезно?

– Вверх по лестнице бежишь, наступая только на переднюю часть стопы, пятка провисает, поэтому все равно, на каблуках ты или нет. На ровном полу все по-другому.

Она идет вдоль отпечатков ботинок и редких отметин, которые оставили на толстом ковре лестницы каблуки Лорен.

– Они добежали до площадки. Похоже, здесь он ее оглушил. – Она останавливается у края площадки. – Кровь начинается почти от лестницы, забрызгана вся площадка второго этажа. Эксперты еще не приехали, я пока просто смотрю глазами. Но стукнул он ее точно здесь. По затылку.

Джейн смотрит на мертвое тело Лорен – точнее, на затылок с кровавой отметиной.

– Чем он ее стукнул?

– Пока не знаем. Но удар был сильным, пошла кровь. Возможно, после удара она отключилась – ненадолго, но достаточно, чтобы он успел набросить веревку ей на шею.

– Как он ее подвесил?

– А вот это был умный ход, – говорит Джейн, присаживаясь на корточки. – Веревка толстая, вся в узлах, узлы примерно через каждые тридцать сантиметров. Перила железные, кованые – ну, вы видели на фото…

– Фото я видел, но перила не рассматривал.

– Понятно. Тут на перилах кованый орнамент такой, вроде спирали. Напоминает что-то готическое, рыцарский герб, что ли…

– Или тест Роршаха, – замечает Энди.

– Да, или тест Роршаха. Пучок спиралей с завитками и всякими фигурками.

– Так, ясно…

– Он пропустил веревку через спираль и обмотал вокруг еще два или три раза. Ничего, спираль выдержала.

– А что потом?

Джейн пожимает плечами:

– А потом он перекинул ее через перила.

– Фу.

– Фу-то оно фу, но, скорей всего, именно так и было.

– А почему он просто ее не задушил?

– Не смог, наверное, – говорит Джейн. – Это не так легко. Она боролась. Он, стоя у нее за спиной, сдавил ей шею удавкой и тянул за оба конца изо всех сил, но женщина не сдавалась. Мы нашли несколько обломанных крашеных ногтей. Она цеплялась за веревку руками, чтобы та не сдавила ей горло. Да, и на ней были каблуки, она могла здорово лягаться. Так что ему проще было подтянуть ее к перилам и, одной рукой держа веревку на горле, другой пропустить свободный конец в металлический завиток – раз, другой, третий, – потом поднять женщину и перебросить через перила.

– Господи. Ладно. Я все понял. Так, Джейн, слушай. Эксперты из Центра по борьбе с тяжкими пусть едут, но в остальном это должно остаться нашим внутренним делом. Поняла?

– Да. – Джейн чувствует, как в груди словно щекочут крыльями бабочки – не в первый раз за это утро.

– Без меня никаких заявлений для прессы. Понятно?

– Да.

Шеф молчит. Думает.

Джейн слышит, как снаружи хлопает тяжелая автомобильная дверца. Наверное, приехал коронер или бригада криминалистов.

– Думаешь, это была ссора любовников?

– Точно не ограбление. Признаков сексуального насилия тоже нет; насколько можно судить, он даже не пытался ее изнасиловать. Впечатление такое, что этот парень, кто бы он ни был, пришел сюда с одной-единственной целью: убить Лорен Бетанкур.

– Личные мотивы… Кто-то очень хотел ее смерти.

Джейн снова смотрит на тело, и ее передергивает.

– Или просто хотел ее, – говорит она. – Но не получил.

До Хэллоуина

Август

11

ЧЕТВЕРГ, 11 АВГУСТА 2022 ГОДА

Я пытался, клянусь! Я пришел к тебе сегодня, впервые с тех пор, как ты вернулась из Парижа, и был готов поступить правильно. Ты открыла мне дверь – загорелая, элегантная, да что там, просто роскошная, и я сказал себе: «Давай, Саймон, не подведи. Скажи Лорен сейчас, давай». И я это сделал: объяснил тебе, что не могу предать Вики, и значит, нам придется остановиться, еще не начав.

А ты, Лорен, да благословит тебя Бог, ответила, что все понимаешь. «То, что ты сейчас мне сказал, только доказывает, какой ты хороший», – сказала ты. У меня кишки завязались узлом, а грудная клетка чуть не лопнула, когда я это услышал, но я сказал себе: «Ничего, ты еще радоваться будешь, что сделал это, хотя сейчас тебе и паршиво».

Потом я обнял тебя, и ты обняла меня в ответ. Мы постояли так, держа друг друга в объятиях, и вот этого-то как раз и не надо было делать: сначала задвигались твои руки, потом – мои, и тут внутри у меня все вспыхнуло, наши губы встретились, и ты застонала, Лорен, а я – я даже сказать тебе не могу, что со мной сделалось, когда я понял, что так действую на тебя. Если б ты знала, как давно ни одна женщина не отвечала на мои действия таким вот стоном…

Недели три я раздумывал, быть или не быть, наконец решил, что не быть, – и вот, не прошло и десяти минут с нашей встречи, как все уже случилось. Мы не можем оторваться друг от друга. Мы лежим на твоей кушетке и занимаемся этим самым, точно животные – грубые, потные, ненасытные.

И никогда в жизни я не испытывал такого удовольствия, как в тот миг, когда ты кончила, Лорен. Твой голос дрогнул, и я услышал короткий хрип, а по твоим бедрам прошел спазм. Я чувствовал себя прямо-таки великаном! Так это и есть любовь? Ощущение, что когда ты с любимой, то ты на вершине мира? Так давно этого не было со мной, что я даже забыл, какое оно…

…то чувство, когда ты словно отпустил руль, зажмурился и выжал газ до отказа.

12. Саймон

Утро я начинаю с забега пять на пять – пять миль с пяти утра. Так делала моя мать. Четыре раза в неделю она ставила будильник на пять утра, вставала, натягивала кроссовки и шла «глотать асфальт», как она это называла. За свою жизнь мать пробежала восемнадцать марафонов, причем много раз выходила на Бостон[14].

«Бег – это время, которое принадлежит только тебе, – говорила она. – Ни стресса, ни телефонных звонков, никаких споров, только ты. Как психотерапию пройти, только лучше».

Я сажусь в машину и еду через Остин в Западный Чикаго, в его самые криминальные районы, где совершается больше всего насильственных преступлений. Не назову эти места красивыми или живописными, но их неряшливая скромность и твердая решимость меня трогают.

Большинство людей, слыша названия этих районов, сразу вспоминают о стрельбе и кровопролитиях; но я, пробегая на утренней заре там, где Огаста встречается с Уоллером, каждый раз вижу в одном и том же окне девочку-подростка, которая играет на скрипке; на Лонг-авеню старик в бежевой форме сидит на крыльце и пьет утренний кофе, готовясь к долгой смене, – завидев меня, он обычно бросает: «Вот дурак!»; пожилая женщина, видимо бабушка, сидит на крыльце с внуками-подростками и читает им Библию – это в хорошую погоду, в ненастье я вижу их через окно в комнате первого этажа, наверное гостиной; на ЛеКлер женщина в зеленой форме официантки возвращается с ночной смены, неся за спиной рюкзак с книгами…

Пробегая по этим улицам, я неизменно прихожу к мысли о том, что есть люди, у которых проблемы куда больше, чем получение какого-то дурацкого профессорства в юридической школе в этом году или пару лет спустя. Есть люди, которые вынуждены бороться за нормальную жизнь.

Все знакомые считают меня чокнутым из-за того, что я бегаю в таких местах, и, может быть, Вики права, когда говорит, что я делаю это из чистого упрямства, как будто пытаюсь что-то доказать. Я уже со счету сбился, сколько раз во время пробежек меня догоняла патрульная полицейская машина и офицер, высунувшись в окно, спрашивал, не псих ли я и какого черта тут делаю. Но я не обижаюсь, меня обзывали и похуже.

Например, Мини-Мы[15]. Так Митчел Китченз, здоровяк-старшеклассник, борец, чемпион штата и без пяти минут студент, прозвал меня, ученика-первогодка школы «Грейс консолидейтед», куда я пришел, имея рост пять футов и вес, может быть, фунтов сто[16]. Митчел был сложен как кирпичный сарай, с толстой, как пенек, шеей, так что трудно было даже сказать, где эта шея заканчивается и начинается голова. А еще у него были гнилые зубы, тяжелое дыхание и сломанный нос. И глаза, узкие и расставленные широко, как у неандертальца.

В год, когда я поступил в школу, на выходных по случаю Дня благодарения как раз показывали очередного «Остина Пауэрса»[17]. Помню, как после четырехдневного перерыва я пришел на занятия и где-то в коридоре нарвался на Митчела, а тот ткнул в меня пальцем и как заржет: «Гляньте-ка, это ж Мини-Мы». Кличка приклеилась моментально. Так всегда бывает – самое противное прозвище приклеивается на раз.

С тех пор так и пошло – я выходил утром из автобуса, а Митчел уже встречал меня у изгороди: «Иди-ка сюда, Мини-Мы!» Он выкрикивал эту кличку в коридорах. Он обзывал меня на математике (да, старшеклассник ходил на математику с первогодками, можете себе представить его интеллектуальный уровень). Сначала я пытался не обращать внимания, не реагировать, но он не затыкался, а, наоборот, орал одно и то же снова и снова, так что со временем я начал отзываться.

Да, я не любил Митчела. Но воспоминания о нем не отравляют мне жизнь. Просто я не могу его забыть, даже если захочу, – ведь стоит мне утром посмотреть на себя в зеркало, и я вижу под глазом шрам, оставленный кулаком Митчела в тот день, когда он окончательно потерял контроль над собой.

* * *

Моя мать часто повторяла: «Хороший адвокат знает ответ на любой вопрос до того, как его задать. Хороший адвокат еще до начала судебного процесса точно знает, что он будет говорить в своем заключительном слове. В нашем деле работать надо от конца к началу, планировать защиту из того результата, который хочешь получить, так, чтобы к концу процесса каждое твое заявление было поддержано уликами или показаниями свидетелей и ни одно слово не повисло в воздухе само по себе».

* * *

В четверть седьмого утра я уже бреюсь перед зеркалом, протерев круглое окошко в его запотевшей поверхности – я только что принял душ.

Дверь открывается, в ванную вваливается Вики – глаза-щелки, волосы растрепаны. Она прижимается ко мне сзади и стонет:

– Как ты встаешь в такую рань?

– Мое любимое время суток.

– У тебя кровать… такая удобная.

– Рад, что тебе нравится.

Она плюхается на унитаз, пописать, а я заканчиваю бритье и ополаскиваю бритву под краном.

– Что, поздно закончили вчера? – спрашиваю.

Она опускает голову.

– Нам позвонили за пять минут до полуночи.

– Э-э-э… За пять минут до конца смены? Ты могла и не ехать, имела право.

– Я предпочла поехать. Муж приперся в пункт первой помощи, уговаривал женщину вернуться домой и забрать заявление. Сцена была та еще… Три копа его держали. Он даже замахнулся на меня.

– Вот как? Соприкосновение было?

– Нет.

Что ж, парню, можно сказать, повезло.

– А женщина как? Поехала с тобой?

– Да, я уговорила. Потому и проторчала там до двух часов утра.

Вики смывает за собой и подходит к раковине помыть руки.

– Иди еще поспи.

– Не беспокойся, пойду. – Она, чуть не падая, шлепает обратно к кровати – ну, прямо Батаанский марш смерти[18], ни дать ни взять, – шлепается на живот и зарывается лицом в подушку, постанывая от удовольствия.

Я одеваюсь, варю кофе. Перед дорогой выпиваю чашечку – за рулем сидеть долго. Перед выходом заглядываю в спальню к Вики попрощаться.

– Эй, красотка, папочка уходит.

Она открывает один глаз.

– Жесть.

Я еще немного любуюсь ею: безразмерная футболка со щенками делает ее такой сексуальной… Жесткость и неумолимость дневной Вики сменяются невинностью и уязвимостью Вики сонной.

Я должен ее защитить. Я обязан сделать все так, чтобы с ней ничего не случилось.

* * *

По пути в Висконсин я проезжаю мимо дома Лорен, но надолго там не задерживаюсь. Ее муж Конрад давно ушел – вернее, загрузился в машину с шофером и уехал в город, где целый день будет сидеть в шикарном клубе «Восточного банка», ворочая миллионными инвестициями. Интересно, есть у него привычка разглядывать подтянутых женщин в спандексовой спортивной форме? Подыскивает уже жену номер четыре, так, на всякий случай? Наверное, так у него было и с Лорен – старая жена ему надоела, вот он и поменял ее на более новую модель…

Давай, начинай уже присматривать новенькую, старина Конрад. Пожил три года с Лорен – и хватит, нечего засиживаться. А то на четвертую пороху не хватит.

Притормозив напротив ее дома, я разглядываю его. Хозяйская спальня занимает всю северную сторону особняка; вдоль нее тянется балкон, где любит загорать Лорен, подальше от чужих глаз. Ну или так она думает. А я готов поставить кучу «баков» на то, что все мужчины, живущие по соседству, уже давно расчехлили свои бинокли.

Хотя о чем это я – конечно же, она знает. Правда, Лорен? Тебе ведь нравится дразнить мужчин, разжигать в них желание? И тебе по-прежнему нужна подпитка в виде чужого восхищения? Или ты уже поняла, что все это не важно?

Хотя ты, наверное, из тех, кто никогда не останавливается на достигнутом, да?

* * *

– Розовый, – говорю я. – Нет, вон тот, поярче.

Щекастый продавец с рябым, как от оспы, лицом в суперсторе Расина, штат Висконсин, – то есть примерно в восьми милях езды от Чикаго, – снимает с крючка телефонный чехол и проводит им над сканером.

– То есть этот на тысячу минут? – еще раз спрашиваю я.

– Да, на тысячу. А с нашим тарифным планом вы сможете ежемесячно…

– Не надо плана.

– Вам не нужен тарифный план?

– Нет. Только телефон на тысячу минут и чехол, ярко-розовый. Не волнуйтесь, – добавляю я, – я не преступник. Это для дочки. Проверочный экземпляр, так сказать. Хочу посмотреть, за какое время десятилетняя девочка сожжет тысячу минут, а уж потом решу, покупать ей телефон или еще рано.

Я очень хочу детей. Но Вики сказала: «Ни за что». Ей кажется, что ее собственное поганое детство обязательно замарает любого ребенка, которого она может родить.

Продавец окидывает меня взглядом, кивает, берет у меня купюры и снова смотрит. Еще бы – предоплаченный телефон, без плана, все деньги наличкой…

* * *

– Зеленый, – говорю я пожилой леди – продавщице из суперстора в Вальпараисо, штат Индиана, в ста тридцати милях к юго-западу от Расина, что в Висконсине, и в шестидесяти милях от Чикаго. Зеленый, как моя новая тетрадь, та самая, для всего нового, цветущего, свежего и так далее.

– Вы сказали, тысячу минут? – переспрашивает она.

– Да. – Я выкладываю на прилавок наличку.

– А… может быть, вас заинтересуют наши тарифные планы?

– Нет, мэм, нет, большое спасибо. Только телефон, минуты и чехол. Зеленый.

Она смотрит на деньги.

– Я – наркоторговец, – говорю я. – Продаю героин детям.

Она смотрит на меня.

– Шучу. Это для моего сына, ему десять. На пробу. Не хочу покупать ему постоянный телефон, пока не узнаю, на сколько ему хватит тысячи минут.

– О, а у меня внучка, ей тоже десять, – говорит она радостно. – Ваш сын в пятый пойдет?

– Ага.

– А что у вас за школа?

О боже…

– Мы на домашнем, – говорю я и вытаскиваю из кармана свой телефон, как будто хочу ответить. Не дай бог, еще начнет болтать…

Да, подготовительный этап оказался сложнее, чем я думал.

13. Вики

Через пару часов после ухода Саймона я встаю и иду рыться в его комоде. Саймон человек предусмотрительный и наверняка хранит листок со всеми важными паролями, на всякий случай. В то же время он – натуральный параноик и ни за что не станет держать их в телефоне или компьютере. Электронная слежка – плоть и кровь его научной работы; он убежден, что государство имеет техническую возможность контролировать частную информацию и, наплевав на Четвертую поправку, этой возможностью пользуется, только скрывает. А вот «старую школу», как любит говорить Саймон, то есть ручку с бумажкой, не обманешь. Короче, список своих паролей он хранит на листке, вырванном из записной книжки, где-то в ящике комода – то ли с носками, то ли с трусами, не помню.

На комоде стоят фотографии его матери Глори. Некоторые сняты еще до того, как она вышла замуж за Теда Добиаса, его отца, но бо́льшая часть – после. Саймон во многом похож на нее – те же каштановые волосы, теплый взгляд и сияющая улыбка – да, Саймон улыбается точно как она, но, к сожалению, очень редко.

Вот ранние фото: одно из школьного альбома, Глори на нем стоит вполоборота и смотрит из-за плеча – наивная и вымученная поза многих школьных снимков. А вот она с родителями на «Ригли филд»[19], совсем еще малышка, мордашка перемазана горчицей. А здесь она снята на пирсе, в Чикаго, в головном уборе и мантии, в руках – новенький диплом юридической школы Чикагского университета.

На поздних снимках, сделанных уже после замужества, Глори везде с Саймоном, но без Теда. Вот она в постели в родильном доме, на руках у нее спеленатый малыш – усталая, но счастливая молодая мать. Здесь они смеются, сблизив лица и почти соприкасаясь носами; Саймону лет пять или шесть. Вот они вдвоем у здания Симфонического зала. Едят пиццу в «Джино’з Ист»; расплавленный сыр тянется, как резина. Малыш Саймон на руках у матери, которая только что пробежала Бостонский марафон и получила медаль. Ее плечи покрыты серебристым пончо, а Саймон разглядывает ее медаль, и вид у него такой же любопытный, какой бывает и сейчас.

О такой Глори я слышу от него все время – живой, яркой, иногда легкомысленной или взбалмошной, постоянно готовой улыбнуться, а то и отпустить соленую шутку.

Но была и другая Глори – юрист-профессионал, чей ум был проницателен и резок, как луч лазера. Вот она и Саймон сняты на ступенях здания Верховного суда Соединенных Штатов в тот день, когда она выступала там по делу. У нее был острейший юридический ум, как любит говорить Саймон, и «такой же острый язык, бесстрашно правдивый».

На стене в рамке висит вырезка из протокола заседания суда того времени, когда Глори, еще молоденькая адвокатесса, работала в одной дорогущей юридической фирме, причем была там чуть ли не единственной женщиной.

СУД: Возражение удовлетворено, миссис Добиас.

СОВЕТНИК: Ваша честь, своими показаниями мы не утверждали, что достигли истины в рассмотрении дела, но лишь хотели обозначить тот факт, что заявление прозвучало.

СУД: Я все понимаю, деточка, но когда судья объявляет, что возражение удовлетворено, адвокат должен перейти к следующему вопросу, и не важно, хорошенькая она или нет.

СОВЕТНИК: Кажется, я тоже понимаю. А что должен делать адвокат, когда судья ведет себя как осел?

СУД: Что?.. Я, должно быть, ослышался?

СОВЕТНИК: Я говорила гипотетически, ваша честь. Вы же понимаете, эти правила вполне могут сбить с толку молоденькую девушку.

СУД: Это вы меня только что назвали ослом?

СОВЕТНИК: А вы меня назвали деточкой? Да еще и хорошенькой? Наверное, нам обоим послышалось…

Саймон рассказывал, что после этой фразы судья разогнал адвокатов по кабинетам, выставил из зала прессу и потребовал у Глори назвать причину, почему он не должен отстранить ее от ведения дела, а она ответила, что беспокоится лишь вот о чем – как юридическая комиссия посмотрит на действующего судью, который прямо во время заседания, под запись, позволяет себе унизительные замечания в адрес адвоката-женщины. Судья объявил перерыв до конца дня.

Слухи об этом происшествии дошли до адвокатской фирмы, где работала Глори, и ее начальство потребовало, чтобы она извинилась перед судьей. Но она отказалась, в тот же день уволилась и никогда больше не работала в подобных заведениях.

В зале суда в тот день была одна женщина, которая добыла потом фрагмент протокола, вставила его в рамку и подарила Глори.

Судя по всему, мать Саймона мне понравилась бы.

Два последних снимка сделаны незадолго до конца, когда Глори уже была прикована к инвалидному креслу и почти потеряла способность двигаться. Оживленное лицо застыло, взгляд потух, яркая улыбка сменилась кривой гримасой. Не знаю, зачем Саймон хранит эти фото. Два последних года ее жизни были тяжелы для всех, и незачем помнить ее такой, какой она стала тогда. Она сама не захотела бы, чтобы ее вспоминали такой, если, конечно, все, что я слышала о ней, правда.

Наверное, Саймон хранит их как напоминание о крушении.

* * *

Вот он, листок, наконец-то, в ящике с носками. Мне нужен пароль к трастовому фонду. Глори010455, имя и дата рождения матери.

Я спускаюсь вниз. Саймон оставил мне кофе в термосе. Запах изумительный. Кофе он всегда покупает отличный, в зернах. А сегодня перед тем, как варить, добавил в кофе немного специй для тыквенного пирога. Сейчас еще не сентябрь, но аромат сразу напоминает мне, что осень уже совсем скоро. Мое любимое время года. Наверное, поэтому он и выбрал эти специи. Такие маленькие знаки внимания очень в духе Саймона.

Мне жаль, что у нас так и не сложилось. Он живет в каком-то своем пузыре. Не знаю, то ли юриспруденция стала для него важнее всего после истории с его родителями, то ли он от рождения такой, но преподавать право, думать и говорить о праве, писать статьи о праве стало для него основой, даже страстью всей жизни. Он прямо светится, когда разбирает какую-нибудь сложную юридическую тему, раскладывает ее на простые составные части, чтобы объяснить суть, а потом снова собирает их воедино, точно новый организм лепит. Даже у меня дух захватывает, когда я его слушаю, хотя о законах знаю только из телевизора.

Говорят, что юриспруденция – это требовательная любовница. Неправда. Сердце Саймона держит в железных тисках она, юриспруденция, а требовательная любовница – это я.

По крайней мере, так я объясняю себе нашу проблему, хотя, наверное, просто пытаюсь свалить вину на Саймона. Ведь есть и другая причина, почему у нас ничего не вышло – дети. Саймон хочет детей, хочет настоящий брак, ядерную семью и все такое. Да, семейка, в которой выросла я, была точно ядерной, только в другом смысле, так что я в эти игры больше не играю.

Саймон говорит, что я просто боюсь, что страх перед родительством испытывают многие. Конечно, я боюсь. Боюсь искалечить их. Боюсь, что они вырастут такими же, как я. Да и чему я могу их научить? Какой ролевой моделью я для них стану? Вдруг я рожу, а потом окажется, что я не справляюсь? Что тогда? Ведь будет уже слишком поздно…

Я люблю своих племяшек, Эм-энд-Эмс. Мне нравится быть тетей. Разве этого мало? Для Саймона – да, мало.

Он готов идти на компромисс, я знаю. Он будет жить без детей, если я так решила. Но я не хочу быть причиной, по которой он откажется от своей мечты.

Я сажусь за кухонный стол и открываю лэптоп. Выхожу на нужный сайт, ввожу пароль от трастового фонда.

Двенадцать лет назад Саймон получил наследство от отца, после его смерти. И, насколько я знаю, не тронул с тех пор ни цента. Сумма и тогда была существенной, но за годы еще обросла процентами, в том числе благодаря разумным, но вполне выгодным инвестиционным решениям, которые принимал не Саймон. И это хорошо, ведь он совсем не умеет обращаться с деньгами.

В общем, на сегодняшний день на счете у Саймона лежит 21 106 432 доллара.

Двадцать один миллион с мелочью.

Лакомый кусочек.

* * *

Я ищу в «Гугле» советников по инвестициям. Из всех возможных кандидатур отобрала четыре. Первый – парень по имени Бродерик, средних лет, лысый, заявляет, что у него личные отношения с каждым клиентом. Наверняка у него пахнет изо рта и скачет давление.

Второй, по фамилии Ломбарди, представляется как «управляющий частным капиталом» – фраза, которую я вижу постоянно. У него высоковольтная улыбка и маслянистый взгляд, ему бы автошампунь рекламировать.

Третий, с фамилией Бауэрс и еще километром инициалов, предлагает «полный комплекс услуг по управлению капиталом и безопасности» – значит, будет не только консультировать, но еще пихать мне страховки. Ботан, сразу видно – глазки-бусинки, шейка-карандашик.

Последнего зовут Кристиан Ньюсом, и он не похож ни на одного советника по инвестициям, каких мне доводилось видеть в жизни. Скорее он похож на модель Келвина Кляйна, по крайней мере от макушки до пояса – это все, что видно на фото.

Он молод, ему чуть за тридцать, на сайте два его снимка, на обоих он в хорошем костюме, без галстука, с распахнутым воротом явно накрахмаленной белой сорочки. Плечи широкие, шея крепкая, мускулистая. Наверное, потому и галстук не носит – выставляет напоказ красивую шею. Спортом, поди, занимался в свое время, но точно не единоборствами – кто ж захочет портить такую красивую мордашку, эти твердые скулы с легкой небритостью, большие голубые глаза, волну зачесанных назад волос, из которой выпадают отдельные прядки – весь этот тщательно культивируемый небрежный вид… Знает, мерзавец, до чего хорош, и это бесит.

Но у него вид типичного победителя по жизни, это нельзя не признать.

Читаю дальше. Биография впечатляет: Гарвард, МБА, на рынке начал работать еще студентом.

На его веб-сайте есть статья из журнала «Форчун» тринадцатилетней давности – от марта 2009-го – о молодом Кристиане Ньюсоме, который одним из первых инвестировал в кредитные дефолтные свопы перед самым началом кризиса 2008 года, точно предсказав то, чего не сумели предсказать другие, – крах рынка обеспеченных ипотекой ценных бумаг. Ему тогда был двадцать один год.

Другая статья, из «Ньюсуик», трехлетней давности, о новом предприятии Кристиана Ньюсома, в которое небольшая группа инвесторов вложила 500 млн долларов.

«…Ньюсом, который не любит раскрывать подробности ни о планируемых им ходах на финансовом рынке, ни об инвесторах, чьи интересы он представляет, проговорился, что в сравнении с его новой идеей “кредитные дефолтные свопы покажутся детской забавой”…»

Я пью кофе. Перечитываю обе статьи. Долго смотрю на фото.

Потом берусь за телефон и назначаю встречу.

14

Вторник, 16 августа 2022 года

Сегодня я встречался с тобой в твоем кондоминиуме на Мичиган-авеню. Как же он упрощает все, этот твой кондо… Я всегда могу забежать туда после работы, а ты – приехать под любым предлогом, который нужен, чтобы съездить в город.

Итак, я это сделал. Мы. Мы это сделали! Все, что я говорил насчет Вики, правда, но мы все равно это сделали, и я уже не могу остановиться.

А еще мне не терпелось показать тебе телефоны! Я не стал предупреждать заранее. Хотел сделать тебе сюрприз.

Но сначала о главном. Как только я вошел к тебе, мы разделись и занялись этим прямо у окна, выходящего на Мичиган-авеню, – на четырнадцатом этаже, причем твоя спина была прижата к стеклу. Это, кстати, не так просто, как показывают в кино, – я думал, у меня спина треснет, так что кончать все равно пришлось на твоей кровати.

Потом мы пили вино, а меня так и подмывало показать тебе их. И я показал. Ярко-розовый телефон для тебя, зеленый – для меня.

Ты долго молчала. Мое сердце занялось ритмической гимнастикой, но не здоровой, а такой, от которой наступает жжение в груди.

– То есть теперь я твоя любовница? – спросила ты и посмотрела на меня.

– Я просто… подумал, что хорошо, если мы сможем общаться…

– И ты хочешь иметь возможность позвонить мне перед тем, как трахнуть.

– Нет, это… совсем другое.

– Теперь я – твоя девушка по вызову? Как твоя жена до встречи с тобой… Значит, ты хочешь, чтобы я была как твоя жена? Тебе нужна вторая Вики?

– Да нет же, слушай, все совсем не так. – По-моему, я сказал что-то в этом роде. Не помню, какой бессвязный протест срывался с моих губ.

Зато я отлично помню, что было дальше. Ты подошла ко мне. Подошла нарочито медленно, точно фланируя, но так, что у меня подогнулись колени. Мне кажется, слово «фланировать» придумали специально для тебя, Лорен, чтобы описать именно твою походку. Стилистически той сцене не хватало только саксофона, который наигрывал бы вдалеке.

Ты склонилась ко мне и прошептала мне на ухо:

– Хочешь, чтобы я стала твоей шлюхой, профессор Добиас? Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь.

Я хочу, чтобы ты была только собой, Лорен. Мне не нужны ни грязные разговоры, ни ролевые игры. Меня никогда такое не возбуждало. Я хочу тебя, просто тебя, такой, какая ты есть.

Но тогда мне показалось правильным поддержать твою игру, и я продолжил. Схватил тебя за волосы и развернул к себе лицом.

– Вот чего я хочу, – сказал я.

Твои глаза вспыхнули, уголки рта слегка поползли наверх.

– Тогда трахни меня так.

15. Вики

Регистратор в фойе нижнего этажа сообщает, что офис компании Ньюсома находится в номере 1320. Я думала, что в большинстве офисных зданий не бывает тринадцатого этажа, из суеверия. Неужели предзнаменование?

Толкаю стеклянную дверь и вхожу. За узким столом в приемной сидит молодая женщина в наушниках, на лице выражение спокойной уверенности – вот она, современная корпоративная Америка во плоти. Не то что у нас в приюте, с одной телефонной линией на всех, да и на ту мы еле наскребаем деньги. Вентиляторы вместо кондиционеров. Молоко просроченное, лишь бы не воняло.

– Вики Ланьер к Кристиану Ньюсому, – говорю я.

– Да, миссис Ланьер, одну минутку. – Она нажимает кнопку большого телефона. – Пришла миссис Ланьер, на четыре. Конечно. – Секретарша смотрит на меня. – Одну минуту, пожалуйста, он сейчас выйдет. Вам что-нибудь принести?

– Спасибо, не надо.

В приемной две двери, они ведут в разные кабинеты. Из-за одной слышны голоса, громкий гортанный смех. Тот, кто смеется, уверен в себе. Или, по крайней мере, демонстрирует уверенность.

– Миссис Ланьер? Кристиан Ньюсом. – Он стремительно выходит из офиса и пожимает мне руку, причем крепко. Это четвертый финансовый советник за сегодняшний день, но первый, кто действительно жмет мне руку. Остальные ограничивались легким касанием, таким осторожным, точно боялись, что моя лапка не выдержит мощного натиска их дланей и рассыплется в прах.

Он выглядит в точности как на фото с его сайта. Вообще это не всегда так, но он соответствует. Лет тридцати пяти, в обязательном костюме-двойке, сшитом у личного портного, но без галстука – как же иначе продемонстрировать свободу от условностей и незашоренность мышления? Да и шея такая красивая, мощная, грех скрывать…

И та же легкая небритость, как на фото, где он похож на модель, что само по себе любопытно: значит, он не просто бреется, а бреется именно так – оставляет чуть-чуть щетины, чтобы выглядеть сексуально и в то же время как человек, которому все равно, как он выглядит. И челка под стать, слегка растрепанная. Этот тип прямо зациклен на том, чтобы казаться незацикленным на своей внешности, не жалеет времени на нее.

И кабинет у него не такой, какие обычно бывают у финансовых советников, то есть спокойные и сдержанные. Здесь есть кожаный диван с причудливой лампой над ним. Бар с дорогими напитками. Стена-«эгоистка», сплошь увешанная рамочками со статьями о Кристиане Ньюсоме и его фото с разными знаменитостями. На стене напротив три плоских телеэкрана – Си-эн-би-си, «Фокс бизнес» и «Блумберг» – плюс бегущая строка с индексами Насдак, Никкей и Доу-Джонса. Но я в этом не разбираюсь. Для меня что мир финансов, что ядерная физика – примерно одно и то же.

– Финансовый рынок как контактный спорт, много общего. Все время происходит какая-то борьба, все соревнуются со всеми… Люблю держать руку на пульсе.

Он садится за стол из полированной стали и окидывает меня взглядом с головы до ног. Оценивает. Старается, чтобы это было не слишком заметно, и напрасно – мужчины так очевидны… Я прекрасно знаю, что именно он видит. Пропустить со мной раунд-другой он не прочь, но жениться – нет, не тот материал.

Зато моя сестра Моника была отличным материалом для брака. Королева красоты выпускного бала, чирлидер, отличница, девушка с белозубой улыбкой и заразительным смехом. За ней бегали все мальчишки. А я была дурной младшей сестрой – не страшной, конечно, но и не такой хорошенькой, зато с титьками и завлекательной улыбкой. Сестренкой, которая курила с отморозками сигареты за школьным кампусом и вылетела из школы за секс в кабине для индивидуальной работы в библиотеке.

Когда я поняла, что не могу быть такой, как сестра, то решила стать всем тем, чем она никогда не была. И у меня получилось.

– Но финансы лучше, чем спорт, – продолжает Ньюсом. – Здесь счет никогда не бывает ноль что-то там. Здесь каждый, кто вступает в игру, остается в выигрыше. Надо только знать правила. – Он кладет руку на узкую металлическую столешницу, абсолютно пустую, если не считать бейсбольного мяча с автографом и пары навороченных компьютеров. – Итак, миссис Вики Ланьер, чем я могу вам помочь?

– Я разговаривала с финансовыми советниками. Вы их, наверное, знаете. – Я выкладываю на стол визитки тех троих, у кого побывала сегодня. – Скоро у меня будут большие деньги.

Он бросает взгляд на визитки.

– Я недавно релоцировался в Чикаго, так что лично с этими людьми не знаком. Но я их, конечно, знаю, если вы понимаете, о чем я. Я знаю тысячи таких, как они. И уверен, что эти люди могли бы прекрасно управлять вашими деньгами. Но это не то, что вам нужно.

– Вот как?

– Да, вы ведь хотите их приумножить. Вы не хотите летать первым классом, вам нужен собственный бизнес-джет…

Я откидываюсь на спинку стула и кладу ногу на ногу. Вот это подход! Те трое, у которых я была сегодня, начинали с общих фраз вежливости, потом несли ахинею о создании прочных отношений между советником и инвестором, о необходимости вникать в нужды и желания каждого отдельного инвестора и заканчивали стратегиями уменьшения рисков и сохранения активов. Успокаивали меня, старались, чтобы я расслабилась и не нервничала. А этот сразу взял быка за рога: пристегни, мол, ремни, взлет будет вертикальным.

– Вы сказали, что вам предстоит вступить во владение деньгами, – продолжает Ньюсом. – Это наследство? Надеюсь, у вас никто не умер?

– Нет. Вообще-то это не мои деньги, а моего мужа Саймона.

– А, мистера Ланьера…

– Добиаса, – поправляю я. – Саймона Добиаса. Я ношу девичью фамилию.

– Очень хорошо.

– Однако решения о деньгах буду принимать я. Не сейчас, но через десять недель точно. И я хочу быть готова, когда это случится.

Он явно не понимает. Переспрашивает:

– Так что же случится через десять недель?

– Десятая годовщина нашей свадьбы. Третье ноября. И тогда я получу деньги.

– Ага, – говорит он. – Судя по всему, речь идет о трастовом фонде.

Молодец, Кристиан Ньюсом. Ты угадал.

– Да, отец Саймона оставил ему деньги в трастовом фонде. Вам случалось иметь дело с трастовыми фондами раньше?

Он взмахивает рукой:

– Постоянно. Куда только люди не суют свои деньги, просто удивительно… Но это их дело, не мое.

– Сейчас деньги лежат там только на имя Саймона. Но как только нашему браку исполнится десять лет, они станут совместной собственностью.

– Такие условия поставил его отец? Вы должны были прожить в браке десять лет, прежде чем вам разрешалось коснуться этих денег?

– Не только… По условиям завещания, Саймон тоже не мог потратить их на меня раньше указанного срока.

Кристиан откидывается в кресле.

– Вот как…

– О да, – отвечаю я дрожащим голосом. – Существует доверенное лицо, без чьего одобрения никакой расход денег из трастового фонда невозможен. Например, Саймон мог бы купить машину, но тогда она была бы записана на фонд, то есть на Саймона. Он мог бы купить нам второй дом, скажем, во Флориде, но и тот был бы записан на фонд, то есть на Саймона. Муж хотел купить мне бриллиантовое колье на нашу пятую годовщину, но доверенное лицо сказало: «Нет, только не на деньги фонда».

– Жесткие ограничения.

Я улыбаюсь:

– Я не пользовалась доверием отца Саймона.

И тут глаза у Кристиана вспыхивают: похоже, он заинтересовался мной. Что это, неужели я веду себя как плохая девочка?.. Не знаю. А что, может, попробовать?

– Он решил, что если я на самом деле люблю Саймона, то подожду десять лет. Ну а если я вышла за него только ради денег, то и ждать не стану.

Ньюсом молчит, но логику, судя по всему, понимает. А еще он наверняка понимает, что деньги в том фонде должны быть немалые. Но вопросов не задает. Пока. На его сайте есть одна приписка, мелким шрифтом: минимальная сумма вложений – десять миллионов долларов. По телефону секретарша подтвердила эту информацию, но сказала, что иногда Кристиан идет на уступки и работает с меньшими суммами. А я ответила, что десять миллионов – не проблема.

– И за все эти десять лет вы так и не выросли в глазах свекра? – спрашивает Кристиан с улыбкой.

– Отец Саймона умер еще до того, как мы поженились.

– Очень жаль. Но вот вашему браку уже десять лет. Вернее, будет десять – третьего ноября…

– Третьего ноября, – подхватываю я, – я смогу тратить эти деньги когда захочу, сколько захочу и на что захочу. А я хочу забрать их из этого дурацкого банка, где на меня смотрят сверху вниз, и подальше от лап этого доверенного лица с его тупыми разговорами о защите вклада и консервативных…

Я осекаюсь – не надо так увлекаться.

– Извините. У меня… накопилось.

– Ничего удивительного. Вы оказались в роли гражданина второго сорта в собственном браке.

Я киваю:

– Но это не потому, что Саймон так хочет. У него нет выбора. Он же не может изменить условия завещания. А вот насчет гражданина второго сорта – это вы, пожалуй, в точку попали.

Он поднимает руку:

– Мне не следовало так говорить. Это мое субъективное мнение, которое мне следовало оставить при себе.

– Да нет, это вполне точно описывает нашу жизнь.

Я подаюсь вперед. Похоже, пора давать старт нашему забегу.

– Мистер Ньюсом, ответьте мне на один вопрос. Когда деньги фонда станут нашим общим достоянием после третьего ноября, значит ли это, что я смогу потратить их без одобрения Саймона? И даже без его ведома?

Я уже трижды задавала сегодня этот вопрос, и каждый раз ответ был одним и тем же. Во-первых, надо знать, как составлены условия трастового фонда, его язык. Во-вторых, если чье-то имя вписано в расчетный счет трастового фонда, то этот кто-то в целом может тратить деньги по своему усмотрению, без ведома остальных держателей счета. Но, в-третьих, чтобы избежать возможных распрей между держателями фонда и даже могущих последовать судебных разбирательств, лучше все-таки держать остальных владельцев счета в курсе касательно перемещения тех или иных сумм из трастового фонда.

Кристиан Ньюсом отвечает не сразу. Нет, он наверняка знает ответ, но оглашать его не спешит. И не потому, что думает о юридических тонкостях. Он размышляет о том, что я за человек и почему задаю такой вопрос. Не то чтобы его беспокоила моя честность – на это ему наплевать, судя по тому, какая презрительная усмешка всего на миг проскальзывает по его лицу.

– Да, есть способы устроить и так, – отвечает он наконец. – И, пожалуйста, зови меня Кристианом.

Я снова оглядываю офис – бегущую строку с индексами мировых бирж, стену с дипломом Гарварда и сертификатами федеральных агентств. Одинаковые они все, эти парни.

Но не во всем.

– Это лучший ответ, который я слышала за день.

Я беру со стола три визитки, которые лежат там с начала разговора, и демонстративно, одну за другой, рву их на части.

– И, пожалуйста, зови меня Вики.

16. Саймон

Я прохожу полмили от школы до Тайтл-энд-Траст-билдинг, что на пересечении улиц Кларк и Рэндольф, в Петле. Маршрут выбираю длинный, специально чтобы побыть в своем любимом месте: на бетонном променаде у озера, где слева плещет сердитая вода, а справа проносятся по Лейк-Шор-драйв автомобили. Облака ядовитого смога закрывают небо, но это не останавливает ни велосипедистов, ни любителей роликовых коньков, ни бегунов, которые пролетают подо мной кто на север, а кто на юг. Как же я люблю этот город…

Теперь здание переименовали, но многие по-прежнему называют его Тайтл-энд-Траст-билдинг. Именно такое название оно носило в девяностые, когда в нем был офис юридической фирмы моего отца. Он открыл его самостоятельно, после того как откололся от своих прежних партнеров из-за какого-то спора. Тогда в этом здании располагалось немало юридических фирм, самых разных. Может, какие-то из них и сейчас здесь.

Помню, как однажды пришел сюда с отцом в субботу. Мы сели в метро на зеленую ветку и приехали сюда, что само по себе уже приключение, особенно в выходные. Поднялись на эскалаторе на семнадцатый этаж. Отцовский офис был как раз на середине коридора. Помню дверь из матированного стекла с табличкой, на которой замысловатым шрифтом было написано «Юридические услуги Теодора Добиаса», и помню, как мне это казалось круто.

В те дни отец еще «перебивался», как он сам это называл, – занимался в основном производственными травмами и компенсациями рабочим, а еще автоавариями, съездами с трассы и всяким таким. Случались и уголовные дела, обычно связанные с вождением в нетрезвом виде или завладением чужой личной собственностью. Ему бы долбить и долбить Четвертую поправку, но, к несчастью, для этого у него была моя мать. А он выполнял функции чего-то вроде скорой юридической помощи. «Получили травму на работе? Вам нужен тот, кто защитит ваши интересы!»

Слава богу, он не злоупотреблял дешевой рекламой. Его лицо никогда не смотрело на меня с борта автобуса.

А потом отец напал на золотую жилу в виде случая об инвалидности, причиненной ударом электрическим током, и стал миллионером. Тогда он поменял офис. И еще многое в своей жизни.

Я захожу в Тайтл-энд-Траст-билдинг, беру в фойе кофе «Старбакс» и усаживаюсь в приземистое кожаное кресло, каких тут множество. Вытаскиваю зеленый телефон, купленный в Индиане, вставляю в него сим-карту. Впервые со дня покупки я включаю телефон, и пока он оживает, капают первые секунды из оплаченной мной тысячи минут. Делаю глубокий вдох и начинаю печатать:

Проверка… проверка… 1, 2, 3. Проверка… проверка… 1, 2, 3. Эта штука работает?

Нажимаю на «отослать» и перевожу дух.

Она ждет от меня сообщения – нашего первого сообщения – сегодня в десять утра. То есть я надеюсь, что ждет. Надеюсь, что она сидит сейчас с ядовито-розовым телефоном в руке и ждет известия от меня.

Зеленый телефон в моей руке начинает вибрировать. Я чуть не давлюсь кофе от неожиданности.

Ну, здравствуй, незнакомец.

Она пишет другим шрифтом, чем я. Мои буквы простые и квадратные, ее – с округлостями, более изысканные, даже чувственные. Что ж, нам это подходит. Я пишу:

Прием нормальный?

Не самый сексуальный ответ, да уж. Но Лорен живет в старом доме с толстыми стенами, как многие в Грейс-Виллидж. И у многих из тех, кого я там знаю, есть проблемы с сигналом внутри дома.

Она отвечает:

На балконе.

Ага, на балконе хозяйской спальни, значит.

Я пишу:

Мы должны соблюдать осторожность.

Но не отсылаю это сообщение. Что-то не задается у меня начало. Куда это годится: у чувака первый тайный контакт с любовницей, а он расспрашивает ее о качестве связи – что за чушь? А потом сообщает, что надо соблюдать осторожность – вот так романтика…

Да, надо было заранее продумать, что именно я буду писать. Но теперь поздно. Поэтому я стираю написанное и пишу снова:

Нам надо быть осторожнее. Я не хочу тебе все испортить.

Ну вот, так лучше – кавалер выражает заботу о даме. Но сексуальности все еще не хватает. Ну-ка, Саймон, давай, пришпорь воображение.

Я никогда такого раньше не делал.

Не годится. Конечно, это сущая правда, но не годится.

Вопрос по типу популярной телевикторины: Что самое неподходящее он может сказать ей в такую минуту?

(а) Я тебе нравлюсь? Правда? Потому что ты мне нравишься, аж жуть!

(b) Ты устала? Ты же всю ночь являлась мне в моих мыслях.

(с) Я никогда не встречал такой, как ты.

(d) Кажется, я тебя люблю.

(e) Ничего из вышеперечисленного.

Выбираю вариант (е). Попробуем обойтись без слова на букву «л». Как тебе такой ответ:

Я не могу перестать думать о тебе.

Уже лучше. Да. Я нажимаю на «отправить», чтобы не дать себе передумать, и делаю еще глоток кофе. На экране напротив ее имени начинают мигать точки – она пишет:

До встречи.

Вау. Ф-фу-у. Первое включение состоялось.

Я закрываю телефон, выключаю его и вынимаю сим-карту.

* * *

Викер-парк. Когда я был студентом, это было популярное местечко – здесь тусовались, зависали с друзьями, просто жили. Оно и сейчас такое, только народ помолодел и переоделся – теперь тут сплошь яппи[20], и многие места, где раньше можно было нормально недорого поесть, выпить кофе и послушать музыку, теперь превратились в магазины «AT&T» и «Лулулемон» или в банкоматы «Пятый/Третий».

День я провожу в школе. Примерно в семь пятнадцать выхожу и отправляюсь в десятимильную круговую пробежку по Викер-парку и назад. Примерно на полпути останавливаюсь у бара «Вива Медитеррейниа» на Дамен, к северу от Северной авеню. Здесь я еще не был. В патио, выходящем в переулок, полно посетителей – люди в рабочей одежде сидят тут, видимо, еще со «счастливого часа», студенты и аспиранты только начинают подтягиваться. Этим не повезло – последние два активных лета у них отнял COVID-19, и они только начинают оживать.

Я стою в переулке, потный, по-хорошему уставший, и оглядываюсь по сторонам. Справа от меня задний дворик «Вива Медитеррейниа», патио. Слева – задний фасад кондоминиума, вход в который с соседней улицы. Кое-кто из жильцов жарит мясо и попивает коктейли в своих патио.

Итак, я в гуще людей, все отдыхают, меня никто не замечает, не толкается и не пихает.

Решено. Здесь и будет мое место. В проулке за баром «Вива Медитеррейниа».

По плану, мы будем писать друг другу дважды в день, в десять утра и в восемь вечера – график, который подходит нам обоим. В остальное время наши телефоны будут выключены. Надо соблюдать осторожность. Ясное дело, почему. Кто захочет, чтобы его – или ее – предоплаченный телефон запиликал и заморгал у всех на виду, пока хозяйка/хозяин, например, в туалете?

Правда, мне придется изменить привычный график пробежек, что очень жаль – я люблю бегать именно по утрам. Но в защиту вечерних тренировок наверняка тоже можно многое сказать, да и этот маршрут, от школы до «Вивы», который я обследовал сегодня, совсем не плох.

Я достаю зеленый телефон – на экране 20.00 – и отправляю такое сообщение:

Проверка… проверка… хотя что это я. Здравствуй, моя прекрасная леди.

Она отвечает немедленно:

Здравствуй, опасный незнакомец.

Главное слово – опасный. Я стараюсь не думать об этом. Но от правды никуда не денешься. Она снова пишет:

Прекрасная – в смысле блондинка, да?

Это она так шутит, ведь она знает, что дело вовсе не в этом.

Ты не просто блондинка. Ты желанная, и забавная, и удивительная, рядом с тобой мое сердце делает по миле в минуту. Как тебе такое, а?

Ее ответ:

Это уже ближе к делу.

В патио скандируют хором – в углу работает телевизор, идет какой-то спортивный матч. Хорошо быть молодым… Я снова сосредоточиваюсь на телефоне:

Я хочу сделать для тебя что-нибудь.

Ответ:

Для меня или со мной?

Так, ответный бросок:

С тобой.

На экране перемигиваются точки. Она думает. И вот:

Надо же. У парня с таким христианским именем такие темные мысли… неожиданно.

Отлично. Мне нравится. Хотя, замечу в скобках, имя Саймон Питер, которое дала мне мать, это не отсылка к Библии. Просто ей нравилось имя Саймон, а Питером звали ее отца. Но учителя по религиозному образованию в школе Святого Августина обожали называть меня полным именем.

Я отвечаю:

Ты еще не знаешь, что значит «неожиданно».

Улыбаясь, я выключаю телефон, вынимаю из него сим-карту и по отдельности кладу то и другое в карман беговых шортов.

Такой способ коммуникации полностью отвечает нашим целям. Только надо соблюдать осторожность.

Надо постоянно соблюдать осторожность.

День после Хэллоуина

17. Джейн

Сержант Джейн Бёрк наклоняется и внимательно смотрит в лицо Лорен Бетанкур.

Тело повешенной заснято уже со всех мыслимых ракурсов, включая крупный план узловатой веревки, запутавшейся в металлических завитках кованых перил. Пора снимать. Под присмотром судебно-медицинского эксперта округа Кук, который отдавал приказы офицерам из Виллидж, стоявшим на стремянках и внизу, на полу передней, веревку развязали, тело уступило силе притяжения и, поддерживаемое со всех сторон, скользнуло в черный пластиковый мешок, а после было уложено на каталку.

Нижняя часть лица убитой покрыта царапинами, но они, уверена Джейн, связаны с обломанными ногтями на руках убитой – наверняка женщина отчаянно цеплялась за веревку, которой ее душили. Полосы на шее показывают, что петлю пытались затянуть не однажды, причем в разных направлениях. Самый четкий след остался, разумеется, там, где петля в конечном итоге перекрыла женщине кислород и сломала шейные позвонки. Но есть и еще один след, почти горизонтальный, как будто убийца стоял у нее за спиной и отчаянно тянул за веревку обеими руками, а Лорен также отчаянно старалась сорвать с шеи петлю.

Так представляет себе картину убийства Джейн, хотя знает, что полностью восстановить ее только по сохранившимся деталям все равно невозможно. В том числе потому, что убийца мог попытаться замести следы, хотя в данном случае он этого, кажется, не делал. Но даже девственно-чистое место преступления, как любила говорить ее мать, никогда не расскажет, как именно все случилось.

* * *

– Джейн. – Ее напарник, сержант Энди Тейт, который ведет опрос соседей, входит в дом через южную дверь, то есть через кухню.

– В чем дело?

Он манит ее пальцем. Она идет за ним на улицу.

– Вон тот белый викторианский особняк. Северо-западный угол Томаса и Латроу.

– Ну?

– Там живет семейство Данливи. Включая шестилетнюю Мэри Данливи.

– Ясно.

– Так вот, вчера Мэри ложилась спать около семи тридцати вечера. Немного рановато, но у нее заболел животик. Слишком много сладкого печенья, так?

– Так.

– Часиков в восемь, а то и в восемь тридцать она встала и подошла к окну, которое выходит, заметь, на юг.

Джейн хорошо видит это окно с того места, где они стоят.

– Девочка увидела мужчину, который стоял за деревом и смотрел на дом Бетанкуров. Она говорит, что долго за ним наблюдала. Насколько долго, она не знает. Но говорит, что он тоже долго стоял и смотрел в сторону дома Бетанкуров. А когда ей стало страшно, она спустилась вниз, к мамочке, и сказала ей, что боится. А чего боится, не сказала. И вот сегодня все выяснилось, только что.

Джейн показывает пальцем:

– Возле того большого дерева, на юго-восточном углу?

– Точно.

– И что это был за человек? – спрашивает она.

– На нем был костюм. Черный, с большим капюшоном. Длинный, от макушки до пят. Лица этого мужчины малышка не видела.

– А про костюм она ничего больше не сказала?

– Вообще-то сказала, – отвечает Энди и протягивает Джейн свой телефон. – Мы с ней вместе перебрали весь каталог маскарадных костюмов.

Джейн видит на экране изображение и вздрагивает. Черное длинное одеяние с удлиненным капюшоном.

– Не хватает только серпа, или с чем он там ходит, – замечает Энди.

Джейн поднимает глаза на напарника:

– Это что… Мрачный Жнец?

– Джейн, тебя зовут.

Джейн возвращается в дом. Там, на лестничной площадке между первым и вторым этажом, стоит Риа Пераино, техник-криминалист центра по расследованию особо тяжких преступлений западных пригородов Чикаго. Джейн работала с Риа по делу о сексуальном насилии два года назад и с тех пор всегда радовалась встрече с ней.

– А мы нашли что-то интересненькое, – говорит Риа нараспев.

Джейн осторожно поднимается по лестнице, Энди Тейт – за ней. У верхней ступеньки Риа делает обоим знак остановиться.

– Всем стоять, здесь хожу только я, – говорит она. – У нас брызги крови по всей лестнице.

– Вас поняли, – говорит Джейн.

Риа, осторожно ступая между отметками на полу, подходит к дальней стене. Там, под многоцветным импрессионистическим полотном, которое ничуть не пострадало, лежит опрокинутый старинный столик цвета теплого какао – наверняка такой цвет называется как-то по-особому, например капучино, – с изогнутыми ножками и пустой полочкой для мелочей. Раньше на нем стояла ваза с цветами (осколки лежат на полу рядом) и рамка с фото Конрада и Лорен Бетанкур (лежит на полу стеклом вниз).

Риа оборачивается, сияя, словно ведущая телешоу, готовая объявить сумму огромного приза. Движением фокусника она поднимает столик и показывает на предмет, который лежит за ним, у самой стены.

– Телефон, – бормочет Джейн.

Ярко-розовый телефон.

– Энди, набери-ка еще разок мобильный номер Лорен, – говорит Джейн. – Тот, который зарегистрирован на Виллидж.

Из мешка с уликами доносится гудение – это вибрирует мобильник, зарегистрированный на имя Лорен Бетанкур, который они нашли на столе в кухне.

– А это тогда чей?

– Одноразовый, как пить дать, – отвечает Энди. – Это не «Айфон» и даже не «Самсунг» из тех, какими пользуются богатые дамочки. Отсюда вывод – это, девочки мои, особый телефон для разговоров с любовником.

До Хэллоуина

Август

18. Саймон

– Вызывали, декан? – спрашиваю я.

– О, Саймон… Хорошо, что пришел. Заходи, садись. – Сегодня декан Комсток в фиолетовой бабочке. Фиолетовый – цвет нашей школы. Я терпеть не могу бабочки. В жизни их не носил.

Он мог бы и сам зайти ко мне, ничего с ним не случилось бы. Но это поменяло бы динамику отношений между нами. Хотя, какого черта, у него и так довольно надо мной власти…

– Я надеюсь, у тебя было время обдумать то, о чем мы с тобой говорили.

А говорили мы о том, чтобы я тихо забрал заявление и не отсвечивал, когда Рейд Саутерн, сынок твоего благодетеля, займет единственную вакантную должность профессора нашей школы.

– Да, я обещал, что хорошо над этим подумаю. И я подумал.

Но свою кандидатуру так и не отозвал. Правда, я еще не все документы оформил, не послал материалы, но сделать это еще не поздно. Последний срок наступает через пару недель.

Почему я так ничего и не сделал, это, конечно, вопрос. Наверное, это мой пассивно-агрессивный протест против давления декана, способ заставить его понервничать – а вдруг я все же брошу ему открытый вызов и пошлю материалы в последний момент?

А может, я и впрямь их пошлю… Вики ясно дала понять, что она думает об этом, а ее мнение для меня зачастую решающее.

Такого декан явно не ожидал. Наверняка он считал, что после того нашего разговора я еще до каникул пойду и, как пай-мальчик, отзову свою кандидатуру. Кто знает, может, он обещал папашке Рейда Саутерна, мистеру Большие Баксы, что так и будет… Тогда получается, что я его вроде как подставил. А это уже никуда не годится, верно?

– Я надеюсь, ты понимаешь, что я действую сейчас в твоих же интересах, – заявляет Комсток.

Я только киваю – попытайся я облечь ответ, который просится у меня с языка, в социально-приемлемую форму, и меня просто стошнит.

– Саймон. – Декан откидывается на спинку массивного кожаного кресла. – Надеюсь, ты понимаешь, что в наше время любая юридическая школа должна проявлять особенную щепетильность в подборе профессорско-преподавательского состава.

Вот как? Тогда что ты здесь делаешь, декан?

– Разумеется.

– Более того, в наше время приходится учитывать не только профессиональные и иные компетенции преподавателей, но и… тщательно рассматривать их прошлое.

Я хлопаю глазами. И медленно заливаюсь краской под его взглядом.

– За последнее время мы не раз становились свидетелями того, как выдающиеся люди теряли влияние и положение в обществе за проступки, совершенные ими двенадцать, а то и пятнадцать лет назад.

Двенадцать лет назад. Пятнадцать лет назад. Эти цифры не с потолка взяты. Ты славно поработал, декан…

– А когда соперничающие кандидаты идут практически голова к голове, как ты и Рейд, то любая мелочь может оказаться решающей.

Он улыбается. Доволен своей победой.

– Разумеется, когда выбирать не из кого, как, возможно, будет в следующий раз, когда ты выдвинешь свою кандидатуру, – продолжает Комсток, глядя на меня снисходительно-задумчиво, – то никто не станет копать так глубоко. В самом деле, зачем кому-то задаваться вопросом, что человек делал лет, скажем, двенадцать тому назад, в молодости…

Лет двенадцать назад. Лет двенадцать назад.

– Однако в данной ситуации выбор есть… – начинаю я, стараясь контролировать голос, чтобы он не дрожал.

Он разводит руками:

– И мы, разумеется, ищем способ избежать конфликта. Поэтому глубоко копаем. Рассматриваем всю биографию кандидата. Включая и такие детали, о которых сам он забыл упомянуть, поступая к нам на работу.

Я так стискиваю зубы, что челюстям становится больно. Перед глазами мелькают черные мушки.

– С меня никто не брал обязательств раскрывать всю свою подноготную.

– Понятно, Саймон, понятно. И презумпцию невиновности тоже никто не отменял. Ничего ведь не удалось доказать, так? Вот только интересно… что будет с твоей карьерой, если вся эта история выплывет наружу? Я имею в виду суд и все прочее.

Вот именно, суд и все прочее.

– Так что я повторяю: предлагая тебе снять свою кандидатуру на этот раз, я действую в твоих же интересах.

Я медленно поднимаю глаза. Наши взгляды скрещиваются. К его чести, декан смотрит на меня в упор. Правда, льстивая ухмылка так и не сходит с его лица, но взгляд он все-таки не отводит.

– А если я заберу заявление? – спрашиваю я.

– Тогда незачем будет и копаться в этой древней истории. Что касается меня, то я с удовольствием оставлю ее в прошлом, где ей самое место.

19. Вики

Около шести вечера я возвращаюсь с дежурства – закупка продуктов для приюта, групповая сессия с психологом, починка сломанного стеклопакета в спальне второго этажа. Въезжаю в проулок за домом и ставлю машину в уличный гараж. Иду через задний двор, по всему периметру окруженный высоким густым кустарником, – тишина, свобода от чужих глаз – и вхожу в дом через кухню под «динь-дон» сигнализации и придушенный женский голос, сообщающий: «Задняя дверь».

Саймона не слышно. Никаких звуков в «логове», внизу, ни шагов наверху.

– Алло? – кричу я. Ставлю на пол сумку и иду к лестнице. – Саймон?

Тишина. В душе его тоже нет – я бы слышала шум воды.

– Саймон Питер Добиас!

Может быть, его нет дома? Но он говорил, что будет. Наверное, на пробежку пошел. Его ведь хлебом не корми, дай побегать.

Я подхожу к лестнице.

– Есть там кто-нибу-удь?

И слышу какой-то звук. Не на втором этаже, выше. Я поднимаюсь наверх. Так и есть, чердачная лестница опущена. Значит, он на крыше.

Поднимаюсь по лестнице, толкаю люк и выбираюсь на доски настила – верхней палубы, как ее называет Саймон. А вот и он, сидит в шезлонге с бутылкой «Джека Дэниелса».

– Эй, – окликаю его я.

Саймон поворачивается, взмахивает рукой.

– Не слышал, как ты вошла, – говорит он заплетающимся языком.

– Ты в порядке?

Я сажусь в шезлонг напротив, лицом к Саймону. Так и есть, глаза стеклянные. Значит, пропустил уже не одну порцию виски.

Я забираю бутылку.

– Что стряслось?

– Что стряслось? – повторяет он за мной, срывается с кресла и раскидывает руки так, словно собрался проповедовать толпе. – Что стряслось? Да то стряслось, что он все знает, вот что стряслось.

– Кто что знает?

– Декан Кумстейн, как ты его называешь. – Он вскидывает голову и кивает: – Теперь я тоже буду его так называть, вот что.

– Что он знает, Саймон? Что знает твой декан?

– Он знает. – Саймон поворачивается и чуть не спотыкается. До края крыши еще далеко, но я уже нервничаю.

– Саймон…

– Двенадцать лет назад, вот когда это было! – кричит он во весь голос и вертится из стороны в сторону, словно обращаясь к невидимым зрителям, как шпрехшталмейстер в цирке.

Двенадцать…

Только не это. О черт…

– Год две тысячи десятый! Полагаю, что без большого жюри не обошлось в рассмотрении дела об убийстве выдающегося…

– Эй. – Обеими руками я хватаю его за плечи и прижимаюсь лбом к его лбу. – Тише. Тебя услышат.

– Мне плевать…

– Нет, тебе не плевать, – шиплю я, не отпуская его, хотя он пытается вырваться. – Перестань корчить из себя идиота и поговори со мной нормально. Я постараюсь помочь.

* * *

– Я пропал, – говорит Саймон, согнувшись над перилами и обхватив голову руками. – Декан теперь будет иметь меня, как захочет.

Я глажу его по спине.

– Ничего ты не пропал. Мы со всем разберемся.

– С чем тут разбираться? Он держит меня за яйца.

– Что у него на тебя есть? В выводах суда не называется твое имя.

– Брось, Вик. – Он поворачивается ко мне, бледный, взволнованный. – Да если б и назвали, хуже не было бы. Любому, у кого есть хоть капля мозгов, хватит пяти секунд, чтобы понять, кого имеет в виду суд. «Член семьи мужского пола» – вот как там написано. А в другом месте вообще сказано: «Члену семьи было двадцать четыре года». Да сколько у моего отца было членов семьи, во-первых, и скольким из них в мае две тысячи десятого было двадцать четыре, во-вторых? Мама тогда уже умерла, я был единственным сыном, и мой отец тоже. У него не было жены, других детей, сестер, братьев, племянников и плем…

– Ладно, ладно. – Я беру его за руку. – Я все поняла. Тот, кто прочитает выводы суда и будет знать контекст, поймет, что это сделал ты.

– Мало того, они меня еще и спросят. Если дело дойдет до факультетского начальства и комиссии по распределению должностей, они обязательно потребуют подтвердить или опровергнуть, что объектом высказанного судом мнения являюсь именно я. И мне придется во всем признаться.

– Ничего тебе не придется.

Он бросает на меня убийственный взгляд.

– Даже если б я был не прочь солгать по этому поводу – чего я делать не собираюсь, – мне все равно никто не поверит. В их глазах я просто стану еще и лжецом, а не только подозреваемым в убийстве.

– Да хватит тебе твердить одно и то же! Он уже двенадцать лет как умер, Саймон. Никто не наденет на тебя наручники.

– Ну да, не наденет, а знаешь почему? Почитай выводы. Меня спасла чисто техническая формальность – и все будут так думать.

– Ты слишком волнуешься. По-твоему, университетские профессора не способны оценить важность права психотерапевта не разглашать услышанное от клиента во время сеанса?

– Конечно способны. И, скорее всего, согласятся с решением суда. Но это все равно не доказывает, что я не убивал отца.

На это у меня нет возражений. Он прав. Я пытаюсь его утешить, а он прав. Эти выводы суда висят над его головой все последние двенадцать лет, и в них идет речь о наказании за неявку в суд по повестке, выданной большим жюри, которое рассматривало дело об убийстве Теодора Добиаса в его доме в Сент-Луисе, Миссури, куда он перебрался после того, как умерла Глори, а Саймон отрекся от отца. Правда, в документе не называется имя Саймона, но там сказано, что речь идет о члене семьи убитого, которому на момент убийства было двадцать четыре года. Саймон прав еще и в том, что под это описание не подходит никто, кроме него.

Прокурор округа Сент-Луис особенно заинтересовался телефонным звонком Саймона своему психотерапевту ранним утром того дня, когда его отца нашли мертвым в бассейне с ножевым ранением в живот. Саймон тогда нанял адвоката, и тот вел его дело целиком, от начала и до апелляции в суде высшей инстанции, который и вынес решение в его пользу. А ту терапевтку никто даже не спрашивал, что именно сказал ей Саймон.

Полиция, поди, и теперь думает, что отца убил Саймон, только доказать ничего не может. И Саймон прав. У любого, кто посмотрит на это дело со стороны, сложится впечатление, что он избежал приговора лишь технически. И если комиссия по распределению должностей услышит об этом, ему конец.

Саймон выходит на середину просторной «палубы», кладет руки на бедра и оглядывается.

– Отец с мамой часто здесь танцевали. Я тебе рассказывал?

Я подхожу к нему.

– Нет.

– Ага, они брали бутылку вина, маленький бумбокс, поднимались сюда и танцевали. Иногда мама подпевала. Певица из нее была никакая, но ее это не заботило. – Он показывает на стулья. – А иногда мы устраивали пикник, и тогда я сидел вон там, на стуле, с коробкой сока и сэндвичем, и смотрел, как они танцуют. Видела бы ты… – Он опускает голову, трет ладонью шею. – Видела бы ты, как она смотрела на отца. Помню, я тогда думал – как это, наверное, здорово, когда в твоей жизни есть тот, кто смотрит на тебя вот так…

Я касаюсь его руки.

– Извини. Я… слишком много выпил.

Я обнимаю его обеими руками, прижимаюсь лицом к его груди и шепчу:

– Потанцуй со мной.

Мы раскачиваемся вперед и назад. Пою я, наверное, не лучше, чем его мать, так что мы просто качаемся в такт уличным звукам – играют и кричат дети, проезжают машины, из их открытых окон слышна музыка, но особенно помогают птицы, которые чирикают поблизости. Саймон крепко прижимает меня к себе. Я чувствую, как бьется его сердце.

Саймон заслужил, чтобы кто-нибудь смотрел на него так же, как его мать смотрела на его отца. Он заслуживает куда большего, чем могу дать я.

– Я не знаю, что в нем было такого, – говорит он. – В детстве таких вещей не понимаешь, родители – они же просто родители… Теперь, когда я вспоминаю то время, мне кажется, что она одна стоила двадцати таких, как он, а вот поди ж ты, так по нему обмирала… Он был для нее всем. А когда… когда он… когда…

– Я понимаю. Понимаю.

– Это сломало ее. Понимаешь? Просто… сломало.

Поступок его отца сломал и самого Саймона и продолжает ломать теперь, пока он глотает слезы в моих объятиях.

Я глажу его спину.

– Ничего, все обойдется. Все будет хорошо, вот увидишь.

– Мне бы твою уверенность…

– Позволь мне помочь тебе в этом деле. Давай я возьму на себя этого декана.

* * *

– Нет. – Саймон отталкивает меня и поднимает палец. – Нет. Спасибо, но нет.

– Почему? Ты же сам сказал – декан будет иметь тебя, как захочет. И если ты покажешь слабину, когда он начнет рыться в твоем прошлом, он поймет, что через это сможет вертеть тобой всегда. И ты вечно будешь у него на побегушках.

– Пусть. Я… уйду в другую школу или еще что-нибудь придумаю.

– Ага, и до конца жизни будешь грызть себя по этому поводу… Я же тебя знаю, Саймон. Ты зациклишься на этом Кумстейке и Рейде Саутерне заодно, как сейчас зациклен на этом дылде из твоей школы, Митчеле Китчензе.

Он берет бутылку и отпивает прямо из горлышка. Ветер треплет его челку.

– Ничего я не зациклен. Я давно о нем забыл.

– Ха!

Саймон смотрит на меня и уже начинает отвечать, как вдруг передумывает. Как он обычно шутит, у него ирландский Альцгеймер – он помнит только обиды и несправедливости.

– Это другое, – снова начинает Саймон. – Речь идет о моей карьере. О том, что я выбрал главным делом своей жизни. И я не хочу, чтобы… как сказать… ну, чтобы на мою профессиональную репутацию легла тень, что ли. Не хочу получить должность только потому, что сам наехал на декана, шантажировал его или что-то в этом роде.

– На должность все равно выбирает факультет; коллеги либо проголосуют за тебя, либо нет, и это зависит от твоих достоинств. А тебе надо лишь подстраховаться, чтобы декан тебя не подставил.

Но Саймон лишь мотает головой, долго и медленно.

– Нет, Вики. На это я не пойду.

* * *

Пьяный и подавленный, Саймон уходит спать – гораздо позже своего обычного времени, особенно если учесть, как рано он встает. Я целую его на ночь, а потом отправляюсь в его кабинет.

Я обещала Кристиану Ньюсому показать ему условия трастового фонда, в котором лежат деньги Саймона, – как именно в них сформулировано то, что его жена не имеет права прикасаться к деньгам до истечения десяти лет брака.

Я нахожу пэдээф-поправки к трастовому фонду Теодора Добиаса, которая передает Саймону деньги, но с условием. И сосредоточиваюсь на его языке, на том чудесном маленьком сюрпризе, который Тед преподнес Саймону после своей смерти:

«…(а) в случае женитьбы САЙМОНА на ком-либо («СУПРУГА») никакая сумма из этого фонда не может быть потрачена на благосостояние и в помощь указанной СУПРУГЕ до истечения десяти (10) лет со дня женитьбы САЙМОНА на СУПРУГЕ. Данное ограничение включает в себя, но не ограничивается следующим: (1) любые расходы на совместное благосостояние САЙМОНА и СУПРУГИ, включая, но не ограничиваясь…»

Вот ведь говнюк, сделать такое с Саймоном… Дать деньги – и в то же время не дать. Ну не хотел он оставлять ему наследство, так и не оставлял бы, но зачем вот так, из могилы наступать на горло семейному счастью сына, которое еще даже не состоялось? И после этого еще говорят о женском воспитании…

И вот это еще мне нравится:

«Лишь в том случае, если САЙМОН и его СУПРУГА проживут вместе не менее десяти лет и за это время ни САЙМОН, ни СУПРУГА ни разу не подадут на развод, ограничение на использование средств трастового фонда, наложенное в параграфе (а), снимается полностью и безвозвратно».

Вот так, «супруга», будь хорошей девочкой и помни, что только через десять лет, да и то если ни один из вас ни разу не психанет и не попытается подать на развод, ты запустишь свои жадные загребущие ручонки в трастовый фонд Саймона. Только тогда ты «заслужишь» эти деньги, «заработаешь».

Откуда в тебе столько цинизма, Тедди? Ведь не все женщины выходят замуж за деньги.

Только некоторые.

* * *

В углу комнаты гудит принтер, выплевывая страницу за страницей условий трастового договора. У меня звонит телефон – время вечернего созвона с Эм-энд-Эмс. Я надеваю наушники, чтобы не разбудить Саймона.

Когда нажимаю на кнопку «ответ», то вижу на экране только старшую, Марию. Даже зернистость изображения не мешает мне разглядеть, что мордашка у нее несчастная. Еще бы – у кого, кроме тринадцатилетнего подростка, лицо может быть более пасмурным, чем погода?

– Привет, тыковка, – говорю я и закрываю дверь кабинета, чтобы не шептать.

– Случилось, – траурным голосом объявляет она.

Что случилось?.. А, понятно.

– О’кей. О’кей, все хорошо. Мы же знали, что это скоро будет, так?

Она кивает, а сама куксится еще больше.

– Все в порядке, Мария, это же нормально, абсолютно нормально. Ты с прокладкой?

Она кивает головой, слезы капают. Первые месячные в жизни – дело пугающее, особенно когда рядом нет мамы, зато есть перспектива, что теперь это будет происходить снова и снова, – то еще удовольствие.

– Отлично! Так, теперь слушай – ты папе сказала?

– Нет! – выпаливает она.

– Ну как же, детка, ты не можешь скрывать это от своего папы; он ведь знает, что это когда-нибудь начнется.

Да, ее отец и мой бывший зять Адам знает, что у несовершеннолетних девочек бывают месячные, хотя мужчины слабо разбираются в женской анатомии.

– Когда… когда ты приедешь? – выдавливает она сквозь слезы.

– В выходные обязательно, о’кей? В пятницу вечером приеду и останусь на весь уикенд.

– О’кей, – хлюпает она. – А когда ты совсем приедешь?

Ах, вот оно что…

– В ноябре, – отвечаю я. – Помнишь, я тебе говорила…

– Но до ноября еще два месяца!

Я беру паузу. Да, действительно, целых два месяца, хотя мне кажется, что он настанет вот-вот.

– Мария, детка, я приеду к тебе в любой день между ноябрем и сегодня, только позови. В конце этой недели приеду. На весь уикенд. И мы пойдем пить молочные коктейли в то место, которое ты любишь.

– К Бартону.

– К Бартону. Будет весело. И ноябрь, – добавляю я, – наступит очень быстро, ты и оглянуться не успеешь.

* * *

Закончив разговор, я крадусь по коридору к двери спальни, проверить, как там Саймон. Он мирно спит и видит хмельные сны о большом жюри и декане юридической школы.

В ноябре я от него уйду, это точно. Так будет лучше для всех – для меня, для самого Саймона, да и для девочек, моих племяшек, тоже – я нужна им рядом. Но я не могу бросить Саймона вот так, когда его будущее в юридической школе висит на волоске.

Потому что дело обстоит именно так. Если Саймон намерен и дальше позволять декану шантажировать его прошлым, то лучше ему собрать вещи и уйти прямо сейчас. Но это его убьет. Конечно, преподавать можно где угодно, но он любит Чикаго, любит свою школу…

И тогда у него навсегда останется такое выражение лица, как сегодня. Выражение человека, который потерпел поражение и смирился.

Нет. Я этого не позволю. И нечего спрашивать разрешения Саймона.

Я сама займусь этим деканом.

Я берусь за телефон и набираю номер Рэмбо.

– Мисс Вики! – раздается в трубке знакомый голос. – Опять не спится?

– Мне снова нужны твои услуги, – говорю я. – Когда мы сможем встретиться?

20. Саймон

Нет, я не зациклен на Митчеле Китчензе. Просто вспоминаю о нем иногда.

Конечно, прежде всего из-за той клички, «Мини-Мы». Ведь он всегда дразнил меня прилюдно, специально выбирая для этого и место, и время. Например, утром, когда я выходил из школьного автобуса. Или в холле, где вечно полно народу. А иногда специально выискивал меня на школьной ассамблее[21], именно чтобы подразнить. Даже присутствие моей матери его не смутило… Однажды во время занятий мне стало плохо, и ее вызвали в школу, чтобы она забрала меня домой. Из кабинета директора мы шли через спортзал, где Митчел и другие борцы разминались на матах (наш физрук был тренером по борьбе, поэтому на его уроках борцы занимались в одном зале со всеми, просто у них была своя тренировка, вдобавок к вечерней).

Короче, мы с мамой шли через спортзал, и вдруг Митчел как заорет: «Эй! Это же Мини-Мы! Привет, Мини-Мы!» Я молчал, но знал, что будет дальше: он будет орать во все горло, пока я не повернусь и не отвечу, то есть признаю, что это моя кличка. Страшное унижение. Я понадеялся, что раз рядом моя мать, то он скоро уймется, но не тут-то было.

Мама остановилась так внезапно, как будто наткнулась на стену, и повернулась к Митчелу. Молча. Я не видел ее выражение лица, но могу представить. Зная свою мать, ее быстрый ум и острый язык, я не сомневаюсь, что она была готова отбрить тупого неандертальца Китченза так, чтобы над ним еще долго ржала вся школа. Но она лишь посмотрела на него молча, и мы пошли дальше.

Мама не расспрашивала меня об этом, ни когда мы вышли из школы, ни когда приехали домой. Понимала, как это унизительно для меня, ждала, что я заговорю сам. Но я не заговорил.

Увы, Китченз не ограничился только кличкой. Кличка – это еще полбеды. Дело обстояло гораздо хуже.

А вот это уже совсем неприятно вспоминать. Хорошо, что я не зацикливаюсь на прошлом…

* * *

Аншу как раз входит в свой кабинет по соседству с моим – вернее, вставляет ключ в замочную скважину, когда я прохожу мимо, направляясь на восьмичасовую пару.

– Профессор Биндра… Не рановато, а?

– Заседания, заседания и еще раз заседания, – откликается он. – Привилегия профессорской должности! Так что давай, подавай заявку, пока еще не поздно.

– Даже не начинай.

Аншу ничего не знает. То есть он знает, конечно, что декан попросил меня снять свою кандидатуру, чтобы Рейд Саутерн мог беспрепятственно получить должность. Но он не знает о втором разговоре с деканом и о слабо завуалированных угрозах. И никогда не узнает. Вот ведь в чем особая красота хода Комстока – я не могу даже пожаловаться на него, не выложив свою историю.

Мне еще повезло, что в свое время она не имела резонанса здесь, в Чикаго. Наверное, потому, что все случилось в другом месте. Отец тогда работал на юге штата, в округе Мэдисон, славящемся судебными решениями о компенсациях работникам асбестовых производств, обогативших не одного адвоката и пустивших по миру не одну компанию; жил он в Сент-Луисе. Так что убийство, расследование и суд происходили там.

Когда полиция пришла ко мне с обыском, я был уверен, что об этом напишут все местные газеты. Но этого не случилось. Я до сих пор думаю, что меня спасли дорожные работы в нашем квартале. Из-за них две полицейские машины и фургон с криминалистами встали в проулке за домом. Вот почему никто, кроме моих соседей Дирборнов, не мог увидеть, как служители закона входят и выходят через заднюю дверь. А Дирборнов в тот день, кстати, не было в городе. Полиция Грейс-Парк участвовала в обыске, но никакой информации в прессу от них не просочилось. Конечно, те соседи, которые жили подальше, может, и интересовались, что стряслось, но меня ни о чем не спрашивали. Точнее, у них просто не было возможности спросить – ведь я целыми днями пропадал в юридической школе, а утро и вечер тратил на дорогу.

Подспудно я продолжал ждать заголовков в прессе – «Полиция обыскивает дом сына убитого. Житель Грейс-Парк подозревается в убийстве, совершенном в Сент-Луисе»… Что-нибудь в таком духе. Но они так и не появились. Ни в тот месяц, ни в следующий, ни через год. А я все ждал, затаив дыхание, когда, как говорится, упадет второй ботинок[22] и тайное окончательно станет явным. Казалось бы, это должно было случиться, когда полиция попыталась выяснить, для чего я звонил доктору Макморроу, когда моего отца нашли мертвым. Мне пришлось выдержать целую битву в апелляционном суде штата Миссури за право не разглашать суть разговора с психиатром. Я был уверен, что уж об этом точно напишут в газетах, – но опять тишина. В Сент-Луисе об этом писали, а в Чикаго нет.

Я действительно не сообщил об этом, когда выставил свою кандидатуру на должность профессора. А зачем? И что рассказывать? Что меня вроде как подозревали однажды в убийстве, но ничего не смогли доказать?

Конечно, меня более чем вроде как подозревали, но доказать все равно ничего не смогли.

До сих пор не понимаю, что полиция рассчитывала найти. Неужели они думают, что убийцы такие тупые, что хранят улики прямо у себя дома, да еще, может, по комнатам раскладывают?

Помню, я на них почти обиделся.

– Неужели вы в самом деле думаете, что если б я хотел убить отца, – сказал я копам, которые везли меня на допрос в Сент-Луис, – то выбрал бы для этого ночь перед выпускным экзаменом в колледже? То есть сначала проехал бы всю дорогу от Грейс-Парк до Сент-Луиса, заколол бы его, еще шесть часов крутил баранку обратно и, невыспавшийся, пошел бы к восьми утра на экзамен? Какой в этом смысл?

– Никакого, – отреагировал детектив по имени Рик Галли. – Вот потому-то это и было бы превосходным алиби.

Я едва сдержал улыбку.

Кстати, за тот экзамен я получил высший балл.

* * *

– Спасибо, Мария, – говорю я и хлопаю в ладоши один раз. – Итак, большинство считает, что полиция имеет право копаться в вашем мусоре, добывая улики против вас, еще до получения ордера на обыск. А что говорил на этот счет судья Бреннан? Кто-нибудь, кроме Марии, уже имел смелость схватиться с этим тяжеловесом от юриспруденции?

Я не поклонник сократовского метода обучения, когда студентов вызывают по именам и нещадно муштруют, вбивая в них знания. Помню, как сам я ненавидел то напряжение, тревожное ожидание и страх, который накатывал всякий раз, когда профессор окидывал взглядом список группы – кого-то теперь вызовут для публичной порки?

Но не подумайте, я не из тех, кого студенты зовут «добрыми преподами», – если студент сам вызывается отвечать, то я не даю ему спуску, спрашиваю дотошно. И они это знают. Но ведь и опрос можно устраивать по-разному: можно задействовать критическое мышление студентов, пробудить в них желание спорить, отстаивать свою точку зрения, доходить до сути – а можно и другими способами…

– Брэд, – вызываю я того, кто поднял руку.

– Судья Бреннан был не согласен.

– Да, Брэд, но это, с позволения сказать, лишь общее обозначение его расхождения с общепризнанным. Не будешь ли ты так любезен уточнить суть его несогласия?

– Он сказал, что если люди упаковывают свой мусор, перед тем как выбросить, значит, они ждут, что содержание этих пакетов останется тайной. Мы выбрасываем те или иные вещи не потому, что нам просто нужно что-то выбросить, а потому, что не хотим, чтобы кто-то рылся в них и проверял, что именно мы выбросили.

– Но ведь мы знаем, что сборщики мусора приедут и заберут наш мусор, – возражаю я. – Или нет?

– Мы ожидаем, что они приедут, заберут наш мусор и отвезут его на мусорный полигон, – отвечает парень. – Но не предполагаем, что они начнут вскрывать наши пакеты и рыться в их содержимом.

– А когда человек складывает свои вещи в мешок и выставляет его на обочину дороги, разве не обозначает он тем самым, что потерял к ним интерес и фактически отказался от права собственности на них? Разве он не сообщает так миру: мне больше не нужны эти предметы?

– Наверное, сообщает.

– И если человек по собственной воле отказался от своих вещей, то какие он имеет права на них после этого? Например, имеет ли он право возражать против того, кто и как использует их дальше?

На этот вопрос существует даже не один ответ, а несколько, и они отличаются друг от друга тонкостями и деталями, благодаря которым судебные решения обретают неповторимость и уникальность человеческих лиц, а их изучение превращается в живой и увлекательный процесс, сродни квесту. Вот почему для студентов юридической школы главное – не зубрить законы, а учиться думать и находить в них такие нюансы, которые помогут им отстоять свою позицию, подчеркнуть ее сильные стороны и свести к минимуму недостатки. То есть идти к цели, опираясь не только на логику, но и на чувство.

* * *

После первой пары я выхожу из школы и иду пешком к Тайтл-энд-Траст-билдинг, где оказываюсь в десять часов. Захожу в фойе, беру кофе в «Старбакс», усаживаюсь в кресло, вставляю сим-карту в телефон и включаю его. Пишу:

Как у нас сегодня дела?

Она отвечает сразу:

А, незнакомец, привет.

Похоже, такое начало входит у нее в привычку. Мой ответ:

Я все еще незнакомец? После всего, что было?

Ее ответ:

Тогда так: привет, высокий смуглый красавец.

Это вызывает у меня улыбку. Конечно, я не так уж высок и не то чтобы смугл, а уж «красавец» и вовсе форменное преувеличение, но мне все равно приятно. Я даже решаю не обращать внимания на то, что она пропустила кавычки. Телефон вибрирует снова.

И ты не незнакомец, ты – загадка.

Как она мило выражается… И все же она права: для нее я – незнакомец. Телефон вибрирует еще раз:

Мне нравится твоя тьма. Я хочу быть твоим светом.

Я перевожу дыхание. Хоть что-то в моей жизни идет так, как надо.

21

Вторник, 30 августа 2022 года

Все это похоже на веселую, слегка безумную поездку на автомобиле, которая закончится в пропасти. Так вот, значит, как выглядит наркомания изнутри, когда самым важным в жизни становятся ощущения, которые дает тебе укол, порошок или таблетка, хотя ты и знаешь, что кончится все наверняка плохо? Но ты все равно продолжаешь, потому что…

Нет, достаточно просто сказать «ты все равно продолжаешь» – не только продолжаешь, но и не хочешь ничего, кроме этого, саморазрушение становится для тебя смыслом жизни. Значит ли это тогда, что именно оно, саморазрушение, и было для тебя главным с самого начала, но тебе не хватило смелости признать это, и тогда ты завернул его в яркую обертку мимолетного удовольствия, вроде кайфа, который наркоман испытывает от таблетки?

Однако если саморазрушение – это главное, то почему бы не сэкономить себе и другим время; не взять нож или пистолет и не покончить со всем сразу? Но нет, простые решения не для тебя, верно? Тебе нужен не просто конец, тебе нужны страдание, боль, медленный упадок, приближение катастрофы; тебе нужно, чтобы твое тело начало отказываться служить тебе, чтобы твой счет в банке катастрофически опустошался или чтобы ты предал тех, кого любишь, и тогда ты с наслаждением будешь наблюдать за своей постепенной деградацией. Ты жаждешь наказать самого себя.

Значит, вот чем я занимаюсь с тобой, Лорен? Неужели ты – мой наркотик? Наказываю ли я себя тем, что погружаюсь в тебя снова и снова, зная, что ты все равно бросишь меня, и тогда я полечу прямиком в пропасть?

Иногда такое чувство охватывает меня ночью, когда я лежу без сна, думая о том, что мы с тобой творим и куда мчимся, и не могу избавиться от мысли, что это все неправда. Это не может происходить на самом деле. И тогда я сомневаюсь в твоей любви. В твоей преданности. Убеждаю себя, что однажды ты проснешься и задашь себе вопрос – а что я нашла в этом парне? И тебе не понравится ответ…

Если это случится, то я не знаю, что сделаю. Вся моя жизнь со всем, что в ней есть, не значит для меня и половины того, что значишь ты.

День после Хэллоуина

22. Джейн

– О’кей, послушаем, – говорит шеф Рей Карлайл, входя в конференц-зал, где обосновалась следственная бригада. Он всего полтора часа как вернулся в город и сразу примчался в дом Бетанкуров, где его полностью ввели в курс дела.

Сержант Джейн Бёрк поднимает голову и подслеповато моргает. Вообще-то зрение у нее всегда было отличное, и только теперь, в тридцать семь, она стала задумываться о том, не завести ли очки для чтения. А в последние сорок восемь минут, пока она корпела над распечатками переписки по розовому телефону, даже пожалела, что до сих пор этого не сделала.

За стенами конференц-зала суета. Все трудятся не покладая рук. Все двенадцать патрульных полицейских здесь, помогают экспертам из группы тяжких преступлений; еще от четырех до шести сержантов постоянно на связи; шеф полиции и его помощник полностью заняты только этим делом. Так что самой Джейн предстоит теперь в основном координировать их работу.

– Лорен переписывалась по этому телефону только с одним абонентом, – говорит она. – Не звонила, а именно переписывалась. Перед самым Хэллоуином была пара пропущенных звонков, но остальное – сплошь эсэмэски.

– То есть у телефона было специфическое предназначение.

– Очень, – отвечает сержант Энди Тейт. – Как мы и думали. У этих двоих был роман, это точно.

– Как я понимаю, именами они не пользовались.

– Было бы слишком просто. – Джейн подталкивает к начальнику стопку печатных листков. – Они были очень осторожны. Буквально во всем. Писали друг другу дважды в день, в десять утра и в восемь вечера. Иногда вечерние или утренние сеансы связи оказывались пропущенными, но если они писали, то только в это время.

Шеф Карлайл кивает.

– Значит, так им было удобно… Например, в это время рядом нет мужа. По крайней мере, у Лорен. Но кто знает, вдруг ее избранник тоже женат?

– С первого просмотра не понять, – говорит Энди. – Но мы прочитаем еще раз, внимательно. Какую-нибудь зацепку да найдем. Не может же быть, чтобы совсем ничего не было.

– Давайте начнем сразу с главного, – предлагает Джейн. – Последнее сообщение, самое подозрительное из всех. Оно на последней странице, единственное.

Шеф Карлайл берет со стола распечатки и находит последнюю страницу, но Джейн уже читает сама, вслух:

Прости меня, Лорен. Прости за то, что я сделал, за то, что ты не любила меня. Но я нисколько не жалею, что любил тебя так, как никто другой. Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой здесь.

– Ха. «Прости за то, что я сделал». Вот уж и признание в кармане. «Там ты примешь меня». «Позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой в этом мире». Получается, наш преступник решил сделать нам одолжение и досрочно отправиться на тот свет? – Шеф смотрит на Джейн. – Может, он нам еще и координаты оставил, где именно собирается осуществить свое самоотверженное деяние?

– Мы уже разослали по округу запрос обо всех подозрительных смертях за прошлую ночь, – говорит Джейн. – Скоро все узнаем.

Шеф кивает:

– Есть какие-нибудь соображения, как он до этого докатился?

– Вчерашний вечер, – отвечает Джейн. – Хэллоуин. Две странички назад.

Шеф Карлайл снова листает, и Джейн читает вместе с ним сообщения, принятые и отправленные 31 октября, после того как ряженые закончили ходить по домам и просить сладости.

Шеф даже присвистнул.

– Черт меня побери, если это не весь наш случай вкратце. Он ей надоел, и она дала ему отставку. Но он не смиряется, стоит у нее под окнами, рыщет вокруг дома. Он шлет ей эсэмэски, она врет, что ее нет дома, но он ловит ее на вранье, потому что видит ее в окно. Он устраивает сцену, начинает ломиться в дверь. Тогда она впускает его, а он ее убивает.

– Ага, предварительно напялив костюм Мрачного Жнеца, – поддакивает Энди. – Причем дело происходит черной-черной ночью.

– Да пусть теперь что хочет напяливает, – отвечает шеф. – Далеко не уйдет.

До Хэллоуина

Сентябрь

23. Вики

После Дня труда[23] я снова иду в офис Кристиана Ньюсома. Встреча назначена на четыре. Закончив читать его предложение, я смотрю на него. Он все так же небрежно-красив, в дорогом темном пиджаке, не в том же, что в прошлый раз, зато ворот рубашки распахнут по-прежнему, и выражение лица прежнее – хищное, как будто нацелился на добычу.

– Вода? – говорю я.

– Это следующий бум, – отвечает Кристиан. – Вода превращается в ценный и редкий ресурс. И это будет продолжаться, пока население планеты будет расти. Уже сейчас оно составляет семь или восемь миллиардов, а объем воды, пригодной для людских нужд, составляет всего одну десятую от всего мирового запаса.

– Вау.

– Вот именно, – говорит он и показывает на меня карандашом. – И как нам извлечь из этого выгоду? Можно вложиться в богатые водой регионы и возить воду оттуда, но это дорого. Слишком высок порог первого вложения.

– Какой порог?

– Перевозить воду трудно. Нужны специальные трубопроводы, а это порождает проблемы. Трубопроводы дороги, политически непопулярны, они обостряют проблемы права собственности. Нарушают экосистемы. А главное – мы изымаем воду из ее естественной среды, а значит, для всех организмов, которые живут в водоемах, для растительности по его берегам и вокруг них это может стать катастрофой.

– И что же делать?

– Надо вкладываться не в воду, а в еду. И это уже будет менее спорный и не столь противоречивый способ перераспределения водных ресурсов. Воду не надо будет транспортировать. Достаточно просто выращивать еду в тех регионах, где воды много, и перевозить ее туда, где воды мало. Ты когда-нибудь задумывалась, сколько нужно воды, чтобы вырастить даже небольшое количество пищи? Две тысячи галлонов воды уходит на производство всего одного фунта говядины. А ведь продавать еду выгодно, так? Значит, это гарантирует стабильный прирост. Пищевая промышленность ведь не остановится.

– То есть ты скупаешь земли.

– Точно. Я уже принес моим инвесторам больше трехсот процентов КОИ[24]. А следующие пять лет станут еще лучше. Ты даешь мне двадцать один миллион долларов сегодня, а я возвращаю тебе сто пять миллионов через пять лет. Обещаю, Вики, это будет лучшее ралли в твоей жизни.

У меня перехватывает дыхание. Еще бы не лучшее. Помню, когда мне было шесть, я обвязывала шнурком левый башмак, потому что подошва совсем отстала, а на новую обувь родителям не хватало денег. Так я и проходила целый год, приволакивая левую ногу, чтобы не потерять подошву. В восемнадцать, оставшись одна, я раз в неделю сдавала кровь за деньги, а в двадцать регулярно давала хозяину квартиры вместо арендной платы.

Видя, что я не отвечаю, Кристиан говорит:

– Если тебя пугают риски, то дай мне десять миллионов, а я превращу их в пятьдесят. Другие десять можно вложить в акции азиатских компаний. Они тоже скоро взлетят, хотя и не так высоко, как водяные. И все же диверсификация вложений обычно приносит больше уверенности.

К двадцати четырем годам секс стал для меня единственным способом выживания, универсальным платежным средством. Я была эскортницей и жила в Индианаполисе. Мне повезло встретить женщину, которая объяснила, что единственный способ выжить, работая проституткой, это завести постоянных клиентов-копов. Они позаботятся о том, чтобы тебя не арестовали; они же и заступятся, если кто-то из клиентов обойдется с тобой плохо. Моими клиентами были в основном женатые мужчины с деньгами, искавшие развлечений на стороне. И копы. Иногда это был секс за деньги, а иногда – за услуги. Я научилась неплохо жить за мужской счет. Дорогие обеды обычно заканчивались в постели – в его или в моей. Последнее было выгоднее, так как означало полный холодильник еще на пару дней.

Поэтому суммы, о которых говорит сейчас Кристиан, для меня так же нереальны, как полет на Марс.

– Или, – произносит он вдруг, – мы ничего такого не делаем.

Мне становится интересно.

– Слушай, Вики, такое я предлагаю не всем. Обычно моих инвесторов не очень волнует изнанка. Но они могут рискнуть двадцатью миллионами, потому что у них есть еще двадцать раз по двадцать. У тебя – нет. Я это понимаю. К тому же двадцать миллионов долларов – это вполне приличные деньги. Их можно поделить, одну часть вложить в облигационные фонды, где нет почти никакого риска, другую рассовать по фондам индексированных ценных бумаг и жить на проценты, а основной капитал почти не трогать. И жизнь будет вполне комфортной. Всю свою жизнь ты проведешь в комфорте – если, конечно, тебе хочется именно этого. И я могу это для тебя устроить. Или я, или любой из тех финансовых советников, к которым ты уже ходила. Я не обижусь. Мне незачем продавать себя любой ценой.

Я перечитываю его предложение.

– Так ты можешь собрать для меня портфолио пониженного уровня риска?

– Конечно, если ты хочешь.

– Но ты этим не занимаешься. Я ведь о тебе читала, и, судя по всему, снижение рисков – не твой стиль.

– В общем, нет. Точнее, я никогда раньше такого не делал.

– Но для меня сделаешь.

Он приподнимает плечо:

– Постараюсь.

– А почему? – поддеваю его я.

– Я… ты мне нравишься, – отвечает он. – Мне нравится твой стиль.

Так я и думала.

Я медленно киваю. Он не отрываясь смотрит мне прямо в глаза. Я первой отвожу взгляд и смотрю сначала на кожаный диван у стены, а потом снова на него. Он все еще смотрит мне в глаза.

– У тебя есть еще встречи сегодня?

Секундная пауза.

– Нет.

– Когда уходит твоя секретарша?

Он смотрит на дверь, уже почти не сомневаясь, что понял ситуацию правильно.

– В пять.

– Может, отпустить ее сегодня пораньше, пусть порадуется жизни, – предлагаю я.

Вот теперь он точно уверен – и знает, что ему делать.

– Можно.

Я ухмыляюсь:

– Так давай.

Он нажимает кнопку на телефоне.

– Эмили, у меня на сегодня все. Почему бы вам не уйти немного пораньше?

Я встаю и начинаю расстегивать платье, нарочно медля на каждой пуговице, и наблюдаю за тем, как он наблюдает за мной. Но вот платье соскальзывает на пол. Я переступаю через него туфлями на каблуках и облокачиваюсь о стол.

– Я предпочитаю вариант один, мистер Ньюсом. Устройте мне ралли моей мечты.

24. Вики

– Может, ты и прав насчет воды. Потому что я сейчас за бутылку воды убить готова. – Я разлепляю наши потные тела и сползаю с дивана.

– В холодильнике, у бара… Боже, где мои манеры? – Вид у Кристиана самодовольный и сытый, какой всегда бывает у самца, считающего, что он только что перевернул мое представление о реальности.

Нет, он был хорош. Не настолько хорош, как он сам о себе думает, но вполне ничего. Он знает, что делает. Просто я никогда не дохожу до той точки, когда секс начинает приносить удовлетворение. Грубое, кратковременное физиологическое удовольствие я еще могу получить, и то если звезды сойдутся, а вот эмоциональное удовлетворение – нет.

Беру из холодильника две бутылки воды и возвращаюсь на диван. Кристиан садится, не упуская случая еще раз продемонстрировать мне кубики на животе. Да, тело у него отличное, ничего не скажешь. Наверное, он из спортзала не вылезает, шлифует свою мускулатуру. Не помню, кто сказал, что бодибилдинг сродни мастурбации, но этот кто-то был прав.

Кристиан открывает бутылку, пьет и довольно вздыхает:

– Ну, миссис Добиас, это было…

Только не говори «изумительно». Пожалуйста, не надо.

– …весело.

– У тебя много энергии.

– Это ты зажгла ее во мне.

– Спорим, ты говоришь так каждой девушке, с которой спишь. – Я тоже делаю глоток и берусь за телефон. Без четверти семь. Больше двух часов кувыркались. Значит, завтра между ног все будет болеть с отвычки. Секса у меня уже несколько месяцев не было.

– Можно задать тебе вопрос? – говорит он.

– Валяй.

– Ты когда-нибудь занималась этим раньше?

Я натягиваю трусики, ищу лифчик.

– Ты серьезно хочешь, чтобы я ответила?

– Да.

– Уверен? Может, лучше не лопать твой мыльный пузырь типично мужской убежденности, что ты один смог пробудить во мне тигрицу?

– Вау, – говорит он и смеется.

Я наклоняюсь над ним, лицом к лицу:

– Нет, Кристиан, ничего такого я раньше не делала. Последние десять лет я вообще была исключительно хорошей девочкой.

Надеваю платье. Оно слегка помялось. Кристиан, натягивая штаны, говорит:

– Кстати, мы же не поговорили об условиях твоего траста.

– С ними что-то не так?

– Я никогда таких не видел, но ты их оценила вполне точно. Они действенные, и обойти их нельзя никак. Ты должна оставаться в браке ровно десять лет, прежде чем получишь право прикоснуться к деньгам.

– Это я и сама знаю. А вот как насчет моего вопроса?

– Можешь ли ты распоряжаться ими после десяти лет без одобрения мужа?

Я поворачиваюсь и гляжу на него прямо.

– Да, я тебя об этом спрашивала.

Секунду он сохраняет непроницаемое выражение лица, как будто играет в покер, потом вдруг подмигивает:

– Да, можешь. Мой адвокат составит какую-нибудь бумагу, чтобы закрепить за тобой такое право, и если Саймон это подпишет, то у тебя не будет никаких забот. Спокойно сможешь тратить свои деньги на что захочешь. Впрочем, ты и без его официального согласия сможешь их тратить, но лучше все же, чтобы он подписал.

– Подпишет. Он мне доверяет.

В контексте нашего разговора эти слова звучат так двусмысленно, что мы оба невольно умолкаем.

– Мне не безразличен мой муж. Я не хочу ему вредить. Таких намерений у меня нет.

– Ну разумеется. – Кристиан взмахивает рукой. – С теми деньгами, которые я для тебя заработаю, что бы ни случилось, он все равно получит столько, сколько ему и не снилось.

Я киваю, отвожу глаза и продолжаю собираться.

– А что дальше?

– В смысле? Ты составишь бумагу, которую я дам ему подписать.

– Я не об этом. Я… о нас с тобой.

Я смотрю на него.

– Как ты решишь, так и будет, – говорит он. – Не думай, что я на тебя давлю.

– Мне казалось, что этот вопрос обычно задает девушка, нет?

Он хохочет:

– Может быть.

– Ну, так вот, девушка задает тебе вопрос, – говорю я. – Что будет дальше? К чему это нас приведет?

– Ну… – Он взмахивает руками. – Я же тебе сказал, ты мне нравишься. И если ты согласна повышать ставки, то и я тоже.

Теперь подмигиваю я.

– Созвонимся.

Мужчину надо держать в предвкушении.

25. Кристиан

После двухчасовой долбежки с Вики я прихожу домой около восьми. Секс с замужней женщиной – самое лучшее, ведь для нее ты – отдушина, канал «Дискавери», а не старый ворчливый муж, которому она дает только из чувства долга или благодарности. Надо было видеть, на какие штуки я раскручивал многих замужних дамочек в постели…

К слову, о диванах – войдя в квартиру, я обнаруживаю на своем диване Гевина: в одной руке у него пиво, другая бегает по клавиатуре лэптопа.

– Трахался? – Он смотрит на меня, когда я вхожу в комнату. – О, вижу, что да. И кто же она?

Я изображаю небольшую пантомиму – делаю вид, как будто стреляю с прыжка.

– Он стреляет… и попадает в десятку! Публика не может сдержать ликования!

– Серьезно? Номер семь? Та, у которой двадцать лимонов и здоровые сиськи?

Мы не называем имен. Гевин не слышал имени Вики и никогда не услышит. Она для него просто номер 7. Моя седьмая мишень.

Эта китайская стена анонимности хранит нашу дружбу. Я не хочу знать, как Гевин проворачивает свои финансовые аферы, а он не сует нос в мои дела. И не важно, что мы – друзья детства и я ему в общем-то доверяю. Я знаю – если Гевин когда-нибудь попадется, у него может возникнуть соблазн облегчить свою участь, сдав меня. Ну и, конечно, он опасается того же с моей стороны. И хотя я вряд ли сдам его федералам, даже если они возьмут меня за жабры, все-таки анонимность наших дел помогает сохранять дружбу чистой и незапятнанной, устраняя саму возможность предательства.

Так что в моей квартире Вики Ланьер Добиас известна лишь как номер 7. И когда Гевин составлял ее финансовый план, он оставил вместо имени пробел, который я позднее заполнил сам. Заполнил и нажал кнопку «печать».

– Наконец-то я до нее добрался, Гев. Впился в нее, как большеротая пиявка.

Он откладывает лэптоп в сторону.

– Что ж, Ники Мешок-с-Пончиками, повезло тебе.

Я отвешиваю театральный поклон.

– Ну, расскажи, не томи, – говорит он. – Я жажду деталей.

Я подхожу к бару и беру бутылку скотча. В Чикаго я приехал летом, завершив предыдущее дело. Мой номер 6 жила в Лексингтоне, Кентукки, ей было пятьдесят три, и ради меня она бросила мужа. Так спешила, что взяла с него при разводе всего один миллион, который вручила мне, чтобы я вложил деньги в какое-нибудь выгодное дельце. Но я, само собой, смылся и залег на дно, тихо просидел там несколько месяцев, а потом вернулся в Чикаго, где Гевин живет постоянно и где, можно сказать, прошло наше детство.

– Джентльмен никогда не рассказывает о тех, кого он целует.

– О’кей, скажешь, когда появится джентльмен. А пока давай колись. Ты-то раз в двадцать чаще трахаешься, чем я.

– Двадцать помноженное на ноль? – Я наливаю себе четверть бокала виски, поднимаю его, как будто чокаюсь, и пью, а потом смачно причмокиваю.

– Ну, давай, Ник.

Я предостерегающе поднимаю палец.

– Не называй меня так.

– Ах, извини, Кристиан. Какого черта ты выбрал себе такое имечко для прикрытия?

Я наливаю еще виски и снова пью. Алкоголь я предпочитаю употреблять неразбавленным – меньше газов.

– Вот именно потому, что никто не назовется Кристианом просто «для прикрытия».

Будь у меня выбор, моего псевдонима не знал бы и Гевин. Это единственный изъян в моем плане отделять дружбу от чисто профессиональных отношений. Но мою фальшивую личность создает именно он: моя кредитная история и послужной список поддельные, водительские права и кредитные карты – поддельные, дипломы и сертификаты – поддельные, даже заметки обо мне в колонках новостей «Форчун» и «Ньюсуик» – поддельные. И состряпал их Гевин. А он не смог бы этого сделать, не знай моего подставного имени. Кристиан Ньюсом.

Я плюхаюсь на стул.

– Знаешь, Гев, похоже, я напал на золотую жилу. Раньше я думал, что ею была номер пять.

– Номер пять – это из Милуоки? Номер пять была крутая. Пару лимонов тебе принесла, нет?

– Ну да. В те времена это был Клондайк. Но разве сравнишь ее с этой? Двадцать миллионов долларов! Вот получу их – и сразу завяжу. Уйду на пенсию в тридцать два года, как только сорву куш.

– Ей понравилось твое предложение? То, с водой? Или азиатские акции?

– Заглотила и то, и другое, как акула наживку. Оно же настоящее, верно? Ты сказал, что настоящее.

– Ну, в целом, конечно, настоящее. В наше время люди спекулируют и на воде. Но такой возврат, который ты посулил ей всего через пять лет?.. Нет, шалишь. Хотя откуда ей знать?

– Не знаю и знать не хочу.

– И почему тебе всегда так везет? – Он трясет головой. – Вот я, рву задницу за пятьдесят, ну, может, сто тыщ зараз. А ты приходишь, забираешь у горячей телки ее миллионы, да еще ее саму оприходуешь сверх того…

– Я оприходую ее именно для того, чтобы увести у нее миллионы, Гев. К тому же она первая начала. А мне что оставалось делать? Она встает прямо посреди офиса, стягивает с себя платье и остается в трусах и в лифчике, а я, значит, должен делать вид, что мне не интересно? Так она тут же за дверь выскочит, и тогда ищи ее свищи, со всеми ее миллионами…

– Она сама расстегнула платье? Прямо посреди приема? Черт, ну почему со мной никогда такого не бывает, а?

Да потому, что ты с четвертого класса школы не менял своих пищевых привычек. Потому что ты не делаешь по пятьсот «скруток» для пресса каждый день, не тягаешь свободные веса и не ходишь по клаймберам по два часа в день. Потому что ты толстый и страшный, хотя ты и мой друг.

– С номером семь все иначе, – говорю я.

– Что, ты в нее влюбился?

– Господи, нет. Я в том смысле, что мне не надо влюблять ее в себя и уговаривать бросить мужа.

Обычно это работает именно так. То есть такова единая общая тема всех моих афер. Я уговариваю их развестись, пока мужья даже не подозревают о том, что я существую и уж тем более имею их женушек. А когда они разводятся, я накладываю лапу на их денежки и смываюсь. Идеальная схема. Ведь женщины держат мое существование в тайне по понятным причинам да и потом не очень-то распространяются о том, что с ними случилось, – им же стыдно. Обычно я сам убеждаю их не требовать от мужа полного раздела имущества при разводе, а обойтись малой кровью – чтобы муж отпустил ее быстро и без скандала. Богатенькие мужья легко расстаются со сравнительно крупным куском вроде лимона-другого и еще радуются, что отделались от своих благоверных по дешевке. Дешевка – это, конечно, не самый приятный момент для меня, но зато никто не роет землю, чтобы раскрыть мое инкогнито и обеспечить новую встречу.

Так что цель у меня всегда одна, а вот способы ее достижения – разные. Повторяться нельзя, иначе я рискую выработать «почерк». Например, Вики я представляюсь крупным инвестором; один раз я уже использовал такой прием, но это было много лет назад, с номером 4, в Санта-Фе. А вообще я могу быть тем, кем мне удобно. Фитнес-инструктором, как с номером 3 в Неаполе. Начинающим актером, который подрабатывает официантом в ресторане, как с номером 2 в Сакраменто. Недавним студентом, как с номером 6 в Лексингтоне. Короче, я нахожу подходящую бабенку – иногда она находит меня сама, – влюбляю ее в себя, краду ее у мужа, а потом накладываю лапу на его денежки.

– С номером семь все по-другому, – говорю я, – потому что мне не надо уговаривать ее уйти от мужа. Она сама вертит им как захочет. И сможет распоряжаться деньгами по своему усмотрению. И, судя по всему, намерена так и поступить.

Гевин наконец просекает, о чем я, и тычет в меня, подавшись вперед.

– То есть ты хочешь сказать, что получишь не часть и даже не половину, а всю сумму? Целиком?

– Я получу двадцать миллионов. Точнее, двадцать один.

– Невероятно. Тебе чертовски везет.

– Тебе тоже, приятель. Ты ведь получаешь свои десять процентов.

Десять процентов я плачу Геву потому, что без его липовых ксив не вытянул бы ни одной аферы, а в этой мне помогли еще и его финансовые знания.

– Но есть одна сложность. Надо не заступать за линию, – говорю я. – То есть все должно быть отлично до ноября, когда она получит деньги.

– А, трастовый фонд, да… – Гевин смотрел его, по моей просьбе, хотя я предусмотрительно убрал оттуда имя Саймона, а имя Вики там и так не указано – она упомянута как «супруга». – Если она и дальше захочет трахаться с тобой, то ты получишь деньги. Но если окажется, что это была минутная прихоть, ее каприз, то тебе придется смириться. И не просто смириться – тебе придется вести себя так, чтобы она ничего не заподозрила. А то вдруг она начнет чувствовать себя виноватой перед мужем, а ты будешь торчать перед ней как напоминание о ее вине, и тогда она возьмет и унесет денежки куда-нибудь подальше…

И он прав. С сегодняшнего дня и по третье ноября включительно мне придется быть безупречным. То есть вести себя с Вики так, чтобы ей было легко и удобно.

– Но денежки подсказывают мне, что она не чувствует себя виноватой, – говорю я. – Наоборот, со мной она делала именно то, что хотела. Никаких внутренних конфликтов. Это последние десять лет она была паинькой, и с нее хватило. Теперь она намерена взять от жизни свое и не позволит такой мелочи, как угрызения совести, встать у нее на пути.

26. Саймон

– Меня зовут Саймон Добиас, – говорю я группе из тринадцати человек. Среди них двое новеньких: мужчина в бейсболке, из-под которой торчат непокорные пряди, и женщина средних лет в черном. Все сидят на дешевых раскладных стульях в слабо освещенном церковном полуподвале.

– Новичкам и тем, кто у нас не впервые, – добро пожаловать в SOS[25]. Главное, что вам нужно знать, – у нас нет правил. Вы приходите когда хотите и уходите тоже когда хотите. Никто не будет давить на ваше чувство вины, если вы перестанете ходить, а потом решите вернуться. Никто не станет навязывать вам поручителей, чтобы те специально подзуживали вас приходить сюда или что-то делать. У нас нет системы двенадцати шагов[26], и вообще никаких шагов нет. Никто не заставляет вас говорить. Если вы приходите просто посидеть и послушать, то сидите и слушайте. А если захотите позвонить мне, мой номер написан на доске мелом, так что пожалуйста. Я знаю, сейчас стало модно говорить о «пространствах безопасности». Причем чаще всего совершенно неоправданно. Но у нас здесь действительно безопасно. Мы просто хотим, чтобы вам стало легче, хотим помочь. И, мне кажется, это в наших силах. Ведь у нас с вами один и тот же опыт.

Я перевожу дыхание, откашливаюсь.

– Восемнадцать лет назад моя мать совершила самоубийство, – говорю я. – Но врачи назвали его случайной передозировкой болеутоляющего. Мой отец им, кажется, поверил. Жаль, что я не смог – поверить, я имею в виду. Правда, жаль. Потому что случайность, даже трагическая, кровавая, страшная, – это все же случайность, с ней проще. Ты не винишь себя за то, что произошло. Случайность – она и есть случайность: одному выпало, другому – нет. Но я знаю наверняка: моя мать убила себя. Она знала, что делала. Моя мать была профессором права, замечательным преподавателем и бегуньей в марафонах. Она любила жизнь. Во всех ее проявлениях. У нее был ужасный голос, но она часто пела, потому что ей нравилось. Шутила по любому поводу, иногда на грани приличия, мгновенно придумывала каламбуры. У нее был смех, как у гиены, но она смеялась тоже по любому поводу, и так заразительно, что люди невольно начинали хохотать вместе с ней. А еще она была очень умна. Никого умнее я так и не встретил за всю мою жизнь. А потом у нее случился инсульт, и она стала совсем другим человеком. Не могла больше учить, не могла бегать. Ходить и то не могла. Жила, прикованная к инвалидному креслу. Пила кучи лекарств – от всего на свете, включая сильные боли. Мой отец… ну, в общем, Флоренс Найтингейл[27] из него бы не вышла. Забота о других не была частью его натуры. Он нанял для матери сиделку, и я тоже помогал, параллельно учась в колледже в Чикаго, но скоро финансовое положение нашей семьи изменилось. Сначала деньги у нас были, и даже много, но отец принял кое-какие неверные финансовые решения, и мы потеряли все. Оказались банкротами. Отец был юристом, так что на жизнь он наскребал достаточно, но вот на круглосуточную сиделку для матери не хватало – слишком уж это дорого. Тогда отец заявил, что единственный реальный выход – это поместить маму в какую-нибудь лечебницу или приют, где за ней будут ухаживать. Я был против. Сказал, что лучше уйду из колледжа и сам буду ухаживать за мамой год-другой, пока все не образуется…

Я перевожу дух.

– Но мама приняла смертельную дозу обезболивающего. Наверное, причин было несколько. Во-первых, она не могла больше двигаться, не могла делать то, что всегда любила. Во-вторых, ей хотелось быть дома, с нами. В-третьих, не исключено, что инсульт как-то повлиял на ее когнитивные способности в целом. В общем, я не могу назвать какую-то одну причину, которая подтолкнула ее к такому решению.

А вот это неправда. Назвать-то я могу. Но не буду. По крайней мере, вслух.

Я никому не рассказываю о тех грязных секретах и лжи, которые окружали кончину моей матери.

Вот и теперь я не стану рассказывать о том, как мой отец разбил ей сердце. Как он обманывал ее. И не буду говорить о том, что в последние дни своей жизни мать знала – она потеряла больше, чем способность двигаться, говорить и отчасти думать. Она потеряла любовь и верность мужчины, который клялся быть с ней в богатстве и в бедности, в горе и в радости, пока смерть не разлучит их.

А еще я не стану рассказывать, что знал о предательстве отца потому, что сам поймал его с поличным, но не сказал об этом матери, так как боялся, что это раздавит ее окончательно; я был пособником в его предательстве, и, попытайся я остановить его тогда, может быть, все пошло бы по-другому…

Я никому не рассказываю об этом потому, что это может прозвучать… гм… как будто у меня был мотив для убийства отца. А ведь то дело против меня в Сент-Луисе до сих пор не закрыто. И статут о сроке давности не работает.

– Я не знал, как справиться с ее смертью, – продолжаю я. – Наделал кучу глупостей, получил проблемы. Некоторое время провел в психбольнице. И это я еще легко отделался, могло быть и хуже. В больнице, когда я перестал бросаться на людей и начал слушать, что они говорят мне, я начал понемногу возвращаться к жизни. Говорил с разными психологами, и все они объясняли мне, что людям свойственно рассматривать самоубийства близких сквозь призму контроля. Нам кажется, что мы должны контролировать все, что нас окружает, – события и других людей. А когда кто-то, кого мы любим, решает свести счеты с жизнью, нам кажется, что мы могли что-то сделать. Могли предотвратить, но не предотвратили. Нам так нравится эта идея, будто мы контролируем все и вся вокруг, что мы готовы скорее испытывать чувство вины за самоубийство другого, чем признать, что никакого контроля у нас нет…

Совет отказаться от идеи контроля, как я выяснил за время работы с жертвами чужого суицида, помогает почти всем. Многие находят в нем спасение. Но не я. Меня спас не совет, а человек. Вики. Она исцелила меня, а я – ее. Мы и познакомились-то на встрече SOS. Она только что потеряла сестру Монику, а моя потеря уже имела срок давности, но, когда мы с Вики разговорились с глазу на глаз, оказалось, что мы можем помочь друг другу. Мы выжили вместе. И заключили договор.

Точнее, говоря словами Вики, разработали совместный план нападения, объявив войну своему горю.

* * *

Это случилось вечером в четверг. Следующий день должен был стать последним днем моей летней работы в отцовской конторе, до начала семестра оставалась пара недель. За лето я скопил немного денег, чтобы сделать отцу подарок – ничего особенного, так, безделушка: крохотные золотые весы правосудия на деревянной подставке, на которой я заказал надпись «ТЕОДОР ДОБИАС, ЮРИДИЧЕСКИЕ УСЛУГИ».

Забирать заказ в магазине надо было в конце дня. Отец думал, что я уже уехал домой, а я зашел в ювелирный за подарком, потом еще послонялся по городу, дожидаясь, когда люди пойдут с работы, и вернулся в офис после семи.

Обычно в это время там уже никого не было. Те юристы, чья специальность – производственные травмы, не получают почасовой оплаты, так что, в отличие от адвокатских фирм, где сотрудник тем ценнее, чем больше он производит оплачиваемых часов – то есть чем больше времени ему нужно на завершение дела, – коллеги моего отца обходятся составлением бумаг, а электричество жгут, только готовясь к процессу. Но процессы по таким делам случаются редко, так что у меня были основания надеяться, что офис уже пуст.

Я открыл дверь своим электронным ключом и скользнул внутрь. В приемной было темно, значит, внутри никого: у отца было правило – тот, кто уходит последним, гасит свет. Но, толкнув вторую стеклянную дверь, я увидел полоску света под дверью отцовского кабинета. Я остановился и задумался. План у меня был такой: поставить подарок ему на стол, чтобы он увидел его сразу, как только придет на работу в пятницу. Точнее, когда мы оба придем на работу, ведь мы приезжали вместе. Но раз он здесь, то мне придется внести коррективы в свой план: прокрасться сейчас к себе и спрятать подарок там, чтобы отдать ему утром.

Вдруг я услышал звук. Мне показалось, что отцу больно. Я сначала подумал, что он, наверное, двигал что-то тяжелое, какую-то мебель, и повредил себе что-нибудь. Или у него сердечный приступ…

Позже я много раз бранил себя за наивность. Но тогда… может, это и неплохо, что мальчик, которому не было еще и двадцати, не спешил подумать о родном отце самое худшее.

Пока я медленно приближался к кабинету, неслышно ступая по ковровой дорожке, стоны и пыхтение внутри усилились, раздался ритмичный стук, и я услышал задыхающийся женский голос.

На внутренних дверях офиса не было никаких замков. Отец любил говорить, что это своего рода утверждение – политика открытых дверей, эгалитарная философия[28] фирмы и все такое.

Лучше б у него были замки. Лучше б я не открывал ту дверь тогда. Лучше б я не видел, как он ползет ко мне на коленях, трясущимися руками застегивая ширинку, лучше б я не слышал его оправданий тому, почему он изменяет моей маме в ту самую минуту, когда наша сиделка Эди, возможно, кормит ее с ложечки обедом.

Тогда все и началось. Позже все стало еще хуже: выяснилось, что денег больше нет, что нам нечем платить Эди и мама в свои сорок девять лет отправится в богадельню. Но все изменилось тогда и там, когда отец гнался за мной по семнадцатому этажу Тайтл-энд-Траст-билдинг, на ходу заправляя в брюки рубаху, когда он пытался оттеснить меня от лифта, умолял выслушать его, не идти домой и не делать то, о чем позже все пожалеют, – вот именно тогда для меня все изменилось окончательно и бесповоротно.

Зря я послушался его и не рассказал ничего маме.

Так я стал соучастником его преступления.

Потому что он не остановился. О нет, он продолжал, даже когда я застукал его. Он ничего мне не говорил, но я застукал его снова. Пару месяцев спустя, перед Днем благодарения, я вышел во внутренний двор подышать воздухом – и нашел там бутылку из-под шампанского и два бокала, припрятанные в углу крыльца. Бокалов было два, а не один, хотя матери уже давно нельзя было алкоголь. То есть отец не просто обманывал мать: его подружка прокрадывалась к нам в дом вечерами, когда мать уже укладывали спать, а я допоздна занимался в колледже.

Дурацкая бутылка из-под шампанского и два красноватых пластиковых фужера, какие продают в любом хозяйственном магазине. Эти вещи поведали мне, что мой отец – не просто слабый человек, поддавшийся минутному искушению. Он – лжец, систематический лжец, для которого зов плоти важнее, чем преданность моей матери, нашей семье.

Я не стал выбрасывать эти вещи. Сначала хотел и уже сунул бутылку и бокалы в мусорный пакет, но по пути к контейнеру передумал, отнес к себе в комнату и спрятал в глубине шкафа. Чтобы не забывать. Чтобы смотреть на них и помнить о том, кто такой мой отец.

В тот день, когда я нашел на крыльце бутылку и два бокала и понял, что мой отец – лжец, которого ничто не исправит, – именно в тот день Тед Добиас умер по-настоящему.

А спустя несколько лет, когда его выловили из собственного бассейна мертвым, с ножом в животе, он всего лишь перестал дышать.

27

Понедельник, 12 сентября 2022 года

Ты сразу поняла, что со мной что-то не так. Я пытался скрыть это от тебя. Приветствовал тебя как обычно – сжал в объятиях, поцеловал, как мы целуемся с тобой всегда, поднял на руки.

Но ты все равно почувствовала. И стала выспрашивать. А ведь я поклялся – ты же знаешь, на этих самых страницах, в самом начале, – я клялся, что никогда и ничего не буду от тебя скрывать. И я рассказал тебе все.

– Мой отец изменял моей матери. Это ее убило.

Ты удивилась. Моего отца ты знала недолго; он был твоим начальником, причем не тем, кто непосредственно давал тебе задания, а самым главным, то есть просто именем на табличке, и ты, наверное, считала его хорошим парнем. Или нет. Может, ты, наоборот, думала, что он засранец. Короче, ты могла знать его, а могла и не знать.

Но главное, что его совсем не знал я, хотя думал, что знаю. Мы не были с ним так близки, как с мамой, но я все же считал, что знаю его. Я поздно понял, что ему не хватает уверенности в своих профессиональных силах – он и мама были коллегами, но она была умнее, у нее лучше получалось то, что она делала; короче, она была успешнее.

Мама преподавала конституционное право в одной из самых престижных юридических школ страны, в Университете Чикаго. А отец был самым обычным адвокатом, который не брезговал никакими делами, вплоть до случаев вождения в нетрезвом виде; короче, хватался за все, что попадется. Но он не понимал главного – маме было плевать на его деньги. Она ценила людей не по тому, сколько они зарабатывают. Зато именно поэтому их ценил отец. Может быть, это вообще мужская черта.

Потом отец получил крупное дело. Его друг детства, парень, с которым они вместе росли в Эдисо-Парк, работал крановщиком на стройке, и однажды стрела его крана зацепилась за линию электропередачи. Парня ударило током, да так, что он остался инвалидом – весь скрюченный, безобразный. И тут за дело взялся мой отец. Тридцать миллионов долларов – такую компенсацию за ущерб здоровью клиента он стребовал с компании, и треть этой суммы пошла на уплату услуг юридической фирмы Теодора Добиаса. То есть отец положил себе в карман десять миллионов долларов.

Я думал, что на этом он успокоится, почувствует себя игроком высшей лиги, на равных или почти на равных с мамой.

Но этого оказалось мало. Теперь, когда он стал мистером Успешный Успех, известным адвокатом, который ходил в дорогих костюмах, ездил на «Порше» и обедал бифштексами, ему понадобилась еще и молоденькая телочка.

Я пытался вернуть его на путь истины, и не раз, но отец не останавливался. Заявлял, что влюбился. Конечно, я, мальчишка восемнадцати лет, не все тогда мог понять. Например, не понимал, что он, еще не старый в общем-то мужчина, хочет наверстать то, что упустил в молодости, а это не так просто сделать с женой, которая прикована к инвалидному креслу. Да, мне было восемнадцать, а не восемь, и я знал, что он имеет в виду. Но даже в восемнадцать мальчик способен оценить такую вещь, как преданность женщине, с который ты связал свою жизнь, даже если с ней случается что-то трагическое – например инсульт. ОСОБЕННО если с ней случается что-то трагическое – например инсульт.

Отец промотал все деньги на новую шикарную жизнь, неудачные вложения и любовницу – на нее он вообще тратил без счета. А потом деньги кончились. Мама вернулась из больницы, но нуждалась в круглосуточном уходе, а у отца не было денег даже на самую дешевую сиделку.

Вот когда мама узнала правду. Отец сам ей признался. Инсульт сильно изменил ее, но я хорошо ее знал – и видел, что даже в таком состоянии она была раздавлена, когда услышала об измене.

И еще одно – конечно, это всего лишь моя догадка, ведь мама была слишком горда, чтобы говорить об этом со мной, – но мне кажется, она поняла, что я все знал и скрывал от нее. Даже представить себе не могу, до чего униженной она себя чувствовала; для нее это было хуже смерти.

Мама убила себя потому, что та жизнь, которая у нее была, рухнула. Ее муж оказался человеком, которого она не знала, который ее разлюбил.

И вот… что же я делаю теперь?

Обманываю свою жену.

Я сам стал тем, кого презирал всю жизнь.

28. Кристиан

О муже Вики Саймоне мне не нужно знать ничего особенного. Кроме того, что у него есть деньги, которые его жена собирается взять и отдать мне. И все же немного прилежания не повредит.

Ха, такого я не ожидал…

Родился и вырос в Грейс-Парк. Проверим. Детство – ничего интересного. Учился в начальной школе Хиллтоп, потом в средней школе Грейс-Парк, окончил «Грейс консолидейтед». В день выпуска произносил прощальную речь… ладно, был местной звездой лыжни и беговой дорожки, побил рекорд школы по забегу на две мили. Молодец Саймон.

А вот это уже любопытно. Вышел из «Грейс консолидейтед» в мае 2003-го. А Университет Чикаго окончил в 2010-м. Целых семь лет на то, чтобы окончить вуз? Ты ли это, Саймон, ученик, говоривший речь при выпуске из школы? Может, ты решил отдохнуть? Но где?..

Так, поставим здесь знак вопроса и двинемся дальше.

Отец, Теодор Добиас, впервые добился крупного успеха в 2002-м – по решению суда наниматель выплатил его клиенту тридцать миллионов долларов в деле о нанесении вреда здоровью при помощи электричества, что, вероятно, означает, что кого-то шарахнуло током. Теодор, как адвокат этого парня, тоже огреб хороший куш. В общем, ура обоим.

2004 год, Глория Добиас – мать Саймона и жена Теодора, профессор права из Университета Чикаго – умерла от передозировки болеутоляющего. Самоубийство? И в новостях, и в пресс-релизе Чикагского универа один туман. Речь только об инсульте, о проблемах со здоровьем, но ничего конкретного о причине смерти.

После этого Теодор уехал из города. Не из Грейс-Парк, вообще из Чикаго, в Сент-Луис. Работал в юридической фирме в Алтоне, Иллинойс, почти на границе Иллинойса и Миссури, где делал серьезные бабки на асбестовых делах[29]. В его биографии, которую я выудил из давнишних файлов его компании, сказано, что он отсудил для своих клиентов более двухсот миллионов долларов компенсаций. А это огромные деньги для юриста, который обычно получает треть выигранной компенсации в оплату за свои услуги.

Теперь понятно, откуда взялся двадцатимиллионный трастовый фонд Саймона.

Но самое интересное случилось двенадцать лет назад, в мае 2010-го. Теодор Добиас, к тому времени сверхбогатый человек, адвокат, хорошо известный и в Алтоне, и в Сент-Луисе, ведущий защитник в тяжбах по делу об отравлении асбестом, умер. Но не своей смертью – его нашли мертвым в собственном бассейне, с ножевым ранением в живот. И кого же подозревала полиция?

Нет, его не арестовали, насколько я понял. Много раз допрашивали, а прессе сообщили, что ведут допросы «заинтересованного лица», вот журналисты и сообразили – речь идет о единственном сыне покойного.

– Саймон Питер Добиас, – шепчу я себе. – Уж не ты ли грохнул папашу?

И вспоминаю, что рассказала мне Вики, – это безумное условие, по которому жена Саймона не могла наложить лапку на деньги его отца до тех пор, пока их браку не исполнится десять лет.

«Отец Саймона не доверял мне» – вот что она сказала.

Старый Теодор считал тебя шлюхой, жадной до чужих денег, Вики. И, похоже, не ошибался. Интересно, что ты почувствовала, когда он тебя раскусил?

А еще интереснее, чем была занята миссис Вики Ланьер Добиас в ту ночь, когда убили отца Саймона…

29. Саймон

В четверть восьмого я выхожу из школы и начинаю десятимильный забег по району Викер-парка, до переулка за «Вива Медитеррейниа» и обратно. В переулок вбегаю задолго до назначенного срока, то есть до восьми, когда мы посылаем друг другу эсэмэски. Конечно, я уже не бью скоростные рекорды, как в молодости, но милю за шесть минут пробегу даже во сне. Так что еще успеваю отдохнуть, потянуться, поглазеть на жителей кондоминиума, которые жарят в своих патио мясо или просто пьют коктейли.

Я никогда не жил в таком районе, как этот. Да что там, я вообще никогда не жил в большом городе. Всю свою жизнь провел в Грейс-Парк. Отец съехал из дома вскоре после маминой смерти, почти сразу после того, как я дал ему понять, что у меня больше нет отца. Он переехал в Сент-Луис и нанялся в юридическую фирму, специализировавшуюся в выколачивании компенсаций для рабочих асбестовых производств или таких, где асбест используется хотя бы в каких-то вспомогательных целях. Если работнику такого производства случилось заболеть мезотелиомой, то он идет к юристам, те оформляют за него все нужные бумаги и являются с ними в суд, а дальше уже, что называется, дело техники. К тому времени графство Мэдисон в Иллинойсе давно уже стало флагманом так называемой мезоюриспруденции, на которой юристы поднимались, как тесто на дрожжах.

Отец пришелся как раз ко двору в такой фирме – и начал наконец зарабатывать столько денег, сколько давно жаждала его душа. А я остался жить в родительском доме, откуда каждый день ездил на учебу и обратно. Мне не хотелось оставлять дом, ведь он связан с мамой. Вот как получилось, что я, в отличие от многих других студентов, никогда не жил в Чикаго. И не был знаком с районами вроде этого, не бывал внутри таких вот кондоминиумов.

Все студенческие годы я жил в пригороде, один как перст. Все годы, кроме полутора лет в «Новом горизонте», то есть, говоря по-простому, в дурке, хотя на политкорректном языке это теперь именуется «заведением для людей, преодолевающих психологические трудности».

Мне там помогли. Доктор Макморроу оказалась хорошим специалистом, которая больше слушала, чем говорила. После смерти матери я стал буквально психом – некоторое время еще пытался учиться, но скоро понял, что не могу, и сам пришел в клинику. Доктор Макморроу – Анна, она просила, чтобы я обращался к ней по имени, – боролась с раздиравшим меня чувством вины. Это она произносила все те слова, с которыми я теперь обращаюсь к людям на собраниях SOS, – про контроль, про то, как мы стремимся контролировать буквально все и всех вокруг нас, и про то, что необходимо научиться признавать это, чтобы освободиться от вины.

Но мое излечение началось не с этого, а с простых и очевидных слов: «Разве твоя мать хотела, чтобы ты страдал? Нет, она хотела, чтобы ты поступил в колледж и прожил хорошую жизнь. Так чего ты ждешь?»

Вот тогда я понял, что пришла пора возвращаться в строй. Окончил колледж и получил диплом. Анна оказалась права. У меня получилось. Не излечиться, нет. Просто продолжать жить.

Жить, но при этом помнить.

В восемь часов я вставляю сим-карту в зеленый телефон, включаю его и посылаю вот такое сообщение:

Как насчет гольфа завтра?

Наша внутренняя шутка, когда мы притворяемся, что говорим кодом, хотя всякий, кто прочтет наши сообщения по порядку, наверняка поймет, в чем тут суть. Она отвечает немедленно:

Уже не терпится.

Так, хорошо. Но тут прилетает второе сообщение:

Не терпится поговорить с тобой.

А вот это уже можно понимать по-разному. Смысл нарочито затуманен.

Все в порядке?

Ее ответ:

Много думаю о нас. Поговорим при встрече.

Моя реакция:

Хорошее или плохое?

Мне уже начинать беспокоиться?

30

Вторник, 13 сентября 2022 года

Что за дурацкое сообщение ты прислала мне сегодня вечером? Что значит, ты много о нас думаешь и лучше нам поговорить при встрече? Ты собираешься порвать со мной, Лорен? Бросить меня?

Я не знаю, что тогда сделаю. Наши встречи с тобой, эти несколько раз в неделю, наши эсэмэски дважды в день – вот единственное, что имеет для меня смысл в жизни.

Или это из-за того, что я рассказал тебе вчера про то, как мой отец обманывал мою мать? И как я вырос, ненавидя супружескую неверность больше всего на свете, а теперь неверен сам?

Ну что мне стоило промолчать, а? Тут же совсем другая ситуация, Лорен. Вики давно меня не любит. Мне, конечно, тоже нечем гордиться, ведь я – неверный супруг, но, поверь, это совсем не то же самое, что было у отца с моей матерью! А твой брак с самого начала не был настоящим.

То есть мы с тобой никого не обманываем, по крайней мере, не по-настоящему! Мы не лжецы!

Вот, вот, ВОТ что я особенно ненавижу – эту слабость, ощущение уязвимости. Я клялся, что никогда не позволю этому случиться снова, – и вот позволил. Двадцать лет я возводил стену между собой и миром, двадцать лет стерег все подступы к ней, но стоило мне увидеть тебя тогда, на Мичиган-авеню, как я сломал ее собственными руками и вышел к тебе, такой же голый и уязвимый, как двадцать лет назад, когда ты превратила мою жизнь в пустыню.

Может, я придаю случившемуся слишком много значения. Может, причиной тому дерьмо, в которое превратилась моя жизнь – все мои карьерные перспективы пошли прахом, брак превратился в дружбу, – и это туманит мне мозг. Да, наверное, я просто слишком эмоционально ко всему отношусь, а на самом деле все нормально.

Но разве ты не понимаешь, что твоя эсэмэска – «Много думаю о нас. Поговорим при встрече» – для меня чистая пытка? Теперь я буду мучиться до самого утра, ждать, пока ты включишь свой дурацкий мобильник! Ведь не бежать же мне к тебе, в самом деле? Так что спасибо тебе, Лорен, удружила! Вывернула меня наизнанку. Снова.

Я знал, что так будет. Знал…

31. Саймон

С Лорен Лемуан я познакомился в первый же день на работе в отцовском офисе.

Я только окончил школу и готовился к колледжу. В плане учебы школа далась мне легко, а вот в социальном плане – сложно. В начале школы я был коротышкой и только к концу вдруг выстрелил аж до пяти футов одиннадцати дюймов – вполне заурядный мужской рост, как я теперь понимаю, но когда приходишь в школу ростом в пять и два и тебя обзывают Мини-Мы и разными другими дурацкими прозвищами, то, добавив всего девять дюймов, чувствуешь себя Полем Баньяном[30].

В общем, в школе я почти всегда был мелким, неуверенным в себе книжным мальчиком и окончил ее таким же книжным, только чуть более уверенным и чуть более рослым.

Перед колледжем мне нужны были деньги, и отец сказал, что летом я могу поработать у него рассыльным. Время тогда было денежное – ведь отец только что прогремел, как он сам выражался, с тем судебным решением о многомиллионной компенсации за травму на производстве, полученную от удара электрическим током. В фирме «Юридические услуги Теодора Добиаса» работали тогда три партнера, пять ассоциированных членов, десять ассистентов и четыре помощника, то есть люди, не имеющие диплома юриста.

Одним из таких помощников и была Лорен. В мой первый день один из партнеров фирмы провел меня по всем кабинетам и представил всем служащим (отец не захотел делать это лично), и тогда я впервые увидел Лорен. Она стояла, склонившись над ящиком с какими-то файлами. На ней была мини-юбка, и ноги было видно почти до трусов. Для меня это тогда было все равно что порно, но она тут же спохватилась, выпрямилась, одернула юбку и поздоровалась со мной – приветливо, но без интереса.

Зато у меня интерес к ней возник сразу, да еще какой… Но мне было страшно. Для меня она была как девушка с журнальной обложки – роскошная и недостижимая, которой можно сколько угодно восхищаться издалека, но о том, чтобы коснуться, и мечтать нечего, ведь мы с ней явно играли в разных лигах. Я выдавил в ответ «здрасте», стараясь, чтобы это прозвучало легко и безразлично, но ничего у меня, конечно, не вышло.

В следующий раз наши пути пересеклись в начале моей второй недели. Я был на кухне – так в той фирме называли уголок с раковиной, холодильником и кофемашиной – и мыл руки; я только что принес из здания суда коробку с документами, и она оказалась пыльной.

– Так это ты сынок Теда…

Я увидел ее и попытался разыграть безразличие, и опять у меня ничего не вышло: я зачем-то встал спиной к раковине, выпрямился, вытянул по швам мокрые руки, с которых капала вода.

– Я Лорен, – сказала она. – Вряд ли ты запомнил – ты же слышал так много имен сразу…

Тут она была права: в первый день мне пришлось запомнить много имен, что всегда было для меня непросто. Но ее имя я не забыл.

– Приятно познакомиться, – сказал я, хотя вообще-то нас уже знакомили. И я даже урвал у офис-менеджера несколько драгоценных крох информации о ней – оказалось, что Лорен живет на севере Чикаго, ей двадцать лет, она еще не разъехалась с родителями, копит деньги на колледж, болеет за «Чикаго кабс». Но я стеснялся расспрашивать очень уж откровенно, чтобы офис-менеджер, не дай бог, не подумал чего-нибудь эдакого. Как будто он не понимал, в чем дело! Тут и говорить было нечего. Лорен уже тогда была роскошной красоткой.

– Я слышала, что ты поступил в университет. И что на выпускном в школе ты говорил торжественную речь. И еще, что ты чемпион штата по кроссу. – Она улыбнулась так, что у меня даже на душе потеплело. – Твой отец любит тобой хвалиться.

– Просто мне повезло. Честное слово.

Лорен рассмеялась, и я вдруг почувствовал себя так, словно выиграл в лотерею или еще что-то в этом роде. Этот ответ про везение, я слышал от матери, когда она выиграла дело о землепользовании, которое слушалось в Верховном суде Соединенных Штатов. Мне тогда показалось, что это хороший способ реагировать на комплименты. Я запомнил его, чтобы использовать когда-нибудь в будущем. И хорошо, что запомнил. Мне только что удалось рассмешить это прекрасное создание!

Она прищурилась и взглянула на меня наигранно скептически:

– М-м-м, умный, красивый, да еще и скромный… Саймон Добиас, настанет время, когда ты разобьешь много сердец.

32

Среда, 14 сентября 2022 года

Я больше не мог ждать. Мне необходимо было тебя увидеть. Я не стал писать тебе, а просто поехал прямо к твоему дому к десяти утра. Ты удивилась, даже встревожилась, увидев меня на пороге. Но ты должна была знать, Лорен, ты ДОЛЖНА была понять, что твоя эсэмэска о том, что нам надо поговорить при встрече, не просто держит меня в подвешенном состоянии, – она для меня как пытка, хуже пыток.

За всю ночь я не сомкнул глаз. И выглядел, наверное, ужасно. Но мне было все равно. Что бы ты ни хотела мне сказать, я должен был это услышать, услышать сейчас, немедленно.

– Я много думала о том, что ты рассказал мне, – начала ты. – Как твой отец обманывал твою мать и как тебе не хочется быть тем же, чем был он, – обманщиком. Я тоже этого не хочу. Не хочу, чтобы ты был обманщиком. И сама не хочу никого обманывать.

Я напрягся, готовясь услышать непоправимое. Я знал, что сегодня утром все может закончиться, и я говорил себе: «Саймон, ты взрослый человек, прими это как мужчина, хотя тебе будет больно. Вытерпи все, и когда-нибудь ты сможешь гордиться собой…»

Но оказалось, что я был совсем не готов. К такому я точно не готовился.

– Я хочу, чтобы мы поженились, – сказала ты.

День после Хэллоуина

33. Джейн

– О-о-о… да, с Лорен я встречалась.

Кассандра Барклай кладет ногу на ногу и откидывается на спинку кресла в комнате для допросов, которая находится в том же коридоре, что и помещение следственной бригады.

Кассандра двадцать шесть лет была женой Конрада Бетанкура. У них двое детей, мальчики; одному теперь двадцать четыре, второму двадцать два. Бракоразводный процесс бывших супругов завершился за считаные месяцы до того, как Конрад женился на Лорен, – три года назад.

– Настоящая куколка, правда? Она ведь гольфистка, вы знаете… Так они и познакомились. Сам Конни даже ради спасения своей жизни не может загнать мяч в лунку, но он любит потолкаться в клубе, выкурить с друзьями сигару, поговорить о деньгах… То есть идея игры в гольф ему нравится куда больше, чем сам гольф.

– И вы с ней встречались, – напоминает Джейн.

– С Лорен? Да, много раз. Я ведь и сейчас еще хожу в клуб время от времени.

– «Грейс кантри клаб».

– Он самый. Теперь я уже не так часто там бываю: дети выросли и потеряли интерес к игре, ну и я в целом тоже. Но когда мне хочется, я иду. Не хватало еще, чтобы она думала, будто выгнала меня из моего клуба…

Джейн кивает. Пусть говорит – чем больше подробностей, тем лучше.

– Она именно такова, какой кажется, – продолжает Кассандра. – Все очень просто. Она украла у меня мужа. Конни богат, а ей нужны деньги. Она на двадцать лет моложе меня и в несколько раз красивее – я даже в ее годы не была такой красоткой. Я надоела, она увлекла… Она была новой куклой, а я – старой и скучной.

Кассандра Барклай не производит впечатления скучного человека, да и время обошлось с ней более чем милостиво. По крайней мере, по мнению Джейн. Подтянутая стройная фигура, хорошая кожа, стильный костюм. Хотела бы сама Джейн выглядеть не хуже, когда ей стукнет пятьдесят пять…

– Для протокола, – говорит Кассандра, протянув руку вперед, – я ни у кого Конни не крала. Мы с ним встретились, когда он уже развелся, но еще не заработал состояние. Мы были молоды и по-настоящему влюблены друг в друга.

Забавно, как люди всегда хотят показаться с самой лучшей своей стороны, даже если никогда не встречали собеседника раньше и вряд ли когда-нибудь встретят снова.

– Когда вы говорили с ним в последний раз? – спрашивает Джейн.

– Вообще-то сегодня утром. Я позвонила ему сразу, как только услышала о Лорен. Выразила свои соболезнования. Хотя, может быть, и напрасно…

– А что вам сказал Конрад?

– По-моему, до него еще не совсем дошло, что случилось. – Она задумывается. – Я бы сказала, что его чувства по отношению к Лорен сильно усложнились.

Джейн молчит, надеется, что дама сама разговорится. Но Кассандра тоже молчит и смотрит на Джейн, и тогда та спрашивает:

– В чем именно усложнились?

– Знаете, услышать, что с кем-то случилось что-то плохое, всегда неприятно, даже если вы с этим кем-то давно отдалились друг от друга.

– Отдалились… Вы имеете в виду Конрада и Лорен?

Кассандра склоняет голову набок и снова смотрит на Джейн.

– Конрад и Лорен разводились. Вы не знали?

– Нет, не знала. Мой телефонный разговор с мистером Бетанкуром был коротким. Вообще-то он скоро сам будет здесь.

– Вот и хорошо. Но да, Конрад уже подал на развод.

– А вы не знаете, когда именно?

– Нет, точно не скажу. Он, правда, звонил, чтобы сказать мне об этом, но я не запомнила, какой тогда был день. Где-то в сентябре, может, в начале октября… В общем, примерно месяц – полтора назад.

– Он звонил вам, чтобы рассказать, что они с Лорен разводятся?

– Да. И еще поблагодарить меня. – Кассандра прячет удовлетворение за улыбкой – безуспешно.

– За что поблагодарить?

– За то, что я предложила ему подписать с будущей супругой добрачный контракт. Хотя я тогда вовсе не хотела ему ничего советовать. Скорее это подразумевалось как оскорбление. Но, как потом оказалось, я попала в точку.

Джейн ждет продолжения. Но не дожидается. Видимо, Кассандра из тех, кто любит работать на публику.

– Не могли бы вы рассказать об этом подробнее, мисс Барклай?

– Я просто хотела подчеркнуть, что она выходит за него не по любви, а из-за его денег. Я не отговаривала Конни от женитьбы, но, видимо, ему хватило ума внять моим словам и составить контракт.

– И сколько она получает по условиям контракта? – спрашивает Джейн.

– Миллион долларов, кажется.

На дороге такие деньги, конечно, не валяются, но в сравнении с состоянием Конрада – сущая мелочь.

– Могу ли я задать вам вопрос, сержант?

– Конечно, – говорит Джейн.

– У Лорен был другой мужчина?

Джейн едва не подпрыгивает от удивления.

– А почему… почему вы спрашиваете?

Кассандра коротко хихикает.

– Ну кто-то ведь ее убил… К тому же мы говорим о Лорен Лемуан, не забывайте.

– То есть ничего иного вы от нее не ждали? Только обмана?

Джейн пробует улыбнуться, но линия ее рта настолько закостенела в профессиональной серьезности, что у нее ничего не выходит.

– Я не ждала – я гарантировала, что она обманет, сержант. Ведь кто такая Лорен? Охотница на альфа-самцов. Это было видно за милю. И Конрад, не будь он так увлечен ее внешностью, тоже увидел бы это.

– Нам все еще не хватает множества деталей, мисс Барклай. Может быть, у вас есть какая-то информация о человеке, с которым встречалась Лорен?

– О нет, я не имею ни малейшего понятия о том, как жила Лорен. Конрад никогда не говорил со мной о ней, да я и не стала бы поощрять такие разговоры. Мой вопрос был основан исключительно на знании ее характера.

Интересно, Кассандра говорит сейчас как старая брошенная жена или она и впрямь правильно прочитала эту Лорен?

– У меня нет ни малейшего сомнения в том, что она уже была в процессе перехода к новому мужчине, – продолжает Кассандра. – Богатому, разумеется. Миллион долларов ее точно не устроил бы. Попомните мои слова: Лорен Лемуан уже подыскивала себе следующего папика.

До Хэллоуина

Сентябрь

34. Кристиан

На пике удовольствия – один короткий выдох сквозь зубы, дрожь по телу – Вики падает на меня. Я обнимаю ее, потную, пристраиваю к себе на колени. Ей нравится быть сверху, я это заметил, а еще она подкладывает под меня пятки, хотя делает это, наверное, для меня. Что ж, пяточки мне как раз по вкусу, в этом я не оригинален. Но куда сильнее меня возбуждает кольцо у нее на пальце.

Через минуту, когда мы оба отдышались, она слезает с меня и шлепает в ванную, а меня, усталого, но удовлетворенного, оставляет сидеть в любовном гнездышке.

Это наш пятый перепихон. Первый был у меня в офисе, потом мы перебрались сюда, в мою квартиру. Вот что я узнал за это время о Вики, моей номер 7: она не молчит во время секса, нет, совсем не молчит, зато полностью стихает после того, когда кончит. Она как будто уходит в себя, в свои мысли, концентрируется на чем-то, сосредотачивается. Человек более мелочный, чем я, мог бы решить, что она думает о другом мужчине. Но это вряд ли – ведь я тот, кто ей нужен. Я-то знаю.

И это хорошо, потому что иначе мне пришлось бы посомневаться. Вики не из тех, кто раздает комплименты. Она не стонет в оргазме и после не рассказывает мне о том, какой я чудесный и насколько ей лучше со мной, чем с мужем.

– А это что такое? – кричит она из ванной.

Ой-ёй… Что я сделал не так? Неужели оставил на виду что-то такое, чего ей лучше не видеть?

Я вбегаю в ванную, даже не притворяясь, что взволнован. Вики держит в руке мою зубную щетку.

– О, – говорю я.

– Что это? Похоже на металл, только какой-то необычный…

– Титан.

– Ты чистишь зубы щеткой из титана? И… – Она обегает взглядом содержимое моего медицинского шкафчика, – у тебя тут ножницы для ногтей… и триммер… а это что за штука?

– Это футляр, в нем зубная нить, – говорю я нерешительно, как будто меня самого смущает, что у меня есть зубная щетка из матированного черного титана, с защитным антибактериальным покрытием на рукоятке, а также титановые маникюрные ножницы, триммер для подстригания волос в ноздрях и футляр для зубной нити, все из титана.

– Сколько же это стоило, Кристиан?

Рыночная цена – больше восьми с половиной тысяч долларов; по крайней мере, так мне сказали потом, когда я узнавал. Но мне набор остался задаром – подарок одной из моих жертв, номера 4, из Санта-Фе – конечно, еще до того, как она узнала, что она жертва.

Сначала я хотел его спрятать, но потом решил: пусть лучше Вики увидит пару вещиц – так, незначительных, но первоклассных – и поймет, что для меня пользоваться предметами экстра-класса – привычное дело, несущественная мелочь.

– Я серьезно, – говорит она. – Наверное, не одну тысячу.

– Хорошее вложение денег, – говорю я. – Вещи качественные, прослужат долго. Их хватит на всю жизнь, а их цена после амортизации выйдет, конечно, высокой, но не умопомрачительной.

– Не знала, что кто-то амортизирует зубные щетки… – Вики ставит щетку на место и прижимает ладони к моей голой груди. – Хорошо, наверное, быть таким богатым и таким умным…

И она накрывает губами мой рот. Я чувствую ее улыбку.

Она снова хочет меня. Но теперь в постели.

* * *

Позже Вики задумчиво разглядывает мою квартиру.

Только она не моя. Я снимаю жилье, но ни за что не признаюсь в этом Вики. Когда весной я вернулся в Чикаго, то решил, что покупать жилье неразумно. Я же знал, что ненадолго здесь, на руках у меня сейчас всего миллион долларов, и я хочу сохранить бо́льшую его часть в виде доступной налички. Сниму хорошую квартиру в приличном районе, решил я тогда, и даже если аренда будет стоить бешеных денег, то все равно ведь все скоро кончится.

И все же моя квартира, хотя и красивая, не вопит о больших деньгах. В моей биографии сказано, что я заработал на вложениях сотни миллионов, так что такое жилье на фоне этого может показаться недостаточно хорошим. Моя действующая отговорка состоит в том, что бо́льшую часть денег я продолжаю вкладывать в инвестиции, типа «подальше положишь – поближе возьмешь, я и твои деньги могу пристроить туда же, где мои», – и это пока работает.

В тех случаях, когда я выдаю себя за успешного финансиста, как сейчас, я всегда даю понять намеченной жертве, что вырос среди скромных людей (это правда), рано научился экономить (тоже отчасти правда), а от старых привычек не так просто избавиться. Да, теперь деньги у меня есть, но это не значит, что я готов вымостить золотом улицу перед своим домом или покупать столько квадратных метров жилья, сколько мне самому не нужно.

Тут главное – равновесие. Деньги притягивают женщин. Но супербогатство, как мне довелось узнать на опыте, может и напугать. Поэтому я стараюсь не перегибать палку: время от времени позволяю увидеть признаки моего неприличного богатства – титановую зубную щетку, к примеру, – но чаще стараюсь быть «как все», скромным парнем, для которого материальные ценности не главное в жизни.

– Это жилье временное, – говорю я ей. – Мне нравится этот район, и цена на недвижимость здесь растет, так что это надежное вложение капитала.

– Вижу, для тебя все – вложение. – Вики надевает лифчик, трусики, потом юбку, потом блузку – именно в таком порядке. – Ты долго еще будешь в Чикаго?

Вот оно. Я знал, что когда-нибудь она об этом спросит. Ее интересуют мои намерения. Ее-то намерения мне уже понятны: она хочет уехать, спорю на что угодно. Вот заберет у Саймона все деньги, честно отбыв свой десятилетний матримониальный срок, и наверняка смоется, чтобы не видеть его тоскливую физиономию. Смотается куда подальше. Но вот куда, сказать пока не могу. В Нью-Йорк? Вряд ли. Как-то не вяжется она у меня с Манхэттеном. Нет, ей бы, конечно, понравилась и ночная жизнь, и суматоха, и смотрелась бы она там неплохо, и все равно большой город, по-моему, как-то не по ее части. Ей, например, по фигу, что пить: «Карруад де Лафит» за четыреста долларов бутылка или какое-нибудь красное за двадцатку из ближайшего супермаркета. Когда я завожу разговор о театре и музыке, она молчит, редко вставляя хоть слово. Но если подумать, то домохозяйкой и матерью семейства в какой-нибудь дыре я ее тоже не вижу.

Надо отдать ей должное: она прекрасно поработала, никто даже не подозревает о ее намерениях. Женщины вообще загадка – в том числе для меня, человека, который, можно сказать, посвятил свою жизнь изучению их слабостей.

О Вики Ланьер я точно знаю только одно: я ничего о ней не знаю. Задаю вопрос о ее жизни – она уходит от прямого ответа. Обмолвилась, правда, один раз насчет тяжелого детства. Которое прошло, судя по другой ее оговорке, в Западной Вирджинии. Я, конечно, вытащил из этой информации все, что мог, – просто-напросто пошарил в «Гугле». Поисковик из меня никакой, да это и не нужно мне для моих целей. Гевина просить нельзя, потому что тогда он узнает ее имя, и она станет для него Вики Ланьер Добиас, а не номером 7. Но я и сам узнал достаточно: подросток Вики Ланьер пропала из города Фэрмонт в Западной Вирджинии в 2003 году.

Наверное, это она. Значит, начало ее жизни было не самым лучшим. Она привыкла драться за выживание. Причем, скорее всего, в одиночку. А как же Добиас, спросишь? Думаю, сначала она была с ним потому, что он давал ей стабильность и комфорт, а не любовь или страсть. А потом она увидела выигрышный лотерейный билет в виде его трастового фонда. От такого количества долларов у кого хочешь в голове помутится, вот она и приняла вынужденное решение. Десять лет брака с Саймоном – это было ее вложение капитала.

Зачем Вики теперь спрашивает меня о намерениях? Это ее способ прощупать меня, понять, что я думаю делать дальше. Она обдумывает жизнь со мной. Напрямую об этом не говорит – слишком осторожна, – но думает. И боится. Значит, я должен убедить ее в том, что мне можно доверять.

– Самое лучшее в моей работе то, что ее можно делать откуда угодно, – говорю я. – Хоть отсюда, хоть с Манхэттена, хоть с пляжа в Монтеррее. Я думал и про Париж, и про Тоскану, но решил пока остаться в Штатах – надо следить за трендами, издалека это сложнее. Но кто знает…

Она наблюдает за мной, пока я излагаю ей это все. Спокойно, как нечто само собой разумеющееся, попутно натягивая штаны. Рубашку я надеваю в самый последний момент – женщинам нравятся мои «кубики».

– То есть тебе не обязательно жить в большом городе?

Ага, вот она уже хочет знать. Значит, перебирает места – какие, пока не знаю – и представляет там себя и меня вместе.

– Не обязательно, – подтверждаю я. – А ты? Хочешь и дальше оставаться в Чикаго?

Этот мяч я отправляю на ее половину корта плавно, будто нехотя, то есть не навязываю ей сразу мысль о совместном будущем, но танцую где-то около. Не надо ее напрягать, пусть движется со своей скоростью. Не стоит раскачивать лодку, как говорили мы с Гевином. Пусть номер 7 медленно, но верно движется к третьему ноября единственно верным курсом.

Я поднимаю на нее глаза – она смотрит в мое окно с видом на патио и великолепную панораму города за ним.

– Я не останусь в Чикаго, – говорит она. – Где угодно, но не в Чикаго.

* * *

– Позволь мне пригласить тебя на обед, – говорю я.

– Куда? – спрашивает она.

– Куда угодно. На твой выбор. Здесь в пешей доступности около двадцати мест. Но можно и поехать куда-нибудь.

Она прикусывает губу, взглядывает на часики. Время идет к семи.

– Поздно уже.

– Боишься, что тебя со мной увидят? – Я хохочу.

Она смотрит на меня:

– Не в том смысле, в каком ты думаешь, но да, я очень этого боюсь. А ты на моем месте не боялся бы? Что, если нас и правда кто-нибудь увидит?

– Ну да, наверное.

– Что «ну да, наверное»? Это не шутка, Кристиан. Что, если Саймон узнает?

– О’кей, я…

– Что, если Саймон узнает и подаст на развод?

Я примирительно вскидываю руки. Видно, я задел ее за живое. Вон у нее как глаза вспыхнули…

– Что, если Саймон узнает и подаст на развод до третьего ноября? Ты же читал условия трастового фонда?

– Ну да…

– Если он хотя бы подаст на развод до третьего ноября, со мной все кончено. Я не получу ни цента.

– Я знаю.

Она встает с кушетки, хватает свою сумочку.

– О’кей, я рада, что ты знаешь. А еще ты должен знать, что, в отличие от тебя, у меня нет четырехсот миллионов долларов, инвестированных черт знает во что. И что это единственные деньги, на которые я могу рассчитывать.

Хо, хо, так мы скоро и до истерики дойдем…

– Да, я это знаю. Прости. Я не должен был говорить об этом так легко. Да? – И я делаю к ней шаг, хотя она явно не расположена сейчас ни к утешениям, ни к близости. – Вики, я никогда не сделаю ничего такого, что поставит под угрозу твое будущее. Никогда. То, что важно для тебя, важно и для меня. Ты для меня важна. Разве ты еще не поняла?

Она еще сердится, она расстроена, это видно по тому, как она отворачивает от меня лицо. Я не тороплю ее, но и не отступаю.

Скоро она уже смотрит мне прямо в глаза, как я и ожидал.

35. Вики

– Я могу съездить за покупками, – предлагаю я.

– Господи, с чем? – откликается Мириам, моя начальница, которая стоит, склонившись над открытым сейфом и выскребая оттуда мелочь. Ее «офис» – это на самом деле переделанный гараж. Просто мы старались извлечь пользу из каждого квадратного дюйма доставшейся нам недвижимости и обустроить в доме как можно больше мест для тех, кто в них нуждается.

Мириам живет в «Тихой гавани» постоянно, с тех пор как организовала это место с группой единомышленников, сбежав от абьюзивных отношений. Женщина она суровая, неулыбчивая, лицо в морщинах, серебряные волосы стянуты на затылке в тугой пучок, сама подтянутая, как сержант на плацу, и ухватки у нее тоже сержантские, зато сердце большое и доброе.

– Что, уже все потратили? – говорю я. – А ведь еще только середина месяца…

– Двадцать два доллара осталось. А еды надо купить на двести двадцать. – Мириам сует руку в карман джинсов и вынимает оттуда кое-какую наличку.

– Не надо, у меня есть, – говорю я. Ну да, долларов сорок наскребется.

– Не заводи привычку тратить свои деньги. Я тебе и так мало плачу.

Но людей ведь надо кормить. Те женщины, которые приходят к нам искать убежища, нередко с маленькими детьми – какую защиту мы им дадим, если нам даже кормить их нечем? Понятно, что мы и так экономим, на чем только можем, – собираем купоны, отслеживаем распродажи, покупаем непатентованные лекарства. Хорошо, что у меня в этом деле большой, очень большой опыт.

– Ничего страшного. Не переживай. Сколько смогу, столько и куплю.

* * *

На кухне приюта я провожу инвентаризацию того, что у нас осталось, и составляю список того, что надо купить. Надо еще подумать, куда поехать – то ли в супермаркет за десять миль от нас, то ли в местную бакалею с четырьмя страницами купонов. Покупки в супермаркете обычно обходятся дешевле; мы оплачиваем у них единовременную годовую подписку – наверняка главный источник доходов таких сетей, – а потом весь год закупаемся со скидкой. Но зато, если я пойду с купонами в местную бакалею, то смогу больше купить на наличку. Двадцать два доллара Мириам да еще тридцать семь моих – я должна с толком потратить каждый цент.

Сижу, сравниваю, режу купоны, щелкаю клавишами калькулятора, когда на мой телефон приходит сообщение. Надо же, Рэмбо… Что, интересно, хочет сообщить мой частный сыщик? Я открываю эсэмэску и вижу всего три цифры: 911.

Я вскакиваю как ошпаренная и выбегаю на улицу. Нужен хороший прием. А еще больше – отсутствие чужих ушей.

* * *

– Скажи, что ты пошутил, – говорю я, уходя в глубь парковки позади приюта. Телефон я прижимаю к уху изо всех сил – под ногами хрустит гравий. – Пожалуйста, скажи, что это шутка.

– Извини, детка, – отвечает Рэмбо, – но нет: это серьезно.

– Когда? Когда это случилось?

– Тело обнаружили пять недель назад. Два дня назад ее идентифицировали по ДНК. В «Реджистер геральд онлайн» есть статья об этом. Сама почитай.

Нет уж, ни за что на свете я не буду даже заглядывать в эту паршивую газетенку. Ни с какого телефона или тем более с компьютера, который хоть как-то можно связать со мной.

– Где она… где ее нашли? – спрашиваю я, хотя это уж точно не имеет никакого значения.

– Болт-Маунтин. Знаешь такую гору?

– В жизни не слыхала. Я ведь даже не была в той части страны.

– Я тоже, – говорит Рэмбо. – Миль сто пятьдесят – двести от ее дома.

– Но это точно она? – спрашиваю я, а сердце у меня так и колотится.

– Ну вот слушай, что я тебе прочитаю: «Скелет женщины, найденный в августе на Болт-Маунтин, идентифицирован как принадлежащий Вики Ланьер, пропавшей в 2003 году из своего дома в Фэрмонте, Вирджиния, в возрасте семнадцати лет». По-моему, тут никакой ошибки быть не может.

Господи, бедная девочка… Значит, ее убили, а тело спрятали где-то на горе́!

Но и мне тоже не позавидуешь.

Я смотрю в небо.

– Значит, пропавшая без вести, чье имя я использовала как псевдоним, перестала быть пропавшей… Она нашлась.

– Ну, можно и так сказать.

– Не смешно. Теперь я в полном дерьме, и это уже не шутки.

Нет, только не сейчас. Ведь осталось всего ничего, совсем чуть-чуть, только руку протяни… Ну почему я такая невезучая?

– Мисс Вики, мисс Вики, – вздыхает Рэмбо. – Я не знаю, что вы затеваете, и знать не хочу. Но правда в том, что с настоящего момента, стоит вам представиться кому-то как Вики Ланьер из Фэрмонта, штат Вирджиния, которая сбежала из дома в две тысячи третьем, то самый короткий поиск в «Гугле» скажет вашему собеседнику, что либо вы лжете, либо в городке с двадцатью тысячами населения проживали две девушки по имени Вики Ланьер и обе исчезли из дома в одном и том же году, в одном возрасте.

– Хватит. Рэмбо, придумай лучше что-нибудь. Как мне теперь быть? Что бы ты сделал на моем месте?

– Сделать тут ничего нельзя. Новость выпустили из мешка – назад ее не загонишь. Что бы я сделал? – Он ненадолго задумывается. – Наверное, молился бы, чтобы никто не вздумал меня искать. А если б я был занят чем-то, для чего нужно подставное имя, то сразу бросил бы к черту это дело.

Нет. Бросить все – не вариант. Я слишком далеко зашла. И слишком близка к цели. До ноября остается всего шесть недель…

Значит, буду молиться, чтобы никто не разоблачил меня за эти недели. Иначе всему конец.

36

Пятница, 16 сентября 2022 года

Жениться. Опять жениться! Но где?!

– В Париже, – сказала ты. – Я всегда мечтала выйти замуж в Париже.

Да хоть в Венеции. Хоть среди маори, хоть на Кабо-Верде. Где скажешь. Я готов жениться на тебе где угодно: хоть в подвале, хоть в бочке с ледяной водой.

Мы с Вики поженились в Мексике, подчиняясь мимолетной прихоти. Мои родители тогда уже умерли, а Вики не видела своих с тех пор, как сбежала из Западной Вирджинии еще подростком, так что нам не пришлось устраивать большую свадьбу, приглашать родню и все такое прочее. Но, честно говоря, я, как убежденный домосед, предпочел бы жениться где-нибудь в Чикаго.

Вики. Ах, Вики… Нелегко это будет. Придется подумать, как преподнести ей новость. Ей тоже будет трудно, но со временем она поймет, что так лучше для всех.

Но разве обязательно выкладывать ей все вот так, сразу? В конце концов, с разводом все равно придется ждать до 3 ноября, десятой годовщины нашей свадьбы, чтобы Вики получила свою долю. Да, может, вот так я ей все и скажу. «Дорогая, у меня две новости: плохая и хорошая. Плохая: мы разводимся. Хорошая: ты получаешь десять миллионов долларов».

Да, так я и сделаю. И все будет хорошо. Незачем так волноваться.

37. Саймон

Дописав это, я убираю тетрадь в свою рабочую сумку, где она обычно и лежит. Это ведь не та вещь, которую можно давать читать всем подряд, верно?

Дверь моего кабинета приоткрывается, и внутрь заглядывает Аншу.

– Подожди еще минут пять, ладно?

– Хорошо.

Аншу позвал меня на ланч. Он ни за что в этом не признается, но я вижу, что мой друг пытается меня подбодрить. Сегодня пятница, шестнадцатое сентября, крайний срок подачи документов. Аншу знает, что декан лично просил меня снять свою кандидатуру, но даже не представляет, чем он шантажирует меня при этом. Просто видит, что я очень переживаю.

Конечно, я переживаю, но больше из-за того, что он видит мои переживания, чем из-за самой проблемы. Я всегда гордился тем, что умею скрывать эмоции.

– Ну вот, я готов. – Аншу входит в мой кабинет. Через одну руку у него перекинуто пальто, в другой руке он держит портфель.

– Ты что, совсем уходишь? – удивляюсь я. – У тебя рабочий день до часа?

– Просто я подумал, что за ланчем мы можем немного выпить. В конце концов, пятница сегодня или нет?

Ну точно, утешает. Аншу – хороший парень. Он – один из немногих моих коллег, кого я хоть как-то перевариваю, тот редкий в нашей школе тип профессора, который не относится к себе слишком серьезно. Кстати, он входит в десятку экспертов в области деликтного права в масштабах страны, но никогда не дает собеседнику почувствовать это в обычном разговоре. И вообще предпочитает говорить о жене, детях или бейсболе, особенно о «Чикаго кабс», которые как раз входят в свое традиционное сентябрьское пике.

– Все в порядке, – говорю я. – Правда. Не надо меня утешать.

– Зато меня надо. Я хочу работать с коллегами, которые занимают свои должности по заслугам. Я не люблю людей, которые становятся профессорами только благодаря богатым папочкам. У этой школы и так полно денег. Так что составь мне компанию, помоги залить мою печаль, о’кей?

Ну, как тут откажешься?

– Только если ты разрешишь мне угостить тебя.

– Так даже лучше.

* * *

Идти нам недалеко, всего один квартал на юг, где, немного не доходя до Мичиган-авеню, есть французский ресторанчик, где, если верить Аншу, морского черта готовят как нигде в мире. Я никогда не пробовал морского черта и, скорее всего, не стану пробовать и сегодня. Меня больше интересует барная зона.

– Биндра, столик на двоих, – говорит Аншу на входе. – О черт, вот засада…

Я оглядываю комнату и сразу вижу причину его недовольства.

Декан Комсток и его новоявленный протеже Рейд Саутерн, пока еще профессор-адъюнкт, но в недалеком будущем ординарный профессор, сидят в одной из кабинок, рядом с их столиком – ведерко со льдом, а в нем бутылка шампанского.

Да уж, засада так засада… Эти двое наверняка пришли сюда отпраздновать будущее профессорство Саутерна, а я, значит, должен сидеть с ними в одном зале и наблюдать? Для меня это будет похуже, чем пытка водой в тюрьме Гуантанамо.

– Мы можем пойти в другое место, – шепчет Аншу. – Мне, в общем-то, все равно, где…

– Нет уж, – я кладу ладонь ему на локоть. – Умираю как хочу попробовать морского черта.

– Правда, Саймон…

– Они все равно нас уже увидели, – добавляю я. – Так что если я сейчас уйду, то буду выглядеть последним ослом.

И это правда – нас увидели. Декан и Рейд коротко перешептываются, их физиономии принимают подходящее к случаю выражение: типа, нам, конечно, жаль, приятель, но игра есть игра.

– Джентльмены определились? – спрашивает нас женщина из-за стойки у входа.

Еще бы! Сажайте нас где угодно, лишь бы подальше от этих двоих, и я, так уж и быть, переживу это испытание.

– Коллеги! – окликает нас декан Комсток. Сегодня он мистер Оранжевая Бабочка, а на его запястье, когда он протягивает нам руку, взблескивает серебряная запонка. Я было надеялся, что COVID-19 отправит традицию рукопожатий вслед за птицей додо[31], но наш декан – парень старой школы, так что приходится жать ему руку.

– Рад встрече, Рейд, – говорю я, хотя сам испытываю не больше радости, чем если бы мне сейчас рвали ногти без наркоза.

Аншу был прав, когда твердил мне, что Рейд выглядит именно так, как и положено выглядеть профессору: спортивный пиджак, круглые очки, козлиная бородка с проседью и общее выражение глубокого самодовольства.

– У тебя сегодня нет занятий? – спрашивает он, окидывая взглядом мой обычный прикид: застегнутую на все пуговицы рубашку, заправленную в джинсы.

Ха, удар ниже пояса. Ты же знаешь, что я всегда так одеваюсь, Рейд, а еще ты знаешь, что декан Кумстейк прошелся по мне катком, чтобы ты, дружок, не споткнулся по дороге к профессорскому креслу. Казалось бы, уж теперь-то ты мог бы проявить хоть немного благородства? Но нет, твоя природа тебе этого не позволяет, тебе надо еще меня унизить, да?

Ты же знаешь, как все было, неужели нет, Рейд? Конечно, декан вряд ли выложил тебе все подробности того разговора, но уж наверняка не преминул сообщить и тебе, и твоему доллароносному папочке, что это именно он «уговорил» меня, вернее, «помог» мне «разобраться» в ситуации. Он «позаботился обо всем», вот как он тебе сказал, и все это с ужимками опытного дипломата, хотя дипломат из него – как из меня рыба.

Да все ты знаешь. Потому и улыбаешься мне покровительственно, точно из нас двоих ты – голубых кровей, а я так, простолюдин, погулять вышел, хотя все твое преимущество надо мной – это нож, приставленный к моему горлу. Ты ничуть не против того, что в борьбу за твое благополучие включилось начальство. Черт, да ты горд этим и рад, что можешь мне это показать. Да, я не подал документы, то есть в конечном итоге повел себя как благоразумный маленький мальчик, но как я вообще посмел выставить свою кандидатуру, когда с первого дня всем было известно, что на должность нацелился сам РЕЙД САУТЕРН? Как я смел хотя бы в мечтах оспорить твое восшествие на престол? Кем я себя вообще возомнил – неужели решил, что я тебе хоть в чем-то ровня? Так ведь, Рейд?

– Поздравляю, – говорит ему тем временем Аншу. – Буду рад приветствовать тебя в наших рядах.

– Спасибо, профессор, – отвечает Рейд. – Кстати, Саймон, я тут читал на днях твой блог, – продолжает он, обращаясь ко мне по имени, хотя только что называл Аншу по должности. Да, я замечаю и такие нюансы. – Что-то насчет суда Одиннадцатого округа и доктрины третьих лиц[32]?

– Да.

– Забавная штучка.

Забавная штучка? Да я там камня на камне не оставил от решения суда, я разорвал замкнутый круг их логики и продемонстрировал его порочность… Забавная штучка, ха! Все наши суды давно уже легли на спинку и задрали лапки перед государством, позволяя ему запускать руку куда угодно, включая и такие места, о каких раньше никто и помыслить не мог. А он говорит «забавная штучка»…

Я улыбаюсь. Легче, Саймон, легче на поворотах.

Хлопаю себя по карману и вытаскиваю телефон, как будто только что получил сообщение.

– Извините, коллеги, мне нужно ответить.

Отхожу в сторону, а они продолжают болтать.

Надо перевести дух, успокоиться. Подумать о хорошем. Сыграть в игру.

Почему есть город Баффало[33], но нет города Гиппопотамус?

Почему «держи карман шире» значит «ничего не получишь»?

Я открываю на телефоне почту и начинаю копаться в письмах, но не во входящих или отправленных, а в черновиках.

Почему стоянка для автомобилей называется автопарком, хотя там нет ни одного дерева?

Если вегетарианец ест только растительную пищу, то гуманитарий [34], получается, каннибал?

Черт. Хватит быть хорошим, надоело. Я открываю письмо, адресованное Джойс Радлер из администрации, и пробегаю по нему глазами:

«Дорогая Джойс, во вложении к письму ты найдешь все мои документы для конкурса на профессорскую должность в формате пэдээф, как положено. Пожалуйста, напиши, если понадобится что-то еще».

И нажимаю «отправить». До конца срока осталось три с половиной часа.

Вложение объемное, так что отправка занимает добрых полминуты. Но вот телефон удовлетворенно рыгает, и я понимаю, что все прошло как надо. И улыбаюсь.

Ну вот я и подал документы, Рейд. Теперь нас двое претендентов на одно место.

Да, у меня все было заготовлено – так, на всякий случай. Я не собирался ничего подавать – не идиот же я, в самом деле, чтобы не оставлять декану совсем никакого выбора, кроме как пустить в ход свою боеголовку и сровнять с землей мое будущее в этой школе, а может быть, и академическую карьеру вообще.

А что, если он блефовал?

Я отступился бы, Рейд. Я бы с покорностью принял это поражение и стал надеяться на то, что в следующий раз все сложится в мою пользу. Но ты сам меня спровоцировал. Вот надо же тебе было оттоптаться на мне, да?

Вообще-то я спокойный человек и всегда стараюсь слушать голос разума. Но иногда эмоции берут надо мной верх.

38. Кристиан

– Пойдем, пройдемся, – говорит Гевин, когда переступает порог моей квартиры и топает прямо в кухню, к холодильнику с бухлом. – Пошли, сходим на «Чикаго кабс», потом прошвырнемся по клубам, пощупаем бабс. – Похоже, ему самому эта идея нравится – наливая себе бурбон, он все время бубнит: «“Кабс” и бабс, бабс и “Кабс”».

– Не хочется что-то, – говорю я.

– Нет настроения для «Кабс»? Ладно, тогда пойдем по бабс. Схватим где-нибудь по стейку, а потом закатимся в «Западную петлю».

Я издаю стон.

– Ну, тогда в «Треугольник». Или в «Таверну».

– Ну, не знаю…

– Чего ты не знаешь? Сегодня же пятница. Ты что, дома весь вечер будешь торчать?

– Может быть. Я устал…

Но Гевин мотает головой:

– Нет, нет, нет. Ники не устает в пятницу вечером. По пятницам Ники напивается с другом Гевином, а потом они берут по паре телочек и…

– Я плохо себя чувствую, Гев. Отстань.

Гевин делает большой глоток скотча и внимательно смотрит на меня. Потом грозит мне пальцем и спрашивает:

– Как дела с номером семь?

– Хорошо. С ней все нормально. Все по плану.

– Точно?

– Точно.

– О’кей, тогда пропустим по паре бокалов здесь, а потом выйдем. Расскажи подробнее.

– Мы так не договаривались.

– Я же не спрашиваю ее имя – просто расскажи, как там у вас с ней. Что у нее за история?

– Да какая там история? Сбежала когда-то из дома… вот и все, что я знаю.

Он удивлен, я вижу. Я тоже удивился, когда узнал, но потом перестал. Чем больше времени я провожу с Вики, тем яснее вижу, что она одиночка и боец по природе. Все мои прежние жертвы – да, все шестеро, если подумать, – были обычными дамочками из богатых привилегированных семей. Их биографии даже отдаленно не напоминали мою.

– То есть она сбежала из дому еще девчонкой? – уточняет Гевин. – И что делала?

– Понятия не имею. Она не говорит со мной о прошлом. В Сети тоже ничего нет.

– Зачем ей говорить? Ты и сам все знаешь, – замечает Гев и наливает себе второй бурбон.

– Откуда?

– Ну а что она могла делать? От родителей сбежала, кто ее кормил-поил?

– Заткнись, Гев.

– Она была шлюхой, Ники. Дешевой шлюхой. Или порноактрисой. Короче, что-то связанное с индустрией развлечений для взрослых. Наверняка.

Я хватаю из холодильника бутылку воды.

– Она трахается, как шлюха?

– Я сказал, заткнись! – Швыряю бутылку, из нее вылетает пробка, и вода разливается по всей кухне.

– Господи боже мой… – Гевин пятится. – Да что я такого сказал-то, приятель?

Я хватаю полотенце и начинаю собирать воду с пола. Тем временем Гевин идет в гостиную и включает телевизионную панель на стене.

Я швыряю мокрую тряпку в раковину, тоже наливаю себе бурбона и выхожу в патио. Вокруг уже бурлит ночная жизнь – насколько это, конечно, позволительно в условиях города. Мне здесь нравится. Я всегда хотел обосноваться именно в Чикаго, когда покончу со своими аферами и наберу достаточно денег – если, конечно, получится. Потому что безопасность важнее всего, и на всякий случай у меня есть второй план: уехать, как только запахнет жареным. Хотя, по-моему, закон я все же перехитрил. По крайней мере, ни одна из тех дамочек, которых я обобрал, до сих пор не заявила в полицию – им же стыдно, ведь признаваться придется не только в том, как они обманывали ради меня своих мужей, но и в том, какого сваляли дурака, когда отказались от полного дележа имущества при разводе, а потом остались и без мужей, и без денег.

Да и чего они добьются, даже если вдруг выследят меня? Я же был их тайным возлюбленным, их маленьким грязным секретом; они не знакомили меня со своими друзьями, не вводили в свой круг. При этом я каждый раз пользовался другим именем – Коллин Дэниелз, Ричард Нантц, Дэвид Дженнер, – так что в случае чего мне остается только повторять: «Нет, нет, это был не я». Какие деньги? Все было в наличных, проследить их путь невозможно. Значит, ничего нельзя и доказать.

А вот что сделает Вики, когда я заберу у нее деньги? Не знаю. Она-то собирается ободрать своего мужа как липку, а я собираюсь как липку ободрать ее саму. Побежит ли она жаловаться? Может ли один вор пожаловаться на другого вора? Теоретически, почему бы и нет? Она может попробовать. Вики, похоже, не из тех, кто легко прощает обиды. Но, как я не устаю себе повторять, я же совсем ее не знаю.

Нет, она точно будет мне мстить. Я бы на ее месте мстил. А она такая же, как я.

Я иду в гостиную, где Гевин развалился на моем диване и смотрит кино, потягивая мой бурбон. Увидев меня, он тычет пультом в экран и говорит:

– «Шпионские игры». Смотрел?

– Нет.

– Старый фильм-то. Играют Редфорд и Питт. Редфорд, он, значит, агент ЦРУ, олдскульный такой, да? Учит Питта азам. Ну, типа, не имей привязанностей, делай заначку на старость и не трогай ее ни за что, короче, думай о себе, так? А потом оказывается, что все это просто слова, а сам он – золотой парень. Знаешь, что у тебя с Редфордом общего?

Я сажусь на диван.

– Нет, а что у меня с ним общего?

Гевин выключает телевизор, и мы остаемся в тишине.

– Ничего, – говорит он. – Потому что это – кино, произведение искусства, гребаная, блин, сказка. А ты, Ники, настоящий, и жизнь у тебя тоже настоящая. Так что будь любезен, сделай себе – а главное, мне – одолжение, а?

– Какое?

– Не обзаводись совестью. И ни за что, слышишь, ни за что не влюбляйся в эту бабу. Бери ее денежки и сматывайся. Принцессу будешь искать после.

* * *

– Ладно, еще по одной накатим, и за стейком, – говорит Гевин.

– Я что-то не хочу.

Мы стоим у меня в патио на втором этаже, под нами переулок, где уже бурлит ночная жизнь.

– Ну, может, хоть туда сходим? – продолжает приставать Гевин.

– Куда – туда?

– Да прямо напротив, Эйнштейн. Вон в то заведение на первом, где все сидят на улице, пьют и веселятся, не то что мы с тобой… Я прямо отсюда вижу там не меньше двадцати горячих девчушек, которые раздвинут перед тобой ножки, только подмигни. Ну, если ты, конечно, не влюбился в номер семь…

– Заткнись уже, а?

– Заткнусь только после третьего ноября, когда номер семь заберет денежки у мужа, а ты заберешь их у нее. Тогда я получу свою долю и заткнусь. А до тех пор я за тебя беспокоюсь.

– Да не влюбился я в нее и не собираюсь влюбляться.

– Молодец. Тогда пойдем туда, поужинаем? Готовят они там стейки?

– Вряд ли. Где-то у меня есть их меню…

– Мы ничего не будем заказывать, солнышко, мы пойдем туда сами, ножками. Скажи только, чем там кормят, если не стейками?

– Есть неплохая куриная шаурма…

– Куриная что?

– …и кюфта-кебаб тоже недурен.

– Чего? Какая кюфта? Господи, Ники, да что с тобой такое?

Я подаюсь к нему и шепотом говорю:

– И перестань уже называть меня Ником, дурень. Для парня, который заботится о том, чтобы все дело прошло без сучка без задоринки, ты что-то уж больно свободно бросаешься именами, да еще с балкона. Может, еще в гребаные газеты объявление дашь – пусть уж в «Чикаго трибьюн» напечатают, что мое имя вовсе не Кристиан Ньюсом?

Он кивает и делает глоток.

– Ты прав, Кристиан. Нижайше прошу меня простить. И, поверь, я понимаю, что тебе приходится есть всякую фигню, чтобы не испортить фигуру, на которую они все западают. Так что снимаю все мои предыдущие возражения и почтительно приглашаю тебя в… – он снова смотрит на патио через дорогу, – как называется вон то место?

– «Вива Медитеррейниа».

39. Саймон

Утро понедельника. Я просыпаюсь один. Вики опять уехала в Элм-Гроув, к своим племянницам, на все выходные. У старшей, Марии, пришли первые в жизни месячные, девочка переволновалась, ведь у нее нет матери, которая могла бы ей все объяснить и успокоить… А Вики до сих пор считает, что могла бы предотвратить гибель сестры, будь она к ней внимательнее, и потому старается проводить с девочками почти каждые выходные.

И это одна из причин, почему я ее люблю.

Маме она тоже понравилась бы. Мама не стала бы возражать против того, что Вики иногда бывает прямолинейна почти до грубости. Наоборот, она наверняка оценила бы ее прямоту. Мама и сама всегда говорила правду, чего бы это ей ни стоило, даже если она ничего не выигрывала от этого, а могла серьезно проиграть. Отец любил рассказывать историю о том, как мама работала в одной крупной юридической фирме, куда поступила в 1979 году, сразу после колледжа. Фирма была очень раскрученная, там служили 900 человек, из них всего шесть женщин. Мама сразу стала для них группой психологической поддержки – устраивала коллективные ланчи для женщин, приглашала их посидеть где-нибудь после работы и так далее, все строго по собственной инициативе. Для этого она распечатывала объявления, которые развешивала в офисе фирмы. Однажды такой листочек сорвал кто-то из боссов, прочитал, задумался и выдал: «“Вечеринка для женщин”? А почему не для мужчин?» (Тут мама обычно вмешивалась и добавляла, что в тот момент она стояла в коридоре неподалеку, и комментарий был сделан с таким расчетом, чтобы она слышала.) Никто из тех, кто знал мою мать, не удивился, когда она ответила: «У мужчин и так каждый вечер вечеринка».

«Если тебе нечего сказать, молчи, – наставляла она меня во время наших вечерних посиделок, когда заходила поцеловать меня на ночь. – Но, если уж говоришь, говори, что думаешь, думай о том, чтобы говорить правду, и будь готов доказать свою точку зрения. А если доказать ее нечем, значит, и точка зрения так себе».

Я проснулся рано, в начале шестого. Теперь я не бегаю по утрам, забег пять на пять временно отложен – вернее, заменен ежевечерней пробежкой по Викер-парку. Я выхожу на прогулку, возвращаюсь домой, принимаю душ, размещаю в своем блоге «Говорит Саймон» эссе о новом деле о добросовестном исключении из гарантийных обязательств, которое рассматривал Верховный суд штата Висконсин, после чего выхожу из дома и приезжаю на работу к восьми.

Моей матери очень понравилось бы вести блог, в котором она могла бы излагать свои мысли по любому юридическому поводу, важному или интересному для людей. Она, как и все профессора права, имела свою специализацию, однако читала судебные решения по любым делам. А уж особые мнения Верховного суда Соединенных Штатов прочитывала от корки до корки, причем все, и имела привычку обсуждать их за обедом. Она перечисляла факты, спорила с обеими сторонами, приводила аргументы за и против – и наконец объявляла свое решение, которое по мере того, как восьмидесятые медленно перетекали в девяностые, все чаще и чаще разнилось с решением Суда Ренквиста[35].

Около девяти тридцати я совершаю утренний променад к Тайтл-энд-Траст-билдинг. Сколько бы раз я ни возвращался сюда, все равно всегда вспоминаю время, когда здесь был отцовский офис. И каждый раз эти воспоминания неприятны. Любой мозгоправ скажет, что я только врежу себе, приходя сюда каждое утро. Но я больше не хожу к мозгоправам – перестал с тех пор, когда полиция Сент-Луиса в поисках убийцы отца приставала к доктору Макморроу с вопросами о том, что я ей говорил в то утро. Такие случаи убивают искренность, без которой в беседах пациента с психотерапевтом нет смысла.

Я беру кофе в «Старбакс», сажусь в кресло, достаю свой телефон и пишу:

Добренького тебе утречка, лэсси[36].

Она не отвечает. Я делаю второй заход:

Доброе утро, моя королева.

По-прежнему ничего. Даже точки не моргают. И никаких указаний на то, что она получила мое сообщение.

Похоже, ты чем-то занята. Попробую вечерком, любимая.

Я выключаю телефон и вынимаю сим-карту. Пустой номер. Что ж, хотя бы прогулка была приятная.

* * *

Я вовсе не зацикливаюсь на Митчеле Китчензе. Просто думаю о нем иногда.

Митчел выжимал вес в сто фунтов двумя руками и бросал его на пятнадцать футов. Я знаю это точно: сто фунтов весил я сам в первый год средней школы, и это меня он бросал на пятнадцать футов. Один раз даже пошел на рекорд: восемнадцать футов и три дюйма.

Спортзал для борцов был прямо у школьных ворот, где нас высаживал автобус. Митчел выходил, звал меня – той самой кличкой, конечно, – и я быстро усвоил, что если не буду отзываться, то он просто подойдет, схватит меня и унесет. Туда, в спортзал, где на матах были даже две наклейки – одна синяя, обозначавшая начальную точку броска, вторая красная – личный рекорд Митчела. Он брал меня одной рукой за ремень, другой – за ворот рубахи и, размахнувшись, швырял вперед. Я с треском приземлялся на маты. Его дружки громко ржали, подбадривали его и измеряли расстояние. Бывало, ему не нравился результат, и тогда он снова подзывал меня к себе, чтобы «перекинуть».

– Ты ведь не против, а, Мини-Мы? – говорил Митчел и так хлопал меня ручищей по спине, что мне с трудом удавалось устоять на ногах. Вот это я хорошо помню, кстати: у парня был IQ как у пожарного гидранта, и все же он каждый раз заручался моим согласием, прежде чем бросить, – на всякий случай, вдруг когда-нибудь придется оправдываться. «А он не возражал. Ему даже нравилось. Мы же так, в шутку».

Я, разумеется, возражал. Это было унизительно. Иногда больно. Зато я научился группироваться в полете и закрывать лицо руками, сжав пальцы в кулаки, чтобы не переломать их при ударе.

Я часто спрашивал себя: «Почему я? Что я такого сделал этому парню?» Ну да, я был первогодком-задохликом, да к тому же ботаном. Классической жертвой школьных хулиганов. Но ведь не я один был такой.

Теперь-то, оглядываясь назад, я вполне ясно вижу причину. Мы вместе ходили на математику. Я уже занимался геометрией, что для первогодков было чем-то вроде знака отличия, а Митчел проходил ту же самую программу, что и я, сидя в выпускном классе. Я получал высшие баллы, а он едва-едва натягивался на проходной.

Так что если утренней забавы за мой счет ему казалось мало, то он находил меня во время ланча в школьной столовой, подходил к моему столу и трепал меня за макушку. Я каждый день приносил из дома бутылку «Гаторейда»[37] – мама старалась, чтобы я наращивал вес. «Ты ведь не против, правда, Мини-Мы?» – говорил Митчел и сгребал со стола бутылку. Один раз я даже купил две бутылки, чтобы компенсировать себе этот грабеж, но он забрал обе. «Похоже, сегодня у меня праздник», – сказал он. Все, кто сидел со мной за одним столом, такие же первогодки, как и я, только отводили глаза. Никто из них ничего мне не говорил. Все знали, что на моем месте они делали бы то же самое, что и я, – то есть ничего.

Митчел был некоронованным королем нашей школы. Представители университетов съезжались отовсюду посмотреть, как он борется, и завербовать его в студенты. Но у него так ничего и не вышло. Сначала Митчел облажался на одном крупном соревновании, потом у него возникли какие-то нелады с законом, и он чуть не загремел в тюрьму.

Так что кто знает, может быть, карма все-таки существует. И, может, мне следует оставить все как есть. Но каждый раз, нащупывая шрам на левой щеке, под глазом, я невольно думаю о Митчеле.

* * *

Вечером, в начале восьмого, я выхожу из школы и пробегаю пять миль через Викер-парк. В переулке за «Вива Медитеррейниа» останавливаюсь. Погода сегодня нервная – то дождем брызнет, то теплом поманит, поэтому большого наплыва гостей в патио не наблюдается, но несколько человек в свитерах и куртках все же сидят за столиками снаружи и потягивают коктейли, наслаждаясь последними часами уходящего лета.

Ровно в восемь я достаю зеленый телефон и отправляю сообщение:

Добренького тебе вечерочка, лэсси.

Она отвечает:

Хм, вообще-то Лэсси звали собаку, но ОК.

Ага, дуется. Я пишу:

Дуешься, да?

Ответ:

Плохо спала ночь Кон храпит ужасно (зевок).

Вот это здорово. Даже мужа по имени назвала… Ладно, моя очередь:

Так вот почему я не связался с тобой утром?

Ответ:

Когда он ушел, я до полудня спала.

Ага, годится. Я пишу:

Не могу сказать, что мне приятно представлять, как ты спишь с ним.

Она отвечает:

Это же его дом, не лечи мне мозг.

Точки мигают, и телефон выдает следующую фразу:

LOL не РЕВНУЙ черотов автокорректор пока.

И то верно. Я выключаю телефон, вынимаю сим-карту и кладу то и другое в карман шортов.

Поднимаю голову и смотрю на ряды квартир – точнее, на балконы, выходящие в переулок. Третий снизу пуст, но в окнах за ним горит свет.

Третья снизу квартира принадлежит Кристиану Ньюсому, и он трахает Вики последние две недели.

Конечно, я об этом знаю. Пару раз, прибегая сюда, я даже видел Кристиана на балконе. Иногда он сидит там один. Иногда – со своим другом Гевином. Но никогда не с Вики. Нет, она слишком осторожна, чтобы показываться с Кристианом на людях.

Огорчен ли я, что у Вики секс с другим мужчиной? Конечно. Я же нормальный человек. Кто-то может сказать, что у меня и самого рыло в пуху, так что не мне жаловаться в подобных обстоятельствах.

Я стараюсь проявлять здравомыслие. Иногда это мне удается.

А иногда я беспокоюсь из-за разной ерунды куда больше, чем следует.

День после Хэллоуина

40. Джейн

Поникший Конрад Бетанкур сидит, откинувшись на спинку дивана в своей гостиной. Обведенные глубокими темными кругами застывшие глаза смотрят куда-то вдаль. Единственное, чему в его внешности можно позавидовать, так это загару.

Офицер полиции встретил Бетанкура в аэропорту О’Хара, где его самолет совершил посадку два часа назад. Оттуда Бетанкура повезли в морг округа Кук, где он опознал тело своей жены Лорен. Сопровождавший вдовца офицер отчитался кратко: увидев тело, Бетанкур прошептал: «Господи, боже мой», подтвердил, что это его супруга, с которой он прожил три года, после чего попросил разрешения побыть в одиночестве. Чем он занимался в эти несколько минут – тихо плакал, выл, как раненый зверь, или оставался собранным и спокойным, – Джейн уже не узнает, потому что никто при этом не присутствовал. Выйдя из комнаты, которую ему предоставили для уединения, Бетанкур всю дорогу до дома молчал.

– Кто сделал это с моей женой и почему? – спрашивает он вдруг.

«С моей женой». Не с Лорен. С тех пор, как Бетанкур переступил порог своего дома, он ни разу не заговорил о ней как об отдельной личности, все время как о собственности. Как это по-мужски, думает Джейн и невольно задается вопросом, как бы она себя чувствовала, будь замужем за человеком, который никогда не называл бы ее по имени, а только «моя жена». Любопытно будет когда-нибудь выяснить.

– Помогите нам найти ответ на этот вопрос, – говорит она вслух.

– Ну, самоубийства она не совершала.

– Вы так думаете? Почему?

– Это не в ее духе. – Подробностей он не выдает. Вообще ведет себе как начальник, босс, который привык раздавать указания и никогда ничего не объяснять. Джейн почти уверена, что ей не понравилось бы работать с таким, как он.

– У нее не было депрессии?

– Не в том смысле, в каком вы думаете. Мы… мы собирались развестись, – говорит Конрад. – Так что вряд ли для нее это было счастливое время.

– Кто-нибудь из вас подал на развод? – спрашивает Джейн, хотя уже знает ответ от Кассандры.

– Я.

– Могу я спросить вас, почему? – Джейн тут же упрекает себя за то, что спросила, словно извинилась. Она – коп и расследует убийство. Значит, он обязан отвечать на любые ее вопросы, даже если они кажутся ему очень личными. Спрашивать надо уверенно.

Бетанкур меряет ее взглядом с головы до пят, неодобрительно прищурившись.

– Непримиримые противоречия.

– Нельзя ли подробнее?

Поначалу ему, кажется, становится забавно – нахалка, наверное, сказал бы он ей, не будь на ней полицейской формы, толстая нахалка, – но он вдруг прерывает визуальный контакт и упирается взглядом в стену.

– Наш брак не работал.

– Ваша жена была согласна с такой оценкой?

Этот вопрос, похоже, забавляет его даже больше, чем предыдущий.

– Наверняка.

– Когда вы подали заявление на развод?

– Пару недель назад.

– То есть в октябре, в середине месяца.

Бетанкур пожимает плечами:

– Проверьте. Это же открытая информация.

Она не возражает – он прав.

– Имела место неверность?

С непроницаемым выражением лица он делает такое движение челюстями, как будто жует.

– Был ли у нее роман? Не знаю. Я уже не жил дома к тому времени, переехал в квартиру на Мичиган-авеню. У нас квартира на углу Супериор и Мичиган-авеню. Я живу там… э-э-э, дайте подумать… ну да, с августа или с сентября. Так что у нее были все шансы закрутить с кем-нибудь. Я бы не удивился. Но если вы спрашиваете меня о фактах, то нет, фактов у меня нет.

– А вы? – спрашивает Джейн.

– О, кстати. – Конрад щелкает пальцами. – Я съехал отсюда одиннадцатого сентября. Помню, я тогда еще подумал, что наш брак рухнул, как башни-близнецы.

Джейн замечает, как меняется выражение лица ее напарника, сержанта Энди Тейта, но решает пока не обращать внимания. Она уточняет свой последний вопрос:

– А вы, мистер Бетанкур? Вы не изменяли жене?

Он чувствовал приближение этого вопроса. По его лицу проскальзывает тень разочарования тем, что не удалось сфокусировать разговор на Лорен, и даже неожиданно многословный ответ на более ранний вопрос Джейн не помог ему направить ее по иному руслу. Бетанкур опускает голову, упирается взглядом в свои мясистые руки со сцепленными пальцами и коротко остриженными ногтями и говорит:

– Следующий вопрос.

Значит, ответ положительный – изменял. Джейн молчит и смотрит на него. Способ старый, но испробовать стоит: если долго сидеть молча, то нервный свидетель будет продолжать говорить, просто чтобы заполнить паузу. Хотя с Конрадом Бетанкуром такое вряд ли сработает.

Не срабатывает. Помолчав, он поднимает на нее глаза и повторяет:

– Следующий вопрос.

Их разговор похож на замысловатый танец. Ей хочется подтолкнуть его, но она не смеет делать это слишком явно. Ведь у него есть козырь, и Джейн, честно сказать, удивлена, что он до сих пор не пустил его в игру – не отказался отвечать на ее вопросы и не затребовал адвоката.

Но, пойди он на такое, она тоже кое-что поймет. Например, что мужчине, да еще такому богатому, как Бетанкур, вовсе не обязательно убивать жену своими руками, не обязательно даже физически присутствовать там, где это произошло. И даже гораздо лучше провести это время где-нибудь в отдалении – например с сыновьями во Флориде.

– О’кей, мистер Бетанкур. Следующий вопрос: сколько вы стоите?

– Ну наконец-то. – Он наклоняет большую голову, горько улыбается. – То есть я все же подозреваемый? Думаете, я убил жену, чтобы не делиться с ней деньгами при разводе? Вы что, полицейской работе по телесериалам учились, что ли?

Джейн откидывается на спинку кресла и разводит руками.

– Мне необходимо исключить вас из списка подозреваемых, мистер Бетанкур. Вы же сами знаете. Так помогите мне.

– Перед свадьбой мы подписали контракт. В случае развода она получает миллион долларов. Такую сумму я могу выделить, даже не заметив. Кроме того, я обязан оплатить ей услуги адвоката.

– Может быть, ей захотелось исправить условия контракта?

– Может быть, но это у нее не вышло бы. Потому что все остальные деньги я вложил в трастовый фонд еще перед женитьбой. У нее нет доступа к ним. Фонд непроницаем. Поэтому она могла хотеть чего угодно, меня это нисколько не волновало.

– Мистер Бетанкур, – спрашивает вдруг Энди, – а вы уверены, что выехали отсюда в сентябре?

Конрад не сразу переводит на него взгляд.

– Я ведь уже говорил. Я еще подумал о башнях-близнецах. Да, я вполне уверен, что выехал именно тогда и переехал именно в квартиру в городе.

– И вы уверены в дате, – настаивает Энди.

Конрад моргает. Естественная реакция человека, которого зажали в угол. Он смотрит в потолок, но постепенно его взгляд возвращается к Энди.

– Да, я вполне уверен и в дате.

– И вы больше ни разу не возвращались в этот дом, чтобы провести здесь ночь, например?

– Нет. Ни разу. После одиннадцатого сентября я больше ни разу не был в этом доме.

– А Лорен хотя бы раз была с вами в квартире после одиннадцатого сентября, оставалась на ночь?

Конрад подается вперед, разводя руки в стороны.

– Дайте-ка я вам все объясню. Я ни разу даже не видел Лорен после одиннадцатого сентября. Ясно? Можете спросить об этом служащих в доме, где находится моя квартира. Швейцары вам скажут.

Энди откидывается на спинку своего стула.

– Позвольте, я вам кое-что покажу. – Джейн вынимает из пакета с уликами розовый телефон. – Вы видели этот телефон?

– Не… нет. А что это? Я вижу, что телефон, но – чей?

– А вы не знаете?

– Понятия не имею. – Выражение лица Бетанкура становится жестким. Значит, и ему в голову пришла та самая мысль, какая посетила Джейн и Энди, когда они впервые увидели розовый телефон. Его жена пользовалась им для своих амурных делишек.

Конрад озирается с таким видом, словно хочет по чему-нибудь ударить.

– Так, значит, у нее кто-то был, – говорит он. Теперь, когда он окончательно в этом убедился, сдерживаться ему становится еще сложнее, чем раньше. Это видно по его лицу, заалевшему от гнева, и по тому, как вдруг затвердела его челюсть. – Кто? Кто он?

– Мы пока не уверены в том, что у нее вообще был другой мужчина, – говорит Джейн. – Но если и был, то мы пока не знаем, кто он.

– Какого… – Он показывает на телефон. – Там есть переписка? Должны же быть какие-то сообщения.

– Мы не можем говорить об этом прямо сейчас.

– Скажите мне только, есть там переписка? Любовные записки? Да или нет?

– Да, переписка есть. И, как только мы сможем предоставить ее вам…

– Когда все началось? Как долго все это… – Он отворачивается с неестественной ухмылкой.

– Не могу, сэр.

– Скажите мне только это – когда у них все началось? Назовите дату!

– Мистер Бетанкур, прошу вас. Скоро вы все узнаете, обещаю, но не сейчас.

Конрад пыхтит, стараясь скрыть гнев, и это ему отчасти удается. Он постепенно остывает, и до него, видимо, начинает доходить, что его бурная реакция на известие о возможном романе супруги на стороне, скорее всего, усилит подозрения офицеров, если они уже его в чем-то подозревают.

– Здорово, – бормочет он. – Лучше не бывает.

– Мистер Бетанкур, вы не возражаете, если мы на минуту выйдем? – говорит Энди.

Джейн идет за напарником в кухню дома Бетанкуров, где Энди протягивает ей страничку с распечатанными телефонными сообщениями.

– Вот, – шепчет он. – Сообщение от девятнадцатого сентября. Читай.

Джейн заглядывает ему через плечо и читает:

– Черт… чушь какая-то.

– Полная чушь, – говорит Энди. – Девятнадцатого сентября Лорен жалуется, что всю прошлую ночь Конрад храпел и не давал ей спать. Конрад божится, что близко не подходил к Лорен после одиннадцатого сентября. А какой ему смысл врать? В смысле, мы легко можем все проверить. Конрад не идиот, он это понимает и потому вряд ли станет врать именно об этом.

– Принято, – шепчет Джейн. – Конрад не врет. Врет Лорен, причем врет своему тайному любовнику.

– Но зачем? – спрашивает Энди. – Зачем Лорен врать парню, который с ней заодно?

– А если она солгала ему один раз, – продолжает Джейн, – то в чем еще она могла солгать?

До Хэллоуина

Октябрь

41

ВТОРНИК, 18 ОКТЯБРЯ 2022 ГОДА

Да, она чревата большими неприятностями, эта проблема. Что же делать?

Это очень важно для меня, Лорен. Я не могу поступить так с Вики. Да, я могу все ей рассказать. Могу позвонить ей сегодня вечером, когда она вернется домой, и сказать, что встретил тебя, что мы с тобой поженимся и что я подаю на развод. Чего я не могу сделать, так это подать на развод до 3 ноября. До нашей десятой годовщины. Если я так поступлю, из трастового фонда ей не достанется ни цента.

Я все тебе рассказал, все как есть.

– Я скажу Вики сегодня, – пообещал я. – Соберу вещи и перееду временно жить в другое место. Мы даже можем съехаться с тобой. Но на развод я не подам. До годовщины осталось меньше месяца. В конце концов, какое это имеет значение?

– Она не имеет никакого права на эти деньги, – ответила ты. – Ты получил их от отца. Они твои. Она их не заслужила.

– Не заслужила? Но мы без малого десять лет вместе.

– А почему, Саймон? Неужели ты не понимаешь?

Я не сразу понял, что ты хочешь сказать. Или не сразу захотел понять.

Ты помолчала, как будто подыскивала слова. А потом вздохнула и выпалила все как есть, как будто устала лакировать действительность.

– Вы двое никогда не любили друг друга и теперь не любите.

Мне показалось, что из меня вышибли дух.

– Неправда.

– Она никогда не любила тебя, Саймон. Просто ей нужен был кто-нибудь, кто заботился бы о ней. И это был ты. А теперь она нацелилась на твои трастовые денежки, которые уже так близко, что она прямо чует их запах. Еще бы, целых девять лет и одиннадцать месяцев уже позади…

Я попятился и чуть не упал, наткнувшись на кровать.

– Тебя послушать, так она словно в тюрьме отсидела.

Ты подошла и взяла меня за руку.

– Нет, но ты заслуживаешь лучшего. Хочешь поступить благородно – что ж, прекрасно. Будешь платить Вики алименты с твоего профессорского жалованья. Но зачем отдавать ей миллионы долларов? Это же твои деньги!

И ты поцеловала меня, сначала нежно, а потом настойчиво, так что мой внутренний термометр мгновенно показал повышенную температуру.

– Ты хочешь сказать – наши, – ответил я.

– Ты же знаешь, деньги для меня не главное, – прошептала ты, берясь за пряжку моего брючного ремня.

– Знаю.

Ты опустилась передо мной на колени и стала расстегивать молнию на моих брюках.

– Обещай, что подашь на развод немедленно, – сказала ты.

42. Саймон

Утром я решаю отправиться на пробежку – что-то вроде моей прежней пять на пять, которую я забросил с тех пор, как перешел на вечерние забеги до Викер-парка. Я скучаю по Западному Чикаго, но сегодня не время отправляться туда. Сегодня я бегу в другую сторону, к западу от дома. В Грейс-Парк, где живет Лорен.

Довольно я ездил туда по утрам. Не стоит перегибать палку, а то любопытные соседи обратят внимание на машину. А это мне совсем ни к чему.

Я был там вчера – подъехал к пяти тридцати утра и встал напротив дома Лорен. Впервые за несколько недель.

Я дождался шести, когда за Конрадом обычно приезжает машина с городскими номерами и увозит его на утреннюю разминку в клуб «Восточного банка». Но машина так и не пришла.

И вот я опять тут, бегу по Латроу-авеню раз, другой, сначала в одну сторону, потом в другую, меняю тротуар, стараясь не привлекать внимания, а солнце неумолимо поднимается, и пять тридцать скоро превращаются в пять сорок пять, потом в пять пятьдесят, в шесть, в десять минут седьмого.

И снова машина с городскими номерами не приходит за Конрадом Бетанкуром.

Наверное, он уехал куда-нибудь по делам или на отдых с друзьями. Наверное, причина в этом.

Где ты, Конрад, ау?

* * *

Через полквартала от дома Лорен я останавливаюсь и оглядываюсь. «Еще не поздно», – снова напоминаю себе. Не поздно нажать на тормоза, отказаться от своей идеи и просто забыть о том, что в мае на Мичиган-авеню я видел Лорен. Надо же, всего пять месяцев прошло с тех пор, как она снова вошла в мою жизнь, а кажется, что целая вечность… Наверное, это потому, что она никогда по-настоящему из нее не уходила.

* * *

– Говорят, у кого-то скоро день рождения, – шепчет Лорен мне в ухо. Ее дыхание пахнет пивом. Это было девятнадцать лет назад. В то лето дела в отцовской фирме шли лучше некуда: Тедди только что огреб здоровенный куш на деле об ударе крановщика электротоком, и деньги текли рекой. Каждую пятницу в офисе что-то отмечали, устраивали праздник. Но я никогда не задерживался надолго – после работы сразу ехал домой, чтобы провести вечер с мамой, которая тогда уже была в инвалидном кресле и целые дни проводила под присмотром сиделки Эди.

Отмечать обычно начинали часа в четыре, и отец, чтобы показать мне, какой он крутой родитель, всегда позволял мне выпить бокал пива со всеми. Прослонявшись там с час, я уходил, садился в метро и ехал домой.

Весь последний месяц Лорен была со мной мила, часто шутила, говорила мне что-нибудь приятное и даже, как я понимаю теперь, слегка заигрывала. Но тогда я не делал из этого никаких выводов: я же был сыном босса, вокруг меня все ходили на цыпочках – когда я приносил кому-то посылку или доставлял сообщение, меня благодарили так, словно я совершил подвиг. Понятно, что ни с кем из работников фирмы так не церемонились.

Но тогда, в последнюю пятницу июня, Лорен впервые взглянула на меня иначе. Все уже пропустили по паре пива, языки развязались, атмосфера сделалась непринужденной, и Лорен улыбнулась мне так, что я впервые в жизни почувствовал себя взрослым.

– У меня есть для тебя подарок, – прошептала она.

Я еще никогда не был с женщиной. В школе весь мой опыт общения с девочками сводился к паре неловких поцелуев; правда, в старших классах я два раза ходил на свидания, но они не доставили мне никакого удовольствия – наоборот, только усилили тревогу и неуверенность в себе.

Лорен пригласила меня к себе домой в Олд-Ирвинг-Парк к трем часам в субботу. Я так боялся опоздать, что приехал рано, поставил мамину «Хонду» где-то на Кедвейл и пошел к дому Лорен пешком. Сказать по правде, от страха у меня поджилки тряслись. Какое уж тут возбуждение, какая эрекция, когда я молился, чтобы меня не стошнило от волнения… Я даже подумывал, не лучше ли поехать назад, в Грейс-Парк, – так я боялся осрамиться и разочаровать Лорен.

Ей было тогда уже двадцать лет, но она еще жила с родителями в непритязательном кирпичном домишке к северу от Уэйвленд. Насколько я понял, родителей дома не было – по крайней мере, Лорен ничего о них не сказала. Она открыла мне дверь в одной рубашке, застегнутой спереди, ноги у нее были голые.

– Здравствуй, мальчик.

В другой ситуации я наверняка почувствовал бы небывалое возбуждение. Еще бы, меня – меня! – соблазняет девушка с обложки! Но я так волновался, что не выдержал напряжения, и у меня все опустилось – в буквальном смысле слова.

– Не надо нервничать, – сказала Лорен, которой хватило одного взгляда, чтобы все понять.

Она взяла меня за руку и повела через нижний этаж к себе, наверх. Мы прошли через кухню, где я заметил немытые тарелки в раковине, облупившийся радиатор парового отопления, кошачий лоток, где наполнитель лежал вперемешку с кошачьими делами. Я даже слегка успокоился: повседневное наполнение жизни Лорен приземляло ее, приближало ко мне, ставило нас почти на равных. По крайней мере, так мне хотелось думать.

Приведя меня в свою спальню, она не стала ничего усложнять. Да и зачем, все равно никакого опыта у меня не было, секс я видел только в кино да во время редких набегов на порносайты, а там стоит у всех и всегда и никто не знает ни секунды сомнения.

Начинала она постепенно. Сначала прижалась ко мне, позволила мне вдохнуть аромат ее духов, нежно скользнула губами по моей шее, а ладонями – по моим бедрам снизу вверх. Потом начала слегка покачиваться, еле слышно напевая. Что это была за мелодия, я так и не узнал.

Потом Лорен повернулась и прижалась ягодицами к моему паху, а головой – к плечу, а я про себя молился об эрекции и о том, чтобы расслабиться и включиться в момент. Лорен взяла мои ладони, прижала к своим грудям и застонала.

– До чего же ты приятный, – прошептала она.

Мои руки вдруг зажили своей жизнью – обхватили ее груди, скользнули вдоль шеи, запутались в волосах, ощупали гладкие шелковые трусики.

И тут у меня – оп-ля – случилось такое восстание рабов, что только держись. Сначала она помогала мне, направляла через первые изгибы и повороты, но теперь я был готов взять управление в свои руки.

Конечно, мне хотелось бы сказать, что Лорен пережила со мной часы экстаза. Но придется признать – хватило меня в лучшем случае минуты на четыре, хотя я сдерживался как мог, да и из тех четырех минут вряд ли хотя бы одна была как-то особенно приятна для Лорен. Оно и понятно – я понятия не имел ни сколько продержусь сам, ни как довести до оргазма существо женского пола.

Но Лорен все равно сделала вид, будто никогда ничего лучше не испытывала. Она обхватила меня ногами и еще долго удерживала меня внутри себя, когда все уже кончилось.

– Как мне нравится, когда ты во мне, – прошептала она.

А я, по правде сказать, не испытывал ничего, кроме огромного облегчения.

Лорен принесла нам по пиву, и мы пили и болтали, сидя на ее кровати. Мне оставалась пара месяцев до колледжа; она рассказала, что копит деньги на учебу. Мы поговорили о музыке, о бейсболе, и одна банка пива незаметно сменилась второй. Столько пива сразу я еще не пил никогда в жизни, но возбуждение от первого сексуального контакта пересиливало даже опьянение.

Мы стояли у комода и рассматривали ее школьные фотографии, когда Лорен, взглянув на часы, сказала:

– Через час вернутся родители. Правда, иногда они приходят и раньше…

– Значит, мальчику пора сматывать удочки, – догадался я.

– Угу. – Она прижала ладони к моей голой груди. – Только ты уже не мальчик, а мужчина. Может быть, трахнешь меня еще разок перед уходом?

Она точно знала, где у меня та самая кнопка.

* * *

С того дня прошло девятнадцать лет. Край пропасти стремительно приближается, но повернуть назад еще не поздно. В этом-то вся и красота – пока я не прыгнул, могу передумать.

Моя жизнь сложилась неплохо, даже приятно. Мне удалось собраться и пойти дальше. Я еще долго могу вести это размеренное существование. Пусть оно небогато событиями и даже скучновато, на чей-то взгляд, но на мой – в нем есть смысл, и это главное. Я могу преподавать, и, даже если декан Комсток выживет меня из этой школы, я найду другую. Быть может, не столь престижную, но я и там буду учить студентов праву, беседовать о праве, писать статьи и вести блог.

Но если отважусь на прыжок, то понятия не имею, где окажусь. Может быть, он станет самой большой ошибкой в моей жизни. Или даже прикончит меня…

43. Вики

Я сижу в кресле с высокой спинкой у входа в бальный зал отеля «Пенинсула», где восемьсот богатейших жителей Чикаго общаются и играют в рулетку, чтобы собрать средства для программы ознакомления населения с проблемами аутизма. Мое платье, хотя и мало подходит для этой вечеринки, на которую меня, кстати, никто не приглашал, все-таки позволяет не выделяться в толпе.

На коленях у меня телефон, в ушах наушники. Я делаю вид, будто ищу что-то в телефоне. На самом деле я в него даже не заглядываю – экран пустой. Зато слова, сказанные сейчас в номере «Золотой Берег», раздаются в наушниках вполне четко:

ОН: «Значит, ты останешься сегодня здесь на ночь?»

ОНА: «Нет. А ты?»

ОН: «Это мой номер».

ОНА: «Понятно. А зачем ты мне об этом говоришь?»

ОН: «Ой-ой. Кажется, я сказал что-то неподобащее?»

ОНА: «Тебе виднее. Вот скажи, о чем ты сейчас думаешь?»

ОН: «Вряд ли мне стоит об этом говорить».

ОНА: «Почему же?»

ОН: «Боюсь получить пощечину».

Пауза.

ОНА: «То есть ты думаешь, что я дам тебе пощечину».

ОН: «Или моя жена, если услышит».

Отлично. Тест проведен. А он осторожный… Вроде бы начинает, дает ей возможность развить тему, но каждый раз оставляет себе лазейку для отступления.

ОНА: «Тогда тебе повезло, что ее здесь нет».

Прошло семьдесят пять минут. Раньше, чем я ожидала. В номере слышимость куда лучше, чем в шумном зале, почти ничего не мешает. Его стоны, конечно, раздражают, но они же дают подсказку.

ОН: «Ты… какая ты удивительная».

ОНА: «Тебе нравится?»

ОН: «Нравится… еще как».

ОНА: «А так твоя жена делает, Пол?»

ОН: «Жена? Жена вообще ничего не делает. Лежит, как мешок с картошкой. Иногда мне пульс у нее проверять приходится».

Оба смеются.

Примерно через час, то есть уже после полуночи, вниз спускается Мелани. Мы знакомы давно – были когда-то коллегами в «развлекательном» бизнесе, из которого она так окончательно и не ушла, хотя стала студенткой и вот-вот получит диплом по социологии. Надеюсь, у нее все сложится и она найдет себе другую работу. А пока Мел подрабатывает привычным способом, хотя подработка и основная работа – это, понятное дело, не одно и то же.

Я протягиваю ей конверт. Она открывает его, пересчитывает деньги и говорит:

– Здесь больше, чем мы договаривались. Слишком много.

– Считай, что это бонус. Ты хорошо поработала.

– Да уж… Жену свою он не любит, сразу ясно.

Она снимает с платья хрустальную брошку и отдает мне.

– Думаю, я отсняла все, что там было. Будешь использовать – закрась мне лицо.

– Конечно, Мел. Хотя вряд ли до этого дойдет.

Мы обнимаемся на прощание.

– Не бросай учебу, – говорю я ей. – Обещай, что получишь диплом.

– Обещаю. Осталось всего два семестра, даже меньше. – Вдруг она оглядывается по сторонам, потом наклоняется и шепчет мне прямо в ухо: – Слушай, а чем он тебе насолил, тот парень?

44. Кристиан

Вики лежит на мне и то наматывает мои грудные волосы себе на пальцы, то снова распускает – думает о чем-то своем. О чем, не знаю: она мне не рассказывает, а я не спрашиваю, боюсь отпугнуть ее излишней настойчивостью.

Думаю, не стоит пока выспрашивать, кто я для нее – финансовый гуру, который к тому же приятен для глаз и очень неплох в постели, или кто-то поважнее. Гевин прав: главное сейчас – деньги. Нельзя упустить приз, до которого осталось всего около месяца.

Но чем ближе третье ноября, тем сильнее я нервничаю, прямо как на бейсболе, когда питчер[38] подает один неберущийся мяч за другим, но наступает девятый иннинг, выигрыш уже маячит впереди, и ты вдруг начинаешь напрягаться.

– А что у тебя вышло с отцом Саймона? – История с Теодором Добиасом мне непонятна, и это плохо. Ведь если Саймона Добиаса можно раскачать так, что он пойдет на убийство, то мне лучше бы знать об этом заранее, еще до того, как я помогу Вики украсть у него деньги.

– Ну, он, видно, считал, что Саймон был нужен мне только из-за денег. Может, дело было во мне, а может, он так относился ко всем женщинам…

– Или не доверял Саймону.

– Это точно. Саймон… – Вики упирается подбородком мне в грудь и глядит на меня. – Когда смотришь на Саймона, то видишь симпатичного парня, который умеет быть забавным и обаятельным, но при этом до меня у него почти не было серьезных отношений с женщинами. Насколько я знаю, настоящая девушка у него была всего одна, и то лет так в восемнадцать. Ее звали Лорен, и она разбила ему сердце. Это было, как раз когда умерла его мать, так что у него тогда вся жизнь перевернулась.

– О, так она умерла? – спрашиваю я, прикидываясь простачком.

– Ну, это целая история. Мать Саймона – ее звали Глори – преподавала право, как теперь Саймон. У нее случился удар, который усадил ее в инвалидное кресло, частично повлиял на ее умственные способности и сломал карьеру. Отец Саймона Тедди заработал тогда хорошие деньги и стал вести себя как холостяк. Он изменял жене. Саймон его застукал.

– Застукал?

– Ага. Их вдвоем. Тедди как раз трахал свою бабенку у себя в кабинете, когда туда зашел Саймон и все увидел.

– Жесть.

– Точно, жесть, да еще какая – ведь Саймон буквально боготворил мать. Он не смог сказать ей, что вытворяет за ее спиной Тедди. Так и держал язык за зубами. А потом Тедди промотался, и ему не хватило денег, чтобы оплатить для Глори сиделку на дому. Короче, муж решил поместить Глори в больницу, Саймон психанул, и где-то в это время Глори выпила пузырек болеутоляющего. – Она смотрит на меня. – Рад, что спросил?

– Значит, сам Тедди потратил все деньги на женщин, но не хотел, чтобы сын пошел по его стопам? И поэтому наложил такое условие на фонд?

– Наверное.

– А что случилось с самим Тедди?

Она смотрит на меня долгим взглядом.

Да, неудачно я сформулировал вопрос. «Что случилось с Тедди…» Надо было спросить более обтекаемо, типа «А что было после смерти Глори? Саймон помирился с отцом?» Чтобы она не заподозрила, что мне известно – кто-то воткнул в Тедди нож.

Поздно идти на попятный, Ники. Начал игру, так продолжай.

И тут я понимаю, что Вики думает не над тем, почему я задал такой вопрос, а над тем, как много мне можно рассказать. Решает, как глубоко в свою жизнь она может впустить меня.

– Хочешь – верь, не хочешь – не верь, но Тедди убили. Он тогда жил в Сент-Луисе, и кто-то пырнул его ножом в живот и столкнул в собственный бассейн.

– Вау, – говорю я. – И кто же его пырнул?

Она отводит глаза.

– Полиция так и не выяснила. Саймона тоже подозревали, но он в это время был в Чикаго, готовился к выпускному экзамену в колледже. Ему было бы крайне сложно незаметно отлучиться оттуда, убить отца и снова вернуться.

Крайне сложно не значит невозможно. В преодолении сложности есть своя красота.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

– Ни о чем.

– Нет, ты прикидываешь, мог ли Саймон убить Тедди.

– Нет, я…

– Или думаешь, что это сделала я.

– Господи, что за мысль? Конечно нет.

То есть конечно да.

– Я просто тревожусь за тебя, – говорю я. – Если вы с Саймоном сцепитесь из-за денег – я про трастовый фонд, – а он способен на насилие…

– То есть ты все-таки считаешь, что это сделал он.

– Эй. – Я притягиваю ее к себе, так что мы оказываемся лицом к лицу. – Я же никогда не встречал этого парня. Я понятия не имею, на что он способен, а на что – нет. Если ты скажешь, что это он убил своего отца, я тебе поверю; скажешь, что не убивал – значит, так тому и быть. Просто я хочу, чтобы ты была осторожна. Потому что ты важна для меня. Ты – моя долгосрочная инвестиция.

– А-а, – Вики протягивает руку и щупает меня между ног, – смотри-ка, как тебя возбудили разговоры о насилии и убийстве…

Господи, до чего же хорошо она меня знает – и это притом, что моя истинная личность ей неизвестна.

Она садится на меня, я проскальзываю в нее и давлю снизу вверх, а Вики стонет в ответ. С прошлого раза прошел час, так что я уже набрался сил и сейчас хорошо ее покатаю.

Вики снова ускользает мыслями в какое-то известное ей одной место, подается вперед, упирается руками в кровать по обе стороны от меня, приближает свое лицо к моему. Я вижу, как судорожно сведены ее челюсти.

Она открывает глаза и замедляет наш ритм, придает ему нежности. Потом еще приближает ко мне лицо, трется носом о мой нос и шепчет:

– Это сделал Саймон. Он убил отца. А я не пыталась его остановить. И вышла потом за него замуж. Вышла из-за его денег. Теперь ты все знаешь. И у тебя есть шанс сбежать от меня подальше.

Я снова толкаюсь в нее, Вики подпрыгивает на мне, как буй на воде, и закрывает глаза.

– Никуда я… не побегу.

– Ты же меня не знаешь, – говорит она, все еще закрыв глаза и отвернув лицо. – Мне нельзя доверять.

– Я знаю тебя. И я тебе доверяю. – Я пробегаю ладонями по ее телу и ускоряюсь, внутренний жар во мне нарастает.

– Никто… никогда… мне не доверял… – Запрокинув голову, она с пыхтением выталкивает из себя эти слова.

Никогда в жизни я не кончал так бурно, как в тот раз.

45

Среда, 19 октября 2022 года

– Ты ничего ей не сказал, – заявила ты мне с порога, едва увидев мое лицо.

– Это… не простой разговор.

– Но ты уже говорил с адвокатом о разводе?

– Я ему звонил, – сказал я, но это была ложь, а я ведь поклялся никогда не лгать тебе, Лорен, поэтому я тут же поправился: – Вернее, хотел позвонить, уже поднял трубку, но не смог набрать номер и повесил снова. Это тяжело, Лорен. Не начинай.

– Ты так легко говоришь мне «не начинай», как будто это самая обычная вещь. Так мы важны для тебя или нет?

…Я безумно, отчаянно люблю тебя, Лорен. Это единственное, в чем у меня нет никаких сомнений. Но ты должна понять, каким ударом это станет для Вики. Почему ты не можешь это понять? Почему не даешь мне поступить так, как я решил?

– Я не собираюсь становиться «той женщиной», – сказала ты. – Той, которая ноет, просит, умоляет и требует. Если я ничего не значу для тебя…

– Я скажу ей сегодня вечером, – пообещал я.

И я выполню свое обещание. Вики скоро вернется, и я ей скажу. Господи, как же это будет жестоко!.. О, вот она пришла, поднимается по ступенькам…

46. Саймон

Я опускаю зеленую тетрадь на дно своей сумки, когда в мой кабинет входит Вики.

– Так я и думала, что найду тебя здесь, – говорит она.

– И нашла.

В руке у нее лэптоп; она несет его, будто учебник в школе.

– Я хочу показать тебе кое-что. Только не говори ничего, пока не досмотришь.

* * *

«А так твоя жена делает, Пол?» – спрашивает женщина на видео.

«Жена? Жена вообще ничего не делает. Лежит, как мешок с картошкой. Иногда мне пульс у нее приходится проверять».

– Так, хватит, – говорю я, нажимаю кнопку «стоп» и возвращаю лэптоп Вики. – Ты же обещала мне, что ничего не сделаешь.

– И сдержала обещание. Я ничего с этим не сделала. Он понятия не имеет, что его записывали. Решение за тобой, Саймон.

Я запускаю пальцы в волосы.

– Это Пол Саутерн? Отец Рейда?

– Он самый. Который деньгами выстилает своему тупице-сынку дорожку к профессорскому креслу.

– Ты должна была рассказать мне, что затеваешь, – говорю я.

– А ты сказал бы мне, что не надо так делать.

– Вот именно.

– Я, в общем-то, ничего еще и не сделала. Просто зарядила ружье. А спускать курок или нет – решай ты.

Я прячу лицо в ладонях. Я должен был догадаться, что она что-нибудь такое выкинет.

– Как я понимаю, нарыть что-нибудь на Комстока не удалось?

– Можно было, – Вики захлопывает крышку компьютера. – Но я подумала: если ты ответишь Комстоку прямо, то будешь иметь открытого врага на факультете. Тебе оно надо? Не лучше ли добраться до самого источника неприятностей, того, кому твой декан так старается угодить?

– И что, мы покажем Полу эту запись и потребуем, чтобы он поддержал не своего сына, а меня?

Она пожимает плечами:

– Именно.

– И что подумает декан? Когда отец Рейда вдруг скажет: «А знаете что? Я передумал. Пусть на повышение идет тот парень, как бишь его там?»

– Да какая разница, что он подумает? – возражает Вики. – Ты же знаешь, что свои денежки отец Рейда Саутерна заработал не собственным потом, кровью и слезами. Или не знаешь?

– Нет, не знаю.

– Он женился на деньгах. Его жена – наследница состояния и крупной компании. Управляет компанией теперь, конечно, Пол, но это формальность – он все равно отчитывается перед женой в каждом шаге. – Вики поглаживает крышку компьютера. – И как ты думаешь, что скажет его женушка, когда услышит, как муженек отзывается о ней, да еще в компании сам знаешь кого?

– Ей это не понравится. Не понравилось бы, если б она увидела эту запись. Но она не увидит.

– Конечно нет. Пол из-под себя выпрыгивать будет, лишь бы она не увидела.

Я смотрю на Вики, а она отвечает мне взглядом недовольного родителя. Это забавно. Ведь из нас двоих роль старшего обычно беру на себя я.

– Пол Саутерн ни в чем не виноват, – говорю я. – Он всего лишь пытается помочь сыну. За мой, правда, счет, но это же непреднамеренно… Нет, такого он не заслуживает.

– Да, не повезло Полу, а жаль… Он ведь такой отличный парень! – Фальшивая жизнерадостность на фоне исполненного едкой насмешки взгляда.

Вот одно из главных различий между мной и Вики. Когда мне делают гадость, я могу и ответить, но в целом обычно доверяю людям. А Вики всю жизнь использовали, в основном мужчины, и она привыкла считать, что все люди – гады и каждый заслуживает хорошего пинка, а обратное еще следует доказать. Вот и на Пола она смотрит именно так: он сам напросился, даже если лично нам ничего и не сделал.

– Ты всем позволяешь тебя толкать.

– Но документы-то я подал, помнишь? Так что будь добра, отдай мне хотя бы в этом должное.

– Я и отдаю. Только теперь декан закатает тебя в асфальт, так что готовься защищаться. Почему ты не позволяешь мне помочь?

Потому что я не хочу, чтобы в моей жизни появилась еще одна грязная тайна, которая может как-то отразиться на моей работе.

Потому что я подчинил свою жизнь тому, что сделали со мной другие, а еще своей неутолимой жажде сравнять счет, и пусть в своем внутреннем мире я и судья, и жюри присяжных, и обвинитель, но это, черт побери, мой внутренний мир, который не имеет никакого отношения к профессии.

Потому что главное, за что я люблю закон, – за его чистоту, честность и непрестанный поиск правды и справедливости.

Потому что я люблю учить, люблю готовить к работе главные орудия этого ремесла – острые умы, которым именно я демонстрирую великолепие закона в моменты его наивысшего торжества.

Потому что я ничем не хочу запятнать это.

Вот почему.

Большинство людей поднимут меня на смех, скажи я им хотя бы половину из этого. Большинство, но только не Вики. Она бы оценила. Но с ней мне и не надо ничего говорить. Она и так знает. Она понимает меня.

Я выхожу из своей задумчивости и поднимаю глаза. Вики стоит, приподняв руку, как будто хочет призвать к тишине, но еще не до конца решилась. Точно такой же жест был у нее и в тот раз, когда я увидел ее впервые. Это было на собрании SOS. Она тогда пришла впервые и сидела на заднем ряду – девушка в облегающем топе, шортах и бейсболке. Несколько человек уже рассказали свою историю, и вот тогда она и подняла руку, точно таким жестом, даже не до плеча, и я увидел ее ладонь. Мне показалось, что она и хочет, и не хочет, чтобы ее спросили.

– Шесть недель назад моя сестра совершила самоубийство, – сказала Вики. – Я тут слушала, слушала, и все говорят только про чувство вины. А я готова лопнуть от злости. Выходит, я одна такая?

Все захохотали, стали аплодировать ее смелости: похоже, всем стало легче от того, что среди нас нашелся человек, которой назвал своим именем то чувство, которое все испытывали, но о котором никто не осмеливался говорить. Вот тогда я и полюбил Вики. В тот момент я понял, что сделаю ради нее все что угодно.

– Ладно, – говорит она мне теперь. – Плохая была идея. Не будем больше о ней.

Другая причина, почему я люблю Вики, как ни странно, в том, что ей мало того, что я могу предложить. Любая женщина, которой приходилось бы делать такие ужасные вещи, какие делала Вики просто для того, чтобы выжить, была бы счастлива, найди она мужчину, который принял бы ее со всем ее прошлым, любил бы ее, уважал, заботился, готов был дать все, что она захочет. То есть делал бы все то, что делаю для нее я.

Но Вики этого мало, она требует большего. Она хочет влюбиться. Хочет пережить сказку наяву. А со мной, какие бы чувства она ко мне ни испытывала, так не получится.

Поэтому она от меня уйдет. Она никогда не говорила об этом прямым текстом, но я чувствую. Она уйдет в ноябре.

47

Четверг, 20 октября 2022 года

Сегодня ты встретила меня у дверей как всегда, но не подошла ко мне, а держалась поодаль, словно ожидая, что я скажу тебе.

– Я был у адвоката, – начал я.

Ты кивнула.

– Ты сказал Вики?

– Нет. Но скажу.

– Когда?

– Когда подам заявление. После третьего. Я не могу оставить Вики без денег, Лорен. Не могу так с ней поступить. И не буду.

Твое лицо оледенело.

– Понятно, – прошептала ты. Похоже, ты ничуть не удивилась.

– Тебе надо решить, – продолжал я, – можешь ли ты уважать мое решение. Надеюсь, что да. Потому что мое решение именно таково, и обсуждению оно не подлежит.

Мы ведь переживем это, верно? Со временем ты все поймешь. Сейчас ты должна была сказать: «Вот за это я и люблю тебя, Саймон. За то, что ты прежде заботишься о Вики, а потом подаешь на развод».

Но ты сказала: «Мне нужно время подумать. Дай мне выходные».

И это показалось мне плохим знаком.

48. Саймон

Вечер пятницы – самое время расслабиться дома, в кругу семьи, или выпустить пар за выпивкой в компании друзей. Но я сижу в своем кабинете в юридической школе, заканчиваю писать в блог о деле о перехвате информации из Девятого округа, которое рассматривается в Верховном суде Соединенных Штатов в эту сессию.

Дома меня никто не ждет: Вики на все выходные уехала в Элм-Гроув, к племянницам. На часах уже сильно позже восьми вечера, когда я начинаю готовиться к своему ставшему уже привычным забегу от юридической школы до Викер-парка. Точнее, до переулка позади бара «Вива Медитеррейниа». Тому самому, куда выходят окна кондоминиума Кристиана.

Свои синие джинсы и неизменную рубашку на пуговицах я оставляю на вешалке на двери кабинета, а сам надеваю спортивные брюки, кроссовки, водолазку и лыжную шапочку. Температура в последние дни едва переваливает за сорок[39], самое то для бега. Зато вечерние потемки немного мешают, особенно когда приходится лавировать в толпе на оживленной улице.

В патио бара почти пусто, хотя там работают обогревательные лампы – после ковида город позволяет ресторанам обслуживать посетителей на открытом воздухе даже поздней осенью. Однако желающих бросать вызов стихиям не так уж много – человек пять-шесть в толстых куртках сидят за столиками и пьют коктейли.

Обычно я стараюсь добежать до переулка к восьми, когда мы обмениваемся сообщениями. Но сегодня пятница, а в пятницу и по выходным мы не переписываемся, так что я здесь не за этим.

Нет, сегодня я хочу взглянуть на место, где живет Кристиан.

Перед фасадом его дома на Винчестер есть изгородь, но не серьезная, а так, чтобы собаки с улицы не забегали. Парадное крыльцо ведет к двери, солидной такой, с домофоном. В боковом проулке – гаражи. Гараж Кристиана – третий от входа, сразу под его студией. Вход в его гараж, как и в гаражи почти всех его соседей, преграждает автоматическая дверь, на удивление надежная.

И все-таки входить лучше всего именно здесь. Меньше риска, что тебя увидят, – в переулке почти нет света. А если воспользоваться гаражной дверью, пока хозяин потягивает коктейли в патио бара «Вива Медитеррейниа», то вокруг совсем никого не будет.

Именно так к нему входит Вики. Не поднимается по парадному крыльцу и не звонит в домофон у всех на виду, не идет по лестнице, где всегда можно нарваться на соседей, а прямо из темного гаража прошмыгивает в квартиру.

Чем же сегодня вечером занят ты, Кристиан, пока Вики в отъезде? Может, выпиваешь и прожигаешь жизнь где-нибудь со своим приятелем Гевином?

Не возражаешь, если я загляну к тебе в квартиру?

Хотя нет. Не сегодня. Может, попозже когда-нибудь…

49. Вики

– Хорошо, что ты приехала. Они любят, когда ты у нас. – Адам протягивает мне бокал пино. Мы сидим и смотрим, как Мейси и Мария, Эм-энд-Эмс, играют друг против друга в баскетбол на подъездной дорожке.

– Мне тоже у вас нравится. – Я застегиваю куртку до самого подбородка. Было бы здесь еще потеплее…

– Еще не передумала переезжать к нам?

– Если вы не передумали, то и я нет. Планирую в ноябре, в районе Дня благодарения.

Я смотрю на Адама. Ему нет еще сорока, но на висках уже проглядывает седина. Адам Тремонт, истинный американец, пышноволосый, улыбчивый и добродушный, с детства не знавший, каково это – жить без денег, из тех, у кого жизнь идет как по маслу. Он и моя сестра Моника были Идеальной Парой, Барби и Кеном, красивыми и харизматичными, излучали энергию и позитивные вибрации. Помню, как, глядя на них, я попеременно то ощущала тошноту от такой идиллической картинки, то начинала умирать от зависти к сестре и ее везению.

Адам встретил Монику в колледже – и сразу вскружил ей голову, в хорошем смысле. Адам вообще всегда был хорошим.

– Вчера, – вдруг говорит он, – Мейси спросила меня, похожа ли она на маму.

– Похожа, – уверенно отвечаю я. – Хотя Мария больше. В детстве она походила на тебя. А сейчас посмотри на ее лицо – вылитая Моника.

– Вижу. Иногда мне даже страшно становится…

Вот и мне тоже. Страшно видеть, как сестра все больше и больше проявляется в облике своих дочерей – женщина, которой я не помогла вовремя…

Я подталкиваю зятя локтем.

– Ну а ты – так и будешь один вековать?

– Хм. – Он допивает вино и качает головой. – Ты про свидания?

– Про них.

– Ну… было у меня… целых два. Ничего серьезного.

Тринадцатилетняя Мария блокирует бросок Мейси, которая младше на три года. Мейси жалуется – так нечестно, Мария выше и старше.

– Знаешь, они тебя поймут, – говорю я. – Сначала, конечно, будет немного неловко, но они привыкнут.

– Не уверен, что я сам привыкну. Все эти онлайн-свидания – это же просто для чокнутых. Мне не нравится. Если у меня и будет еще что-то в таком духе, то только по старинке, как раньше.

– Ты парень красивый, успешный. Думаю, у тебя еще все сложится.

– Я уже в этом не уверен – ни в том, ни в другом.

Эти слова привлекают мое внимание, и я делаю глоток вина, чтобы подумать. Родители Адама открыли в свое время сеть микропивоварен, и дела у них шли хорошо. Адам, единственный ребенок, унаследовал семейное предприятие лет десять тому назад и тоже ни на что не жаловался, пока ковид не нанес его бизнесу сокрушительный удар.

– Рестораны только-только выходят на доковидные уровни, – говорит он. – Хорошо, что мы занялись розничными продажами еще до пандемии, это нас спасло. Уж что-что, а покупать спиртное люди даже под страхом смерти не перестали.

– С деньгами все еще туго? – спрашиваю я так, словно и не думаю ничего выспрашивать, а просто поддерживаю разговор.

– Да, туговато. На той неделе закрылась еще одна пивоварня.

– Я не знала… Мне жаль.

Адам горько усмехается:

– Будь Моника сейчас здесь, она велела бы мне смотреть вперед, а не оглядываться на прошлое.

Точно, она была такая. И я рада, что Адам запомнил ее такой, потому что это была та Моника, которую он встретил в колледже, та Моника, в которую он влюбился, и та Моника, которая родила ему детей. Но не та, которая повредила себе спину, подсела на оксиконтин и сама не заметила, когда пересекла ту черту, за которой ее потребность в оксиконтине как средстве от болей переросла в потребность в оксиконтине как таковом; не та, которая совершила немыслимое – немыслимое для прежней Моники, по крайней мере, – бросила семью и ушла к мужчине, который был более чем счастлив, снабжая ее болеутоляющим опиатом.

В то время именно я была единственным доверенным лицом Моники – если так можно называть человека, которому, в отличие от всех остальных, она дозволяла хотя бы краешком глаза заглянуть в ту бездну, куда уже затягивал ее наркотик, постепенно выдавливая из ее жизни все остальное. Может, сестра и доверяла мне потому, что я сама была неудачницей, черной овцой нашего семейства, и ей было не так стыдно передо мной, как перед Адамом. Да и расстояние между нами было куда больше – триста миль, так что общались мы по телефону. Поэтому я, кстати, и не поняла, насколько далеко у нее все зашло, – ведь я же не видела, какой она стала…

А может, это я только оправдываю себя. Я, младшая оторва-сестра, пыталась уговорить ее издалека, строчила ей эсэмэски. Но ведь она – первая красавица школы, королева выпускного бала, которая поступила в колледж, вышла за богатого и красивого парня и родила ему двух детей, – разве могла она принимать всерьез мои советы? Кто я была такая – неудачница, которую выгнали из школы и которая в жизни не приняла ни одного нормального решения?

И все же я понимала, что Моника свернула не туда, что наркотик лишает ее здравого смысла. Я понимала, что кто-то должен серьезно поговорить с ней, объяснить ей, что происходит.

Сделала ли я все, что могла? Или в глубине души наслаждалась, видя, как мисс Безупречность наконец-то сверзилась со своего пьедестала?

– Тебе нужны деньги, Адам? – спрашиваю я его в лоб.

– А ты что, предлагаешь? – Это вполне в его духе – перевести разговор в шутку. – Ничего, мы справимся. Придется, конечно, немного поприжаться. Может быть, даже закроем еще сколько-то пивоварен… Девочки, холодает! Заканчивайте игру!

Мейси протестующе воет – старшая сестра ведет в счете, и младшей совсем не хочется уходить спать проигравшей.

– Ну, еще чуть-чуть, – канючит она.

Адам, видимо, на это и рассчитывал. С этими девчонками все время приходится торговаться, приказов они не понимают – любое распоряжение для них лишь повод для переговоров. А для самого Адама это повод сменить тему.

Он тяжело вздыхает:

– Надо же, как жизнь поворачивается… Тебе кажется, что у тебя все схвачено, все рассчитано на несколько шагов вперед, все идет по плану, и вдруг… – Он щелкает пальцами. – Все, во что ты верил, все, на что полагался, – раз, и нету.

– Ага.

– Только мы… начали приходить в себя после Моники… Тот год, когда она сначала сбежала и мне приходилось снова и снова объяснять девочкам, что это не из-за них, а из-за наркотиков, а потом умерла, и всякая надежда на ее возвращение…

– Я знаю.

– И только мы начали выползать из всего этого, из этих двух самых страшных лет моей жизни, как на тебе: ковид. Половина моих пивоварен уже закрыта, и сколько еще придется закрыть, кто знает…

Я стискиваю его руку.

– Тише, они услышат…

Адам смотрит на дочек, но те не обращают на нас никакого внимания, продолжая резаться в некое подобие баскетбола на парковке у дома.

– Ой, прости. Знаешь, бо́льшую часть времени я не такой. Только иногда позволяю себе поныть немного, особенно после пары стаканчиков вот этого, – говорит он, приподнимая бокал. – Вот тогда все и накатывает снова.

– Ты имеешь полное право на свои чувства. К тому же все это пройдет, все будет хорошо…

Он улыбается мне:

– Ты тоже советуешь мне смотреть только вперед, да?

Точно. Как всегда говорила Моника: смотреть надо вперед, а не назад.

Хотя назад оглядываться тоже иногда надо.

День после Хэллоуина

50. Джейн

– Не знаю, следует ли мне говорить об этом, но… Лорен и Конрад разводились. – Шари Роу откидывается на спинку стула в комнате для опросов свидетелей и смотрит на них, ожидая их реакции. Она – последняя из ближайших подруг Лорен, живущих в городе, которых Джейн Бёрк и Энди Тейт опросили за сегодня.

– Мы знаем, – отвечает Джейн. – Как Лорен чувствовала себя по этому поводу?

– Ну, это, конечно, не самое счастливое время, но… – Шари тридцать шесть лет, она разведена, работает учительницей в одной из центральных школ города. Гламурная, самоуверенная, одна из тех женщин, с которыми Джейн никогда не ощущала родства, но все подруги Лорен были именно такими. Вся страничка Лорен в «Фейсбуке» полна фото этих женщин в клубах, за поздними завтраками на уикендах, на занятиях йогой, в спокойные моменты «киновечеров».

– Что – но?

– Я бы сказала, что Лорен была готова перевернуть страницу. С Конрадом у них уже давно стало плохо. Так что никто из нас не удивился. Но роман… Она никогда ничего такого не говорила.

– А вы этого ждали? То есть вы полагаете, что она обязательно сказала бы вам?

Шари задумывается.

– У всех есть свои секреты, верно? Но мы в нашем дружеском кружке всегда были довольно откровенны друг с другом. Что мы только не обсуждали! И всегда прикрывали друг другу спину. Так что скажу одно – если б она захотела закрутить роман, от желающих не было бы отбоя.

– Она привлекала мужчин?

– О да, каждый раз когда мы выходили – все вместе, конечно. Она снова начала выходить с нами в этом году, когда у них с Конрадом все стало совсем плохо. Мужчины так и вились вокруг нее. Да вы сами на нее посмотрите… – Тут она застывает, глаза затуманиваются – вспомнила, что уже никто и никогда не сможет снова посмотреть на Лорен. – Думаете, у нее был роман и тот парень… убил ее?

– Мы проверяем все версии, – говорит Тейт, которому опросы привлекательных подружек Лорен Бетанкур доставляют видимое удовольствие.

– Мне кажется… – Шари наклоняет голову, – по-моему, она не могла дождаться, когда снова вырвется на свободу. Говорила, что ей не хватает секса. А я по своему опыту знаю – если с браком что-то не так, первым страдает секс.

– Вот как? – Джейн старается скрыть свой интерес. – И когда Лорен говорила, что ей не хватает секса?

– О, в самый последний раз, когда мы выходили все вместе.

– В прошлый четверг, двадцать седьмого октября? – Именно в тот день все шесть подружек ходили в танцевальный бар на Ривер-Норт.

– Верно. Господи, всего неделя прошла… Я все еще не могу… не могу поверить, что ее больше нет. – Женщина мотает головой, смаргивая слезы.

Джейн украдкой бросает взгляд на Энди – у того пляшут брови.

* * *

– Ну, что там у нас из последнего? – говорит шеф, с хрустом разгибая спину. Девять вечера давно минуло, но никто, похоже, и не думает идти домой.

– Так, во-первых, телефоны, – начинает Джейн.

– Мы отследили телеком провайдера того телефона, которым пользовалась Лорен, и того телефона, с которым она переписывалась, – говорит Энди Тейт. – Оказалось, он один и тот же. Мы пытались отследить второй телефон при помощи csli в реальном времени, но не смогли его засечь.

– Его телефон наверняка выключен, – говорит шеф.

– Да, его телефон выключен. Поэтому и сигнала нет.

– Может, лежит вместе с хозяином на дне реки…

Джейн приподнимает плечо. Версия самоубийства не вызывает у нее особого доверия. Конечно, последняя эсэмэска – Я иду к тебе. Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как ты не хотела быть любимой здесь – недвусмысленно указывает на его намерение лишить себя жизни. Но говорить о самоубийстве – это одно, а совершить его на самом деле – совсем другое.

– Хронологическая расшифровка будет готова дня через два, – говорит она.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Подруги Лорен, – говорит Джейн. – Их пятеро, нам удалось поговорить со всеми. И все сообщают одно и то же. Лорен разводилась с Конрадом, то есть проходила через тот момент, когда ты не знаешь, что будет дальше с твоей жизнью. Но она спешила сделать новый шаг. И еще, совсем недавно, в прошлый четверг, когда Лорен с подругами ходила в город на танцы, она сказала им, что ей «не хватает секса».

– Ей не хватало секса?

– Ага, – говорит Энди Тейт. – Читаешь эти эсэмэсочки, и кажется, что она и ее дружок трахались так, что у обоих глаза на лоб лезли. А на самом деле она не говорила ни о нем, ни о том, что у нее роман, вообще ни о чем таком, и, самое главное, не говорила ничего своим подружкам. Они убеждены, что Лорен была верна Конраду.

– Так что добавьте это к тому, что мы уже выяснили, – продолжает Джейн. – Женщина скрывает свою интрижку от ближайших подруг. Она врет своему бойфренду в эсэмэсках – по крайней мере, в той, где говорит ему, что Конрад спит с ней и храпит, в то время как мы выяснили, что он уже не жил тогда дома.

– Короче, она никому не раскрывала свои карты, – говорит шеф и делает гримасу. – Похоже, у этой женщины был план.

Джейн кивает:

– Да уж. Тайная жизнь Лорен Бетанкур становится все интереснее и интереснее…

* * *

Выйдя из кабинета шефа, Джейн и Энди встречают сержанта Мэтью Муни, который решительно направляется к ним с какой-то бумагой в руке.

– Привет, Мэтт.

– Вы хотели информацию по жертве.

– Да. Что, у Лорен были приводы?

– Не совсем, но кое-что все-таки было. Взгляните-ка вот сюда…

Джейн берет у него бумагу и видит пэдээфную копию старого полицейского отчета. Она читает, а Энди Тейт заглядывает ей через плечо.

– Черт меня побери, – шепчет Джейн.

– У этой истории может оказаться продолжение, – говорит Энди. – Хотя дело давнее… Кто знает, может, этот парень давно переехал и живет где-нибудь в другом месте?

– Не переехал, – отвечает Джейн. – По крайней мере, в последний раз я видела его именно здесь.

– В последний раз… ты что, знакома с ним, Джейни?

Джейн поднимает глаза к потолку.

– Ну, не то чтобы прямо знакома… Выпуск две тысячи третьего года, «Грейс консолидейтед». Он говорил торжественную прощальную речь от нашего класса. Тихий такой парень, скромный, необщительный… Да, еще он хорошо бегал – отлично даже. Пять лет тому назад у нас была встреча одноклассников, я там была, видела его, но мы с ним и пары слов друг другу не сказали.

Энди берет из рук Джейн отчет и снова пробегает его глазами сверху донизу.

– Что ж, сержант Бёрк, похоже, вскоре тебе предстоит внеочередная встреча с бывшим одноклассником. Саймоном Добиасом.

До Хэллоуина

Октябрь

51

СУББОТА, 22 ОКТЯБРЯ 2022 ГОДА

Ты взяла на раздумья выходной, и у меня тоже было время подумать. Я решил показать тебе, насколько ты важна для меня, Лорен. Я сделаю так, как ты просишь. Подам на развод сейчас, до 3 ноября. И лишу Вики прав на супружеские деньги.

Скорее бы рассказать тебе об этом. Жаль, что нельзя сделать это сейчас… Но я знаю, что ты уехала в Висконсин на выходные, а розовый телефон не взяла. Так что придется ждать до понедельника. Скорее бы мы уже начали жить вместе!

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 23 ОКТЯБРЯ 2022 ГОДА

Нет, не могу. Как бы я ни уговаривал себя, но стоит мне представить лицо Вики, когда я скажу ей о разводе, и я понимаю, что не могу ее предать. Ведь это будет символично, если я поставлю точку в наших с ней отношениях за считаные дни до годовщины. Слишком уж это похоже на злостный, прямо-таки дьявольский умысел. Не могу я так поступить. Не могу раздавить Вики.

Я знаю, ты все поймешь. Надеюсь, что ты поймешь. Или ты не та, кем я тебя считаю.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 24 ОКТЯБРЯ 2022 ГОДА

Ты назначила мне встречу на нейтральной территории, на краю парковки в «Грейс кантри клаб», что я счел дурным знаком.

Я приехал туда первым, намного раньше тебя, и, несмотря на холодное утро, сидел там, обливаясь по́том, сердце у меня колотилось. И все же я надеялся. В глубине души я верил, что ты поймешь меня и примешь мое решение, даже если оно тебе не по нраву. Я знаю, что для тебя не так важны сами деньги; к тому же если я отдам Вики половину, нам ведь останутся целых десять миллионов долларов! А это куда больше, чем нужно человеку.

Но вот ты подъехала, остановила машину рядом с моей, вышла. Вид у тебя был усталый. Точнее… не такой, как всегда, не знаю, как объяснить точнее.

Я молчал. Ждал, когда ты сделаешь первый шаг. А ты… ты так смотрела на меня, как будто вот-вот заплачешь.

– Что бы ты ни сказала сейчас, я приму любое твое решение, – сказал я, тронув тебя за руку.

Ты невесело рассмеялась, смахнула слезинку со щеки и спросила:

– Точно?

– Конечно. – Я был в себе уверен. Или, по крайней мере, считал, что уверен.

– Я беременна.

52. Саймон

Раннее утро. Ночью мне не спалось: все вот-вот закончится, край пропасти приближается стремительно… Я решил встать и самостоятельно составить прошение о разводе. В конце концов, это не ракету в космос запустить – я, как-никак, юрист, обстоятельства дела мне известны, а причины, по которым позволяют прерывать брак, придумать не сложно. Допустим, человек женат, но больше в этом состоянии оставаться не хочет, потому что его брак не работает и не заработает никогда, сколько бы он ни пытался. Я делаю глоток кофе и просматриваю написанное:

ОКРУЖНОМУ СУДУ ОКРУГА КУК,

ИЛЛИНОЙС, ДЕПАРТАМЕНТ ОКРУГА,

ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ СЕМЕЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ

О браке:

САЙМОНА ПИТЕРА ДОБИАСА,

Заявителя, №

ВИКТОРИИ ЛАНЬЕР ДОБИАС,

Ответчицы.

ПРОШЕНИЕ

О РАСТОРЖЕНИИ БРАКА

Заявитель, Саймон Питер Добиас, в прошении о расторжении брака с ответчицей, Викторией Ланьер Добиас, заявляет:

1. Заявитель, Саймон Питер Добиас, 37 лет, постоянно проживает в поселении Грейс-Парк округа Кук штата Иллинойс.

2. Ответчик, Виктория Ланьер Добиас, 35 лет, постоянно проживает в поселении Грейс-Парк округа Кук штата Иллинойс.

3. Стороны вступили в брак 3 ноября 2012 года в Плайя-дель-Кармен, Мексика.

4. Непримиримые противоречия, возникшие между супругами, привели к безвозвратному разрушению брачных отношений. Все имевшие место попытки примирения потерпели неудачу, ввиду чего все последующие попытки примирения представляются невозможными.

«Непримиримые противоречия», риф, о который разбилась не одна тысяча семейных лодок, юридическая формулировка, описывающая то множество различных осложнений, возникающих в отношениях пары, из-за которых двое людей, некогда любивших друг друга, с определенного момента предпочитают продолжать свой жизненный путь разными путями.

– Я не подхожу тебе, – сказала Вики, когда я сделал ей предложение в первый раз. Оглядываясь теперь назад, я думаю, что она хотела сказать: «Ты не подходишь мне». «Наши противоречия будут непримиримыми» – вот что еще она могла бы сказать тогда. И была бы права.

Я покидаю кабинет и иду в спальню. Вики здесь же, немного дальше по коридору. Спит, уткнувшись лицом в подушку.

«Ты – лучшее, что есть в моей жизни», – сказала мне мать в тот день, который, как потом оказалось, был для нее последним. Она сидела в инвалидном кресле у обеденного стола и говорила с таким трудом, будто язык еле ворочался у нее во рту, как у пьяной. И это, как ни больно признать, было недалеко от истины, учитывая, какое количество разных обезболивающих и других препаратов ей приходилось принимать.

Я взял тогда ее руки, покрыл их поцелуями и сказал:

– А ты – лучшее, что есть в моей.

Она недовольно закряхтела, закрыла глаза и помотала головой.

– Не-ет… когда-нибудь… обещай… у тебя будут дети… и ты узнаешь… такую любовь.

– Ну конечно, мама, обязательно, – сказал тогда я, даже не подозревая, что она дает мне предсмертное наставление. Оглядываясь на тот день из дня нынешнего, я недоумеваю: как я мог не понимать столь очевидного?

Тогда, в девятнадцать лет, сама мысль о постоянных отношениях, а тем более о детях, еще не посещала меня. Моя единственная на ту пору попытка завести роман с Лорен завершилась грандиозным провалом – я, можно сказать, не просто поднес ладонь к горячей конфорке, нет, я прижал ее к раскаленному металлу изо всех сил и наблюдал, как обугливается мясо. Вот почему мой ответ на увещевания матери был таким расплывчатым. Да, конечно, когда-нибудь, обязательно… у меня будут дети…

Да и мать была уже не та, что прежде: прежний ликующий задор, широкая улыбка и заразительный смех покинули эту погасшую, разбитую недугом женщину. Однако инсульт не лишил ее интеллектуальных способностей напрочь: она еще понимала, когда от нее отделываются пустыми словами, говорят, чтобы только угодить ей, успокоить…

Ее слабые пальцы с неожиданной силой впились в мою ладонь:

– Обе… щай…

– Ладно, мам, ладно. Я обещаю. У меня будут дети.

И я действительно хочу детей. Я сказал об этом Вики в первый раз, когда сделал ей предложение. Целую речь выдал – о том, как мы поженимся, родим детей и у нас будет настоящая семья, в которой все будут любить, понимать друг друга и каждый будет заботиться о каждом. Семья против всего мира – слитная, мощная, счастливая команда.

Вот тогда она и ответила: «Я не подхожу тебе». А до меня еще долго не доходило, насколько она права.

Как мне жаль, Вики, что у нас с тобой не может быть все по-другому… Очень жаль.

Я возвращаюсь в свой кабинет и снова берусь за зеленую тетрадь.

ВТОРНИК, 25 ОКТЯБРЯ 2022 ГОДА

Я уже начал думать, что обещание, которое я когда-то дал матери, так и останется обещанием. И, в общем-то, даже примирился с этим. Время шло, я, как говорится, не молодел и уже поверил, что жизнь хороша и сама по себе.

Но ты все переопределила за меня, Лорен. Ты расширила границы возможного. И ты заставила меня понять, сколь многого я еще хочу от жизни.

Одно я обещаю тебе твердо: я сделаю все возможное и невозможное для того, чтобы наш ребенок всегда чувствовал себя любимым и защищенным. Я дам тебе и этому ребенку все, что только смогу.

Тебе даже не надо было говорить это, Лорен. Все теперь стало по-другому. Прямо сейчас я составляю прошение о разводе. Мой адвокат хочет, чтобы я приехал к нему с этой бумагой и мы вместе внесли туда кое-какую личную информацию, но я уже готов подать прошение, не дожидаясь – да, да, не дожидаясь – третьего ноября.

Точнее, я сделаю это в среду, второго ноября, за день до десятой годовщины. Я уже говорил об этом с адвокатом. Он сказал, что не может оформить прошение более ранней датой, но и это тоже неплохо – какая, в конце концов, разница, за день или за неделю? В общем, мы с ним заверим прошение и подадим в суд.

До чего же приятно завершить это дело, которое скрепит наш план!

Ты права, Лорен, права во всем. Я зря смирился. Зря приучил себя делить жизнь с той, которая меня не любит. И не хочет от меня детей.

И незачем отдавать Вики половину денег. Потому что это не ее деньги. Они принадлежат мне, тебе и нашему ребенку.

И ты правильно определила время, когда я должен сказать ей обо всем.

«Скажи ей после того, как подашь на развод», – решила ты.

Я-то думал поступить иначе.

– То есть не до, а после?

– Сначала подай на развод. А потом расскажи ей. Поверь мне, так будет лучше.

Это как в той поговорке, да? Лучше просить прощения, чем разрешения.

Закончив запись, я беру телефон, чтобы посмотреть время.

– О черт…

Семь часов, даже больше. Я опаздываю, я чертовски опаздываю на восьмичасовую пару. Черт, и надо же было так увлечься…

Я выскакиваю из кабинета и мчусь к выходу. На бегу заглядываю в спальню: Вики спит и дышит во сне с легким присвистом.

Как мне жаль, что у нас не может быть иначе…

53. Вики

Я просыпаюсь от кошмара. Сдавленный крик еще висит в воздухе, когда я открываю глаза. Сажусь в постели, хватаюсь за телефон. Почти девять утра.

Я потягиваюсь, иду в туалет, умываюсь и выхожу из спальни. Внизу, в холле, виден свет, он падает из кабинета Саймона. Я невольно улыбаюсь. Он же знает, как я ненавижу, когда зря расходуется электричество, как берегу каждый цент – результат долгих лет жизни от заработка до заработка. Иногда мне кажется, что он оставляет свет нарочно, и не для того, чтобы позлить меня, а так, ущипнуть немножко.

Я спускаюсь в холл и иду в кухню. Там есть кофе – остатки того, что приготовил себе Саймон, когда поднялся, как всегда, ни свет ни заря. Только обычно он заваривает для меня свежий и моет за собой свою туристическую кружку.

Но сегодня свежего кофе нет. Его кружка стоит на разделочном столе посреди кухни, пустая, без крышки. Наверное, он так чем-то увлекся, что потерял счет времени и ему пришлось буквально убегать. Кажется, я даже слышала, как он топает по лестнице. Саймон не любит опозданий, он ненавидит, физиологически не выносит опаздывать.

Я делаю себе кофе и иду с кружкой наверх. По пути заглядываю в кабинет Саймона, где горит свет.

С порога я вижу на столе его лэптоп, открытый, а рядом – открытую тетрадь.

На экране заставка – Дядя Сэм в костюме Пэк-Мэна; Пэк-Сэм бродит по экрану и одно за другим глотает конституционные права граждан.

Я сажусь за стол и щелкаю по клавиатуре. Появляется окошко для пароля.

Мне не нужно рыться в ящике с носками Саймона в поисках пароля. Я знаю его наизусть. Он простой: «Я_люблю_Вики».

54. Саймон

После пары я иду к Тайтл-энд-Траст-билдинг. Привычно беру кофе в «Старбакс», усаживаюсь в кресло в фойе, достаю телефон, включаю, вставляю сим-карту. В десять отправляю эсэмэску:

Здравствуй, принцесса.

Она отвечает сразу:

Здравствуй, Принц Очарование. Как ты?

«Очарование» как-то не вяжется с моим представлением о себе. Я набираю:

Не могу думать ни о чем, кроме тебя. Сегодня во время пары забыл, какой случай из практики я разбираю. Ты свела меня с ума, леди.

Ее ответ:

Не могу говорить. Вечером тоже. Может, завтра?

Я пишу:

Завтра так завтра, моя королева. Все равно скоро у нас будет все время в мире.

Я отключаю телефон и зажмуриваюсь. Мы действительно это делаем.

* * *

На обратном пути я встречаю еще одного своего любимца – он подходит к школе с противоположной стороны. В другое время я бы скорее кору с дерева грыз, чем остановился поболтать с деканом Комстоком. Но время прятаться и убегать прошло. По крайней мере, я сейчас не в том настроении.

Декан, завидев меня, сразу меняется в лице.

– Здравствуй, Саймон, – говорит он и глубже засовывает руки в карманы – видимо, чтобы мне, упаси бог, не пришло в голову предложить ему рукопожатие. – А ты, как я погляжу, полон сюрпризов…

Мы не разговаривали с ним с тех пор, как я подал документы на конкурс за считаные часы до конца приема. Жалко, я не видел его физиономии, когда он узнал об этом.

– Мне казалось, что мы пришли к взаимопониманию, – говорит он.

– Не припомню, чтобы я обещал вам что-то конкретное, декан.

– Конкретного не обещал. Но мне казалось, ты понял, что я действую в твоих интересах. С этой твоей…

– Грязной историей, хотите сказать?

– Заметь, ты сам так выразился.

Я, как и он перед этим, озираюсь, чтобы убедиться – мы одни в холле, и, слегка подавшись к нему, говорю негромко:

– Хотите осрамить меня перед факультетом, декан? Такой у вас план?

– Я ведь уже говорил тебе, Саймон, что в случае противостояния между претендентами комиссия будет искать способы…

– Избежать конфликта, я помню. Но мы прекрасно знаем, что лучший преподаватель из нас двоих – я. И лучший ученый тоже я. Значит, я больше заслуживаю профессорского места.

– Ты имеешь право на свое мнение.

– Но это не только мое мнение. По заслугам, декан, исключительно по заслугам. Без сплетен, слухов и грязных намеков.

– Саймон, заметь: не я диктую факультету, что им считать или не считать важным…

– Да, для этого надо иметь яйца, а у вас их нет.

Декан отступает от меня на полшага.

– Что ты сказал, повтори?

– Конечно повторю, за чем дело стало. У вас, декан, яиц для этого нет.

Надо отдать декану должное: из него вышел бы отличный игрок в покер. Глаза у него мечут молнии, на скулах желваки ходят, но он все же сохраняет спокойствие, даже усмехается беззлобно.

– Друг мой, ты делаешь ошибку, недооценивая меня, – говорит он.

Я хлопаю его по плечу:

– Забавно. Я как раз хотел сказать вам то же самое.

55. Кристиан

Каждое утро я прихожу типа на работу. На ходу здороваюсь с секретаршей Эмили и сразу иду к себе в кабинет. Конечно, кабинет у меня только для отвода глаз, я же не настоящий финансовый гуру, а только прикидываюсь, но уж если прикидываться, так до конца. Да и вообще, не могу же я целыми днями сидеть дома, так и спятить недолго, а тут хотя бы смена окружения…

Иногда я действительно работаю. Но не анализирую рынки и не ищу возможности для новых инвестиций, а высматриваю новых жертв и подбираю новые города для следующего предприятия. Однако теперь у меня есть Вики с ее кушем в двадцать один миллион долларов, так что другие цели мне уже не понадобятся. Скоро я уйду на покой.

Для Эмили, девятнадцатилетней студентки-заочницы, которую я нанял через агентство по подбору временного персонала, я играю ту же роль, что и для Вики, – богатого парня, талантливого финансиста, который ведет дела пары-тройки дико богатых клиентов. Я с ними уже не первый год, объяснил я ей в день нашего знакомства, живут они за границей, мне звонят по личному телефону, так что офис в центре мне нужен не столько для работы, сколько для представительских целей.

Наверное, Эмили считает меня одним из тех суперумных и супербогатых эксцентриков, для которых расходы на аренду офиса и зарплату секретарше – не более чем карманные деньги. Но она не жалуется. Да и с чего бы ей жаловаться? Ее как раз все устраивает. Утром и вечером она ходит на занятия в Университет Депол, а у меня работает днем. Ну, как работает – сидит за своим столом, обложившись книжками и тетрадками, и делает домашние задания. Опять же, чисто для виду я поручаю ей оплачивать счета компании, которых мало, или даю другие задания, которых еще меньше. Так что для нее это не работа, а просто прогулка по парку.

После одиннадцати утра звонит мой телефон. То есть не основной, а особый, который я завел специально для связи с Вики. Она, конечно, не знает, что у меня для нее отдельный телефон, но это необходимо. Как только я заберу у нее деньги, мне придется отсечь все связи с ней, уничтожить любые следы ее присутствия в моей жизни. А также и моего – в ее.

– Мне надо с тобой поговорить, – задыхается она в трубку так, будто только что бежала.

– Что-то стряслось? Ты в порядке?

– Нет, я совсем не в порядке. Где ты?

– В офисе.

– Я не хочу приходить к тебе в офис. Мы можем встретиться в другом месте?

* * *

Когда я сворачиваю в проулок к своему гаражу, Вики уже ждет меня там. Она в футболке, в джинсах, лицо ненакрашенное, волосы растрепанные. Никогда ее такой не видел. Мне, конечно, все равно – точнее, мне так даже нравится, – но от напряженного выражения ее лица сразу становится не по себе.

Я едва успеваю выйти из машины, как Вики вешает себе на плечо синюю сумку и коротко бросает:

– Наверх.

В квартиру она поднимается первой, я – за ней. Там достает из сумки лэптоп и зеленую тетрадь, кладет их на стол в кухне и смотрит на них так, словно перед ней взрывчатка.

– Он… уходит, – говорит она дрожащим голосом. – Он хочет подать на развод до… до третьего ноября.

– Погоди, что? Не пойму, о чем ты.

– О чем я? Да о той шлюхе, которая хочет украсть у меня Саймона и его деньги! Мои деньги! Мои гребаные деньги!

– Какая шлюха? Пожалуйста…

– Лорен, – цедит она сквозь зубы. – Лорен Лемуан. Та бабенка, с которой он встречался подростком; помнишь, я тебе говорила?

– Ну да, помню, ты сказала, что какая-то девушка разбила ему сердце…

– Вот, вот. Но, видать, снова склеила… Она вернулась, они встретились и теперь собираются пожениться!

– Уверен, ты все преувеличиваешь.

– Преувеличиваю? – Вики рывком поднимает крышку лэптопа, вводит пароль, и экран оживает.

Передо мной юридический документ. Хоть я и не адвокат, но повидал достаточно заявлений о разводе – почти все мои прежние жертвы мне их показывали. Этот документ называется «Прошение о расторжении брака», все путем. Проситель Саймон Питер Добиас, ответчица Виктория Ланьер Добиас, подано в окружной суд округа Кук. «Непримиримые противоречия, возникшие между супругами, привели к безвозвратному разрушению брачных отношений. Все имевшие место попытки примирения потерпели неудачу, ввиду чего все последующие попытки примирения представляются невозможными».

Черт меня подери. Саймон разводится с Вики…

– Ну что, по-твоему, я преувеличиваю?

– Погоди-ка, погоди…

Я открываю зеленую тетрадь. Похоже, что это дневник. Записи сделаны от руки, каждая с датой. Первая дата – четвертое июля.

– Господи, я просто не верю, – говорит Вики. – До десяти лет осталось всего девять дней. Девять!

Я откашливаюсь и начинаю читать вслух первую запись:

– «Хотя, впервые за многие годы, я пришел сегодня в клуб именно потому, что надеялся – ты тоже будешь здесь, на празднике Четвертого июля. Хотя я не перестаю думать о тебе с того майского дня»…

– Ну да, наткнулся на нее где-то на Мичиган-авеню в мае, сердчишко-то и застучало… Репетировал потом перед зеркалом, что ей скажет, когда опять ее увидит…

Следующая запись от 15 июля. Саймон и Лорен встречаются в кафе.

– «А потом был поцелуй возле твоей машины, – читаю я вслух. – Если б его инициатором должен был стать я, то, боюсь, его могло и не случиться».

– Боится он, – фыркает Вики. – Да по его инициативе точно ничего бы не случилось. Это она на него нацелилась. Она разыграла все словно по нотам. Обвела его вокруг пальца как лоха. Ей нужны его деньги!

– Откуда ты знаешь? – говорю я. – Дай-ка я…

– Хм, еще бы мне не знать. Читай давай. Перелистай сразу в конец – не хочу еще раз слушать, как эта проститутка раздвигает перед ним ноги, говорит пошлятину и вообще крутит им как хочет.

Последние записи я читаю уже сидя – все случилось так неожиданно, что сначала я ничего не почувствовал, но теперь где-то под ложечкой ноет, как от удара.

– Она беременна?

– Так она сказала Саймону. Беременна она, как же… Не больше, чем я.

– Думаешь, она все выдумала?

– Да любая может прикинуться беременной. Ты хоть читал эти последние записи, нет? Она убеждает его подать на развод до нашей десятой годовщины. Он сопротивляется. Она настаивает. Он отказывается. И тут вдруг она беременна… Ага, щас! – Вики мотает головой и горько улыбается. – Она знает, почему мы с Саймоном не спим вместе. Я не хочу детей. А он хочет. Вот она и решила, раз не вышло убедить его иначе, поставить все на последнюю карту – беременность. Мелкая, расчетливая…

– Погоди, дай я дочитаю до конца. Мне надо прочитать все.

– Читай, только быстрее, – соглашается Вики. – У меня мало времени.

* * *

Я читаю, стараясь ухватить главное. В начале романа Саймон ведет себя как слюнявый щенок. Лорен, видать, была его первой любовью, как мне и говорила Вики. Судя по тому, как он поступает и что пишет, так оно и есть. Она разбила ему сердце, а лет двадцать спустя вернулась в Чикаго. Не совсем в Чикаго, в Грейс-Виллидж, где она чувствует себя несчастной в браке…

Интересно, когда она узнала про трастовый фонд Саймона? Наверное, с самого начала. Здесь же сказано, что она работала в фирме у отца Саймона, значит, знала, что Тедди при деньгах. А когда они с Саймоном встретились, тот наверняка рассказал ей, что отец умер. И она догадалась, что Саймон – богатый наследник.

И включила свои чары на полную.

Шестнадцатого августа: «Хочешь, чтобы я стала твоей шлюхой, профессор Добиас?»

Тридцатое августа, Саймон уже сам понимает, что на крючке, но еще пытается сорваться: «Неужели ты – мой наркотик?»

Но совесть до поры до времени побеждает. В записи от 12 сентября Саймон вспоминает, как его отец изменял матери, и признает, что и сам идет по тому же пути. «Я сам стал тем, кого презирал всю жизнь». Похоже, что он так прямо и выложил все Лорен, а она послала ему загадочное сообщение по тому самому розовому телефону, который он купил для нее, – типа, нам надо поговорить, – специально чтобы бедолага Саймон места себе не находил до самой их встречи. И тут Лорен такая, раз, и выдала ему: мы, мол, никого не будем обманывать, если поженимся!

Отличный ход, Лорен. Помучила его ночку, дала прочувствовать, как ему будет хреново, когда он снова ее потеряет, и все такое, а потом, когда он пришел к ней, весь измотанный, готовый к самому худшему, она вдруг воскресила его надеждой на брак, да еще и обставила все так, как будто это его идея… Ай да Лорен!

И он проглотил наживку вместе с крючком и удочкой. Саймон был на седьмом небе! Наверняка уже нафантазировал себе, как будет жить со своей любимой. Оставалось только рассказать обо всем Вики, и этого он боялся. Но все равно был счастлив как никогда.

А Лорен продолжала вести умную игру. Ни на чем конкретно не настаивала, дождалась середины октября и буквально на прошлой неделе впервые завела речь о деньгах из фонда.

Вот они, последние записи, на той и на этой неделе. Как раз об этом. Вики все правильно поняла. Саймон мучился, когда ему подать на развод – до 3 ноября или после. И тогда Лорен решилась на старый надежный ход. «Она никогда не любила тебя, Саймон. Просто ей нужен был кто-нибудь, кто заботился бы о ней. И это был ты. А теперь она нацелилась на твои трастовые денежки, которые уже так близко, что она прямо чует их запах. Еще бы, целых девять лет и одиннадцать месяцев уже позади…»

Что ж, Лорен и тут не ошиблась. Вики действительно уже чует запах денег.

И я тоже.

Да, Лорен и правда разыграла все как по нотам. Привела Саймона ровно куда хотела, как марионетку. А под конец еще бомбанула его своей беременностью – ну, это уже вообще шедевр. Разыграть из себя святую Марию, на случай если все остальное не сработает – и ведь не сработало. Саймон оказался чересчур предан Вики, и тогда Лорен пустила в ход свой вариант ядерного оружия в личных отношениях – то, в чем отказывала ему Вики.

Да, мне бы понравилась такая Лорен. Наткнись я на нее где-нибудь в «Фейсбуке», она бы мне точно понравилась. Умница, без вопросов.

Но сейчас она мне мешает. Ну и что, что она подобралась к Саймону раньше, чем я – к Вики? У меня нет привычки играть честно. Эти деньги – мои, и я не дам ей увести их у меня из-под носа.

Вики ходит взад и вперед по моей гостиной и ругается матом – то шепотом, а то и вслух, – а один раз так врезает кулаком в стену, что чуть не пробивает в ней дыру. Когда она замечает, что я закончил читать, возвращается в кухню и озабоченно кивает на зеленую тетрадь.

– Что, поимели меня, да?

Я странно спокоен, наблюдая, как рушатся плоды моей упорной работы, как уплывают от меня мои пенсионные денежки. Но паникой их все равно не вернуть. У меня появилась конкурентка, очень сильная, но мне не привыкать – мне доводилось вступать в соперничество и раньше.

И я не проиграл ни разу.

– Он подает на развод за день до вашей годовщины, – говорю я. – Второго ноября. А до него еще сколько, неделя?

Вики кивает, грызя ноготь.

– Тогда вопрос такой: что нам делать сейчас?

– Я скажу тебе, что бы мне хотелось с ним сделать, – говорит она. – Шею ему сломать, вот что.

– А если так и поступить? – спрашиваю я.

Вики моргает, выражение ее лица меняется.

– Ты говорила, что он тебе не безразличен, – продолжаю я. – До какой степени?

Вики подходит к окну и смотрит вниз, в переулок. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что в последние сорок пять минут она задавала себе именно этот вопрос.

– Если он умрет до нашей годовщины, – говорит она, – все деньги останутся в фонде. И я не получу ни цента. Потому что тогда они не будут считаться совместно нажитыми.

Интересный ответ. Интересный потому, что она ведь не сказала: «Я не смогу такое сделать, не смогу навредить Саймону». Она просто констатирует, что это не сработает. А значит, она мыслит непредвзято.

– Лорен замужем, – говорю я. – Мужа, кажется, зовут Конрад?

Она взмахивает рукой.

– Да вроде так.

– Может, рассказать ему об их связи?

– Он уже, поди, и так знает. А если нет, то что? Похоже, их браку все равно каюк.

Я сажусь за стол. Никак не соберусь с ответом.

– Он изменился, – говорит Вики.

– Кто, Саймон?

Она кивает.

– Как-то отдалился от меня в последние дни. Сначала я не беспокоилась. С ним так часто бывает – задумается, уйдет в себя… Короче, не придавала значения.

Я делаю выдох.

– А что, если… что, если Саймона покалечить, но не сильно, а так?

– Да брось.

– Что значит «брось»? Я серьезно.

Вики ненадолго задумывается.

– То есть покалечить слегка, но так, чтобы он оказался нетрудоспособным до третьего?

– Точно, – говорю я.

– Да? И насколько точно? Как именно наехать на человека машиной, чтобы он попал в больницу, но при этом не умер? Выстрелить, но так, чтобы не задеть жизненно важные органы? Или уж сразу стукнуть по голове так, чтобы он впал в кому, но жизнь мозга не прекратилась?

– О’кей, о’кей…

Она притрагивается к моей руке:

– Верь мне. Если б так было можно… но вряд ли получится.

– Ну, тогда, Вики Ланьер, может, пора тебе стать поласковее с мужем?

Она не сразу меня понимает. Но, когда догадывается, закатывает глаза:

– Это не сработает.

– Ты же умеешь быть очаровательной.

– Не до такой степени. И не с Саймоном.

– Нет? Он же тут пишет, что любит тебя, а ты его – нет. Может, пора показать ему, что он ошибается?

Она задумывается, но потом все же мотает головой:

– Слишком поздно. Если б я догадалась чуть-чуть пораньше, то именно так и сделала бы. – Она стучит себя по лбу тыльной стороной ладони. – Ну как я могла это прозевать?

Ты прозевала это, Вики, потому что была слишком занята подсчетом долларов, которые вот-вот должны были достаться тебе. А еще мной.

Мы умолкаем, задумавшись. Неподвижный воздух вокруг пропитан отчаянием, готовым перерасти в панику. Прямо у меня на глазах все, ради чего я трудился так долго, смывается в канализацию.

– А может, рассказать ему, что я знаю? – говорит она. – Сыграть в открытую? Просить его. Умолять. Да я в ногах у него буду валяться, за десять-то миллионов…

Но это ведь только половина, Вики, а тебе нужно все, целиком. Как и мне. Я уже обдумывал эту идею – и отверг ее.

– На тебя сейчас работает одно, – заговорил я, – он боится даже думать о том, что поступит так с тобой. Эта мысль давит на него, держит его в напряжении, и это хорошо для нас. Если ты скажешь ему, что все знаешь, то напряжение иссякнет, лед разобьется. Впору подавать на развод в тот же день.

– Но ты же читал, что сказала ему эта сука. Сначала заявление, потом разговор со мной.

– Знаю, знаю – но ты все испортишь, если признаешься. Откроешь все шлюзы. Нельзя, чтобы он узнал, что ты знаешь.

Вики вцепляется себе в волосы и стонет.

– Мне надо бежать. Если он вернется домой без меня и увидит, что лэптоп с тетрадью исчезли, то сразу все поймет.

– Когда он вернется?

– Наверное, скоро.

– Наверное или точно? На «наверное» не поставишь.

Она соглашается, кивает:

– У него очень гибкий график. Сегодня утром у него занятие, рано. Днем пусто. Вечером он обычно работает допоздна, пишет статьи по праву, ведет блог. Так что если захочет, то может заявиться домой и среди дня.

– Особенно если сообразит, что оставил компьютер и тетрадь дома.

– Черт… Точно. Я пошла. Вернусь около шести.

Я провожаю ее вниз и выпускаю на улицу через гараж.

– Эй, Вики, – окликаю ее, когда дверь гаража с грохотом открывается и Вики уже заносит ногу через порог. Она оборачивается, приподняв брови.

– Они пользуются подставными телефонами – так, кажется, сказано в дневнике? У него зеленый…

– А у нее розовый, ага. Какая прелесть…

– Погляди, может, найдешь его телефон… Может, он где-то у вас в доме спрятан.

Вики задумывается, медленно кивает.

– Его телефон, – повторяет она. – Хорошая идея.

– И не забудь главное, – заканчиваю я. – Он не должен узнать, что ты все знаешь.

* * *

Часов через пять Вики вернется. Значит, надо успеть придумать план.

Я достаю телефон и набираю номер. После второго гудка Гевин берет трубку.

– Еду к тебе, – говорю я ему. – Мне нужны твои мозги.

56. Кристиан

Гевин молча сидит на скамье в парке Райтвуд; глаза у него закрыты, ладони сложены так, будто он молится.

Битых три часа мы толкуем об одном и том же – сначала за ланчем, потом за пивом и вот теперь здесь, в парке по соседству с его ЖК «Линкольн-Парк». Мне даже пришлось нарушить наше правило не называть никаких имен, которое до сих пор помогало нам прятать друг от друга свои делишки. Раньше он знал Вики только как «номер 7», а Саймона – как «мужа номера 7», но теперь, когда события приняли другой оборот и в наше уравнение затесалась новая неизвестная – «любовница мужа номера 7», – пользоваться старым кодом стало сложно. Так что теперь Гевин знает имена Вики Ланьер, Саймона Добиаса и Лорен Бетанкур.

Тут он открывает глаза, разводит руками и говорит:

– Знаешь, ничего другого не придумывается.

– Господи, неужели? – говорю я, хотя и сам не могу выдумать ничего нового.

– Ну, тебе виднее, Ник, – продолжает Гевин. – Ты ведь среди них крутишься. Я же совсем ничего о них не знаю.

По правде сказать, я тоже.

– Я знаю Вики. Ее я понимаю. Без проблем.

– А эту Лорен?

Я пожимаю плечом:

– До сегодняшнего дня я, можно сказать, даже не знал, что она существует. Вики пару раз говорила, что давным-давно, в молодости, у Саймона были серьезные отношения и девчонка, типа, разбила ему сердце. Но теперь, после дневника Саймона… короче, Лорен – это я. Моя женская версия. Она нацелилась на большой куш и не позволит никому встать между ней и этими деньгами. Она для Саймона то же, что я для Вики.

– О’кей, допустим. Ну а сам Саймон?

– Это уже сложнее. Почти все, что я знаю о Саймоне, рассказала мне Вики. А теперь еще дневник… в нем, кстати, почти все то же, что она говорила.

– То есть?

– Умный, но бестолковый – короче, академик. Дай ему квадратное уравнение, так он его решит даже без ручки, в уме, зато с обычным консервным ножом не справится.

Гевин согласно кивает – ясно, мол.

– Бабы им вертят как хотят, – продолжаю я. – А он служит им как дурачок, типа, рыцарь. Вот и теперь – давно понял, что брак у него хреновый, но пальцем не шевельнул, пока эта Лорен на него глаз не положила.

– И все же, похоже, он – темная лошадка, – говорит Гевин. – Я про Сент-Луис.

– То-то и оно. О нем неизвестно главное. Что-то парень затаил, это точно. Ну, в смысле обозлился на отца и не простил, планировал убийство. Перед самым экзаменом взял машину, поехал в Сент-Луис, пырнул папаню в живот, скинул в бассейн, вернулся сюда, а утром пошел сдавать.

– Хладнокровный сукин сын, – соглашается Гевин. – Но знаешь, нам это в каком-то смысле даже на руку.

– В каком?

– С одной стороны, с ним надо быть очень осторожным. Ходить возле него на цыпочках.

– Мягко сказано. – Я разминаю руки, чтобы сбросить нервное напряжение.

– Но, с другой стороны, ты сам сказал, что копы в Сент-Луисе до сих пор уверены, что это сделал он, только доказать не могут, так?

– Так говорила Вики. И я то же самое читал в инете.

Гевин наклоняет голову набок, глаза у него блестят.

– Так нам это поможет. Нам это очень сильно поможет.

* * *

– Так, давай еще раз пройдемся по тому, что мы имеем, – говорю я. Мы уже у Гевина, в его двушке с отличным видом на запад – уютное холостяцкое гнездышко, иначе не скажешь.

– Вариант первый, – говорит Гевин, выставляя большой палец. – Ты оттираешь Саймона. Убивать нельзя, его смерть закроет путь к деньгам Вики, а значит, и тебе. Но его можно побить или ранить так, чтобы он попал в больницу и полежал там до после третьего ноября, желательно без сознания.

– Если б знать, как это сделать, то это был бы самый лучший вариант, – говорю я. – А так – слишком сложно.

– Согласен. Значит, первый вариант отпадает.

У Гевина хорошо получается планировать, продумывать ходы. У него мозги под это заточены. В бейсболе я был бы отличным игроком, а он – тренером.

– Вариант два – ты делаешь то, что у тебя получается лучше всего, – втираешься между Саймоном и Лорен, – говорит он. – Для этого ты прикидываешься крутым инвестором с хреновой тучей миллионов, кружишь Лорен голову, отбиваешь ее у Саймона. Она его бросает, и он опять приползает к Вики. И это можно было бы провернуть, – добавляет он, – будь у нас время. Но мы должны уложиться в неделю.

– Еще как можно, – говорю я. – Но ты прав, времени нет.

– Вариант три, – говорит Гевин. – Ты угрожаешь Лорен. Запугиваешь ее. Но это ненадежно. Для начала я даже не знаю, как ее напугать. Приставить ей к виску пистолет и требовать: «Брось Саймона?» А потом что? Вообще не представляю.

– Ты прав, это не сработает. – Я сажусь на диван рядом с ним. – Он сразу сообразит, что меня подослала Вики. А кто еще-то? И тогда он подаст на развод немедленно.

– Значит, у нас остается всего один вариант, друг мой. – Гевин хлопает меня по спине. – И вопрос: насколько сильно ты хочешь заполучить двадцать один миллион долларов?

57. Вики

– Значит, у нас остается всего один вариант, – говорит Кристиан, останавливаясь посреди гостиной своего кондо.

– А именно? – спрашиваю я его с дивана, где слушала, как он разносит в пух и прах все прочие варианты, которые и вариантами-то не были.

На часах половина седьмого. У Кристиана я во второй раз за день: сгоняла в Грейс-Парк, где вернула на место компьютер и зеленую тетрадь Саймона, а заодно поработала на интернет-сайте приюта – точнее, делала вид, что работаю, а сама больше гадала, что же придумает Кристиан.

– Заметь, я не говорю, что мы обязательно должны это сделать, – мямлит тем временем Кристиан. – Но я просто не вижу другого выхода…

– Говори давай, – перебиваю я.

– О’кей. – Он протягивает ко мне руку, как будто хочет меня успокоить. – Я весь день строил разные планы и, как мне кажется, нашел единственный выход, который отвечает всем нашим целям.

– Выкладывай.

– Ну, мы… ты понимаешь. – Он складывает пальцы одной руки так, что она становится похожей на пистолет, подносит «дуло» к виску и делает вид, что стреляет. – Ну, ты понимаешь.

Я смотрю на него, вытаращив глаза.

– Мы… заставим ее убраться, – шепчет он.

– Ты хочешь сказать, что мы убьем Лорен?

– Я… да. Да.

И ему понадобился целый день, чтобы додуматься до этого? Да я уже через десять секунд поняла, что другого выхода нет.

– Я боялась, что ты так скажешь.

Вообще-то я боялась совсем не этого: я боялась, что он этого не скажет и мне придется наталкивать его на эту мысль. Но он сказал сам, и так гораздо лучше.

– Я понимаю, это экстрим. – Кристиан разводит руками. – Но мне кажется, что просто отпугнуть ее не получится. Значит, придется изымать ее из уравнения полностью. Я не говорю, что мы сделаем это сами, только…

– Другого выхода нет.

– Точно, – соглашается он.

– Угу. – Я киваю. – И… гипотетически…

– Ну да, чисто гипотетически.

– …как это можно сделать? Если у Саймона с ней роман, то у нее в доме везде его следы. И, если с ней что-нибудь случится – ну, застрелят ее, задушат, зарежут или еще что-нибудь, – первым, на кого падет подозрение полиции, будет человек, у которого с ней роман. А вторым – жена этого человека.

– Да, наверняка ты, Саймон и Конрад будете основными подозреваемыми, – соглашается Кристиан. – Так что тебе никак не отвертеться. А если подозрение полиции падет на тебя или на Саймона, то ты не сможешь получить его деньги. Слишком много глаз будут следить за тобой со всех сторон.

– Ты прав. Ты совершенно прав.

– Вот почему я думаю… что сделать это придется мне.

– Ты?.. – Я вытаращиваю на него глаза. – Но…

– Что – но? – перебивает он. – Ты же сама только что сказала – нельзя, чтобы на тебя упала даже тень подозрения. Иначе тебе несдобровать.

– Я знаю, но… Кристиан, ты же успешный… у тебя куча денег и ты такой успешный… Зачем тебе лезть в это?

Он подходит, опускается передо мной на колени, берет мои руки.

– Для тебя эти деньги – все. Они – твой шанс на новую жизнь.

– Для меня – да. А тебе они зачем? У тебя-то денег больше, чем у бога.

– Но я же сделаю это не для себя, – говорит он. – А для тебя.

– Я не могу… не могу просить тебя об этом.

– Ты и не просишь. – Он касается пальцами моего лица. – Ты все еще не поняла, что значишь для меня?

Я опускаю взгляд и мотаю головой:

– Я никогда не… никогда…

– Я тоже. Пока не встретил тебя. И даже не знал, что смогу.

Я смеюсь:

– А я не думала, что смогу.

Кристиан начинает расстегивать мою блузку.

– Я сделаю это для тебя, – говорит он, – но только если ты согласишься. Ты должна сказать мне, что согласна.

Соглашусь ли я?.. Да я на все сто, абсолютно, совершенно, целиком и полностью согласна.

Потому что иначе зачем ты мне, Кристиан? Думаешь, я тебя люблю? Думаешь, ты такой неотразимый мачо? А я – «одинокая домохозяйка», ненасытная до твоего безразмерного, пульсирующего мужского начала?

Я тебя умоляю. Именно для этой задачи я тебя и выбрала. Ведь я знала о Лорен еще до того, как впервые увидела тебя. А сегодня просто настал день, когда я решила рассказать о ней тебе. Мой план созрел раньше, чем я вошла в твой шикарный офис.

И никакой ты не удачливый инвестор. Ты – Ник Караччи, дешевый надувала, аферист, мошенник, который верит, что встретил свой джекпот в моем лице.

И ты, конечно, никуда не вложишь мои деньги. Хотя бы потому, что я тебя к ним и близко не подпущу.

Мне от тебя только одно и нужно – чтобы ты убил Лорен Бетанкур.

58. Кристиан

Отлично. С Вики пока все в норме. Она в деле. Ждет не дождется, чтобы нам помочь.

Я не тороплюсь. Не хочу ошарашивать ее всем сразу, чтобы не отпугнуть. Но мы с Гевином уже все придумали, в общих чертах.

Во-первых, все должно случиться тридцать первого октября. Между сегодня и вторым ноября, когда Саймон пойдет подавать на развод, этот день самый удобный. Сегодня вторник, двадцать пятое. Завтра или послезавтра, в среду или в четверг, еще слишком рано, я не успею подготовиться. Уикенд тоже не годится. Пятницы и субботы слишком непредсказуемы, особенно вечера, к тому же Лорен, судя по ее странице в «Фейсбуке», привыкла проводить выходные с подружками где-нибудь в городе.

А вот понедельник, тридцать первое октября, самое то. Это же Хэллоуин! Все сидят по домам, встречают ряженых… Вот и я напялю костюмчик, в котором незаметно пройду куда угодно. И даже оружие спрятать смогу либо под костюм, либо в мешке для сладостей. Хэллоуин – единственный день в году, когда женщина спокойно откроет дверь своего дома мужчине в маске.

Но, как уже сказал, я не хочу ошарашивать Вики всем сразу, поэтому сначала выдаю ей «Ники спешиал» – трахаю ее стоя, прижав спиной к стене. Она обнимает меня ногами, а я долблю ее до тех пор, пока она не кончает с громким криком. Спорю на что угодно – Саймон никогда с ней такого не делал. Да куда ему – он ее на весу-то не удержит. А я удержу, да и кончает она быстро. Как правило. К тому же все эти разговоры об убийстве, они вроде афродизиака. Ну, для меня так точно.

Короче, пусть помнит, что она потеряет, если не разделается с малышом Саймоном.

* * *

После секса Вики, расслабленная и голенькая, в одной моей рубашке, накинутой на плечи, сидит на диване с бутылкой воды.

– Хэллоуин? Это… великолепно, – говорит она, когда я выкладываю ей все. – К тому же в Грейс-Виллидж – ты должен это знать – выключают свет после семи вечера.

Я не знал. Но теперь знаю благодаря ей.

– Все гасят свет в семь часов, – посвящает она меня в местные обычаи. – Так что ты можешь прийти туда чуть раньше – и окажешься последним, кому она откроет дверь.

Могу. Я до сих пор не верю, что планирую все это. Собираюсь кого-то застрелить. Убить человека. Но я повторяю четыре волшебных слова, проговариваю их про себя по слогам.

Двад-цать о-дин мил-ли-он дол-ла-ров.

* * *

О’кей, с этой частью плана я справился. Дальше может оказаться сложнее. Мы с Гевином долго об этом спорили, но чем больше я думал, тем яснее понимал, что он прав.

Вот оно.

– Слушай, есть одна проблема. Я имею в виду полицию. Что они подумают, когда найдут Лорен…

– Что она сдохла.

Надо же, сколько пыла, я и не ожидал. Но мне нравится ее злость. Чем больше злости, тем лучше – значит, она вовлечена.

– Да, – продолжаю я. – В этом ты права. Но, Вики, как, по-твоему, сколько им понадобится времени, чтобы узнать о ее романе с Саймоном? Думаю, немного. Как и о том, что начался он не вчера – это давняя история. Он ведь встречается с ней в ее пижонском жилом комплексе в центре, так? А там ведь наверняка и секьюрити есть, и швейцары, и…

– Полиция все это быстро сообразит, я знаю, – говорит она. – Это-то меня и беспокоит. Они станут смотреть на Саймона – и увидят меня, его жену.

– Есть у меня на этот счет одна мысль. Если уж они все равно начнут смотреть в его сторону, а от этого никуда не деться, то, может, поможем им сосредоточиться на нем одном?

Вики выпрямляется, настораживается.

– О чем ты?

– О том… Может, есть что-нибудь такое, что поможет нам подогреть интерес полиции к Саймону…

– То есть подставить его?

Я вскидываю обе руки.

– Я же защитить тебя хочу, Вики. Только защитить, и все…

– Хм. – Вики встает с дивана и начинает вышагивать по комнате.

«Хм» – это не то же самое, что «нет». С задумчивым видом она медленно расхаживает по гостиной и смотрит куда-то вдаль, словно представляет, как все будет.

– Я знаю, он небезразличен тебе, но…

– Был небезразличен, пока я не узнала, что он трахает Лорен, – перебивает она. – И протрахивает с ней мои деньги.

Надо это запомнить. Когда я уведу у Вики все деньги, мне лучше будет сесть на самолет и улететь куда-нибудь подальше.

А пока пусть думает, не буду ее подталкивать. Я делаю себе кофе и выпиваю чашечку, а она все кружит по комнате, то бубнит что-то себе под нос, то качает головой, как будто не верит, что дело дошло до этого. Мечется между злостью на неверность Саймона, злостью на собственную глупость и поисками ответа на вопрос, как далеко она готова зайти, чтобы исправить положение.

Нарезая уже двадцатый круг по моей гостиной, Вики вдруг останавливается, поворачивается на пятке и, поставив руки на бедра, кивает:

– Так мы и сделаем. Увлечем копов настолько, чтобы они думать обо мне забыли и во все глаза глядели только на Саймона. Подставим этого хитрожопого ублюдка. – Она качает указательным пальцем. – И я совершенно точно знаю, как это сделать.

День после Хэллоуина

59. Джейн

Джейн Бёрк возвращается в дом Бетанкуров в конце самого длинного рабочего дня, который выпадал на ее долю за годы службы в полиции, а сама все время думает о школе.

– Роб, – говорит она, сидя за рулем с гарнитурой в ухе.

– Привет, Джейн, – отвечает Роберт Далилло, сержант отделения-близнеца их собственного отделения, полиции Грейс-Парк. – Слышал, у вас там прямо настоящее преступление случилось?

– Ага, и догадайся, кто ведет расследование?

– Да ну? Повезло тебе. Зачем звонишь?

– Помнишь Саймона Добиаса из нашей школы?

– Э-э… нет. А что, должен? Он был в моем классе или в твоем?

– В моем, – отвечает Джейн. – Умный такой парнишка. Речь говорил. На выпуске.

– Я мало кого знал из тех, кто был моложе.

– Да ладно, не важно. Слушай, там твои ребята отыскали в архивах жалобу, которую Саймон Добиас подавал в две тысячи четвертом году…

– Это имеет какое-то отношение к вашему убийству?

– Поживем – увидим. Слушай, не могли бы твои ребята еще поискать в архивах и передать мне все, что у вас есть на него? Саймон Добиас. Д-О-Б-И-А-С.

– Да конечно, Джейн, не проблема. Завтра с утра займусь. Думаешь, парнишка из твоего класса угробил вашу мадам?

– Рано пока говорить, – отвечает Джейн, сворачивая на Латроу у дома Бетанкуров. – Ладно, до завтра. Мне пора.

* * *

– Надеюсь, ты не весь день провела здесь, – говорит Джейн эксперту-криминалисту Риа Пераино, которая встречает ее на пороге дома Бетанкуров.

– Нет, я съездила домой, уложила детей спать и вернулась. Знала, что тебе и без меня есть чем заняться. К тому же мою работу лучше делать ночью. Днем свет мешает: окна большие, на улице солнце… Ничего не разглядишь.

Джейн натягивает на руки перчатки, на ноги – бахилы и, ступая след в след, идет за Риа, идет по проложенной тропе, вверх по лестнице на площадку второго этажа, где все и случилось – именно здесь преступник нагнал жертву, одолел ее и накинул петлю ей на шею.

Риа опрыскивает деревянный пол люминолом. Пшиканье баллончика наводит Джейн на мысли о том, какая грязь у нее дома и как там давно не было уборки.

– Готова?

– Готова, – отвечает Джейн.

Риа выключает свет, погружая во тьму весь дом. В темноте по всей лестничной площадке второго этажа проступают цепочки мерцающих голубоватых пятен – точки, штрихи, мелкие лужицы, химолюминесцентная реакция, результат взаимодействия люминола с частичками железа, содержащегося в крови человека.

Как обычно, крови оказывается больше, чем кажется на первый взгляд. На полу в холле брызги в основном разрозненные, но на участке между лестницей и перевернутым столиком они сгущаются, как кляксы на промокательной бумаге.

– Преступник ударил ее по голове сзади, справа, возможно, прямо здесь, – говорит Риа, показывая пальцем; его контуры еле видны на мерцающем фоне голубой от реактива крови. – Там, где капель больше всего, они самые крупные и, значит, самые тяжелые. Капли помельче и полегче разлетаются дальше.

Джейн прослеживает расстояние взглядом.

– Крови не очень много, да и рана была не слишком серьезной.

– Зато есть второе сгущение кровяных следов, у столика, – говорит Джейн. – Там, где мы нашли телефон.

– Да, а вот это интересно, правда?

Риа распыляет раствор люминола на кровь возле столика, отчего голубое свечение становится еще ярче.

– Пятна крови. Сначала телефон упал и проскользил по полу несколько футов, но до столика не долетел. А потом скользнул еще на несколько футов и оказался там, где мы его нашли.

Джейн видит следы. Действительно, небольшой предмет скользнул по полу, замер – пятно побольше и более четкое; потом скольжение продолжилось, но под другим углом, на десять-пятнадцать градусов в сторону от первоначального направления, и завершилось прямо под столом.

– Вот что мне здесь кажется странным, – говорит Риа. – С первым пятном все понятно. В пылу борьбы телефон упал и скользнул в сторону. На его корпус попала кровь, вот из-за нее он и катился по полу так легко.

– Ну и?..

– Это могло произойти несколькими разными способами. Например, преступник мог напасть на жертву вот здесь, скрутить, подтащить к лестнице, ударить по голове, отчего кровь брызнула в разные стороны, жертва упала, выронила телефон, и тот отлетел в сторону.

– А может быть, преступник отшвырнул телефон сам, – предполагает Джейн. – Чтобы не дать жертве воспользоваться им.

– Может быть, и так. А может, это она уронила телефон, потом потянулась за ним, но не смогла схватить, а, наоборот, оттолкнула еще дальше – в разгаре борьбы такое бывает… Короче, неизвестно. Но дело не в этом. Меня смущает совсем не то, что телефон скользнул по полу.

– А что тебя смущает?

– То, что он сделал это дважды. Причем во второй раз под слегка другим углом, видишь?

– Вижу, конечно.

– Вот это второе движение телефона меня и настораживает.

– Согласна, – говорит Джейн. – Значит, во второй раз его подтолкнули. Во время борьбы он мог скользнуть и сам, но во второй раз ему точно кто-то помог. Может… может, это она пыталась схватить его, чтобы позвонить в «девять-один-один». Или нападающий пнул телефон ногой, чтобы не дать ей до него дотянуться…

– Конечно, в теории все возможно, но есть одна вещь, – говорит Риа. – Если кто-то пнет, или толкнет, или как-то иначе воздействует на телефон, уже лежащий на полу, то рука или нога этого человека, скорее всего, войдет в контакт с полом, так?

– Ну… наверное, так, да.

– Не наверное, а точно, Джейн. Вот представь: я бросаюсь на пол в попытке схватить телефон. Я уже ранена, я борюсь за жизнь, но при этом аккуратно беру телефон за корпус двумя пальчиками сверху? Да нет же, я скорее упаду прямо на него, и тут все будет в моей крови, так что и не разберешь, что вообще случилось. А что видим мы? Мы видим точно прочерченную линию, чуть надломленную посередине – след двух движений телефона.

– То есть никто не бросался за телефоном. Его просто подтолкнули ногой?

– Тоже нет. Никто не наступал ни на сам кровяной след, ни рядом с ним. Следов обуви нет. Видишь?

– О’кей, значит, кто-то встал рядом с кровавой полосой, не наступая на нее, и слегка толкнул телефон носком или боковой стороной ботинка. Поэтому и следов не осталось, верно?

Риа включает свет.

– Ну, в общем, да, – говорит она. – Но разве это не странно?

Глаза Джейн не сразу привыкают к яркому свету.

– О ком мы говорим? В холле в момент убийства были двое – убийца и его жертва. Жертва никак не могла встать, подойти к телефону и аккуратным движением ноги послать его точно под стол, как гольфист посылает мяч в лунку.

– Разумеется, нет, – соглашается Джейн. – Жертва вообще ничего не могла делать аккуратно. Она же боролась с убийцей. Значит, это сделал он.

– Согласна. Но, пока Лорен жива, он тоже вряд ли будет действовать спокойно, аккуратно, размеренно и методично. Так он сможет себя вести, когда все будет кончено. Когда умрет жертва. Разве не так?

– Так. – Джейн переводит дыхание, задумывается. – Телефон подтолкнул убийца, и сделал он это, когда Лорен уже была мертва.

– Вот и представь. – Риа начинает ходить по площадке, в действии реконструируя свою теорию. – Жертва мертва, убийца подходит к телефону и осторожно, чтобы не наступить в кровь… – Она делает левой ступней такое движение, как будто загоняет что-то под стол. – И отправляет телефон под стол, даже не коснувшись ногой пола.

Джейн ненадолго задумывается, кивает:

– Согласна. Похоже, что все именно так и было.

– Но зачем отправлять телефон под стол?

– Чтобы… чтобы спрятать его. Нет?

Но Риа не по вкусу эта теория.

– Джейн, Лорен в это время уже болталась в петле. Кругом была кровь. Преступник же не дурак. Он не мог не знать, что убийство будут расследовать и копы прочешут весь дом, и особенно холл, до последнего уголка. Или ты думаешь, он надеялся, что мы не догадаемся заглянуть за столик в пяти шагах от того места, где убийца сбил жертву с ног?

– Так-то оно так, но не забывай: преступники постоянно делают ошибки. Особенно непрофессионалы. Они же нервничают. Вот смотри: он только что убил Лорен, он психует, видит телефон и пинком загоняет его под стол. Это, конечно, не самый интеллектуальный поступок в его жизни, но разве не мог убийца просто свалять дурака?

Риа мотает головой.

– Я что-то упустила? – спрашивает Джейн.

Риа пожимает плечами:

– Да нет, ты, может, и права. Ну, увидел он телефон, психанул и в панике закинул его куда подальше…

– Вот именно.

– Но почему он просто не забрал аппарат с собой?

– Почему не… ха. – Джейн начинает мерить шагами комнату, как делает всегда, когда раздумывает над чем-то сложным, но тут же останавливается, вспомнив, сколько тут следов, которые легко испортить. – Так, – говорит она. – Допустим, я – убийца. У меня роман с Лорен. У нас есть предоплаченные телефоны, которыми мы пользуемся только для одной цели – посылать друг другу любовные сообщения.

– Так.

– И вот я убиваю Лорен, – продолжает Джейн, – то ли умышленно, то ли случайно, в пылу ревности, и вдруг вижу на полу ее розовый телефон. Я знаю, что он такое. Понимаю, что если он попадет в руки копам, то они наверняка прочитают все наши сообщения и узнают о нашем романе. И тогда я подхожу к этому телефону и…

– Забрасываешь его под стол? – не выдерживает Риа. – Зная, что мы его там найдем?

– Нет. Я поднимаю его. – Джейн смотрит на Риа. – Поднимаю и уношу с собой. Я не оставлю его здесь, не допущу, чтобы он достался копам. Я забираю телефон с собой, так, чтобы полиция даже не догадалась о его существовании. Только так полиция никогда ничего не узнает. В этом-то и смысл предоплаченного мобильника. Его владельца невозможно вычислить.

– Так зачем он тогда забросил его под стол, если знал, что мы его там найдем? – настаивает Риа.

Джейн вскидывает голову:

– Он хотел, чтобы мы его нашли. Нашли как бы случайно – он же не преподнес его нам в подарочной коробке с бантом. Нет, он обставил все так, словно телефон оказался под столом по недосмотру. Ты правильно говоришь – ни один преступник не может быть глуп настолько, чтобы верить, будто полиция не найдет улику в трех шагах от места убийства.

Риа кивает:

– Он хотел, чтобы мы нашли этот телефон.

– Хотел, чтобы мы его нашли. – Джейн обдумывает эту мысль. – Хотел, чтобы мы зациклились на человеке, который стоит за этими любовными записочками, – на бойфренде Лорен. – Она смотрит на Риа. – Черт меня подери.

– Так, может, это не бойфренд ее убил? – говорит Риа. – И, может, нам стоит перестать называть убийцу «он»?

Джейн запускает в волосы пальцы.

– У меня и так был долгий день. А тут еще ты со своими вопросами… Мне надо хорошенько все это обдумать.

– Прости, я не хотела осложнять тебе жизнь, – говорит Риа.

Джейн улыбается ей в ответ, но ее улыбка тут же гаснет.

– Так, может, у нас тут не треугольник, а квадрат? Что, если бойфренд Лорен тоже был женат? Его жена узнала о любовнице, убила ее и обставила все так, чтобы мы заподозрили ее неверного мужа…

Риа поворачивается к ней с улыбкой:

– Вот она, фантазия женщины, которая хоть раз стала жертвой измены, – говорит она. – Двух птиц одним камнем.

Дни перед Хэллоуином

60

ЧЕТВЕРГ, 27 ОКТЯБРЯ 2022 ГОДА

Наверное, я сошел с ума от того, что мне предстоит сделать. Возможно, чувство вины перед Вики тоже искажает мое восприятие. Но у меня полное ощущение того, что Вики стала вести себя со мной как-то иначе. Она более заботлива, выказывает привязанность.

Вчера вечером она даже легла со мной спать. Я – жаворонок, рано в кровать и рано вставать, как говорится, а вот она типичная сова, ложится за полночь и спит до восьми, а то и до девяти…

Но вчера Вики легла спать вместе со мной.

– Хочешь, составлю тебе компанию? – спросила она.

Я не знал, что делать. Во мне словно боролись два начала. Я ведь теперь с тобой, Лорен, во всем, кроме официального брака, так что спать с собственной женой показалось мне кощунством.

Надо же, как поворачивается жизнь… И до чего мне было больно и неловко, когда пришлось изобретать предлог, чтобы отказать ей!

Но это, наверное, просто моя паранойя. Ее внезапный интерес ко мне – чистая случайность.

Иначе и быть не может. Вряд ли Вики о чем-то догадывается.

61. Вики

Никто не обратит особого внимания на женщину в спортивном костюме, с наушниками в ушах, энергично шагающую по району, явно для тренировки, даже если она появляется здесь не в первый раз и даже если каждый раз задерживается у одного и того же дома. С мужчинами все по-другому. Если где-то регулярно останавливается незнакомый мужчина, в голову всегда приходят недобрые мысли – кого он подкарауливает? А вдруг он сталкер? Надо бы за ним понаблюдать… А женщина может ходить одним и тем же маршрутом изо дня в день, и никто даже не заметит.

По крайней мере, никто пока не заметил, что я вот уже несколько недель хожу мимо дома Лорен и даже иногда останавливаюсь рядом – правда, ненадолго, – притворяюсь, будто только что получила сообщение и мне срочно надо его прочитать. В конце концов, какой от меня может быть вред, ведь я безобидная женщина…

Иногда я не прохожу, а проезжаю мимо ее особняка, но машина – совсем другое дело: она большая, заметная и может вызывать подозрение. Так что на машине я приезжаю сюда только ночью и никогда не задерживаюсь дольше чем на пару минут.

В светлое время суток, вот как сейчас, в восемь тридцать утра, в четверг, я предпочитаю проходить тут пешком. Кстати, пешком легче варьировать маршрут, так что я могу пройти мимо ее дома второй раз секунд через тридцать, если понадобится.

Золотодобытчица Лорен, надо отдать ей должное, не поменяла привычный ритм жизни с наступлением осени. В восемь тридцать утра она каждое утро направляется на трехмильную пробежку по Грейс-Виллидж. В десять тридцать у нее теннис в «Грейс кантри клаб», каждый божий день, кроме уикенда. Потом ланч с партнером по теннису, а в час дня она встречается еще с одной компанией, и они вчетвером играют в гольф.

Я только перечислила все это – и уже устала. Но что поделаешь – золотодобытчицы должны поддерживать себя в форме, чтобы оставаться аппетитными, так ведь?

Интересно, какой у нее план на те дни, когда погода испортится по-настоящему, причем испортится внезапно, как это бывает в Чикаго? Неужели и тогда она будет колотить сначала ракеткой по мячу, а потом клюшкой по мячику для гольфа, пока не пройдет все восемнадцать лунок? А когда пойдет снег – никто ведь не играет на улице в такую погоду?

Хотя какая теперь разница? Лорен уже не увидит следующей зимы, ни в Чикаго, ни в другом месте. Ей осталось… так, погоди-ка… сегодня у нас четверг… 108 часов до конца ежегодной процедуры выбора между сладостями и гадостями в понедельник.

Хэллоуин – идеальный выбор. Она будет дома, на улице стемнеет, и, главное, Кристиан сможет пройти по улице в маскарадном костюме, не привлекая ничьего внимания. Без двух минут семь, когда ряженые уже разойдутся по домам, он шагнет под кирпичный портик над ее парадной дверью, позвонит, она откроет, и он успокоит ее навсегда из пистолета с глушителем. Как говорится, трам-бам, спасибо, мадам. А когда он повернется, чтобы уйти, свет во всей деревне уже погаснет, так что и без того темная осенняя ночь станет совсем непроглядной.

Так удобно – просто удивительно, почему не все убийства происходят на Хэллоуин.

Слава богу, что Кристиан…

Хотя что я все «Кристиан» да «Кристиан»? Великое дело – сила привычки. Так боюсь, чтобы имя «Ник» как-нибудь случайно не соскочило у меня с языка, что заставляю себя даже мысленно называть его только так: Кристиан Ньюсом, Кристиан Ньюсом, и никак иначе!

Короче, слава богу, что Кристиан сам додумался до этой идеи с Хэллоуином, а то пришлось бы втюхивать ему еще и эту мысль, да как-нибудь исподтишка, чтобы он не обиделся… Ох уж мне эти мужчины и их эго!

Идея подставить Саймона тоже, кстати, принадлежит ему. Еще одна очевидная мысль, которую я не хотела озвучивать сама. Все становится намного, намного проще, когда мужчина верит, что додумался до всего сам. К счастью, недостатком уверенности в себе Кристиан не страдает.

Интересно, обсуждал он наше маленькое дельце со своим дружком Гевином или нет? Да, о нем я тоже знаю. В школе я терпеть не могла делать домашние задания, но время идет, и человек меняется.

Этот план они наверняка сварганили вместе. Сидели, поди, несколько часов, обсасывали каждую возможность… Обсуждали, как Кристиан должен «подготовить» меня к идее убийства… А еще к тому, чтобы повесить все на Саймона – как будто для меня самой это было не главное.

Кстати… а если бы мне захотелось побывать в гостях у Лорен, но так, чтобы она об этом не узнала, то как бы я могла это устроить?

Войти в парадную дверь – нет. Конечно, там кирпичный портик, такой уютный, он загораживает каждого, кто стоит на крыльце, от взглядов с улицы, но нет – вряд ли Лорен имеет привычку не запирать дверь. Слева от парадной двери гараж на три машины – тоже не вариант. Справа от двери – справа, если смотреть с моей стороны, то есть с севера, – большущее окно, под ним кусты и сад. Заглянуть через это окно в дом наверняка можно, но сомневаюсь, чтобы оно когда-нибудь открывалось. Не ломать же его снаружи, на виду у всех, кто ходит и ездит по Латроу-авеню…

Нет, в дом надо входить с юга. Там, за гаражом, между домом и сплошной деревянной изгородью, за которой начинается соседский участок, есть дорожка, на нее выходит окно, и оно все последние пять дней стоит приоткрытым. Наверное, это окно кухни. Судя по его высоте и ширине, я в него пролезу. Правда, может, придется выдавить защитную сетку…

О, а вот и она. Чешет по Латроу-авеню, завершая трехмильную пробежку, – сексуальная зараза, Золотодобытчица Лорен собственной персоной, в велосипедках, так плотно обтягивающих ее безупречную задницу, что у каждого встречного мужика при одном взгляде на нее наверняка стояк делается.

Она, конечно, красотка, надо отдать ей должное. И я не виню Саймона за то, что он в нее втрескался.

Хотя нет, виню.

Но мне пора. Я в хорошем темпе прохожу мимо нее – наушники в ушах, сама вся такая спортивная – и даже не поворачиваю головы в ее сторону.

Наслаждайся жизнью, Лорен. Тебе уже немного осталось – всего пять дней.

* * *

Я возвращаюсь к машине, которая ждет меня у здания начальной школы – единственное место здесь, где можно спокойно встать у обочины, не вызывая подозрений, – сажусь за руль и еду назад, в Грин-Парк. Ставлю машину во втором гараже, который в переулке, и захожу в дом через черный ход.

Там, у входной двери, есть стенной шкаф, в который Саймон никогда даже не заглядывает. Я открываю его и достаю оттуда костюм, который припасла для Кристиана, – черный дурацкий балахон с длиннющим капюшоном. Я купила его в специальном магазине предпраздничных распродаж, которые открываются только в октябре, перед Хэллоуином. Платила, разумеется, наличкой. Причем спрятала волосы под бейсболку, надела очки без диоптрий и здоровенную дутую куртку. Правда, никаких камер наблюдения я там все равно не заметила, но если б они были, то вряд ли в таком виде меня смог бы кто-то опознать.

«Мрачный Жнец», так этот костюм именуется в продаже, шел в комплекте с серпом на длинной ручке, но этот аксессуар я сразу выбросила. Балахон полностью скроет фигуру Кристиана, а длинный капюшон не позволит никому разглядеть его лицо, хотя сам он при этом будет все видеть. Идеальный вариант.

На дне шкафа, под костюмом, стоит пара ботинок от «Пол Рой», модели «Пик эксплорер», тринадцатый номер – размер обуви Кристиана. Их я тоже купила за наличку в магазине уцененной обуви, для визита в который оделась совершенно иначе.

Беру костюм и ботинки и отношу их в другой шкаф, тоже на первом этаже, но возле входа из внутреннего гаража, где ставит машину Саймон. Открываю шкаф, заглядываю внутрь. Там пара старых прогулочных туфель, которые Саймон давно уже не носит, и запасная пара туфель для бега.

Ага, вот они, ботинки «Пик эксплорер». Та же модель, тот же цвет, что и у тех, которые я купила для Кристиана.

Я поднимаюсь наверх, в главную спальню, где открываю платяной шкаф Саймона. В его глубинах висит костюм «Мрачный Жнец», который Саймон купил себе в прошлом году, но так и не надел.

Точно такой, как тот, который я купила Кристиану.

Одинаковые костюмы, одинаковые ботинки.

Саймон не единственный, кто затаил обиду.

62. Кристиан

– Купила, – говорит Вики, взбегая по лестнице моего кондо, и протягивает мне пакет с костюмом Мрачного Жнеца.

– Платила наличными? – спрашиваю я. – От камер пряталась?

– Да.

Я вынимаю из пакета костюм и с помощью Вики натягиваю его через голову.

– Как я выгляжу?

– Сам знаешь, – говорит она. – Как персонаж из фильма по Стивену Кингу. Но знаешь, что главное? В нем ты абсолютно неузнаваем.

И мы идем в ванную, где я смотрю на себя в зеркало.

– Он же бесформенный, – говорит Вики. – И капюшон большой, лица снаружи не видно.

– Ага, точно.

– Он абсолютно анонимен. В нем что ты, что тощий подросток, что его толстый неуклюжий родитель, никакой разницы.

– Или твой муж Саймон?

– Вот именно.

– Мне нравится. Отлично. Ты молодец. А ботинки купила?

– Да, – говорит она. – Точно такие же есть у Саймона.

– А размер какой? Надеюсь, тринадцатый?

– Размер тринадцатый. И да, их я тоже купила за наличные, а еще надела шляпу, очки и другую одежду, не ту, в которой ходила за костюмом.

Хорошо, очень хорошо. Мы возвращаемся в комнату.

– Нам надо прервать все контакты друг с другом, – говорю я Вики. – Не должно остаться никаких следов нашей связи.

– Абсолютно.

– У тебя есть какие-то свидетельства связи со мной? Саймон знает, что ты со мной встречалась?

– Саймон не знает даже о том, что ты существуешь. Я не говорила ему, что ходила к советнику по финансам. И не хотела бы, чтобы он узнал об этом от кого-то другого.

– У тебя остались какие-нибудь материалы, брошюры из моего офиса?

– Кажется, да.

– Найди их и опусти в шредер или сожги.

– О’кей.

– Ты когда-нибудь набирала мое имя? Искала меня в инете?

Вики задумывается:

– Искала, когда подбирала советника по финансам.

– Тогда выброси свой компьютер.

– Я могу его почистить…

– Нет, нет, почистить мало. Копы сейчас умеют восстанавливать все стертое. Разбей компьютер на части и выброси в реку. Я не шучу, Вики. Это очень серьезно.

– О’кей, сделаю.

– Я уже отправил туда мой лэптоп. Разбил его, разделил на две половины и уничтожил каждую. Выскреб малейшие твои следы из этой квартиры.

– А копия трастового завещания Саймона у тебя? – спрашивает она.

Была у меня – прошедшее время. Я порвал ее сегодня утром, а клочки сжег в камине.

– Копы могут обыскать хоть всю квартиру, Вики. Твоих следов они здесь не найдут. Ни в компьютере. Ни на бумаге. Вообще никаких.

– А как насчет этих… ну… моих собственных?

– Ты про ДНК? Их тоже нет. Я избавился от постельного белья. Сначала выстирал, а потом выбросил в мусорный контейнер в переулке. Так что, когда все произойдет, оно будет уже далеко отсюда.

Я сажусь на диван рядом с ней.

– А теперь твой телефон. Ты же звонила мне и отправляла эсэмэски.

Вики краснеет:

– У меня одноразовый.

– Ты… у тебя одноразовый мобильник?

– Да, тот, по которому я тебе звонила. Предоплаченный. Ты удивлен? Думаешь, мне хотелось, чтобы Саймон заглянул в телефонные счета и спросил себя, что это за номер, по которому я все время названиваю?

Да, она права. Ф-фу… Одной заботой меньше. Конечно, я тоже все время звонил ей по одноразовому мобильнику, но я-то делал это совсем с другой целью – чтобы смыться потом от нее со всеми денежками, хотя ей вовсе не обязательно об этом знать.

– Значит, мы прикрыты со всех сторон. Ты разобьешь свой компьютер. Выбросишь телефон. И полный порядок. – Я потираю руки.

– Ты уже купил пистолет? – спрашивает Вики.

Нет еще. Пистолет я возьму у Гевина. У него с глушителем. Но про Гевина она ничего не знает.

– Скоро, – говорю я.

Просто не верится. Не верится, что я это делаю.

Двадцать один миллион долларов, – мысленно повторяю я себе еще раз. – Двадцать один миллион.

* * *

– Что-то случилось? – Эмили заглядывает ко мне в кабинет в четверг после полудня. – Вы меня звали?

– Да, зайди ко мне на секунду, Эм. Присаживайся.

Наверняка она ломает сейчас голову, что мне от нее понадобилось. До сих пор я почти ничего от нее не требовал. Она отвечает на звонки по телефону, который практически не звонит. При ней ко мне в офис целых пять раз приходили потенциальные клиенты – два раза Вики, а еще троих, которые появлялись после нее, я вежливо отшил, объяснив им, что мой текущий счет закрыт, но что я буду счастлив поговорить с ними, как только возобновлю финансирование.

Она никогда ничего за мной не стенографировала – я даже не знаю, требуется это еще от секретарш или уже нет. Она не написала ни одного письма, ни разу не приготовила кофе. Короче, я плачу этой девятнадцатилетней девчонке по девятнадцать долларов в час за четыре часа в день, чтобы она готовилась к занятиям у меня в офисе.

Эмили садится, раздумывая, не стоило ли прихватить с собой блокнот. Ее грязно-белый хвостик прыгает, когда она шарит по карманам в поисках ручки.

– Это ненадолго. Слушай, Эм. Мне предстоит релокация. Я решил уехать в Париж на время. Улетаю прямо сегодня.

– А, о’кей. – Она хорошо держит удар, хотя, спорю на что угодно, работа у меня ей нравилась.

– Так что собирай свои вещи и можешь быть свободна, прямо сейчас. – Я протягиваю ей деньги, две тысячи долларов. – Считай, что это твое выходное пособие.

– Я же временная помощница, мистер Ньюсом. Вы не обязаны платить мне выходные.

– Ничего, пусть это будет бонус. Мой вклад в фонд оплаты образования Эмили.

Она пересчитывает деньги и открывает рот в безмолвном «вау». Еще бы, я только что вручил ей месячную зарплату или даже больше.

– Правда?

– Правда. Удачи тебе, Эмили. Надеюсь, что о тебе еще напишут когда-нибудь в газетах.

* * *

Когда Эмили уходит, я снимаю со стола в приемной гладкий настольный ноутбук и разбиваю его на части. Потом повторяю то же самое с основной машиной. Осколки компьютеров слишком тяжелые для мусорного пакета, поэтому я складываю их в спортивные сумки.

Покончив с техникой, проверяю ящики письменного стола Эмили и нахожу блокнот для записи посетителей. На копирке, которой проложены его страницы, несколько раз отпечаталось имя Вики. Я разрываю эти страницы в клочки и тоже бросаю их в мусор.

Офис выглядит разоренным, как после бандитского налета. Но это уже не важно. Все равно «Ньюсом Капитал Гроуф» доживает свои последние часы в бизнесе.

А самое главное, здесь нет больше ни следа Вики Ланьер.

63. Вики

Пятница, четверть восьмого утра. Конрад Бетанкур выходит из здания на Мичиган-авеню, где у него квартира. На нем дорогое длинное пальто из шерсти, руки свободны, а сзади лифтер тащит за ним чемодан и что-то длинное вроде клюшек для гольфа.

Значит, все верно – Конрад живет в городской квартире, а не в доме в Грейс-Виллидж.

Пока он усаживается в черный легковой автомобиль, лифтер грузит его вещи в багажник. Машина отъезжает, лифтер подходит к двери, но не успевает войти внутрь, как появляюсь я.

– Извините меня, пожалуйста! Это не мистера Бетанкура я только что упустила?

Лифтер, высокий седой мужчина с добрым лицом, улыбается.

– Боюсь, что так, мисс. Только что выехал в аэропорт О’Хара.

– Вот черт… Я из «Трибьюн», мне надо задать ему пару вопросов. В аэропорт, говорите?

– Да, мэм. Вы можете оставить ему записку в фойе, на стойке портье.

– Спасибо, не надо. У меня есть его мобильный номер. Я надеялась сделать снимок для статьи…

– Мистера Бетанкура не будет до конца недели, мисс.

Конрад уехал на всю неделю?

Значит, в понедельник, 31 октября, его не будет в городе. Отлично.

64. Саймон

Утро пятницы выдалось сумрачным и промозглым, под стать времени года. От школы до Тайтл-энд-Траст-билдинг я иду пешком и задолго до десяти прихожу на место. Видимо, я шел быстрее обычного, хотя сам этого не заметил. Наверное, нервы.

В фойе я беру кофе и включаю телефон. В десять отправляю сообщение:

Доброе утро принцесса.

Ответ от нее приходит не сразу. Я пью кофе, смотрю, как входят в здание люди, как они отмечаются у охраны, как проводят пропусками по сканерам и металлические ворота пропускают их к кабинам лифтов. Наконец мой телефон пищит:

Привет

Не очень-то душевно. Мой ответ:

Ненавижу пятницы. Все любят, а я ненавижу. Потому что не смогу поговорить с тобой до понедельника.

Она не отвечает. Нормальный человек на моем месте решил бы, что она либо занята, либо не хочет общаться. Я даю ей еще один шанс:

Каждый день, когда я не вижу тебя и не пишу тебе, для меня пытка.

В строке ответа перемигиваются точки. Наконец через две с лишним минуты приходит и сам ответ:

Я знаю паршиво.

Так, так, значит, красноречием мы сегодня не блещем? Но я все же делаю попытку раскрутить ее на большее:

Очень скоро мы будем вместе всегда, а не только пн-вт-ср-чет.

Не отвечает. Кофе уже остыл, и его можно пить большими глотками. Так я и делаю – а что мне еще остается? Разговор явно не клеится. Я бросаю последний шар:

Что-то не так? Ты занята?

На этот раз ответ приходит почти мгновенно:

Да извини

Что – да? Ты занята или что-то не так? Нормальный человек – ну, или хотя бы наполовину нормальный, – получив такое сообщение, не будет настаивать. И я заканчиваю сеанс.

Ладно, надеюсь, у тебя все в порядке. Жду не дождусь, когда увижу тебя в понедельник. Доброго тебе уикенда! Люблю тебя! До встречи в понедельник, на Хэллоуин.

И опять ответ приходит быстро:

Я тоже.

Какое-то время я смотрю на телефон. Тишина. Я отключаюсь, сую аппарат в карман и выхожу из здания под первые капли дождя.

65. Вики

Пятница, полдень. Подхожу к двери гаража Кристиана в переулке. Набираю код. Дверь со скрежетом отъезжает в сторону. Я закрываю зонт, вхожу. Внутри меня уже ждет Кристиан. Он нажимает кнопку, дверь за мной возвращается на место.

Выглядит он как обычно – мужская модель, красавчик, но внутри весь на нервах, это видно по его хмурому лицу и темным кругам под глазами.

Я поднимаюсь за ним в квартиру. Здесь пахнет иначе. То есть обычно здесь вообще ничем не пахнет, разве иногда легкий аромат его одеколона или дезодоранта, если он после спортзала. Но сегодня в воздухе висит отчетливый запах дезинфекции.

– Ты убирался.

– Протер все поверхности. Не хочу, чтобы остались твои отпечатки. Пропылесосил. Надо было уничтожить все твои следы.

Молодец, Кристиан, хороший мальчик.

– Надеюсь, ты не против, если я зайду в туалет.

– Не против, – отвечает он. – Потом снова вытру.

Вот это я понимаю, серьезный подход к делу. Молодец, Кристиан! Нельзя, чтобы в его квартире хоть что-то от меня осталось.

Захожу в ванную, святилище его тщеславия, где главными предметами культа выступает титановый набор – зубная щетка, бритва, ножнички, триммер для волос в носу и гребаный контейнер для зубной нити. Странно, что контейнер для использованной туалетной бумаги в углу не из титана.

Когда я выхожу, он уже поджидает меня, нервный, как девочка перед первым причастием.

– Ты уничтожила свой компьютер?

– Разбила на куски и разбросала по разным помойкам.

– Хорошо. А одноразовый телефон, от него ты избавилась?

– Нет пока, – отвечаю я. – Вдруг нам еще придется поговорить? Сегодня же только пятница.

– По-моему, мы все уже сказали, – отвечает он. – И лучше нам до понедельника не встречаться. Да и после понедельника тоже. Какое-то время.

Я хмурю лоб так, словно меня очень тревожит грядущая разлука, словно я и представить не могу, как мне столько дней прожить без мужчины моей мечты.

– Какое-то время – это сколько?

– Вики, мы должны быть готовы к тому, что будет расследование. – Он кладет руки мне на плечи. Сейчас будет читать мне лекцию о том, что бывает после убийства, а я – внимать ему и кивать, хотя на самом деле он отстает от меня на десять шагов.

– Лорен – богатая женщина из города богачей, – продолжает Кристиан. – Дело будет громкое. Если, конечно, Саймон не проявил ум и не замел следы – а на это нам нельзя полагаться, – то полиция быстро вычислит, что у нее был с ним роман. Ты должна быть готова к тому, что однажды к вам домой придут с обыском.

Я и так готова.

– Приготовься к тому, что тебя будет допрашивать полиция.

Только не это. Для меня это будет настоящая катастрофа.

– Приготовься спокойно смотреть Саймону в глаза и разыгрывать неведение, когда он скажет тебе, что женщину по имени Лорен Бетанкур только что убили в Грейс-Виллидж.

Господи, да он сам просто комок нервов.

– Если Саймон хотя бы заподозрит, что за этим стоишь ты, – говорит Кристиан, – то может подать на развод не раздумывая. И тогда все это окажется зря…

– С Саймоном я справлюсь. Я с ним уже десять лет справляюсь.

– Да, но в это представление ты должна будешь вложить душу и сердце, детка.

– Пистолет уже у тебя?

– Не говоря о… Что?

– Пистолет уже у тебя? – повторяю я. – Ты говорил, что купишь…

– Да, у меня.

– Какой?

– Ты… разбираешься в оружии? – спрашивает он удивленно.

– Я выросла в Западной Вирджинии, ты что, забыл?

В Западной Вирджинии выросла не я, а Вики Ланьер, мое альтер эго. Но мой отец был заядлым охотником и иногда брал меня с собой на охоту. И в тир тоже брал, и даже давал пострелять, но только из пистолетов.

– Так какой у тебя пистолет? – спрашиваю я снова.

– «Глок».

– Какой «Глок»? Двадцать третий?

Он делает шаг назад.

– Ха, ты и правда разбираешься… Вообще-то семнадцатый.

– Очень хорошо. А подавитель звука к нему у тебя есть?

– Что?

– Глушитель, Кристиан. Тебе нужен глушитель.

– А, да, есть.

– Он уже надет?

– Да, он дал… он шел в комплекте.

«Он» – это, надо полагать, его дружок Гевин. У Гевина Финли есть идентификационная карта штата на ношение огнестрельного оружия, и пистолетов у него целых три, то есть три он купил легально.

Вот как полезно иметь в своей команде частного сыщика вроде Рэмбо.

Конечно, Гевин не дал Кристиану собственный пистолет. Этот «Глок» он наверняка купил где-нибудь с рук или через подставное лицо. По крайней мере, я бы так сделала.

– Дай посмотреть, – говорю я ему. – Хочу его проверить.

– Его здесь нет. Но не волнуйся: парень, у которого он сейчас, знает толк в оружии.

– Тебя он тоже знает? И меня?

– Нет, нет, нет, ничего подобного.

Да, да, да, а как же иначе. Речь наверняка идет о Гевине, и Гевин знает, кто я. Они с Кристианом – Ником – лучшие друзья с детства. Он, кстати, тоже мошенник, хотя и помельче.

– Потренируйся в стрельбе, – говорю я.

– Ты хочешь, чтобы я пострелял?

– У тебя же нет опыта. А чтобы попасть в цель даже с близкого расстояния, нужен опыт. Ты должен знать, что пистолет заряжен и готов к стрельбе, тебе надо привыкнуть держать его в руке, а уж стрельба с глушителем…

– Ну, ты прямо как детектив из телика.

Я хлопаю его по груди:

– Обещай, что постреляешь заранее. Нельзя, чтобы тридцать первого вечером ты взял пистолет в руки впервые в жизни.

* * *

– Как поживает зеленый телефон Саймона? – спрашивает меня Кристиан.

– Не знаю, не нашла. А ты забыл, что написано в его дневнике про телефоны? Они не включают их по выходным. С утра пятницы до утра понедельника между ними вообще нет связи.

– Нет, я не забыл. По выходным они залегают на дно. Умные, черти…

– Ага, еще поздравь меня с тем, какие они умные. Для меня это значит одно: где бы ни был сейчас зеленый телефон Саймона, он останется там до понедельника. И, скорее всего, он лежит у него в кабинете, на работе.

– Интересно, где хранит свой розовый телефон Лорен…

– Наверняка тоже прячет куда-нибудь на выходные.

Он мотает головой:

– Тогда не страшно. Вся нужная информация у нас есть. План тоже есть. Зачем нам их телефоны?

Тебе-то они, конечно, не нужны, Кристиан. А вот мне очень даже пригодятся.

– Действительно, – говорю я.

* * *

Кристиан выводит меня через гараж. Я поворачиваюсь к нему раньше, чем он нажимает кнопку.

– Не забудь избавиться от телефона, – говорит он мне. – Это твоя связь со мной.

– В понедельник избавлюсь.

– Вики…

– Для подстраховки. Вдруг мне еще понадобится связаться с тобой. Или тебе со мной.

– Хорошо, ладно, – бурчит он.

– Если возникнет что-то срочное, просто черкни что-нибудь. Телефон будет выключен, но я буду время от времени его проверять. О’кей?

– О’кей.

– Ну, до понедельника?

Он вздыхает, задумывается.

– Думаешь, нам стоит видеться до этого?

– Ну, на всякий случай, – говорю я. – Для успокоения. Просто убедиться, что ничего не случилось и все идет, как задумано. Может быть, проговорить все еще раз.

Он сдается.

– Ладно, наверное, и правда не помешает.

– Я заеду к тебе в полдень, – говорю я. – Ровно в полдень буду здесь, у гаража.

– О’кей.

– Обещай мне, что постреляешь в выходные, – добавляю я.

– Обещаю.

Мы молчим. Наверное, сейчас должен быть момент нежности. Он же считает, что я волнуюсь – и за него, и за наше будущее вдвоем. Короче, надо изобразить слезы перед разлукой, хотя и недолгой… Ладно, пожалуйста.

– Обещай, что мы будем вместе, когда все кончится, – говорю я, и меня даже не тошнит, вот чудо-то!

Кристиан берет меня за руки, нежно целует.

– Конечно, мы будем вместе, – шепчет он. – Иначе зачем тогда это все?

Я киваю, заглядываю ему в глаза:

– Не знаю, что я буду делать, если…

…если мне еще хотя бы секунду придется притворяться, что я без памяти влюблена в тебя, самодовольный кретин. Но эти слова я благоразумно опускаю.

– Со мной все будет хорошо, – заверяет он меня. – Даже отлично.

66. Кристиан

Суббота, утро. Я поднимаю воротник куртки. Здесь, за городом, среди высоких деревьев с плотными кронами, ощущение такое, что еще ночь, хотя прошел уже час после рассвета. Прохладно – вряд ли больше шестнадцати градусов.

Несколько минут спустя ко мне, шагая по тропе, подходит Гевин – на нем зеленая охотничья куртка и фуражка.

– Спишь нормально? – спрашивает он.

– Почти не сплю.

– Видно, что ты на взводе.

– Черт, еще бы… Все было бы куда проще, если б это сделал ты, а не я. Ты же у нас охотник. И разбираешься в оружии.

– Даже не начинай, Ник. Мы это уже проходили. Твоя работа, ты и делаешь.

Я разминаю руки, потом шею. В жизни не держал в руках пистолета – и вот через два дня мне предстоит убить человека с близкого расстояния…

– Ты доверяешь Вики? – спрашивает вдруг Гевин.

Доверяю ли я женщине, которая готова убить из-за денег? Женщине, которая планирует ограбить мужа?

– Доверяю ли я ей – это отдельный вопрос, – говорю я. – Но вот что не вызывает у меня сомнений: она хочет денег – раз; хочет, чтобы я вложил их для нее – два; и еще она хочет меня – три. Точка. Вот в это я верю, а больше мне ничего и не нужно.

– Ну да. – Гевин ворочает подбородком, который не мешало бы побрить. – Да. Ну а потом? Что будет дальше? Когда вы убьете Лорен?

– Саймон будет в прострации, – говорю я. – Ему уже не надо будет срочно подавать на развод. Ему вообще… по-моему, так он просто умирать от горя должен. Ну а тут Вики, заботливая такая жена, типа, знать ничего не знает…

– А что, если Саймон заподозрит, что она к этому причастна? Не бином, знаешь ли, Ньютона. Он завел роман на стороне, планировал бросить жену, оставить ее без денег – и вдруг его пассию ни с того ни с сего находят мертвой, застреленной в упор?

– Вики говорит, что она им вертит как хочет. Похоже, так оно и есть.

– Вики им вертит… – Гевин задумывается. – А раньше что, не вертела, что ли? Как она допустила, что Саймон начал ходить налево, да еще так серьезно, а она ничего не заметила?

– Это, наверное, из-за меня. Я с ней переусердствовал. Она запала на меня и боялась только одного – чтобы Саймон не узнал про нас с ней, а о том, чем он занят за ее спиной, и думать забыла.

Гевин поворачивается и идет к тому месту, которое мы присмотрели для моих тренировок в стрельбе.

– Кажется, я не убедил тебя, – говорю я ему вслед.

– О’кей, Ники, представим, что Вики вертит Саймоном как хочет. Она разыграет из себя дурочку и примерную заботливую жену. Третье ноября придет и пройдет, она начнет контролировать деньги…

– Точно. В этом ключ. Она понянчится с Саймоном до третьего, а потом мы будем свободны и богаты.

– А как же копы? – Гевин поворачивается ко мне.

– Ну, если они хотя бы наполовину прилично делают свою работу, то вычислят, что у Саймона был роман с Лорен. И захотят его допросить.

– И Вики тоже.

– Да, может быть, и ее. Вики к этому готова, она справится. Все, что от нее требуется, это сыграть дурочку, так? Никаких связей между ней и мной нет.

– Похоже, ты очень на нее рассчитываешь.

– Не так, как ты думаешь, – говорю я. – С одной стороны, мы подставляем Саймона. На мне будут точно такие же ботинки, как у него, и костюм Мрачного Жнеца – такой же висит у него в шкафу. Если меня кто-нибудь увидит или полиция найдет следы ботинок, они приведут их к Саймону. Вряд ли они решат, что это наряд Вики. Да и продержаться нам надо всего дня два, понимаешь? Сразу после Хэллоуина, первого ноября, Саймон услышит новость, которая переедет его как грузовой поезд. Вики будет делать вид, что ничего не знает. Не исключено, что Саймон расскажет ей про свой роман. Или не расскажет. Но нам надо продержаться всего двадцать четыре часа – второе ноября, – а там уже наступит и третье, и мы в шоколаде.

– Точнее, в шоколаде будет Вики. – Гевин останавливается посреди тропы. Наверное, это как раз то место, которое он выбрал.

– Нет, в шоколаде будем мы.

Гевин демонстрирует мне свою фирменную ухмылку.

– Откуда ты знаешь? Может, после третьего ноября она и думать о тебе забудет…

– Не забудет, – говорю я. – Можешь мне поверить, не забудет.

– Откуда ты знаешь?

– Черт, Гев, ты мне не доверяешь? Я знаю, что делаю.

Гевин достает откуда-то пустую банку из-под содовой и ставит ее на пенек. Я достаю из спортивной сумки «Глок» с глушителем. Гевин отмечает место, откуда я буду целиться, примерно в десяти футах от пня.

– Тебе я доверяю, – говорит он. – Вики – нет. Что, если ты нужен ей только как парень, который спустит курок пистолета и застрелит подружку Саймона? А когда ты сделаешь за нее всю грязную работу, она скажет тебе: «Большое спасибо, Кристиан Ньюсом, ты свободен, я знать тебя не знаю»? Что, если весь твой смысл для нее в том, чтобы твоими руками решить проблему «подружки Саймона»?

Он еще не закончил, а я уже трясу головой:

– Бред. Во-первых, еще неделю назад у Вики не было никакой проблемы «подружки Саймона», она возникла два дня назад. А во-вторых, в последние два месяца Вики думала только о двух вещах – как бы и рыбку съесть, и на хрен сесть. Под рыбкой подразумеваются деньги, ну а хрен, естественно, мой. Я трахаю ее так, как не трахал никто и никогда в жизни; к тому же, в ее представлении, я в силах утроить ее деньги. И это – моя работа. Я нахожу свои мишени. Я притягиваю их к себе. И никогда не промахиваюсь. Не промахнусь и на этот раз.

Я поднимаю «Глок». Гевин отмечает расстояние – десять футов до мишени.

– А главное, – добавляю я, – я уже слишком близко подобрался к этим деньгам. И не позволю какой-нибудь блондинке лишить меня этих денег, повертев задницей перед Саймоном. Каков бы ни был риск, оно того стоит. Двадцать один миллион долларов на кону, Гев. Такие деньги не даются без риска. Ну а если что-то пойдет не так, тогда и будем думать, как быть.

* * *

Я навожу пистолет на пустую банку от содовой, которая стоит на пеньке, и спускаю курок. Раздается хлопок, даже близко не похожий на звук выстрела. Глушитель работает отлично. Вся проблема в том, кто держит оружие.

Банка стоит себе там же, где и стояла, а ведь от пенька до меня всего каких-то десять шагов.

– С глушителем труднее целиться, – говорит Гевин. – Он загораживает мишень.

– Я ни во что не попаду. Ноль из пяти.

– Да, но я-то отмерил тебе целых десять шагов, – говорит он. – А там тебе надо будет выстрелить всего шагов с двух. Да еще в человека. Это крупная мишень, по такой трудно промахнуться. Главное – целить в середину. Ты не промажешь. Я бы на твоем месте сделал несколько выстрелов, чтобы уж наверняка. В магазине семнадцать патронов. Бэнг-бэнг-бэнг. Знай жми на курок.

Я отбрасываю от себя пистолет.

– Просто не верю, что я это делаю.

– Эй, гляди-ка, – говорит вдруг Гевин. Я смотрю туда же, куда и он: на дереве висит автомобильная покрышка, привязанная веревкой к толстому суку, – самодельные качели. – А что, вот неплохой запасной вариант… Всегда ведь нужно иметь запасной вариант, да?

– Что, треснуть ее по башке покрышкой, что ли?

– Да нет, дурак, я про веревку. – Гевин подходит к дереву, разглядывает веревку. – По пути туда можешь завязать ее на себе, как пояс. С костюмом Жнеца будет смотреться что надо.

– Веревка для подстраховки? Может, тогда уж нож или еще что?

– Нет, нет, нет. – Он мотает головой. – Только не нож. От него один вред. Ты либо порежешься и оставишь на месте преступления свою ДНК, либо сам выпачкаешься ее кровью. А с веревкой никакой крови. Да, веревка нам подходит.

– Значит, если я не застрелю ее из пистолета, то мне придется удавить ее веревкой?

– Ну да, если до этого дойдет. – Он ощупывает веревку, перекинутую через толстый сук. По всей ее длине – футов, наверное, десять, а то и больше – затянуты узлы на расстоянии примерно фута один от другого. – Да, эта веревка мне нравится. Не скользкая, с узлами… И петля уже есть.

– Петля? Господи боже, Гев, да я ни за что этого не сделаю.

– Если начнешь, то придется кончить, Ник. А если что-то пойдет не так…

– Да что может пойти не так?

– Черт, откуда мне знать, – говорит он. – Зато я знаю другое – запасной план должен быть всегда. Помоги-ка мне снять эту штуковину.

Не верю. Я просто не верю, что это происходит со мной. Но пути назад нет.

Двадцать один миллион долларов.

Я или Лорен.

67. Вики

Утро воскресенья, 30 октября. Хэллоуин завтра.

Новый день – и новая прогулка. Я в спортивном костюме, с наушниками в ушах, энергично шагаю по улице – и по чистой случайности останавливаюсь, чтобы проверить телефон и ответить на якобы срочный звонок, прямо у дома Лорен Бетанкур по Латроу-авеню в Грейс-Виллидж, штат Иллинойс.

Надолго я не задерживаюсь. До дня Х осталось совсем немного. Я хожу по тротуару перед ее домом, шаг туда, два шага сюда, и говорю в трубку: «Слушай, да знаю я». И: «Думаешь, это ты удивился? Видел бы ты мое лицо!» Я говорю оживленно, даже хихикаю.

На самом деле мне нужно только одно – взглянуть на окно на южной стороне дома Лорен, то самое, которое выходит на изгородь и дорожку.

Оно открыто. За ним предположительно кухня. Окно не закрывали, по моим подсчетам, восемь дней подряд. А значит, скорее всего, его не закрывают вообще никогда. Скорее всего, она о нем забыла.

Окно выше уровня глаз. Похоже, чтобы заглянуть в него, придется подтащить лестницу, или садовый стул, или скамейку. Это уже проблема. Тут есть риск.

Но, главное, вход в ее дом найден.

68. Саймон

В 19.30 я затягиваю шнурки своих беговых туфель. Сегодня, в воскресенье, я бегу самую длинную дистанцию за неделю – долгожданные четырнадцать миль.

Как я ни люблю Западный Чикаго, уровень уличной преступности там очень высок – отрицать это было бы глупо, как и бегать там темным воскресным вечером. К тому же завтра Хэллоуин, и выставленные повсюду тематические декорации – все эти ведьмы, вампиры, вопящие лица, надо признать, порядком действуют мне на нервы.

Но я все равно бегаю именно там и никогда не перестану. Меня вдохновляет вид этих бедных улиц, переполненных школ и то упорство, с которым обитатели этих кварталов борются с нищетой и, хотя судьба, видимо, не дает им особых шансов, никогда не отчаиваются. Я-то всю жизнь живу как у Христа за пазухой. И я это знаю. Как бы мне ни было трудно порой, но у меня никогда не было сомнений в том, что на столе будет еда, что я пойду в колледж, мне никогда не приходилось отходить подальше от окон в собственном доме из страха схватить случайную пулю. Мне никогда не говорили, что для меня нет надежды. Мной никогда не пренебрегали.

– Ты обязательно встретишь ту, которую полюбишь, – сказала мне мать за неделю до смерти, с усилием выталкивая слова. И она была права. Полюбить кого-то оказалось совсем не сложно. Я встретил целых двух таких. Встретить бы еще ту, которая полюбит меня в ответ. Вот она, пустота в моей жизни, от которой я страдал, еще когда даже не понимал, что она есть.

Ну вот, я бегу быстрее, чем планировал, – нервы, наверное. Семь миль пробежал минут за сорок, даже меньше.

Останавливаюсь у входа в переулок позади «Вива Медитеррейниа». Я разгорячен, ветерок холодит мое потное лицо, но шапку я не снимаю. Не то чтобы Кристиан меня узнал – нет, он не узнает меня, даже если будет стоять у себя в патио и смотреть оттуда прямо на меня. Разве он видел меня на фото? Хотя почему бы и нет? Вполне возможно. Но живьем мы не встречались, это точно.

Ровно в восемь я включаю зеленый телефон. Сообщение уже ждет меня.

Я знаю, что ты прочитаешь это только завтра утром. Прости, что я пишу тебе об этом, а не говорю. Но я просто не представляю, как бы сказала это тебе. Так что вот. Я долго думала и поняла, что мы не можем быть вместе. У нас просто не получится. Конечно, ты очень мне дорог, но если я чему-то и научилась за свою жизнь, так это тому, что в паре должен быть какой-то смысл. В нас с тобой нет никакого смысла. Я не могу выйти за тебя замуж и не могу быть с тобой. Я уезжаю из города на несколько дней, чтобы проветрить голову. Телефон отключу. Знаю, это жестоко, но я поступлю так, как лучше для меня, а для меня лучше будет так. Пожалуйста, уважай мое решение и не пытайся связаться со мной. Мне очень, очень жаль. Я не хотела тебя обижать.

Я пишу ответ так поспешно, что едва не роняю телефон.

Это что, шутка? Скажи, что ты не всерьез. Между нами же все отлично. Пожалуйста, скажи, что это шутка!

Строчка ответа вскипает пузырьками, но ненадолго:

Извини, но это была не шутка. Я не могу быть с тобой. Пожалуйста, уважай мое желание. Я так хочу. И я не передумаю. Поверь, так будет лучше для нас обоих.

Я отвечаю немедленно:

Давай поговорим об этом. Устно. Не эсэмэсками. Если что-то не так, давай это обсудим. Ты сейчас дома?

Она отвечает почти мгновенно:

Нет, я же говорила, что уеду из города. Если ты еще любишь меня, то уважай мое желание. Я отключаю телефон.

Я отвечаю немедленно и на этот раз нарушаю наше главное неписаное правило – никогда не пользоваться именами:

Лорен, прошу тебя. Поговори со мной не по телефону. Или позвони.

Она не отвечает. Точки на экране не моргают.

Лорен, прошу тебя. Если ТЫ любишь МЕНЯ, то хотя бы поговори со мной.

Снова молчание. Точек нет.

Лорен, я тебя умоляю.

Нажимаю «отправить».

Так вот как ты обращаешься с тем, кого ЛЮБИШЬ??????

Я нажимаю «отправить».

И вдруг, пару секунд спустя, получаю ответ:

Я не люблю тебя, ясно? И никогда не любила. Просто мне нужно было отвлечься после тяжелого развода. Ты был моим мостом в новую жизнь. И ничем больше. Да, это жестоко, я знаю, но ты вынудил меня сказать тебе это. Пожалуйста, не пиши мне больше.

Я перехожу от сообщений к звонкам. Набираю ее номер. Автоматический голос говорит мне, что абонент, которому я звоню, недоступен.

Голосовых сообщений я не оставляю. Набираю снова. Слышу тот же голос.

Звоню опять. Слышу тот же голос.

Звоню опять. Слышу тот же голос.

Я возвращаюсь к сообщениям. С участившимся пульсом, дрожащими руками набираю последнее:

Ничего еще не кончено.

69. Вики

Ночами люди обычно внимательнее глядят по сторонам, чем днем, но женщине на улицах Грейс-Виллидж все-таки проще. И даже если воскресным вечером она задержится ненадолго посреди тротуара сравнительно оживленной Латроу-авеню, то ничего особенного в этом нет.

Я понимаю, почему такой женщине, как Лорен, нравится жить здесь. Вдоль проезжей части – красивые деревья, участки просторные, дома большие. Тишина и покой. А еще я понимаю, почему это может не нравиться такому человеку, как Саймон, живущему в городке по соседству.

Ха, вспомни черта, рога и проклюнутся… Розовый телефончик пищит снова. Еще одна эсэмэска от него:

Лорен, прошу тебя. Если ТЫ любишь МЕНЯ, то хотя бы поговори со мной.

Слушай, жизнь – та еще сука, ты что, не знал? И новая эсэмэска:

Лорен, я тебя умоляю.

Да, да, умоляй, давай. Я держу розовый телефончик в руке. Ну, продолжай, приятель.

Так вот как ты обращаешься с тем, кого ЛЮБИШЬ??????

Видимо, да.

Четыре эсэмэски подряд. Пора уже Лорен на свой коронный выход.

Я не люблю тебя, ясно? И никогда не любила. Просто мне нужно было отвлечься после тяжелого развода. Ты был моим мостом в новую жизнь. И ничем больше. Да, это жестоко, я знаю, но ты вынудил меня сказать тебе это. Пожалуйста, не пиши мне больше.

Нажимаю на «отправить», телефон икает, и сообщение уносится на телефон Саймона. Да, ответ действительно жестокий. Но ведь и Золотодобытчица Лорен не Белоснежка, вполне может отмочить что-нибудь такое. Разве нет?

Телефон звонит. Это Саймон. Пусть звонит.

Второй звонок. Я не отвечаю.

Третий. Пусть звонит, пусть звонит, пусть звонит…

Четвертый. Никто тебе не ответит, Саймон. Весь вопрос в том, пошлешь ли ты пятую эсэмэску? Или оставишь последнее слово за Лорен? Ну, давай, покажи зубы, я знаю, ты это умеешь…

Розовый телефон пикает – новая эсэмэска от мужчины дня:

Ничего еще не кончено.

Я нажимаю кнопку «выкл» и наблюдаю, как чернеет экран розового телефона. Потом иду на юг, попутно бросаю взгляд на проход сбоку от ее дома. Окно кухни по-прежнему открыто. Ая-яй-яй, Лорен, где же твоя осторожность?

Я продолжаю путь, радуясь, что последняя эсэмэска от Саймона была именно такой. Он прав. Ничего пока не кончено.

Но будет кончено – через двадцать четыре часа.

70. Саймон

Три часа утра. Технически Хэллоуин уже наступил. Вики временно вышла из строя и мирно посапывает в гостевой спальне. А вот мне не до сна, слишком уж я возбужден. Хорошо бы побегать, но еще слишком рано, даже для меня…

Я смотрю на зеленый телефон. Нет, только не отсюда, не сейчас.

Мне не хочется будить Вики, поэтому я спускаюсь на первый этаж и начинаю мерить шагами темные комнаты. Меня трясет – от нервов или от холода, не знаю, хотя мне так холодно, словно я стою на невидимом пронизывающем ветру.

Я хожу, растирая руки, и думаю. В смысле, пытаюсь. Но не могу сосредоточиться.

Вдох-выдох, Саймон. Успокойся. Дыши.

«Уж как есть» – двусмысленная фраза, если вдуматься. Уж какой он есть.

Глубокий вдох.

«Единственный выбор» – оксюморон, по сути.

Почему корабль ходит, а время то идет, то летит?

Глубокий вдох.

Нет. Старые трюки больше не работают, совсем не работают. Я не могу больше думать ни о чем, кроме твоих слов, Лорен, тех, которые ты сказала мне девятнадцать лет назад. И еще о выражении жалости на твоем лице. «Я надеюсь, ты не рассчитывал, что мы поженимся» – вот что ты сказала. И засмеялась, вернее, хохотнула так, словно сама мысль о серьезных отношениях со мной казалась тебе смехотворной. Да, именно так. Для тебя все это было шуткой. Я был для тебя шуткой, ходячим анекдотом.

Тебе было все равно. Я ничуть тебя не волновал.

И так, влепив в меня свой словесный крученый мяч, ты ушла. Хорошо, что у тебя хватило чувства приличия хотя бы на это.

Я постарался отпустить ситуацию. Получилось не сразу. Это было трудно, точнее, убийственно тяжело для меня, но я сказал себе: «Ладно, отпусти, забудь». И у меня получилось, Лорен. Я смог оставить тебя позади. Я никогда не забывал о тебе, ни на один день, но все-таки ты осталась позади.

А потом ты вернулась. И даже ничего мне не сказала. Просто приехала – и все, так, словно твое прошлое не имеет никакого значения, явилась сюда, словно тебе глубоко безразлично, живу я еще в соседнем городке или нет. И клуб, этот дурацкий сельский клуб – нет, мне на него, конечно, плевать, я туда вообще не хожу никогда, но у меня там наследственное членство, потому что мои родители тоже в нем состояли, и ты это знаешь, и знаешь, что всегда можешь встретить меня там, но это не мешает тебе ходить туда каждый день. Лорен, ты ходишь туда потому, что тебе ведь плевать, встретишь ты меня там или нет? Правда, Лорен? Потому что такая уж ты есть. Все должно вращаться вокруг одной тебя, других людей как будто не существует.

Господи, и зачем только я увидел тебя в тот день, в мае… Пяти секунд, всего каких-то пяти секунд хватило бы, чтобы мы разминулись с тобой, и я никогда не узнал бы, что ты вернулась.

Я зажигаю газ в камине жилой комнаты и сажусь ближе к огню, который начинает с треском поглощать растопку. Протягиваю руки к теплу. Но меня продолжает трясти.

В руках у меня свидетельство о браке. Acta de Matrimonio, свидетельство о заключении брака. Nombre Саймон Питер Добиас. Nombre Виктория Ланьер. Fecha de Registro 2012/11/3.

Вики помогла мне. Я бы любил ее вечно, если б она любила меня в ответ.

Открываю металлическую заслонку и бросаю бумажку в огонь. Наблюдаю, как она чернеет, корчится, превращается в пепел.

Зеленая тетрадь – мой дневник. Ненавижу его. Как я от него устал… Сижу, переворачиваю страницы, чувствуя лицом близкий жар. День за днем перечитываю свои записи: весенние, летние, осенние…

Хочешь увидеть меня снова?

Я вырываю страницу, комкаю ее и швыряю в огонь.

Хочешь, чтобы я стала твоей шлюхой, профессор Добиас?

Вырываю, комкаю, швыряю. Смотрю, как она горит.

Ты – мой наркотик, Лорен? Я несусь к пропасти?

В огонь.

Я сам стал тем, кого презирал всю жизнь.

В огонь!

Я хочу, чтобы мы поженились.

В огонь, в огонь, все в ОГОНЬ!

Все в огонь. Сжечь все, без остатка. Зеленую обложку тоже сжечь. Потом выскрести из камина пепел, выйти с ним из дома, на задний двор, и там, среди кустов, в тени деревьев, где меня не увидят соседи, развеять все по ветру, как развеивают прах мертвых.

После спуститься в подвал, к сейфу, вокруг которого, как мне кажется, выстроили этот дом – по крайней мере, когда мои родители приобрели его тридцать лет назад, сейф уже был здесь.

Значит, подхожу к сейфу и набираю комбинацию: 9 вправо, 19 влево, 81 вправо, дверцу на себя. Делать это приходится двумя руками – дверца, тяжелая сама по себе, еще застоялась и скрипит. Сейф вмонтирован в пол, это массивная старомодная штуковина, больше похожая на печь, чем на хранилище ценностей. Даже если на дом когда-нибудь упадет бомба, думаю, что сейф все равно останется цел. Раньше я хранил в нем налоговые документы и еще кое-какие важные бумаги, но больше нет. Теперь в нем лежат всего две вещи.

Во-первых, деньги. Целые пачки денег. Миллион долларов наличными. Я забрал их летом из трастового фонда, и их оказалось так много, что они заполнили почти весь сейф.

И, во-вторых, пистолет Вики. «Глок 23», так она сказала, хотя что это значит, я понятия не имею. Я ничего не знаю о пистолетах. Ну, кроме, пожалуй, главного – пистолеты стреляют пулями, а пули убивают людей.

Я приставляю пистолет к виску и закрываю глаза.

Нет, какова ирония, а? Парень, который ведет собрания людей, переживших самоубийство близких, сам кончает жизнь самоубийством!

Еще не поздно. Не поздно отыграть все назад. И спасти всех от боли и от проблем. Может быть, так будет лучше для всех…

Нет.

Я возвращаю пистолет в сейф.

Я не позволю тебе легко отделаться, Лорен.

Ничего не кончено, так я написал тебе в последнем сообщении. И я не шутил. Ничего еще не кончено, Лорен.

71. Вики

В понедельник, ровно в полдень, я уже стою у дверей гаража Кристиана. Солнце высоко, но воздух прохладный. Температура сегодня едва достигнет отметки в десять градусов, в первой половине дня возможны кратковременные дожди. Это хорошо. Самая подходящая погода для Хэллоуина. Идеальная ночь для убийства. Наверняка это фраза из какого-нибудь фильма.

Так, а что у нас не хорошо? Гаражная дверь не открывается, вот что. Раньше Кристиан всегда открывал ее сразу, не заставлял меня торчать тут, на виду у всех.

Не самый удобный день для опозданий ты выбрал, Кристиан.

Конечно, я знаю код его гаража, но не хочу пользоваться им сейчас. Незачем пугать его раньше времени. Парень и так еле держится. Пусть лучше сам откроет.

Я смотрю на окна его квартиры, но солнце светит так ярко, что я не могу разглядеть, происходит там что-нибудь или нет.

В пять минут первого я начинаю слегка паниковать. Мне надо увидеть Кристиана. Чем он там занят? Он что, забыл? Как такое возможно?

Перетрусил он, вот что там происходит, перетрусил и теперь психует…

Дверь начинает ползти вверх так неожиданно, что я вздрагиваю. Но тут же справляюсь с собой, забрасываю сумку на плечо и вхожу внутрь.

У лестницы в квартиру стоит Кристиан в грязной белой футболке, пряди волос падают на обведенные темными кругами глаза.

– Счастливого Хэллоуина… Что-то не так? Выглядишь паршиво.

Иду за ним по лестнице наверх.

– Ты в порядке? – снова спрашиваю я.

В кухне он поворачивается ко мне и отвечает:

– Наверное, это нервы. Я ведь никогда раньше такого не делал.

Вот только не вздумай кинуть меня сейчас, Кристиан. Ты мне нужен, приятель.

Глаза у него подозрительно блестят, как будто он плакал. Сам весь бледный, потный и трясется… Да ты что, блин, шутки со мной шутишь? Решил отвалить в самый последний момент? До дела осталось всего несколько часов.

– Дай-ка я налью тебе водички.

– Перчатки, – говорит он и показывает на кухонную стойку.

Там лежит пара перчаток, заранее вынутая из упаковки и разложенная на столе – видимо, для меня. Умно.

– Я и так все выходные… выскребал тебя из квартиры, – добавляет Кристиан.

Я рывком натягиваю перчатки, хватаю из шкафчика стакан, наполняю его водой и даю ему.

– Пей, – говорю. – Что с тобой, грипп?

– Я только что… меня вырвало, – признается он. – Желудок, наверное, реагирует на нервы. Никакого гриппа у меня нет.

– Давай температуру измерим. Термометр у тебя есть?

– Э-э… ну да, наверное. Только старый.

Я иду в ванную. Там пахнет рвотой. Крышка унитаза еще поднята. Соплежуй чертов… Хотя чего еще ожидать от типа, который чистит зубы титановой щеткой, а волосы в носу подстригает титановым триммером?

– Я приберу здесь немного. А ты пока приляг. Отдохни.

«И отрасти наконец яйца», – добавляю я про себя.

Когда я выхожу из ванной, Кристиан лежит на диване в гостиной и безуспешно пытается расслабиться. Я ставлю на пол сумку и сажусь рядом с ним, а его ноги кладу к себе на колени.

– У нас есть всего один шанс.

– Знаю. Не волнуйся. Можешь на меня рассчитывать.

– Ты тренировался в стрельбе?

Он кивает.

– Тренировался. Все нормально. «Глок» – несложная штука.

– Ладно. Во сколько выходишь?

Он выдыхает:

– Где-то в шесть тридцать мне надо быть там, смешаться с толпой и все такое. Без пяти семь я подойду к ее дому.

– Хорошо. За пару минут до семи позвонишь в дверь. После семи она может и не открыть…

– Знаю, понял.

– А ровно в семь многие высунутся в окна или даже выйдут во двор и начнут орать «Счастливого Хэллоуина!».

– Знаю, Вики. За пару минут до семи. А что делать, если там еще будут дети? Ряженые?

– Это вряд ли. Но если они будут, то подожди, пока уйдут.

– Ты точно знаешь, что Конрада нет в городе?

– Точно. Дверь откроет Лорен. В доме никого больше нет. Ну как, порядок? – Я встряхиваю его ногу. – Мы в порядке? У нас отличный план, Кристиан.

– Ага, – говорит он так, словно пытается убедить в этом себя, а заодно и меня. – Я в полном порядке.

Господи. Да нужны ему вообще эти миллионы или нет?

72. Саймон

Ничего не кончено.

В понедельник утром, когда Вики уходит, я нахожу отдушину для своей нервной энергии в уборке дома: чищу, мою, орудую пылесосом, вытираю пыль. Закончив, разминаю спину, которая ноет от физической работы. Ничего, зато я почти успокоился. От солнца, струящегося в окно жилой комнаты, мне тоже становится легче. Ночь, темнота и одиночество всегда были мне плохими советчиками. Днем, на свету, все выглядит куда проще.

И все-таки хорошо, что я сжег ту зеленую тетрадь, сжег все листочки до единого, а пепел развеял на заднем дворе. Больше ничего не связывает меня с Лорен.

Кроме зеленого телефона, который лежит у меня в кармане выключенный.

Я еду на работу. Зачем, не знаю. У меня нет сегодня занятий, да и день неприсутственный, но я все равно еду. Может быть, мне кажется, что это будет выглядеть нормально и правильно, хотя я не могу думать о праве сегодня. Все мои мысли о ней. Сижу, смотрю в экран монитора, пытаюсь читать обсуждение новых решений касательно Четвертой поправки, которые идут сейчас по всей стране, а сам думаю только о ней. Пробую сконцентрироваться на своей статье – обзор новых законов о добросовестных исключениях из требований об ордере, и опять думаю только о ней. Надеваю наушники и врубаю самую громкую музыку, какую только знаю, – «Металлику» и «Рейдж эгейнст зе мэшин»…

Заперт в себе, тело – моя тюрьма.

Пустой стакан себя, разбитый где-то внутри —

слова грохочут все громче, громче и громче, но в мозгу бьется одна мысль: Лорен, Лорен, Лорен, ЛОРЕН.

* * *

Я открываю глаза. Дома. Я как-то попал домой. Точно. Я же приехал на машине.

Я снова в подвале, в темноте. Мне не обязательно это делать. Не обязательно.

Тебе не обязательно это делать.

Саймон Питер Добиас, ты можешь отпустить прошлое. Можешь ее отпустить.

* * *

Я подхожу к кладовой, открываю дверь. На полках лежат шестьсот сорок карамелек, разложенных в кульки по сто шестьдесят штук в каждом. Счастливого Хэллоуина.

Который час? Уже четвертый. В Грейс-Парк дети начинают приходить за конфетами в четыре, на час позже, чем в Виллидж.

Ожидание. Ожидание, как зверь, грызет мой желудок. Что поделаешь – остается только стиснуть зубы и терпеть. Дыши глубже, Саймон. Дыши.

Интересно, почему всегда кричат «гадость или сладость» и никогда наоборот? Смысл-то один и тот же. Та же история с солью и перцем – никогда не перец и соль, только наоборот – с черным и белым. И сэндвич всегда бывает с желе и арахисовым маслом и никогда наоборот.

Гадость или сладость, вам для сердца радость, ну а нам конфетка или же монетка!

Интересно, почему сердце радуется, а нос, скажем, течет?

Хорошо, Саймон, молодец, все в порядке.

Скоро четыре часа. Надо будет открывать дверь, улыбаться, раздавать конфеты. Причем делать это так, чтобы все видели и могли потом подтвердить: да, Саймон Добиас был дома, раздавал конфеты, а что? Или вы, офицер, подозреваете его в том, что он поехал в дом к Лорен Бетанкур и убил ее выстрелом в голову за то, что она когда-то растоптала все, что было ему дорого, и надсмеялась над ним? Повернулась к нему спиной, как к пустому месту, и ей было только смешно? Ну что вы, офицер, конечно же нет.

Он был дома, раздавал конфеты.

* * *

Я наверху – ноги дрожат, но я все же поднялся наверх.

Четырех еще нет, но я уже не уверен, смогу ли открыть дверь и пройти через все, что за этим последует: улыбаться, раздавать горстями конфеты, приговаривая: «Счастливого Хэллоуина!» Нет, я смогу, я знаю. Я сделаю все как надо. Просто сейчас мне надо подзарядить телефон, не зеленый, а другой, нормальный, «Айфон», надо положить его на тумбочку возле моей кровати и воткнуть в розетку. У тумбочки приоткрыт ящик. А ведь я никогда не оставляю ни дверей, ни ящиков неплотно закрытыми. Я выдвигаю ящик, заглядываю в него…

И вижу обручальное кольцо Вики. То самое, которое было на ней еще сегодня утром.

То самое, которое я однажды, волнуясь, надел ей на палец.

От моего первого предложения она отказалась.

* * *

– Счастливого Хэллоуина! А ну, подходи, возьми парочку!

– Спасибо!

– Пожалуйста! – отвечаю я и машу в направлении родительских зонтиков – дождь небольшой, но многие укрылись под зонтами. Эй, запомните меня, запомните: я – Саймон Добиас. Вдруг кто-нибудь спросит у вас: а) был ли я дома и раздавал детям конфеты или б) отправился домой к Лорен и прострелил ей голову, потому что на этот раз мне не хватило сил ее отпустить. Ничего не кончено.

* * *

– Счастливого Хэллоуина! Подходите, каждый по пять штук берите!

На часах пять тридцать.

* * *

– Счастливого Хэллоуина! Подходите, сколько хотите, столько и берите!

Шесть пятнадцать.

* * *

Я поднимаюсь наверх, открываю шкаф с одеждой и заглядываю в дальний правый угол. Достаю оттуда костюм – я купил его в прошлом году для одной вечеринки, на которую меня звали. Это костюм Мрачного Жнеца. Черный балахон до пят с длинным объемным капюшоном. Ни разу не надетый. На ту вечеринку я не пошел. Ее устраивали студенты, они и пригласили меня, но я передумал – со студентами всегда лучше держать дистанцию, а то мало ли что…

Я беру «Айфон», который все еще заряжается на тумбочке.

Включаю «Нетфликс». Нахожу «Карточный домик». Проматываю синопсис первого сезона, вспоминаю имена героев: Фрэнк, Клэр, Зои, Питер, Стампер – и вообще сюжет. Потом выбираю первый сезон, первый эпизод и нажимаю «пуск».

Одеваюсь. Синий костюм, красный галстук. Маска Барака Обамы во всю голову. Мы с бывшим президентом примерно одного сложения, так что, не считая естественной разницы в цвете кожи, сходство просто замечательное. Итак, я – Барак Обама, сорок четвертый президент Соединенных Штатов.

Беру из шкафа наволочку и складываю в нее все необходимое. От костюма Жнеца наволочка прямо раздувается, что мне совсем не нравится – я предпочел бы, чтобы она была компактнее и легче. Но ничего не поделаешь.

Дом я покидаю через заднюю дверь и выхожу через огороженный кустарником двор в переулок. Решаю пойти пешком, чтобы не оказаться на месте слишком рано. На улице холодно и сыро, я слишком легко одет, и это обстоятельство привлекает внимание прохожих. «Отличный у вас костюм! Не холодно?» – слышу я, но холод теперь не мешает, а даже наоборот – бодрит.

Потому что теперь я взялся за дело. Время тревог, раздумий, споров с самим собой, смены планов прошло. И это хорошо – внутренний конфликт разрешен, я наконец чувствую себя свободным. И могу сосредоточиться на деле.

К шести сорока пяти я уже на перекрестке Латроу и Дивижн в Грейс-Виллидж. Здесь на улицах почти не осталось детей – так, маленькие группки, и то в основном подростки.

Дом Лорен в полутора кварталах к северу отсюда.

Зря ты вернулась сюда, Лорен.

Дни после Хэллоуина

73. Джейн

Сержанты Джейн Бёрк и Энди Тейт выходят из машины и идут к зданию Центра расследования особо тяжких преступлений западных пригородов Чикаго на Форест-Парк. Сегодня второй день расследования убийства Лорен Бетанкур, и Джейн приехала к шести утра, а Энди к шести тридцати.

– Да, жестко, – замечает Джейн.

– Уж куда жестче, – подхватывает Энди. – «Я тебя не люблю». «И никогда не любила». «Мне нужен был кто-то для разнообразия после неудачного брака». «Ты был для меня мостом, только и всего»? Не просто жестко, а прям жестоко. Нет, ты только представь, если б такое сказали тебе?

Джейн бросает на него косой взгляд.

– Не могу, – говорит она. – В том-то и дело… Все это кажется мне слишком… наигранным, что ли.

– Да ладно тебе, Джейни. Ты что, правда веришь, что это сделала женщина? То есть ты думаешь, что у любовника Лорен была жена и она все это устроила?

У входа в здание Джейн останавливается. Пар от дыхания двух сержантов смешивается в холодном воздухе.

– Энди, я знаю, что тот кровавый след, который показала мне Риа, не лжет. Кто-то передвигал розовый телефон после убийства. Кто мог это сделать, если не убийца? А если этот убийца – бойфренд Лорен, то он, наверное, самый тупой человек на планете Земля, раз не наклонился за телефоном и не забрал его с собой.

– А ты, конечно, ни разу не встречала убийц, которые ошибались…

Двое сотрудников центра, оба в форме, проходят мимо них к двери. Одного из них Джейн знает в лицо, только не помнит имени. Она отступает от двери и кивает обоим.

– Да, убийцы ошибаются. Но наш убийца не проигнорировал телефон – он не был настолько напуган, чтобы не заметить его. Это я поняла бы. – Джейн делает к напарнику шаг и понижает голос: – Он видел телефон. Не просто видел, а прямо на него и смотрел. И точным, рассчитанным движением отправил его под стол. Это был обдуманный поступок, Энди. Он требовал внимания. Осмысленности действий. Неужели пока он – или она – запихивал телефон под стол, ему – или ей – не пришло в голову: «Стоп, этот телефон выдаст меня. Не лучше ли мне взять и унести его с собой? Или разбить на тысячу кусков прямо тут же?»

– Так значит, это была женщина? – переспрашивает Энди. – Леди, которая убила двух птиц одним камнем… Лорен убрала, а собственного мужа подставила. К такому выводу ты приходишь только из-за того, что телефон передвинули не один, а два раза?

– Да, зацепка с телефоном – это не то же самое, что застать кого-то на месте преступления с дымящимся пистолетом в руке, – соглашается Джейн. – Но все равно тут что-то не сходится, а значит, в этом что-то может быть.

– Ну да, какая-то женщина схватила Лорен и перекинула ее через перила лестницы, пока та вопила и дергалась…

– А кто говорит, что она дергалась? Может, удар по голове ее вырубил. А пока она была в отключке, преступница затянула петлю у нее на шее и спокойно перекинула ее через перила. Конечно, это нелегко, но многие женщины прекрасно справятся и не с таким. Знаешь… сделай одолжение, попробуй взглянуть на это дело непредвзято.

* * *

– Вот он, Джейн. – Марта Глазгоу из отдела криминалистики Центра расследования особо тяжких преступлений выводит на экран своего компьютера новое изображение. – Гляди. Твой ботинок.

Джейн наклоняется через плечо Марты, вглядываясь в экран.

– Э… «Пик эксплорер».

– Точно. Фирма «Пол Рой». У них есть целая коллекция обуви под названием «Пик», а это модель «Эксплорер». Видишь подошву?

В правой части разделенного экрана – подошва с диагональным протектором и гладкой полосой посередине, на которой виден силуэт горы в виде большого треугольника, заполненного мелкими насечками той же формы.

– «Пол Рой», «Пик эксплорер».

– Да. Мужские, размер тринадцать.

– Точно?

– Да. Полное совпадение со слепком следа с улицы и фотографиями отпечатков с порога. Вам повезло, что в тот день шел дождь. Недолго, но чтобы смочить землю вдоль кустов под окнами, хватило.

– А ты не знаешь, эти ботинки давно носят? – спрашивает Джейн.

Марта смеется:

– Я же не волшебница, Джейн. Но на твой вопрос отвечу, хотя и приблизительно. Протектор на подошве почти не потерт. Значит, ботинки вряд ли старые или их носят не часто.

– Спасибо, Марта.

Джейн, не поворачивая головы, говорит Энди:

– Только ничего не говори.

Но он наклоняется к ней и шепчет:

– Женщина с тринадцатым размером ноги?

* * *

– Вы хотя бы представляете, сколько звонков я получил только за последние сутки? Люди страшно расстроены. Некоторые даже напуганы. – Президент деревни Алекс Галанис забрасывает колено на стул в кабинете шефа. – И все, через одного, твердят мне, что переехали сюда из Чикаго именно ради того, чтобы быть подальше от подобного насилия.

– Люди переоценивают опасность, Алекс, – говорит шеф Карлайл. – В заявлении для общественности я ясно указал, что широкой публике ничего не угрожает.

– То заявление было недостаточно выразительным. У вас есть подозреваемый или хотя бы «заинтересованное лицо»? – Галанис вздыхает, теребит галстук.

Алекс Галанис – адвокат из Чикаго, избранный президентом Грейс-Виллидж на второй срок. Ходят слухи, что из него лепят выдвиженца на выборы в сенат штата в 2024-м. Джейн училась в школе с его младшим братом Никосом.

– Сержант Бёрк занимается этим делом не покладая рук, круглые сутки, – говорит шеф. – Она – наш лучший офицер. Джейн, может, ты сама что-нибудь скажешь?

С одной стороны, она благодарна шефу за то, что он развязывает ей руки и даже не отнимает веревку, давая ей возможность самой делать свою работу и зарабатывать кредит доверия. Но с другой стороны, она прекрасно знает, что кому доверяют, того потом и обвиняют, а веревка в ее руках может легко превратиться в удавку, которая закончит ее полицейскую карьеру.

– У нас нет сомнений в том, что данное убийство – дело сугубо личное, – начинает она. – Это подтверждают текстовые сообщения с предоплаченного мобильного телефона. Любовного характера. У жертвы был роман на стороне. Те же сообщения свидетельствуют о том, что она выступила инициатором прекращения отношений. Так что мотив убийства вполне ясен. Главная задача теперь – найти убийцу, то есть того, кому были адресованы эти сообщения.

Джейн, правда, умолчала о том, что найти убийцу в данной ситуации совсем не просто, однако положение дел обрисовала верно.

– Что ж, это хорошо, что дело личное. – Галанис вскидывает руку. – По крайней мере, у нас тут не бродит спятивший серийный убийца или еще что похуже. И вы считаете, что этот убийца… убил себя?

– По крайней мере, сэр, его последнее эсэмэс-сообщение, отправленное жертве уже после ее смерти, очень похоже на предсмертную записку.

Галанис кивает – ему не хочется возлагать надежду еще на одну смерть, хотя она явно означала бы прекращение насилия в его городе.

– И сколько это займет времени?

– К сожалению, не могу сказать, сэр.

– Ну, приблизительно? Месяцы? Недели?

– Надеюсь, что меньше. Сейчас еще рано говорить.

– То есть речь все-таки может идти о месяцах, так?

– Мы будем расследовать это дело ровно столько, сколько потребуется, сэр, – говорит Джейн, собравшись с духом.

– Нет, конечно, речь не о месяцах, Алекс, – вмешивается шеф. – Сержант Бёрк ведет расследование в высшей степени методично. Но мы надеемся, что это не займет так много времени. Хотя гарантировать что-либо всегда трудно.

– Вы же знаете, что сейчас начнется, – говорит Галанис. – Начнут твердить, что у нас тут мало полиции, городок-то маленький. И подготовка у здешних полицейских всего лишь базовая, так что дело им просто не по зубам. Но это ведь не так? – Галанис переводит взгляд с одного собеседника на другого. – Или так?

– Но мы же не одни в этом деле. Мы сотрудничаем с ФБР, получаем помощь Центра по расследованию особо тяжких преступлений западного пригорода Чикаго… И людей у нас вполне достаточно.

Однако президенту этого, похоже, мало.

– Я хочу получать информацию о ходе расследования ежедневно. – Он застегивает пиджак на все пуговицы и выходит из кабинета.

Шеф смотрит на Джейн, подмигивая:

– Ну вот и еще один клиент удовлетворен. Так кто занимается с нами отслеживанием сигнала? Центр или ФБР?

– ФБР, – говорит Джейн. – У меня есть там знакомый агент, она хорошо разбирается в таких вещах.

– О’кей. И когда будет результат? Сегодня?

– Да, сэр.

– Хорошо. Да, Джейн, а что это нам сегодня прислали из Грейс-Парк? Коробки какие-то…

– Все, что у них есть на Саймона Добиаса, – отвечает Джейн.

– Это тот парень… который подавал жалобу в две тысячи четвертом?

– Так точно.

– Он все еще здесь? В Грейс-Парк?

– Согласно отчетам налоговой, за недвижимость он платит в Грейс-Парк, значит, и живет, наверное, тоже там.

– То есть ты думаешь, что тут есть связь? Дело-то давнее…

– Я знаю, – говорит Джейн. – Но дело в том, что я знаю этого парня. Немного – ходила с ним когда-то в одну школу.

– И можешь представить его себе в роли убийцы?

– Ну, как сказать… Я же не дружила с ним в школе. Так, знала понаслышке, и все.

– Ага, хороша наслышка… Ты расскажи шефу ту историю, которую рассказала мне, Джейн, – вмешивается Энди Тейт. – О том, что случилось у вас в школе. С Митчелом Китчензом.

74. Джейн

– Мы с Саймоном поступили в школу в один год, – начинает Джейн. – Я плохо его знала. Встречала пару раз на общих занятиях для первогодков, но их было немного. Сначала он был очень мелким, но к выпуску заметно прибавил в росте и стал отличным бегуном – знаете, поджарым таким, жилистым, самое то для беговой дорожки. Ну а тогда, в первый год, он был просто тощим коротышкой, застенчивым, но жутко умным. И его травили.

– Ничего удивительного, – отзывается шеф.

– Когда мы были первогодками, в выпускном классе учился один парень по имени Митчел Китченз, – продолжает она. – Здоровый такой, борец. Вроде бы даже лучший в штате в своей весовой категории. Я тогда встречалась с мальчиком-второгодком, который тоже занимался борьбой, – так для него и вообще для мальчишек помладше этот Митчел был ну прямо как бог, понимаете? Еще бы, здоровый, как конь, силач… Победитель первенства штата по борьбе, впереди колледж, персональная стипендия и все такое… Короче, вы понимаете.

– Ну да, – говорит шеф Карлайл.

– В общем, этот Митчел докопался до Саймона. Говорили, что, когда тот выходил из школьного автобуса утром, Митчел сразу хватал его и швырял.

– Швы… погоди-ка, в каком смысле – швырял?

– В прямом – хватал его за воротник и за ремень на брюках и подбрасывал в воздух.

– Типа как в барах – когда напьются, швыряют карликов, кто дальше бросит?

– Не знаю. Но думаю, что да, для Митчела это было что-то вроде соревнования, только с самим собой. Насколько далеко он зашвырнет коротышку-первоклассника сегодня?

– Господи… И что, никто его не остановил?

– Так он же не у всех на виду это делал. – Джейн пожимает плечами. – У борцов был отдельный спортзал, небольшой такой, прямо у входа в школу. Митчел вел Саймона туда и делал свой ежедневный бросок, а его друзья-борцы, надо полагать, ржали. А Саймон, насколько я понимаю, никому не жаловался.

– Мило…

– Но это еще не все – Саймон, видимо, приходил в школу со своим ланчем, и в нем всегда была бутылка «Гаторейда». В общем, Митчел забирал у него напиток. Просто подходил к его столу в школьной столовой и говорил: «Ну, где мой “Гаторейд”»? По крайней мере, так мне рассказывали потом, когда все случилось.

– Так, давай уже к главному, Джейн.

– Хорошо. Был как раз сезон борцовских поединков – вернее, конец сезона, когда начинаются региональные соревнования. Ну, как плей-офф, только для борцов. Следующий этап – первенство штата.

– Полуфинал, финал – ясно.

– Ну вот. Короче, этот Митчел Китченз, наш здоровенный борец, вышел в полуфинал. Его соперником был один парень, тоже классный борец, из той же весовой категории. Короче, битва титанов, не иначе. Мой тогдашний бойфренд, помню, был в диком восторге. Региональные соревнования принимала как раз наша школа, «Грейс консолидейтед». Дело было в пятницу. Людей понаехало отовсюду, сплошь борцы. Даже из Айовы кто-то приехал, а это, как я понимаю, было большое дело.

– О’кей.

– Все как с ума посходили. На открытой трибуне яблоку упасть негде; борцы, здоровенные такие качки, носятся в своих смешных облегающих костюмчиках, как у балетных, только без пачки…

– Ну, ну? – Шеф делает рукой вращательное движение, как будто подгоняя рассказ. – Митчел Китченз победил другого большого борца?

– Ха, в том-то и дело, – отвечает Джейн. – Нет. Митчела дисквалифицировали, когда он не прошел тест на допинг. У него в крови нашли запрещенное вещество. И объявили об этом на всю школу.

Шеф откидывается на спинку кресла, облизывая языком нижнюю губу и прищурившись.

– Что это было за вещество, я не помню, – продолжает Джейн. – Хлоро… что-то там. Кажется, диуретик… Помню, его еще называли «маскирующим агентом». То есть его принимают, когда хотят скрыть присутствие других веществ…

– Маскирующий агент, значит. Я о таких слышал. Но при чем здесь этот твой Саймон… – У шефа отвисает челюсть. – О, так ты хочешь сказать, что этот мальчик, Саймон Добиас, подмешивал запрещенное вещество в собственный напиток, зная, что Китченз все равно отберет его и выпьет?

– По крайней мере, так утверждал сам Митчел, – отвечает Джейн.

– Но тогда… но это же…

– Дьявольская хитрость, – вмешивается Энди Тейт. – По-другому не скажешь.

– И это смогли доказать? – спрашивает шеф.

– Что Саймон отравил собственный «Гаторейд»? Господи, ну конечно нет. Как это возможно? Такие наркотики остаются в крови много дней. Саймон мог потихоньку подмешать что-нибудь в бутылку, которую Митчел отнял у него еще в начале недели, за несколько дней до пробы. А когда пришел позитивный тест, пустая бутылка из-под «Гаторейда» давно лежала уже где-нибудь на свалке, погребенная под кучами мусора – как ее было найти, даже если предположить, что в ней были следы допинга? Нет, доказать ничего было нельзя. Митчел уверял всех, что это было так, и многие другие считали, что он прав, но доказать – нет, этого никто не мог.

– Ясно. – Шеф улыбается так, словно завидует. – Понятно.

– Митчел пытался доказать. Его родители пытались. Но часть проблемы заключалась в том, что объяснить, с чего это вдруг Саймон решил отравить его напиток, можно было, только рассказав всю историю с самого начала. То есть Митчелу пришлось признаться, что у него вошло в привычку забирать у младшего ученика часть его ланча. То есть он, конечно, утверждал, что мальчик сам отдавал ему напиток, по доброй воле, но в это никто не верил. Да и Саймон заявил, что Митчел отнимал у него напиток каждый день. И это подтвердили те, кто ел с ним за одним столом, – восемь или десять человек.

– Ну конечно. – Шеф кивает. – Вау… Чтобы указать на Саймона как на виновника, надо было предъявить мотив, и тут уж Митчелу пришлось признаться, что он доставал мелкого парнишку по полной.

– Вот именно. А теперь рассмотрим версию Саймона, – говорит Джейн. – Ему только и надо было, что все отрицать с самого начала. Знать, мол, ничего не знаю ни про какой допинг. Ни про борцовские соревнования, ни про допинг-тесты слыхом не слыхивал. Я – ботаник, заучка, и все. И никто не мог доказать обратного.

– И тот борец, Митчел, тоже остался при своем.

– Вот уж нет. После того как он предъявил обвинение Саймону, школа провела свое расследование, и выяснилось, что здоровый парень, борец, регулярно унижал и мучил маленького и слабого мальчишку-первогодка. Симпатий Митчелу это не добавило, а Саймон еще и приобрел репутацию жертвы, а не злодея.

– Что, в сущности, так и было.

– Ну да. Он был жертвой издевательств со стороны однокашника. Но надо было видеть, как повел себя Митчел, когда добрался до Саймона после несостоявшегося борцовского поединка… Это было, кажется, в понедельник, в школе. Вот тогда все и прорвалось.

– Неужели еще что-то случилось?

– Еще как случилось… Сама я, правда, не видела, но мне рассказывали. Эту историю у нас в школе передавали из уст в уста. Митчел встречал автобус у въезда в школу. Едва Саймон вышел, он сразу накинулся на него, швырнул на землю и начал молотить кулаками. Представляете себе сцену – здоровяк-старшеклассник лупит первогодка, который ему по пояс? Из школы выбежал коп-охранник и навалился на Митчела. Хотел оторвать его от первоклашки, но сам от него огреб.

– Митчел ударил копа?

– Ну да. Под конец в школу даже патрульная машина заехала, и не одна. Представляю себе картину… Митчела вырубили электрошокером, скрутили, надели на него наручники и увезли.

– Его арестовали? Предъявили обвинение?

– Да и да, – говорит Джейн. – Предъявил не Саймон, но о нем к тому времени уже и думать забыли – Митчел ударил копа. Парню уже исполнилось семнадцать, так что ему вполне могли предъявить обвинение как взрослому. Оскорбление действием при отягчающих обстоятельствах и сопротивление полиции. Срок, правда, не дали, судья назначил условный. Но из школы выгнали и судимость зачли. Кажется, он… я слышала он работает на стройке.

Шеф выслушивает ее, качает головой, подается вперед.

– Ну ладно, допустим – просто допустим, – что этот Саймон Добиас какой-то злой гений. Дьявольский интеллект, – повторяет он словцо Энди и кивает ему. – И обвел вокруг пальца того туповатого силача, превратив банальную кражу напитка в настоящий акт самоуничтожения для Митчела.

– Причем так, что доказать это было практически невозможно, – добавляет Джейн. – А потом еще заставил хулигана признаться в хулиганстве.

– Да уж, знатно он уделал обидчика, – говорит Энди Тейт. – Со всех сторон прямо.

– Ладно, давайте лучше вот о чем: в две тысячи десятом году в Сент-Луисе умер отец Добиаса, – продолжает шеф. – Почему в полиции Сент-Луиса считают, что его убил Саймон Добиас?

– Чтобы разобраться в истории гибели Теодора Добиаса в две тысячи десятом году, – говорит Джейн, – придется сначала заглянуть в две тысячи четвертый, когда Саймон подал жалобу в полицейское отделение Грейс-Виллидж. Она-то и связывает эти события вместе.

75. Джейн

– Так, пока мне все понятно, – говорит шеф. – Значит, в две тысячи втором у матери Саймона Добиаса случается удар, который практически превратил ее в инвалида: она жила дома, передвигалась в инвалидной коляске, позаботиться о себе почти не могла…

– Верно, – говорит Джейн.

– А его отец – Тед, да?

– Да, сэр. Теодор Добиас, больше, судя по всему, известный как Тед.

Шеф машет на нее рукой.

– Тед зашибил большую деньгу на процессе по причинению ущерба здоровью, стал богат, известен, почувствовал себя мистером Успешным Успехом, и в какой-то момент ему пришло в голову, что жена-инвалид, которая не в состоянии сама донести ложку до рта, как-то не соответствует его новому имиджу и стилю жизни. Ему нужна привлекательная и желательно молодая особа, эдакая ручная карамелька. Я прав?

– Да, сэр.

– И он спустил на эту особу все свои деньги, так что ему стало буквально нечем оплачивать помощь для жены, когда она в этой помощи нуждалась.

– Вот только Саймон не называл это «спустить деньги». В своей жалобе он написал, что деньги у них украли.

– Кто украл?

Джейн и Энди коротко переглядываются, и Джейн отвечает:

– Лорен Лемуан.

* * *

Шеф вытаращивает глаза.

– Лорен? Это кто, наша жертва, Лорен?

– Да, Лорен Лемуан, в замужестве Лорен Бетанкур.

– Это она украла деньги семьи Добиас? – Шеф хлопает по столу ладонью. – Она была ручной карамелькой?

– Да и еще раз да, – говорит Джейн. – Лорен Лемуан была, как вы выражаетесь, «ручной карамелькой» Теда. Тогда они работали в одной адвокатской фирме. Он был старшим партнером, а она – молодой и прекрасной помощницей. Не история, а прямо одно клише на другом, но тут уж ничего не поделаешь.

– А ты меня не дуришь?

– Не дурю. По всей видимости, Саймон однажды застал их в кабинете отца, где они занимались сексом. Но их интрижка на этом не кончилась. Тед не хотел ее прекращать. Он был влюблен.

– В жалобе, которую настрочил тогда Саймон Добиас, речь шла о краже, мошенничестве и вообще обо всем, что парень только смог придумать, – вмешивается Энди Тейт. – Он требовал, чтобы полицейские из отделения в Грейс-Виллидж арестовали Лорен. Он утверждал, что это она соблазнила Теда, затеяла с ним продолжительный роман, убедила, что любит его, но мало того – она убедила его сделать еще одну вещь, а именно вписать ее имя в его банковский счет.

– Ну и что? – спрашивает шеф. – Они ее арестовали?

Джейн пожимает плечами:

– Никакого преступления не было. Тед сам вписал ее имя в счет. Она стала одной из сторон с правом подписи и с полным доступом ко всем денежным средствам. С точки зрения закона у нее были точно такие же права на эти деньги, как и у самого Теда.

Шеф задумчиво водит языком по внутренней стороне щеки.

– И сколько денег она увела?

– Более шести миллионов долларов, – отвечает Джейн. – Все, что было на счете. А там лежали практически все деньги Теда – то есть деньги его семьи. Она забрала все, до последнего цента.

– Гос-споди, – шеф качает головой. – Значит, она смылась, оставив семью в полном разорении, да еще и с матерью-инвалидом…

– По крайней мере, денег на круглосуточную домашнюю сиделку у них больше не было, – подтверждает Джейн. – Мать решено было отправить в специальное заведение.

– И тогда она покончила с собой… Из-за его романа?

– Наверное, из-за всего сразу. Она потеряла здоровье, муж ей изменил, денег не стало, ей светил дом инвалидов – а кто знает, в каком психологическом состоянии она была после инсульта? Но роман мужа, конечно, мог стать последней каплей. В общем, Лорен произвела в семье Добиасов настоящее опустошение, включая трагическую кончину одного из членов семьи. – Джейн разводит руками. – Так что теперь вы понимаете, почему детективы из Сент-Луиса уверены, что Саймон Добиас убил отца.

– Ну да – тот бросил мать и впустил в семейное логово молодую львицу.

– А еще вы понимаете, какие у него могли быть мотивы, чтобы убить Лорен Бетанкур. Ведь она не просто трахалась с его отцом и разбила сердце его матери. Хотя есть люди, которым и этого было бы достаточно…

– Нет, она натворила куда больше, – соглашается шеф. – Саймон, скорее всего, считает Лорен Бетанкур виновной в смерти его матери и разрушении семьи.

76. Джейн

– Считаю ли я, что Саймон Добиас убил своего отца? Да, я так считаю.

Джейн, Энди и шеф Карлайл сидят за столом. Перед ними раскрытый лэптоп шефа; на его экране идет зум-конференция с нынешним лейтенантом полицейского управления Сент-Луиса Брендой Таркингтон и бывшим – Риком Галли, теперь пенсионером из Вайоминга.

– Поддерживаю Бренду, – говорит Галли. – В последнюю неделю учебы в колледже, перед самым выпускным экзаменом, он приехал на машине в Сент-Луис, стукнул Теда Добиаса по голове бутылкой, а когда тот упал на колени, пырнул его ножом в живот и столкнул в бассейн, возле которого все и произошло. Потом сел в машину и поехал назад, в Чикаго. Ехал всю ночь, а ранним утром позвонил своей мозгоправше и покаялся ей во всех грехах. Но мы не смогли заставить ее заговорить – у мозгоправов тоже, видите ли, своя тайна исповеди, как у священников. Нам запретил ее допрашивать суд. Парень не обращался к ней уже несколько лет, но суд все равно решил, что он контактировал с ней по «медико-терапевтическим вопросам».

– А без ее свидетельства, – говорит Джейн, – вам ничего доказать не удалось.

– Улик не хватило, – говорит Галли. – На ноже не оказалось отпечатков. С бутылки кое-что сняли, на винном бокале обнаружили ДНК женщины, но в общей базе таких образцов не было, а отпечатки на бутылке не совпали с отпечатками Саймона. Так что бутылка, скорее всего, была случайным оружием – просто под руку подвернулась: Тед, видно, выпивал с подружкой. И вот еще что…

– Техника тогда была еще не та, что сейчас, – перебивает его лейтенант Таркингтон. – Саймон ездил на старом автомобиле, без джи-пи-эс-навигатора, без функции памяти, так что проверить, куда он ездил в ту ночь и ездил ли вообще куда-нибудь, мы не могли. На шоссе еще не было камер слежения, как сейчас. Если он останавливался где-нибудь на заправке, то не пользовался кредиткой. А ведь мы тогда прошерстили все заправки вдоль всего шоссе от Сент-Луиса до Чикаго, снимали показания за ту ночь со всех камер… Правда, оказалось, что на некоторых заправках камеры были не рабочие, а так, для вида, на других записи той ночи уже затерли, а на тех, которые сохранились, Саймона Добиаса не было.

– Нам нечем было опровергнуть его утверждение, что он всю ночь сидел дома и готовился к экзамену, – говорит Рик Галли. – Ничего не указывало на то, что он врет. Окружной прокурор завернул наше дело.

– У него, кажется, сохранился чек за пиццу, которую он заказал на дом, или нет? – уточняет Таркингтон.

Да. Джейн видела его в папке с документами по тому делу, присланной из Сент-Луиса.

– Да, черт, о нем-то я и забыл… – Галли хохочет. – Мы же по нему вычислили временной промежуток. Он расплатился кредиткой за доставку пиццы в самом начале вечера, часов, кажется, в пять. Разносчик пиццы подтвердил, что Саймон сам открыл ему дверь и сам принял заказ. А еще дал ему очень большие чаевые, это я тоже помню.

Джейн фыркает. Большие чаевые обычно дают, когда хотят запомниться.

– Умный парень, – шепчет Энди Тейт.

– В общем, от момента доставки пиццы вечером до появления парня на экзамене в восемь часов утра прошло ровно столько времени, сколько нужно, чтобы доехать до Сент-Луиса, пырнуть там кого-то ножом и вернуться в Чикаго. Впритык, но хватало, – говорит Таркингтон.

– Почти безупречное алиби, – поддакивает Галли.

– А больше вы никого не подозревали? – спрашивает Джейн.

– А кого еще-то? У отца в доме были деньги, но следов грабежа мы не обнаружили. У Теда могли быть враги в тех компаниях, от которых он добивался огромных компенсаций за ущерб здоровью работников, но большие компании обычно не убивают адвокатов истцов. То есть они, может, и убивали бы, да какой толк: одного убьешь, на его месте тут же другой выскочит.

– Девушки у Теда Тобиаса тогда не имелось, – говорит Таркингтон. – Вообще, судя по тому, что нам о нем рассказывали, женщины были его слабым местом. Он пользовался услугами эскортниц, крутил романы с девушками, которые у него работали… Но ничего серьезного ни с кем из них. Наверное, урок Лорен Лемуан не прошел для него даром. Правда, тогда мы ничего не знали о Лорен – нам сообщили о ней из полицейского управления в Грейс-Парк намного позже.

– Хотя мы и так почти сразу решили, что это Саймон, – вмешивается Галли. – Первая мысль, когда убивают богача: кому это выгодно? Кто наследник? Саймон. Наследство большое – сколько, миллионов шестнадцать, семнадцать? Правда, потом мы узнали, что с тех пор как Тед переехал в Сент-Луис, сын ни разу с ним даже не разговаривал. По телефону не звонил. С Рождеством ни разу не поздравлял. Так что, вполне возможно, он даже не знал, что ему причитаются деньги, и сколько, тоже мог не знать.

– Но дело даже не в деньгах, – говорит Таркингтон. – Дело в нем самом. В Саймоне. Когда мы допрашивали его, он был спокоен. Помню, я еще подумала – надо же, как ледышка… Никаких эмоций. А потом из полицейского управления в Грейс-Парк мы получили информацию о жалобе Саймона на Лорен Лемуан в две тысячи четвертом – это когда отец Саймона обманул его мать и позволил Лорен уйти со всеми деньгами, мать парня покончила с собой, а сам он после ее кончины попал в больницу для нервнобольных, где и провел некоторое время…

– Да, мы это читали.

– Ну вот, а потом мы узнали, как он подставил того борца, которому подмешал что-то в газировку. И еще что сразу после гибели Теда его сын позвонил своему психотерапевту, чего не делал уже несколько лет.

– Короче, одни сплошные звоночки, а доказательств никаких, – говорит Джейн. – Я вот чего не понимаю: зачем ему было ждать аж до две тысячи десятого? Мать-то умерла в две тысячи четвертом. В дурке он пробыл не так долго – месяцев восемнадцать-двадцать, что-то в таком роде. Это две тысячи шестой. Так чего он ждал целых четыре года? И почему вдруг решился в ночь перед выпускным экзаменом в колледже?

Повисает пауза. Все участники конференции задумываются над вопросом Джейн. Вдруг Бренда Таркингтон начинает громко хохотать, а Галли подхватывает.

– Я сказала что-то смешное?

– Нет, сержант, ничего смешного. Мы не над вами смеемся, – говорит Таркингтон. – Просто мы тоже задавали себе эти вопросы. Чего он ждал столько лет? Время шло, он получал образование, диплом престижного колледжа был у него почти в кармане, дальше маячила карьера в престижной юридической школе… Еще чуть-чуть, и он будет в полном шоколаде. Так зачем ему было мстить отцу именно тогда?

– И что вы себе ответили?

– Сами эти вопросы и есть ответ, – говорит Галли. – Сначала мы задали их себе и решили, что парень просто не может быть подозреваемым. Зачем ему было столько ждать? Для чего выбирать момент в самом разгаре выпускных экзаменов, когда совершить убийство крайне трудно, если не сказать невозможно? Зачем вообще убивать, когда впереди престижная юридическая школа, успешная карьера и жизнь?

– То есть он играл вдолгую.

– О да, сержант, – отвечает Галли. – Не то слово.

– Похоже, что это его обычный модус операнди[40], – добавляет Таркингтон. – Как с тем борцом, который обижал его в школе, – он ведь не побежал жаловаться, а выждал момент и отомстил.

– Но с отцом все по-другому, – вмешивается Энди Тейт. – Борец ведь сам напросился. Не трогал бы пацана, ничего и не было бы. А так Саймон использовал против него его же собственные слабости. Он манипулировал им, заставил навредить себе самому, а заодно выложить всю историю того, как он обижал Саймона. В случае с отцом никакой манипуляции не было.

– Не было, потому что не могло быть, – возражает Таркингтон. – Отец был слишком далеко. Они не общались. Чтобы затеять манипуляцию, Саймону пришлось бы слишком часто ездить в Сент-Луис, изучать новый образ жизни отца на месте, нащупывать рычаги давления, строить план действий, а потом, после убийства, еще и отвечать на вопросы о том, зачем он бывал в Сент-Луисе. Нет, с отцом все и должно было быть по-другому. Лучшее, что он мог сделать, это устроить себе непробиваемое алиби и под его прикрытием убить.

– А может, это дело было для него слишком личным, поэтому он и хотел сделать все сам? – говорит Джейн.

– Конечно, может, и так. – Галли на экране поднимает указательный палец. – Но чем больше мы допрашивали его, особенно когда полиция Грейс-Парк помогла нам раскопать подробности той давней истории с борцом, тем больше мы убеждались, что парень – прирожденный, талантливый манипулятор. Так что Бренда, скорее всего, права. У него просто не было возможности организовать что-нибудь в Сент-Луисе, иначе он что-нибудь подстроил бы.

Джейн откидывается на спинку стула, кивает и смотрит на Энди – может, у него есть еще вопросы.

– В общем, ребята, – говорит Галли, – если вы хотите привлечь его за убийство Лорен, что, скорее всего, так и есть, то, во-первых, готовьтесь к тому, что у него припасено железное алиби, а во-вторых, забудьте о стереотипах. Этот парень играет вдолгую, как вы сами сказали. Он планирует все до мелочей. И, конечно, не оставит вам ни единого отпечатка.

Таркингтон кивает и улыбается.

– Он все продумает так, – говорит она, – что грязную работу будет делать за него кто-то другой, причем даже не подозревая об этом.

Хэллоуин

77. Саймон

Без десяти семь. Через десять минут хождения за сладостями прекратятся и, не считая отдельных фонарей, расположенных на приличном расстоянии от домов, Грейс-Виллидж погрузится во тьму. Я, как могу, коротаю время; мимо меня со стороны Таргет проходят двое парнишек постарше – в руках у них магазинные пакеты, подростки почти не наряжены, как подобает случаю, только под глазами нарисованы черные круги: явно надеются, что в последние минуты хозяева домов с радостью сбудут им остатки праздничного угощения.

– Президент Обама! Олл райт! – приветствует меня один из мальчишек и дает мне пять, а сам наверняка удивляется, почему я в перчатках, но без пальто, в одном синем костюме с красным галстуком, какие обычно носил Обама.

У Томас-стрит я замедляю шаг – до дома Лорен отсюда всего полквартала. Навстречу мне движется еще одна группа ребятишек, тоже подростков, но, не поравнявшись со мной, они сворачивают и идут на запад по Томас.

Из чьего-то окна доносится музыка, вполне подходящая для Хэллоуина: вариация темы «Кошмара на улице Вязов».

Вдруг я вижу его и едва не подпрыгиваю от неожиданности: он движется на восток по Томас, в сторону Латроу.

Мрачный Жнец, черный, зловещий, а главное, без лица – его голова скрыта капюшоном.

Ну здравствуй, Кристиан.

* * *

Пятница, 15 августа 2003 года. Наутро после того, как я застукал тебя, Лорен. Застукал с раздвинутыми ногами на угловом столе в кабинете отца, где он трахал тебя до умопомрачения.

Утром пятницы я стоял в дверях кабинета помощников юристов, который ты делила с тремя другими сотрудниками. В груди у меня горело. Руки и ноги дрожали. В животе было пусто, как будто меня выпотрошили.

Ты была в кабинете одна, сидела за столом, перебирала какие-то документы. Увидев меня, вздрогнула. И на короткий миг даже смутилась, как будто сожалея о сделанном.

– Как… как?.. – прокаркал я голосом, сиплым от душивших меня эмоций.

Но ты уже успокоилась и подняла подбородок.

– Мы – взрослые люди, Саймон, и действуем с обоюдного согласия.

– Но как же тогда… как же…

– Закрой дверь, – приказала ты.

Я подчинился.

– Надеюсь, это не из-за того раза в моем доме, – продолжила ты. – Это была всего лишь забава. Подарок на день рождения. Надеюсь, ты не вообразил, что мы поженимся?

И засмеялась – вернее, усмехнулась негромко, как пошутила. Я был для тебя шуткой.

Можно подумать, что это я вел себя безрассудно. А ведь я даже не собирался заговаривать с тобой о том разе. Я пришел говорить с тобой о другом – вернее, о другой, – но тебе и в голову не пришло, что речь может идти о ком-то, кроме тебя.

– А как же… моя мать? – спросил я, давясь словами.

– О. – Ты отвела глаза. – Серьезная болезнь твоей матери, конечно, осложняет ситуацию. Я это понимаю. И не пытаюсь встать между ним и ней. Даже не пробую.

– Но ты… уже встала.

– Послушай. – Ты поднялась из-за стола и подошла ко мне. – Пойми, теперь отношения твоей матери и отца совсем не такие, как раньше. Ты знаешь, что я имею в виду. Но он никогда ее не бросит. И никогда не перестанет заботиться о ней. А я – просто другая часть его жизни.

Но его жизнь – с мамой. Пока смерть не разлучит…

Ты подняла руку, точно давала клятву.

– Я никогда не сделаю ничего для того, чтобы твой отец оставил твою мать. Он всегда будет с ней рядом. Будет заботиться о ней. Любить ее. Я ни за что, никогда в жизни не стану этому мешать.

Я не знал, что и сказать. Твоя реакция казалась мне невероятной, я не мог тебя понять. Неужели люди на самом деле могут вести себя вот так? Неужели ты действительно так думаешь?

Мне хотелось вопить, орать, вцепиться в тебя обеими руками и сделать с тобой что-нибудь нехорошее. Но мои ноги точно приросли к полу. В горле разрастался ком, который мешал мне дышать. Это было похоже на кошмар, когда хочешь закричать, разеваешь рот, а голоса нет.

Ты взглянула на часики.

– Я должна помочь Биллу с приобщением материалов к делу. Я уже опаздываю.

Я не шелохнулся. Ты схватила свои вещи и прошла мимо, едва не оттолкнув меня с дороги. А я все стоял, неподвижный, как статуя, глупый мальчишка, бессильный, бесполезный скрипач, играющий, когда вокруг него горит и рушится Рим…

С того дня до нашей последней встречи прошло девятнадцать лет.

* * *

Три месяца спустя. Канун Дня благодарения, 2003 год. Я разговаривал с матерью, сидя у ее постели, пока она не уснула, чуть похрапывая, на спине.

Тогда я надел куртку, перчатки и вышел на задний двор глотнуть свежего воздуха. На улице заметно похолодало, но мне было все равно. У меня давно вошло в привычку выходить подышать после того, как я укладывал маму спать. Хотелось других запахов, других ощущений. Сам я никогда не болел по-настоящему и потому даже представить себе не мог, что она сейчас чувствует. Зато знал, каково это – изо дня в день наблюдать за деградацией любимого человека.

Я, конечно, привык, но не сразу. После ее инсульта прошло уже больше года, так что время притерпеться у меня было. Однако в последние месяцы мне стало тяжелее, ведь я поступил в универ, а значит, испытывал все треволнения и тяготы студенчества, не только в академическом, но и в социальном смысле – то есть, по сути дела, днем я начинал настоящую взрослую жизнь, а вечером возвращался в дом, где, в компании изменника-мужа, медленно, но верно заканчивала свое существование моя мать.

Дул сильный ветер. Я подставил ему лицо; ветер трепал мне волосы, забирался под куртку. Так я стоял несколько минут с закрытыми глазами.

Потом повернулся, чтобы зайти в дом, и увидел их. Они стояли на столике в углу веранды, возле газового гриля.

Бутылка из-под шампанского, пустая. И два стакана из розового пластика – дешевые, но в форме фужеров. Такие обычно покупают в универсамах для пикников или концертов на открытом воздухе.

Вот только моей матери уже нельзя было алкоголь, ни в каком виде.

Два фужера, а не один. Два розовых пластиковых фужера.

Я подошел к столу и стал разглядывать стоявшие на нем предметы. Бутылка была из-под «Лоран-Перье», ультрабрют. Я тогда совсем не разбирался в шампанском и не мог сказать, что это за марка такая – дешевая или, наоборот, очень дорогая, но одно понял сразу: шампанское – не то, что обычно пьют в мужской компании, встречаясь с друзьями.

Я вытер рукавом рот и так долго стоял, глядя на эти стаканы, что совсем замерз. Меня даже затрясло от холода.

Тогда я пошел в дом и взял там мешок для мусора. Вернулся с ним на веранду, смахнул в него бутылку и фужеры и завязал узлом, молясь про себя, чтобы моя мать ничего этого не видела.

Отцу в тот вечер я не сказал ни слова. Просто ушел к себе и закрыл дверь.

* * *

Счастливого Дня благодарения 2003 года!

– Это же всего одна ночь, – объяснял отец, моя тарелки, которые я вытирал. Мама легла спать час назад. – Это потенциальная клиентка, она побывала в катастрофе…

– Кто назначает деловые встречи на следующий день после Дня благодарения? И кто остается ночевать у клиентки?

– Я же говорю тебе, – продолжил он, открывая шкаф и убирая туда поднос. – Семья живет в Канкаки, оттуда далеко ехать…

– Чушь.

Он обернулся ко мне:

– Что ты сказал мне, молодой человек?

– Я сказал – чушь. Ты все еще встречаешься с ней, так? Ты же обещал мне, что перестанешь, а сам… все еще встречаешься с ней, да? С Лорен? – Ее имя словно обдало мой язык ядом.

– Саймон…

– Да или нет, папа?

– Придержи… – Он поднял взгляд к потолку. – Говори потише.

– Я нашел бутылку из-под шампанского и два бокала у нас на крыльце, – прошипел я. – Похоже, ты забыл спрятать улики.

Он сразу понял, о чем я, вспомнил и выругался. Все просто. Мусорный контейнер в переулке. Если вечер холодный, то мы часто выставляем мусор в патио, а утром относим его к контейнеру. Если не забываем, конечно. Отец забыл.

– Так что, папа, она теперь является в наш дом? Прокрадывается сюда, когда мама уже спит, а я на занятиях в городе? И чем же вы с ней занимаетесь прямо тут, в нашем доме, прямо в спальне мамы, пока она…

– Послушай меня, сынок…

– Да или нет? – Я невольно повысил голос, но тут же оборвал себя, еще до того, как отец умоляющими жестами напомнил мне о необходимости говорить тихо. Я и сам не хотел, чтобы мама узнала. Не хотел, чтобы она услышала.

* * *

Без трех минут семь. Еще три минуты, и свет в Грейс-Виллидж погаснет.

Подходя к дому Лорен, Кристиан замедляет шаг. Я замечаю у него на поясе веревку, она несколькими витками обхватывает его талию. Веревка? Но у Мрачного Жнеца нет веревки. При чем тут веревка?

Костюм сидит на нем лучше, чем мой на мне. Когда я надену черный балахон, который сейчас лежит у меня в наволочке, то он скроет меня до самых пяток. Но Кристиан выше меня ростом, так что его черный балахон едва доходит ему до ботинок. Ботинок от «Пол Рой» модели «Пик эксплорер».

Вы с Вики придумали отличный план, как повесить это убийство на меня, Кристиан. Но есть одна маленькая проблема. Как сказал один умный человек, хочешь кого-нибудь подставить – сделай так, чтобы он не узнал об этом заранее.

Кристиан сворачивает на дорожку, ведущую к дому, и скоро скрывается под навесом крыльца. Кирпичная конструкция скрывает его от посторонних глаз, пока он звонит в дверь, а Лорен ему открывает.

Не задерживайся там, Кристиан.

* * *

Посуда была перемыта и расставлена по местам, отец сидел в гостиной, уперев локти в колени, и смотрел на свой бокал с бурбоном. Так ему было проще, чем смотреть на меня, сидевшего возле камина.

– Есть вещи, которые такой молодой человек, как ты, оценить просто не в состоянии. Твоя мама и я, наши отношения… я по-прежнему люблю твою маму, Саймон, и всегда буду любить, всегда.

– Но трахаешь ты Лорен.

– Эй, послушай…

Я поднял брови. Раньше я никогда не позволял себе говорить с отцом в таком тоне, но в последнее время он сильно упал в моих глазах.

– Ну ладно, я слушаю. Но дело ведь именно в этом, да? Мама в инвалидной коляске, и тебя это не устраивает, так? Ты заработал кучу денег, похудел на двадцать фунтов, даже вон стрижку новую сделал. Обновленный, постройневший, свингующий холостяк Тед Добиас. А мама больше не входит в твои планы. Тебе хочется удовольствий, развлечений. А Лорен, конечно, удовольствие, да еще какое…

Он поднес руку к лицу:

– Ты всегда знал, как выставить меня в самом худшем свете.

– А это совсем не сложно, папа, уж поверь мне. – Я встал. – Все должно кончиться прямо сейчас. Твои отношения с Лорен должны закончиться сейчас.

– Этого не будет, сын. – Было ясно, что он уперся и не отступит.

Я подошел к нему, чувствуя, как дрожат у меня губы.

– Значит, ты бросишь маму? Теперь, когда она не может…

– Нет, нет, нет. – Он замахал на меня руками. – Я не собираюсь бросать твою мать. Я никогда этого не сделаю.

– Но и встречаться с Лорен ты тоже не перестанешь.

Он подумал, потом закрыл глаза и кивнул:

– Вот именно. Не перестану. И это мой выбор. Мой. Мне очень жаль, Саймон, но от тебя здесь ничего не зависит.

Я не знал, как мне на это реагировать. Хотелось запустить в отца чем-нибудь тяжелым, что-то сломать, разбить, но я знал, что это не поможет. Я мог бы поставить отцу фингал под глазом, но как мы потом объясним это маме? Маме. Женщине, которая дала мне все. Которая отдала себя нам обоим.

– Я думаю, в одном мы с тобой можем согласиться, – сказал отец. – Лучше, чтобы твоя мама не знала.

Я ничего не говорил ей. В ее состоянии, когда от нее прежней осталась лишь хрупкая оболочка, когда она то бодрствовала, все понимала, а то вдруг погружалась в дремоту и сознание изменяло ей, я просто не мог ей ничего рассказать. Я предпочитал держать ее в неведении, боясь, как бы это известие не стало для нее последней каплей, которая переполнит чашу. В общем, я не мог ей сказать.

Я не позволял Лорен Лемуан встать между моим отцом и матерью. Но из-за моего молчания она всегда оставалась рядом. Я стал их с отцом сообщником.

После того вечера мы больше не говорили о Лорен. Весь мой первый год в университете я курсировал между Чикаго и Грейс-Парк, оставляя маму с Эди, нашей сиделкой. Я не говорил ни слова, когда отец допоздна задерживался «на работе» по субботам или в Рождественский сочельник, никак не комментировал его задержки по вторникам и четвергам. Молчала и мама.

Знала ли она? Моя мать, умнейшая из всех, кого я знал в жизни, обладательница острого юридического ума, пусть и поврежденного инсультом, знала ли она, что происходит? Если и знала, то ничего не говорила. Как и я.

Молчал и мой отец, молчал почти целый год, до одного памятного вечера в конце октября две тысячи четвертого, когда он пришел домой, пришибленный стыдом и раскаянием, и разрыдался, сознавшись, что вписал имя Лорен в свой банковский счет и дал ей полное право распоряжаться деньгами наряду с ним – и вот теперь все деньги исчезли.

– Она жаловалась, что все время чувствует себя на вторых ролях и устала от этого, – объяснял он сквозь слезы. – Говорила, что ей хочется, чтобы у нас с ней было хоть что-нибудь общее.

И этим «чем-нибудь» обязательно должен был стать банковский счет, на котором лежали все его деньги?

Но так всегда бывает с теми, кого любишь. Им ведь доверяешь. Вверяешь им без остатка всего себя, а они доказывают тебе, что ты сделал это напрасно. Они тебя предают.

* * *

– Счастливого Хэллоуина!

Ха, оказывается, вовсе не все обитатели Грейс-Виллидж выходят из своих домов в этот вечер, чтобы поставить финальную точку в празднике. По крайней мере, в этом году вышли не все, но все же довольно много.

Зато свет гасят во всех домах до единого, причем почти синхронно – секунда-другая, и вся деревня погружается в темноту, лишь отдельные фонари льют чахоточный свет на перекрестки.

Свет не погас только в одном доме – у Лорен. Что же случилось? Что там творится?

Я иду по Латроу, по другой стороне улицы, стараясь придать себе беззаботный и раскованный вид – я же крутой парень Барак Обама, – а сам поворачиваю голову вправо. Дверь дома Лорен закрыта, снаружи продолжает гореть свет.

Что же там творится?

Я замедляю шаг, но не слишком, чтобы никто не заметил, как я пялюсь в чужое окно. Правда, разглядеть меня в таких потемках не так-то просто, и это хорошо.

Прохожу еще несколько шагов, останавливаюсь, оборачиваюсь на ее окна, а сам думаю – интересно, сколько еще раз я смогу изображать беспечную проходку по одной и той же стороне одной и той же…

Уличное освещение дома Лорен гаснет, и ее участок тоже погружается во тьму.

Которую вдруг пробивает широкий столб света, и из-под кирпичного портика выходит Кристиан. Широкими шагами он пересекает участок по дорожке, выходит на тротуар и устремляется на север, ко мне спиной. Что-то он слишком торопится. Ему надо расслабиться, идти помедленнее…

Хотя это имеет значение только в том случае, если за ним кто-нибудь наблюдает, а таких, скорее всего, нет. Всякий, кто, подобно ему или мне, пришел на праздник Хэллоуина и оказался в городке, который уже закончил праздновать, естественно, поспешит к ближайшему выходу.

Я поворачиваюсь и иду за ним следом, но так, чтобы еще раз пройти мимо дома Лорен. Так, свет выключен. Это хорошо. Парадная дверь закрыта. Тоже хорошо. А вот заперта ли она? Какой там, интересно, замок – автоматический или нет? Трудно сказать. Я ведь никогда не был в этом доме…

Делаю долгий выдох, а сам продолжаю идти.

Спасибо тебе за услугу, Кристиан. Хотя ты и не знал, что оказываешь ее мне.

Дни после Хэллоуина

78. Джейн

– Спасибо, что согласилась нам помочь, Ди. Я – твоя должница.

– Ничего, сочтемся. Похоже, времени у вас мало, так что давайте сразу к делу. – Специальный агент Ди Медоуз ведет Джейн Бёрк и Энди Тейта в комнату для переговоров периферийного отделения ФБР. – Вам часто приходится иметь дело с протоколами слежения?

– Нет, конечно, – отвечает Джейн. – Но общее представление у нас есть. Мобильник посылает сигнал, его засекает телефонная вышка, обычно ближайшая, и тут же происходит фиксация времени, когда поступил сигнал, вплоть до минут и секунд, и с какого телефона он был послан. Так и отслеживаются передвижения телефона – точнее, его владельца. Телефонная компания предоставила нам данные записи сигналов, приходивших с предварительно оплаченного телефона Лорен Бетанкур и другого телефонного аппарата, с которым она коммуницировала. А мы отдали их тебе для анализа.

– Ну, в общем, все правильно. – Теперь Ди Медоуз – криминалист, но в свое время она немало походила по «земле», работая с матерью Джейн. – Тогда давайте поговорим об истории их коммуникаций во все дни, кроме последнего, Хэллоуина, который представляет собой исключение.

– Давай.

– Итак, кроме Хэллоуина: эти два телефона связывались только и исключительно между собой, – говорит Медоуз. – Ни одного постороннего звонка или сообщения ни разу ни с одного из них не было.

– Ясно.

– Как вы уже знаете, они писали друг другу по графику: по утрам с понедельника по пятницу в десять часов, по вечерам с понедельника по четверг – в восемь. То есть дважды в день во все дни недели, кроме пятницы и выходных.

– Понятно.

– В остальное время они держали телефоны выключенными.

– Интересно, – говорит Джейн. – Этого я не знала.

– А ты и не узнаешь, пока не получишь расшифровку сигналов с вышки. Только из нее становится видно, что между указанными периодами времени с этих двух телефонов никаких сигналов не поступало. Такое синхронное подсоединение к сети и выход из нее в строго оговоренное время – первый признак того, что двое женатых людей завели роман. И не хотели, чтобы их супруги узнали об этом.

– Мы знаем, что Лорен была замужем, Ди. Но не знаем, был ли женат ее мужчина.

– Справедливое замечание, – отвечает Медоуз. – А вот еще одна деталь. Телефон Лорен всегда включался и отключался у нее дома. То есть она всегда выходила на связь из дома, включая самые последние сообщения. А что же тот, другой телефон? У потенциального убийцы? Во все дни, кроме Хэллоуина…

– Да, Хэллоуин – исключение.

– Так вот, во все дни, кроме Хэллоуина, мужчина писал из одной и той же локации по утрам – и из другой, но тоже одной и той же, по вечерам. Обе находятся в Чикаго. Так что давайте сосредоточимся на них. – Медоуз включает лэптоп. – Вы ведь, конечно, понимаете, что расшифровка сигналов телефонных вышек и определение положения объекта по ним – это не наука в чистом виде. Точнее, наука, но не слишком точная. Понимаете?

– Ну да, вышка дает приблизительный охват. Какую-то территорию. Чем ближе друг к другу вышки, тем меньше территория охвата каждой.

– Вот именно. Поэтому, если человек где-то за городом, то отслеживание его передвижений по сигналам с вышек мало что дает. Но наш парень был в городе, где вышек полно, а потому и результат намного точнее. В общем, как я уже говорила, сообщения Лорен все время приходили из ее дома. Точнее, со сравнительно небольшого участка местности вокруг него.

– Ясно, – говорит Джейн. – Она могла быть как в самом доме, так и в патио за ним, или на подъездной дорожке снаружи…

– Да нет, в Грейс-Виллидж она могла быть и в паре кварталов от дома, а сигнал с ее мобильника все равно приходил бы на одну и ту же вышку. Короче, все ее эсэмэски фиксирует одна и та же вышка, так что смотреть там не на что. А вот со вторым телефоном все гораздо интереснее…

Агент Медоуз выключает свет и разворачивается к компьютеру. На белой стене комнаты для переговоров появляется изображение: карта города с сотнями голубых точек и парой кругов, обведенных жирной красной линией.

– Вот территория, прилегающая к надземной железной дороге в центре, между Кларк и Озером, – говорит Медоуз. – Те эсэмэски, которые отправлялись в десять утра, причем все без исключения, фиксировались всего двумя вышками. Одна из них вот здесь, между Кларк и Озером; вторая в паре кварталов к юго-востоку от первой, на Дирборне, между улицами Вашингтона и Рэндолфа. Обратите внимание, что все это районы плотного покрытия.

– Много крупной коммерческой недвижимости, – говорит Энди Тейт.

– Погодите, – говорит Медоуз. – В каждом узле сотовой связи есть направленные антенны, которые делят территорию покрытия на сектора. Так вот, в узле связи между Кларк и Озером сигнал обычно принимала антенна, направленная на северо-восток. А со стороны Дирборна сигнал приходил в антенну, смотрящую на северо-запад. Что дает нам сравнительно небольшую площадь пересечения.

– И что там, тоже много коммерческой недвижимости?

– Вообще-то нет, – отвечает Медоуз. – Взгляните на здания в этом секторе. На пересечении Кларк и Рэндолф стоит «Дейли-центр». Офисы сил правопорядка округа. Судьи, прокуроры, правоохранители, короче. А вот здесь у нас «Томсон-центр» – правительственные чиновники, администрация штата. А еще правление округа и городская мэрия. Тоже чиновники. – Медоуз смотрит на Джейн. – Это совпадает с профилем вашего неизвестного подозреваемого? Он госслужащий? Работает на правительство? Ты говорила, что, по вашей рабочей гипотезе, он парень с деньгами…

– Ну, это только гипотеза, – отвечает Джейн.

Так считала бывшая жена Конрада Кассандра – Лорен была в поисках очередного толстого кошелька, чтобы заменить им уходящий.

– В общем, ясно: тут у нас группа правительственных учреждений и огромный многоэтажный гараж для парковки машин. Как думаете, мог ваш парень слать эсэмэски из гаража в десять утра?

– Вряд ли, – говорит Джейн. – Мы исходим из того, что в десять утра он был на работе. Но это всего лишь предположение.

– Но очень дельное, – говорит Медоуз. – Потому что, если кто-то с деньгами в десять утра работает, то он, скорее всего, сидит вот тут. – Она показывает на здание на углу Рэндолф и Кларк. – Этажей сорок-пятьдесят. Множество коммерческих компаний, кредиторских и адвокатских фирм, «белых воротничков» из частного сектора. Люди с деньгами тут не редкость.

Джейн приглядывается к карте.

– Гранд-Торнтон-тауэр…

– Так она называется сейчас, – говорит Медоуз. – В мое время башню называли Тайтл-энд-Траст-билдинг.

– А вот откуда шли восьмичасовые вечерние сообщения, – продолжает Медоуз. – Из района Бактаун – Викер-парк. Это там, где пересекаются шоссе Норт, Дамен и Милуоки.

– Это место я знаю даже лучше, чем мне хотелось бы, – говорит Джейн. – Можно сказать, с детства.

Медоуз подмигивает ей:

– Так вот, значит, глядя на пересекающиеся сектора зон покрытия, можно сказать, что тот, кого вы ищете, находился где-то вот здесь. – Она пальцем очерчивает кружок на стене. – К северу от Норт-авеню, к югу от Вобэнси, где-то в районе Дамен или Винчестер.

– А что у нас там? – Джейн вглядывается в карту.

– Кондоминиумы на Винчестер, то есть жилье. На Дамен, наоборот, коммерческая недвижимость. Магазины «АТ&Т», «Найк», «Лулулемон», пиццерия, ресторан «Вива Медитеррейниа»… рекомендую, кстати. Отличный мартини.

Джейн там бывала. С мужчиной. Мартини оказался лучше.

– Но вряд ли он писал из «Найка», «Лулулемон» или «Вива Медитеррейниа» каждый вечер. Скорее, – продолжает Медоуз, – он живет где-то там, в Викер-парке. Не исключено, что в квартале 1600 Норт-Винчестер-авеню.

– Отличное предположение.

– Еще бы. Особенно если учесть, что туда он вернулся после убийства.

Джейн даже подается вперед:

– А что протоколы слежения…

– Он писал ей в ночь убийства, то есть в Хэллоуин, так?

– Так, – повторяет Джейн.

– И был при этом где-то рядом с ее домом, так?

– Так.

– Потом переписка прекратилась. Предположим, что он вошел в дом.

– Так.

– Она открыла ему дверь, он зашел, убил ее и ушел. Все это время его телефон был включен.

– И что он сделал потом?

– Как вам известно, – говорит Медоуз, – сотовый телефон активен, даже если вы не звоните и ничего не пишете. Он обновляется, посылает сигналы…

– То есть ты хочешь сказать, что в момент убийства он забыл выключить свой мобильник, и тот продолжал посылать сигналы все время, пока он шел к дому?

– Именно. Вот почему, выделив день тридцать первого октября, мы получаем вот такой симпатичный след…

Агент Медоуз нажимает какие-то кнопки на компьютере, и на стене возникает новое изображение, на котором показано движение сигналов мобильного телефона поздно вечером тридцать первого октября, в Хэллоуин. Джейн встает и смотрит на след из точек – сигналов, зафиксированных разными вышками связи.

– В общем, мне кажется, – продолжает агент Медоуз, – что от дома Лорен он направился на восток, там прошел через какой-то парк к Гарлем-авеню, оттуда вышел на Эйзенхауэр, потом поехал на Кеннеди и вдоль Кеннеди к Норт-авеню, а оттуда уже в Викер-парк, к дому.

Джейн смотрит на Энди.

– Наверное, он поймал такси где-то между Гарлемом и Озером, – говорит она.

– Он мог оставить там свою машину, – отвечает Энди.

– Да нет, здесь нигде особо не встанешь, – возражает Джейн. – Спорим, он поймал такси на улице или вызвал через «Убер»?

– Если так, то вызов должен быть зафиксирован. – Энди делает себе пометку. – Проверю.

– Так или иначе, но домой он все-таки добрался, куда-то в район Викер-парка, недалеко от перекрестка трех улиц. Отсюда послал последнюю эсэмэску, – говорит Джейн. – Так называемую предсмертную записку. – Джейн находит запись текстового сообщения, которое пришло на мобильник Лорен уже после ее смерти:

Пн, окт 31, 22.47

Прости меня, Лорен. Прости за то, что я сделал, за то, что ты не любила меня. Но я нисколько не жалею, что любил тебя так, как никто другой.

Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как ты не хотела быть любимой здесь.

– Это было в десять сорок семь вечера тридцать первого октября, – говорит Джейн.

– Точно, – говорит агент Медоуз, у которой нет расшифровки текстовых сообщений, а только протокол повременной фиксации телефонного сигнала. – Это последний раз, когда его телефон отмечался на вышке. После десяти сорока семи сигнал прекратился и больше не возобновлялся.

– То есть он отключил мобильник. – Джейн смотрит на Энди. – А потом что… убил себя?

Энди пожимает плечами:

– Не понимаю, зачем ему понадобилось отключать телефон перед самоубийством, – говорит Джейн. – Заряд, что ли, экономил?

– Но мы же не знаем наверняка, действительно ли он совершил самоубийство или только прикидывался, – замечает Энди. – Надо сначала выяснить.

* * *

– Так в чем проблема? – спрашивает Энди, когда он и Джейн выходят из офиса ФБР.

Джейн качает головой:

– Сам знаешь. Странно это все.

– Что тут странного? Обычное человеческое поведение.

– Зачем, например, Лорен отключала свой мобильник дома, когда Конрад уже ушел от нее? Пока они жили вместе, понятно. Но когда в середине сентября он перебрался в город? Он же не мог оттуда увидеть, как у его жены в доме загорается экран мобильного телефона, не мог услышать, как он пищит, когда принимает сообщение.

– Может, она все время помнила о разводе, – говорит Эндрю. – Конрад повел жесткую игру. Он мог нанять специалиста, чтобы тот проследил ее телефонные контакты.

– Контакты по телефону, о существовании которого Конрад не подозревал?

– Черт, ну не знаю я, Джейни, что тут странного! Люди, когда заводят роман на стороне, часто ведут себя как параноики.

Джейн умолкает. Не исключено, что Энди прав.

– Ты думаешь о Саймоне Добиасе, – продолжает ее напарник, – и о том, что мы слышали о нем сегодня. Как он манипулирует и заметает следы.

– Ну да. – Они подходят к машине. Тейт садится за руль – Джейн предпочитает не водить, когда ее голова занята очередной теорией. – Тебе не кажется, что от всей этой истории попахивает театром, а, Энди? Что в ней все как-то уж слишком очевидно? Как будто кто-то развесил стрелки с указателями – «к месту преступления», «к преступнику», а? Такое впечатление, что эти двое никогда вообще не покидали тех локаций, на которые указывают сигналы их телефонов.

– Ну хорошо, а как ты все это объясняешь? – спрашивает Энди. – Скажи уж, что за всем стоит Саймон Добиас. И что этот Саймон каждое буднее утро ездил на работу к тому типу, чтобы отметиться там сигналом? А потом еще к нему домой…

– Ну, не обязательно прямо домой, – перебивает его Джейн. – Достаточно было проезжать мимо. У нас ведь есть только территория, а не точный адрес. Он мог встать на улице у дома того парня и набрать сообщение оттуда, сигнал все равно пришел бы на ту же вышку, что и изнутри дома. Ди ведь сказала – кварталом ближе, кварталом дальше, роли не играет, сигнал принимает одна и та же вышка.

– Пусть так, но все равно, возни-то сколько…

– Вот именно на это он и рассчитывает – что мы так скажем.

– Черт, Джейн, в эту игру можно играть весь день. Если мы получаем информацию, которая хоть как-то свидетельствует против Саймона, ты говоришь: «Именно так он и хотел заставить нас подумать» или «Это он подстроил». Но на самом деле какие у нас основания хотя бы предполагать, что Саймон вообще разбирается в таких технических тонкостях?

– Не знаю, Энди. Но люди же в курсе, что их телефоны посылают сигналы на вышки сотовой связи.

– Да, но в курсе ли они, что вышки фиксируют каждый сигнал с точностью до минут и секунд и сохраняют эту информацию годами? В курсе ли они, что полиция может получить протокол этих сигналов и проследить по ним передвижения мобильного телефона в пространстве?

– Мне не интересно, что знают и чего не знают люди. Мне важен один человек – Саймон Добиас. И что-то подсказывает мне, что уж он-то в курсе.

79. Саймон

– Всем счастливой среды и счастливого ноября, – обращаюсь я к классу. – Надеюсь, все вы хорошо отпраздновали Хэллоуин и успели прийти в себя за вчерашний день. А теперь к делу. «Карпентер против Соединенных Штатов» – случай, который проще всего охарактеризовать так: «Парни, глядите, что может сотворить с нами правительство».

Многие смеются. Я стараюсь поддержать легкое настроение.

– Сотовые телефоны, – говорю я. – Уже не просто устройства, позволяющие звонить или отправлять сообщения. Не просто карманные компьютеры, позволяющие вам шарить в Сети, считать количество шагов, пройденных за день, и слушать музон в «Спотифае». Сегодняшние сотовые телефоны – это еще и устройства слежения. Невезучий мистер Карпентер на собственном опыте убедился в том, что мобильники помогают правительству не только отслеживать наши передвижения в пространстве, но и восстанавливать картину наших передвижений во времени, причем за большой срок.

Ваш мобильник работает все время. Даже если не пользуетесь им, вы все равно держите его включенным, хотя бы на тот случай, чтобы не пропустить входящие сообщения или почту. Ваш аппарат постоянно ищет ближайшую к нему вышку связи. А на этой вышке специальное устройство не только отмечает сигнал вашего телефона, но и запоминает его и сохраняет с точностью до дня, часа, минуты и секунды его поступления. Значит, если у правительства есть ваш номер телефона, то они могут выдать судебную повестку с распоряжением предоставить им всю информацию о сигналах вашего телефона – называемую, кстати, информацией о местоположении ячейки – с целью выяснить, где и в какое время вы находились. То есть отследить не просто звонки, которые вы совершали. И не просто сообщения, которые вы отправляли. Нет, их интересует, где, в каких местах вы бывали, где проезжали на автомобиле, и не только где, но и когда, с точностью до минут и даже секунд. Короче говоря, правительство может обратить время вспять и с большой точностью определить, где именно вы были и когда. Если только, конечно, вы не выключали телефон. Но скажите, как часто мы теперь это делаем?

(Иногда. Иногда мы их все же выключаем.)

– Правительство заподозрило мистера Карпентера в том, что за четыре месяца он ограбил четыре магазина. За указанный период была запрошена и получена историческая информация о местоположении ячейки, то есть его телефона. Оказалось, что тот отмечался за это время более чем в тринадцати тысячах пунктов связи – то есть примерно по сотне в день. Маршруты его передвижений были нанесены на карту, и оказалось, что он был либо рядом с каждым из четырех ограбленных магазинов, либо непосредственно в нем самом в день грабежа. Вопрос: не нарушило ли правительство тем самым его права? Вот он, контрольный вопрос в деле «Карпентер против»: согласно Четвертой поправке, имеет ли правительство право на использование такой высокоценной, но и глубоко приватной информации, как данные геолокации мобильного телефона, без согласия его владельца?

* * *

После дневной пары я возвращаюсь к себе в кабинет, где открываю «Чикаго трибьюн» – свежую, за второе ноября, среду – на третьей странице и перечитываю напечатанную там статью:

ПОЛИЦИЯ РАССЛЕДУЕТ

СМЕРТЬ ЖЕНЩИНЫ ИЗ ГРЕЙС-ВИЛЛИДЖ

Жена крупного финансиста, руководителя хедж-фонда, во вторник утром была найдена мертвой в собственном доме в западном пригороде Чикаго, Грейс-Виллидж. Смерть, по выражению представителей власти, произошла при «подозрительных обстоятельствах», хотя шеф полиции Грейс-Виллидж Реймонд Карлайл утверждает, что никакой опасности для других членов общины нет.

Эксперты-криминалисты округа Кук установили личность жертвы. Ею стала 39-летняя Лорен Лемуан Бетанкур, которая проживала с мужем Конрадом, 54 лет, в доме квартала 1000 на Норт-Латроу-авеню. Совместных детей у пары не было.

Карлайл сообщает, что полиция была вызвана на место происшествия около 7.30 утра, когда приходящая уборщица Бетанкуров вошла в дом и обнаружила миссис Бетанкур мертвой.

«Предварительная информация с места происшествия указывает на то, что смерть произошла при подозрительных обстоятельствах, – сообщил Карлайл в письменном заявлении для общественности деревни. – Характер нанесенных покойной повреждений исключает, что она сама могла стать их причиной».

Вот как? Так-таки исключает? Ну, это как посмотреть…

Я беру со стола газету, сворачиваю, выхожу в коридор и кладу ее в урну. Лучше, конечно, отнести ее в контейнер для вторичной переработки, и мне становится немного стыдно, но ничего, переживу – случалось мне делать вещи и похуже.

Жалко, нельзя сейчас выйти в Сеть и посмотреть, насколько они продвинулись в расследовании. Газета свежая, но статья наверняка написана вчера, то есть по материалам вторника. А сегодня уже среда, середина дня. Можно только догадываться, что они обнаружили с тех пор.

Но прибегать к помощи интернета нельзя. Любые запросы с моего телефона или с компьютера легко отслеживаются. Значит, остается полагаться только на газеты, то есть довольствоваться хроникой вчерашнего дня, черствой, как залежавшийся хлеб.

Звонит мой телефон. Номер неизвестный.

– Здравствуйте, это Саймон.

– Саймон? Это Джейн Бёрк. Я сержант…

– Джейн Бёрк? Из «Грейс консолидейтед»?

– …полиции.

Мы говорили одновременно. Я знаю ее. Знаю, где она работает. Конечно, я не был уверен, что именно ей достанется это дело, но почему бы и нет? В конце концов, полицейское отделение в Грейс-Виллидж совсем маленькое…

– Джейн Бёрк из «Грейс консолидейтед»? Выпуск две тысячи третьего?

– Это я, да.

– Извини, я тебя перебил. Ты сказала, что ты сержант, да?

– Да, я сержант отделения полиции Грейс-Виллидж. Звоню, чтобы спросить, не найдется ли у тебя пары минут для разговора со мной?

– Ну разумеется. А что… э-э… разговор будет официальным?

– Да.

– Ладно… может быть, скажешь, о чем?

– Я бы предпочла сообщить тебе это не по телефону, а лицом к лицу, так сказать.

Ясно. Хочет увидеть мою реакцию на новость о том, что Лорен Бетанкур убита.

– Ну хорошо… ладно.

– Не возражаешь, если я заеду сегодня к тебе домой? Только попозже, вечером?

– Конечно, заезжай, буду дома, – говорю я. – Только скажи когда.

Хэллоуин

80. Саймон

Я прохожу два квартала на север от дома Лорен в том направлении, где пару минут назад скрылся Кристиан. Только он шагал довольно быстро, а я не спешу, старательно подражая размеренной, неторопливой походке бывшего президента, чью маску я напялил. Становится, кстати, довольно холодно – не сезон уже для того, чтобы разгуливать по улицам в одном костюмчике. Хорошо хоть, маска, закрывающая всю голову, греет – вроде шапки.

Я подхожу к зданию начальной школы, вслушиваясь в каждый звук сзади, то и дело оглядываясь в ожидании ненавистных мигающих огней и завывающих сирен полиции. Но ничего пока не вижу и не слышу. Полицейские машины не мчат на всех парах к дому Лорен. Обычно они либо приезжают сразу, либо не приезжают совсем.

Захожу в школу и останавливаюсь у мусорных баков, прикрывающих меня от любопытных глаз. Надо подождать. Пусть пройдет время. Хоть бы оно шло скорее… Чем меньше я буду думать, тем нормальнее буду себя вести.

Дыши глубже, Саймон. Вдох – выдох, вот так.

Если я завожу часы, или будильник, или игрушку, или музыкальную шкатулку, значит, я делаю так, чтобы они заработали; а вот если я завожу кого-то – значит, хочу, чтобы он – или она – наоборот, перестал функционировать нормально и вышел из себя.

Сегодня можно услышать, как «затруднительным» называют и положение, и человека.

Я начинаю прыгать на месте. С одной стороны, чтобы погреться и расслабиться, не заводиться в ожидании того, когда все кончится, а с другой – чтобы время ожидания выхода из этого затруднительного положения прошло быстрее.

Дыши глубоко.

* * *

Без десяти восемь. Я достаю из мешка для сладостей костюм Мрачного Жнеца. Мне не сразу удается натянуть его через голову поверх маски, но я справляюсь. Так я выхожу на второй уровень анонимности. Сомневаюсь, что кто-то увидит лицо под этим широким и глубоким капюшоном, но если все же и разглядит, то это будет лицо нашего первого афроамериканского президента, а не мое.

Я уже порядком замерз стоять на холоде и потому с удовольствием натягиваю поверх одного костюма второй – все-таки теплее. Правда, теперь риска больше, но, как говорится, кто не рискует… и так далее. А я уже и так далеко зашел.

Как я всегда говорю себе: поймают – значит, поймают. Моей целью номер один была Лорен, и, кажется, Кристиан достиг ее за меня. Цель номер два – не один, а именно два – выбраться отсюда самому. И если я ее не достигну, что ж, так тому и быть.

Я возвращаюсь назад, к дому Лорен. Снова иду по Латроу до пересечения с Томас, где останавливаюсь под большим деревом, растущим на угловом участке. С момента ухода Кристиана прошел почти час. Полиция до сих пор не среагировала – значит, никто не увидел и не услышал ничего такого, что заставило бы их позвонить стражам порядка.

В доме, у которого я стою, на первом этаже окна еще светятся, но на втором темно. Не исключено, что кто-нибудь сейчас смотрит на меня оттуда, из этих темных окон, но я ведь ничего такого не делаю, верно? И все равно это не значит, что я жажду встречи с полицией. Как раз наоборот.

Ну все, пора. Настал момент, когда я либо разоблачу себя полностью, либо…

Либо – ничего.

Перехожу улицу, захожу во двор Лорен и иду к кустам под окнами, иду, не замедляя шага, стараясь двигаться естественно, как двигался бы на моем месте любой нормальный человек в костюме Мрачного Жнеца, зашедший во двор к кому-то. Причем зашедший без всякой задней мысли, а не как тайный соглядатай.

Напротив окна я останавливаюсь и заглядываю в дом. Заглядываю несколько минут подряд – пусть подошвы моих ботинок «Пик эксплорер» как следует отпечатаются во влажной земле. Точнее, даже в грязи, в которую превратил землю короткий дождь, прошедший днем. Я машу руками, как будто стараюсь привлечь внимание кого-то в доме – если кто-то из соседей видит меня сейчас, то пусть думает, что к Лорен зашел друг, а не кто-то подглядывает к ней в окна. Да, пусть слегка странный, но все же именно друг, а не враг.

Мой пульс учащается, дыхание делается неглубоким, ощущение такое, будто я на сцене и на меня направлен яркий прожектор. Я машу рукой, показывая на дверь, словно прошу Лорен впустить меня. Эта странная пантомима рассчитана на того, кто, может быть, видит меня сейчас. Пусть думает, что так я разговариваю с Лорен, которая находится дома, – дружелюбный чудак, а не злокозненный убийца.

Под конец я поднимаю большой палец – радуюсь, что Лорен, видимо, согласилась открыть мне дверь.

Что должен подумать любопытный сосед? По идее, он должен усомниться, стоит ли вызывать полицию. При чем тут полиция, когда Лорен явно дома и я общаюсь с ней жестами. Так?

Я выхожу из кустов и уверенно шагаю к крыльцу с кирпичным портиком. Как прекрасно, что он здесь есть, этот портик… Его кирпичные выступы прикрывают дверь с обеих сторон, так что никто из соседей ничего не увидит. Не увидит, что я тут делаю.

А я прижимаю к двери грязную подошву ботинка – прижимаю сильно, но, как мне хочется надеяться, бесшумно. Кровь так громко стучит у меня в ушах, что я сейчас и грохот литавр не услышал бы.

Я повторяю упражнение снова – тихо, но крепко прижимаю подошву к двери. Ну вот, теперь уже никто не ошибется – на двери отпечатки ботинка тринадцатого размера фирмы «Пол Рой» модели «Пик эксплорер».

Теперь пора внутрь.

Интересно, дверь заперта? Может быть, Кристиан оставил ее открытой? Или она вообще не запирается? Я не знаю. Если что, пролезу внутрь через кухонное окно, которое Лорен держит открытым. Но лучше, конечно, войти через парадную дверь, по вполне очевидным причинам.

Пот заливает мне глаза, тело горит огнем, когда рукой в перчатке я касаюсь ручки двери и, затаив дыхание, нажимаю.

Дверь открывается.

Я заглядываю внутрь, опустив глаза, потому что ожидаю увидеть ее на полу, мертвой.

Но вижу ее не сразу. Потому что она не лежит. Она висит – висит??? – на перилах площадки второго этажа. Болтается на длинной узловатой веревке, которую я видел на поясе у Кристиана. Неудивительно, что он так долго возился. Почему же он просто ее не застрелил?

Вхожу и прикрываю за собой дверь. Как я долго ждал этой минуты…

Заглядываю в ее мертвые глаза, но она смотрит в другую сторону. Ну, ничего. Жизнь вообще несовершенна.

– Давно не виделись, Лорен, – шепчу я. – Помнишь меня?

* * *

Я жду. Я в доме Лорен, ее тело висит, можно сказать, прямо у меня под носом, вокруг, на полу, осколки стекла – разбитая ваза для конфет. Сквозь глазок в двери я время от времени выглядываю на улицу. Если б кто-нибудь из соседей все же вызвал полицию, они бы мешкать не стали. Примчались бы уже через пару минут.

При первых же признаках приближения полицейского автомобиля я выбегу из дома через заднюю дверь и буду уходить переулками. Придется перелезать через изгороди, а костюм у меня для этого, понятно, не самый подходящий.

Я достаю зеленый телефон, выхожу в сеть. Набираю сообщение розовому:

Гадость или сладость?

Достаю из кармана розовый телефон, тоже включаю. Оба телефона у меня в руках, и зеленый, и розовый.

Розовый телефон показывает, что мое сообщение получено. Хорошо.

Я жду. Снова заглядываю в дверной глазок. Если б соседи позвонили, то их вызов звучал бы примерно так: «Кто-то чужой бродил вокруг соседского дома, а теперь он внутри!» – а уж полицейские не стали бы рассусоливать – приехали бы мгновенно. Может, они уже едут – и будут с секунды на секунду. А может быть, и нет. Может, тот сосед не знал, что подумать, сомневался, стоит ли поднимать шум, не хотел сердить Бетанкуров – а вдруг это просто шутка? – но какой-то инстинкт подсказал ему, что сообщить в полицию все же нужно, и он позвонил, но так, без особой уверенности; вот полицейские и решили не торопиться, а заглянуть сюда при следующем объезде. То есть у меня в запасе еще может быть несколько минут…

Дыши, Саймон. Не сходи с ума. Думай о деле.

Я набираю следующее сообщение по зеленому телефону:

Алло? Ты дома? Нам надо поговорить.

Розовый телефон в моей руке оживает. Проходят еще две мучительные минуты – между сообщениями нужно делать паузы. Потом я набираю:

Проверка связи… 1, 2, 3… проверка, проверка… 1, 2, 3

Нажимаю на кнопку розового телефона и набираю ответ, подходящий обстоятельствам:

Не дома, говорила тебе, за городом.

Ответ зеленого телефона следует тут же:

Странно, а кого я тогда только что видел в большой комнате? Привидение?

Так, розовый реагирует мгновенно, он напуган:

Ты у моего дома????

И разумный, взвешенный ответ зеленого:

Просто хочу поговорить.

Обмен репликами продолжается. Печатать в перчатках неудобно, хотя это специальные перчатки для бегунов, сделанные как раз с таким расчетом, чтобы люди могли в них нажимать кнопки или даже писать на телефоне на бегу. А у меня еще и руки трясутся. Но большая часть дела сделана, осталось загнать в лузу пару последних шаров:

Не о чем нам говорить уходи пожалуйста!

Впусти меня, мы же взрослые люди. Давай поговорим. Я знаю, ты еще любишь меня. Зачем ты притворяешься?

Уходи

ВЕДИ себя как взрослый мне жаль но ты знаешь все кончено

Что ты делаешь ты что спятила??

Перестань пинать дверь я вызову полицию

Давай вызывай ну

Я открою если ты будешь вести себя спокойно

Обещаю клянусь

Ну вот и финал. Кристиан расстроен, он мчится к ней, устраивает у дверей сцену, ей ничего не остается, как впустить его. А когда она открывает ему, он ее убивает.

Очень хорошо. Дело почти сделано. Почти.

81. Кристиан

В восемь тридцать я уже у себя. По пути пришлось сделать две остановки: сначала, чтобы забросить костюм Мрачного Жнеца и ботинки в чей-то мусорный контейнер в паре миль от Грейс-Виллидж, и потом, чтобы избавиться от этого дурацкого, никчемного, гребаного пистолета, который всучил мне Гевин и который подвел меня сразу, как только он понадобился.

Дома я хватаюсь за бутылку «Бэзила Хайдена» и пью прямо из горлышка, чтобы успокоить нервы.

Я сделал это. И, кажется, у меня получилось.

Теперь, когда я дома и мне больше не надо думать о том, чтобы меня никто не увидел, я проигрываю в памяти, как все это было.

Я был в костюме. В лицо меня никто не видел. На руках перчатки. Отпечатки ботинок, если остались, ничем не отличаются от следов Саймона.

Я был скрыт с головы до ног. Значит, никакого ДНК. Крови не было – спасибо Гевину и его идее с веревкой. Отпечатков тоже не было – я же был в перчатках.

Я прогоняю воспоминание о звуках: Лорен Бетанкур задыхается в петле. Щелчок, с которым переломилась ее шея, когда я перекинул ее тело через перила.

Все кончено. Я все сделал. «Я или она, – твердил я себе. – Только один из нас получит двадцать один миллион долларов. Второй не получит ничего».

Лорен сама во всем виновата. Не надо было вызывать меня на ринг. Не надо было пытаться украсть мои деньги.

С Лорен Бетанкур меня ничего не связывает. И с Вики или с Саймоном Добиасом тоже. Я просто городской парень, который…

Я резко поворачиваю голову влево – внизу открывается дверь гаража. Кто-то пришел. Гевин? С чего бы ему…

– Алло? – окликаю я сверху. Сердце у меня колотится так, что мешает говорить.

Ее шаги я узнаю, когда она поднимается по лестнице.

– Это я.

Я встречаю ее на лестничной площадке.

– Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя сюда приходить.

– Мне надо было тебя увидеть. – Она в пальто, волосы убраны под шерстяную шапочку-чулок, на носу очки. Руками в перчатках она касается моих щек. – Мне надо было убедиться, что ты в порядке. Я так переживала…

– Да в порядке я, в порядке. Тебе нельзя быть здесь. Я здесь все вычистил, так что…

– Я буду в перчатках, – говорит она. – И в шапке, и в пальто. Не волнуйся.

Ладно, не гнать же ее отсюда. Хотя я прав, и она не должна была приходить, но, честно говоря, я рад ее видеть, потому что мне нужна компания, нужен знакомый голос.

– Ну… расскажи, как там было?

– Как было, как было… – Я резко выдыхаю. – Кончилось все, вот как. Дело сделано.

– Правда? – На ее лице смесь облегчения и тревоги.

– Да, только… слушай, все пошло не так, как я планировал. Пистолет заело. Но я все равно все сделал. Дело сделано, и, по-моему, я не оставил своих следов.

– Но… она умерла? – шепчет Вики.

– Да.

– Точно?

– Абсолютно. – Я хватаю ее за руку и тяну на кухню. – Тебе надо уходить. Я хочу, чтобы ты осталась, но нельзя. Уходи через переулок.

– Нам надо поговорить, – отвечает она. – О Саймоне.

– Я думал, ты сама с ним справишься. Что… ну ладно, что там не так с Саймоном?

– Мне кажется… мне кажется, он что-то подозревает.

– Погоди, что? Что он подозревает?

– По-моему… он подозревает, что я с кем-то встречаюсь.

– Почему?

– Он был… – Она проскальзывает мимо меня, взмахивает руками. – Он задавал мне вопросы сегодня.

– Что ты делаешь?

– Наливаю себе выпить. Не волнуйся, я в перчатках. Сядь и расслабься. Я и так на нервах, а ты меня еще больше нервируешь. Вообще-то…

– Что вообще-то?

– Прими-ка ты душ, Кристиан. Вода успокаивает. Смоешь с себя все, потом и поговорим.

Хотя мне и тревожно, но идея принять душ мне нравится.

* * *

Душ помог. Моюсь я быстро, но тщательно – прочищаю каждое отверстие своего тела, от макушки до пяток, потом намыливаюсь и смываю обильную пену. Закончив, вытираюсь, надеваю футболку и шорты. Хочу побриться, но где… Где моя бритва? Черт возьми, где эта хренова бритва?

– Ну, сколько тебя еще ждать? – окликает меня Вики из комнаты.

Ладно, потом. Я возвращаюсь к ней. Слава богу, что она не разделась, так и сидит во всем зимнем – в шапке, в пальто и даже в перчатках. Конечно, я еще пройдусь здесь пылесосом, когда она уйдет, но следы после нее вряд ли останутся.

– За нас, – говорит она, когда мы чокаемся стаканами с «Бэзилом Хайденом». Я налил себе большую порцию, которую выпиваю залпом. Сегодня я пью не для удовольствия. Главное – сохранить спокойствие.

Вики пригубливает свою порцию.

– Не забудь помыть стакан после моего ухода.

– Не волнуйся, вымою. – Глубокий вдох, теперь выдох. – Так что там сказал Саймон?

Она опускается на диван рядом со мной.

– Сегодня он задал мне вопрос. Прямой. Он спросил: «Ты была верна мне все время?» Не так сказал, как будто обвинял меня в чем-то. Скорее так, как будто принял решение. И добавил: «Я знаю, между нами не всегда все было так, как следовало бы».

Плохая новость. Очень, очень плохая.

– Это он к разводу готовится, – говорю я. – Вернее, тебя готовит. Медленно, постепенно. Хочет облегчить себе задачу, уличив в измене тебя.

Так обычно ведут себя люди в подобных ситуациях, а я видел немало таких ситуаций и таких людей, ведь я сам разбил не один брак. Когда кто-то стыдится того, что он делает с тобой, он стремится выставить плохим парнем тебя. И становится жестоким.

Вики смотрит в свой стакан.

– Может быть. Но теперь…

– Теперь, когда он обнаружит, что Лорен убита, то, может, забудет обо всем остальном – по крайней мере, на время.

– До третьего ноября, – говорит она. – Больше нам и не нужно.

Точно, это первый рубеж, который нам надо пройти, иначе Вики останется без денег. Главное – преодолеть его, а с остальным мы как-нибудь разберемся. Нельзя, чтобы Саймон и Вики развелись раньше, иначе им придется делить деньги. То есть мне нужно, чтобы Вики и Саймон продолжали свое дело долго и счастливо – по крайней мере, до тех пор, пока она не возьмет контроль над деньгами в свои руки и не передаст его мне. Надо продолжать думать о дне, когда это случится. Двадцать один миллион долларов.

– Будь ласкова с ним в ближайшие дни и продолжай разыгрывать дурочку. – До чего же хорошо давать советы – чувствуешь себя так, как будто контролируешь ситуацию.

– О Лорен он услышит только завтра. Наверное, это будет в новостях.

– То есть первого ноября. Значит, нам останется провести тебя еще через два дня.

Мы сможем. Вики справится. Сил ей хватит.

– Я только посижу с тобой пару минут, – говорит она. – Я смотрю на тебя, и мне становится спокойнее…

Я тоже успокаиваюсь. Мне уже лучше. Я проскочил! Сделал дело и не попался…

Или все-таки облажался в чем-нибудь? На меня снова накатывает страх. Я опять начинаю просчитывать худшие сценарии. И все равно не вижу, как можно связать меня с Саймоном или Вики.

Мы сидим молча. Вики потягивает виски. Я наливаю себе еще.

Напряжение ослабевает. Все получилось. Сработало. Все сработало, и все теперь будет олл райт, как поет Боб Марли.

И почему я вечно так волнуюсь? Зря я волнуюсь. Все идет хорошо. И будет отлично.

– Ты как? – спрашивает вдруг Вики.

Лучше. Мне уже лучше. Гораздо, гораздо лучше.

– Все будет как надо, – говорит она. – У нас есть алиби.

Алиби. Какое забавное слово… Если долго повторять одно и то же слово, оно начинает казаться смешным. Алиби. Али-би. Почти как Али-баба. Али-баба и сорок разбойников. Помню, я читал такую сказку в детстве.

А потом сам стал разбойником!

Забавно.

Даже не знаю, чего я так волновался.

Может, я даже возьму Али-бабу своим следующим псевдонимом. Хотя зачем псевдонимы, у меня будут деньги!

– Чему ты смеешься? – спрашивает Вики, наклонив голову.

– Сам не знаю, наверное, из-за сна… я не спал прошлой ночью… просто…

Вики вдруг придвигается ко мне и усаживается на меня сверху, раздвинув ноги. Ее вес прижимает меня к дивану, лицо оказывается совсем рядом с моим.

– Ты измучился. У тебя измученный вид, Кристиан. Тебе надо поспать. Все сделано. Ты все сделал. Теперь тебе надо спать. Завтра мы подойдем еще на шаг ближе к тому, чтобы быть вместе.

Я кладу голову на спинку дивана.

Я, я-а-а… как я устал.

– Зато теперь ты можешь отдохнуть, – говорит она и кладет обе ладони мне на грудь. – Нас никто не поймает. Я получу двадцать один миллион долларов и отдам их тебе, а ты превратишь их в сто миллионов.

Я закрываю глаза, волна изнеможения прокатывается по моему телу, которое делается легким, как во сне.

– Да. Это… будет.

Она отталкивается от меня и встает с дивана.

– Куда ты…

– Пойду, помою стакан. Чтобы моей ДНК не осталось, понял?

– Да, то… то… точно. – Глаза закрываются. Ничего не могу с собой поделать.

* * *

Что такое?

– Привет, это снова я. – Вики опять оседлала меня, дышит мне в лицо. – Похоже, ты совсем устал, Кристиан. Ты готов ложиться спать, малыш?

Я чуть-чуть приоткрываю глаза.

– Ага…

– Вот и хорошо, сейчас поспишь. Стакан я помыла. А ты уничтожил все мои следы в этой квартире?

Я киваю. Кажется, киваю. По крайней мере, голова у меня точно двигается.

Ее палец в перчатке гладит меня по лицу, скользит по носу.

– Я ведь могу доверять тебе, да, Кристиан?

– Можешь…

– Ты же не украдешь у меня все деньги после того, как я доверю их тебе, а? – Она жмет пальцем мне на кончик носа.

– Что… н-нет…

Что-то холодное утыкается мне в подбородок снизу, заставляет запрокинуть голову.

– Ты правда любишь меня или притворяешься, а? Притворство – твой бизнес. Ты находишь женщину, которая недовольна браком, притворяешься, будто влюбился в нее, чтобы она ушла от мужа, да? А потом забираешь у нее все деньги?

Да, все верно. Но как… откуда она…

Левой рукой я бью по тому, что упирается мне в подбородок. Глаза по-прежнему не открываются, но я слышу острый, приглушенный звук «твип-п».

– Ну, еще секундочку, – шепчет мне Вики. Холодная сталь опять упирается мне в подбородок. – Эта штука не сделает тебе больно. Вот, потрогай.

Я трогаю. Штука гладкая, вытянутая, цилиндрическая, совсем как глушитель…

…погоди, зачем…

– Прощай, Ник Караччи.

82. Вики

Он выпучивает глаза, когда я нажимаю на спусковой крючок. Голова отдергивается назад, и затылок кровавыми брызгами улетает в стену. Левая рука безвольно шлепается мне на ногу.

Я перевожу дух. С минуту не двигаюсь. Потом осторожно сползаю с него, держа пистолет обеими руками дулом вверх. Встав на ноги, делаю несколько шагов назад и внимательно оглядываю себя. Нет, брызг не видно. Может, что-нибудь микроскопическое и есть, но невооруженным глазом не разглядеть. Короче, я не выгляжу как человек, только что совершивший убийство.

Одной рукой в перчатке я берусь за ствол «Глока», другой отвинчиваю глушитель. Вообще я предпочла бы обойтись без него, но ничего не поделаешь – кругом соседи, нельзя, чтобы они слышали выстрел.

Глушитель кладу в карман. Заберу с собой. Теперь еще вот что.

Пистолет, конечно, мог выпасть из его руки, но, если верить моему дружку, бывшему копу Рэмбо, такое редко случается. Обычно наоборот, пальцы продолжают сжимать рукоятку, а указательный так и лежит на спусковом крючке, когда рука самоубийцы падает ему на колени или рядом.

Поэтому я вкладываю пистолет ему в левую руку. Но рисковать, пристраивая палец на спусковой крючок, не хочу – и так уже выпустила на одну пулю больше, чем нужно. Третья мне ни к чему.

Надеюсь, тех двух раз, когда он коснулся пистолета – первого, когда ударом ладони отвел дуло в сторону, и второго, когда схватился за глушитель, – хватит, чтобы на его коже остались следы пороха. Возможно, но маловероятно. Да и порох, когда пользуешься глушителем, остается в основном в нем.

Я достаю из кармана пузырек с валиумом. Беру правую ладонь Ника и прижимаю к пузырьку его пальцы. Потом кладу пузырек рядом с ним так, чтобы таблетки просыпались на пол.

Ну ладно, дело сделано, и сделано неплохо. Хотя и не превосходно. Дура я все-таки. Надо было стрелять сразу. Так нет же, мне надо было покрасоваться, показать, что я знаю его имя, в курсе его планов… От добра добра искала.

Вот и получила по заслугам – пулю в угол комнаты.

И я снова вздыхаю. Теперь уже ничего не исправишь. Не выковыривать же эту пулю, в самом деле. Мне и так здесь ничего трогать нельзя. Стакан из-под бурбона, который я наливала себе, давно уже вымыт, высушен и стоит на полке. И другой стакан, из которого бурбон пил он, тоже стоит там, сухой и чистый, без малейшего следа таблеток, которые я в нем растворила.

Бутылка с бурбоном, «Бэзил Хейден», стоит на столе перед Ником.

Я бросаю на него последний взгляд. Его глаза открыты, смотрят в потолок. Прощение себе вымаливаешь, Ник?

Я выхожу из квартиры и спускаюсь в гараж. Открываю дверь, выхожу в переулок, набираю на панели гаража код. Дверь со скрежетом опускается. Чистый, прохладный воздух освежает мне лицо.

Ну, кажется, все идет на лад. Что бы ни…

– Привет, Вики.

Сильная рука хватает меня за руку повыше локтя и дергает, затягивая в глубь переулка раньше, чем я успеваю отреагировать.

– Держи руки так, чтобы я видел, – говорит он. – И даже не вздумай кричать.

Дуло пистолета утыкается мне в скулу.

– Пойдем-ка пройдемся, – говорит Гевин. – Помозгуем, как нам быть дальше.

83. Вики

Гевин тащит меня куда-то на середину переулка, где вталкивает в проход между домами, пустой и темный. Там он прижимает меня спиной к изгороди. Мусорный контейнер скрывает нас из виду.

– Ты же знаешь, кто я? – говорит он, прижимая дуло пистолета к моей нижней челюсти, как я еще совсем недавно делала с Кристианом.

Я закрываю глаза и мотаю головой.

– Знаешь, знаешь. Говори, или попрощаемся тут же. А завтра утром в переулке найдут окоченевший труп еще одной шлюхи… – Он приближает свое лицо к моему. – Ну. Говори давай, сука.

– Ты… Гевин Финли, – цежу я сквозь сжатые зубы.

– А Кристиан? – требует он.

– Ник Караччи.

– О’кей, Вики Ланьер, домашнее задание ты выполнила. Вики Ланьер из Фэрмонта, Западная Вирджиния, так? Сбежала из дома в две тысячи третьем?

Я молчу.

– Что странно, – продолжает он, – потому что всего пару месяцев назад в Западной Вирджинии нашли скелет девушки ровно с таким же именем, спрятанный в какой-то горе.

Он знает. Он меня вычислил. Но… если так, то Ник тоже знал и не…

– Ник искал информацию о тебе в инете, но не обновлял ее. А я, как прилежный ученик, посидел над домашним заданием подольше – и нашел продолжение истории Вики Ланьер из Фэрмонта в Западной Вирджинии, которая пропала в две тысячи третьем. Наверное, мне следовало сказать об этом Нику, но ему так чертовски нравился его план, что он и меня убедил попробовать. Вот только я подозревал, что ты можешь его натянуть. И, гляди-ка, не ошибся…

Я молчу. Просто не знаю, что сказать. Этого момента я боялась с того дня, когда узнала про тело настоящей Вики.

Но сейчас главное оторваться от этого Гевина. Уйти отсюда живой.

– Ты – умная дамочка, Вики, – горячо шепчет он. – Ник умер, Саймон скоро окажется под следствием, а может, еще и в тюрьму загремит по подозрению в убийстве – а ты, когда настанет подходящий момент, скроешься со всеми денежками. Так ведь?

Он знает о трастовом фонде. Знает о Саймоне. Он все обо мне знает.

Хотя нет, не все.

Я забыла опустить шторы в гостиной, когда убивала Ника. Хотела опустить, но забыла. Перенервничала. А Гевин, наверное, заглядывал в окно с другой стороны улицы. Не знаю, что именно он увидел, но он знает, что его друг мертв.

Не отвечай ему. Ни слова. Только…

Гевин сильнее вдавливает дуло пистолета мне в челюсть, так что мой затылок чуть не расплющивается об изгородь.

– Так? – повторяет он.

– Да, так. – Сердце колотится, мозг работает на ускоренных оборотах, но ничего путного все равно не придумывается, кроме «лишь бы убраться от него подальше».

– Интересно, как отнесется к этому Саймон, когда узнает… Он-то думает, что женат на Вики Ланьер, женщине с чистым, безукоризненным прошлым. Но у тебя должны быть причины, чтобы скрываться под чужим именем. Интересно, какие? Судимость по уголовному делу? Проституция? Или что похуже? Богатенький парнишка вроде Саймона вряд ли запал бы на дешевую уличную шлюху. Значит, ты как-то отмылась от своего прошлого и придумала себе новенькую, ничем не запятнавшую себя личность…

– Да, – говорю я, чувствуя, что еще чуть-чуть, и моя черепушка не выдержит нажима и лопнет.

Что же делать? Отбиться или вырваться не получится – сил не хватит, к тому же у него пистолет: начну сопротивляться, еще выстрелит…

– Назови мне свое настоящее имя, Вики, – требует Гевин.

Ох, слава богу, он не знает, как меня зовут. Так далеко в мое прошлое он не забрался. И у него нет моих отпечатков пальцев.

И нельзя, чтобы он узнал это. Нельзя, чтобы Гевин понял, кто я такая на самом деле. Я лучше умру прямо здесь и прямо сейчас, но ничего ему не скажу.

– Ну, говори, глупая жаба. – Он убирает пистолет и свободной рукой закатывает мне звонкую оплеуху. Потом снова прижимает меня к изгороди и тычет дулом пистолета мне в лоб. – Говори немедленно, или…

– Ни за что. Хоть застрели, не скажу.

С минуту Гевин смотрит на меня, явно раздумывая. Но курок спускать не спешит. Он пришел не затем, чтобы убить меня. Иначе уже сделал бы это.

– Ха, а вот это интересно, – говорит он. – Но знаешь что, Вики? Мне, в сущности, незачем знать твое настоящее имя. Достаточно того, что твой брак – подделка. Ты вышла замуж по подложным документам. И если эта информация всплывет, ты не получишь ни цента из тех денег.

Я чувствую, как у меня подгибаются колени.

– Так что половину ты отдашь мне, – говорит Гевин. – Иначе сама ничего не получишь. Третье ноября. В этот день ты должна наложить лапу на его деньги, так?

Я не могу говорить. Кивнуть тоже не могу – дуло пистолета практически впечаталось мне в лоб.

– Третьего ноября, – говорит Гевин. – Я приду к тебе. И ты переведешь мне половину. Десять миллионов долларов. Пусть будет так, для ровного счета.

– Как? – хриплю я.

– А вот об этом не беспокойся. Как, я придумаю. Твоя задача, Вики, быть как можно ласковее с мужем с сегодняшнего дня и по третье ноября. Это ведь недолго, всего два дня. Сделай его счастливым. Раздвинь пошире ножки. Ты ведь хорошо знаешь, как это делается, у тебя большой опыт, да?

И он толкает меня так, что сетка за моей спиной пружинит и отбрасывает меня вперед. Я падаю на четвереньки между старым теликом и пакетом с едой.

– Если ты сбежишь, Вики, или еще как-то меня надуешь, я расскажу Саймону все. И тогда десять лет, которые ты трудилась ради этих денег, пойдут насмарку. И даже не думай провернуть со мной тот же фокус, что и с Ником. Он не знал, что ты на него нацелилась. А я знаю.

– Это будет выглядеть… подозрительно. Всего через три дня после ее смерти я перевожу уйму денег на неизвестный счет…

Гевин пинает меня в ребра. От боли я складываюсь пополам. Прямо лицом в грязь.

– А мне плевать, подозрительно или нет. Это твоя проблема. Решайся, Вики. Что ты предпочитаешь – попасть под подозрение или не увидеть ни цента из этих денег? Выбор нетрудный. Ты что-нибудь придумаешь. О, – он оборачивается, прежде чем уйти, как будто что-то вспомнил, – счастливого Хэллоуина!

84. Саймон

Я обхожу осколки разбитой вазы, прохожу мимо мертвой Лорен и поднимаюсь на второй этаж, старательно отпечатывая следы ботинок по всей лестнице, снизу доверху. Длиннющий балахон замедляет движения. Да и ходить весь вечер в ботинках тринадцатого размера при одиннадцатом размере ноги не слишком-то удобно.

Я на втором этаже. На полу кровь; особенно много ее там, где веревка просунута между завитками и разными коваными фигурами, из которых состоят перила. Интересно, выдержат ли они вес Лорен до утра? Скорее всего, да. Судя по всему, сделаны на совесть. Хотя мне, в общем-то, все равно.

Нельзя терять время. Каждая секунда на счету. Может быть, кто-то все же вызвал полицию, и, может быть, полицейские уже в пути, но если я сделаю свою работу быстро, то могу еще успеть покинуть дом раньше, чем они появятся.

Начинать надо с главного – с розового телефона. Если ничего больше не успею, то хотя бы с ним надо успеть.

Кровь на полу – след борьбы. Что бы здесь ни случилось, как бы это ни выглядело, произошло все именно в этом месте. Я даже могу представить себе, как все было. Да, я представляю себе их борьбу, страх Лорен и ее боль…

На площадке второго этажа стоит небольшой коричневый столик с гнутыми ножками. На нем – ваза со свежими цветами и фото в рамке: Лорен и ее муж Конрад.

Под крышкой столика – полочка.

Если просто положить телефон туда, полицейские зададутся вопросом, почему убийца не взял его с собой. Нет, надо прятать.

Надо, чтобы телефон завалился куда-то во время борьбы. А Кристиан, в панике после завязавшейся драки, либо не вспомнил про телефон вовремя, либо просто не хотел терять время на его поиски.

Я присаживаюсь на корточки, аккуратно, чтобы не вляпаться в кровь, кладу телефон на деревянный пол и слегка подталкиваю его вперед.

Черт. Он не докатился до стенки… Ладно, значит, борьба была нешуточной, и телефон толкнули опять.

Я ставлю палец своей затянутой в перчатку руки на верхнюю панель телефона и двигаю его вперед так, чтобы он уперся в стену под столиком.

Вот так. Теперь как раз то, что надо. Кристиан спешил – он ведь только что убил женщину, которую любил, и, не слишком хорошо соображая после драки, сбежал, а телефон просто не заметил.

Но я пока бежать не готов.

Я толкаю столик резко и сильно. Ваза качается и падает на пол, разливая воду и рассыпая цветы, следом по всей площадке разлетаются осколки стекла. Рамка с фото Конрада и Лорен падает плашмя лицевой стороной вниз. Картина над столиком остается висеть на своем месте. Вот и хорошо.

Ну что, может быть, хватит? Пора уже развернуться и уходить?

Может быть. Но я все же закончу то, что начал.

Разуваюсь – просто выскальзываю из ботинок, которые на два размера больше, чем нужно – и оставляю их стоять на площадке. Оглядываю площадку вокруг столика. Явных следов крови нет.

На всякий случай я все же перепрыгиваю через это место и в одних носках приземляюсь у самой хозяйской спальни. В руках у меня мешок для сладостей.

Захожу в спальню, а оттуда – в ванную комнату, где и завершаю свое дело.

* * *

Под конец на меня накатывает паника. Я уже покинул дом, никем не замеченный, в костюме Мрачного Жнеца прошел через весь городок, не увидев по пути ни одной полицейской машины, и свернул в парк, откуда по диагональной аллее можно пройти из Грейс-Виллидж в Грейс-Парк.

Но паника охватывает меня так властно, что, как бы я ни боролся, какие бы словесные игры ни выдумывал для успокоения, ноги буквально подгибаются от ужаса, и я больше не могу идти. Ныряю за сарай с парковым инвентарем, падаю на землю, срываю капюшон с маской и горячим, мокрым от пота затылком прижимаюсь к каменной стене.

Запускаю руку в мешок для сладостей – вернее, в большую наволочку. Она стала гораздо легче, ведь костюм теперь на мне, а он довольно громоздкий в сложенном состоянии. Еще у меня в наволочке большой кухонный нож – я прихватил его на всякий случай, но он не понадобился.

Надо успокоиться. Я достаю зеленый телефон и пишу:

Прости меня, Лорен. Прости за то, что я сделал, за то, что ты не любила меня. Но я нисколько не жалею, что любил тебя так, как никто другой. Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой здесь.

Но кнопку «отправить» я пока не нажимаю. Не сейчас. Позже. Я копирую сообщение – на всякий случай, вдруг затеряется, – кладу телефон на колени, вытягиваю руку ладонью вниз и, держа на весу, пристально смотрю на нее. Рука не дрожит.

Значит, все в порядке. Я готов.

Снова натягиваю маску Обамы, поверх нее капюшон, и иду к Гарлем-авеню. Движение там оживленное, поймать такси можно в любое время суток. Таксист, правда, смотрит на меня с подозрением – еще бы, на мне черный балахон, и он совсем не видит моего лица под капюшоном – но ведь сегодня же Хэллоуин, да и двадцатипятидолларовая купюра, которую я протягиваю ему, едва сев в машину, заметно успокаивает его нервы.

– Викер-парк, – говорю я водиле.

Всю дорогу смотрю себе под ноги, чтобы он ненароком не увидел моего лица. С голосом хуже – я не умею его менять, поэтому молчу, а все необходимые слова произношу хрипло и даже немного кашляю для усиления эффекта.

В машине играет поп-музыка, что-то из «Panic! at the Disco», – не иначе как кто-то наверху считает, что я заслужил наказание.

– Норт, Дамен и Милуоки, – уточняю я.

До дома Кристиана остается всего пара кварталов.

Дни после Хэллоуина

85. Джейн

– Спасибо, Саймон. До вечера.

Встреча с Саймоном Добиасом назначена, Джейн выключает телефон и обводит взглядом хозяйскую спальню особняка Лорен Бетанкур. Комната просторная, красиво декорированная, но без показной роскоши, которую ожидала увидеть здесь Джейн. Все элегантно и просто. Высокие потолки с лепным карнизом, на стене большой плоский телевизор, по обе стороны от него бра, под ним камин. Никаких комодов или шкафчиков: они стоят в гардеробной по соседству. Наверное, это очень мило.

– Сегодня – отлично. Чем раньше, тем лучше. – Энди тоже выключает телефон и поворачивается к Джейн: – Старший офицер службы безопасности Грант-Торнтон-тауэр составит для нас список компаний, которые арендуют помещения в его здании, и тех, кто для входа пользуется собственным электронным ключом, – сообщает он. – К концу дня мы его получим. В списке должны быть имена и фамилии всех, кто работает в старом Тайтл-энд-Траст-билдинг, как называет его твоя знакомая из ФБР. А ты поговорила с Добиасом?

– Да, с Саймоном я поговорила. Мы поедем к нему домой сегодня, в восемь вечера.

Джейн смотрит на часы. Ну и денек выдался… Ощущение такое, что уже за полночь, а на часах всего половина пятого. Сегодня второе ноября, идет второй день расследования, а кажется, будто двадцатая неделя, не меньше…

– Мы к нему? А не его к нам?

Она пожимает плечами:

– Я хочу посмотреть, где он живет. А главное, мне надо было посмотреть, как он будет реагировать, когда я скажу, что хочу приехать к нему домой.

– Ты думала, он не захочет, чтобы ты к нему приезжала? Станет придумывать отговорки, предложит подъехать к нам в участок?

– Вот именно. Но он не стал возражать. Наоборот, предложил мне самой выбрать время, когда мне будет удобно.

– Как будто ему совершенно не о чем беспокоиться… – Энди грозит ей пальцем: – Вот как он хочет, чтобы мы думали!

– Ну вот, теперь ты издеваешься надо мной.

– Точно, издеваюсь. Но это еще не значит, что я считаю тебя неправой. Просто, по-моему, еще слишком рано соглашаться с одной версией. Надо сохранять беспристрастие до конца. Я хочу сказать, у нас есть множество причин считать, что у Лорен был роман, который закончился плохо – но ведь мы же не думаем, что это был роман с Саймоном, да? При их-то прошлом… Да Лорен, пожалуй, последняя женщина на Земле, с которой Саймон стал бы заводить шуры-муры. И, подозреваю, он для нее – тоже.

– Верно, и поэтому мы здесь, так? – Джейн взмахивает рукой. – Давай-ка попробуем отыскать здесь что-нибудь такое, что указывает на присутствие другого мужчины. Не Конрада. Если предположить, конечно, что их свидания проходили именно здесь.

– А почему нет? – отвечает Энди, подходя к двери в огромный стенной шкаф. – Если он женат, как мы думаем, то они не могут пойти к нему. Конрад с середины сентября постоянно живет в городской квартире. Так зачем им заморачиваться с отелем, светиться там перед камерами, службой безопасности, да еще платить картой, которую легко отследить, когда можно просто прийти домой и вволю потрахаться?

– Пойду, проверю ванную. – Джейн стряхивает с плеча на кровать сумку и достает оттуда пару бумажных пакетов для сбора вещественных доказательств.

Энди выходит из шкафа.

– На первый взгляд ничего такого нет. Конрад забрал все свои вещи. Его сторона совсем пустая.

Джейн заходит в хозяйскую ванную: там везде мрамор, а посредине стоит огромная ванна на львиных лапах. Двойной туалетный столик с зеркалами, по краям – шкафы-аптечки из красного дерева. Джейн вспоминает свою крошечную ванную и вздыхает.

Входит Эндрю и сразу направляется к шкафчику слева.

– Похоже, что им пользовалась Лорен, – говорит он.

Джейн открывает другую аптечку, справа. Жидкость для глазных линз, лосьон для бритья, ибупрофен, витамины…

– Эй, – окликает напарника она, – иди-ка погляди.

Энди подходит.

– Электробритва. Черная, а блестит как… Дорогая, наверное. А это что – триммер? Похоже, они в комплекте, да?

– Да, это триммер, только для волос в носу или в ушах. Очень дорогой, – отвечает Джейн, но не спешит прикасаться к предметам руками, пусть даже и в специальных перчатках. – Сделано из… здесь сказано – из титана. Да, они дорогие.

– А что, женщины стригут волосы в носу специальным триммером? – спрашивает Энди.

– Не знаю. Лично я просто выщипываю. Но вот электробритва… Женщины такими точно не пользуются.

Энди достает свой телефон и начинает быстро что-то набирать.

– Точно, смотри. Элитный мужской туалетный набор от «Бентли-Кравитц». Целиком титановый, бывает матово-черным. Зубная щетка, ножнички для ногтей, электробритва, триммер для волос в носу и держатель для зубной нити. Всего пять предметов. В розницу продается за девять тысяч долларов, мать честная!

Он показывает ей фото. Точно, полное совпадение.

Джейн разворачивает пакет для вещдоков, авторучкой поддевает триммер за петельку и переносит его в пакет. Повторяет процедуру с электробритвой, для которой достает другой пакет.

– Не исключено, что тут найдутся хорошие «пальчики», – поясняет она. – Такие вещи всегда крепко держат в руках. Надеюсь, с титановой поверхности снимают отпечатки.

– А то и фрагмент ДНК, – говорит Энди. – Чем черт не шутит?

Джейн кивает.

– Значит, у нас есть два предмета из пяти, – говорит она. – Осталось проверить, принадлежат ли они Конраду.

* * *

– Темное пятно на карте – зона покрытия телефонной вышки, – говорит Энди в свой телефон, пока они с Джейн возвращаются в участок. – Это примерно два квартала, включая Дамен. Проверь все коммерческие заведения, какие там есть; обрати внимание, открыты ли они в восемь вечера. Если да, то узнай, не бывал ли там наш преступник около восьми каждого вечера, с понедельника по пятницу, не посылал ли оттуда эсэмэски. Когда человек заходит в ресторан или в магазин каждый день, да еще в одно и то же время, его наверняка запомнит кто-то из персонала. Или – да, хорошая мысль – возможно, он сам там работает. Так что узнай заодно имена работников. И спроси у них записи с камер наблюдения. Но скорее, – продолжает он, – этот кто-то писал из дома, так что выясни адреса всех собственных или многоквартирных домов, а также кондоминиумов этого района, где проживают семьи с детьми и одинокие люди. Затем сверь со списками собственников жилья из налоговой и найди их контакты. В этом районе наверняка много тех, кто снимает жилье, так что контактов собственников тоже должно быть немало.

Они проходят через здание участка в оперативную комнату. Джейн входит и оглядывается. На стенах повсюду крупные фото, запечатлевшие Лорен в смерти; рядом, на пробковых дощечках, развешаны увеличенные снимки распечаток эсэмэс-сообщений с ее телефона – единственные пока источники информации; здесь же веревка, на которой повесили Лорен, и сам розовый телефон – эксперты вернули его после снятия отпечатков, и кто-то поставил его заряжаться.

Джейн подходит к одной из эсэмэсок, распечатанных так крупно, что она скорее похожа на постер, и читает:

Надо же. У парня с таким христианским именем такие темные мысли…

– Саймон Питер Добиас, – шепчет она.

Но Энди прав. Зачем Саймону посылать любовные записочки Лорен? Саймон презирал Лорен, винил ее в смерти своей матери. Да он к ней близко не подошел бы. А если он и впрямь так дьявольски умен, как выразился Энди, – ей это выражение напоминает что-то из романов Агаты Кристи, – так вот, если Саймон так дьявольски умен, что станет изображать недвусмысленный мужской интерес к Лорен, просто чтобы подобраться к ней поближе и навредить ей, то клюнула бы на это сама Лорен? Она-то знает, что сотворила с семьей Добиасов. И никогда в жизни не поверила бы, что Саймон может испытывать к ней романтический интерес…

Бессмысленно как-то все. Что-то тут не так.

– Так, Тимпон займется Викер-парком, – говорит Энди, закончив разговор. – Ага, религиозное имечко! Религиозное, как у нашего Саймона Питера, да?

– Слушай, а ведь ты прав, Энди, – говорит Джейн. – Это не работает. Саймон, может, и стоит за всем этим, но черта с два он переписывался с Лорен.

– Значит, Лорен писала это кому-то другому. Может быть, даже владельцу титанового триммера.

– И религиозного имени, – добавляет Джейн.

Звонит телефон. Энди хлопает себя по карманам. Джейн вытаскивает свой аппарат – тот молчит.

– Черт меня подери, – говорит Энди.

Джейн смотрит на него, а он показывает пальцем на телефон. Розовый.

Который как раз звонит.

Джейн делает к телефону шаг, с любопытством оглядывается на Энди. Тот кивает и машет ей рукой – валяй, мол, давай.

Джейн берет телефон, нажимает на кнопку и говорит:

– Алло?

– Здравствуйте, кто это? – Голос мужской.

– А это кто, здравствуйте? – отвечает Джейн.

Пауза.

– Вы… Лорен?

Джейн смотрит на Энди, который стоит так близко, что слышит каждое слово.

– Он первый, – шепчет Энди.

– Пожалуйста, скажите мне, кто звонит?

Человек на том конце откашливается.

– Это сержант Дон Черонис, полиция Чикаго. Я говорю с Лорен?

– Нет. Это сержант Бёрк, полиция Грейс-Виллидж.

– Серьезно? – переспрашивает он. – Мы тут расследуем подозрительную смерть…

Джейн смотрит на Энди. Тот явно изумлен.

– Какое совпадение, – говорит она. – Мы тоже.

86. Джейн

Сержант Дон Черонис из полицейского отделения четырнадцатого округа Чикаго, седой кудрявый мужчина с узким морщинистым лицом, открывает Джейн и Энди дверь, едва те нажимают на кнопку звонка.

– Тело пора вывозить, – говорит он, пожимая им руки по очереди, – но я уговорил их сначала дождаться вас.

– Ценю ваш поступок, Дон. Большое спасибо.

В нос Джейн ударяет сильный запах разложения. По словам Черониса, медицинская экспертиза и косвенные улики указывают, что смерть наступила двое суток назад, то есть тридцать первого октября, вечером.

Жестом он приглашает их в комнату и говорит:

– Слева от вас, поздоровайтесь, – Кристиан Ньюсом.

Джейн останавливается и осматривает картину с расстояния. На кофейном столике бутылка бурбона «Бэзил Хайден», крышка лежит рядом. На диване, бледный и недвижимый, сидит Кристиан Ньюсом, запрокинутая голова покоится на диванной подушке, открытые глаза устремлены в потолок; хорошо видно белое длинное горло с красной точкой пулевого отверстия под подбородком. Рядом на диване лежит опрокинутый пузырек; из него просыпались пилюли, несколько штук упали на пол. На пузырьке нет ни названия, ни этикетки.

За спиной убитого на стене большая клякса из мозгов и крови.

На трупе белая футболка и спортивные шорты.

Он бос, но совсем рядом на полу валяется пара ботинок карамельного цвета на толстой подошве. Они не стоят, а именно валяются, словно их небрежно сбросили с ног.

– Можно я посмотрю ботинки? – спрашивает Джейн.

– Сколько угодно, – говорит Черонис. – Фото и видео уже сделали. А в мешок я их потом положу, когда вы все посмотрите.

Руками в перчатках Джейн поднимает с пола один ботинок, переворачивает его подошвой кверху и убеждается в том, что и так уже заподозрила. Ботинки от «Пол Рой», модель «Пик эксплорер». Она вытаскивает язычок, на котором написан размер. Смотрит на Энди.

– Тринадцатый.

Судя по его виду, Энди радуется открытию Джейн больше, чем она сама.

* * *

– Пистолет был у него в руке, – объясняет Черонис. – Дело ясное. Двадцать третий «Глок», магазин почти полный, двух патронов не хватает. Серийные номера спилены.

Двух патронов.

– Значит, самоубийство? – говорит Энди.

– Как знать, – говорит Черонис. – На потолок гляньте.

Хвостик ярко-желтой липучки свисает из угла там, где забрызганная кровью стена встречается с потолком. Липучка отмечает место входа пули.

– Убил его явно не этот выстрел, – продолжает Черонис. – Угол нереальный.

– Значит, стреляли дважды, – говорит Джейн.

– Вот именно.

Джейн смотрит на Черониса, потом на Энди.

– Может, и не самоубийство.

– У нас еще нет результатов токсикологической экспертизы, надо посмотреть, сколько в нем было бухла и этих пилюль, – говорит Черонис. – Но я вам вот что скажу. Я немало повидал самоубийц на своем веку, всяких – решительных, колеблющихся, самых разных. Но ни разу не видел самоубийцы, который промахнулся бы, стреляя в себя.

* * *

– Значит, его зовут Кристиан Ньюсом, – говорит Джейн и бросает взгляд на Энди, который тоже вспоминает о «религиозном имени» из эсэмэски.

Черонис протягивает ей визитку. Зеленую, цвета денег. Без логотипа, без показных фраз. Только имя «Кристиан Ньюсом», набранное простым черным шрифтом, а под ним прямая черта и ниже надпись: «Рост капиталов Ньюсома».

И контактная информация в углу:

РОСТ КАПИТАЛОВ НЬЮСОМА

Грант-Торнтон-тауэр

161 Норт-Кларк-стрит

Ком. 1320

Чикаго, Ил. 60601

Джейн отдает визитку Энди.

– Грант-Торнтон-тауэр, – говорит она.

– Это на углу Кларк и Рэндолф, в центре, – поясняет Черонис. – Через дорогу от «Дейли-центра» и «Томпсон-центра». Хотя большинство людей знает его как…

– Тайтл-энд-Траст-билдинг, – заканчивает за него Джейн. – Да, я слышала.

* * *

– Этот парень женат? – спрашивает Джейн.

– Насколько нам известно, нет. Правда, мы нашли тело всего пару часов назад, так что кто знает; но по виду квартиры не скажешь, что тут живет женщина. И вообще кто-то еще.

Джейн нагибается и, не касаясь мертвого тела, рассматривает рану под подбородком, кровь и мозги на стене, оценивает угол второго выстрела.

Она складывает ладони вместе и сплетает пальцы, все, кроме указательных, которые вытягивает, изображая ствол пистолета, прижимает их к своему подбородку снизу, потом делает скользящее движение вправо, а большими пальцами как будто нажимает на спуск.

Вот что здесь произошло. Пуля, которая предназначалась Кристиану, ушла под потолок и пробила стену справа. Стрелять должны были прямо у его лица, иначе пуля не ушла бы под таким углом. Пистолет сначала уперся ему в подбородок, а потом соскользнул вправо и выстрелил.

– Похоже на нерешительность, – говорит Черонис. – Легко представить, как он сует дуло себе под челюсть, потом пугается и убирает его…

– Пугается, но все же стреляет, – говорит Джейн. – Хотя и в воздух. Случайно?

– Да нет, вряд ли, – соглашается Черонис. – С другой стороны, если уж человек дошел до самоубийства, то кто знает, что творится у него в голове? Может, у него руки затряслись, так? Вот пистолет и выстрелил. Плюс мы еще не знаем, сколько этих таблеток он проглотил.

Справедливо.

– Или, – предлагает свой вариант Джейн, – кто-то приставил пистолет к его подбородку, но Кристиан защищался, и пистолет выстрелил уже в процессе борьбы.

– Такое… возможно, да, – соглашается Черонис.

– Соседи что-нибудь слышали? Шум? Выстрелы?

– Нет. Мы уже всех опросили. Судя по времени отправки предсмертной записки, он умер в Хэллоуин, где-то около одиннадцати вечера. Так что большинства соседей не было дома – люди тусовались на улице, праздновали. А Викер-парк и Бактаун… здесь же шумно, особенно в Хэллоуин…

– Предсмертная записка, – говорит Джейн.

– Он отправил сообщение этой своей Лорен в десять сорок семь вечера.

– Знаю. Телефон Лорен у меня.

– Давайте проверим, все ли у нас совпадает. – Черонис показывает ей свой телефон, дешевый, такой же, как у Лорен, только зеленый, а не розовый.

Джейн берет зеленый телефон в руку.

– С кем он общался по этому телефону?

– Только с одним человеком, – отвечает Черонис. – С этой Лорен.

Джейн начинает нажимать на кнопки телефона. В контактах обнаруживается всего одно имя – «Лорен». Она находит текстовые сообщения. Вот они, все до одного, множество эсэмэсок за несколько месяцев переписки. Включая последнюю:

Прости меня, Лорен. Прости за то, что я сделал, за то, что ты не любила меня. Но я нисколько не жалею, что любил тебя так, как никто другой. Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой здесь.

– Да, это полностью совпадает со всем, что есть у нас и что мы знаем, – говорит Джейн.

– Джейн! – раздается голос Энди. – Иди сюда, посмотри!

* * *

Энди стоит в ванной, руки в карманах.

– Видишь что-нибудь интересное? – спрашивает он.

– А, ну да, – отзывается Черонис. – Представляете, у этого мудака была титановая зубная щетка и к ней еще пара причиндалов в тон. Знаете, что это?

Взгляд Джейн уже скользнул к туалетному столу. На нем лежат три недостающие предмета из элитного мужского набора для ухода за собой от «Бентли-Кравитц» из черного матированного титана: зубная щетка, кусачки для ногтей и держатель для зубной нити.

– Вот в эту штуку вставляется зубная нить, – поясняет Черонис. – Нет, вы представляете, сколько это все стоит? Сколько у парня должно было быть свободных денег?

– Около девяти тысяч долларов. – Энди протягивает Черонису свой телефон, на экране которого уже стоит картинка: полный набор за девять тысяч. – Здесь не хватает электробритвы и триммера. И знаешь, где мы их нашли?

* * *

Двумя пальцами в перчатках Энди аккуратно приподнимает костюм за краешек, осторожно, чтобы не прикоснуться к нему и не встряхнуть. Черный балахон с длинным капюшоном. Костюм Мрачного Жреца найден в спальне Кристиана Ньюсома. Точно такой, какой в ночь Хэллоуина видела девчушка из Грейс-Виллидж, соседка Бетанкуров.

Джейн выходит из комнаты, достает свой телефон и набирает номер.

– Саймон, это Джейн Бёрк. Слушай, у нас тут открылись новые обстоятельства, так что я не смогу быть в Грейс-Парк сегодня вечером. Ничего, если мы встретимся с тобой завтра?

87. Джейн

Шеф Карлайл хлопает ладонью по столу.

– Прекрасно. Второй телефон у него. Костюм чертова Жнеца у него, ботинки нужного размера у него, а половина его туалетного набора обнаружена у Лорен Бетанкур в ванной. Он работал в здании, откуда, по всей вероятности, приходили все утренние эсэмэски, и он же проживал в районе, вполне соотносимом с местом отправки вечерних сообщений. Он высок, темноволос и хорош собой, как его описывает одна из эсэмэсок. А имя «Кристиан», если я, конечно, не ошибаюсь, звучит вполне религиозно. – Шеф указывает на Джейн обеими руками. – Джейн, гляди веселее.

– Я стараюсь, шеф.

– Но у тебя не получается. Тебе не хватает доказательств.

– Да нет, еще как хватает… Единственное, чего нам действительно не хватает, так это письменного признания Кристиана Ньюсома в том, что это именно он, единолично, убил Лорен Бетанкур, а Саймон Питер Добиас не имеет к ее смерти никакого отношения. Подписано и заверено нотариусом. Хотя, судя по тому, как развиваются события, скоро мы получим и этот документ по электронной почте.

Шеф смотрит на нее в упор и облизывается.

– Напомни, чтобы я купил тебе подарочек, Джейни. Хочу послушать, как ты будешь объяснять мне, что с ним не так. – Следующий взмах начальственной руки в сторону Энди: – Ну а вы, сержант Тейт?

Энди – коллега лояльный, он не спешит подставлять Джейн. Но она знает, что в этом случае он больше склонен верить уликам, чем ее идеям.

– Все выглядит солидно, шеф, но, по-моему, беспокойство Джейн стоит того, чтобы к нему прислушаться.

Шеф усаживается в кресло; его пальцы выбивают дробь по краю стола так, словно он играет на фортепиано.

– Так, Джейн, давай выкладывай, что там тебя беспокоит, от начала и до конца. Только побыстрее, пока мне не захотелось послать этого Саймона Добиаса ко всем чертям.

Джейн выставляет ладонь и начинает загибать пальцы.

– Во-первых, розовый телефон. Вы уже знаете: когда Лорен была уже мертва, кто-то задвинул телефон под столик в прихожей.

– Это ты думаешь, что кто-то его туда задвинул.

– Телефон абсолютно точно двигали во второй раз, причем очень аккуратно, не задевая пола. Такая аккуратность, шеф, полностью исключает непреднамеренное воздействие. А еще я, хоть убей, не могу понять, почему преступник, если он случайно наткнулся на телефон, не забрал его с собой – ведь это же первое и самое главное свидетельство против него? Но нет, вместо того чтобы его забрать, он старательно запихивает его под стол в паре шагов от убитой, то есть туда, где мы наверняка его найдем.

– Ну а так-то преступники никогда не делают глупостей, – говорит шеф. – Они не впадают в панику, не совершают ошибок…

– В том-то и дело, что это была не ошибка, сэр. Он мог не заметить телефон, мог нечаянно его пнуть – вот это было бы ошибкой, вызванной спешкой и паникой. Это я поняла бы. Но в нашем случае никакой паники не было. Все было сделано расчетливо и продуманно. – Джейн встряхивает головой. – Он хотел, чтобы мы нашли этот телефон. Но не хотел, чтобы это выглядело так, как будто телефон нам подсунули.

– Он – это Саймон Добиас?

– В теории да.

Шеф складывает на груди руки:

– О’кей, каждый имеет право на свое мнение. Дальше.

– Во-вторых, запись сигналов с телефонных вышек настолько безупречна, что выглядит нарочитой. А Саймон Добиас – преподаватель юриспруденции, и его узкая специальность – Четвертая поправка. Мы тут нашли его блог, называется «Говорит Саймон»[41], ха-ха. Он пишет там для практикующих юристов, для студентов, публикует собственные статьи и рецензии. И знаете о чем? А о том, какие у государства есть способы и средства следить за гражданами и вторгаться в их частную жизнь. Так что он наверняка больше нас с вами знает о том, как отслеживать передвижения людей по протоколам мобильной связи.

– Так, понятно, протоколы чересчур убедительны… То есть наша доказательная база слишком сильна, – подытоживает шеф. – Продолжай.

Джейн делает глубокий вдох, чтобы сдержать раздражение. Она понимает, к чему все идет – к завершению следствия: убийца найден, мотивы обнаружены, получите – распишитесь. Первое убийство в истории Грейс-Виллидж раскрыто полицией в течение недели. Президент деревни одобрительно хлопает шефа полиции по плечу, все облегченно вздыхают и поздравляют друг друга с отлично проделанной работой.

– В-третьих, – говорит она. – Фактические ошибки в текстовых сообщениях. Лорен пишет, что плохо спит целую неделю, потому что Конрад храпит, а Конрад утверждает, что в то время он уже не жил с ней в одном доме. Сначала я подумала, что Лорен зачем-то лгала своему тайному любовнику.

– А теперь?

– Теперь я думаю, что это ошибка. Саймон Добиас просто не знал, что Лорен и Конрад уже не жили вместе. Он сам состряпал эти телефонные сообщения так, чтобы они казались натуральными, и перестарался – сболтнул то, что оказалось неправдой, а он этого не знал.

– Что ж, это не исключено, как не исключено и то, что Лорен могла лгать своему возлюбленному – то есть Кристиану.

– Но зачем Лорен включила телефон вечером тридцать первого октября? – спрашивает Джейн. – После того как она отвергла любовника, которым, как мы предполагаем, был Кристиан Ньюсом, она написала ему, что уезжает из города и выключает телефон. Так зачем она его включила?

– Не знаю и знать не хочу, – отвечает шеф.

– Зачем Лорен нужно было постоянно выключать телефон? – продолжает задавать вопросы Джейн. – Конрад съехал из дома в середине сентября, особняк был в полном ее распоряжении. Ей не от кого было скрывать переписку. Да, они собирались разводиться, ну и что? Существовал брачный контракт, а деньги Конрада все равно были в трастовом фонде, дотянуться до которого она не могла. Так чего ей было бояться? Зачем постоянно держать телефон выключенным?

– Джейн, я не…

– И, в продолжение темы, зачем выключал телефон Кристиан Ньюсом? – Она взмахивает рукой. – Он-то не был женат. Нет никаких записей о браке; более того, в квартире, которую он снимал, нет никаких признаков присутствия другого человека, ни женщины, ни мужчины, если уж на то пошло. Ньюсом жил один. От кого он скрывал свой телефон?

Брови шефа лезут на лоб. Он разводит руками:

– Ну и что ты этим хочешь сказать?

– Пока ничего, – отвечает Джейн. – Но я не хочу делать поспешные заключения.

Шеф хмурится. Это не та фраза, которую жаждет слышать от подчиненного начальник полиции.

– Все собранные нами улики свидетельствуют против Кристиана Ньюсома, и это не поспешные выводы, сержант.

– И все же стоит задуматься, – возражает Джейн, – не Саймон ли Добиас стоял за его спиной и тянул за нити. Телефоны выключались между периодами связи потому, что он не хотел, чтобы кто-то потом смог отследить его передвижения.

– Так что же, выходит, Саймон Добиас отправлял эсэмэски с телефона Кристиана Ньюсома?

– Да, таково мое предположение.

– Значит… Кристиан Ньюсом и Лорен Бетанкур не были любовниками?

– Нет, я предполагаю, что не были.

– И даже не знали друг друга?

– Вероятно, нет.

– И у Лорен не было романа на стороне?

– Может быть, и нет, – говорит Джейн. – По крайней мере, своим ближайшим подругам она не говорила о новом любовнике. И даже наоборот: вы же помните, шеф, она жаловалась им, что ей не хватает секса. Она сказала это на прошлой неделе. Но, если верить этим эсэмэскам, у нее не было никаких причин чувствовать его нехватку. Она же получала его на регулярной основе.

– А что, если она просто врала подружкам?

– Возможно; только я не понимаю зачем.

– А бритва и триммер Кристиана – их, значит, подкинул в дом Бетанкур тоже Саймон?

– Совершенно верно.

– Получается… что это не Кристиан убил Лорен? А Саймон?

– Верно. Таково мое предположение.

– Но внешне все сходится – в квартире Ньюсома найден костюм Мрачного Жнеца, да и ботинки точно такие же, как те, что наследили по всему дому Лорен.

– Вот-вот, именно.

– Значит, в восемь вечера в Хэллоуин Саймон убивает Лорен, потом едет к Кристиану, убивает его, подбрасывает ему костюм, ставит у самых его ног ботинки. Так, что ли?

– Да, получается, так, сэр.

Шеф откидывается в кресле.

– Ответь мне только на один вопрос, сержант, – говорит он. – Если это Саймон отправлял текстовые сообщения с телефона Ньюсома, то кто отвечал ему с другого конца? Видимо, не Лорен? Потому что они с Саймоном, как мы выяснили, были вроде воды с маслом – не смешивались ни при каких условиях.

– Да, это… самый большой пробел моей рабочей теории, сэр, – признает Джейн. – Если я права, то у Саймона должен быть напарник.

– И какие у тебя есть идеи касательно личности этого напарника?

– Я еще не говорила с Саймоном. Сегодняшнюю встречу пришлось отменить, когда нашли Ньюсома. Послушайте, сэр, – она делает шаг к столу начальника, – я не утверждаю, что права. Но меня настораживает готовый ответ, который нам подсовывают, словно подарок, в нарядной упаковке с бантиком. Мне хочется поискать еще.

Шеф мрачно двигает челюстью, смотрит на подчиненную.

– С момента убийства прошло всего два дня. – Он снова задумывается – и наконец кивает. – Вот как мы поступим. Я сделаю заявление для общественности, в котором скажу, что мы разрабатываем личность потенциального преступника, ведем расследование нескольких версий возможного развития событий, и выражу твердую уверенность в том, что данное убийство – дело сугубо частное и никому из обитателей деревни ничем не грозит. У вас нет возражений против моего плана?

– Нет, сэр. – Общественности совершенно не обязательно знать, что потенциальным преступником является труп.

– Итак, завтра ты отправишься к этому Добиасу, который вызывает у тебя такой живой интерес, и допросишь его, – продолжает шеф. – Посмотрим, что это нам даст. Но помни, Джейн: у Саймона Добиаса не было никакой физической возможности писать и отвечать на сообщения по двум разным телефонам, пока те находились на расстоянии двадцати миль друг от друга. Так вот, если хочешь, чтобы я поддержал твою идею, найди и принеси мне хоть одно указание на то, что у Саймона Добиаса был сообщник.

Хэллоуин

88. Саймон

– Облажался. Облажался. – Я сижу в такси, раскачиваясь вперед и назад, опустив голову, чтобы водитель не мог заглянуть под мой капюшон. В костюме Мрачного Жнеца вообще жарко, я нервничаю, а тут еще печка в машине работает на всю мощь, так что пот льется с меня просто градом.

Таксист, молодой парень с сильным африканским акцентом – на его лицензии написано, что его зовут Дембе Абимбола, – приглушает назойливую попсу.

– С вами все в порядке, сэр? – спрашивает он. – Вас тошнит?

– Не тошнит. – Я мотаю головой, хотя не уверен, что под моим огромным колпаком это заметно. – Облажался. Облажался я. Как я облажался…

Я стараюсь говорить хриплым шепотом в ритме стаккато[42], чтобы не выдать ни своего истинного голоса, ни интонации. Это важно потому, что я не знаю, как говорит Кристиан.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает опять африканец.

Я машу рукой. Не стоит заводить дело слишком далеко, а то еще потащит меня, чего доброго, в больницу или в полицию.

* * *

– С вами точно все будет хорошо, сэр? Может, вам сдачи дать?

Но я только отмахиваюсь от него, а сам выхожу из машины на пересечении Норт, Дамен и Милуоки, одном из моих любимых уголков города. Еще нет десяти, вечерние увеселения в разгаре, тротуары заполнены людьми, многие в костюмах, как и я.

До чего же приятно выйти из такси! Там я все время сидел скрючившись, чтобы шофер не увидел моего лица, – не самая приятная позиция, особенно когда водитель так себе. Снаружи я, правда, тоже не поднимаю лица, но хотя бы идти недалеко.

Выйдя на Винчестер-авеню, я поворачиваю на север, в сторону кондоминиума Кристиана.

Навстречу мне идет небольшая компания – трое болтают, один смотрит в телефон. Мне не хочется вступать с ними в разговор, а потому я подношу зеленый телефон к уху – точнее, к капюшону в том месте, где он прикрывает мне ухо, – киваю и говорю в него тихим голосом.

– Жуть, – говорит один из гуляк, но я прохожу мимо.

Вокруг никого больше нет – ни прохожих, ни полицейских машин, ни просто машин. Точнее, машины есть – припаркованы вдоль всех тротуаров, так что свободного места не найдешь, – но проезжая часть абсолютно пуста. В квартирах светятся окна – большинство обитателей дома, но никто не спит, люди еще заняты своими делами. В общем, обычная чикагская улица в обычный вечер. Мало кто из взрослых воспринимает Хэллоуин как праздник, ну а те, кому хотелось устроить костюмную вечеринку, наверняка сделали это заранее – сегодня ведь понедельник.

Я смотрю на видовое окно квартиры Кристиана. Шторы закрыты, но не до конца, так что внутрь заглянуть все-таки можно, хотя много вряд ли увидишь. По крайней мере, внутри явно никто не ходит.

Кристиан, ты дома?

Кристиан, ты умер или еще нет?

Убила ли тебя Вики после того, как ты доблестно выполнил свою задачу?

Надеюсь, что да! Иначе тебя ждет сюрприз…

* * *

В патио «Вива Медитеррейниа» никого нет – слишком холодно. В переулке тоже пусто.

Один я стою возле гаража Кристиана. Набираю на панели код, и дверь со скрежетом поднимается.

Я вхожу, огибаю его машину и закрываю дверь. Только потом зажигаю верхний свет.

Кладу на пол мешок и стягиваю с себя черный балахон. Маску Обамы пока оставляю на себе – лучше держать голову покрытой, меньше риска. Снять бы еще эти дурацкие ботинки – до чего же мучительно ходить в обуви на два размера больше, это что-то… Но придется сначала протопать в них наверх, чтобы оставить следы на лестнице. В квартире я сниму их – и наконец-то надену свои собственные, которые у меня в мешке.

Делаю выдох. В ответ – тишина.

Открываю дверь на лестницу, прислушиваюсь. Тихо. Только сердце колотится.

– Алло? – негромко зову я.

Тихо.

– Алло?

* * *

Я бросаю костюм Мрачного Жнеца на кровать Кристиана. Ботинки ставлю возле дивана, у его ног, пытаясь придать им такое положение, как будто он сам их стянул. Хотя это не важно. Не все должно выглядеть идеально.

Кристиан наверняка избавился от своего костюма и ботинок. Я бы разочаровался в нем, не сделай он этого.

Достаю зеленый телефон, который оставил включенным. Предсмертная записка, которую я набрал еще в парке, там, готова к отправке. Я нажимаю на «отправить». Часы на телефоне показывают 22.47.

Я кладу его на стол и окидываю комнату взглядом.

Значит, ты попыталась обставить все как самоубийство, Вики? Что ж, у тебя получилось. Пистолет у него в руке, упавшей на диван. На столике рядом – открытая бутылка бурбона. Пузырек со снотворным опрокинут, таблетки просыпались на пол.

Ну как, ты получила удовольствие, Вики? Или все оказалось тяжелее, чем ты думала?

Почему-то я уверен, что ты получила удовольствие.

Дни после Хэллоуина

89. Вики

Тот, кто сказал, что нет ничего тяжелее ожидания, и не догадывался, как он был прав.

Я на работе, провожу инвентаризацию кухонных запасов для очередного набега на продуктовые магазины. Обычно я занимаюсь этим по понедельникам, но в понедельник был Хэллоуин, и я, понятное дело, не работала. Вчера, во вторник, был один из тех дней, когда все идет наперекосяк – сначала не работала плита в кухне, потом явился муж-абьюзер, требовал выдать ему жену для переговоров, а под конец привезли трех новых женщин в разной степени избитости, одну с младенцем.

Да и сегодня, в среду, второго ноября, все ненамного лучше. Уже четыре часа дня, а ощущение такое, как будто моя смена только началась.

Но это и хорошо. И вчера, и сегодня я работаю в две смены, и это помогает мне не думать ни о чем, кроме наших женщин и их детей, не отвлекаться на мысли о Гевине и расследовании.

К приюту подъезжает автомобиль – слышно, как гравий хрустит под шинами. «Тихой гавани» уже почти тридцать лет, а у нас все еще нет асфальтированной стоянки – денег не наскребли. Хотя для меня так даже лучше – никто не подъедет незаметно.

Я выглядываю в окно, как делаю теперь каждый раз, когда слышу треск гравия за окном. Кто это? Гевин? Или полиция?

Даже не знаю, что было бы хуже. Если явится Гевин, значит, он следит за мной, иначе ему меня здесь не найти. Вряд ли Кристиан – то есть Ник – рассказал ему, где я работаю. Сама я говорила Нику, что волонтерствую в некоммерческой организации (что только наполовину правда; мне хотя и мало, но все же платят). Но я не называла саму организацию. Боялась, вдруг еще припрется…

Но если Гевин узнал, где я работаю, то он знает и мое настоящее имя – Вики Тремонт. Мы же получаем половину финансирования от штата, значит, для них мы открытая книга. Мое имя и отпечатки пальцев занесены в базу данных штата, ведь я проходила полную проверку, включая отпечатки пальцев.

Я у окна. На нашей стоянке – полицейская машина. Два офицера в форме, с наручниками, дубинками и прочими прибамбасами вальяжно вышагивают к двери нашего приюта.

Продолжай заниматься своим делом. Составляй список покупок. Режь купоны. Сегодня обычный день. Ты ничего не знаешь. Кристиан Ньюсом? Никогда не слышала. Ник Караччи? Тоже нет.

Не может быть, чтобы они приехали за мной. Неужели нашли какой-нибудь отпечаток, который сразу привел их к Вики Тремонт?

– Вики. – В полуоткрытой двери кухни появляется голова моей начальницы Мириам.

Я смотрю на нее, вопросительно подняв брови. Говорить боюсь – вдруг задрожит голос. Стоять вполоборота к двери больно – отзывается то место, куда два дня назад пнул меня Гевин.

– Наверху снова не работает обогреватель, – говорит Мириам. – Сюрприз.

Господи, какое облегчение…

– Хочешь, чтобы я посмотрела?

– Он только тебя слушается. Наверное, ты знаешь подходящую молитву.

– Конечно. А кто… кто там приехал?

– Копы. Хотят поговорить с женщиной, которая прибыла два дня тому назад, Джейми. Что-то насчет предъявления обвинений ее мужу.

* * *

Я встряхиваюсь, делаю пару глубоких вздохов, успокаиваюсь. Значит, это не за мной.

Поднимаюсь наверх, в спальню D, где требуется поколдовать над радиатором. Отсутствие в приюте кондиционеров – половина проблемы. Вторая половина в том, как топить помещение в холодное время года. Прошлой зимой, например, отопление вышло из строя в феврале. Мы собирали тогда одеяла и электрообогреватели откуда только могли и молились, чтобы не спалить нечаянно все здание коротким замыканием.

Сегодня на улице тоже холодно, а у нас тут младенец… И ни цента на ремонт отопления.

Мне удается заставить радиатор работать. Переключатель застрял в положении «выкл», но я все-таки проворачиваю его, а потом обильно смазываю, чтобы не заедал больше. Все это не так сложно, но от каждого движения у меня болят ребра – память о пинке, полученном от Гевина.

Ну вот, радиатор шипит и булькает – значит, дело сделано.

Я снова бросаю взгляд в окно. Появится ли Гевин сегодня? Или будет ждать до завтра, 3 ноября, дня Х?

Гевин – это проблема. Мой недосмотр. Висячий конец.

Терпеть не могу висячие концы.

90. Джейн

– Миссис Билсон, мы именно поэтому и созвали экстренное заседание совета деревни сегодня, – говорит Алекс Галанис, председатель деревни, сидя за длинным столом. – Для того чтобы сделать прозрачными действия полиции для вас. Конечно, настолько прозрачными, насколько это может позволить себе шеф полиции, говоря о незавершенном расследовании.

Джейн фыркает. Экстренное заседание специально назначили на восемь утра – надеялись, что придет меньше народу. Не тут-то было. Комната для заседаний совсем маленькая, в ней можно только стоять, но туда набилось четыреста человек. Джейн радуется, что сама она сейчас не там, перед ними, а в кабинете, откуда вместе с напарником Энди Тейтом наблюдает за происходящим через экран внутренней телесвязи.

– Сегодня уже третье ноября, – говорит миссис Билсон, выходя на подиум. – У вас было целых два дня на расследование, но никто до сих пор ничего не знает. Или, по крайней мере, нам не говорит. Мы даже не знаем, как она умерла. Это правда, что ее подвесили?

– Повесили, – говорит Джейн, завзятая сторонница точных выражений. Энди толкает ее локтем в бок.

– …не подвергая риску ведение расследования, – говорит шеф Карлайл, – мы можем подтвердить – да, это убийство. О подробностях я предпочитаю умолчать.

– У вас хотя бы подозреваемые есть? Это правда, что она была в костюме?

– И снова, мэм…

– Господи, до чего же я рад, что сейчас не на его месте, – говорит Энди. – Слушай, если мне когда-нибудь предложат место шефа полиции, напомни мне, чтобы я отказался.

– Меня зовут Дональд Фэйрвезер. Я слышал, что это снова история с инициацией в члены банды, как пару лет назад, с угонами. Это так?

Джейн прикрывает глаза ладонью. Три года назад, летом, в деревне вдруг стали пропадать автомобили – одни угоняли просто покататься и потом возвращали назад, другие пропадали бесследно. Полиции удалось выяснить, что их угоняли подростки, которые хотели стать бандитами – главари банд Западного Чикаго давали им такие задания вроде обряда инициации. Чтобы прекратить это, понадобилась слаженная работа четырех разных отделений полиции Западного округа под руководством Главного полицейского управления Чикаго.

– Верно, нам всем хотелось бы знать: чикагские гангстеры снова вышли на тропу войны и будут теперь убивать людей здесь, у нас?

– Сэр… мистер Фэйрвезер… мы совершенно уверены, что это убийство – дело сугубо частное. Мы заявили об этом с самого начала и продолжаем утверждать: данное убийство касается только миссис Бетанкур, и никого больше.

– То есть вы все-таки близки к разгадке?

– Этого-то я и боялась, – говорит Джейн. Черт, ну что за люди? Чего они хотят – чтобы расследование провели впопыхах, а настоящий преступник остался на свободе?

– Они взволнованы, – отвечает Энди. – Эти люди не привыкли к такому.

– Вы собираетесь увеличить количество патрулей в деревне?

– Мы не видим в этом необходимости. Никакой угрозы постоянно проживающим здесь людям не существует.

– Но зато… – президент Галанис раскрывает ладони и смотрит на шефа, – ведь мы в состоянии это сделать, не так ли, шеф?

Ну еще бы. Это же любимая тема шефа. Разумеется, мистер президент, дайте нам финансирование, и мы выставим вам патрули хоть возле каждого дома.

Джейн смотрит на часы. У них с Энди назначена встреча с Черонисом из Главного полицейского управления Чикаго.

– Тогда почему вы никого не арестовали, раз вы так уверены?

– Мы переехали сюда из Чикаго, чтобы быть подальше от преступности, – говорит какая-то женщина, чью фамилию Джейн прослушала. – И что же, преступность пришла за нами сюда? Это теперь новая реальность?

По меньшей мере в четвертый раз за утро шеф повторяет:

– Мы не считаем, что жителям деревни грозит какая-то опасность. Мы уверены, что это преступление было направлено исключительно против миссис Бетанкур.

И тут, забыв о протоколе и нормах приличия, собравшиеся в один голос, хотя и на разные лады, задают один и тот же вопрос:

– Так когда же вы раскроете это убийство?

91. Саймон

Утро четверга. Третий день расследования, третий день ноября.

Вчера вечером я должен был встречаться с Джейн Бёрк. Я настроился, подготовился, порепетировал, что буду говорить, а она взяла и все отменила.

Почему, не знаю. Может быть, они нашли тело Кристиана и зеленый телефон? Вполне возможно. И, может быть, на этом они и остановятся. Как, по сути, и должны. У Кристиана находят телефон, на который ему в строго определенное время присылала сообщения Лорен. В его квартире находят костюм Мрачного Жнеца и грязные ботинки. Выводы напрашиваются сами собой: Кристиан спал с Лорен, она его бросила, он не стерпел, пришел к ней домой и убил ее.

Скоро они получат данные о геолокации обоих телефонов, если еще не получили. А если они уже нашли Кристиана, то знают, что все звонки были сделаны либо из его квартиры в Викер-парке, либо из его офиса в центре города.

Так что вот вам «гейм, сет, матч»[43] – и дело в шляпе.

Сегодня я один дома. Мог бы пойти и на работу, но Джейн не уточнила, когда придет, а я не хочу, чтобы она приходила с этим туда. Поэтому сказал ей, что буду работать из дома и что она может зайти, когда ей будет удобно. По-моему, все прозвучало достаточно беззаботно, даже невинно.

Я просматриваю утреннюю газету, которую прихватил из универсама на Дивижн. Ничего нового по делу об убийстве Лорен в «Трибьюн». Наверное, слишком рано. О Кристиане Ньюсоме тоже ничего. Неудивительно: в городе ежедневно умирает много людей.

Я по-прежнему стараюсь не выходить в сеть. Черпаю информацию из утренних газет, а там ее маловато. Это огорчает, но ведь я предвидел, что так будет. Я знал, что самое страшное в убийстве – это «дни после», с их тревогами, паническим ожиданием и так далее. А пока мне остается только верить в мой план. Что легче сказать, чем сделать…

Кто-то звонит в дверь. Я на втором этаже, сижу за компьютером, отвечаю на письма студентов.

Джейн обещала, что предупредит меня звонком, когда соберется прийти. Я проверяю телефон, не пропустил ли чего-нибудь. Нет, никто не звонил.

Я подхожу к окну и смотрю вниз.

На моем крыльце стоит мужчина в костюме – прямая спина, короткая стрижка.

Я спускаюсь и открываю дверь.

– Саймон Добиас? – спрашивает он.

– Да?

Он достает из кармана удостоверение и взмахивает им у меня перед носом.

– Агент Джон Крейн, Федеральное бюро расследований. Мне нужно поговорить с вами о Лорен Бетанкур. И о вашей жене, Вики.

– Я… как вы сказали, вас зовут? – переспрашиваю я.

Он снова на долю секунды приоткрывает удостоверение.

– Специальный агент Джон Крейн.

Ага, спецагент, как же. Ты – Гевин Финч, приятель Кристиана.

– Разумеется, – говорю я, – входите.

92. Джейн

Джейн Бёрк и Энди Тейт сидят в комнате для допросов, примыкающей к рабочему кабинету отряда детективов из полицейского управления Четырнадцатого округа города Чикаго. На часах десять утра.

– Николас Кристофер Караччи, – произносит Джейн, перелистывая страницы. – Также известный как Коллин Дэниелз, Ричард Нантц и Дэвид Дженнер… – Она закрывает папку.

– А также Кристиан Ньюсом, – добавляет сержант Дон Черонис. – Мошенник на доверии. Узкая специальность – богатые замужние дамы. Он соблазняет жертву, уговаривает ее развестись с мужем, убеждает сделать это по-быстрому и взять небольшие отступные, а потом крадет у нее деньги, полученные при разводе. Переезжает и меняет документы.

– Ну и… что? – недоумевает Энди. – Он что, охотился на деньги Лорен и нечаянно влюбился в нее? А когда она его отшила, психанул и убил ее?

Джейн пожимает плечами:

– Как версия годится. Как версия годится все что угодно. Но это еще не значит, что так и было.

– Ну да, но, Джейн…

– Я же говорю, годится. Чего тебе еще?

* * *

Сержант Дон Черонис нажимает на экране компьютера кнопку воспроизведения. Джейн и Энди стоят у него за спиной и смотрят.

На видео, зернистом и черно-белом, на обочине рядом с перекрестком трех шоссе – Норт, Милуоки и Дамен – останавливается такси. С правой стороны авто открывается дверца, выходит некто в костюме Мрачного Жнеца.

– Вот оно, – говорит Дембе Абимбола, таксист, который переехал в Соединенные Штаты полтора года назад, а до этого был бухгалтером в Нигерии. – Вот это мое такси. Вот это тот человек.

– Это был мужчина, – говорит Джейн.

– Да, да.

– Вы говорили с ним?

– Он все время повторять одна вещь. «Я облажался. Я облажался».

– Облажался? – уточняет Джейн. Английский у нигерийца вполне приличный для второго языка, но акцент очень сильный. «Облажался» звучит у него похоже на «обожрался».

– Да. Это было так. Я спрашиваю, тебе надо лу-карство, тебе надо доктор, ты о’кей, брат? Он не говорил – он сказал ничего. «Я облажался» – все, что он говорит.

Джейн досматривает загруженное видео. До чего же идиотские камеры наблюдения у них в Чикаго – все время вертятся! Охват, видите ли, больше… Зато теперь камера отворачивается от Мрачного Жнеца в самый нужный момент, а когда она возвращается, то снимает его уже сзади. Надвинув колпак, он идет по Норт-авеню на восток, в сторону Винчестер, где жил Кристиан Ньюсом – вернее, Николас Караччи.

– Вы видели его лицо? – спрашивает Джейн у таксиста.

– Я видеть, что вы видеть. – Абимбола показывает на экран, на человека в черном балахоне с капюшоном. – Я не видеть его лицо, нет. Я водить.

Черонис оглядывается на Джейн:

– Еще что-нибудь?

Джейн переадресовывает его вопрос нигерийцу:

– Вы помните еще что-нибудь, сэр?

– Он давать мне хорошие чаевые, – говорит тот.

– Да?

– Он давать мне сотню. Вся поездка была, может, двадцать пять. Всегда помнишь тех, кто хорошо платит.

Джейн переглядывается с Энди.

– Еще бы, – говорит она.

* * *

Джейн и Энди, вернувшись к себе в штаб, едят разогретые в микроволновке сэндвичи – время уже далеко за полдень – и просматривают материалы на Ника Караччи, присланные из ФБР. Звонит телефон Джейн. Она узнает номер и ставит аппарат на громкую связь.

– Пришли результаты токсикологии, – скрипит в динамике голос Черониса. – Караччи выпил несколько глотков алкоголя и принял около сорока миллиграммов диазепама. Нормальная доза – десять.

– То есть для передозировки достаточно? – уточняет Джейн.

– Вполне. Хотя эксперт утверждает, что для парня его комплекции могло быть и маловато. Но, чтобы сделать его сонливым, а его движения замедленными, хватило бы.

– Диазепам, – повторяет Джейн. – То есть валиум.

– Да, совершенно стандартный препарат.

Джейн смотрит на Энди.

– Химический препарат в крови, – говорит она. – Где-то я такое недавно слышала… А ты?

* * *

– Сюда, пожалуйста, – обращается к ним управляющий Гранд-Торнтон-тауэр, деловитый мужчина в темном костюме. – Мне подождать вас здесь или вы вызовете меня, когда закончите?

– Мы дадим вам знать, когда закончим, – говорит Энди.

Офис «Роста капиталов Ньюсома», комната 1302, в Грант-Торнтон-тауэр выглядит так, словно гостей тут не ждали.

– Судя по всему, старина Ник собирался в путь, – делает вывод Энди.

Помещение вычищено до последнего уголка. На столе секретарши виден пыльный прямоугольник – здесь стоял компьютер. Из-под стола торчит кабель. На ковре под столом отпечатки чего-то тяжелого, прямоугольного – видимо, здесь помещалась главная машина или накопитель на жестких дисках. В ящиках за столом секретарши тоже кто-то порылся и, видимо, выбросил все их содержимое.

– Компьютера нет, файлов тоже нет, – подводит итог Энди. – Подчищал следы.

– А может, не только свои, – говорит Джейн. – Разве так ведет себя человек, который планирует совершить самоубийство? Я хочу сказать, какая ему разница, что нам станет известно о его мошеннических схемах или даже о Лорен, раз уж он все равно собрался проглотить пулю?

– Я тебя услышал. Но… – Энди задвигает ящики. Он в перчатках, на всякий случай – вдруг они все же решат проверить это место на отпечатки. – Может быть, он знал, что ему придется ее убить, и на всякий случай стирал всякие следы ее присутствия в этом офисе. Может быть, это была незапланированная ситуация, Джейн. Ну, глотнул парень бурбона, да не один раз, закинулся парой таблеток, расчувствовался, эмоции накатили, он и сунул револьвер себе под подбородок – показалось, что это хорошая идея… Такое тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– А я и не сбрасываю, – соглашается Джейн. Энди прав, все возможно. – Просто мне тут что-то не нравится.

Из приемной они идут в главный кабинет – большой, впечатляющий: Николас Караччи не мелочился, играя в «Кристиана Ньюсома», богатого и умного инвестора. В углу кабинета – бар для спиртного и диван с большими подушками. Электронные баннеры с индексами Доу-Джонса, НАСДАК и Никкей. Плоский телевизор на стене. Массивный письменный стол из полированного металла. Дорогие ковры. Да, роль он играл на совесть.

Но ящики стола и шкафов тоже оказались пусты. Компьютеры также отсутствовали. Никаких следов того, что за человек работал тут недавно, кто к нему приходил и что они тут делали.

* * *

Управляющего зданием они находят внизу, в лобби.

– Чем еще я могу вам помочь, сержант Бёрк? – говорит он, блистая отменной учтивостью. Многие вспоминают о хороших манерах, когда копы внезапно заходят в гости.

– Вы очень любезны, – отвечает Джейн. – Нам действительно понадобится кое-что еще. Вы ведете журнал посетителей?

* * *

Джейн и Энди заходят в калитку и через палисадник подходят к лестнице трехквартирного дома на Линкольн-парк. Джейн поднимает руку к кнопке рядом с фамилией «Филдинг».

– Ты все еще не веришь, – говорит она Энди.

– Я так не сказал. Я стараюсь придерживаться непредубежденного взгляда.

– Ладно, партнер. – Она нажимает кнопку, за дверью раздается звонок.

– Алло? – крякает голос в домофоне.

– Эмили Филдинг?

– Да.

– Меня зовут Джейн Бёрк. Я офицер полиции Грейс-Виллидж. Не волнуйтесь, к вам у нас никаких претензий нет, – добавляет она поспешно. – Нам нужно задать вам пару вопросов о человеке, у которого вы недавно работали. О Кристиане Ньюсоме.

93. Саймон

– Ведите, – говорит Гевин. Только бы не оговориться и не назвать его так. «Специальный агент Джон Крейн», вот как он представился.

– Можем сесть прямо здесь, – говорю я.

Я усаживаю его в гостиной – первой комнате, которую видит всякий, кто входит в мой дом. Когда-то ее обставила моя мать. В детстве мне не разрешали здесь играть. Да и родители сюда почти не заходили, за исключением тех дней, когда в доме устраивались званые обеды, и тогда в гостиной подавали кофе и десерты. Мебель в комнате так и осталась прежней.

Диван, как я помню, жесткий, поэтому я усаживаю на него гостя, а сам опускаюсь в мягкое кресло со старомодными велюровыми подушками. Хотя, кто знает, может быть, мода уже сделала полный круг и теперь это опять последний писк…

– Так чем я могу вам помочь?

Вблизи этот Гевин оказывается куда страшнее, чем я помню. Впрочем, я видел его только издали, на балконе Кристиана, да и то всего пару раз, причем его я не рассматривал. А тут оказывается, что у него мощная шея борца, такие же плечи и грудь и глаза поставлены широко, как у хищника… Он сильно напоминает Митчела Китченза.

– Вы знаете человека по имени Кристиан Ньюсом, мистер Добиас?

Я смотрю в потолок – изображаю мыслительный процесс.

– Нет, никогда такого имени не слышал.

– А Ник Караччи?

Я развожу руками:

– Нет.

– Лорен Бетанкур? Ее-то вы наверняка знаете, а, мистер Добиас?

Вот это уже нарушение протокола. Настоящий фэбээровец задал бы этот вопрос нейтральным тоном, без всяких намеков. Он дал бы мне шанс ответить неправильно, после чего предъявил бы мне обвинение по статье 1001 – введение в заблуждение федерального агента.

– Точнее сказать, знал когда-то.

– Почему же в прошедшем времени? Из-за того, что ее недавно убили?

И опять, Гевин, ты все делаешь неправильно – зачем подсовываешь мне готовый ответ? Твое дело – протянуть мне веревку и ждать, когда я на ней повешусь. (Кажется, каламбур вышел…)

– В прошедшем потому, что в последний раз я говорил с Лорен девятнадцать лет тому назад.

Гевин, который все еще строит из себя видавшего виды федерального агента, даже подпрыгивает на месте, что очень забавно выглядит сидя.

– Вы не говорили с Лорен девятнадцать лет?

– Совершенно верно. С две тысячи третьего года. Она покинула город в две тысячи четвертом, но я в последний раз говорил с ней именно в две тысячи третьем. Позже я слышал, что она вернулась. Ну и совсем недавно услышал о ее смерти.

Он поднимает указательный палец и замирает. Кажется, даже бледнеет.

– Мистер Добиас, вы же знаете, что лгать федеральному агенту – преступление.

Еще бы мне да не знать. А главное, я не лгу. Ну ладно, может, и сказал пару слов мертвой Лорен у нее в доме, но вряд ли кто-то назовет это разговором. Значит, мои слова – правда.

В последний раз я говорил с Лорен в отцовском офисе, наутро после того, как застукал их с отцом в его кабинете.

– Мистер Добиас, нам известно, что у вас был роман с Лорен.

– Что-что? Думаете, я стал бы заводить отношения именно с этой женщиной? Да я бы близко к ней не подошел, ни за что на свете.

И это чистая правда.

– Агент Крейн, – продолжаю я, – у вас есть причина считать, что я поддерживал любовные отношения с Лорен?

Конечно есть. Ему рассказал об этом Кристиан.

– Мы читали ваш дневник, мистер Добиас.

Технически – да; точнее, дневник читал Кристиан. Сам я предпочитаю слово «тетрадь», но сейчас не время спорить о терминах.

– Какой дневник? – удивляюсь я. – Я не веду дневника.

Отличная все же была работа. Эмоциональные взлеты, падения, мелодрама – все как в лучших любовных романах… Ну и, конечно, вкрапления правды – настоящие произведения искусства всегда включают в себя толику правды, ведь так? Но в целом это был чистый вымысел, надо признать, – беллетристика своего рода. Стремительно закрутившийся роман, мои ахи и охи, беременность Лорен – все ложь, от начала и до конца. Ложь, которую необходимо было скормить Кристиану, сдобрив ее подробностями, чтобы придать ей форму нарратива.

Гевин подается вперед.

– Так вы отрицаете, что вели дневник, в котором записывали все о своих отношениях с Лорен?

– Я отрицаю каждое слово в вашем предложении, агент Крейн. У меня нет дневника. И если вам что-нибудь обо мне известно, то вы должны понять, что я скорее выпил бы яду, чем согласился бы на роман с Лорен Лемуан. Или Бетанкур, не важно.

– Но это… – Гевин мотает головой, – это невозможно.

– Ну так покажите мне мой дневник, если вы считаете, что он у меня есть.

– Так это не работает, мистер Добиас.

– Ладно, предположим, кто-то взял бумагу и что-то на ней написал. Люди вообще много всякого пишут, это ведь не запрещено, верно? Но кто сказал, что все написанное обязательно должно быть правдой?

Гевин откидывается на спинку дивана. Он явно соображает, как ему поймать меня на чем-нибудь еще, но у него ничего на меня нет – все, что он знает, рассказал ему Кристиан, который заглотил мою наживку вместе с крючком, леской и грузилом.

Ситуация почти комическая. Этот тип сам всю жизнь промышлял мошенничеством в тандеме с партнером, таким же надувалой, как и он. А теперь никак не может принять, что их обоих обвели вокруг пальца.

В этом-то все и дело. Проще обмануть человека, чем заставить его поверить, что он обманут.

– Вы планировали развестись с женой и уйти к Лорен, – продолжает Гевин уже не так уверенно. Значит, до него начинает доходить, что лед, на который он ступил, оказался тоньше, чем он рассчитывал.

Я делаю вид, что поперхнулся от удивления, и таращу на него глаза.

– Вы что, шутите?

– То есть вы не собирались бросать жену?

– Глупость несусветная.

– И вы с женой не отдалились в последнее время друг от друга?

Я мотаю головой:

– Не знаю, откуда вы черпаете такую инфо…

– Тогда где она? – перебивает Гевин. – Где находится ваша жена Вики с тридцать первого октября? Мы следим за вашим домом, мистер Добиас, и точно знаем, что после тридцать первого октября, когда Кристиан Ньюсом и Лорен Бетанкур были убиты, ваша жена Вики ни разу не появлялась дома.

– Этому есть простое объяснение.

– Да? И какое же?

Я приставляю ладони ко рту раструбом, как будто хочу закричать:

– У меня нет жены и никогда не было! Я холост!

* * *

Да, встреча явно пошла не так, как планировал Гевин. Одной рукой он хватается за подлокотник дивана, словно боится упасть, а другой машет перед собой так, будто ему не хватает воздуха.

– Вики Ланьер, – выдавливает он, почти задыхаясь.

– Какая Вики?

– Вики… Ланьер, – уже почти умоляет он.

– Никогда о такой не слышал.

– Женщина, которая живет с вами, – настаивает он.

– Со мной никто не живет. Ни женщина по имени Вики, ни кто-то другой. Я – холостяк. У меня никогда не было жены. Черт, у меня даже подружки и то нет.

А раньше была. Я люблю Вики Тремонт. И предлагал ей выйти за меня замуж. Она отказала мне раз, но я сделал ей второе предложение. Она опять отказалась и прервала наши отношения. Она видела, что я всерьез, что мне нужно все – брак, семья, дети, – а она ничего этого не хотела.

Так что последние месяцы, когда мы планировали с ней все это, были приятными для меня хотя бы тем, что она была здесь, со мной. Приходила и уходила под покровом ночи, через гараж в переулке, к дому подходила под прикрытием моего нового забора. Но я все равно был рад видеть ее. И был бы рад, если б она осталась со мной навсегда. Однако того, что я готов был предложить – преданности, любви, верности, – ей мало.

– Вы женаты уже десять лет, мистер Добиас. Ровно десять на сегодняшний день.

Бедный Гевин… Все еще пытается держать голову над водой.

Десять лет назад я даже еще не знал Вики. Мы познакомились три года назад, на собрании SOS, куда она пришла вскоре после того, как ее сестра Моника покончила с собой, приняв большую дозу оксиконтина. Это Вики рассказала Кристиану про десятилетний юбилей, а уж я расстарался и выдоил из этой темы в дневнике все, что только можно.

– Мы видели прошение о разводе.

– Наверняка поддельное, как и дневник, – парирую я.

– Мы видели свидетельство о браке.

– И тоже, увы, липовое, агент Крейн. Разве это сложно – подделать свидетельство о браке? Проверьте, если хотите. Посмотрите, зарегистрирован я в округе Кук как женатый человек или нет.

– Брак не обязательно регистрируется по месту жительства, – возражает он. – Иностранные свидетельства о браке тоже имеют законную силу. – У него начинают слезиться глаза. Может быть, от злости.

– Иностранное свидетельство? Да такое подделать вообще легче легкого.

Так оно и было. Я просто загрузил бланк и отредактировал его в пэдээфе. Полчаса на все про все. Вики помогала. Она и с дневником тоже помогала, если уж на то пошло. Консультировала меня по некоторым особенностям женского восприятия.

Психологически все было очень просто: если ты – мошенник на доверии, как Кристиан, и к тебе приходит такая Вики с колечком на пальце – кстати, маминым – и говорит, что она жена некоего Саймона Добиаса, то с какой стати тебе думать, что она врет? Кто вообще врет про такое? А Кристиан так старался охмурить ее с самого начала, что и не заметил, как сам стал жертвой ее обмана.

– У вас есть трас… трастовый фонд, – заикается Гевин. – На двадцать один миллион долларов.

– А вот это верно, – говорю я – и опять ничем не грешу против истины.

Тут Гевин впервые с начала нашего разговора ощущает твердую почву под ногами: он получил именно тот ответ, которого ожидал и на который рассчитывал. Но клочок суши совсем маленький.

– И в условиях трастового фонда прописано, что ваша жена не имеет права прикасаться к этим средствам, пока не пробудет с вами в браке десять лет.

Тоже правда. Спасибо отцу – это была его идея, и она подсказала нам с Вики этот замысел. Надо же было как-то оправдать срочность убийства Лорен, вот мы и стали продумывать все от конца к началу. Когда удобнее всего совершить убийство? В Хэллоуин. О’кей, значит, наша десятая годовщина должна быть сразу после.

А рассказать обо всем Кристиану надо было незадолго до Хэллоуина, чтобы не оставить ему времени ни на что, кроме убийства Лорен.

– Ваша информация о моем трастовом фонде очень точна, – говорю я. – И это меня беспокоит.

– Сегодня – десятая годовщина вашего брака, – повторяет Гевин.

Я только улыбаюсь и качаю головой.

– Знаете, что мне все это напоминает? – спрашиваю я. – Работу мошенников. Кто-то пытался охмурить кого-то. Как, вы говорили, зовут ту женщину? Вики Ланьер? Уверен, на самом деле ее зовут как-нибудь иначе.

Я не смог удержаться. Вики рассказала мне все про Гевина, в том числе и как он пнул ее в ребра. Довольно сильно, судя по ее голосу.

– Что вы хотите этим сказать? – Гевин встает с дивана, подходит ко мне, все сидящему в кресле, и нависает надо мной, как гора.

– Я все вам рассказал. Мне нечего скрывать.

На кофейном столике гудит мой телефон – пришло сообщение. Гевин вздрагивает. Я беру аппарат, открываю эсэмэску и читаю. Оно от Джейн Бёрк.

– У меня тут назначена еще встреча… похоже, люди подъедут через пару минут.

– Вам придется ее отменить, – говорит он, все еще нависая надо мной.

– Отменить встречу с полицией Грейс-Виллидж?

– Как… с кем? – Он отшатывается.

– С полицией Грейс-Виллидж. Они едут сюда, поговорить со мной об убийстве Лорен. Дождитесь их и сможете сравнить информацию, которая у вас есть. Сотрудничество двух ведомств – так это, кажется, называется?

Я умудряюсь сохранить серьезное лицо, глядя, как он мнется с ноги на ногу, соображая, что предпринять.

– Или оставьте визитку, а я передам ее им. У вас ведь есть визитка, агент Крейн?

– Мы, э… мы предпочитаем вести наши расследования параллельно, – мямлит Гевин.

– Вот как? Что ж, я вас понимаю. В вашем случае это действительно необходимо.

– Что вы хотите этим сказать? – не выдерживает он.

Я встаю, подхожу к окну и выглядываю на улицу. Говорят, к вечеру может пойти снег.

– Я хочу сказать, что Ник наверняка влез в это дело по самые уши. А значит, и у тебя тоже рыло в пуху, Гевин.

– Что вы сказали? – Он рывком поворачивает ко мне голову. – Как вы меня назвали?

– Гевином Финли. Который считает, что вот-вот получит от Вики Ланьер десять миллионов долларов. Только ничего ты не получишь, Гевин. Ни цента… О, ну вот, наконец-то детективы приехали. – Я поворачиваюсь к Гевину: – Ну как, показать тебе черный ход, а?

– Я не знаю… ничего не… – Он яростно встряхивает головой. – Ничего еще не кончено, засранец.

– Кончено, кончено. Или ты хочешь выложить копам все, что знаешь? Давай, валяй. На меня они все равно ничего не смогут повесить. Как и на эту призрачную Вики, которая наверняка пользовалась псевдонимом. Дневник, свидетельсто о браке, прошение о расторжении брака? Их не существует. Зато копам будет очень интересно узнать, откуда тебе так много известно об этом деле. И они будут тщательно проверять тебя как источник информации. Ты к этому готов? Готов к тому, что полицейские эксперты проверят все твои мошеннические сделки, которыми ты промышляешь много лет? Вряд ли. Ты попытался взять на понт меня и эту Вики, но у тебя ничего не вышло. Другого шанса у тебя не будет. Тебе еще повезет, если на этом для тебя все и кончится. Ты понятия не имеешь о том, что такое настоящее последовательное планирование.

– Я… я тебя убью, если хотя бы пикнешь им обо мне, – рычит Гевин и показывает мне пистолет, который висит у него на поясе. Как будто я не знаю, для чего нужны пистолеты…

– Они уже выходят из машины, Гевин.

– Ни слова обо мне, или ты покойник.

– Думаешь, я не знаю? Да не скажу я им ничего, не бойся. Нужен ты мне… И прими мой совет, Гевин, – лучшее, что ты можешь сделать сейчас, это прикинуться дурнем. Знать, мол, ничего не знаю. Ну да, гулял друган мой Ник с какой-то замужней, вскружила она ему голову, разбила сердце, а подробностей не ведаю, он особо не распространялся. И больше напирай на самоубийство: Кристиан, мол, был в депрессии, настроение часто менялось, склонен был все драматизировать – в таком духе… Сам придумай. Ты же умный парень.

Он тычет в меня пальцем, но уже не знает, какой еще угрозой подкрепить этот жест.

– Они подходят. Я бы на твоем месте выметался отсюда. Черный ход на кухне.

Гевин вихрем вылетает из гостиной, проносится через кухню, грохает дверью в стену – и был таков. Хоть бы дверь за собой закрыл, невежа…

94. Саймон

– Джейн Бёрк… Вау! Как я рад тебя видеть, – говорю я.

Она мало изменилась со школы: все те же спутанные кудрявые волосы, подстриженные чуть выше плеч, круглая мордашка, нос-пуговка, румянец во всю щеку, как у ирландских крестьянок, хотя и не такой яркий. Мне она всегда нравилась. Близко я ее не знал – просто она была из тех, кто нравится всем.

Я веду ее в ту самую гостиную, где только что разговаривал с Гевином.

– Симпатичный дом, – говорит Джейн. – И ты живешь тут один?

– Да, один.

– Значит, ты так и не женился, да?

– Точно, я так и не женился, – хлопаю себя руками по коленям.

– И никакая подружка с тобой не живет? А вообще подружка у тебя есть?

– Нет, я даже не встречаюсь ни с кем.

Джейн кивает, словно все эти вопросы задаются просто так, на правах старого знакомства. Как будто.

– Ладно, давай начнем, – говорит она, хотя на самом деле начала сразу. – Ты знаешь, почему я пришла?

Я не могу удержаться от улыбки.

– Знаешь, Джейн, когда коп спрашивает у меня: «Знаете, зачем я к вам пришел?» – меня это бесит, потому что звучит как нарушение правила Миранды[44]. Что, в сущности, так и есть, если подумать. Я ведь не могу никуда уйти, да и сам вопрос задается так, что уже заранее предполагает инкриминирующий ответ.

– Ты всегда был умным парнем, Саймон. Но сейчас ты не прав: ты вполне можешь выставить меня вон, если захочешь. Или, если хочешь, я зачитаю тебе твои права.

– Да ничего, все в порядке, – говорю я и откидываюсь на спинку кресла. – Могу предположить, что ты здесь из-за Лорен Лемуан. Я читал о ее смерти.

Вот как я рассуждаю: если притвориться дураком, сделать вид, что я ничего не знаю, то придется потом изображать удивление, когда она расскажет мне об убийстве Лорен, а я ведь плохой актер. Вот режиссер я что надо, а актер – нет, никудышный.

– Вот как? А где?

– В «Трибьюн».

– И какова была твоя реакция?

– Не могу сказать, что я плакал в подушку. Меня и Лорен объединяла тяжелая история. Ты наверняка ее знаешь, иначе не пришла бы сейчас сюда.

Джейн кивает, выдерживая мой взгляд.

– Как она умерла? – спрашиваю я. – В газете упоминались какие-то подозрительные обстоятельства…

– Я не могу вдаваться в детали. Когда ты узнал, что Лорен снова в городе?

– Как-то весной мне показалось, что я видел ее на улице. В апреле или в мае, точно не помню.

– А где?

– На Мичиган-авеню, в центре. Она прошла мимо. Точнее, прошла женщина, похожая на нее. Но я не видел ее лет двадцать и потому не был уверен, что это именно она.

– Ты заговорил с ней?

– Нет. Я просто ее увидел. Точнее, посмотрел на нее внимательно. Когда не видишь кого-то двадцать лет, а потом вдруг встречаешь на улице, трудно так сразу понять, тот это человек или не тот. Но та женщина была очень похожа на Лорен.

– И что ты тогда сделал?

Дай-ка подумать… Много чего: (1) побежал к Вики и рассказал ей обо всем; (2) вместе с Вики мы придумали, как убить Лорен; (3) мы решили, что если она будет играть мою «жену», чтобы обмануть Ника, то ей придется жить у меня, а то вдруг он решит проследить за ней; (4) поставил высокий забор вокруг дома, чтобы она могла входить и уходить через гараж без ведома соседей. Ты об этом спрашиваешь, Джейн?

– Ну, в тот же день, когда я увидел Лорен на улице, я поискал ее в «Фейсбуке», – говорю я. – И нашел. Там было сказано, что она живет в Грейс-Виллидж.

Если дело зайдет далеко, то копы обыщут мой рабочий компьютер и все равно выяснят, что я искал ее в Сети. Так что будет лучше, если я сам выложу им эту информацию.

Вообще это, конечно, была моя ошибка. Зря я искал ее тогда, в мае. Но, увидев ее на улице, я был в шоке, меня как молнией ударило. Я и не думал ее убивать. Эта мысль пришла ко мне потом, после разговоров с Вики.

– Значит, ты с ней связался?

Я наклоняю голову.

– С кем? С Лорен?

– Да, ты…

– Нет, я с ней не связывался. Она – последний человек в мире, с кем мне хотелось бы разговаривать.

Мне незачем скрывать свою ненависть к Лорен. Невиновный человек ненавидел бы ее открыто, учитывая все обстоятельства. К тому же технически я говорю чистую правду. Я не контактировал с ней, и она действительно последний человек в мире, с кем мне хотелось бы общаться.

– Ты еще входишь в «Грейс кантри клаб»?

– Да, конечно. Унаследовал членство от родителей.

– Когда ты был там в последний раз?

– Давно. Много, много лет назад.

– Ты бывал там с тех пор, как туда вступила Лорен?

– А я и не знал, что она тоже в клубе… И не знаю, сколько лет она тут жила.

Хорошая попытка, Джейн.

– Ее друзья рассказали нам, что она ходила в клуб почти каждый день, – продолжает Джейн. – Играла в теннис, в гольф, обедала там…

– Как мило.

– То есть ты не говорил с Лорен, когда она вернулась в Чикаго и поселилась в Грейс-Виллидж?

– Нет, не говорил.

– И в доме у нее не бывал?

Я смеюсь:

– Ты что, шутишь?

– В смысле, «нет», Саймон? То есть ты никак не отреагировал на ее возвращение? Она украла у твоей семьи все деньги, практически из-за нее твоя мать покончила с собой, и ты никак не отреагировал?

– Позволь заметить, я очень хорошо помню, что сделала мне Лорен. И мне не слишком приятно об этом вспоминать.

Она поднимает руки ладонями вперед.

– Ты прав. Прости. Но я должна расставить все точки над «i», ты же понимаешь…

– Ну, так давай, расставляй свои точки, и покончим с этим.

– Ясно. Согласна. Значит, просто уточним. – Она складывает ладошки лодочкой и направляет их на меня, как стрелку. – Ты никогда не переступал порог дома Лорен Бетанкур?

– Совершенно верно. – Мои руки спокойно лежат у меня на коленях. Колени не дергаются. Ноги стоят на полу ровно. Руки не скрещены на груди.

– То есть нам незачем искать твои отпечатки у нее в доме?

– Даже не представляю, как бы они могли там оказаться.

Тоже правда. Я был в перчатках все время, что провел там, внутри. И Кристиан тоже. По крайней мере, выходил он в перчатках.

– Но ведь никто не мешает вам проверить, – добавляю я. – Если вам нужны мои отпечатки, пожалуйста, снимайте.

– В этом нет необходимости.

– Я просто предложил. И ДНК тоже дам, если надо. Все, что понадобится. Можем прямо сейчас поехать в участок и…

– У нас уже есть твои отпечатки, Саймон. И ДНК тоже есть.

Ее напарник Энди Тейт, который до сих пор сидел, уткнувшись в свой блокнот, и что-то там строчил, теперь поднимает голову и смотрит на Джейн с удивлением, как будто не понимая, зачем она мне это говорит.

– А. Ну да, конечно. – Я откидываюсь на спинку кресла и улыбаюсь. – Управление полиции Сент-Луиса, надо полагать? Ну вот, теперь мне все ясно… Полагаю, что и у вас тоже сложилась полная картинка. Много лет назад я убил своего отца, а теперь наконец добрался до Лорен… «Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным», так ведь?

– Надеюсь, ты не звонил своему психотерапевту наутро после Хэллоуина, – замечает Джейн.

Я всплескиваю руками, изображая аплодисменты.

– То есть вы правда думаете, что это сделал я? В смысле, убил Лорен?

– Я думаю, что ты очень умный парень, который ничего не делает в спешке, – отвечает Джейн.

– Почему-то мне кажется, что это не комплимент.

Сколько они уже нарыли, эти копы? Сегодня четверг. Расследование идет третий день. Тело Ника нашли?

– Ты знаешь человека по имени Кристиан Ньюсом? – спрашивает Джейн.

Вот и ответ на мой вопрос.

– Нет.

– А Ника Караччи?

– Нет.

– Могу я спросить у тебя, Саймон, какой размер обуви ты носишь?

– Какой… размер? – Полагаю, я имею право удивиться такому вопросу. – Ну, э-э… обычно десять с половиной… иногда одиннадцать.

Но не тринадцать!

– Ты часто бываешь в районе Бактаун – Викер-парк? – спрашивает она.

– Не то чтобы часто. Но я бегаю в разных районах города. Наверняка пробегал когда-нибудь и там. Когда именно – точно не скажу.

– Может, на днях? В треугольнике между Милуоки – Дамен – Норт. Или где-то поблизости. Когда ты был там в последний раз?

– Я… я не помню.

– Ты был там на прошлой неделе? Это-то ты помнишь?

– Не помню, чтобы бывал там на прошлой неделе. Хотя и не исключаю. Если б я знал, что это так важно, я бы завел дневник и все там записал.

(Шутка, хотя ее никто не понимает.)

– А ты бегаешь, Джейн?

– Я-то? Сейчас? Не-ет… Ну, разве что за преступниками, да и то больше в уме.

Я улыбаюсь:

– То есть сейчас у тебя вроде как тренировка?

Она чуть наклоняет голову:

– Туше́. Но, Саймон, вернемся к Викер-парку. Значит, ты мог там пробегать, как ты говоришь. И что? Ты не остановился? Не присел где-нибудь выпить пива? Еще чего-нибудь?

– Если я пробегал там, то именно пробегал. Я не останавливаюсь на бегу и не пью пива.

– Вообще не останавливаешься? – спрашивает Джейн. – А где-нибудь на перекрестке Норт и Винчестер? Или Вобанзия и Винчестер?

– Я не знаю, где это – Винчестер. Норт-авеню знаю. И Вобанзия – тоже слышал, где-то в тех же местах…

– Ты не знаешь Винчестер?

– Нет, не знаю. Какая-нибудь боковая улица?

– И ты никогда не останавливался на Винчестер, между Норт и Вобанзия, и не посылал оттуда сообщений с предоплаченного телефона?

– Вот это да, – говорю я. – Какая точность. Похоже, у тебя сложилась целая теория. И в чем она состоит, можно узнать?

– Я только что задала тебе вопрос, Саймон.

– Это был не вопрос, а намек на то, что у тебя есть теория. Я его услышал. Давай тогда послушаем и теорию. Итак, что же натворил криминальный гений Саймон Добиас? – Я подаюсь вперед так, чтобы оказаться к ней ближе. – Отравил собственный «Гаторейд»?

Она ждет, когда я закончу.

– Ты связалась с копами из Сент-Луиса, – продолжаю я. – Того гляди, окажется, что и похищение сына Линдбергов[45] – это тоже я. А Джона Кеннеди, часом, не я грохнул, а потом повесил все на Ли Харви Освальда?

Похоже, время притворства прошло. Я не знаю, что именно знает Джейн, но если она уже добралась до Ника, то у нее должна сложиться вполне связная картинка, которая меня обеляет. Предположим, они уже нашли половину туалетного набора Ника в ванной Лорен, а вторую половину – у него. Отчет по телефонам они тоже получили, оттуда и вопрос про эсэмэски с предоплаченного телефона на Винчестер, улице, где жил Ник. Все это указывает не на меня.

И все же Джейн сидит здесь и задает мне такие вопросы, словно она уверена, что перед ней – убийца. Ха, не зря она запомнилась мне как умная девчонка…

– Ты бывал в кондоминиуме Лорен на Мичиган-авеню?

– Нет.

– На углу Супериор и Мичиган?

– Я не входил в ее кондо. – Тоже правда – в самом кондо я не был.

– Ты наверняка знаешь, что там камеры слежения по всему периметру здания.

Конечно. И я заходил туда один раз, в самом начале, когда только увидел ее на улице. Глупо, но приходится признать – было. Правда, я не сказал об этом Джейн, но ведь я упоминал, что видел Лорен на улице; значит, даже если предположить, что записи камер кондоминиума на Мичиган хранятся так долго и одна из камер зафиксировала меня, когда я вошел в фойе на пять секунд, то я всегда смогу заявить, что это соответствует сказанному мною ранее.

– Я никогда не был в кондо у Лорен, – повторяю я.

Джейн улыбается:

– И ты уверен, что никогда не был в ее доме в Грейс-Виллидж? На Латроу-авеню?

– Я никогда не был в ее доме. Я думал, что мы уже закрыли этот вопрос.

– Поговорим о Хэллоуине, – меняет тему Джейн. – Где ты был вечером?

– Здесь. Раздавал конфеты.

– До которого часа?

– До которого… до самого конца, – говорю я. – Точно, у меня еще конфеты кончились. Вечная дилемма, сколько конфет покупать, верно? Купишь мало – рано закончатся, купишь больше – всю зиму потом будешь доедать… Настоящая головоломка.

Эту реплику я отрепетировал заранее. Заготовил ее еще до Хэллоуина и повторил с тех пор несколько раз. Мне нравился этот маленький спич с ноткой сарказма в конце. Но теперь, когда я произнес его в этой комнате, где температура, кажется, вот-вот опустится до минуса, он кажется мне самому неубедительным, почти вымученным.

Я могу положить этому конец, когда захочу. В любой момент я могу отказаться отвечать на их вопросы и потребовать адвоката. Но мне важно знать, что еще они знают. И, главное, не подобрались ли они к Вики.

– Ты был один? – спрашивает Джейн. – Или твоя девушка была с тобой?

Так, значит, она еще не отказалась от мысли поймать меня на крючок…

– Я был один, – говорю я. – И у меня нет девушки.

– Ну или парень. Не хочу вторгаться в твою личную жизнь, но ты меня понял. Кто-то особый.

– У меня никого такого нет. Весь вечер Хэллоуина я был дома, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Запоем смотрел «Нетфликс». Можете проверить по моему телефону.

Джейн кивает с таким видом, как будто мои ответы доставляют ей несказанное удовольствие.

– Ничего другого я от тебя и не ожидала, Саймон. Могу поспорить, что ты сейчас скажешь мне, какое шоу ты смотрел и что в нем происходило.

– «Карточный домик», – отвечаю я без всякого энтузиазма.

Тейт хлопает Джейн по ладони:

– Обожаю это шоу. Оно про парня, который манипулирует всеми вокруг, и все делают, что он захочет. Он даже убивает кое-кого чужими руками.

– А знаешь, чем особенно классно стримить шоу на свой смартфон? – поворачивается к нему Джейн. – Стоит один раз нажать «пуск», и каждый следующий эпизод будет загружаться автоматически. Можно оставить телефон хоть на всю ночь, он так и будет крутить одно шоу за другим, как будто ты смотришь запоем. И при этом смартфон, разумеется, будет регулярно отмечаться сигналом на ближайшей вышке…

– Точно, и если ты фанат новых технологий и знаешь все об отслеживании передвижений при помощи телефона, – подхватывает Энди, – как, например, профессор права, который специализируется на Четвертой поправке и в курсе исторического протоколирования геолокации мобильного телефона, то ты можешь использовать это как прикрытие. Как будто ты всю ночь просидел дома.

Джейн согласно кивает:

– Точно. Но что это доказывает? Только одно – всю ночь провел дома твой смартфон. А вот где был ты сам – это еще надо выяснить… – И она смотрит на меня. – Да, Саймон?

– Шикарная теория, – отвечаю я. – А главное, шикарная гипотеза – если мой телефон был дома всю ночь, значит, меня самого дома не было… Да, с такой логикой далеко можно зайти.

– Увы. – Джейн разводит руками. – Это наш камень преткновения. Значит, придется нам еще поработать… Что ж, сержант Тейт, похоже, здесь мы на сегодня закончили. Или нет?

– Похоже, закончили, – отвечает он. – Тем более что у нас есть сегодня еще встреча.

– Ну, поехали, – отвечает она. – Побеседуем с Вики.

95. Саймон

– С кем? – Вопрос срывается у меня с языка раньше, чем я успеваю подумать. Вики. Они знают ее имя. Гевин тоже знает его, но это одно, а вот полиция – это уже совсем другое дело.

Но откуда?

Джейн Бёрк, которая уже начала было вставать с дивана, чтобы продемонстрировать, что она собирается уходить, тут же прекращает демонстрацию и снова садится.

– С Вики, – отвечает она. – Вики Ланьер.

У них есть полное имя.

Я мотаю головой, хотя знаю – кровь сейчас отольет от моего лица, если уже не отлила, и я стану белым как мел.

– Не знаю никого с таким именем.

– Конечно нет, – говорит Джейн. – Ты ведь не знаешь Ника Караччи, не знаешь Кристиана Ньюсома, значит, и Вики Ланьер тоже не знаешь.

Но как? Как они узнали ее имя? Нашли липовое «прошение о разводе», которое я смастерил для Вики, чтобы она показала его Кристиану? Или страничку из моего «дневника»? А вдруг Кристиан переснял его на свой телефон? Правда, Вики уверяла меня, что ничего такого он не делал… но, может быть, она что-то проглядела…

– Что-то не так, Саймон? – невинно осведомляется Джейн. – Мне кажется, тебе немного… не по себе. Ты как будто расстроен.

– Ты расстроен, Саймон? – встревает Энди Тейт.

– Нет, скорее… мне любопытно. Вы высыпали передо мной кучу имен и ничего не объяснили.

– А ведь верно. – Джейн хлопает себя ладонями по коленям. – Ладно, дай-ка я заполню кое-какие пробелы.

Я изображаю праздное любопытство, хотя для меня это вопрос жизни и смерти.

– Ник был красавцем, каких поискать, – начинает Джейн. – И очень успешным. Он вкладывал деньги – был, типа, финансистом. У него с этой Вики был роман. По крайней мере, мы знаем, что они занимались сексом в его офисе в центре. Один раз днем он буквально выгнал свою секретаршу из офиса, отправив ее домой пораньше. Девушка еще не успела уйти, как из-за закрытой двери его кабинета понеслись весьма недвусмысленные звуки.

– Ясно, – киваю я. – А кто такая Вики?

– Вики хочет убить Лорен Бетанкур, – говорит Джейн.

– Да? А зачем?

– Ну-у, – тянет Джейн, пожимая плечами. – Причин могло быть несколько. Какая именно сработала, я не знаю. С одной стороны, этот Ник мог завязать параллельный роман с Лорен. То есть он обманывал Вики, и та убила Лорен, обставив все так, чтобы след привел к Нику, а потом убила самого Ника. Причем выдала убийство за самоубийство.

– Экстремальненько, – замечаю я.

– Звучит как перебор, правда, Саймон? – говорит Джейн, пряча издевку. – Вот поэтому мне и не нравится эта теория. У меня есть другая, и она кажется мне куда лучше.

– Вот как? И в чем же состоит твоя вторая теория?

– В том, что Вики действовала не одна, а в тандеме с кем-то, кому тоже была нужна смерть Лорен, – отвечает она, глядя мне прямо в глаза. – Например, потому, что Лорен могла разбить семью этого человека и стать причиной смерти его матери. В таком духе, Саймон.

– Вау, – я трясу головой. – Какое у тебя богатое воображение…

– Воображение тут ни при чем. Просто я следую фактам.

– Ах, у тебя и факты есть? – Моя очередь издеваться.

– Да, и неплохие. Во-первых, Ника убили. Он не кончал с собой. Это было убийство, обставленное как самоубийство.

Она знает или только подозревает? Где же облажалась Вики? Я сам видел его комнату после. И там все было в порядке. Хотя что я знаю об осмотре мест преступления…

В его крови была смесь алкоголя и таблеток, на телефоне – предсмертная записка, в голове – дырка, а в руке – пистолет. Неужели этого недостаточно? Неужели они нашли что-то такое, что указывает на убийство? Или она просто блефует? Хочет заставить меня ляпнуть что-нибудь по неосторожности?

– Но, какова бы ни была причина, главное в том, – продолжает Джейн, – что Вики и ее партнер использовали Ника Караччи как инструмент для убийства Лорен. Как они его убедили, я не знаю. Но после им пришлось убить его самого, чтобы он не болтал – спрятать висячий конец, так сказать.

– То есть Ника, по-твоему, подставили?

– Именно так.

– Прямо как в кино.

– Ты подбросил розовый телефон на место убийства Лорен, Саймон.

Надо же, прямой выпад. Похоже, она устала изображать светскую беседу.

– Я… что я сделал?

– Ты подбросил телефон.

– Какой телефон, Джейн?

Она улыбается:

– Розовый. Его осторожно положили на пол и подвинули, причем дважды, с таким расчетом, чтобы мы наверняка его нашли, хотя технически он был спрятан. Это видно по следам крови на полу.

– Что-то я ничего не понимаю, – говорю я, хотя сам прекрасно все понимаю и кляну себя за то, что перемудрил с этим злосчастным телефоном. Надо было толкать сильнее в первый раз, чтобы он точно доехал до стены, и оставить его в покое потом, когда этого не вышло. А я подвинул его дважды и тем дал им подсказку – практически объяснил, что я сделал и зачем.

– Если б убийцей был Ник, он не стал бы задвигать телефон туда, где мы его обнаружили. Он бы забрал его с собой. А мы обнаружили телефон на месте преступления.

Все. Перебор. Я окончательно перестаю соображать, что я могу и чего не могу знать об этом деле как человек посторонний, и потому молчу. Я облажался и, что хуже всего, подставил Вики – тепрь она у них на мушке, и я это знаю.

А я-то думал, что смогу всех обмануть, продумав и распланировав все заранее…

Тейт взмахивает рукой в мою сторону:

– Но ведь тебе не о чем беспокоиться, Саймон, раз ты все равно не знаешь ни Ника, ни Вики. Какая тебе разница, что с ней будет, с Вики Ланьер? Она же тебе никто, так, Саймон?

– Ты уверен, что не знаком с женщиной по имени Вики Ланьер? – спрашивает Джейн.

– Я… не помню такого имени.

Она улыбается мне:

– Ладно, Саймон. Мы тебе еще позвоним.

96. Джейн

Джейн и Энди молча идут к машине, молча садятся и, ни слова не говоря, отъезжают от дома Саймона. Энди за рулем.

– Ну, что думаешь? – спрашивает наконец Джейн. – Видел его лицо, когда я сказала про Вики? Я специально хотела заставить его понервничать.

– У тебя получилось, – говорит Энди. – Это и есть твоя настоящая теория? Вики помогла ему провернуть это дело? Она отвечала на его эсэмэски?

– Кто-то наверняка помогал ему, Энди. А он вспыхнул, как петарда, когда мы спросили его о ней.

– Значит, секретарша Эмили Филдинг сказала, что женщина по имени Вики Ланьер и Ник занимались сексом в его офисе, – пытается собраться с мыслями Энди. – После этого она ее больше не видела, эту Вики… Ладно, предположим, что она и Ник спелись, они – любовники. Но как это связано со всем остальным? Если за ними стоит Саймон, если это он – кукловод, то при чем здесь Вики Ланьер? Зачем ей подбираться так близко к Нику Караччи? И как это работает на конечную цель Саймона – убийство Лорен Бетанкур?

– Предположим, что Ник – козел отпущения, так?

– Ну да, по твоей теории – так, но зачем он нужен Вики?

– Хотя бы затем, чтобы проникнуть к нему в квартиру и украсть оттуда половину его туалетного набора. А может, затем, чтобы убедить его убить Лорен – это мог сделать и Ник. Я ведь пока не знаю всех деталей. – Она грозит пальцем. – Пока. Но ты же видел, тут что-то есть, да?

– О черт, да не знаю я, Джейни. Этот Ник Караччи, он, скорее всего, был игроком, так? Красивый парень. Богатый или притворялся богатым. Ну, трахал он у себя в офисе кого-то, ну и что? Да, со мной такое вряд ли когда-нибудь случится, но он-то наверняка пользовался успехом у женщин. Так что этим могло все и ограничиться.

Джейн смотрит на Энди. Да, он старается быть практичным и мыслить здраво. И не исключено, что он прав. К тому же улик против Ника Караччи накопилось столько, что ей уже не удержать шефа полиции и президента деревни от решающего шага.

– Но если у них был только секс, и ничего больше, – возражает она, – то почему Саймон так занервничал, когда мы упомянули ее имя?

– Тут ты права, занервничал он знатно… – Энди стонет. – Черт, у меня у самого от нервов аж живот заболел.

– Почему?

– Да потому, что Ник Караччи – это верняк, Джейн, вот почему.

– А как же твоя интуиция, Энди? Она что, совсем ничего тебе не подсказывает?

Энди фыркает и выбивает пальцами дробь на руле. Въезжает на парковку возле полицейского участка, глушит двигатель и только тогда поворачивается к Джейн.

– Интуиция подсказывает мне, что он знает эту Вики Ланьер.

– Наверняка.

– Зато мы ничего о ней не знаем. В смысле, если она заодно с Саймоном, если она помогла втянуть Ника Караччи в его план, то тогда Вики Ланьер вряд ли действительно зовут Вики Ланьер.

– Может, и нет. Само по себе имя никуда нас не приведет. Мы, конечно, проверим его на всякий случай, но ты, скорее всего, прав и зовут ее как-то иначе.

– То есть мы ничего о ней не знаем.

– Пока не знаем. Ты ведь собрал все отпечатки с места убийства Лорен, так?

– Да. И вчера отослал их в КОДИС[46]. Если какие-то из них есть в базе, то нам сообщат об этом сегодня, максимум завтра.

– Черонис прислал пальчики из квартиры Ника Караччи, – продолжает Джейн. – Может быть, нам повезет и среди них найдется нужный след, хотя бы один… Криминалисты – вот на кого нам сейчас надо молиться. Саймон, конечно, тот еще манипулятор, но манипулировать отпечатками пальцев пока не удавалось никому.

97. Джейн

В КОМНАТЕ ДЛЯ ДОПРОСОВ, ЧАСОМ ПОЗЖЕ

– Спасибо, что приехали, мистер Лемуан, – говорит Джейн. – Надеюсь, вы хорошо долетели.

Альберту Лемуану шестьдесят девять лет, он крупный мужчина с большим лицом, привычным ко всякой погоде, и глубоко посаженными глазами в сетке кровеносных сосудов. Он член профсоюза водителей, руки выдают его принадлежность к рабочему классу. Конечно, он состарился и растолстел, но Джейн еще видит за обрюзгшей оболочкой мужчину, на которого в свое время наверняка засматривалась не одна женщина. Его лицо покрывает приятный золотистый загар – он живет в Скоттсдейле.

– Я прилетел хоронить дочь, – отвечает он, – что уж тут хорошего.

– Конечно. Это просто…

– Вы нашли его? Вычислили, кто это сделал?

– Думаю, что мы уже близки к цели, мистер Лемуан.

– Черт, да зовите меня Алом, как все.

– Хорошо. Мне нужно задать вам несколько вопросов о вашей дочери, Ал.

– Что, неужели не все задали, когда звонили мне во вторник?

– Да, сэр, осталось еще несколько, – отвечает Джейн.

* * *

– Я знал, что они разводятся, – говорит Ал. – Она твердила мне, что с ней все в порядке, что все будет хорошо. Но со мной она не откровенничала. Не то что с матерью.

Мать Лорен, Эми Лемуан, умерла от рака четыре года назад. С тех пор Ал живет один в доме, который Лорен купила родителям в Аризоне.

– А вы не знаете, Ал, у Лорен уже были новые отношения?

Он качает головой – нет.

– Да она вряд ли сказала бы мне, только если б замуж опять собралась.

– Вам знакомо имя Кристиан Ньюсом?

– Нет… не-а.

– Ник Караччи? Вики Ланьер?

Оба раза ответ тот же.

– А Саймон Добиас?

Он прищуривается, точно от боли.

– Мальчик, – говорит он. – Сын. Обвинял ее в краже.

– Да.

– Он все еще здесь?

– А почему вы спрашиваете?

Ал сжимает кулак и увесисто стукает им по столу.

– Говорил я ей, спрашивал: «Ты уверена, что тебе стоит возвращаться туда, где они живут?» Лорен отвечала, что это не проблема. Ну, когда она перебралась в Чикаго, я сказал: ладно, Чикаго – большой город. Но когда она повстречала Конрада и вышла за него замуж, а потом переехала в Грейс-Виллидж, я сказал: «Ты уверена, девочка? Это же соседний город». Но она сказала, что беспокоилась из-за отца, а он умер. Из-за мальчишки она не волновалась.

Джейн кладет руки на стол.

– Извините, но мне нужны подробности. Когда три года назад Лорен вышла за Конрада и переехала жить в Грейс-Виллидж, вы беспокоились потому, что она оказывалась слишком близко от Грейс-Парк, где жили Добиасы?

Он кивает:

– Она сказала, в пригородах теперь столько народу, что вряд ли она встретится с ним когда-нибудь, даже если он все еще там.

– С ним, то есть с Саймоном?

– Ну да, не с отцом же. Отец, Тед, уехал потом в Сент-Луис. И там вроде и умер.

Джейн поднимает брови:

– Отец уехал в Сент-Луис «потом». Когда – потом?

Взгляд Ала становится свирепым, точно его оскорбили.

– Вы сами знаете.

– Пожалуйста, Ал, мне…

– После той штуки с деньгами. Они сказали, что она украла их деньги. Она не крала. Тед сам отдал их ей. Не скажу, конечно, что это было лучшее, что моя дочь сделала в жизни – крутила роман с женатым мужчиной и все такое, – но ведь ей было тогда всего двадцать, а ему гораздо больше. Так что кто, спрашивается, виноват – она или он?

– Вы говорите, что Тед Добиас отдал ей деньги?

– Он был богатым адвокатом-хапугой. У него денег куры не клевали.

Вообще-то нет. Но, видимо, так описала ситуацию родителям Лорен еще тогда, в начале 2000-х, и в таком виде вся эта история достигла ушей Ала: богатый адвокат Тед Добиас просто вынул шесть миллионов из своих закромов и бросил молоденькой девчонке вроде как плату за услуги. Ал, видимо, не понимает, что его дочь обчистила семью Добиасов, забрала все деньги, какие у них тогда были.

Хотя, может быть, в глубине души Ал давно все понял и теперь чисто инстинктивно защищал дочь. А может, и впрямь верил ее словам. Или то, что он понял сам, с течением времени смешалось с тем, во что ему хотелось верить. Время и кровные узы имеют большую власть над правдой.

Как бы там ни было, Джейн не будет резать Алу правду-матку сейчас, когда тот оплакивает дочь.

– Черт, ей пришлось уехать из страны, чтобы оказаться от него подальше…

– А куда она уехала? – спрашивает Джейн, хотя и так знает ответ.

– В Париж. Она жила в Париже. В других местах, конечно, тоже покрутилась, с такой кучей денег она много где побывала, но дом у нее был в Париже.

– А она…

– Она считала, что он за ней следит. Преследует ее. Шпионит. В таком духе.

– Кто?

– Как кто? – удивляется Ал. – Добиас. Тед Добиас. Она говорила, что иногда у нее бывает чувство, как будто за ней наблюдают, отслеживают каждый ее шаг. Он все еще злился на нее из-за тех денег.

– Тед Добиас, вы говорите… Не Саймон?

– Мальчишка? О нем она ничего не говорила. Только Тед. Черт, да вы знаете, сколько лет она в Европе просидела? И все из-за этого типа.

– Значит, она никогда не возвращалась?

– Нет, она… ну, только один раз. Когда у нас с Эми годовщина была, тридцать пять лет. Лорен тогда такую вечеринку для нас закатила в центре города, в отеле «Дрейк»… Сама на пару недель прилетела. Заказала сразу несколько номеров, так что и мой брат Джо, и сестра Луиза, их дети, и еще пара моих приятелей с работы – все жили в «Дрейке» целую неделю. Погодите-ка, или даже две?

Джейн кивает.

– Значит, Лорен провела в Чикаго две недели?

– Да.

– Не могла она тогда столкнуться с Саймоном Добиасом?

– Не знаю, не слышал. Она много выходила в город. Но я же не отмечал ее приходы и уходы, ясное дело… Нет, о нем она ничего не говорила. О Теде, кстати, тоже.

– Ясно. А когда это было, Ал? Когда она приезжала?

– Ох, господи… – Он поднимает глаза к потолку, щурится. – Годовщина у нас была восемнадцатого мая. Поженились мы в семьдесят пятом. Значит… – Он закрывает глаза. – Если я ничего не путаю, в тот год, когда она приезжала, годовщина пришлась как раз на середину недели; значит, вечеринка была в следующие выходные в «Дрейке». А потом все остались еще на неделю, включая длинные выходные Дня поминовения[47].

– Все – значит, и Лорен?

– Да. Мы были так рады, что она пробудет с нами почти две недели. Много времени проводили с ней вместе.

– И за все это время вы ни разу не слышали ничего о Саймоне Добиасе и не видели его самого?

Ал отрицательно качает головой:

– Ни разу. Я вообще никогда его не видел. Не имел, так сказать, удовольствия. Никогда с ним не говорил.

– Значит, так…

– Вы думаете, это сделал парень? Ну да, иначе бы вы не спрашивали… Вы думаете, что Саймон Добиас убил мою дочь?

Джейн поднимает руку в успокаивающем жесте.

– Нам необходимо выяснить все обстоятельства, мистер Лемуан. Вы же понимаете.

98. Вики

Закончив первую смену, я пользуюсь коротким перерывом, чтобы съездить в свою квартиру в Делаване. Вообще-то это не квартира, а вшивая студия всего в десяти минутах езды от «Тихой гавани» в Элкхорне, Висконсин. Студия так мала, что, если встать на середину и развести руки в стороны, упрешься обеими ладонями в стены. Ну и что, зато она моя собственная; и плитка, и холодильник, и радиатор отопления – все работает.

И я совсем не скучаю по девяностомильным заездам в Грейс-Парк и обратно, где я «жила» с Саймоном начиная с июля и каждый день моталась туда и обратно.

А вот чего мне действительно будет не хватать, так это его роскошной кровати. И большой кухни, и термоса с горячим кофе, ждущего меня по утрам. Мне будет не хватать ощущения уверенности, происходящего от того, что холодильник всегда полон и кладовая забита продуктами. Я буду скучать по тому зеленому оазису, который Саймон сотворил у себя на крыше.

Ну и по самому Саймону я, конечно, тоже буду скучать. По его заботе и его причудам. Его чувству юмора. А больше всего по тому, как он смотрит на меня. Господи, ну почему мне было этого мало? Почему я не сказала ему «да», когда он делал мне предложение, оба раза?

Если б я и вышла когда-нибудь замуж, то только за Саймона. Но этого не будет. Я никогда не выйду замуж, никогда не поставлю себя в зависимость от другого человека. Я научилась жить одна – и дорого заплатила за эту науку.

Все началось три года назад, когда я переехала в Чикаго после самоубийства сестры. Я была в полном раздрае, а он – нет. Он меня протрезвил, вытянул из моего болота. С тех пор я больше не принимаю наркотиков и не торгую своим телом. Он стал первым мужчиной, который обходился со мной так, словно я сама по себе чего-то стою. Он буквально возвел меня на пьедестал. Но я понимала, что он хочет от меня большего – свадьбы, детей, брака, – и положила этому конец. Я не могла согласиться, ведь тогда это уже была бы не я. Я не хочу, как это говорится, остепеняться и не желаю никакого остепенения для Саймона. Короче, я переехала в Висконсин и устроилась работать в «Тихую гавань».

И не разговаривала с Саймоном несколько месяцев.

До мая, когда на Мичиган-авеню он увидел Лорен…

Доев разогретый в микроволновке ужин, я еду в лесной заповедник Берлингтон, милях в двадцати от моего дома. Я езжу туда три раза в день – рано утром, в обед и после работы. Выхожу на тропу здоровья и иду по ней до второго поворота, где открывается видовая площадка с большой деревянной табличкой, на которой написана история раскинувшегося внизу озера. Подхожу к табличке сзади, протягиваю руку и отлепляю от нее контейнер, который держится на скотче. В контейнере лежит телефон, который дал мне для нашей осенней забавы Саймон.

Включаю его, жду, пока загрузятся сообщения. Сначала то, которое я отправила Саймону в ночь Хэллоуина, когда вернулась сюда, в Висконсин.

Пн, 31 окт, 23.09

Гевин видел меня. Он знает про мое другое имя.

Требует половину всей суммы 1, иначе грозит выдать меня тебе. Пнул меня в ребра. Помощь нужна??

И несколько ответов от Саймона, включая последний, сегодняшний:

Вт, 1 ноября, 0.06

Нет, я сам разберусь. В газетах пока ничего особенного.

Ср, 2 ноября, 11.39

В газетах мало деталей. Выбираю время для разговора с полицией. Не волнуйся.

Сегодня, 16.34

Хорошая/плохая новость. С Гевином всё.

Встречался с полицией, они знают твое другое имя (секретарша наболтала?), но больше ничего.

Черт. Они знают имя – Вики Ланьер. Полиция знает. Наверное, он прав – секретарша. Эмили, кажется… Точно она, больше некому.

Но он пишет «больше ничего». То есть они пока не знают, что им делать с этим именем. На это и была вся надежда. То есть на меня у них ничего нет. Подставное имя никуда их не приведет.

И с Гевином тоже все. Интересно, что имел в виду Саймон? Что он сделал? Зная Саймона, рискну предположить, что он его просто запугал.

Значит, теперь моя главная проблема – отпечатки. Если в квартире Ника найдется хоть один мой «пальчик», мне крышка. Копы пропустят его через базу данных и найдут меня тут же, под боком, в Висконсине.

Саймон говорил, что с отпечатками пальцев все будет ясно через день-два после того, как найдут тело Лорен. А значит, я буквально с минуты на минуту узнаю, пан или пропал. Спалилась я или свободна, как птица в полете.

99. Джейн

– Что? Что? – кричит Джейн в телефон.

– Только не стреляй в гонца, – отвечает ей сержант Дон Черонис. – Коронерская служба идет своим путем. Я просил их притормозить. Но им наплевать на мое мнение.

– Не до такой же степени.

– Ну, не до такой, конечно.

– И что же, Дон, ты высказал свои возражения?

– Я… Джейн, ты должна понять…

– Ты согласился, да?

– Да… я думаю, что это правильный выбор.

Самоубийство. Коронер округа Кук объявил смерть Николаса Караччи самоубийством. А Черонис не стал возражать, потому что он сам так думает.

Отличное начало для утра пятницы.

* * *

Шеф Карлайл с каменным лицом сидит за своим столом, сплетя перед собой пальцы рук, пока Джейн сообщает ему последнюю информацию о деле.

– Все, что ты говоришь, очень интересно, – говорит он, – но это не улики. Никаких доказательств у тебя нет. И ты по-прежнему упорно игнорируешь все собранные полицией подтверждения того, что Ник Караччи – убийца, просто потому, что это было бы слишком удобно. Но ведь то же самое можно утверждать о каждом преступлении, раскрытом службами правопорядка этой страны за всю ее историю, – мы раскрывали их потому, что обстоятельства складывались удобно для нас. А ты тем временем хватаешься за доказательства вины Саймона Добиаса, которые и не доказательства вовсе. Это сплошные «если бы да кабы, да если посмотреть с одной стороны, а вот если с другой»… Теперь ты приносишь мне эту «Вики Ланьер», о которой не знаешь ровным счетом ничего, кроме того, что она трахалась с Ником Караччи в его офисе – раз, и Саймон Добиас среагировал на ее имя – два. Да и вообще, ее и зовут-то не Вики Ланьер, ты сама так считаешь… Черт, мне тут только что принесли какую-то Вики Ланьер – где она?

– Западная Вирджиния, – говорит Джейн. – Шеф, я признаю, мы еще не все раскопали. Просто…

– А вот многие люди считают, что мы раскопали как раз все, и последнее в этом списке – тело Ника Караччи. Этот парень был мошенником на доверии, который охотился на богатых, но несчастных в браке женщин. Лорен Бетанкур как раз была такой.

– Шеф, если бы вчера вы были в доме Саймона Доб…

– Джейн, я тебя услышал. Вы с Энди хорошие полицейские и слушали во все уши, когда говорили с ним. Он вызывает подозрения. Вот вам и показалось, что он напрягся, как будто что-то скрывал. А вы ожидали от него другой реакции? Он же знает, что станет подозреваемым по делу о смерти Лорен. К тому же его уже обвиняли в убийстве собственного отца – не официально, правда, но вы же понимаете, о чем я… Неудивительно, что он напрягся. Я бы не удивился, даже если б он выказал откровенную враждебность.

– Все было куда хуже.

– Да ладно, ты же понимаешь, что я хочу сказать. Решение у нас в руках, и я больше не намерен его скрывать. Шесть официальных представителей деревни и один президент звонят или пишут мне почти каждый час. Экстренную встречу совета деревни ты сама видела. Здесь тебе не Чикаго. Здесь мирная, приятная деревенька, жители которой очень огорчаются, когда кого-то из них убивают. Убийства могут происходить где угодно, но только не здесь. Иначе эти люди здесь не жили бы. А когда здесь все же кого-то убивают, жители должны быть уверены, что мы, полицейские, расследуем это дело быстро и эффективно. А вместо этого я то и дело слышу фразы типа «любительские действия» и «недостаточное число полицейских». Люди считают, что это дело нам не по силам. Один из официальных представителей уже заговорил о привлечении ФБР…

– О господи, но сегодня всего лишь пятница, – не выдерживает Джейн. – А тело нашли во вторник утром. Что с ними такое?

– Джейн, я тебя выслушал, но у меня другое мнение по этому делу. При том количестве фактов, которые прямо или косвенно указывают на вину Ника Караччи, да еще при добавившихся обстоятельствах его самоубийства, разве прокурор штата поддержит обвинения против Саймона Добиаса? Зато любой приличный адвокат – а такого он может себе позволить – не оставит от нашего дела камня на камне. Попробуй, скажи мне, что я ошибаюсь. Да ты и за миллион лет не добьешься осуждения Саймона Добиаса.

Джейн складывает ладони вместе и делает глубокий вдох.

– Дождитесь хотя бы отпечатков. Мы должны получить их уже сегодня. Может, всплывут отпечатки этой «Вики Ланьер», кто бы она ни была… Где угодно – на месте убийства Ника Караччи. Или Лорен. Да хотя бы на месте убийства Теда Добиаса.

Шеф откидывается на спинку кресла.

– Теперь ты уже обвиняешь ее в смерти отца Саймона?

– Только не говорите со мной так, как будто я спятила. На бутылке, которой ударили Теда Добиаса по голове, были неопознанные отпечатки пальцев. А на стаканах обнаружили ДНК женщины. Мы считаем, что Саймон убил своего отца, так? А может быть, ему помогли. Может, тогда у него был тот же помощник, что и сейчас. Может быть, и нет… Давайте подождем отпечатков. Они не солгут. А если у нас будет совпадение, то, может быть, мы узнаем и кто та женщина, которая называет себя «Вики Ланьер». Ну а если нет, то пусть будет по-вашему.

– Почему бы нам не подождать отпечатков, шеф? – вмешивается Энди Тейт.

– Ладно, ждите своих отпечатков, – говорит шеф и вскидывает руки. – Как только получите, сразу ко мне.

Джейн и Энди выходят из его кабинета.

– Он прав, Джейн, – тихо говорит Энди. – Может, на него и давит начальство, но это еще не значит, что он не прав. Нам ни за что не получить согласия прокуратуры на следственные действия против Саймона Добиаса при таком количестве улик против Ника Караччи.

– Ждем гребаных отпечатков. Дай мне… погоди. – Она смотрит на свой телефон. – Бренда Таркингтон только что звонила из Сент-Луиса. А я пропустила звонок.

– Перезвони ей.

– В комнате для совещаний, – говорит Джейн и смотрит на свой телефон так, словно в руках у нее орудие судьбы.

* * *

– Бренда, это Джейн Бёрк. Рядом со мной Энди Тейт, мы на громкой связи.

– Вы наверняка уже обработали отпечатки с места преступления, – каркает из динамика голос сержанта Таркингтон. – Мы только что получили информацию из КОДИС.

– Есть совпадения с вашим делом?

– Да, сержант Бёрк, совпадения действительно есть.

Джейн ударяет ладонью по столу.

– Расскажите мне все, Бренда. И, пожалуйста, не разочаруйте меня.

100. Вики

– Это такая неправда, – говорит Мария.

– Нет, правда, я все помню, – отрезает Мейси.

– Ага, помнишь ты… Сколько тебе тогда было, шесть? – И Мария делает такое лицо, как будто ее младшая сестра – самое тупое существо на этой планете.

– Девочки…

– Мне было уже семь, а ты все время ревела и страшно боялась!

– Девочки, ради бога, – говорю я. – Вы обе боялись, когда вам прокалывали ушки. И обе вели себя очень храбро.

Вечер пятницы в Элм-Гроув. Меньше часа езды до моей вшивой студии в Делаване. На этой неделе я отпахала столько двойных смен, что меня отпустили в пятницу после обеда. Я думала посидеть денек дома, но Мейси надумала прокалывать уши, и пришлось ехать сюда.

Я вывожу машину Адама на Санфлауэр-драйв и поворачиваю к дому.

На подъездной дорожке перед домом уже стоит какая-то машина, седан. Подъезжая, я притормаживаю, чтобы разглядеть номерной знак. На нем логотип штата; над ним, полукругом, одна половина надписи, под ним, таким же полукругом, другая:

Департамент юстиции штата Висконсин

Офис прокурора штата

Я еду дальше.

– Э, Вики, мы только что проехали наш дом…

– Э-э, знаете что, я совсем забыла – у вашего папы важная встреча, – говорю я, а сама уезжаю все дальше. – Давайте поедем куда-нибудь и поедим. И ему привезем что-нибудь вкусненькое.

– Набрать его? – спрашивает Мария.

– Нет, не надо. Мы договорились. Просто я забыла. Не беспокой его, он сейчас занят.

Я намертво вцепляюсь в руль обеими руками и считаю до пяти.

Еще не поздно убежать. Прямо сейчас. Рэмбо поможет мне сделать новое удостоверение личности. Но со мной девочки…

Нет, этого просто не может быть.

101. Саймон

Вечер пятницы. Я сижу дома, жду, вдруг ко мне придут с ордером на обыск. Боюсь сделать лишнее движение. Волнуюсь за Вики. Жду чего-то вообще. Вздрагиваю от каждого звука, пугаюсь собственной тени. Брожу по дому невыспавшийся, время от времени пытаюсь занять себя записями в блоге на тему нового решения апелляционного суда штата Техас об обстоятельствах, не терпящих отлагательств.

Вдруг где-то рядом хлопает дверца машины. Я замираю за письменным столом, прислушиваюсь.

Кто-то идет по дорожке моего дома. На крыльце зажигается фонарь, активированный датчиком движения.

Никто не нажимает кнопку звонка. Не стучит в дверь.

Кто там?

Я подхожу к двери, открываю. На пороге сержант Джейн Бёрк. Выражение ее лица непроницаемое, на плече сумка.

Я открываю дверь-экран.

– Поздновато для обыска, не находишь?

– Я пришла не с обыском, – отвечает она и проходит мимо меня в переднюю.

– Не помню, чтобы я приглашал тебя войти, Джейн.

– Не бойся, я не вампир.

– Нет, но ты коп. А потому не имеешь права входить в мой дом без моего согласия или без ордера на обыск.

Она идет мимо парадной гостиной в другую, семейную, и плюхается там на диван.

– Саймон, засунь свою Четвертую поправку себе в задницу.

Я иду за ней в семейную гостиную, но не сажусь, а остаюсь стоять.

– Это твое официальное высказывание?

Она скидывает с плеча сумку – довольно тяжелую по виду, – роется в ней и говорит:

– Я тебе кое-что принесла.

Затем вынимает из сумки бутылку шампанского и два фужера из красноватого пластика, которые ставит на кофейный столик. Шампанское марки «Лоран-Перье», ультрабрют. Никогда не понимал, кстати, что это значит. Чем ультрабрют отличается от просто брюта? Лучше оно или, наоборот, хуже?

– Что будем праздновать?

Джейн корчит гримасу.

– Бутылка из-под точно такого же шампанского с двумя пластиковыми фужерами в придачу была найдена на месте убийства твоего отца.

– Не могу сказать, что помню сорт шампанского, – начинаю я, – но да, кажется, отца действительно ударили по голове…

– Эх, Саймон, Саймон, – перебивает меня Джейн, качая головой. – Ну скажи ты мне, что за человек годами станет хранить у себя бутылку из-под шампанского, дожидаясь удобного случая, чтобы отомстить?

– Я не знаю, Джейн.

– Бутылку из-под шампанского, которое твой отец выпил на пару с Лорен. Допустим, это взбесило тебя тогда – ладно. Но ты еще и бокалы сохранил. Причем хранил то и другое много лет, Саймон, дожидаясь удобного момента, чтобы смотаться в Сент-Луис, стукнуть отца этой бутылкой по голове и воткнуть в него нож.

– Удобного момента? – повторяю я. – Это последнюю неделю перед выпускным экзаменом ты называешь удобным моментом?

Джейн грозит мне пальцем:

– Я долго говорила с отцом Лорен, Алом Лемуаном. Лорен уже приезжала сюда однажды, когда жила в Париже. На две недели, чтобы отпраздновать с родителями тридцать пятую годовщину их свадьбы.

– Как мило, – вворачиваю я.

– Да, действительно, очень мило. Родители Лорен поженились восемнадцатого мая семьдесят пятого года. Значит, их тридцать пятая годовщина пришлась на восемнадцатое мая две тысячи десятого.

Я развожу руками:

– И что?

Джейн буравит меня взглядом.

– Две недели, до Дня поминовения включительно, Лорен была в Чикаго. День поминовения пришелся на тридцать первое мая. Тридцать первое мая две тысячи десятого года, Саймон. Ты понимаешь, о чем я?

– Нет.

– Хочешь, чтобы я сказала сама?

– Да уж сделай милость, Джейн. А то я что-то ничего не понимаю.

– Да все ты прекрасно понимаешь, Саймон. Твоего отца убили двадцать седьмого мая две тысячи десятого. Во время убийства Лорен была в Чикаго.

– Вау.

– Вот тебе и вау. Попытайся изобразить удивление как-то более натурально.

– Слушай, Джейн, а знаешь, что тебе надо сделать?

Она склоняет голову набок, изображая насмешливое любопытство.

– И что же, Саймон?

– Проверь «пальчики» Лорен – вы ведь наверняка сняли у нее отпечатки пальцев, когда нашли ее мертвой.

– Да уж, конечно, сняли, Саймон. Как же без этого.

– Ну тогда сравни их с теми, что найдены на бутылке, которой обездвижили моего отца, прежде чем убить.

Джейн вскакивает с дивана:

– Думаешь, стоит, Саймон? Правда?

– Конечно стоит. В конце концов, если считается, что я накануне экзамена мог прыгнуть в автомобиль, смотаться в Сент-Луис и убить там отца, то почему то же самое не могла сделать и Лорен, которая была в это время в Чикаго? Тем более что ей не надо было сдавать никаких экзаменов, в отличие от меня… Что, разве не логично?

– Логично, Саймон. Еще как логично. И, представь себе, мы действительно сняли у Лорен отпечатки пальцев. И сравнили их с теми, на бутылке. И, представь, они совпали.

– Ну вот и отлично! Значит, дело закрыто. Загадка убийства в Сент-Луисе решена!

Джейн горько улыбается и мотает головой:

– Все спрашивали, чего он ждал так долго? Зачем выбрал для убийства неделю перед экзаменом? А оказывается, ты выбрал ее вовсе не из-за экзамена. Ты выбрал ее потому, что Лорен Лемуан была в это время в Чикаго.

Я пожимаю плечами:

– Знаешь, я понятия не имею, о чем ты. Как я, по-твоему, вообще мог узнать, что Лорен вернулась в Штаты?

– Через «Фейсбук», конечно. – Джейн вынимает из кармана свернутую страницу. Она оказывается распечатанной страницей из «Фейсбука» – с аккаунта Лорен, вероятно – нет, точно оттуда, я сам читал ее в свое время, 12 мая 2010 года:

«Как это волнительно! Я еду в Чикаго, праздновать с родителями их тридцатипятилетнюю годовщину свадьбы! Вплоть до Дня поминовения буду в отеле “Дрейк”!»

Я возвращаю Джейн распечатку, старательно следя за выражением своего лица. Джейн Бёрк – отличный детектив. И все же раз она здесь, значит, сражение она проиграла.

Джейн подходит ко мне почти вплотную.

– Просто чтобы ты знал – я знаю. Знаю, что все три смерти – твоего отца, Лорен и Ника Караччи – твоих рук дело. И все же тебе ничего за них не будет.

Она проходит мимо меня и идет к выходу.

– Эй, Джейн!

Стоя у двери, она оборачивается.

– В полицейском управлении Грейс-Виллидж есть один отличный детектив.

Она отвечает мне невозмутимым взглядом:

– Скажи мне это кто-нибудь, кроме тебя, я сочла бы это комплиментом.

102. Вики

Никакой обед не может длиться вечно. Мы с девочками заказываем еду для Адама, дожидаемся, пока нам принесут заказ, и уезжаем. Весь обед я стараюсь сосредоточиться на детях, на Мейси, которая все еще возбуждена недавней процедурой прокалывания ушей, но ничего не могу с собой поделать – отвечаю на автомате, а сама думаю только о том, что буду говорить прокурору.

А что тут скажешь? Сначала буду все отрицать, а потом, если меня все же припрут к стенке, откажусь говорить.

Где я была вечером 31 октября, офицер? Конечно, у себя, в съемной квартире-студии в Делаване, открывала двери детишкам, которые приходили за сладостями. Там я оставила телефон, по плану. Нет, я не скачивала целый сериал с «Нетфликса», как сделал Саймон, но телефон все же был там. Значит, он отметился на ближайшей вышке по меньшей мере дважды, хотя бы просто в режиме обновления.

Кристиан Ньюсом? Никогда о таком не слышала. Ник Караччи? Не-а, тоже пустой звук.

Моя машина? Ну да, у меня «Шеви Люмина» 2007 года. Хотите посмотреть номера и проверить, когда их в последний раз регистрировали камеры скоростного шоссе по дороге в Чикаго или камеры наблюдения в самом городе? Пожалуйста, проверяйте – никогда. Машина не пересекала границу штата Висконсин по меньшей мере год – с тех пор, как я поселилась в Делаване.

Не исключено, что я ездила в Чикаго на «Джипе», но той машины у меня давно нет, а регистрационные номера не приведут ни ко мне, ни к Саймону.

Саймон Добиас? Нет, офицер, я никогда такого не встречала… Ах, это тот парень, который слушал меня несколько часов подряд после моей первой встречи SOS, а пару недель спустя отскребал меня с пола, когда я пыталась по примеру сестры, Моники, отправиться на тот свет, устроив себе передоз, только не окси, как она, а кокаина? Который насильно устроил меня в реабилитационную клинику, оплатил весь курс лечения и встретил меня у ворот, когда я оттуда вышла? Который уговорил, уболтал, убедил меня в том, что жизнь – не такая плохая штука и мне стоит дать ей еще один шанс?

Нет, офицер, я не знаю такого. Никогда о нем не слышала.

* * *

Я возвращаюсь назад, к дому, болтаю с девочками, смешу их, сама смеюсь их шуткам, а внутри меня наполняет тупая боль. Но я ко всему готова. «Я понятия не имею, о чем вы говорите, офицер». Мои ответы будут вполне уверенными, хотя и не безупречными.

Выехав на свою улицу, я сразу замечаю, что полицейской машины у дома нет. Какое облегчение! Я ставлю машину в гараж.

– Папа, я проколола уши!

Я не спеша иду в дом, пульс постепенно выравнивается, адреналин уже не бушует в крови. Эм-энд-Эмс носятся по дому, взбегают наверх, ищут отца в спальне, в кабинете, заглядывают в подвал.

– Где папа?

Наконец я замечаю его за домом, он стоит и куда-то смотрит. В руке у него… сигарета?

– Девочки, ставьте разогревать обед. Он за домом. Сейчас я его позову. Я сама, – останавливаю я Мейси, которая уже метнулась к двери. – Дашь нам минутку, да, Мейс?

* * *

– Привет.

Адам стоит во дворе, у каменной чаши фонтана, пустой в это время года. Для такой погоды он слишком легко одет: легкий свитерок да джинсы. В руке действительно дымится сигарета.

– С каких это пор ты куришь? – спрашиваю я.

– Да ни с каких. – Он смотрит на сигарету, бросает ее в траву и затаптывает. – Моника закурила, когда пыталась отказаться от окси. Это и тогда казалось мне напрасной затеей, но я бы смирился с чем угодно, лишь бы она отказалась от этих страшных пилюль. Даже сам с ней несколько сигарет выкурил. Вот и теперь, когда вспоминаю о ней, закуриваю иногда… Ну, не тупо ли, а?

– То есть сейчас ты думаешь о ней, – говорю я.

Он смотрит на меня, засовывает руки в карманы.

– Приезжал человек из офиса прокурора штата. Помнишь, я писал жалобу на того типа, когда Моника погибла от передозировки? Так вот, я ее отправил.

– Помню.

Адам смотрит на меня, его губы дрожат, глаза наполняются слезами.

– Он умер, – говорит он.

– Он… кто умер?

– Дэвид.

– Дэвид?

– Дэвид Дженнер. Тот тип, который сначала украл у нас Монику, потом украл у нее деньги, а ее бросил умирать в компании целого пузырька таблеток, которых ей хватило на передоз. Ее красавец-дружок, харизматичный торговец наркотиками, помнишь?

Приходится делать вид, что для меня это новость.

– Конечно помню. Еще бы мне забыть…

Он вздыхает:

– Вот и я не забыл, как ни стараюсь. Кстати, его совсем не так звали. Мы еще тогда догадались, что имя подставное.

– Помню.

– А звали его Николас Караччи. И он покончил с собой.

– Самоубийство, да?

Адам качает головой.

– Он, видно, пытался провернуть похожий трюк с какой-то леди в Чикаго. Но… что-то пошло не так. Обратка ему прилетела вроде.

Я кладу ладонь ему на плечо.

– Ну и как ты себя чувствуешь?

– Как чувствую? Жену я хочу назад, вот как я…

Он не выдерживает – прячет в ладонях лицо и громко, взахлеб всхлипывает. Я похлопываю его по спине, а сама надеюсь, что девочки не видят.

– Что я ей наговорил, – бормочет он.

– Адам. Не надо.

– Когда она ушла. Она уже опять подсела, по полной программе, сошлась с этим красавчиком, который отсыпа́л ей пилюли полными горстями, как конфеты. Я сказал ей тогда, чтобы она близко не подходила к детям.

– А что ты еще мог сказать?

– Я сказал ей, что не хочу, чтобы девочки видели, как их мать трахается за наркотики, словно дешевая шлюха…

Я обнимаю его, прижимаю к себе, а он плачет и всхлипывает.

– Ты должен был защитить детей, – шепчу я. – Ты пытался помочь ей, и смог бы. И она смогла бы все преодолеть. Но появился он и таблетками завлек ее на темную сторону. Он сделал из нее совсем другого человека. Нельзя же было допустить, чтобы девочки все это видели…

Я тоже хорошо помню это время. С Моникой я говорила по телефону каждый день; иногда мне звонил и сам Адам, вне себя от горя. Я должна была помочь тогда сестре, но не смогла – слишком глубоко меня затянула собственная зависимость. К тому же я чувствовала себя не в своей тарелке, ведь раньше мне никогда не приходилось давать советов сестре, которая преуспела в жизни, а я – нет.

– Я принял бы ее назад, – говорит он дрожащим голосом.

– Я знаю.

– Принял бы, когда он обобрал ее дочиста и смылся, а ее бросил в грязи и в нищете, чуть ли не в сточной канаве. Я вернул бы ее, я помог бы ей снова стать собой, и мы могли бы… я точно знаю…

– Да, Адам, да. Здесь нет твоей вины.

Кажется, ему становится чуть легче. Адаму не с кем поговорить об этом, о своей вине. Он не из тех, кто будет исповедаться перед кем-то в ассоциации переживших самоубийство, не пойдет к психотерапевту. Все это не для таких парней, как Адам.

Вот мне было с кем поговорить. У меня был Саймон. Саймон слушал. Он слушал все, что сыпалось у меня с языка. Слушал мои признания в том, что я, оказывается, очень любила сестру, но поняла это только после ее смерти, и в том, как я люблю ее дочек. И он не осуждал меня, когда я объяснила ему, зачем переехала в Чикаго, – я наняла частного сыщика, который выследил Ника, и решила ждать, когда тот снова вернется в Чикаго, чтобы убить его там.

Правда, Саймон пытался отговорить меня от убийства. Говорил, что оно ничего не изменит. Убеждал меня, что теперь, когда я очистилась, вернулась к трезвой жизни, мне нужно сосредоточиться на ней, стараться проводить больше времени с девочками. Он даже предлагал мне выйти за него замуж, мечтал о времени, когда у нас будут свои дети. И не отказался от меня, когда я сказала ему твердое «нет». Говорил, что я должна смотреть в будущее и идти вперед. Как сделал он после той истории с Лорен. Он просто повернулся к ней спиной и пошел вперед, в будущее. Вот и я должна была поступить так с Ником.

Но когда я сказала ему, что не могу поступить так, не могу допустить, чтобы Нику все сошло с рук, Саймон не осуждал меня. Он даже помог мне собрать вещи и перебраться в Делаван, чтобы, когда настанет время, никто не мог связать меня и Ника или меня и Чикаго.

Я была готова действовать. И ждала лета. Летом я собиралась нагрянуть в Чикаго, встретить Ника в каком-нибудь баре и сделать так, чтобы он снял меня и привел к себе домой. Если б этот план не сработал, я придумала бы другой.

И вдруг в мае Саймон встретил на улице Лорен, и мой простой план перерезать чудовищу горло вырос в замысловатую конструкцию, воплощение которой в реальность должно было принести покой нам обоим.

И что же, мы получили покой? Я, по крайней мере?

– Адам, – говорю я тихо, – Мейси очень хочет показать тебе свои проколотые ушки. Не забывай, у тебя есть две чудные дочери.

– Да, да, я знаю, – говорит он, вытирает лицо, успокаивается. – Ничего. Все как-то так навалилось – но ничего… Я в порядке. Извини.

– Не стоит извиняться.

– А хочешь, я признаюсь тебе кое в чем? – спрашивает он вдруг. – Причем заметь, только тебе, и никому больше.

– Валяй.

Он снова делает глубокий вдох и смотрит на меня.

– Мне жалко, что я сам его не убил. Честное слово.

Я просовываю руку ему под локоть, и мы вместе идем к дому, где нас уже заждалась Мейси, нетерпеливо подпрыгивая на пороге.

– Да, мне это знакомо, – говорю я.

103. Саймон

В десять утра следующего понедельника наступает время звонка. Я не помню, кто должен звонить кому – я ему или он мне, – но ровно в десять утра он звонит мне сам.

– Деннис, – говорю я.

– Саймон. Как дела?

– Еще чуть лучше, и им бы пришлось меня задержать, – отвечаю я.

– Жалко, что я не могу сказать того же самого. Нам будет тебя не хватать.

– Ценю. Я ценю все, что ты сделал для меня, Деннис. Честно.

– Обращайся. Итак, пройдемся еще раз по распоряжениям?

– Да, пожалуйста.

– О’кей, – говорит он. – Пять миллионов долларов Американской ассоциации изучения инсульта.

– Верно.

– Пять миллионов Национальной линии по предотвращению суицида.

– Да.

– Пять миллионов Национальному центру по борьбе с насилием в семье, изучению травм и психического здоровья.

– Правильно.

– Пять миллионов Национальной линии безопасности для беглецов.

– Да.

– О’кей, – повторяет он. – Ну и еще тот миллион, который ты снял пару месяцев назад.

Верно. Но он нужен мне для другого.

– Итого, – продолжает Деннис, – остается еще пара сотен тысяч сверху. Ты можешь оставить эти деньги у нас, а можешь перевести в акции.

– Разделите эту сумму поровну и добавьте к тем миллионам, которые мы даем каждой группе.

– Ты не хочешь оставить хотя бы немного себе, Саймон?

Нет. Мне не нужно ни цента из этих денег.

104. Саймон

– Благодарю вас, профессор Саутерн. Профессор Добиас, вам слово, прошу.

Профессорско-преподавательский состав юридической школы Чикагского университета, почти сто человек, расположился в удобных кожаных креслах, расставленных полукругом в одном из великолепных пространств нашей школы, зале, который, как многие другие, носит имя очередного щедрого дарителя.

Я стою перед собравшимися, готовясь воспользоваться единственной предоставленной мне возможностью выступить устно. Кстати, сегодня на мне костюм и галстук.

– Буду краток, – говорю я. – Несколько слов о том, почему я здесь. Не здесь, на этом собрании, а вообще здесь. Я с самого начала думал, что стану юристом, потому что юристами были мои отец и мать. Они, в особенности мать, которую кое-кто из вас, возможно, еще помнит, пробудили во мне любовь к закону, чуткость к его целям и идеалам, но также и внимание к его слабым сторонам и недостаткам. И все же, когда я пришел сюда впервые, я был всего лишь мальчишкой, который сделал свой выбор без твердой уверенности в том, что никогда о нем не пожалеет. Как многим из вас известно, когда я поступил в колледж, моя мать покончила с собой. Мне пришлось сделать перерыв в занятиях, чтобы справиться с этим горем. Какое-то время я даже провел в клинике. Я обвинял себя в том, что не предотвратил ее самоубийство. Обвинял отца. Обвинял многое и многих. Но в клинике мне повезло со специалистом, которая научила меня смотреть на вещи под другим углом. Мне стало лучше, и я вернулся к занятиям. Когда я оканчивал колледж здесь, в Чикаго, в Сент-Луисе убили моего отца. Это произошло буквально накануне моего выпускного экзамена. И, сколь бы странным это ни показалось, полиция заподозрила в этом убийстве меня. Мы с отцом много лет прожили порознь. Мы не общались и не разговаривали. Наши отношения сошли на нет после самоубийства матери. Все так. Но, как я объяснял тогда полиции, с тех пор прошло уже много лет, целых шесть. К тому же, как я повторял им тогда, у меня не было физической возможности совершить это убийство в последнюю ночь перед ответственным экзаменом, поскольку отец жил в Сент-Луисе, а я – в Чикаго.

(Ну, почти не было.)

– Но полицейские преследовали меня неустанно. Они обыскали мой дом в Чикаго, тот самый, который принадлежал еще моим родителям. После обыска его было буквально не узнать, там все перевернули вверх дном. Полицейские пытались дознаться, о чем я говорил со своим психотерапевтом утром перед экзаменом. Они допрашивали моих друзей и однокурсников. Влезли буквально во все поры моей жизни, все выпотрошили, все вывернули наизнанку. Конечно, я знал, что невиновен. Но всего одно крошечное подозрение давало служителям власти возможность разрушить всю мою жизнь. Между тем что они сделали, когда поняли, что никаких оснований возбуждать против меня дело у них нет? Когда они поняли, что я не мог совершить того, в чем они меня обвиняли? Думаете, они признали свою ошибку публично? Нет. Они ничем не подтвердили мою невиновность. Сбросили на мою жизнь бомбу и ушли. А меня оставили собирать обломки. Вот тогда я и понял, что хочу быть юристом. Когда на собственном опыте осознал, как сильно простые граждане нуждаются в защите своих конституционных прав. Мы с вами пишем об этом в учебниках, обсуждаем это на занятиях со студентами, но я, что называется, на собственной шкуре ощутил, насколько это необходимо. С тех пор защита конституционных прав граждан стала моим главным научным интересом. Несколько лет я наблюдаю за наступлением судов на саму доктрину Четвертой поправки. Я веду неутомимый спор с переменами, глобальными переменами в нашем понимании самого понятия о праве гражданина на частную жизнь. И никогда не прекращу свою борьбу. Я буду критиковать, подначивать и бросать вызов. Я буду писать об этом. Я буду учить этому своих студентов. Потому что это – главное дело моей жизни.

…Эту речь я не готовил заранее. В этом не было никакой необходимости. Я на самом деле думаю и чувствую именно так. Конечно, я не сказал им всей правды о том, что делал в Сент-Луисе, просто не мог сказать. И это меня беспокоит. Но это единственная толика лжи, которой я сдобрил свое совершенно искреннее и правдивое заявление.

Но жить с этой ложью мне, а не им. Теперь к этой лжи прибавилась и другая – о Лорен. Ну а закон – он прекрасен тем, что интересуется не конкретным человеком, а системой, приложимой ко всем в одинаковой степени. Вот почему в определенных обстоятельствах закон способен защитить виновного, чтобы в другой раз в такой же ситуации не пострадал невиновный. И он защитил меня, виновного, дважды.

– Профессор? – Откуда-то из задних рядов поднимается рука и раздается голос, женский, почти мне не знакомый. То есть я видел эту женщину, конечно, пару раз здоровался с ней в коридорах, но и только. Кажется, ее имя Амара Родригес, но я и в этом не уверен, а потому обращаюсь к ней так же, как и она ко мне.

– Да, профессор.

– Вы упоминали Сент-Луис. Вы, наверное, в курсе того, что все произошедшее там оказалось в центре внимания комитета по выбору кандидатуры на должность профессора?

Еще бы, мне все рассказал Аншу.

– С радостью отвечу на любой ваш вопрос по этой теме.

– Верно ли, что всего несколько недель назад, в ноябре, полиция Сент-Луиса смогла наконец установить личность виновного в убийстве вашего отца? На основании новых данных криминалистической экспертизы?

– Да, это правда, – говорю я.

Разумеется, я не посвящен во все тайные механизмы работы полиции Сент-Луиса, но уверен, что и там полицейские испытывают точно такое же давление, как их коллеги здесь, в Грейс-Виллидж. Тот, за кем там числилось это старое нераскрытое дело, наверняка получил по внутренним каналам информацию о том, что на бутылке, найденной на месте убийства, отпечатки Лорен, на одном из стаканов – ее ДНК и как раз в мае 2010-го она ненадолго приезжала в Штаты. Дело было признано раскрытым и сдано в архив. Что было совсем легко, ведь обвиняемая уже мертва, допросить ее нельзя, и никаких свидетельств своей невиновности она предъявить не может.

– Слабое, должно быть, утешение, быть оправданным двенадцать лет спустя, – говорит она.

Можно и так сказать. Хотя повесить на меня то убийство в Сент-Луисе они смогли бы, только получив информацию о том, что я говорил своему мозгоправу в то утро, но на это им не хватило прав. (Кстати, я действительно признался тогда ей во всем – глупейшая ошибка, которую я не повторю больше никогда.)

Хотя утешение – это вообще не то слово, которое подходит к моему случаю. Я не могу сказать, что я счастлив из-за того, что сделал. Но и что несчастлив, тоже не скажу. Если рассматривать мои действия с точки зрения любого закона – морального или уголовного, – то я, конечно, виновен. Но я провожу аналогии с законом военного времени. Лорен и мой отец объявили войну моей матери и мне. Они убили ее, а я в ответ убил их. Солдат ведь не судят за то, что они убивают других солдат. Солдаты подлежат судебной ответственности только за убийство невиновных. А Лорен и мой отец были кем угодно, но только не невиновными. Вот почему я не жду одобрения своих действий, но и осуждения тоже не приемлю.

Знал ли я, что полицейские из отделения в Грейс-Виллидж снимут отпечатки пальцев Лорен и возьмут образцы ее ДНК? Конечно, они всегда так делают, главным образом для того, чтобы отделить отпечатки и биологический материал жертвы от отпечатков и биологического материала возможного преступника. Знал ли я, что они проверят эту информацию по базам данных ФБР? Разумеется – стандартный полицейский протокол. Знал ли я, что отпечатки и ДНК Лорен совпадут с отпечатками и ДНК с места убийства моего отца в Сент-Луисе? Надеялся. Я ведь не знал наверняка, что на той бутылке и стаканах были отпечатки и ДНК именно Лорен. Но надежда, как говорится, умирает последней.

Рассчитал ли я все так, чтобы полиция Сент-Луиса получила новую информацию по старому делу и сочла его закрытым именно теперь, за несколько недель до выборов на профессорскую должность и того дня, когда я буду стоять здесь и отвечать на вопросы?

Ну, скажем так: обстоятельства сложились наилучшим возможным для меня образом.

– Я рад, что теперь это дело осталось позади, – твердо говорю я, глядя прямо на декана Комстока.

105. Саймон

Лесной заповедник за Берлингтоном, в штате Висконсин, где Вики прятала свой другой предоплаченный мобильник, с которого общалась со мной в дни после Хэллоуина, подходит для встречи не хуже, чем любое другое место. Я приезжаю первым – мне дальше ехать, и я не люблю заставлять себя ждать. Да и привычка оказываться на условленном месте с точностью до минуты, которая выработалась у нас с Вики за прошлые лето и осень, стала настолько крепкой, что, наверное, уже отпечаталась в моей ДНК.

Хотя теперь так перестраховываться уже, видимо, незачем. На следующий день после того, как Джейн Бёрк приходила ко мне с бутылкой, на которой нашли отпечатки Лорен, полицейское отделение Грейс-Виллидж сделало официальное заявление об окончании расследования убийства Лорен Бетанкур. Ник Караччи, также известный под именем Кристиан Ньюсом, убил ее в припадке ревности, а потом покончил с собой – видимо, раскаялся. Я видел по местному каналу полицейскую пресс-конференцию: Джейн Бёрк стояла за спиной у шефа, а вид у нее был до того «счастливый», как будто у нее вдруг обострился геморрой.

…Когда на тропинке показывается Вики, начинается небольшой снегопад. Снежинки падают на ее новое шерстяное пальто и шапочку в тон.

Интересно, как она подойдет ко мне – распахнет руки для объятий или, наоборот, засунет поглубже в карманы и будет сохранять дистанцию? Для нас обоих не секрет, что мы по-разному оцениваем наши с ней отношения, от которых я хочу значительно больше, чем она. Вот почему в те месяцы, когда мы вели себя как заговорщики, мы пережили немало неловких моментов. Осуществить задуманное было нелегко. Нам бывало страшно, мы испытывали напряжение. И невольно искали защиты и утешения друг у друга – короткие объятия, невинный поцелуй, легкое касание на ходу.

И все-таки ситуации большей близости, чем та, которая возникает, когда двое хранят одну тайну, и выдумать нельзя. Мы были вдвоем против всего мира, мы никому не могли доверять, только друг другу. Мы сидели в шезлонгах на крыше моего дома бок о бок или заваливались вместе на диван в гостиной и обдумывали наш план, проговаривая каждую деталь. Иногда у нас возникали разногласия; так, особенно долго мы спорили о том, стоит ли Вики спать с Ником. Для меня сама мысль об этом была невыносима, да и Вики тоже прекрасно обошлась бы без этого, и все же она настояла. («Он к этому привык, это же часть его аферы, он ничего не заподозрит, если его схема опять сработает безотказно». «А как еще я смогу сблизиться с ним настолько, чтобы он мне поверил?» «Я справлюсь. Я умею делать работу и думать при этом о другом, как бы отключаться. У меня большой опыт».)

Я то и дело устраивал ей опросы (Второе имя моей матери? Дата нашей свадьбы? Где я окончил школу?), чтобы она не попалась потом на какой-нибудь мелочи. Мы обсуждали тональность эсэмэсок следующего дня («Придумай что-нибудь игривое, у вас же еще стадия медового месяца», «Может быть, завтра добавить немного раздражения? У всех ведь иногда бывает плохое настроение». «С завтрашнего дня начинаем демонстрировать нерешительность и сомнения»). Вики читала мой «дневник», делала критические замечания, давала советы («Напиши, что я из Западной Вирджинии, но как бы случайно». «Тут попсихуй немного – ты же чувствуешь, что влюбляешься в Лорен, а сам-то женат на мне!» «Покажи неуверенность в себе, как будто не можешь поверить, что на тебя свалилось такое счастье»).

Признаюсь, временами мне казалось, что я снова ухаживаю за Вики, только как-то странно, наизнанку. А еще я видел ее настороженность и понимал, что она не хочет поощрять меня, боится создать ложное представление о ситуации. Поэтому Вики так часто говорила о будущем, как она переедет в Висконсин и будет жить там с племянницами – как бы предупреждала меня, деликатно и ненавязчиво, что ничего между нами не изменится.

Мне все время приходилось напоминать себе – нет, Вики не влюблена в меня, она просто выказывает привязанность. Я ей симпатичен, вот и все.

А еще мы вместе планируем двойное убийство, и ничего больше.

Она подходит ко мне, и улыбка прямо расцветает у нее на лице. У меня внутри как будто тоже что-то расцветает. Такой я еще никогда ее не видел. Хотя мне казалось, что уж я-то повидал всякую Вики: отчаянную и злую, вялую и безжизненную, решительную и сосредоточенную, ищущую выход своему гневу. И совсем недолго, еще до того, как я сам все испортил, поторопил события, попросив ее выйти за меня замуж, я видел ее удовлетворенной и решил тогда, что вижу счастливую Вики.

Но нет, тогда она не была счастливой. Счастливая Вики – передо мной, сегодня. Буквально светясь от радости, она подходит ко мне легким, упругим шагом. Как же ей идет счастье – она настоящая красавица…

Я раскрываю ей объятия, и она вплывает в них, обнимает меня и даже постанывает от удовольствия. Так мы стоим некоторое время – я, закрыв глаза, впитываю каждый миг, вдыхаю ее запах, наслаждаюсь ее присутствием, ее теплом, вполне возможно, в последний раз в жизни.

– О-о-о, как же я соскучилась, парень, – шепчет Вики.

Но все равно не так, как я по ней. Я молчу. Не хочу осложнять ей эти минуты.

– С Рождеством тебя, – говорю я, когда мы наконец отодвигаемся друг от друга настолько, что можем видеть лица. Она берет мои руки в свои.

– И тебя тоже с Рождеством. Санта был очень щедр в этом году. Очень. Ты бы видел лицо Мириам, Саймон! Она плакала. Она визжала от радости. Пересчитала деньги раз десять, не меньше. И все приговаривала: «Миллион долларов! Миллион долларов! Кто мог подарить нам миллион наличными?» Я, конечно, молчала. Хотя меня так и подмывало сказать.

Я мотаю головой:

– Лучше я останусь анонимом. Вдруг за мной следят? Узнают, что я отдал гору наличности какому-то безвестному приюту в Висконсине, начнут копать и выйдут через них на тебя…

Она согласно кивает:

– Ты думаешь, за тобой правда следят?

– Нет, я так не думаю. Но я же всегда был параноиком, в отличие от тебя.

– И хорошо, что был. – Вики вглядывается в мое лицо. – Ты не обязан был это делать. Отдавать нам деньги.

– Эй, а мне-то миллион долларов на что? Отопление у меня есть, кондиционер тоже…

Вики закатывает глаза:

– Ты мог бы оставить себе хотя бы часть того, что завещал тебе Тед.

– А ты могла бы согласиться и тоже взять часть, мадам.

Я предлагал ей. Я предлагал ей все, что у меня было. Она сказала «нет». И это одна из причин, почему я люблю ее так сильно. Всю свою жизнь Вики была бедной, даже нищей. Она уреза́ла себя во всем, считала каждый цент и даже продавала свое тело, чтобы выжить. И тут парень предлагает ей двадцать один миллион долларов, просто так, за здорово живешь, а она отказывается… Хочешь помочь приюту – пожалуйста, а лично ей ломаного десятицентовика не нужно.

Вики твердо решилась выстроить свою жизнь заново, но лишь на своих условиях.

– О, кстати, о деньгах, – говорит она. – Я же хотела спросить – ты получил профессорство?

Ее глаза широко раскрыты. У меня даже теплеет на душе – значит, ей не все равно, раз она помнит, как она хотела этого для меня, на что готова была пойти, чтобы помочь мне добиться цели.

– Нет, не получил, – говорю я. – Выбрали Рейда. Хотя, как я слышал, голоса разделились почти поровну.

– У-у… Как жаль. – Она стучит мне в грудь пальцем, вскидывает подбородок. – Зря ты не использовал ту информацию, которую я добыла для тебя, глупый.

Я пожимаю плечами:

– Но есть и хорошая новость – копы из Сент-Луиса больше ни в чем меня не подозревают. Дело закрыто, убийца найден. Так что у декана больше ничего на меня нет. А вакансии еще будут.

Она ненадолго задумывается, кивает.

– Значит, все вышло по-твоему… Вот и хорошо.

Мы помолчали, и Вики перешла на разговоры о повседневном – как работа, и все такое… Я подхватил. Стал спрашивать ее о девочках – она охотно отвечала. Не просто охотно – она вся прямо светится, когда говорит о них.

Но наше время подходит к концу, я чувствую. Чувствую, но ничего не могу с этим поделать.

– Тебе, наверное, пора возвращаться.

– Ага. Проводи меня немного. – Вики просовывает руку мне под локоть, и мы идем по тропинке к стоянке для автомобилей. У меня спирает дыхание, сердце часто бьется, отсчитывая оставшиеся нам секунды вдвоем.

Надо попробовать еще раз. Надо еще раз заговорить с ней о моих чувствах. Я просто обязан сделать еще одну попытку. В конце концов, что я теряю?

– Послушай…

– Наверное, мы ненормальные, да?

Я останавливаюсь, делаю выдох. Думаю над ее вопросом, потом усмехаюсь.

– Надо сначала объяснить, что такое «норма». По-моему, это еще никому не удалось.

– Ну, ты же понимаешь, о чем я.

– Вообще-то не очень, – говорю я. – А что, обманом забирать у людей деньги и ломать им жизнь – это норма?

– Есть люди, которые отпустили бы ситуацию. Простить не простили бы, но забыть смогли бы. Или даже если б не смогли, то просто жили бы с этим дальше, и все.

– Ник не просто украл у Моники деньги, Вики. Он разрушил, уничтожил ее саму. Он воспользовался ее беспомощостью, ее зависимостью. Он увел ее из семьи, снабжал наркотиками, а потом забрал у нее деньги и скрылся, а ее бросил умирать. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

– Да…

– А Лорен? Она ведь прекрасно знала, в каком положении мы были тогда. Если б она взяла не все деньги, а только часть – ну, там, миллион или еще сколько-то, – мы бы выкрутились. Тоже, конечно, было бы паршиво, но мы справились бы и жили дальше. Но нет, Лорен выскребла тогда все до цента с нашего счета, оставила нас ни с чем. Нечем было даже платить сиделке, которая ухаживала за мамой. То есть она разрушила нашу жизнь и ушла не оглянувшись. И это, черт возьми, никакая не норма. Не понимаю, почему я должен был реагировать как нормальный.

Вики стискивает мою руку, чувствуя, что я опять завожусь. Так оно и есть. Но мне иногда приходится напоминать себе, почему я сделал то, что сделал.

Я поворачиваюсь к ней и спрашиваю:

– Ты жалеешь о сделанном?

– А ты?

– Я первый спросил, – замечаю я.

– Да, но из нас двоих я – девочка.

Что ж, с этим не поспоришь.

– Психотерапевт, которая лечила меня тогда, сказала бы, что я даю слишком много власти тем, кто поступал со мной плохо, – начинаю я. – И, в общем, она не ошибалась. Об этом я и жалею. О том, что я отдал им власть над моей жизнью. Жалею о том, что позволил Лорен и моему отцу доминировать в моих мыслях.

– Но вопрос-то был не о том.

Я выпускаю перед собой струю теплого пара.

– Сначала я думал об отце не только как о злодее, но и как о жертве. Лорен использовала его с самого начала. Она никогда его не любила. И я готов был простить его. Но… Лорен не должна была входить к нам в дом. А он впустил ее. И принял сознательное решение остаться с ней. Я не могу… нет, я никак не могу простить его за то, что он сделал с моей матерью. – Я поворачиваюсь к Вики: – Твоя очередь.

– Мне снятся сны, – говорит она.

– Кошмары?

– Нет, не то чтобы кошмары. Просто я вижу Монику. С Ником. Забавно, в реальности-то я никогда не видела их вместе… А во сне они вместе, чаще в квартире, где жили вдвоем, иногда где-то еще – в аэропорту, в ресторане. И во сне я знаю, что сплю, но каждый раз чувствую одно и то же – я чувствую, как она борется с ним, а он ее одолевает, а я сижу, смотрю и не делаю ничего.

– Ну, я…

– Иногда мне кажется, что то, что я сделала с Ником, я сделала только ради себя. Чтобы избавиться от чувства вины. Монику-то я не вернула, верно? И не вернула племянницам мать. Тогда к чему все это было?

– Ты избавила мир от дурного человека. Который мог повторить то же самое еще со многими женщинами.

– Верно, – Вики кивает. – Но у меня-то была другая цель. Это уж само собой так получилось. Побочный продукт, так сказать.

– Слушай, Вики, тогда ты и правда ненормальная. – И это звучит совсем не так забавно, как я хотел. – Слушай, – я беру ее подбородок в ладони, – у тебя было тяжелое детство, но ты выжила, а затем прошла через такие испытания, которые не всякому по плечу. Но ты выкарабкалась, поборола наркотическую зависимость, начала новую жизнь. И теперь сама помогаешь жертвам абьюзивных отношений. А еще ты избавила мир от настоящего паразита, и не важно, хотела ты этого или нет. Так что если уж говорить о работе на карму, то в этом смысле, мисс Вики, баланс у тебя положительный. А я, хотя и циник до мозга костей, глядя на тебя, всегда чувствую слабость в коленях. Значит, кто-то помогает тебе.

Она смотрит на меня молча. Потом прижимает ладони к моим щекам и прижимает свои губы к моим губам в таком нежном, теплом и соблазнительном поцелуе, какого я не получал еще никогда в жизни.

Затем Вики улыбается и пятится. Поднимает руку, шевелит пальцами.

На прощание мне хочется сказать ей что-нибудь забористое, но после этого поцелуя слова буквально не идут у меня с языка. Да что там слова, у меня чуть инфаркт от него не случился.

Уезжает она в минивэне: вот уж не ожидал увидеть Вики за рулем такой штуки… Но теперь у нее совсем другая жизнь и другие приоритеты.

Я еще долго стою на одном месте и жду, когда рассосется тяжесть на сердце и перестанут душить эмоции. Наконец, когда обморожение уже становится реальной перспективой, мне удается улыбнуться.

А кстати, что же значит слово «забористый»?

Я думал, что это значит смешной или остроумный, но, порывшись в словаре на своем телефоне, нахожу несколько определений, среди них: сильнодействующий вроде коньяка; захватывающий – не совсем то, что мне нужно; а еще вульгарный по тону, резкий. Вот так так. И ничего связанного с остроумием, сарказмом или юмором? То есть если я разозлюсь настолько, что у меня вырвется «Бл…!», то это и будет забористое словцо – сильнодействующее, резкое, вульгарное по тону?

Что-то тут не так. Совсем не так. Придется добавить слово «забористый» к своему списку. Тут есть над чем подумать, и хорошенько подумать.

Примечания

1

1 фут = 30,4 см.

2

1 дюйм = 2,54 см.

3

Четвертая поправка к Конституции США является частью Билля о правах и запрещает необоснованные обыски и задержания, а также требует, чтобы любые ордеры на обыск выдавались судом при наличии достаточных оснований, исключая случаи федерального законодательства.

4

Лимерик – стихотворный жанр английского происхождения, пятистишие абсурдистского содержания.

5

Битва за высоту Сан-Хуан – крупное сражение испано-американской войны 1898 г.

6

Диффамация – недостоверная и порочащая информация.

7

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей «Instagram» и «Facebook», принадлежащих компании «Meta Platforms Inc.», была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

8

Дерби Кентукки – конные скачки, проходящие в крупнейшем городе штата Кентукки, Луисвилле, в каждую первую субботу мая с 1875 г.

9

Триатлон – вид спорта, представляющий собой мультиспортивную гонку, состоящую из непрерывного последовательного прохождения ее участниками трех этапов: плавания, велогонки и бега.

10

День независимости США.

11

1 миля = 1,61 км.

12

Хедж-фонд – инвестиционный фонд, ориентированный на максимизацию доходности при заданном риске или минимизацию рисков для заданной доходности. Представляет собой пул активов инвесторов, управляющийся профессионалами в интересах инвесторов.

13

В пересчете на русские размеры – размер ноги 46–46,5.

14

Имеется в виду знаменитый ежегодный Бостонский марафон.

15

Мини-Мы – карлик, один из персонажей серии фильмов «Остин Пауэрс».

16

1 фунт = 0,45 кг.

17

«Остин Пауэрс» – серия шпионских комедийных фильмов.

18

Батаанский марш смерти – часть битвы между американскими и японскими войсками при Батаане (Филиппины) во время Второй мировой войны.

19

«Ригли филд» – бейсбольный стадион, являющийся домашним для клуба МЛБ «Чикаго кабс».

20

Яппи – молодые состоятельные люди, ведущие построенный на увлечении профессиональной карьерой и материальном успехе активный светский образ жизни.

21

Ежегодное имиджевое событие, торжественная церемония награждения учащихся, подводящая итог учебным достижениям каждого ребенка по результатам учебного года.

22

«Ждать, когда упадет второй ботинок» – ждать события, которое произойдет вследствие другого события, и тревожиться по этому поводу.

23

День труда – национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

24

КОИ – коэффициент окупаемости инвестиций.

25

SOS (Survivors of Suicide) – пережившие самоубийство.

26

Универсальный способ преодоления любого вида зависимости.

27

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественная деятельница Великобритании.

28

Эгалитаризм – философская точка зрения, которая подчеркивает равенство и равное обращение по признаку пола, религии, экономического статуса и политических убеждений.

29

Самые масштабные и дорогие тяжбы в США.

30

Поль Баньян – дровосек-великан, герой североамериканского фольклора.

31

Додо (также известна как маврикийский дронт) – вымершая птица.

32

Доктрина третьих лиц – судебная теория в США, согласно которой люди, добровольно предоставляющие информацию о себе третьим лицам, таким как банки, телефонные компании и т. д., не могут рассчитывать на полную конфиденциальность.

33

Баффало (буйвол, бизон) – город в северо-западной части штата Нью-Йорк, США.

34

Непереводимая игра слов. На английском языке слово пишется humanitarian и имеет в своем составе слово human, т. е. «человек».

35

Уильям Ренквист (1924–2005) – американский юрист и политик, председатель Верховного суда США с 1986 по 2005 г.

36

Лэсси – собака породы шотландский колли, героиня ряда одноименных кинофильмов; слово «лэсси» (lassie) в шотландском варианте английского языка означает «девушка».

37

«Гаторейд» – напиток, восполняющий потерю минеральных веществ; предназначен для тех, кто активно занимается спортом.

38

Питчер – подающий, ключевой игрок обороны в бейсболе.

39

По Фаренгейту; 4–5 градусов Цельсия.

40

Модус операнди – в криминалистике способ действия, который складывается из индивидуальных особенностей характера, опыта и окружения человека.

41

Название популярной детской игры.

42

Стаккато – музыкальный штрих, предписывающий исполнять звуки отрывисто, отделяя один от другого паузами.

43

«Гейм, сет, матч» – традиционное объявление рефери теннисного поединка об окончательной победе одного из его участников.

44

Правило Миранды – юридическое требование в США, согласно которому во время задержания задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах, а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли он сказанное.

45

Похищение сына Линдбергов – одно из самых громких преступлений XX в. в США, произошедшее в 1932 г.; считается, что истинных преступников так и не нашли.

46

CODIS – Национальная система баз данных ДНК США.

47

День поминовения – национальный день памяти США, отмечаемый ежегодно в последний понедельник мая.

Content

Дэвид Эллис
Дом лжи

1. Саймон

До Хэллоуина 2. Саймон

Семь недель спустя Июль 3

4. Саймон

5. Вики

6 Пятница, 15 июля 2022 года

7. Вики

8. Саймон

9 Пятница, 29 июля 2022 года

День после Хэллоуина 10. Джейн

До Хэллоуина Август 11

12. Саймон

13. Вики

14 Вторник, 16 августа 2022 года

15. Вики

16. Саймон

День после Хэллоуина 17. Джейн

До Хэллоуина Август 18. Саймон

19. Вики

20. Саймон

21 Вторник, 30 августа 2022 года

День после Хэллоуина 22. Джейн

До Хэллоуина Сентябрь 23. Вики

24. Вики

25. Кристиан

26. Саймон

27 Понедельник, 12 сентября 2022 года

28. Кристиан

29. Саймон

30 Вторник, 13 сентября 2022 года

31. Саймон

32 Среда, 14 сентября 2022 года

День после Хэллоуина 33. Джейн

До Хэллоуина Сентябрь 34. Кристиан

35. Вики

36 Пятница, 16 сентября 2022 года

37. Саймон

38. Кристиан

39. Саймон

День после Хэллоуина 40. Джейн

До Хэллоуина Октябрь 41

42. Саймон

43. Вики

44. Кристиан

45 Среда, 19 октября 2022 года

46. Саймон

47 Четверг, 20 октября 2022 года

48. Саймон

49. Вики

День после Хэллоуина 50. Джейн

До Хэллоуина Октябрь 51

52. Саймон

53. Вики

54. Саймон

55. Кристиан

56. Кристиан

57. Вики

58. Кристиан

День после Хэллоуина 59. Джейн

Дни перед Хэллоуином 60

61. Вики

62. Кристиан

63. Вики

64. Саймон

65. Вики

66. Кристиан

67. Вики

68. Саймон

69. Вики

70. Саймон

71. Вики

72. Саймон

Дни после Хэллоуина 73. Джейн

74. Джейн

75. Джейн

76. Джейн

Хэллоуин 77. Саймон

Дни после Хэллоуина 78. Джейн

79. Саймон

Хэллоуин 80. Саймон

81. Кристиан

82. Вики

83. Вики

84. Саймон

Дни после Хэллоуина 85. Джейн

86. Джейн

87. Джейн

Хэллоуин 88. Саймон

Дни после Хэллоуина 89. Вики

90. Джейн

91. Саймон

92. Джейн

93. Саймон

94. Саймон

95. Саймон

96. Джейн

97. Джейн

98. Вики

99. Джейн

100. Вики

101. Саймон

102. Вики

103. Саймон

104. Саймон

105. Саймон

Примечания