Даша Благова

Южный Ветер

Руководитель издательской программы Юлия Петропавловская

Ответственный редактор Ирина Веселова

Литературный редактор Татьяна Бобрецова

Верстка Елена Бреге

Корректура Елена Гурьева, Анна Баскаева

Издательская программа фонда «Нужна помощь»

Публикуется впервые с разрешения автора

Дизайн и обложка Натальи Агаповой

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Даша Благова, текст, 2021

© Оформление. БФ «Нужна помощь», 2022

* * *

Пролог

В комнате и раньше бывало шумно, но шумно по-другому. Раньше был упорядоченный шум, стройный, под чутким руководством, по чьей-то указке, согласно регламенту. Пианинный перелив, гитарный трынь, театральная реплика, фонограмма из магнитофона и слова «сегодня все молодцы, до встречи завтра». Так продолжалось из года в год. Без сбоев, без ошибок. В комнату не заходили ночью, потому что скорее это была не комната, а класс, кабинет. Или что-то между комнатой и кабинетом – больничное помещение, в котором было предписано заниматься творчеством и уходить ровно в девятнадцать часов, не позднее.

Но случилась ночь, худшая из всех ночей, когда все растрескалось, сломалось, задребезжало. В комнату набилось безумие, безумные, шумные, бесстыжие, освобожденные, потерявшиеся.

Танцевали последний танец, допевали все свои песни, смеялись за всех, за себя, за других. Чувствовали, что смеха больше не будет, что музыка умрет.

По линолеуму разливался воск, его собирали мужские пальцы с заусенцами и бросали в потолок, на спине лежала девчонка в черном мешке-толстовке и хохотала так, что не видела, лепился ли воск к потолку, потому что от смеха была вся в слезах.

Их было семеро, они были непохожие, они бы прошли мимо друг друга, если бы встретились на улице.

Женщина с шаром из волос, всегда носившая скромно-ситцевое, надевала на себя синтетические блузы, дешевое красное платье, мантию судьи, соломенную шляпу. Она наслаивала одно на другое и разрасталась вширь, становясь похожей на тряпичную ель.

Если бы стены могли чувствовать, им стало бы стыдно за резкие тени, которые лупили по их бежевому тону. За пятно зеленой краски, еще не высохшее. За прильнувшие к ним шкафы, которые стошнило вещами на пол. Эти стены много лет оберегались по графику ответственными за помещение. С достоинством наблюдали за болеющими, выздоравливающими и срывающимися. Теперь они были осквернены и испачканы.

Перемещались лица, иногда сталкивались друг с другом, иногда валились на пол. Гладкие и сморщенные, щетинистые и голые, круглые и овальные. Появилось одно зеленое, с длинным носом, бородавкой, красными глазницами и дырками вместо зрачков. Белые лица разбежались. Затем завопили и сбились в кучу вокруг зеленого. Руки разных тел сомкнулись и стали крутиться хороводом вокруг тощего тела с зеленой головой.

Между потолком и полом прыгал звук, бьющий из колонки. Ритм, речитатив, йоу, камон. Он смешивался с топотом и смехом, звоном разбитого стекла. Кто-то качал головой в такт, кто-то зажимал уши, кто-то снова лежал на полу и смеялся. Хоровод разорвался, лица разбрелись.

Тело с зеленой головой залезло в ящик и достало пистолет. Зеленое лицо оторвалось и упало, на тощем теле осталось обычное лицо, с маленькой бородкой. Тело начало дергаться, извиваться, разбрасывать руки и ноги. Лицо смеялось, тело подошло к окну и вытянуло руку с пистолетом.

На улице могло быть совсем темно, если бы не фонарь с оранжевым светом, под которым стоял мальчик лет десяти. Он был совсем один и смотрел на три горящих окна из десятков темных.

Что он хотел там увидеть?

Может, позвать взрослых? Но разве кто-нибудь придет?

Ему нельзя было здесь быть, ему ни в коем случае нельзя было.

Ребенок смотрел на окна и боялся, но уйти никак не мог. Он искал одно конкретное лицо. Пока не находил.

Вытянулась рука с пистолетом. Ребенок раскрыл рот и не смог закричать. Он почувствовал, как внизу спины стало щекотно, а в теле тесно. Ребенок побежал прочь, через поле, кусты и деревья. В его голове было пусто, а руки и ноги лишились костей.

Ребенок не сразу заметил сутулого деда, воняющего водкой, который тащил свое тело по асфальтированной дорожке. А когда заметил, остановился, сел на траву и заплакал. Дед тоже остановился, но плакать не стал.

Если бы ребенок побежал дальше, он наткнулся бы на бетонный забор с завитками колючей проволоки. В ней иногда застревали фрукты и ягоды, падающие с деревьев. Крупные птицы ранили лапы, пытаясь достать эти фрукты и ягоды, хотя возле забора валялось все то же самое и у птиц не было никакой необходимости их доставать.

Забор прилегал к дороге. Побитой, растрескавшейся, в ямках и камешках. Пока дед старался успокоить ребенка, а тот пытался встать и бежать дальше, по дороге тряслась единственная машина, полицейская. В ней сидел человек с погонами.

Одной рукой человек рулил, другой ковырял в зубах спичкой. Он думал, что главная проблема этого вечера была в куске курятины, который застрял где-то чуть ли не возле гланд и уже начинал тухнуть. Но человек в форме еще не знал о предстоящей встрече с ребенком, пьяным дедом и зданием с тремя горящими окнами.

Человек не знал, что его ждет проблема, которая станет главной не только этим вечером. А может быть, и во всей его жизни. Пока он просто ехал в сторону бетонного забора.

Город, в котором работал полицейский, был маленьким и жарким. В нем стояло несколько кирпичных многоэтажек, много панелек и еще больше маленьких домиков, слепленных из глины и соломы. Почти шесть месяцев в году люди томились от духоты, выходили из домов и не знали, куда пойти, кроме лысой площади и жидкого сквера. Люди занимали себя работой, если она у них была, а в свободные часы шатались туда-сюда, прятались на скамейках под виноградниками.

Ночью люди спали, зато со строек, из подвалов, складов, помоек и гаражей выползали уличные животные. Худые собаки, осторожные кошки, ежи, крысы и ящерицы. Пока человек в форме ехал к бетонному забору с колючими завитками, где-то во дворах с дерева упал грецкий орех и напугал кошку, которая тут же спряталась под облупленной машиной.

Город был наростом, гнилой мозолью, вечным прыщом на холме, прислонившемся к горе. Если бы у горы были глаза, она никогда не опустила бы их на этот город. Напуганная кошка, больная птичья лапа, пистолет в руках, рыдающий ребенок, человек в форме никак не могли бы взволновать гору.

На уроках краеведения детям рассказывали легенду про двух джигитов, отца и сына, которые однажды сразились из-за красавицы. Рассекали головы, отрубали мечом руки-ноги, покалечили друг друга – и проиграли оба. Части их тел превратились в горы. Эта гора была сердцем молодого джигита.

Оно билось веками, билось, когда шел дождь, вода стекала вниз, проглатывала камни и землю, становилась сильной и валила деревья. Билось, когда шакалы дрались друг с другом за территорию и слышался визг, вопль, летели клочья шерсти и разрывались шкуры. Когда в одиночестве рожали лисицы и перегрызали пуповины своим детенышам. Сердце горы никогда не замирало.

Гора хранила секреты мертвецов, гниющих или давно сгнивших в ее полях, расщелинах и лесах. Убитых на священной войне, на позорной войне, закопанных тайно, оставленных бесславно, давно и недавно, в папахе и адидасе, со ржавым мечом и золотой цепью. Гора не стала бы рассказывать о своих мертвецах, но лишь потому, что ей было все равно, кто мертв, а кто пока еще жив, ведь даже тот, кто жив, мертвец для горы.

Город рассыпа́лся на камни, черепички, пыль, ржавые осколки. Те, кто с мышцами и костями, уже растворились в земле, на которой стоит гора. Или, может быть, в ней самой. Орущая кошка, мент, пистолет, смертельно напуганный мальчик, сине-красные огни, пара выстрелов и упавшее на бетон человеческое тело. Все это ничего не значило для горы, совсем ничего.

Часть первая

Жене было четыре года, когда в его голове зацементировалось первое воспоминание. В детском саду он вместе с другими детьми склеил из спичечных коробков поезд в три вагончика. Два из них были с открытым верхом – внутри на горки пластилина воспитательница усадила фасолинки. Женин поезд получился таким красивым, что он сразу понял – это подарок для Саши.

Папа часто водил Женю смотреть на поезда к главной городской станции – правда, сами поезда ее в основном игнорировали. Тарахтящие цепи вагонов, короткие и длинные, проскальзывали мимо, к курортам, за гору Остапку, у которой развалился родной город Жени – Южный Ветер. Больше поездов Женя любил только шестилетнюю Сашу.

В их семье новогодние подарки отдавались тридцать первого декабря, под вечер, когда стол уже был заставлен непривычными тарелками из серванта. Нарядная Саша и пока еще домашний Женя сидели у елки и ковырялись в подарочных пакетах с конфетами. Для Жени Дед Мороз оставил под елкой пластикового Человека-паука, шоколадку и краски, для Саши – маленькое полотенце и носки. Мама объяснила, что она уже слишком взрослая и должна принимать полезные подарки. Саша не плакала, но Женя чувствовал, что она злится и хочет заплакать – просто не станет этого делать.

Женя вспомнил про подарок для сестры, вскочил и пошлепал к тайнику в своих полосатых колготках, подтянутых до самой груди. Тайник был в их комнате, а именно в Жениной коробке для игрушек. Женя достал поезд, спрятал за спиной и медленно, чтобы не уронить, пошел к Саше. Он встал перед ней, выпятив колготочное пузико, и сказал:

– Саша, это тебе. От меня. Не от Деда Молоза!

Саша подняла голову – над ее зелеными глазами нависли черные брови. Женя этого не заметил, потому что смотрел на свой поезд, который медленно тянулся от него к сестре. Саша схватила поделку и стала ее разглядывать. Женя был рад и немножко подпрыгивал, предчувствуя, что сейчас все наладится и Саша снова будет веселой. Вдруг Саша отломила от поезда вагончик и посмотрела брату прямо в глаза. Женя вздрогнул. Саша бросила вагончик на пол и с треском разделила еще две коробочки. Выпала фасолинка, стукнулась об пол и упрыгала под тумбу. Рот Жени начал расползаться. Саша разложила перед собой останки поезда и вернулась к конфетному кульку.

Во рту Жени стало горько, а в горле – тесно. Он почувствовал, хотя этого было не видно, как его тело начало исчезать: сначала испарились большие пальцы на ногах, потом ступни, колени. Исчезание пошло вверх, дребезжало, закручивалось, расширялось, удлинялось и почти коснулось живота. Женя шлепнулся на пол и начал плакать – тихо, чтобы не услышала мама: она за слезы ругала. Он стал мять коленки, тереть их, нагревать, но ничего не помогало; дыхание Жени раздробилось на маленькие ритмичные звучки, как будто кто-то быстро-быстро резал в салат огурец. Женя поднял голову, чтобы позвать Сашу, и увидел, что она просто смотрит на него – и ничего больше не делает. Тогда Женя лопнул внутри, и из него брызнуло то, что болело.

Сначала прибежал высокий папа в парадной рубашке и трениках с пузырями-коленками. Папа спросил, что произошло, но Саша опустила голову, согнулась краником и ничего не ответила. Женя растянул себя на шершавом ковре и стал бить по нему руками, как придавленная к подоконнику стрекоза, – он испугался, что руки тоже могут исчезнуть. В комнате оказалась мама, сместила папу и нависла над Женей. Она убрала руки за спину, чтобы не трогать сына. Когда мама слышала детский плач, особенно если он был сильным, громким и заталкивался в уши, она переставала помнить, как быть взрослой, но притворялась, что знает, поэтому наращивала на себе ледяную корочку. Мать сумела застыть и сдержаться, но лед на ее спрятанных за спиной руках все равно позвякивал, ритмично, нервно, хотя никто, кроме нее самой, этого не слышал.

Мама приказала Жене встать, мама напомнила Жене, что он мужчина, хотя Женя, конечно, мужчиной не был, он был всего лишь маленьким и сильно разочарованным, потом мама спросила Сашу, что случилось, но та не меняла позу и продолжала сидеть, худая и сгорбленная, перед останками поездочка.

Мама забыла, как быть взрослой, а папа не умел им быть. Он обходил Женю с разных сторон и тянул к нему руки, не зная, стоит ли их куда-то прикладывать, а если и стоит, то куда. На голову, спину, под Женю, вокруг Жени.

Мама отшагнула в сторону и сама этого не заметила. Детский крик совсем набился ей в уши, залез в голову и стал пинаться в череп. Женя не мог ничего ответить, поэтому мама потребовала у Саши сказать, кто виноват.

– Я не могу сказать тебе, мамочка.

Так ответила Саша. Она хотела посмотреть, что будет, если вообще ничего не делать.

Мамин лед стал разогреваться изнутри, вибрировать, по замороженной спине пошла трещина, прямо к голове. С мамы начало капать и слетать кусками. Она мечтала убежать обратно на кухню, к салатам. А лучше на улицу, со двора, на другую улицу, за город, за гору, подальше. Ее собственные дети стали для нее дикими, зубастыми. В голове она подбирала объяснения, но не могла додумать до конца ни одну мысль. Мама выбрала из двух зверей говорящего и осмотрела его сверху вниз, от кудрявого хвостика до розовой рюши, пришитой к краю пышной юбки. Мама заметила остатки поезда, который они с сыном забирали из детского сада, и одна из тысяч ее мыслей наконец додумалась.

– Так, Саша, скажи мне, да или нет. Женя сломал свой поезд, а теперь ноет? Так или нет?

Саша закрыла глаза, чтобы ей было проще и дальше ничего не делать. Женя кончил бить руками и ногами, потому что совсем перестал их чувствовать. Он был четырехлетний, поэтому не мог вместить в себя такое сложное ощущение несправедливости. Его рыдания поутихли, теперь он лежал и булькал.

Мама решила, что она все поняла, папа перестал топтаться вокруг Жени и ждал, что скажет делать мама. Мама крикнула:

– Паразиты!

Объявила:

– Мне это надоело!

И приказала детям идти в комнату – вроде как это было наказание. Но Саша, а тем более Женя (или Женя, а тем более Саша) не пошевелились. Мама сильно нагрелась, и ее ледяная корочка стекла водой.

– Господи! Тогда ты, паразитка, сиди здесь, – мама стреляла пальцем в Сашу, но прицел сбивался, автоматная очередь мазала мимо. – А ты, – прицел пополз в сторону папы, – убери мелкого с глаз моих подальше.

Папа взял на руки тряпичного Женю, прижал к себе и уже в темной детской, чтобы не видела мама, погладил по голове и поцеловал в макушку. Женя задышал обычно. Слезы продолжали выливаться, но теперь они были пустыми, обезболенными, а ноги, руки и живот снова стали теплыми, родными и вполне присутствующими. Папа оставил его на кровати, включил ночник, уложил рядом игрушечную крыску, к ней примостил маленький металлический поезд и, еще раз чмокнув сына в макушку, ушел.

Потом родители занимались чем-то своим на кухне, скрипела папина дубленка, хлопала входная дверь, шуршали пакеты, и снова скрипела дубленка. Потом опять раскрылась дверь и пустила мужские и женские праздничные крики, чпокнула пробка, пробулькала в стекло жидкость, проговорилось что-то нараспевное. Мамины и папины голоса произносили имена соседей. Потом праздничные крики улетели обратно через дверь, и она закрылась. Остались только мамины и папины голоса, повеселевшие и смеющиеся, обо всем забывшие.

Саша, не выходившая из большой комнаты, случайно оказалась за новогодним столом. Она ела салаты и грызла яблоко, развернула и надкусила три конфеты из блестящего кулька, смотрела пестрое шоу с песнями и даже несколько раз смеялась. Женя в это время лежал в комнате, катая металлический поезд по телу крысы-обжоры. Потом охнула мама, вспомнив о Жене, за ним пришел папа, схватил, принес к месту праздника и усадил на диван рядом с Сашей. Мама выпила еще две-три рюмки домашней настойки на алыче и совсем развеселилась. Она уложила голову в ладонь, посмотрела на своих детей и сказала:

– Какие же вы у меня красивые. Пусть бы в новом году вы были еще здоровенькие и умненькие.

Папа решил, что это тост, поэтому закрасил мамину рюмку темно-красной наливкой, поднял свою полную бесцветную и сказал:

– Ну, будем.

Родители выпили. Вдруг мама заметила, что стало совсем поздно, и начала готовить детей ко сну. Потом, лежа друг напротив друга в кроватках, дети не спали, каждый – по своей причине. Женю все еще кололо что-то странное, непонятное, незавершенное. Саша же обдумывала план, как дотянуть до фейерверков и посмотреть на них в окно. Через полчаса или чуть больше Женя услышал Сашу:

– Ну хочешь, я тебе свой киндер отдам?

Женя обрадовался, но не смог быстро вынырнуть из-под тяжелого, навалившегося. Он приподнялся в кроватке, вылепил во рту слово и хотел было его выпустить, но Саша уже сказала:

– Как хочешь.

Саша не дотянула до фейерверков и упала в черно-ночное, спокойное и недвижимое. Женя барахтался на сонной поверхности, где мерцали звериные рожи, цветовые завихрения и сюжеты из «Айболита». Он часто раскрывал глаза и моргал, а когда небо стало взрываться неестественным, страшно пахнущим, жгущим глаза, Женя совсем пробудился и схватился за свои прыгающие ноги. Как только дрожь выползла из тела, он пошел искать родителей. В комнате, где обычно спали мама и папа, а этой ночью все пространство заполнил стол, никого не было, а в темноту плевался голубым светом немой телевизор. На кухне было темно, в коридоре тоже, родителей не оказалось дома. Женя вернулся в детскую, постоял у входа, покатался с пятки на носок и пролез в кровать к Саше. Она придавила его рукой, и тогда Женя тоже упал в глубокое-сонное и спокойное, Сашино.

– Я же запретила вам вместе спать!

Мама распечатала их уютное и теплое своим криком, обыденным, но каждый раз впивающимся Жене в голову, живот и горло. Слетело одеяло и отправилось маминой рукой на пол.

– Быстро встали и пошли помогать матери.

В кровати стало холодно, колко и неуютно, на оконные стекла налипали дождевые капли, питавшие во дворе зимнюю грязь, так что на улицу не хотелось, лежать тоже уже не хотелось. Саша с Женей выползли из распечатанной материным криком детской, умылись, попытались как-то сложить и склеить части тела, чтобы не развалиться от позднего засыпания, раннего подъема, усталости, семейного шума, от их душного и тесного детства.

Вы чего копаетесь, кричала мать. Можно поживее, кричала мать. Саше сказали мыть посуду, она встала на табуретку и терла тряпкой салатницу, которая стояла в раковине, она была тяжелой, и Саша не могла ее поднять, поэтому мама говорила, заталкивала в Сашу, что она безрукая, что даже не может помыть нормально тарелку. А кто ее снизу помоет, Пушкин, что ли. Ты чего встал, Женя, бери полотенце и вытирай. Мама нависала над Сашей, хватала ее за руку, водила Сашиной рукой по салатнице. Вот так надо, вот так! Грохнула посудиной об обеденный стол, где уже стоял Женя с полосатым полотенцем. Он стал тереть эту салатницу, но получалось плохо, полотенце комкалось в маленькой руке, и все капли оставались на месте, они просто меняли направление и никуда не уходили.

– Ты что, даже вытереть нормально не можешь?

Кричала мать.

– Руки из жопы, что ли?

Кричала мать.

Женя тер, вытирал, натирал, но получалось плохо, плохо.

– Мамочка, можно мне другую тарелку? – спросил Женя.

– У своей криворукой сестры спроси.

– М-м-м-м-ма, м-м-м-м-м-мама… – затянул Женя.

– Опять буксуешь? Нормально разговаривай или молчи.

Саша вымыла две чашки, и маме не понравилось, как у нее получилось. Потом Саша вымыла три тарелки, и мама сказала, что слишком медленно. Саша ничего не говорила, потому что боялась; потому что все, чего боялась Саша в свои шесть лет, – это разозлить мать, взорвать в ней что-то гневное, яростное, обжигающее. Женя тер вымытые Сашей чашки, но у него снова не получалось, капли снова убегали и не впитывались, а полотенце уже стало мокрым, противным.

Так, сядь, кричала мать, учись как надо. Женя сел, и мать повесила на его плечо мерзкое полотенце. Пользы никакой, просто держи полотенце, пока я его не возьму. Будешь вешалкой. Так, Саша, ты чего опять копаешься. Давай, вот, держи губку крепче. Я сейчас отпущу твою руку, и только попробуй опять быть соплей. Крепче. Увереннее. Давай.

Живее.

Кричала мать.

Живее!

Кричала мать.

Живее, живее, живее!

* * *

Когда Жене было двадцать шесть лет, его мама умерла. В квартире, которая много лет заполнялась только ими двумя, вдруг стало людно и шумно. Возникли родственники, которых Женя не видел годами, и соседи, на которых он давно не смотрел.

В городе Южный Ветер с покойниками прощались дома: царапали гробы, поднимая их на тесные этажи хрущевок, втискивали в комнату, где стоит самый большой телевизор, а потом бесславно выпихивали обратно на улицу. Женя стоял перед гробом один. Он медленно вывалил язык и показал его трупу матери. В комнату зашла соседка и сказала, что пора. Язык спрятался.

На кладбище взяли гроб, а Женю не взяли, потому что никто не знал, чего от него ждать. С ним осталась соседка из застеночной квартиры, не молодая и не старая, волосы торчат ржавыми пружинами. Она не сразу включила телевизор, потому что решила спросить Женю, что с ним станет. В интернат отправят, да? А квартиру тетка на себя перепишет? Женя, конечно, ничего не ответил, и соседка, вообще-то, знала, что так и будет. В пустоту от материного гроба стал плеваться светом и звуком телевизор.

Вечером стало понятно, что Женю никто из родственников к себе не заберет. И тогда с ним и дальше осталась соседка. Она улеглась на диване вдоль пустоты от гроба. Один раз проснулась и испугалась, забыв, где находится: тряпка, висящая на прихожечном зеркале, показалась ей бледным телом.

Саше было двадцать восемь лет, когда умерла ее мать. Она приехала на следующий день после похорон. Сначала вышла из самолета в городе-курорте, утопленном посреди нескольких гор, затем села в электричку. Был самый конец апреля, поэтому Саше пришлось перебросить через руку жарящее шерстью московское пальто. Саша ехала в Южный Ветер.

Этот город был как будто специально плохим, специально худшим городом из всех возможных городов, которые могли бы появиться здесь, под южным солнцем, у высокой горы, среди виноградников, орешников и подсолнухов.

Под ним бурлили минеральные воды, они были и под другими городами, за горой, но южноветровская вода томилась под слоями камней и почвы, бродила где-то внутри, придавленная городом, его асфальтированной площадью, домами-панельками, саманными сараями. Она выходила наружу только в одном месте, специально отгороженном от южноветровчан, в холодном цехе завода по разливу воды. Прежде чем попасть в пластиковые бутылки, вода много раз очищалась, фильтровалась и теряла все то, что в соседних городах выплескивалось в фарфоровые кружки с носиком и радовало курортников: пахучесть, железный привкус, пузырьки воздуха, делающие щекотно в носу. Потом, уже почти обычная, южноветровская вода, запакованная в пленку, сдавленная деревянными ящиками, грузилась загорелыми руками в фуры и разбредалась по всей стране.

Саша ехала в электричке по местности, которая называлась «курортной зоной», потому что там минеральная вода свободно гуляла по трубам, питьевым галереям, иногородним ртам, лечебным ваннам и отдыхающим организмам. Саша смотрела на горы, каких не видела нигде больше, эти горы стояли отдельно друг от друга, обложенные холмами, и были очень разные: скалистые, пушистые, желтые, сероватые. Между ними прорастали маленькие города – белые, аккуратные, с каменными дорожками и каскадными лестницами. Электричка останавливалась на затейливых вокзалах, украшенных завитушками и бронзовыми орлами. Саше нравилось все, что она видела, это было ей близко, приятно, но это было не то, не такое родное, не ее.

Саша поняла, что вернулась домой, когда из-за очередного холма выплыла ржавая труба, плюющаяся чем-то серым. Саша ненавидела эту трубу, но теперь она ждала встречи с ней. Потому что главное, чего хотела Саша, – это увидеть гору с дурацким названием Остапка, которое ей совсем не шло. И под этой горой было много всего, что Саша ненавидела.

Сначала Саша увидела макушку – лысую, острую, короноподобную. Затем холм, за которым пряталась электричка, стал стекать и выравниваться, и Саша смогла посмотреть на нее всю. Ее гору. Гору, к которой она ехала. Гору, которую Саша видела в каждом сне, когда ей снились сны. С одной стороны темно-зеленую, густую, непроходимую, населенную шакалами и хищными птицами. С другой – каменистую, резкую, изувеченную взрывами, ограбленную камнеобрабатывающими предприятиями.

Когда Остапку разрабатывали, Саша еще не родилась, не родилась и ее мать, которая уже успела умереть (Саша почему-то об этом совсем не думала), но Саша была рада, что нашелся человек, остановивший взрывы (именно об этом она думала, сидя в электричке). Этот человек был чиновником, никому не известным, и Саша хотела бы поставить ему памятник, но из города Южный Ветер торчали всего три памятника: Ленину, Лермонтову и генералу Ермолову, про которого Саша знала, что он устроил на Кавказе геноцид.

Саша вышла на станции Южный Ветер, больше с ней никто не вышел. Двери поезда сразу же схлопнулись за ее спиной. На перроне валялись позавчерашние окурки и кофейный стакан. Саша протиснулась через низкое здание, выкрашенное изнутри в больнично-зеленый, и оказалась в городе.

Она решила идти пешком, громыхая маленьким чемоданом по пупырчатому асфальту. Через каштановую аллею, растопырившую соцветия-свечки, через частный сектор, где хрипели и визжали цепные собаки, охраняя хилые домики. Саша прошла через цыганский квартал, удивившись трехэтажному дому за золотым забором, который появился здесь в ее отсутствие. Специально обошла стороной главную площадь, которую ненавидела. Многоэтажки центрального района выглядели такими же потрепанными, скученными и перенаселенными, как и раньше.

Через полчаса Саша оказалась перед девятиэтажным домом, склеенным из серых пористых панелей. Если бы рядом стояли приятные кирпичные домики, он выглядел бы как гнилой зуб. Но у этого района вся пасть была гнилая. Саша рассматривала неаккуратные клетки цементных швов, вечное пятно от мочи, будто выползшее на фундамент дома из-под асфальта, рассохшуюся дверь подъезда, от которой пластинами отваливалась краска, и думала, что, войдя в этот дом, можно стать грязной от одного лишь воздуха.

Больше всего Саша радовалась, что труп ее матери уже закопан. Только череп клевала изнутри одна фраза. Ее напечатал родственник, который разыскал Сашу в соцсетях, чтобы сказать о похоронах. «Приезжай, Женя не может сам себя обслужить».

Саша поднялась на второй этаж, протащив за собой пластиковый чемодан. Дерматин, прикнопленный к двери ромбиками, был точно таким же, как одиннадцать лет назад, когда она убежала из этой квартиры, – добавилось только несколько царапин и побелочных капель. Саша не стала стучать, звонить или боязливо приоткрывать дверь. Саша надавила на ручку, дернула за нее так, что дверь просвистела наружу, и шагнула в квартиру, с грохотом вкатив багаж через обтоптанный деревянный порожек.

Внутри все было таким же, как и раньше, панельковым, серым и старым. Саша увидела тряпку, комом прилепленную к стене, сдернула ее, швырнула на бугристый линолеум и столкнулась со своим отражением в зеркале: черная прядь вылезла из высокого хвоста и прилипла к скуле, темная помада сбилась в комки. Саша была красивой и ни разу за всю жизнь не становилась страшненькой – даже в те пару-тройку лет, когда девочки-подростки замазывают прыщи наслюнявленной пудрой.

Саша кинула пальто и чемодан у двери и, не разуваясь, толкнула дверь в гостиную, где родители раньше устраивали застолья, а по вечерам раскладывали скрипящий диван. Женя сидел в кресле у окна. Саша замерла. Длинные пальцы, как у нее самой, и черные кудри, только короткие. Они так долго не виделись. Саша сделала несколько быстрых шагов к Жене и остановилась в середине унылой комнаты, проросла в ней чужеземным гибким деревом. Она смотрела на Женю, на его клетчатые тапочки и лоснящиеся треники, на худое тело под белой футболкой. Женя был похож на выросшего сироту, который не знает, что он вырос, и ждет в детском доме своих маму и папу. Саша смотрела на Женю, а он смотрел в себя и совсем не видел ее.

В Сашины уши бросилась южная, одинаково растягивающая все гласные, речь. Саша и Женя были здесь не одни, а втроем. Соседка, которая смятой копией прыгнула на Сашу из ее детства – тело-табуретка и рыжий набалдашник из волос, – стала пулеметить какие-то слова, злые слова, слова-возмущения, слова-обвинения. Вон кто нарисовался. На похороны даже не приехала. Бессовестная. Пришла делить наследство.

Саша не понимала, зачем здесь эта женщина, кажется Люба, и повернулась к Жене, чтобы он объяснил ей хоть что-нибудь. Женя смотрел в себя.

Что с ним? Почему он молчит?

Мы тут с Марьей Алексеевной и Антониной Федоровной как раз про девять дней думали, но тебе-то все равно, ты же за квартирой, теперь-то дядька с теткой точно Женю вашего упекут, когда наследница такая объявилась.

Это точно Женя? Куда его должны упечь?

Саша чувствовала, как в ее животе начинает крутиться то самое, что она не знала, как назвать, то, что быстро разрастается и бьет ей в голову, то, что нельзя контролировать. То, что выливается на людей, которые злят Сашу. Или проходят мимо, когда Саша злится.

– Теперь я здесь живу.

Это было первое, что сказала Саша, появившись спустя одиннадцать лет там, куда мечтала больше не заходить.

– Пошла отсюда вон, иначе вызову ментов.

Соседка задребезжала еще быстрее, еще звонче, я с ним четвертый день сижу, кормлю его, подтираю за ним, а ты, ты бессовестная, ты, ее голос спрессовывался и врезался в Сашино черное, становился топливом, укрупнял его.

Саша содрала себя с места и пошла прямо на стоящую в проеме соседку, ее каблуки вдавливались в линолеум. Соседка, сама не поняла почему, но вдруг испугалась, втопила себя в стену прихожей, волосяная ржавчина приклеилась к обоям. Саша пнула ногой входную дверь и хлопнула по ней рукой, чтобы остановить ее возвращение на место.

– Быстро.

Соседка, заглохшая и примятая, вытекла в подъезд и просунулась в узкое горло своей квартиры, где и застряла. Саша закрыла дверь, немного походила по комнатам, а потом стала всем телом мягкой и оказалась на полу у Жениного кресла. Она начала расспрашивать его, что случилось и как он живет. Попыталась узнать про лекарства. Несколько раз назвала свое имя. Один раз, единственный раз, – имя матери. Потрясла за плечи. Поцеловала. Обняла. Отступила. Снова проросла почти до люстры, заходила по комнате.

– Женя, я теперь живу здесь. Понимаешь?

Неизвестно, понимал ли это Женя. Он продолжал молчать и смотреть в себя. Саша втащила в их старую детскую чемодан – ее кровать была на месте, Женина тоже. В обеих вились одеяльные гнезда. На одной из них, скорее всего, умерла мать. Вероятно, Сашиной. Но лучше бы в больнице. Саша надеялась, что мать все-таки не успела пропитать предсмертным потом, рвотой и другими выделениями, с которыми из нее выползала жизнь, детский матрас, который, конечно, ни разу не чистили и не меняли.

Саша достала из чемодана спортивные шорты и хлопковую майку. Переоделась. Затем прошлась по всей квартире и содрала тряпки с зеркал. Нашла на плите теплый суп, вероятно приготовленный соседкой, и еще чуть-чуть подогрела. Разлила по тарелкам. Пришла в комнату к Жене и потянула его за руку. Он, продолжая ничего не видеть, поднялся, вырос на пару сантиметров выше Саши и пошел за ней на кухню. Взял ложку и стал есть – неуверенно, медленно, по-ребеночьи. Саша смотрела на него и не знала, что ей нужно в этот момент чувствовать. Это был очень изменившийся, растерявший себя Женя.

– Женя, я приехала навсегда.

Саша села рядом на шрамированную подушку кухонного уголка, заклеенную кое-где скотчем, обняла Женю правой рукой.

– Помнишь, что я сказала тебе, когда уезжала? Что вернусь.

Женя положил ей голову на плечо и закрыл глаза. В одиннадцать вечера он сам почистил зубы и лег в постель, забыв, правда, снять с себя одежду и тапочки. Саша решила, что спать в своей детской никогда не будет, поэтому прогрохотала диваном в комнате с большим телевизором, как это делали ее родители много лет назад.

Утром Саша проснулась рано и пошла в ванную. Взяла пакет и свалила в него все, чем пользовалась ее мать: шампунь на еловых шишках, жирные кремы от морщин, кусок вонючего мыла, дешевые маски для лица, тюбики с мутной жидкостью и еще десятки банок, этикетка на которых сморщилась и пожелтела. После этого Саша три раза вымыла руки, растирая мыло между пальцами и выскабливая под ногтями. В ванной остались только Сашины шампунь и гель для душа в маленьких флаконах, с которыми пускают в самолет, а также зубная паста и две щетки в стаканчике.

Саша потянулась за своей щеткой и коснулась Жениной – та оказалась влажной. Саша быстро потерла зубы щетиной и пошла на кухню. Там уже сидел ее брат, во вчерашней одежде и тех же тапочках, но умытый. Он смотрел перед собой и снова ничего не видел.

Так Саша поняла, что Женю придется кормить. Скорее всего, три раза в день.

В тот же день Саша узнала, что если Женю отвести за руку в душ, то он сам помоется и потом наденет трусы, заранее сложенные Сашей на стиральной машинке. Но складывать грязное белье в машинку Женя сам не станет. Еще Женя может одеться, но только если оставить на его кровати одежду ровно в том порядке, в котором ее нужно на себя натягивать. Если положить сначала футболку, затем штаны и сверху носки, ничего не получится, штаны должны лежать в основании.

Больше всего Саше не понравилось, когда она повела его, уже одетого, к выходу из квартиры, и Женя сел на придверный табурет и уложил кисти рук на колени. Потому что Саше пришлось всовывать его ступни в пятнистые от грязи кеды и зашнуровать их. Выйдя из подъезда с плетущимся за ее спиной Женей, она почувствовала, будто тянет за собой телегу с камнями и, кажется, будет тянуть ее теперь всегда.

Когда Саша села в такси, чтобы ехать в московский аэропорт, у нее впервые за два дня спешных сборов появилось время, чтобы подумать о том, какой будет их встреча с Женей. Она ехала через стесненные домами улицы своего и до сих пор не своего района, отворачивалась от рекламных вывесок, заползающих ей под веки, чувствовала, как Москва, безгорная и бесприродная, которая все эти годы наваливалась на нее насильственно, совсем не по-родственному, и не давала дышать, теперь сползает ошметками, слоями. Саша ехала и думала о том, что брат не раскинет руки в стороны при встрече, не будет говорить ей, как сильно соскучился. Они не общались много лет. В конце концов, Саша специально пропустила похороны матери. Она ждала, что Женя устроит ей бойкот, отвернется при встрече и уйдет, может быть, даже станет кричать и скажет то, что Саше будет трудно вынести, и уже в самолете она придумывала, как будет объясняться, но не говорить, что о чем-то там жалеет. Саша была готова даже переночевать в отеле несколько дней или снять квартиру. Совершенно точно – отказаться от наследства. Налаживать отношения с братом потихоньку.

Она представляла, что как-нибудь придет к нему с бутылкой вина (ведь так делают, когда хотят помириться), расскажет, как ей было больно. Как тяжело поначалу жилось одной в Москве. Как ей каждый раз снилась гора. Как она думала о брате, постоянно думала, скучала, но не могла, не могла быть ему сестрой.

Но он просто молчал. Он даже не был Женей.

…Саша злилась. Она не просто шла – била асфальт ногами, месила внутри себя мысли, каждая из которых была чернее черного. Саша хотела вырвать из асфальта приподъездную лавку, швырнуть в чье-нибудь окно, чтобы она влетела внутрь и расколотила бы все цветочные горшки, раскидала бы по полу землю и листья, а лучше разбила бы аквариум с бестолковыми рыбками, которые запрыгали бы по линолеуму, а потом сдохли.

Панельный микрорайон, в котором выросли Саша и Женя, торчал над южной зеленью неподалеку от главной городской площади, задушенной асфальтом. Шагнув на ее горячее тело, Саша сразу же заметила торговый центр, воткнутый слева, – в уродливых вывесках, таращащий свои синие глаза-окна и пожирающий людей ртом-вертушкой с четырьмя языками. Когда-то на его месте был маленький пруд, куда они с папой и Женей ходили кормить уток, но потом пруд засыпали. Однажды Саша шла мимо пруда во время его высушивания и увидела утиный труп. Хотя и без этого прошлого торговый центр был просто уродливым и портящим вид на Остапку почти из любой части города. В детстве Саша решила, что всегда будет ходить по другой стороне. Она бы и сейчас сюда не пошла, но в конце площади торчала ржавая остановка, скрытая за желтыми и белыми, новенькими и побитыми маршрутками, которые тараканами расползались по всему городу и за его нечеткие одноэтажные границы.

Саша и Женя пошли к остановке. На середине пути Саша развернулась и посмотрела на открывшуюся наконец гору Остапку. Ее правый, лесистый склон всегда был темнее городских деревьев. Когда дул сильный ветер, зелень перекатывалась волнами и встречалась со скалами, открытой раной Остапки, местом, где ее кожа была содрана, где торчали ее каменные зубы, высушенные ветром. Слева, у края, торчал самый большой зуб. Местные называли его «чертов палец», но Саша еще в детстве придумала ему свое прозвище, его же она повторила сейчас про себя несколько раз: дедушкин нос, дедушкин нос, нос дедушки, дедулин носик. У Саши и Жени никогда не было дедушек. Но однажды Саша нафантазировала себе дедушку. Он был курносый.

Саша очень хотела наверх, к Остапке. Сашины злость, боль и еще злость на пару секунд исчезли. Но потом к ней подошел Женя с опущенной головой. И все вернулось.

Саша поняла, что для начала, для того чтобы встретиться с ней, надо вытащить Женю из самого себя, вообще как-то понять, что делать дальше. Поэтому снова продолжила бить асфальт ногами прочь от Остапки.

Саша не помнила, какая именно маршрутка везет в психиатрическую больницу, пощупала взглядом просыпанных на площадь людей. Она хотела спросить водителей, дымящих в тени единственного на площади дерева, но заметила, как ее куснул взглядом самый пузатый, котоподобный и старый. Саша отвернулась и в нескольких шагах от себя увидела тележку с надписью «Квас». За ней, под широким потертым зонтиком, сидел светловолосый мальчик лет двенадцати и читал книгу. Саша подошла к нему:

– Здравствуйте!

Мальчик вздрогнул, будто в него брызнули водой, и быстро посмотрел по сторонам.

– Простите, что отвлекла от чтения, – сказала Саша.

Маленький Женя все время читал. Наверное, лет с четырех. Потому что когда Саша пошла в школу, она таскала ему книжки для внеклассного чтения, которые стояли на полке «Первоклассникам».

– Ничего страшного! Желаете квас?

Потом Женя сам пошел в школу, он стал любимчиком библиотекарши (она же числилась соцработником и, кажется, завхозом). Саша тоже много читала, но ничьей любимицей не была.

– Может быть, на обратном пути, – сказала Саша.

Интересно, а Женя помнит вообще, как читать? Вдруг тоже разучился?

– Вы не подскажете, на какой маршрутке можно доехать до психиатрической больницы?

– У вас там, наверное, дача, да? На сто второй, мы тоже в ту сторону ездим.

Когда Саша попрощалась и ушла, мальчик не сразу вернулся к книжке. Он смотрел на высокую девушку и не верил тому, что она обратилась к нему как к взрослому. Потом ее съела побитая маршрутка, и мальчик снова стал читать.

Маршрутка была почти полной, поэтому Саше и Жене достались худшие места, спиной к водителю. Пенсионерка в газовом платке потрясла кулаком с монетами в сторону Жени и попросила передать за проезд. Женя молчал и смотрел в себя. Тогда пенсионерка крикнула Жене так, будто он плохо слышит, но в Жене ничего не изменилось. Пенсионерка вся сжалась лицом и снова крикнула в Женю, ты что, умственно отсталый. Саша, уже дважды пытавшаяся перехватить старухины деньги, теперь схватила ее за запястье и вдавила в него ногти. Кожа старухи была сухой и отклеивающейся от тела. Старуха заверещала, заохала, и тогда Саша бросила в нее словами: «Я же сказала, что передам». Из-за кресельно-человеческого забора вылез водитель и выдохнул в Сашу, что с пожилыми так нельзя. Саша распустила пальцевые мышцы и отвернулась к окну.

Маршрутка взревела и затряслась по южноветровским трещинам. Когда закончились многоэтажки и за окном потянулись сначала плотно стоящие, а затем прореженные огородами частные домики, машина стала подпрыгивать и грохотать.

Саша представила, что слева от нее никого нет, просто пустое кресло. Она вообразила себе затертое тысячами задниц сиденье, засохшую козявку под ним и пятно на тканевой обивке в ромбик. И Женя исчез.

Саша вдруг увидела. Поля с высокой травой, речку, которую в ее детстве называли вонючкой, хотя она такой не была. Речка появлялась в скрытой за Остапкой горах, обнимала ее и показывала всем свои круглые камешки. Местами поля взрывались садами, где отцветали алыча и абрикос. Кажется, впервые за два дня Саша улыбалась. Она радовалась, что вернулась, что теперь живет здесь, что, заглянув через сиденья в заднее окно маршрутки, может увидеть Остапку.

Потом пейзаж разбила бетонная стена винно-водочного завода. Точно, вот почему речка-вонючка. Саша ненавидела завод, и это было то немногое, что объединяло ее с другими жителями Южного Ветра. Завод был уродливый. А еще от него воняло. Если дул северо-западный ветер, весь город морщил нос.

Маршрутка вытряхивала из себя людей по одному или по два, и вскоре в ней остались только Саша, Женя и старичок с задних кресел. Саша с Женей вышли на остановке «Психиатрическая больница» и поставили себя через дорогу от бетонного забора – его тело изнутри растягивал живой, дышащий сад.

В жизни Саши снова появился Женя.

– Тебе деньги сложно передать? Рука отсохнет?

Саша развернулась так резко, что ее волосы хлестнули Женину шею, и шагнула с остановочного бордюра на дорогу.

Металлические ворота больницы, выкрашенные в коричневый, были открыты. Справа от них висела синяя табличка с надписью: «Государственное бюджетное учреждение здравоохранения. Краевой клинический психоневрологический диспансер по Крестопольскому краю». Слишком длинное название. В Южном Ветре говорили: «По тебе Суворовка плачет», потому что рядом был поселок Суворовка.

От ворот поднималась дорожка, чьи плитки лежали так плотно друг к другу, что между ними не пролез бы и муравей. Она подтолкнула Женю и Сашу к мосту, который расставил ровные ноги над рекой. Здесь вода, пролезшая через винно-водочный завод, стала мутной и буроватой.

Каждый раз, когда они приходили сюда вместе с матерью и Женей, Саша представляла, как она делает что-нибудь дурное, чтобы не выплеснуть на мать то самое чувство, которое нельзя контролировать, и в то же время следила за движениями Жени, чтобы в нужный момент взять его за руку, шепнуть что-нибудь, пошутить. Мама стыдилась Жени и хотела, чтобы хотя бы в психиатрической больнице он выглядел самым нормальным, она шикала, цокала, дергала его за одежду, а когда никто, кроме Саши и Жени, не слышал, плевалась в него оскорблениями.

Взрослый Женя просто шел, никаких особых движений не делал, держался позади от Саши ровно на три шага.

Саша забыла, как выглядит Суворовка, но помнила ощущение грязи, тесноты, духоты, тюремности. Теперь ничего такого не было. Она шла по идеально слепленной мозаичной дорожке, которую с обеих сторон прижимали желтые тюльпаны. Вокруг рос образцовый сад, где все деревья были умеренного роста, с побеленными стволами, подпиленные и подвязанные в нужных местах. Саша вышла к газону, он был поделен на треугольники сеткой бетонных дорожек. Нигде на юге Саша не видела таких плотных, причесанных газонов. Он закрашивал собой большое пространство от сада до главного корпуса.

Главный корпус был высоким, многооконным, желтостенным. Он выглядел как настоящий дворец и вписался бы со своими колоннами и мраморными львами в какое-нибудь Царское Село. Папа рассказывал Саше, что в конце позапрошлого века архитектор из Петербурга спроектировал многокорпусный, размашистый и нарядный санаторий, но из-за своих габаритов тот не смог бы устоять на холмистом предгорье Остапки, поэтому его построили подальше, в долине реки. Только отдыхающим хотелось быть ближе к горе, минералке и лесу, поэтому непопулярный санаторий на отшибе скоро превратили в лечебницу на отшибе – психиатрическую больницу номер один. Не в пример санаторию она стала популярной, потому что была единственной в крае. Сюда съезжались пациенты со всех южных городов. Здесь же проходили практику большинство студентов-психиатров и студентов-психологов. Многие так и оставались жить поблизости. Поэтому в каждой южноветровской школе работало по психологу и детей все время кто-нибудь консультировал. Свой психолог был даже на винно-водочном заводе.

Саша и Женя дошли до высоких мраморных ступеней главного корпуса и взобрались на крыльцо. Саша схватила горячую медь ручки и потянула на себя. Вдруг ее оттеснил все время плетущийся позади Женя. Саша пошла за ним и оказалась в просторном полукруглом холле. В золотом паркете отражался свет от бронзовых плафонов, а бежевые стены были такими чистыми, ровными и небольничными, будто ждали приезда высокопоставленных курортников. Справа и слева висели огромные картины с горными пейзажами, а напротив входа, в полукружном углублении, развалил свои подушки бархатный диван.

Саша не успела ничего рассмотреть или потрогать, потому что ей пришлось бежать за Женей, который отлепился от нее и помчался налево по коридору. Саша нагнала его у двери в туалет, из которого вышел сутулый мужчина в гавайской рубашке и протянул руку Жене. «Здорова, бандит!» – сказал мужчина. Женя кивнул и пожал его руку.

Саша растерялась. Что это за психушка, где все как в санатории? Почему Женя жмет руку какого-то мужика, а на нее даже не смотрит? Но, получается, он в принципе способен жать чью-то руку? Саша решила наблюдать и просто идти за Женей.

Женя дошел почти до конца коридора, обставленного мягкими скамейками, и сам открыл предпоследнюю дверь – из нее на Женю и Сашу вылились пианинное клацанье и волнистый хор голосов, это был музыкальный класс. Женя зашел внутрь и уселся на один из стульев для зрителей, Саша сделала так же. Это была большая, очень светлая комната с тюлевыми шторами и трехметровым антикварным зеркалом в деревянной раме. В блестящий паркет вдавливался черный инструмент, на пуфике перед ним впивалась пальцами в клавиши худая женщина. Она подпрыгивала и дергала головой, поворачиваясь к человеческому ряду, вывшему что-то про летние деньки и ручейки. В хоре было семь человек, очевидно пациенты, и Саша удивилась: поющих можно было спутать с педагогическим коллективом или бухгалтерским отделом, репетирующим номер для капустника. Игравшая на пианино закончила, встала, хлопнула в ладоши и улыбнулась – Саша увидела, что половина зубов у нее золотые. А теперь еще разок, мои хорошие, сказала женщина, и Саша дернула Женю за футболку так, что он качнулся: Саша больше не смогла бы слушать завывания про ручейки. Женя повернулся и впервые посмотрел Саше прямо в глаза, обычно, голо, безоценочно, но – в глаза. Саша вздрогнула.

Женя встал, Саша тоже, вместе они вышли из музыкального класса в коридор и закрыли за собой дверь. Саша никуда не пошла, встала, попыталась еще раз поймать Женины зрачки, но его взгляд уже всосался внутрь. Саша выискивала хоть что-то жизненное, заглядывала в Женино лицо, наклоняла голову, мяла его ладонь своей, как вдруг в пространство вокруг них воткнулся белохалатный человек. Он был нестарый и симпатичный, в дорогих очках, представился Георгием Андреевичем, лечащим врачом Жени, и спросил, кто такая Саша и где Женина мать.

– Я родная сестра Жени. Мать умерла.

Да вы что, какое горе, примите мои соболезнования, очень жаль, как же вы с Женей похожи, в общем, я думаю, нам надо поговорить, пройдемте ко мне. Все вместе они поднялись по лестнице и заняли собой стулья в кабинете с большим окном, сели по разные стороны баррикады-стола, разделяющего человечно-пациентское и медицинско-рецептурное. Через стекло искрилась психбольничная идиллия: пациенты в одинаковых синих пижамах ковыряли сад и клумбы так, будто делали это по своей воле.

Саша потребовала ничего не говорить о покойной матери, Георгий Андреевич согласился. Тогда Саша поинтересовалась, давно ли он лечит Женю. Врач ответил, что лет шесть. Саша спросила, когда Женя замолчал. Врач сказал, что речь пропала два года назад. Внезапно? Не совсем. Почему? Если коротко, то из-за семейной обстановки, которую нельзя назвать терапевтичной, но все гораздо сложнее. Что мне делать, спросила Саша. Обязательно давать Евгению лекарства, ответил врач. Я выпишу рецепт. Он начал хлопать по столу ладонью в поисках ручки. Нашел и стал что-то писать. Саша молчала. Она была разочарована, сама не знала почему. После паузы спросила, можно ли чему-то научить Женю, врач потребовал уточнить, что она имеет в виду.

– Утром я расчесывала ему волосы. А если не дать трусы, он будет весь день голый.

Врач склонил голову набок, нахмурился, сделал вид, что думает (Сашу это разозлило), и сказал, что не вправе давать оценок (конечно) и судить (а можно ближе к сути?), но был знаком с их мамой (не повезло), поэтому, хотя это все же оценочное суждение (да господи!), ему кажется, что общество Саши может быть для Жени более поддерживающим (ха-ха), правда, не следует забывать, что мама была значимым родственником для Евгения (была да сплыла), а сейчас он ее лишился, так что надо быть с ним осторожнее и не давить.

– Почему Женя в больнице такой самостоятельный? Ему что, здесь лучше?

– В прошлом году Евгений посещал дневной стационар и показывал положительную динамику, но сейчас, к сожалению, мест нет.

Георгий Андреевич снова стал писать (Сашина пятка отбивала лезгиночный ритм). Когда место на серо-желтой бумажке закончилось, врач начал дергать за ручки ящиков и с грохотом задвигать их обратно. Потом раскопал во внутренностях стола печать и стукнул ей так, будто хотел проделать в рецепте большую дыру. Врач взмахнул листком и протянул его Саше. Она привстала, взяла листок и положила на колени.

– Нам также нужно проговорить важный вопрос, – сказал врач. – Евгений все еще имеет дееспособность. Мы с вашей мамой запустили процесс, но, как вы понимаете…

– Даже не буду слушать вас дальше.

Сашин брат быть инвалидом не мог. Он поправится, он сможет, это уже понятно: если жал руку сумасшедшему мужику в гавайской рубашке, значит, дома его просто забили и затерли. Саша встала, Женя поступил так же. Врач сделался прямее.

Саша и Женя спустились на первый этаж, вышли из главного корпуса, преодолели огромный газон, затем сады, мостик и каменную дорожку, разделявшую сочность и пышность психбольничного двора на две одинаковые половинки. Шагнули за ворота на пыльный гравий у побитой дороги. Саша заметила бордовую машину с шашечками на макушке, которая хромала в их сторону. Подняла руку. Залезла внутрь, потянула за футболку Женю, он тоже залез. Назвала адрес. Машина допрыгала до панельки и вытолкнула из себя Сашу с Женей. Саша встала у подъезда и поняла, что совсем не хочет, не может заходить в него. Они с Женей стояли еще несколько минут. Вдруг Саша схватила за плечи Женю, который снова спрятался в себе, и сказала самым ласковым голосом, на который была способна:

– Женюля, ты помнишь, как я рассказывала тебе про горных птиц и скалы?

Она пыталась зацепить его плоский взгляд своим острым, но ничего не получалось.

– Помнишь наши сказки про гору? Про то, как она оступилась, упала и стала Остапкой?

Женин взгляд стал чуть выпуклым и нашел Сашин.

– Женя! Ты же никогда там не был! Пойдем!

Саша взяла Женю за руку и потянула. Он посмотрел ей прямо в глаза и пошел вперед. Они шагали по двору, Саша стала рассказывать свою детскую сказку, Женя один раз улыбнулся. Дошли до конца двора и свернули за угол. Отодвинулись их дом и соседний. Они оказались у пешеходного перехода. Саша увидела кусочек Остапки и вся будто расширилась, удлинилась, стала большой и сильной. Саша шагнула на дорожный асфальт, но вдруг в руке сделалось больно. Саша снова уменьшилась и обернулась. Женя остановился перед бордюром и держал Сашину ладонь так, будто хотел выжать из нее сок.

– Ты чего?

Женя нахмурился и замотал головой.

– Пойдем, Жень!

Женя отпустил Сашину руку и обхватил себя.

– Ну пожалуйста, пойдем. Можно хотя бы погулять.

Женя продолжал мотать головой, хмуриться и обнимать себя.

– Не пойдешь?..

Саша выпарила из себя нежность и почувствовала, как внутри нее все высушивается и чернеет. Выкрикнула:

– Мы с тобой второй день вместе, но ты меня уже достал!

Понеслась в сторону их подъезда.

Женя выровнялся и пошел за ней.

Потом Саше стало стыдно, она извинилась перед Женей в тот же вечер и даже включила для него мультики, которые, правда, Женю не заинтересовали.

Саша решила так: она наберется терпения. Станет хорошей сестрой, как и должна. Не будет давить – по совету врача. Позаботится о Жене, как только сможет. Каждое утро Саша бежала за свежим хлебом: ей показалось, будто Женя обожает трогать и жевать теплый мякиш. Раз в два-три дня ходила на рынок, где брала овощи, фрукты, ягоды, а также рыбу, курицу, крупы и сыр. Все это она делала вместе с Женей, который не оставался дома один и хорошо знал именно эти маршруты: супермаркет он, например, посещать отказывался, как и косметический магазин (из-за этого Саша мазала лицо чем-то дешевым, что нашла на рынке). Саша понимала, что топчет те же дорожки, что ее мать, и ей это не нравилось. Она не хотела делать что-либо как мать, поэтому прогоняла эту мысль и приучилась считать, что поступает так, как лучше Жене.

Еще Саша училась готовить. Свой третий суп она сварила всего за час, он получился даже вкусным. Курицу и рыбу она в основном жарила, потому что не понимала, как зажечь их духовку. Она помнила, что в ее детстве скручивалась газета, поджигалась и подносилась к какой-то дырочке, но у Саши ничего не вышло. За завтраком они хрустели хлопьями, пока те не раскисали в молоке, Женя все заедал хлебом.

Прогресс наметился и у Жени. Например, он научился забираться на диван с ногами, когда Саша выкатывала ревущий советский пылесос. Они стали лучше понимать друг друга – точнее, Саша начала все чаще догадываться, чего хочет Женя, а он через раз реагировал на ее просьбы, выраженные одним лишь голосом, без всяких потягиваний за руку или футболку. Вскоре Саша придумала упражнение: она выходила ненадолго на лестничную площадку, оставляя Женю у самого входа, и закрывала за собой дверь. Стояла там, пока Женя не бросит на пол тяжеленный словарь Ожегова – это был сигнал, что пора возвращаться. В первый раз он не выдержал и минуты, но уже вечером, после вкусного ужина и чая с пирожным, простоял целых две: Саша включала секундомер на телефоне. Потом они достигли пяти минут, затем даже десяти. К последней отметке, пятнадцатиминутной, Саша и Женя шли несколько дней. Но все получилось, и уже через две недели их совместного житья Саша смогла сама выбегать по утрам за теплым хлебом.

Они вместе смотрели фильмы. Внимательнее всего Женя вглядывался в сложные драмы и триллеры, а на фантастике, снятой по комиксам, он заворачивался внутрь и думал о чем-то своем. Саша и Женя дважды в день выходили на улицу, чтобы просто погулять. Пределы двора с той стороны, откуда торчала Остапка, Женя все еще не пересекал. Зато в направлении площади, то есть противоположном, шел бодро. Правда, Саша избегала площади и нагромождения торгового центра, так что бродили они в основном по панельковым дворам.

Сначала Саша думала, что сойдет с ума от такой жизни, но с Женей происходили явные перемены. Саша вглядывалась в него, в его лицо, движения, в их отношения, улыбки, в их вечера и обеды, и очень скоро цель вернуть себе брата стала для нее самым интересным на свете делом. Саша как будто решала головоломку, проходила квест, искала пасхалки и артефакты. Она ни о чем больше не думала и хотела разве что ускорить Женино оживление, чтобы посмотреть, какой же ее жизнь станет тогда. Саша чувствовала себя так, будто строит ракету.

Девятого мая они вышли из дома сразу после завтрака и услышали музыку из старых фильмов про войну – это праздновали День Победы. Женя потянул Сашу за руку и довел до площади; Саша не сопротивлялась, потому что ей тоже было интересно посмотреть на праздник. Напротив торгового центра вырастили сцену из металлических палок, затянутую сзади и сверху триколорным брезентом. В глубине сцены на стульях сидели три старичка с цветастыми орденами на пиджаках, которые были им велики, и держали ветки сирени, она в те дни цвела в каждом дворе. На передний план, к микрофону, вышел пузатый мэр, имени которого Саша не знала, и проревел на всю набитую людьми площадь: «Дорогие южноветровчане!» Из Саши прыгнул смешок, Женя улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Саша сказала, что у живущих здесь очень нелепое название, и Женя кивнул.

Потом они вместе наблюдали за тем, как «достойнейшие ученики шестой школы» вчетвером затащили на сцену большой картонный танк с надписью «На Берлин» и поставили его перед ветеранами. Как к микрофону вышли подростки в камуфляжной форме и исполнили песню из современной мыльной оперы про армию. Как ветеранам вручили комплекты постельного белья и полотенца. Саша все время смеялась, а Женя посматривал на нее и улыбался: он заражался ее настроением и чувствовал, что ему весело, хотя, возможно, понимал, что ничего веселого во всем этом нет. Они отправились домой, не дождавшись окончания торжественной части. Уходя с площади, Саша забросила руку на плечи Жени, он сжал ее болтающуюся кисть своей ладонью. В тот день Саша чувствовала, что скоро все наладится, а она сама становится будто бы добрее: например, уже здоровается с соседями и даже заводит с ними короткие разговоры о жаре и продуктах.

Спустя почти неделю Саша решила ненадолго оторвать от себя Женю и провести время если не с горой, то хотя бы с предгорными холмами. Она зашла к той же соседке Любе – ее лоб был в новых коричневых пятнах от хны – и попросила «оказать услугу», протянула денежную бумажку. Соседка согласилась, тем более что раньше, когда мать была жива, она много раз оставалась с Женей забесплатно. Договорились на два часа, но Саша вернулась минут через тридцать, не успев даже дойти до последних растрескавшихся домиков на окраине города, потому что разволновалась за Женю.

Поднявшись на свой этаж, Саша увидела, что дверь в их квартиру приоткрыта, а перед ней на лестничной площадке стоит табуретка, на которой пружинится соседка. Она заметила Сашу, вскочила и заверещала, что это Саша его испортила, что у нее уже возраст, чтобы в подъезде тут мерзнуть, что… Саша рассмеялась, ей стало правда смешно: на улице было тридцать градусов.

– Чего смеешься! Он мой телефон в окно выбросил! Хватит позориться! Ты и меня позоришь перед всеми соседями!

От этих слов Сашу будто слегка подбросило. Точно таким же тоном, точно возле этой двери другая женщина говорила, что Саша ее позорит. Соседка продолжала вываливать на Сашу восклицания, выговаривать, что при матери он был спокойнее, что это он сейчас выкинул телефон, слава богу, телефон не разбился, потому что упал в траву и со второго этажа, а потом бросит телевизор кому-нибудь на голову – и тогда что? – это он скоро квартиру сожжет и весь этаж – а ей что? на улице жить? с таким-то психом по соседству?

– Еще носится зверем из угла в угол, разве что матом не орет, спасибо, что немой!

Саша почувствовала это. Она знала, что на решение проблемы у нее есть секунды. Понимала, что нельзя ссориться с соседкой. Представила, как берет ее за горло и сильно бьет головой о стену. Как на стене остается красное пятно. Как она бросает соседку на пол и ставит на нее ногу.

Так Саша выиграла секунд пятнадцать.

Она сказала, очень спокойно сказала:

– Приношу свои извинения. Я заплачу вам двойную ставку.

– Да не нужны мне деньги твои!

– Пожалуйста, идите отдыхать, я вас прошу.

Соседка обрезала свои звуковые волны, выпрямилась, зацепила табуретку одной рукой и вкатилась к себе в квартиру.

Саша зашла домой и чуть не наступила на осколки старой кружки с котенком, из которой, кажется, никто никогда и не пил. Женя зыркнул на Сашу из гостиной, заваленной диванными подушками и какими-то книжками, тут же расслабил все мышцы, свалился в кресло и положил ладони на колени. Саша прошлась по всей квартире и вернулась в прихожую. Двигалась медленно и выглядела спокойной.

Внутри Саши раскалывались горы, осыпались скалы, валуны летели вниз и уничтожали дома. Потом в одну секунду стало темно. Саша заорала. Не словами, не междометиями, не матом, а звуком. Страшным, громким.

Женя подбежал к Саше, и она его толкнула.

Саша взяла с пола осколок кружки с котенком и вжала его в кожу другой руки. На ее внешней стороне были старые белые полоски, про которые Саша уже забыла. Она убрала осколок (рука осталась целой), встала, ушла в ванную и включила воду. Женя вернулся в кресло и снова стал смотреть в себя.

Через полчаса Саша зашла в гостиную, уложила все подушки на место, а книги пнула ногой в сторону советской стенки. Села с прямой спиной на диван.

– Женя, посмотри на меня.

Саша была уже обычной и говорила обычно, даже чуть тише обычного. Женя поднял глаза и сфокусировался на ее лице. Его собственное лицо тоже было обычным.

– Я думаю так, Женя. Ты просто ленивый, ничего не хочешь делать сам, вот и вцепился в меня.

Саша почувствовала, как ее руки стали сами подпрыгивать на диване, и она сжала их в кулаки.

– Посмотри на себя, ты же никто, обычный нытик. Разве мама тебя таким сделала? Меня же не сделала.

Саша встала и посмотрела на Женю сверху. Он перевел свой взгляд на ее новое местоположение.

– С этого дня все будет по-другому, понял?

Вечером Саша не стала кормить Женю и ничего не съела сама. Оба легли спать голодными. Женя положил себя под одеяло прямо в джинсах: Саша не сказала их снять.

Поели они утром, но свежего хлеба на столе не оказалось. И молоко для хлопьев у Жени было холодным. Не нравится – погрей сам, сказала Саша, хотя Женя, как это чаще всего и бывало, не выразил никакой эмоции. Хочешь выглядеть как человек – возьми из шкафа одежду, крикнула Саша из гостиной, где переодевалась сама, в сторону кухни. Женя не пошевелился. Потом Саша куда-то позвонила и назвала адрес, они спустились и сели в такси: нарядная Саша спереди, несвежий Женя сзади. Саша сказала водителю ехать в старый город, который под горой, Женя поднял глаза на ее блестящий затылок, с которого стекали черные кудри.

Когда автомобиль пересек запретную черту, Женя стал трогать себя руками за плечи и вертеть головой. Давно здесь не была, решила прогуляться, подмигнула Саша таксисту, тот улыбнулся и посмотрел на нее всю. Когда автомобиль приблизился к последним перед трассой обшарпанным домикам, Женя начал плакать. А чего это с ним, спросил водитель. Так, баловство, сказала Саша. Женя совсем заревел, когда автомобиль пересек протекающую мимо города трассу и жиденькую лесополосу за ней. Там начинался старый город – благородное и мертвое место, кладбище курортной жизни. Вот здесь выходим, сказала Саша, сдачи не надо.

Саша и Женя остались на поделенной трещинами дороге, которую надламывали корни, трава и крохотные кустики. Они были здесь единственными людьми. Их стискивала разгулявшаяся по обочинам зелень, в которой не было просвета. Кусты и деревья страстно обнимались и хлестали листьями летающих жуков. Саша улыбалась так, как не улыбалась с самого приезда в Южный Ветер – а может быть, и с отъезда из него. Женя весь скукожился и трясся. Саша повернулась к нему и убрала улыбку:

– Женя, я тебя люблю, но не такого, как сейчас.

Саша говорила спокойно, отрезая от брата ломтями все, что осталось после поездки в такси.

– Это твоя новая жизнь, и у тебя нет выбора, потому что ты больше никому в этом мире не нужен.

Место было очень хорошее, замечательное место, из тех мест, что Саша любила, из тех мест, что были забыты другими людьми. Раньше здесь ходили женщины в пошитых специально для поездки платьях и мужчины в слишком коротких шортах, учительницы на пенсии в вязанных крючком шапочках и отставные военные с палками для скандинавской ходьбы. Здесь были процедуры, грязелечебницы, короткие романы, многозначительные танцы на верандах, здесь ходили медленно и все время вверх-вниз, икры ног быстро крепчали и становились золотистыми. Здесь много спали, правильно ели, соблюдали режим, ставили галочки в курортных картах и ездили на экскурсии.

Саша все это прекрасно помнила, хотя никогда не видела. Последний санаторий закрыли, когда Саша была подростком.

В южноветровском предгорье не было источников, бюветов и каптажей, гора была всего одна, причем такая, что забраться на нее нельзя – слишком крутая – и подходить лишний раз не хочется – жутковата. Курортники потянулись за Остапку, туда, где подземные воды не томились под землей, как в Южном Ветре, а каждая горка была разрисована терренкурными дорожками.

Саша пошла вверх. Столетние домики, двухсотлетние домики, брошенные и заросшие, снова облеплялись желтой, розовой, зеленой штукатуркой, в складках вензелей рассасывалась пыль, у скульптур отрастали носы, уши, руки, лапы, хвосты. Саша все это видела. Видела, как стекла возвращались в оконные рамы, как расцветали клумбы.

Саша знала, что происходит с Женей. Знала, что он смотрит под ноги, только под ноги, что он слышит Сашу, но не может поднять голову. Знала, что под Жениными кедами расползаются битый камень, муравьи и птичий помет, но он не видит ничего, кроме собственных шнурков. Саша всего один раз оглянулась, чтобы заметить, как Женины ноги стали железными и тяжелыми, как он не хочет идти вперед и не может вернуться, поэтому стоит, и тогда Саша пошла дальше, наверх, быстро и не оборачиваясь. Саша знала, что Женя не останется совсем один, что его ноги сами заскрипят по невидимым следам Саши.

Вырос первый большой санаторий, затем второй – оба гордые и заброшенные. Саша оказалась у нижнего пролета каскадной лестницы, немного покрошенного в своих каменных швах, но еще крепкого. Она взлетела по нему, едва касаясь ногами. Женя, волочащийся за Сашей, еле поднялся, споткнувшись дважды. У него закончились слезы, он стал сохнуть изнутри.

Саша прошла мимо бронзового орла, который вцепился в маленькую искусственную скалу неизвестно сколько лет назад. Вспомнила детскую фотографию, на которой стоит рядом с папой прямо возле этого орла. Она подошла ближе и погладила самый крупный нижний камень – хотела даже поцеловать, но не стала. Вспышка в памяти. Папа встает на этот камень своими длинными ногами, и весь Сашин мир кренится, потому что она на папиных плечах. Саша плачет (уже совсем стерлось, почему), и папа сажает ее прямо под крыло к орлу. «Видишь, какие все на самом деле маленькие? – говорит папа. – А ты самая большая, ты сильнее и смелее всех». Фотографии того момента у Саши не было, такое нельзя было сфотографировать. Но она все помнила.

Саша знала, что происходит с Женей. Когда Женя еще говорил с ней, давно, в Сашиной позапрошлой жизни, он рассказывал про свой самый сильный страх, когда желудок скручивается жгутом, в легких начинает свистеть и хлюпать, потом заканчивается воздух, а тело заковывается и сшивается. Саша знала об этом и все равно шла дальше, наверх.

Остапка, гора Остапка. Дедушкин нос, чертов палец. Лесистая кожа, скалистая рана. Зайцы, лисы, шакалы. Кровоток по корням деревьев. Саша видела ее, чувствовала ее, шла к ней, почти не смотря под ноги, которые сами перелетали через все дыры, камни и вздыбившиеся ступени каскадной лестницы. Рядом так же летели ее детские ноги, подростковые ноги, ноги, несущие ее тело наверх в худшие дни, и папины ноги, самые длинные и сильные, что Саша видела в своей детской жизни. Все они шагали тут же, одномоментно, подгоняемые Сашиной силой, которая много лет была закопана здесь, у горы, и теперь вырвалась наружу.

Саша тянулась к Остапке всей своей жизнью, она снова стала большой, просто огромной, мощной и не чувствующей жары.

Когда проходили мимо площадки со старым фонтаном, Женя остановился, сел на корточки, обхватил голову руками и немного покачался. Саша не могла видеть этого спиной, поэтому Жене снова пришлось кое-как распрямиться и пойти за уменьшающейся Сашей. По пути он один раз упал и содрал с ладони кожу. Царапины начали жирнеть от крови.

Потом Саша оказалась на самом верху лестницы. Встала у кромки брусчатой площади, придавленной сверху еще одним фонтаном с каменными лицами старцев. Саша выбрала остаток кирпичного строения, который был толстым огрызком стены, и забралась на него. Здесь, наверху, танцевал ветер: Саша чувствовала, как он вдувается ей в пальцы рук и ног, заполняет все тело силой. Саша смотрела на Остапку, Саша хотела плакать. Впервые за много лет ей правда было хорошо.

Женя дополз до Саши, сел на землю прямо у обломка, на котором она стояла, и прислонился к нему щекой.

Саша увидела большой камень, отколовшийся от Остапки, наверное, сотни лет назад, а совсем рядом с ним – рыжую лисицу. Ощутила, как к голове поднялся жар. Спрыгнула с кладки и осторожно, чуть нагнувшись, протянула руки в сторону зверя. Лисица переминалась с лапы на лапу. Она сделала шаг навстречу Саше.

Женя издал крик – громкий, настоящий. Крик, с которым совершенно случайно вылетела маленькая часть страха. Он смог наконец посмотреть на Сашу, и Саша тоже посмотрела на него – самыми злыми глазами. Лисица постояла еще секунду и убежала. Саша отвернулась от Жени и быстро пошла вниз.

Как-то они дошли до жиденькой лесополосы, росшей вдоль трассы, как-то сели в такси, доехали до дома и поднялись в квартиру.

Вечером Саша накрыла на стол. Усадила Женю перед тарелкой. Саша забрасывала в себя мясистые помидоры, обтекающую жиром курицу, крупные куски хлеба. Женя просто смотрел в тарелку.

– Старый город обветшал, скажи?

Саша продолжала жевать, посматривая на Женю.

– Вот бы кто-то взялся за него и отреставрировал.

Женя начал мелко трястись.

– В целом погода сегодня была хорошая, не слишком жарко. Если так пойдет, сможем хоть все лето гулять.

Женю заколотило. В его глазницах блеснули белки. Ресницы схлопнулись, и Женя сполз на пол. Саша вытерла руки полосатым полотенцем и положила его на угол стола. Вытащила из кармана домашних шорт телефон и набрала номер скорой помощи.

* * *

Другие дети не очень любили Сашу и Женю, потому что не понимали их игр. Соседские девчонки и мальчишки бросали друг в друга мячи, много бегали, обзывались, иногда притворялись взрослыми и пьяными. Саша и Женя каждое утро отправлялись в приключение. Все начиналось так: Саша выбегала во двор и заявляла, что сегодня они пираты, и тогда Женя говорил, что он будет вторым капитаном. Или же Саша сообщала, что они будут лесными эльфами, и Женя сразу лез на дерево. Весь день они сражались с врагами, которых выдумывала Саша, искали сокровища по Сашиной карте или умирали от жажды на сложном, проложенном Сашей пути по пустыне. Другие дети называли их чокнутыми, но негромко, потому что Саша могла и врезать.

Женя подчинялся Саше и никогда не знал, чего от нее ждать. Например, Саша иногда просыпалась в плохом настроении, не говорила с Женей полдня, и тогда они сидели дома. Бывало и так, что Саша подговаривала Женю сбежать в соседний двор или даже на другую улицу; Жене приходилось соглашаться, хотя он знал, что их накажут. Зато Женя мог угадывать мысли Саши, чувствовать ее чувства и болеть ее болями. Женя ощущал себя как часть Саши, ее слепок, рисунок. Он знал: так и должно быть. Саша говорила много и почти только с Женей, поэтому Жене казалось, будто он умеет видеть ее глазами, слышать ее ушами и, при желании, окажется в любом отрезке Сашиной жизни. Он подробно помнил весь Сашин первый класс, хотя из собственного первого класса мог пересказать только две истории: как получил пятерку по рисованию, хотя всем поставили четверки, и как накопил на столовскую пиццу, а потом ей же и отравился.

Саша пошла учиться в самую обычную школу. Пятилетний Женя отправился на торжественную линейку вместе с мамой и папой, чтобы посмотреть на Сашу-первоклассницу. Она должна была пройти за ручку с учительницей по всему двору, а потом забраться на плечо почти выпускнику и потрясти колокольчиком. Ее сразу сделали главной, потому что на вступительных испытаниях Саша оказалась самой умной, а еще, хоть об этом никто не говорил, самой красивой.

Когда перед линейкой Сашу вместе с ее будущими одноклассниками съело здание школы, Женя почувствовал себя половинчатым. Он прижался к маме, но она ничего не заметила, потому что поворачивала голову туда-сюда, рассматривая других мам. Из больших колонок зашумело чьим-то голосом, и все уставились на коричневую дверь, из которой вот-вот должны были выйти первоклашки и очертить прямоугольник школьного двора, плотно обставленный взрослыми и невзрослыми людьми.

Первой показалась, конечно, Саша – с двумя бантиками на голове, в бархатной жилеточке и белой блузке. А уже за ней и учительницей топал весь остальной класс – совсем неинтересный рядом с Сашей. Увидев сестру, Женя осмелел, отлип от мамы и оглядел толпу: ему очень хотелось, чтобы все смотрели на Сашу, и только на Сашу, не отворачивались и даже не моргали. Еще ему хотелось, чтобы все узнали, что здесь есть брат Саши, вот он, стоит вместе со всеми.

Потом растерянные малыши читали стихи про родную школу, хотя с трудом понимали, что такое родная школа. Ребята постарше что-то пели. Пожилые учительницы с высокими прическами говорили торжественное и неясное. После линейки Сашу снова проглотила школа, а Женя с мамой остались ждать ее во дворе. Мама не стала заходить внутрь с другими мамами, сказала: «Насижусь еще на родительских собраниях». Папа вошел с букетом в коричневую дверь, а через полчаса вернулся без букета и с Сашей. Женя подлетел к ней и набросился с объятиями. Их разняла мама: «Ну все, идем домой, я только на три часа отпросилась».

После жаркого, веселого и полного приключений лета Женя вернулся в свой унылый садик. Каждый день он ждал вечера, чтобы послушать Сашины рассказы про школу. Он знал, что она учится лучше всех и постоянно в чем-нибудь участвует. На утренниках она играла самые сложные роли, для которых приходилось заучивать длинные стихи. Петь у нее получалось плохо, зато, когда Саша танцевала, ей хлопали все. По выходным папа брал ее дневник, тетрадки, альбомы и вслух зачитывал все приятное, что писала там учительница.

После новогодних праздников у Саши появился предмет «Внеклассное чтение». Учительница дала задание прочитать что-нибудь на каникулах, а потом рассказать всему классу. На первом уроке Саша выслушала историю про усатого-полосатого кота, ничего не поняла из того, что промямлил рыжий мальчик, заскучала, пока светловолосая девочка переводила в слова комикс про Барби. Когда ее саму вызвали отвечать, она вскочила из-за своей парты, выбежала к доске и прозвенела:

– Александр Сергеевич Пушкин! «Песнь о вещем Олеге»!

Учительница повернулась всем своим плотным чернокостюмным телом к Саше и сказала:

– Сашенька! Это же проходят в шестом классе! Если не в седьмом.

Саша махнула рукой:

– А я в нашей библиотеке нашла!

– Ну хорошо, если ты что-нибудь там поняла, расскажи классу, – улыбнулась учительница.

Саша сделалась серьезной и проговорила самым низким голосом, на который была способна в свои семь лет:

– Я расскажу вам страшную-страшную историю… Давным-давно на Руси жил князь Олег. Он был таким мудрым и таким сильным, что его называли Вещим. Олег много воевал, сжигал целые города и убивал тысячи людей своим огромным окровавленным мечом…

– Саша, а можно без таких подробностей? – улыбнулась учительница.

– Его боялись все люди, жившие на Руси, – Саша повысила голос, – и старики, и дети, и взрослые мужчины не называли даже его имени просто так. У Олега был сильный конь, который не боялся ничего – ни стрел, ни пожаров, ни диких зверей… У коня были красные-красные глаза и большие ноздри, из которых вылетал дым…

– Саша, у Александра Сергеевича такого не было!

Саша проигнорировала учительницу и продолжила говорить, усиливая свою страшилку движениями рук. Ее одноклассники сидели в полной тишине и наблюдали за Сашиным мрачным спектаклем.

– И вот однажды, когда Олег ехал на своем большом и страшном коне через темный-темный лес, ему навстречу вышел старик. Он был колдуном с черными-черными глазами и длинной-длинной бородой, по которой ползали пауки. Все знали, что он умеет предсказывать будущее, но лишний раз к нему не подходили… Олег был очень смелым и очень грозным, поэтому спросил старика, как он умрет. Старик показал своей костлявой рукой на красноглазого коня Олега и исчез в тумане…

– Александра! Хватит искажать классику! – рассердилась учительница.

Вдруг одноклассник Саши по имени Сережа выкрикнул из-за своей предпоследней парты:

– А мне интересно! Пусть закончит!

Ему поддакнула девочка с двумя пушистыми хвостиками:

– И мне интересно! Пожалуйста, пусть расскажет!

Учительница сложила на столе руки и нахмурилась:

– Ладно, Саша, продолжай. Но перестань привирать!

– И тогда Олег отдал своего коня слугам и приказал кормить его самыми лучшими травами и поить его самой вкусной водой. Больше они никогда не виделись…

Сережа с предпоследней парты возмутился:

– И все? Олег не умер?

Саша прикрыла глаза, сделала паузу и продолжила:

– Прошло много-много лет. Олег стал совсем старым и весь покрылся белой-белой сединой. Он захватил все-все княжества и государства, до которых могла дойти его армия, и стал хозяином всех-всех морей, куда могли доплыть его огромные корабли… И вот однажды, когда Олег праздновал победу в войне со своими солдатами, он вдруг вспомнил про своего коня. Олег позвал слуг и спросил, что с ним стало. И тогда ему ответили, что конь давно умер мучительной смертью…

– Не придумывай! Обычной смертью он умер! – возмутилась учительница.

– Конь давно умер обычной смертью в самом расцвете конячьих лет…

Учительница охнула и хлопнула ладонью по столу. Несколько ребят захихикали.

– Олег разозлился! – вскрикнула Саша. – Ведь старик показал ему на коня! Как он посмел! Надо найти этого колдуна и отрубить ему голову!.. Но сначала… подняться на холм, где лежат огромные кости красноглазого коня, чтобы попрощаться с ним…

– Все, Саша, заканчивай! – прервала рассказ учительница.

– Так нечестно! – возмутился Сережа с предпоследней парты.

– Тогда ближе к делу!

– И вот Олег отправился на могилу коня… – Саша снова заговорила плавно и низко. – Он увидел кучу костей, которые клевали стервятники. Олег поставил ногу на огромный череп и закричал: «О, мой конь, как несправедлива жизнь! Я найду этого колдуна и отомщу ему!» – Саша подняла вверх руки и погрозила потолку кулаками. – Как вдруг! Из черепа выскочила черная-черная змея и прыгнула на Олега! «А-а-а, о боже, как мне больно!» – закричал Олег…

– Так, все! Быстро садись на место! Живо! – Учительница вскочила со стула и показала Саше на ее парту толстым пальцем, пережатым уродливым перстнем.

Саша ничуть не расстроилась. Улыбаясь, она прошагала к своему месту, с прямой спиной села на стул и сложила перед собой руки – прямо как девочка с обложки букваря.

– Саш, а что с Олегом, умер? – привстал со своего места Сережа.

– Заканчивайте!

Саша обернулась и прозвенела Сереже:

– Умер в страшных мучениях!

Класс затрясся от смеха. Учительница затряслась сама по себе. Она подбежала к невозмутимой Саше и объявила:

– Дневник на стол! Я ставлю тебе два за поведение!

– А за внеклассное чтение?

– А за внеклассное чтение… четверку! Ты очень много напридумывала! Ты хоть знаешь, кто такие хазары?

– Нет. А вы знаете?

Учительница схватила с Сашиной парты дневник и отправилась за свой заваленный книжками и тетрадками стол, чтобы исцарапать бумагу красными словами, за которые Сашу в субботу отругают так, что она даже заплачет.

Если во дворе другие дети могли игнорировать Сашу, то в школе им приходилось иметь с ней дело каждый день. Иногда Саша перебивала мямлящих одноклассников и выкрикивала правильный ответ, подшучивала над чьей-то прической или без спросу хватала чужую тетрадь и высмеивала ошибки. Часто она собирала вокруг себя группки детей, увлекая их выдуманными историями, которые выдавала за настоящие, но могла произвольно выбрать изгоя и не пустить его в круг слушающих. При этом изгои постоянно менялись, и не допущенный вчера, но допущенный сегодня был так рад, что забывал про свою обиду. Саша многим нравилась, но друзей у нее по-прежнему не было, хотя неизвестно, хотела ли она вообще иметь друзей.

Саша знала, что отличается от одноклассников. Иногда ей казалось, что она какая-то сумасшедшая, а когда настроение было чуть лучше, Саша думала, что она просто взрослая, взрослее всех на век. В ее голову часто запрыгивали странные картинки. Когда Саша сидела за партой, она могла вдруг увидеть голубокожую учительницу в гробу или заколотого ножом одноклассника. Сашу мало беспокоило все, что происходило вокруг нее, но она всегда, с младенчества, жила в увядающем мире, в месте, где все конечно и все скукоживается, все тлеет и умирает. Ее не пугали картинки смерти, она бы не пожалела учительницу, если бы та и правда умерла; Саша точно знала, что, если какого-нибудь пацана-ровесника действительно убьют, она будет тем человеком, который сможет просто вызвать полицию и дождаться ее, сидя рядом с трупом.

Единственное, что пугало Сашу, еще когда она была ребенком, – это масштаб смерти, ее повсеместность, обязательность. Саша удивлялась тому, что все могут спокойно обсуждать свои планы, даже надеяться на что-то, хотя все вокруг постоянно рушится и разваливается, прямо у них на глазах. Когда Саша была совсем маленькой, детсадовской, она расстраивалась из-за того, что сама является частью жизни, целью которой всегда будет смерть, что она не может выпрыгнуть, сбежать куда-то еще, в менее безжалостное место, что она, Саша, умирает.

Саша помнила, как однажды в садике потянулась за булочкой и заметила свою руку, маленькую и тонкую, потом увидела, как рука становится большой, костлявой, морщинистой. Саша смотрела на свою руку и пыталась запомнить ее крохотной, детской, начинающей.

Но страх перед человеческой смертью мучил Сашу не слишком долго. Как-то, лет в шесть, она проснулась и почувствовала себя мудрой и бесстрашной. Она испытала уважение перед умиранием, даже трепет, и поэтому будто пожала ему руку. Перед величием всеобщего конца какие-то маленькие чьи-то там смерти были незначительны, и Саша решила, что долгое умирание может быть вполне приемлемым и красивым, даже веселым. В конце концов, там, где все безнадежно, можно делать все, что тебе захочется.

К первому классу, когда другие дети узнавали, что значит быть чужим или грустить в одиночку, Саша успела подружиться с самой смертью, и такие мелочи, как слезы из-за отметок, которые частенько брызгали из глаз одноклассников, Сашу разве что смешили или вызывали в ней презрение: это зависело от того, в каком настроении она была. И поэтому Саша спокойно наблюдала за прыгающими картинками, на которых корчились в агонии одноклассники, а остывшая учительница плыла в гробу.

Однажды, когда весь класс толпился перед спортивным залом, Сережа подошел к группе из четырех девочек, разговаривающих между собой, и толкнул самую смуглую из них. Девочки заверещали, окружили Сережу и стали лупить его ладошками. Сережа вынырнул из оцепления и крикнул:

– А че вы с этой чуркой разговариваете? Пусть идет на рынок торгует!

После этого Сережа посмотрел на Сашу и улыбнулся, ожидая, видимо, ее одобрения. Саша заметила это и сказала так громко, что услышали все:

– Сережа, ты тупой! Это твоя мать на рынке торгует. Значит, ты там будешь, а не Эля!

Несколько человек отвернулись, будто ничего не слышали. Но большинство засмеялись тем издевательским и гнусным смехом, на который способны только дети. Сережино лицо превратилось в серую тряпочку, он стал озираться и хлопать ртом. Тут вышел физрук – открыл дверь спортзала и рявкнул, что пора заходить.

В раздевалке к Саше подошла Эля.

– Спасибо, что заступилась, – сказала она.

– Я заступилась, потому что ты слабая, так что не за что, – ответила Саша и стала вытряхивать из пакета форму.

В конце зимы Саша выиграла школьный конкурс чтецов среди младших классов, для которого выучила стишок про весну, и папа подарил ей большую шоколадку с кусочками вишни. Она продолжала учиться на одни пятерки, хотя похвал в дневнике стало меньше. Мама, видя успехи дочери, бормотала: «Угу, поведение бы еще поправить». Из-за Сашиного поведения маме иногда приходилось – хотя совсем не хотелось, проблем и без нее было много – вникать в Сашину жизнь, чтобы наказать дочь, выкричать все плохое. Саша почти не разговаривала с мамой, потому что запаковывала молчанием свой страх. Но однажды, когда мама узнала, что Саша на физкультуре залезла куда-то, куда нельзя было залезать, и отказывалась спуститься, мама взяла резиновую скакалку и хлестнула ею несколько раз по Сашиной спине. Мама почувствовала, как ее злость вылетела огромным комом, огромнее, чем после крика, а Сашин страх замер, сдох и выпарился, и тогда Саша навсегда перестала бояться мать, но разговаривать с ней тоже не начала, потому что молчанием так же хорошо запаковывалось и отвращение. Это новое, совсем другое молчание пригождалось Саше и дальше, каждый раз, когда мать делала ее телу больно.

Папа будто бы не замечал ничего плохого, он продолжал сиять и рассказывать соседям, какая у него умница Саша. Женя тоже радовался за Сашу, а она проводила с братом все свободное от уроков время и на самом деле тоже ждала вечера, когда они смогут остаться в комнате одни. Он же в своем детском саду считался самым аккуратным и послушным. Женя мог часами лепить из пластилина, хотя другим детям это занятие надоедало уже через несколько минут. Родители были этому рады. Мама часто говорила: «Такой спокойненький, не то что Сашка!»

* * *

Когда Женя упал под стол и Саша вызвала скорую, все закончилось нормально. Еще до приезда медиков Саша сунула Жене под нос вонючую нашатырную ватку, и Женя, поморгав, приподнялся на локтях. Приехавшие врачи немного похамили Саше, послушали сердце Жени, прогрубили что-то про психиатра и уехали. Но на следующий день Женя ничего не ел и лежал, поэтому Саша позвонила его врачу, а еще через день они снова сидели в кабинете с видом на психбольничную идиллию. Там Саша сказала, что Женю должны определить в дневной стационар на реабилитацию, врач снова ответил, что мест нет. Тогда Саша сказала, что это необходимость, а врач ответил, что не может взять и нарисовать свободное место.

– Неужели ему не найдется стульчика в музыкальном классе?

– Дело не в этом, у каждого больного есть оплачиваемое государством место. Это и завтраки с обедами в столовой в том числе.

– Да к черту обеды! Я не могу его оставить ни на минуту!

К тому же Саша думала о более основательном врастании в Южный Ветер. С ее приезда прошло всего две недели, цифры в эсэмэсках от банка были еще даже шестизначными, но Саша начинала беспокоиться, потому что никаких доходов у нее не было и с круглосуточно ходящим за ней Женей быть не могло.

– Вы можете поставить Евгения в очередь, и, возможно, через пару лет место освободится. А вы не хотите рассмотреть вариант с сиделкой?

Врач выбрал пятнышко на рукаве и начал скрести его ногтем. Саша выкрикнула, что Женя ни с кем не остается, но тут же заметила, что ее наступательная стратегия ни к чему не привела, и решила сделать слова мягче.

– Прошу вас, пожалуйста, придумайте что-нибудь. Мне правда нужна ваша помощь.

– Повторюсь, что мы можем поставить Евгения в очередь…

– Ой, идите вы в жопу, доктор! Бюрократ!

Саша вскочила, а врач отлепил палец от пятна на рукаве и улыбнулся.

– Вы ведете себя как мать.

Открылась дверь, в проходе появился высокий мужчина. Его халат был выглажен и, кажется, накрахмален. Он выглядел совсем нестарым, седины в каштановых волосах было чуть-чуть. Саша случайно подумала, что ее отец был бы сейчас в таком же возрасте.

– Добрый день, – улыбнулся он. – Я проходил мимо и услышал какую-то, кажется, брань. Не расскажете, что происходит?

Услышал. Усвышал. Буква «л» задребезжала и, не успев развернуться и зазвучать как следует, обрезалась и скруглилась буквой «в». Это был едва заметный призвук, совсем не выдающийся, вероятно отшлифованный еще советскими логопедами. Но Саша сразу заметила.

– Объясняю опекуну пациента, что мест в дневном стационаре нет, – сказал Женин врач, который сделался совсем другим перед выглаженным врачом.

– А что, очень надо? – снова улыбнулся мужчина, его низкий голос был похож на далекий майский гром.

Когда Саша и Женя были маленькими, мать издевалась над отцом за то, что он неправильно произносил букву «л». Говорила, как хорошо, что дети не в него, что хотя бы звуки произносят нормально, а не как детдомовцы. Почему детдомовцы?

– Очень надо, – сказала Саша.

– А вы у нас сестра Жени, да?

– Да.

– В Москве жили, да? Учились там же?

– Да, а что? Какая разница?

– Кое-какая есть. А на кого учились?

«У-у-у, опять у нас водочка попвыва», – смеялась мать в те моменты, когда папа ее раздражал, то есть очень часто. Его «л» перекатывалась к «в» куда заметнее, чем у врача. Единственный раз они всей семьей поехали к курортному озеру, и мать, увидев, как тела отдыхающих покачиваются в плоскодонках, несколько раз вспомнила свою любимую шутку.

Папа почему-то все это терпел. Точнее, «терпев», как сказала бы мать.

– Факультет искусств, семиотика и общая теория.

Саша отвечала на вопросы нового врача, но думала совсем не о враче, хотя о нем немножко тоже.

– Прекрасно! Пары по преподаванию были?

Однажды папа сказал, что у него параламбдацизм. Саша была маленькой и подумала, что это какой-то африканский танец, который исполняют на берегу Лимпопо, она как раз заучила «Айболита». Саша удивилась, что такое есть у папы. А потом папа объяснил, что это когда люди не могут произносить букву «л». Тогда Саша вообще не поняла, зачем он это рассказал, да еще и так странно, как будто это важно.

– Были. А вы кто? Почему спрашиваете?

– Я заведующий медико-реабилитационным отделением.

– Понятно. То есть вы здесь главный?

Саше показалось, что в слове «главный» она случайно пролетела мимо буквы «л», хотя это было не так, никакого параламбдацизма у Саши не было. Ей стало неудобно в ее удобной одежде.

– Получается, так, – заведующий улыбнулся еще шире.

– Возьмете Женю?

– Приходите завтра, что-нибудь придумаем. Ладно?

Саша сказала Жене «пойдем» и вышагнула из кабинета, ни с кем не попрощавшись. В комнате остались врач помоложе, который чувствовал, будто его авторитет только что смыли ведром грязной воды, и врач постарше, которого это совершенно не волновало. Еще в кабинете осталась тишина, неприятно бьющая в уши врачу помоложе. Чтобы раскроить ее, врач помоложе спросил, что же собирается придумать врач постарше.

– Занимайтесь своими делами, пожалуйста.

Заведующий медико-реабилитационным отделением вышел, за ним осталась пустота, которую ощутил подчиненный врач. Он встал и открыл окно, чтобы пустоту выдуло сквозняком.

На следующий день Саша и Женя вернулись в дневной стационар. Саша не стала ловить за руку Женю, который снова убежал влево по коридору на пианинное треньканье. Вместо этого она опустилась на бархатный диван, стоящий напротив главного входа, достала телефон и загуглила «психбольница 1 крестопольский край». Значок в правом углу экрана показал букву «Е», поэтому страница не загрузилась. Саша заблокировала телефон, встала и сунула его обратно в карман. Она огляделась и увидела низенькую женщину с большим квадратным задом, склонившуюся над цветочным уголком.

– Простите, а где кабинет заведующего? – спросила Саша.

Женщина выпрямилась, крякнула, повернулась к Саше всем телом и ответила:

– Да вот же он, милочка, справа от тебя.

– Этот? – Саша показала пальцем на самую обычную деревянную дверь.

– Ну да, конечно!

– Странно, даже таблички нет.

– А зачем? Все и так знают.

Саша дернула за ручку двери и вошла в просторную приемную с двумя дверьми по бокам. За длинным лакированным столом сидела полная секретарша в очках на бисерной цепочке. Она смотрела в монитор и медленно водила мышью, изредка щелкая кнопкой. «Пасьянс раскладывает», – подумала Саша и сказала, что у нее назначена встреча с заведующим.

– А кто же вам назначил?

Секретарша не говорила, она квакала будто бы из грязи.

– Заведующий ваш и назначил.

– Яков Леонидович?

Булькающий голос секретарши так хорошо сочетался с ее большими мутными глазами, что Саша случайно улыбнулась.

– Если он заведующий, то да.

– Вы что, даже имени его не знаете?

– А вы моего имени не знаете – и что?

Открылась дверь справа, в которой почти до перекладины вырос врач. Увидев Сашу, он улыбнулся, шагнул чуть в сторону и показал рукой, что можно войти.

– Здравствуйте. Меня зовут Яков Леонидович, фамилия Джумбе́р.

– Я хотела погуглить, но у вас тут интернет плохо ловит.

– Понимаю.

Врач снова улыбнулся, он все время улыбался, причем его улыбка была не вежливой и не дежурной, в ней было много всего, и все – хорошее.

– А я Саша.

– Я знаю.

Саша вошла в кабинет Якова Леонидовича под неясный бульк, который издала секретарша. Дверь закрылась.

Врач сказал Саше, чтобы она присаживалась. Его кабинет выглядел так, будто он только что в него переехал. Никаких статуэток, разбросанных ручек, цветных стикеров, сувенирных кружек. Ничего накопленного. Чистая столешница, книги за стеклом, один-единственный цветок на подоконнике, симметричный. Саша села в кресло. Яков Леонидович спросил, как Сашины дела.

– Мои дела?

Саша пришла насчет Жени, она не знала, как ее дела.

– Ну да, ваши, разумеется.

– Наверное, хорошо.

Саша почувствовала, что в кресле удобно.

– А вам нравится в городе?

Можно было ответить, что здесь ужасный торговый центр, нет ни одного театра, кинотеатра или хотя бы цирка. Можно было сказать, что родину не выбирают. Или похвалить природу, горы, то, что называлось уникальным ландшафтом. Разоткровенничаться про странную тягу к этому месту.

– Я не знаю, честно.

– Я тоже так и не понял, хотя живу здесь давно. Но вырос и стал врачом я не здесь. Очень давно в Южном Ветре поселилась моя мать, она всегда любила юг. Мне пришлось переехать, когда она заболела.

Саша вдруг осознала, что прямо сейчас она без Жени, одна. И ей спокойно. Надо обсудить Женю и его состояние, пока он не слышит.

– Ваша мать жива?

– Нет, она умерла.

Саша снова услышала эту «л».

– Вы переживали, когда мать умерла?

– Пожалуй, я горевал.

– Она была хорошей женщиной?

– Нет! – врач вдруг засмеялся. – Она травила собак, и ее ненавидели соседи. Я, в общем-то, тоже ее недолюбливал.

– А почему же вы расстроились?

– Я не расстроился, я горевал. Это разные вещи, горе нужно прожить.

Саша не понимала, в чем разница. Сильно расстроиться – значит горевать.

– А я не горюю. Мне все равно.

– А что тогда вы чувствуете? Злитесь?

Зачем кому-то это знать? Что с того, что она злится?

– Злюсь. Она же сломала Женю.

– А кто его починит?

– Его можно починить?

– Вполне.

– Я пыталась, но, по-моему, не выходит.

Саше захотелось плакать. Только этого не хватало.

– Саша, это слишком большая работа для одного человека.

Теперь захотелось рыдать. Что бы такое представить? Это была не злость, так что картинки не подбирались, фантазий не было. Было пусто. Это и есть горе? Вряд ли. Что-то еще.

– Но у меня никого нет.

– Вчера вы хотели определить Женю в дневной стационар.

Точно.

– Мест же нет.

– Не мест, а бюджета.

– И что это значит?

– Что сотрудников нам тоже не хватает.

– А при чем тут Женя?

– Саша, я хочу предложить вам стать волонтером. Вы умная, образованная, знаете основы преподавания. Сами понимаете, это же Южный Ветер, вас таких тут мало.

Ничего себе.

– В нашем дневном стационаре есть больше десятка разных кружков.

Театральный, хоровой, фотостудия, рассказывал Джумбер, и каждый кружок помогает в реабилитации пациентов, которые часто не могут работать. К тому же почти от всех рано или поздно отворачиваются друзья и знакомые, а здесь они получают занятость, говорил Джумбер, а иногда даже деньги, находят друзей и чувствуют себя нужными, а еще…

– Хорошо, наверное, быть у вас тут пациентом.

– Я хочу, чтобы вы помогли больнице, если говорить бюрократическим языком, восполнить кадровый дефицит. Тогда больница сможет выделить из бюджета место для Жени за счет экономии на сотрудниках. Речь о нескольких часах в неделю, это всего ничего.

– Звучит очень странно. Что же я буду здесь делать?

– Преподавать в кружке. Нам нужен кружок, а какой – вы можете придумать сами.

Саша молчала. Шутка какая-то, честное слово.

– Пока вы не отказались, предлагаю закончить беседу.

Саша вышла, потом ждала Женю в коридоре, пока он слушал хор. Дождалась, повела за собой к остановке. Не стала брать такси, решила постоять, отстояться.

Саша чувствовала себя по-другому. Как будто кто-то сковырнул болячку, а потом на нее подул. Ей было грустнее, чем утром, но спокойнее, чем за все дни в Южном Ветре. Она думала о Джумбере, проворачивала в голове их разговор, отматывала назад, нажимала на паузу.

Вы переживали, когда мать умерла?

Саша не понимала, зачем об этом спросила. И еще больше не понимала, почему врач ответил. Врачи не отвечали на такие вопросы, правда, Саша и не пробовала раньше их задавать. С чего бы вдруг.

Саша, это слишком большая работа для одного человека.

Что такое, снова хочется плакать. Почему же так тяжело. Почему эта фраза плавит ее в лужу?

Саша и Женя ехали в маршрутке, тряслись, дышали гарью, пылью, вообще не дышали, потому что в такую жару надо просто дожить до вечера, это не дыхание никакое, а способ не умирать. Проехали мимо винзавода, вонючего, въехали в другую вонь, трупную, Саша вспомнила этот запах, когда у дорог умирают животные, их никто не убирает, под солнцем они превращаются в ободранные шерстяные шары и отравляют кислород, которого и так нет в этом кошмарном зное. Из трупной вони вкатились в городскую, у въезда кольцевая дорога, возле нее все деревья серые, даже если ты на юге и у тебя тут горы и леса. Над кольцом плакат, агитирующий голосовать за правящую партию, лозунг: «Мы – вместе».

Пиздеж.

Разве может молодая девушка так ругаться! Саша сказала это вслух, ее сразу же осудил какой-то мужчина, он сидел рядом с Сашей и терся своей синтетикой о ее голую руку. Может, сказала Саша и отдернула руку.

Когда вышли на площадь, стало легче. Чуть-чуть задышалось. Джумбер сказал, что Саша может преподавать. Он так непохож на врача. И на заведующего. Это слово вообще смешное, оно ему не идет. Что он здесь забыл, в этом Южном Ветре? Может, тогда и Саша не пропадет? Перестанет быть одна? Саше захотелось обратно в джумберовское кресло.

Еще захотелось пить. Затылочные кудри под узлом из волос налепились на шею, стали похожи на ленточных червей, сарафан промок под ягодицами и наклеился на спину. Жажда жужжала в голове и горле.

Мальчик заметил ее, идущую к желтой бочке. Ему было одиннадцать лет, он только что продал стакан с квасом какому-то мужику и хотел вернуться к своей книжке. Но не вернулся, потому что подошла она.

– Здравствуйте, рад вас видеть снова!

Какой светловолосый, смелый, нездешний.

– Как вас зовут?

– Ваня. А вас?

– Саша. И вот мой брат, его зовут Женя. Ваня, можно мне квас? Ноль три. Нет, ноль пять.

Ваня кивнул, вытащил пластиковый стакан из пленочного хобота и подставил его под кран. Полилась коричневая жидкость, из нее вылезла пенная подушка. Ваня наклонил стакан так, чтобы подушка не разбухала.

– А вы что желаете?

Ваня улыбнулся в сторону Жени, который смотрел на свои кеды.

– А я ему оставлю глотнуть, – Саша вдруг тоже улыбнулась. – О чем книжка?

Ваня застеснялся, он не знал, как рассказывать о книжках, которые читал не для школы. Знал только, как писать сочинения про другие книжки, скучные, чтобы увидеть потом в тетрадке красную четверку.

– Ой, ну она про рыцарей, про замки, там спасают замки, еще приносят клятвы. С вас пятьдесят рублей.

Саша быстро нашла бумажку и отдала Ване. Сказала: «Увидимся!» – и ушла. Ее брат потащился за ней. Ваня тоже сказал: «Увидимся».

А почему бы не попробовать? Все равно Саше пока особо нечем заняться, точнее, все ее дела появляются возле Жени. Они зашли в квартиру, Саша поставила в угол свои босоножки, подвинула ногой Женины кеды, которые он теперь снимал сам и бросал где придется, пошла открывать окна, чтобы сделать сквозняк. А если это волонтерство поможет Жене, так чем же оно отличается от других ее дел?

Женя уселся на кухне и стал крутить колесико радио. Саша сначала собиралась отключить радиоточку, но для этого надо было идти то ли в ЖЭК, то ли в ЖКХ, непонятно, в общем, куда идти. Саша вышла на балкон, точнее, протиснулась, потому что он был завален всякими вещами. Сквозняка у нее не получилось, дыхание не дышалось, и этот хлам совсем сдавил и расплющил Сашу. Она пошла на кухню, чтобы найти большой пакет и выбросить все, даже то, что не нужно выбрасывать. Но что она может преподавать, чтобы было хотя бы нескучно?

Женя смотрел на радиоточку и слушал баритонящий прогноз погоды, который катился колесом по одним и тем же интонациям. Женя стал слушать радио пару недель назад, особенно когда волновался, но не так сильно, чтобы падать под стол, поэтому Саша решила пока ничего не отключать. С чего бы ему сейчас волноваться? Саша встала в проходе и посмотрела на Женю. Наверняка он так же сидел рядом с матерью и слушал. Или слушал, пока мать ходила по квартире и устраивала сквозняк. Было ли Жене дело до того, кто с ним рядом – Саша или мать?

– Ты вообще заметил разницу?

Женя не услышал Сашу или услышал, но решил никак не реагировать, даже не посмотрел в ее сторону. Саша вынула из-под мойки пухлый пакет с пакетами и стала в нем шелестеть. Женя сделал радио громче.

– Значит, пакеты ты слышишь, а меня не слышишь?

Если Женя останется таким навсегда, Саше придется всегда с ним жить. Не ходить на работу, не дружить, не любить, не гулять, не забираться на Остапку, оттирать содой кастрюли и каждое утро бегать в ларек за хлебом. Неужели ему настолько лень взрослеть, что он притворяется, будто ничего не может? Он ведь жал руку того мужика, хлопал в ладоши, когда допел больничный хор. Саша совала в пакет балконное барахло: стеклянные банки, пакеты с гнилыми овощами, какую-то железку, три дощечки, пакет с тряпками, пакет с резиновыми игрушками, пакет с пакетами (еще один). Саша пошла за новым мешком на кухню, снова посмотрела на Женю. Он сидел в точно такой же позе, как и несколько минут назад. Радио баритонило местные новости, рассказывало про начало курортного сезона, про черешневую ярмарку – все скучнее некуда.

– А помочь мне не хочешь?

Саша взяла пакет побольше и снова ушла на балкон. Если Жене нравится такая жизнь, а она ему, судя по всему, нравится, с чего бы не нравилась, когда тебя целыми днями развлекают, кормят и водят за ручку, то в какой момент Сашина жизнь станет хотя бы немного приятной?

Если бы это был не Женя, а какая-нибудь ее тетка, дядька, бабка или мать, Саша подписала бы все нужные бумажки и проводила бы родственника в психоневрологический интернат. И пусть говорят, что это не жизнь, а тюрьма и даже хуже, что живому человеку там находиться нельзя, но Саша сама очень даже живой человек, а жизнь, которая живется вот так, и есть тюрьма. Саша точно знала, что не чувствовала бы вины, она бы продала эту квартиру и купила себе домик, а однажды ей позвонили бы из интерната и сказали: сожалеем, соболезнуем, приезжайте хоронить.

Но это был Женя, Женя, ее брат, любимый человек, самый хороший из всех, единственный, кто ее любил, единственный, по кому она скучала. Она перед ним виновата, она его бросила, оставила на эту их мать, которая сейчас уже труп, причем не самый свежий, а на могилу Саша не придет, пусть распадается там в одиночестве.

Новый пакет набивался пыльными аудиокассетами, коробкой с Сашиными и Жениными школьными тетрадями (вот зачем это все хранить), сожженными кастрюлями, двумя дырявыми чайниками. В голове Саши прыгнула картинка: мертвый, зеленый, холодный Женя. Всю жизнь в голове Саши прыгали такие картинки с разными людьми, неожиданно, то тут, то там, но ей было все равно. Сейчас, из-за мертвого Жени, Сашу затошнило, воздуха совсем не стало. Бедный Женя. Саша оттащила мешки к входной двери и вернулась на кухню. Она смотрела на живого, смуглого и теплого Женю. Саша снова злилась, но еще хотела плакать. После Джумбера ей весь день хотелось плакать.

Интересно, каково это – быть человеком, который ничего не может сказать? Сегодня Саша оставила треть своего кваса Жене, он все выпил почти одним глотком, оказалось, что очень хотел пить. Если бы Саша не дала ему попить, он бы так и мучился. Слушает ли Женя, когда говорят о нем? Что он чувствует? И почему он так привязался к этой радиоточке? Вдруг он сидит и представляет, что это его голос спокойно рассказывает о погоде, о черешневой ярмарке, о курортном сезоне. Потому что чужих голосов ему достаточно, и он отказывается от собственного голоса. Если так, то тут Саша согласна: люди очень много говорят, говорят пустыми словами, всякую чепуху. Может быть, Женя просто не хочет в этом участвовать? Только нет такого голоса, который говорил бы за тебя, Женя, – что́ этот мужик со своей погодой и дурацкими новостями может сказать о тебе? Совершенно ничего. Никто не знает, Женя, какой ты и как тебе бывало трудно. Даже Саша не знает.

Саша отлипла от дверного проема и через два широких шага оказалась у радиоточки. Женя вздрогнул, потому что Саша врезалась в его безмятежность. Саша прислушалась. Села напротив радиоточки. Ей надо было подумать. Женя отвлекал Сашу, просто потому что был рядом и оттягивал ее мысли на себя. Саша выкрутила колесико радио на почти полную громкость. Женя зажал ладонями уши и покачался. Ушел в свою комнату, ему стало слишком шумно. Саша подвинула к себе блокнот с ручкой и стала чертить круги. Писать время. Слова. Погода. Новости. Репортаж. Опрос. Опрос, опрос. В Саше задергалось все московское и полезно-практичное, она сразу думала о том, что называется маркетингом, и о том, что называется пиаром, Саша вспомнила, как полгода бегала по Москве с заданиями от редакции, откуда ушла, так и не сумев там засверкать ярче всех, и зажила в огромной и продающей все на свете корпорации. Идеи, воспоминания и что-то похожее на работу заплясали в Саше так живо, что когда она заморгала совсем медленно и увидела за окном ночь, то удивилась, не обнаружив вокруг себя модного краснокирпичного офиса.

Саша продолжила черкать в блокноте и на следующий день, за завтраком. Потом снова стало душно, и Саша поняла, что эту духоту ей не победить, в ней можно разве что поковыряться ложкой и сдаться.

Сашины и Женины соседи, которые не работали днем и не владели кондиционерами, в жару выходили сидеть под виноградником. Виноградники здесь были в каждом дворе, и не потому, что южноветровчане так любили виноград, а потому, что он быстро разрастался и наслаивался на простой каркас, укладывался широкими листьями и консервировал под собой прохладу. Все приподъездные лавочки с утра занимались пенсионерами, потом выходили люди помоложе, но уже со своими табуретками. Выкатывался вместе с детской коляской и молодой мужчина, печальный, печальнее соседки, про которую говорили, что к ней постучался Альцгеймер, и сидел там же, потряхивая коляску и вычитывая что-то в своем телефоне.

Саша решила сделать как все: вынесла из квартиры стул, уместила его на мелких камнях, потом спустила со второго этажа себя, еще один стул и Женю. Женя смотрел на виноград, коляску, свои кеды, внутрь себя и, конечно, молчал. Саша закинула ногу на ногу, голень на коленку, хотя была в сарафане, сверху уложила блокнот, что-то писала и рисовала, иногда чесала ручкой голову и тоже молчала. Соседи говорили, но мало, как будто берегли внутри себя воздух, чтобы не выпускать его зря. Они смотрели на Сашу. Почти все понимали, кто это. Молодой отец не понимал, он переехал сюда несколько лет назад, к жене, и сейчас хотел что-нибудь незаметно уронить на пол, как-нибудь согнуться, чтобы узнать, видно ли Сашины трусы из-под сарафана, но боялся этого желания и приминал его в голове как только мог. Все остальные хотели разузнать что-нибудь о Саше, матери, похоронах, наследстве, Жене, но надеялись, что первым заговорит кто-то другой.

– Ну надо же, какая стала. Холеная, как не отсюда.

Это сказала старушка, которая, несмотря на жару, все равно намотала на голову платок. Саша знала, что только в Москве можно жить и не разговаривать с соседями, а здесь ты всегда заметна, всегда обсуждаема, особенно если молодая и красивая, значит, ты или шлюха, или стерва. С соседями здесь нужно быть вежливой и милой, чтобы на тебя не свалилось что-нибудь неожиданное и неподъемное, чтобы менты не стучались первым делом в твою дверь, а если вдруг Женя в какой-то момент заорет, чтобы менты вообще не приезжали.

– Спасибо, тетя Маша. Я жила в Москве, теперь вернулась.

Тут же все подвиноградные люди захотели с ней поговорить. Еще одна пожилая женщина, без платка на голове, сказала, что Женька-то, смотрите, улыбается, при матери таким довольным не был. Выходит, разница все-таки есть. Мужчина, трясущийся вместе с коляской, спросил, кем Саша приходится Жене, он хотел у нее что-нибудь спросить, как-то задеть ее, пусть и словом. Но не получилось, потому что в беседу вставилась третья пенсионерка, сказав, что сестра она ему, выросли здесь оба.

– Сашенька, а как же ты? Не тяжело тебе с ним?

Саша сделала на лице улыбку и сказала, что ей не тяжело и что они с Женей живут хорошо. Бедная девочка, сказал какой-то старик. И его фраза, жалеющая, унизительная, будто поднялась шлагбаумом над беседой. Потому что подвиноградные люди, будто сговорившись заранее, какой нарратив расстилать перед Сашей, стали выбрасывать в нее слова, которые Саше совсем не нравились. Тебе бы самой жить, детишек растить. Да, а возится-то со взрослым парнем, который сам как ребенок. Вот уж точно, замуж бы ей. Замуж. А как тут замуж выйдешь. Никак не выйдешь. Бедная девочка.

– У меня все хорошо.

Улыбка по-прежнему лепилась к Сашиному лицу, но само лицо уже не старалось выглядеть радостным. Ты молодец, девочка, молодец. Мать бы гордилась, да. Она всю жизнь ему посвятила. А что случилось с вашим Женей?

– Ничего не случилось, с Женей все в порядке.

Саша больше не улыбалась. К ней придвинулась бабка с красным каре и будто бы упрекнула. Как же ничего не случилось, Сашенька, он же сам ничего теперь не может, за мамкину юбку только и держался. Саша выдрала красный клок волос и бросила его в лицо деду. Потом пнула под коленку молодого отца и плюнула в его коляску. Конечно, это были фантазии.

– Женя такой, какой есть. Вам-то какое дело?

Сашина вежливость провалилась в ее черное. Ой, девочка, что ты. Мы же обидеть не хотели. Не хотели, точно не хотели. Ты уж прости. Мы же спрашиваем, вдруг помощь какая нужна. Да, такой брат – это все-таки обуза.

– Кто бы говорил! Вам же самим скоро понадобятся подгузники для взрослых. Женя, если что, ходит в туалет сам.

Саша опустилась к блокноту и продолжила писать и черкать, как будто ничего и не случилось. Женя все так же рассматривал виноградные листья. Соседи заохали, зашипели, заговорили быстро-быстро, но Саша не слушала, она выхватила только одну фразу, что она, Сашка, как была злющей, так и осталась, люди не меняются, ей-богу. Не меняются, а потом умирают, подумала Саша. Она не стала подниматься в квартиру и решила дальше сидеть под виноградником, этот подъезд и ее тоже вообще-то.

За ужином, распиливая вилкой котлету, Саша взяла свободной рукой телефон и загуглила название радиостанции, которое выпрыгивало из речи баритонящего ведущего один раз в три минуты. Прочитала, что «Южные волны» – это единственное радио на все курортные города, а его вышка почему-то торчит из Южного Ветра, и к ней лепится редакция. Потом, сунув в рот сразу две четвертинки помидора, Саша поискала в соцсетях сотрудников радио. Нашла около пятнадцати, некоторые, не стесняясь, указывали, что также ведут соцсети южноветровской администрации или пишут в местную газету. Саша отфильтровала страницы так, чтобы остались только мужчины, и выбрала из них молодого, с большим количеством снимков и словом «продюсер» в графе про работу. Продюсера «Южных волн» звали Антоном, он часто фотографировался в темных очках и подкатывал рукава своей белой рубашки. Саша написала ему, что работала на радио в Москве и хотела бы сделать деловое предложение, в этом же сообщении пригласила его в кофейню. Отправила и развернула на весь экран аватарку Антона, где он стоял возле дорогущей бэхи, но не касался ее телом. Этот точно ей ответит.

На следующий день Саша проснулась поздно: специально не поставила будильник. Кислород в комнате почти закончился, за стеной топал Женя, на улице детские ноги колотили по мячу. Саша открыла балконные двери и поняла, что кислород закончился во всем городе. Она вернулась в кровать и включила интернет в телефоне – в него тут же упал ответ от Антона. Он писал очень вычурно, многобуквенно, запятых ставил чуть больше, чем нужно. Саша перечитала дважды, чтобы понять: Антон заинтересован в их встрече и хвалит кофейню, в которой они непременно встретятся. Саша напечатала короткое сообщение с датой и временем, затем крикнула Жене: «Пойдем погуляем!»

Саша и Женя сходили в хозяйственный магазин, потом в косметический, потом попрыгали по всем маленьким магазинам, что торчали в первых этажах панельных домов, стоящих у площади. Саша приобрела свечи с запахом и цветные носки для Жени, утрамбовала все в сумку. Вышли к самой большой детской площадке в городе и купили там сладкой ваты: она стала кукожиться и коричневеть почти сразу. Помыли руки в фонтане и даже не повернулись к деду, который их за это отчитал.

Когда Саша и Женя подошли к своему двору, они услышали бабахающую музыку. Женя не любил никакой музыки. Он положил ладони на уши и пошел за Сашей к подъезду, проползая через шум. Они увидели, что музыка вырывается из красных «жигулей» – старой, чуть помятой машины, но чистой и даже как будто отполированной. На ее капоте сидели две девушки, рядом стояли три парня, один из них курил. Они кричали что-то друг другу в уши и показывали экраны телефонов. Под виноградником остались только две пожилые женщины, без платков, в летних халатиках, они были хмурые и стойкие, смотрели перед собой и никуда конкретно.

Увидев Сашу, курящий крикнул, эй, подойди. Саша ничего не стала кричать, и тогда курящий повторил, эй, ты глухая, что ли. И Саша показала ему средний палец, потому что ничего лучше не придумала и вообще хотела домой, чтобы снять босоножки на каблуках и содрать с мокрой кожи платье. Девушка на капоте закатила глаза, курящий дернулся и полез в машину, и тогда музыка стала еще громче. Саша зашла под виноградник и услышала, что женщины как раз спорят, вызвать ли им участкового. Одна не хотела, а вторая считала, что участковому Сережке все равно заняться нечем.

Саша зашла в подъезд и поднялась домой. Окна их с Женей квартиры таращились во двор, поэтому музыка забивалась в комнаты и отпрыгивала от стен. Женя продолжал сжимать уши и стал нехорошо подергиваться. Саша прямо в босоножках прошлась по всей квартире и закрыла окна. Стало чуть тише. Женя сел на табуретку у двери, и Саша помогла ему снять кеды, он уже сам снимал кеды и иногда их даже сам надевал, но сейчас его руки были заняты ушами, Саша это понимала. Только после этого она избавилась от каблуков, размяла стопы и пошла переодеваться в домашний сарафан. Женя в уличной одежде лег на свою кровать и накрыл голову подушкой.

Квартира стала нагреваться и вываривать из себя кислород. Саша хотела умыться, но посмотрела на свое отражение и решила, что еще немного побудет накрашенной, поэтому намочила водой только грудь и шею. Она легла на диван и взяла телефон, чтобы почитать новости. Потом встала и походила по комнате. Сняла с полки книгу. Поставила на место. Музыка забивалась в квартиру через щели и стекла, а воздух почему-то нет. Саша залезла в холодильник, сунула туда голову и постояла так несколько секунд. Потом вытащила пакет с черешней. Налила воду прямо в пакет, поболтала ее внутри и выпустила в раковину. Вышла на балкон и закрыла за собой дверь. Навалилась на балконные перила и стала запихивать в рот сразу по три ягоды. Саша жевала черешню, жевала сразу по несколько штук, так что губы ее были красные и блестящие, сок вытекал из уголков рта, и Саша слизывала его языком. Она хмурилась и смотрела на людей возле машины, косточки складывала в ладонь, а когда их набиралось штук десять или больше, Саша зажимала по одной между большим пальцем и указательным и выстреливала вправо, пытаясь попасть в фонарный столб у подъезда. Сначала ничего не получалось, но потом Саша пристрелялась, и, когда она попала косточкой в столб шесть раз подряд, во двор впрыгнула полицейская машина.

Музыку сразу же выключили. Саша услышала, как орет цикада. Из машины вышел мент и стал что-то требовать и хамить. Девушки опустили головы, парни, все сразу, курящие и некурящие, встали между ними и участковым, заговорили что-то возмущенно про то, как можно включать музыку в это время, законом не запрещено, значит, можно, так даже в школе говорили. А мне не запрещено отвезти вас всех в отделение. На каком основании? Основание всегда найдется, хочешь, у тебя в кармане найдется?

Потом были еще какие-то неприятные слова, Саше стало скучно, да и голову напекло, поэтому она уже не вслушивалась и продолжила пулять косточками в столб, чтобы допулять их все и немного полежать. Красные «жигули» уехали, мент обошел свою машину и повернулся лицом к пенсионеркам. Пока он говорил женщинам, как они правильно сделали, что его вызвали, что это его работа – спасать граждан, а может, и призвание, Саша целилась в мента косточкой, будто хотела выстрелить. Он снял свою фуражку и увидел Сашу.

– Чего?

– Чего? – переспросила Саша.

– Саша?

– Саша! – Она пульнула косточкой в сторону мента.

– Спускайся давай!

Саша вытряхнула черешневые косточки на улицу, обтерла одну ладонь о другую, ушла с балкона, оставила его открытым, взглянула на Женю, который лежал уже на подушке и смотрел перед собой, быстро сполоснула руки в ванной, почему-то не посмотрела в зеркало, натянула кеды прямо на босу ногу, зашнуровывать не стала и спустилась вниз – в домашнем сарафане, слегка растрепанная, губы все в бордовом соке.

Однажды училка начальных классов придумала сделать доску позора и писать на ней имена тех, кто кричал на уроке, не сдал тетрадь, отказался счищать с линолеума жвачку, ел под партой булочку, принес в школу игральные карты. За одну провинность получали только выговор, за две – запись в дневнике, но если ты косячил постоянно, твое имя появлялось на доске позора. Сережино имя с нее никогда не стирали, как и Сашино, хотя в основном там отмечались мальчишки или, как тогда говорили, пацаны. Смысл доски позора был не очень ясен, пацаны иногда даже гордились своим именем на ней.

Поздоровались, Сергей назвал ее «Сашкой», и это было, в общем, ничего. Саша улыбалась, она пока не знала, какие чувства испытывает к Сергею, но почему бы и не улыбнуться.

– Где была? Я слышал, в Москве?

– Ага.

– Вот все в эту Москву едут, но там же жить невозможно. Помойка, большая деревня.

Говор Сергея был очень южным, гласные растягивались одинаково, что в начале слова, что в конце, а интонация уходила вниз, как будто чуть обиженно. Саша удивилась, что не замечала этого в детстве, хотя она, наверное, и сама говорила так же.

– Сереж, а ты откуда знаешь?

Саша поняла, что Сергей ей все-таки не нравится, хотя поговорить с ним почему-то хотелось.

– Так это все знают, только ты не знала, так а это, я думал, что ты уже сто лет как замужем, за каким-то москвичом богатым.

Сергей поправил свой ментовский ремень и шумно прогнал слюну через зубы.

– Нет.

Саша ответила без какой-либо эмоции.

– А чего, может, бросил?

Сергей достал из кармана плоский телефон, дорогущий, без царапинок, поместил его между большим и средним пальцами и стал прокручивать, как бы чуть подбрасывая. Саша тянула губы в ширину и молчала.

– А ты почти такая же тощая, как в школе!

– Ага.

– Ну чего, может, номерок мой запишешь? Вдруг проблемы возникнут, ну, или скучно станет.

Саша решила, что Сергей ее совсем бесит.

– Сереж…

– А?

– Телефончик-то в кредит взял?

Саша улыбнулась зубами. Сергей стер с лица все, что на нем было заигрывающего и приглашающего, сдвинул брови, осмотрел Сашу, сделал шаг назад. А тебя только деньги интересуют, да? Ага. Ладно, увидимся еще, москалька.

Саша засмеялась и отвернулась, чтобы идти домой. Сергей сел в свою машину, которая почти сразу зарычала, и покатился. Саша остановилась у подъезда, чтобы почесать голень, на которой вздулся комариный пузырь, и увидела осуждающее лицо подвиноградной соседки.

– Сашенька, ну чего ты такая грубая! Могла бы повежливее, мужчина ведь, хороший мужчина, работа у него вон какая.

– Да, теть Ларис! Петька парень неплохой, только ссытся и глухой.

Сашу не слишком взволновала встреча с Сергеем, хотя они росли вместе и не виделись одиннадцать лет. Но Сергей случайно выдернул из Саши картинку, на которой он вырастал из своего детского гибкого тела и превращался во что-то большое, высокое, сильное, затянутое ремнем и наглое; что-то, что может быть опасным; что-то, что не стоит подпускать к себе близко; что-то, что так и умрет, сжатое в ремень.

Саша поднялась в квартиру, открыла все окна, поправила диванное покрывало. Вспомнила, что снова не полила цветы, вероятно, скоро их все придется выбросить. Она взяла пластиковую бутылку, побрызгала из нее водой в горшки, потом запустила стиральную машинку, потом поскроллила ленту в «Фейсбуке»[1], куда она никогда ничего не писала, потом подогрела суп, поела вместе с Женей и вымыла посуду. После этого Саша встала посреди большой комнаты, где теперь спала, и решила, что не обязана заботиться еще и о каких-то там цветах, которые напихала в квартиру ее мать, и по очереди вынесла в подъезд все горшки, расставив их по подоконнику и под ним. Женя после обеда сидел в кресле, он следил за Сашей и каждым горшком, затем встал, пошел в ванную, взял тряпку для пыли, намочил ее под краном и выжал, снова сел в кресло. Когда Саша отнесла последний горшок и вернулась, Женя протянул ей мокрый комок. «Женя, ты молодец, спасибо», – сказала Саша, взяла тряпку и стала тереть подоконник. Каждый раз, когда ткань чернела, Женя брал ее, чтобы помыть в раковине, и возвращал Саше. После уборки Саша попыталась позвонить в больницу, у нее был только номер общего телефона, но трубку никто не взял – наверное, уже было поздно.

Когда Саша с Женей снова пришли в Суворовку, это было утром, Джумбер находился в своем кабинете – долго с кем-то разговаривал, пришлось подождать. Саше хотелось скорее забежать и рассказать все, что она придумала, поэтому ожидание схватило ее за плечи и трясло. Саша не пустила Женю исследовать дневной стационар, а попросила его зайти к Джумберу вместе. Когда кабинет освободился и Джумбер пригласил Сашу, она сорвалась с места, случайно задев Женю.

Джумбер протянул руку Жене, сказал, что рад его видеть снова, Женя тоже протянул руку и сжал ладонь врача, все выглядело так, будто они встретились в офисной переговорке и совершают обычный корпоративный ритуал. Затем Джумбер так же обыденно протянул руку Саше, что, как подумала сама Саша, казалось немыслимым жестом здесь, в южной провинции, и в то же время выглядело красиво и аккуратно. Затем Джумбер пригласил всех сесть, опустился в свое кресло и сложил на столе руки.

– Мы откроем радиокружок, где авторами будут только пациенты психиатрической больницы, они будут делать передачи о своей жизни.

Саша сама себе напомнила школьницу-отличницу, поэтому решила дальше говорить чуть более сдержанно, по-взрослому.

– Прекрасная идея, Саша! Я согласен!

Врач хлопнул ладонью по столу, Саша поняла, что это он изобразил нарочно, с иронией, только она не поняла, согласен ли врач с идеей.

– Вы шутите? Или честно говорите?

Отличница!

– Честно говорю, Саша, хорошая идея. Только расскажите подробнее.

– Я имею в виду, что пациенты будут делать передачи для радио «Южные волны». Начнем с простого, со стрит-токов например, это когда корреспондент задает один и тот же вопрос разным людям и из этого делается короткая нарезка из ответов. Потом попробуем что-нибудь посложнее, может репортажи, тут все зависит от команды и…

– Саша, простите, что перебиваю: а радио «Южные волны» согласно взять такие передачи?

– Я почти договорилась.

– Это очень хорошо.

Джумбер посмотрел в потолок и втянул нижнюю губу под верхние зубы, явно готовя ответ. Саша решила не перебивать.

– Я мечтаю о том, чтобы люди, то есть все люди, понимали ментальные расстройства как заболевание, а не как нечто страшное, небезопасное. Представляете, как было бы хорошо, если бы все знали, что пациенты психиатрической больницы ничем не отличаются от пациентов кардиологии. Большинство заболеваний и там, и там – хронические. Но есть и полностью излечимые. В обеих этих сферах есть лекарства, которые вылечивают или уводят в долгую ремиссию, а есть печальные, инвалидизирующие случаи.

Саше и самой страшно надоело говорить всем, что Женя нормальный, не инвалид и не сумасшедший.

– Саша, а радийный опыт у вас есть?

– Да, я студенткой проходила практику на радио. Умею пользоваться техникой и понимаю, как делать передачи.

– Тогда мне нечего добавить. Вы умница.

Саша заулыбалась, ее, возможно, никогда не называли умницей, либо называли так давно, что Саша не помнила. Она посмотрела на Женю и увидела, что тот тоже выглядит очень довольным. Она ощутила единство с Женей, только вот единство было какое-то позабытое, из детства. Они оба сейчас выглядели как дети. Саше захотелось как-то это обрубить.

– Я хотела попросить вас кое о чем, раз мы теперь будем работать вместе.

– Слушаю вас.

– Я больше никогда не хочу говорить с вами о матери. Я хочу ее забыть.

– Понимаю. А про папу поговорили бы?

Саша посмотрела в окно за спиной врача.

– Поговорила бы. Но не с вами.

Саша не могла бы говорить о папе с человеком, который заменяет «л» на «в».

* * *

Во втором классе Саша продолжала быть отличницей, правда, делала это уже не специально. Ей нравилось, когда ее хвалил папа и в конце четверти покупал редкие сладости, но цели получить пятерку, похвалу или шоколадку у Саши не было, это ей наскучило еще в прошлом году. Просто учебники были тоненькими и крупным шрифтом, таблица умножения как-то сама запрыгнула в голову, окружающий мир вообще можно было не учить, он же и так окружал Сашу и был понятным, а книжки читались одна за другой, потому что были намного интереснее школы и квартиры – больше Саша толком нигде не бывала. Иногда возникали проблемы с уроками труда, потому что Сашу раздражало все это рукоделие, но кто же ставит четверки за поделки и аппликации, особенно во втором классе.

Друзей у Саши по-прежнему не было, рассказывать истории так, чтобы облепляться одноклассниками, ей тоже наскучило, как и выбирать изгоев, приближенных, чередовать их и смотреть, к чему это приведет. Сашу уважали в классе, кто-то ею восхищался, была даже девочка, которая записывала за ней всякие меткие словечки и потом разучивала их, но сама Саша, кажется, даже не замечала этого.

Каждый день Саша просыпалась от телевизорного шума и кухонного грохота, ела кашу или бутерброды с маслом, пыталась выгнать из головы боль, которая появлялась из-за утренних звуков, сама одевалась, сама брала заготовленный с вечера портфель и выходила из дома. Путь в школу и из школы был самым интересным, что проживала Саша за весь свой день. Она выбирала разные тропинки, пролезала через заброшку, останавливалась и глядела в небо, потом выходила на широкую улицу и рассматривала Остапку. Саша много фантазировала. Как она находит в кустах маленького олененка и втайне от всех выкармливает его молоком, как начинается война и Саша уходит на фронт добровольцем, как она откапывает в заброшке древнюю книгу и становится волшебницей, как случается теракт и Саша чудом спасается, как недавно пропавший без вести Сергей Бодров – младший спускается с гор и Саша помогает ему вспомнить, кто он такой.

В школе было муторно, одинаково, то тихо, то шумно, то доска, то коридор, то булочка с изюмом, то рыбная котлета, то одноклассник, то одноклассница. Саша слушала все, что говорила учительница, и записывала все, что надо записывать. Она читала учебники и делала домашние задания, ходила в школьную библиотеку и заполняла дневник. И так целыми днями. Еще были вечера с Женей и иногда с папой. Случались фильмы по телевизору, по выходным, бывало что-то интересное во дворе за окном. Но Саша думала, что, пока дождешься вечера или выходных, можно высохнуть от всего этого школьного и квартирного.

Сразу несколько одноклассников Саши родились в начале марта или в конце февраля, в зародыше южноветровской весны, которая вполне совпадала с календарной. Уже были какие-то травинки и бутончики, солнце и сухой асфальт, а кое-где лужи. Одноклассники Саши считались еще маленькими детьми, поэтому в свой праздник они приносили кульки с конфетами, печеньем и иногда бутылки лимонада. Вместе с другими детьми Саша задерживалась после уроков, чтобы поесть сладости и запить все сладкой водой. Она оживлялась во время этих праздничков и начинала много говорить, шутить и даже участвовать в конкурсах. Ей тоже хотелось бы угостить всех в свой день рождения, но он был летом, да и вряд ли мама собрала бы для нее пакет со сладостями, так что, может быть, все к лучшему.

Пятого марта день рождения был у Эли. Вместе с ней в классе появились целых два ящика лимонада, три пакета со сладостями и большой торт в коробке. Все это притащили крепкий черноволосый папа Эли и ее улыбчивая, обвешанная золотыми украшениями мама. Они по очереди поцеловали дочку и ушли за несколько минут до первого урока. Тогда все, а особенно девочки, заметили, что Эля держала в руках.

Это была самая настоящая Барби. Не та, которая с рынка, то есть с очень мягкой головой, залезающим за все анатомические границы макияжем, слишком жесткими волосами и безвкусным нарядом. А настоящая Барби, привезенная, наверное, из Арабских Эмиратов или из Москвы. Очень красивая, идеальная, на роликовых коньках, в шлеме и с рыжими, а не бесцветными волосами. Девочки обступили Элю и начали стонать и охать, притворяясь, что им просто нравится Барби, что они совсем не завидуют Эле. Саша никогда в жизни не видела таких игрушек. У нее самой была потрепанная Барби, похожая на школьную буфетчицу Катьку, для своей Барби Саша раньше пыталась сделать приличное платье то из носка, то из носового платка.

– Эля, а можно ее подержать? – спросила Саша.

– Можно, только аккуратно, – сказала Эля и дала Саше куклу.

– Такая тяжелая, прямо вообще, – Саша удивилась, потому что ее собственная Барби была совсем невесомой. – Очень красивая. Спасибо, что дала подержать.

– Если хочешь, можем поиграть вместе на перемене.

Саша кивнула, отдала Эле куклу и села за свою парту. Барби качалась в девчачьих ладошках, кочевала от одного восхищенного лица к другому. Мальчишки бегали в коридоре или занимались чем-то своим за партами. Вошла учительница, приказала закрыть окно и начала урок.

Саша чувствовала себя так, будто идет по болоту, ее ноги вязнут в грязи, мокрое платье липнет к ногам, а схватиться она может только за учебники и тетрадки. Правда, теперь рядом с ними как будто была Элина Барби. Она носилась на своих розовых роликах перед Сашей, но была такой проворной, что не давала себя поймать. Саша думала о Барби и чувствовала, как внутри нее что-то елозит.

После четвертого урока Сашин класс цепочкой пошел на обед. Саша прилепилась к самому концу и, не пройдя даже десяти шагов, отлепилась и побежала обратно в класс. Она подошла к парте Эли: там, укрытая носовым платком, на пенале устроилась Барби, которую Эля, видимо, уложила спать на время обеда. Саша взяла Барби за голову, подошла к стеллажам в конце кабинета, открыла шкафчик внизу, где были какие-то старые тетради, и закинула куклу в глубину, за стопки. Потом выбежала из кабинета и догнала свой класс почти у самой столовой.

На обед были суп-лапша, рыбные котлеты и желтое пюре с кусками картошки. Саша съела только пюре и выпила компот из сухофруктов. Котлету она распилила вилкой на мелкие части и разложила по краю тарелки в круг. Отнесла остатки еды к столику для отходов, там работница столовой прорявкала Саше, чтобы та перестала играться с едой и начала нормально есть. Саша ответила: «Хорошо» – и отошла в сторону. Потом все пошли обратно в класс, Саша снова прилепилась последней. Она прошла по одному коридору, потом по второму, а оказавшись в дверях кабинета, остановилась. Внутри происходила девчачья возня, визгливая, хаотичная, раздражающая. Эля плакала, сразу три девочки гладили ее по спине и успокаивали, несколько других одноклассниц бегали по кабинету и заглядывали в углы. Саша села за свою парту и открыла учебник. Вернулась учительница, к ней сразу подбежали девочки, учительница заохала.

Потом было то, что учительница назвала разбирательством. Она закрыла двери зачем-то на ключ. Потом приказала всем, кроме Эли, встать. Приказала сесть. Снова встать. Раскрыть рюкзаки и поставить на парты. Раскрыть широко, как будто рюкзаки тошнит. Прошлась по рядам и сунула пятнистую руку в желудок каждого рюкзака. Проверила под партами. Под стульями. Запретила садиться и объявила, что все так и будут стоять, пока вор не сознается. Пригрозила детской комнатой милиции. Учетом. Колонией. Эля заплакала еще сильнее. Учительница села проверять тетрадки. Дети стояли. Стояли минут двадцать. Заплакала еще одна девочка. И еще одна. Затарахтел школьный звонок. Учительница сказала, что разбирательство продолжится, а пока Эля, как и собиралась, может отметить свой день рождения.

Саша посмотрела на розовое лицо Эли, ее черные слипшиеся ресницы и решила, что не останется на праздник, потому что получится скукотища. Она стала собирать вещи. Потом зашла в школьную библиотеку, взяла там какую-то книжку, вернулась. Когда Саша все упаковала и застегнула, к ней подошла Эля и позвала за дверь. Мальчики двигали парты, девочки вываливали сладости в пластиковые тарелки. Кто-то, как и Саша, собирался домой или уже ушел. Саша кивнула Эле, они вышли за дверь.

– Саша, я знаю, что ты взяла Барби, мне Сережа сказал.

– Ты ему веришь?

– Он все видел и сказал мне только что.

– Почему ты не сказала учительнице?

– Я не стукачка.

– Твоя Барби в книжном шкафу, на нижней полке справа, за стопкой с тетрадками.

– Спасибо, – Эля улыбнулась, потому что ей стало намного-намного легче в животе, в голове, во всем теле; потом Эля снова нахмурилась. – Зачем ты это сделала, Саш? У меня же день рождения.

Эля и Саша были одинакового роста, высокие для своих лет, обе черноволосые. Саша была одета обычно, Эля носила дорогие вещи, не с рынка, в меру яркие, и еще красивые серьги. Они смотрели друг на друга, глаза в глаза, только Эля хотела плакать, а Саша не чувствовала ничего особенного. Саша сказала:

– Потому что я тебя проверяла.

Эля отвернулась и задумалась. Потом снова посмотрела на Сашу. Она решила, что все поняла:

– Я не скажу учительнице про тебя. Скажу, что Барби завалилась за шкаф.

– Как хочешь.

Саша ушла домой, и вечером, когда вернулся Женя, а потом и папа, с ней случилось веселое настроение. Она ощутила какой-то интерес, непонятно, правда, к чему, ей стало радостно и по-хорошему суетливо. Такого не было уже очень давно, может быть два года, и Саша стала носиться по квартире, как будто она совсем маленькая, меньше Жени. Саша плясала, щекотала Женю, прыгала на смотрящего с дивана в телевизор папу, не отреагировала на маму, когда та крикнула, чтобы Саша перестала сходить с ума. Потом Саша играла с Женей и его поездами, сочиняла про них сказки («Женя ехал из Африки в одном вагоне с подозрительным тигром…»), много болтала за ужином и даже бросила макарониной в Женю (Жене это понравилось, а маме не очень). Когда Саша устала и легла спать, под ее веками задрыгались веселые картинки с тиграми, тортами, добрыми лицами, затейливыми спиралями и хороводом из красивых Барби.

На следующий день в школе отмечали Восьмое марта, немного заранее, потому что потом были длинные выходные. Учительнице несли букеты и конфеты, наборы с банками для намывания тела, дешевые духи. Саше тоже купили тюльпаны, чтобы она отдала их учительнице и что-нибудь пожелала, потому что учительница, получив букет, обычно молчала и ждала каких-то слов. По пути в школу Саша размышляла, что же можно пожелать человеку, которого ты поздравляешь, потому что из двух вариантов, в каком теле оказаться, ему достался тот, что рожает и может носить юбки, а еще мазать лицо цветной косметикой, когда вырастет. Может быть, так и сказать, что поздравляю, что вы родились женщиной и еще кого-то, наверное, родили? Саша почувствовала, что такое учительнице не понравится. А что обычно говорят? Желаю оставаться такой же молодой и красивой? Но учительница была старой и некрасивой, а еще иногда злой. Сама себе Саша пожелала бы делать все, что хочется, не ходить в школу, не ночевать дома, зато лазать по горам, разговаривать с дикими животными, поселиться вместе с Женей в пещере и иногда звать в гости папу.

– Поздравляю с Восьмым марта! – сказала Саша, когда зашла в класс и вытянула вперед свои тюльпаны. – Желаю вам быть здоровой и не работать в школе, если вам не хочется!

Учительница засмеялась, потому что была в веселом настроении, как накануне Саша, и сунула тюльпаны в трехлитровую банку к остальным букетам. Сашины цветы на их фоне выглядели растерянно, жалко, они были короткими и заканчивались там, где на других стеблях еще росли листья.

Потом были уроки: математика, окружающий мир, русский язык и чтение, после – макаронно-тефтелевый обед и рисование. Учительница сказала нарисовать портреты мам, чтобы подарить их своим родительницам после школы и вроде бы их этим обрадовать. «И не забудьте изобразить какое-нибудь мамино украшение, чтобы она могла себя узнать, – добавила учительница. – Положите альбомы вертикально, это же портрет».

По партам зашелестела бумага, Саша не хотела рисовать ничьи портреты, поэтому решила подсмотреть, что делают другие. Все дети, как было показано на доске, выцарапывали карандашом овалы. Потом шлепали на них нос, глаза-пауков, жирную дугу там, где должен быть рот. Саша совсем-совсем не хотела рисовать портрет, тем более своей мамы, потому что мама обязательно скажет, что Саша изобразила ее толстой, страшной, слишком носатой.

Саша решила нарисовать гору. Никто из ее семьи, соседей, знакомых, одноклассников и друзей, насколько знала Саша, не поднимался на их гору или какую-нибудь другую. А ей хотелось, сильно хотелось, Саша даже попросила об этом папу, но он удивился и сказал, что подумает. Саше казалось, что именно на горе она найдет волшебную книгу, олененка, карту сокровищ или потерявшегося человека, которого надо спасти, ей хотелось посмотреть с горы на небо – оттуда солнце должно выглядеть больше и желтее, – а еще на город, чтобы понять, большой он или маленький. Саша сидела рядом с окном, и оттуда ей было видно самую макушку Остапки.

Саша положила альбом горизонтально и в точности срисовала каменную остапкинскую вершину. Потом повела карандаш вниз, влево и вправо. Добавила холмы, речку и маленький замок, внутри которого могло быть все, чего она хотела и что искала. Внизу горы Саша нарисовала дырку – это была пещера, – а у ее входа поставила две крохотные фигурки, повыше и пониже. «Ну как, получаются портреты?» – спросила учительница. «Двойку поставит», – испугалась Саша и намалевала посреди поляны, растекшейся у нижней границы листа, пенек, а на него усадила женщину в платье. Женщина получилась сгорбленной и какой-то грустной, поэтому Саша поставила рядом с ней ведро для грибов, а в руки вложила нож, которым эти грибы надо было срезать. Теперь женщина собиралась перебрать урожай и очистить грибы от лишних корешков и земли. Потом Саша взяла акварель и покрасила лист в зеленый, голубой, желтый, светло-зеленый, синий, темно-зеленый. Платье женщины Саша закрасила красным, праздничным, а ведро хотела сделать металлическим, но бухнула слишком много черного.

– Это что такое? – учительница надвинулась на Сашу.

– Портрет мамы на природе, – сказала Саша, закрашивая желтым огромное солнце.

– Я же сказала, как нарисовать! Почему ты опять делаешь так, как не надо? Тебе что, двойку поставить за поведение?

– Можете поставить, – ответила Саша. – Только мама расстроится, праздник же.

Учительница ушла к своему учительскому столу, дневник Саши брать все-таки не стала. Саша выдрала рисунок из альбома и оставила его на парте сушиться. Ей очень нравились гора, холмы, замок и пещера, в которую они как будто переехали с Женей. После урока Саша вложила лист в альбом, сунула его в портфель и пошла домой, как всегда, одна. Ее догнал Сережа.

– Саш, на, это тебе, с праздником, – Сережа нацелил в Сашу желтый нарцисс, Саша его взяла, не улыбнувшись и не глядя на Сережу.

– Почему не сказал мне, что все видел вчера?

– А я не видел, я догадался. Все, пока, мне на футбол пора.

Когда Сережа ушел так далеко, что его уже было не видно, Саша сунула нос в цветок. Он пах еле-еле, конфетой и ветром.

Дома никого не было. В одиночестве Саша любила учиться на кухне, потому что здесь чувствовала себя хозяйкой квартиры, владелицей всего, что было в доме. Она открыла шкаф под мойкой и достала оттуда пыльную банку. Сполоснула ее и налила воды. Поставила на обеденный стол, внутрь сунула нарцисс. Рядом положила рисунок.

Когда домой пришла мама, Саша уже закончила все уроки и собрала портфель на завтра. Она никогда не встречала маму у двери, просто сидела на кухонной табуретке и ждала, пока та зайдет в кухню.

– Это что? – мама сразу заметила рисунок.

– Это портрет мамы к Восьмому марта.

Мама взяла рисунок двумя пальцами, другой рукой она разматывала длинный шарф.

– Я правильно понимаю, что мать тебе совсем не нужна?

– Я нарисовала, как ты собрала грибы и сейчас будешь их чистить.

– Очень трогательно. – Мама посмотрела в Сашино исподлобье. – А я вижу, что ты оставила меня одну посреди поля. Но я не удивлена, потому что ты бы так и сделала.

Мама бросила рисунок на стол, изнанкой кверху, и вернулась в прихожую, чтобы повесить шарф. Потом снова пришла, уже елозя тапочной подошвой по линолеуму.

– Я тоже в начальной школе рисовала такие портреты, – сказала стоящая мама сидящей и нешевелящейся Саше. – Все дети рисовали, и у всех получалось это делать с любовью, у всех были нормальные мамы, на весь лист и с цветами. И у меня была нормальная мама.

Сашина бабушка умерла, когда Саша была еще совсем новенькой в этой жизни, а Женя даже не планировался. Про мамину маму Саша знала только, что та часто оставляла свою маленькую дочь одну в центре города, на рынке или в дальней аптеке, чтобы она научилась сама добираться домой. Точно так же маму учили плавать, то есть забрасывали в озеро, чтобы та сама выбултыхалась на берег. Еще Саша слышала, что бабушка свою дочь «драла как сидорову козу», но не до конца понимала, что это значит. Мама смеялась, когда это рассказывала, потому что, говорила мама, так она и выросла все умеющей.

– Но ничего, я давно знаю, что ты меня не любишь.

Саша не уходила: Женя с папой еще не пришли, книжка попалась очень скучная, телевизор ей не включат, а тут происходило хоть что-то, то есть на кухне с мамой все равно было интереснее, чем в остальной квартире.

– А это что? – мама кивнула на цветок.

– Это мне подарили.

– Кто же?

– Мальчик из класса.

Мама посмотрела на Сашу так, будто Саша была подпотолочной паутиной или прокисшим йогуртом.

– Ты нормальная? Тебе сколько лет, чтобы от мальчиков подарки брать?

– Это не подарок, просто цветок.

Обвинения в нелюбви случались часто, но скандал, закручивающийся вокруг какого-то цветка, был неожиданным, и Саша решила, что маму расстроили до нее.

– То есть сын вырастет дебилом, а дочь будет хвостом перед мужиками вертеть.

Мама села на другую табуретку, спиной к Саше и лицом к рыжим оконным шторам. Саша почувствовала, как в нее упала обида за то, что мама сказала про Женю.

– Он не дебил!

– Ага, ну да, ты спроси у своего любимого папы, как он направление к детскому психиатру сегодня получил.

В Саше начало кипеть и взрываться непонятное, слишком большое для Саши.

– Ты ничего не знаешь!

– Да уж побольше тебя знаю.

– Ты дура!

Мама прокрутила себя на табуретке и посмотрела на Сашу.

– Ну-ка подойди.

Саша побежала в их с Женей комнату и, пока мама выбиралась из тесной кухни, схватила теплую одежду, которую носила в школу, вынесла себя в прихожую и вставилась в резиновые сапожки. Вышла мать, орущая и злая, кричала, куда это Саша собралась, угрожала, что сейчас возьмет ремень, что отберет игрушки и книжки, требовала, чтобы Саша ответила ей, хотя Саше было непонятно, что же она должна ответить этой злой женщине. И когда Саша взяла куртку и шапку, мать потянула ее за кончик волос, сжатых резинкой в хвост. Саше стало больно, но ее волосы были длинными, поэтому она смогла развернуться, открыть рот и впихнуть в него материно запястье. Саша сцепила зубы и почувствовала мягкость кожи, сцепила еще сильнее и встретилась с ее упругостью. Мать заорала сначала без слов, потом, когда вернула себе свою же руку, заорала словами, и Саша, открывая дверь, услышала, что она, Саша, сволочь, что с рождения думает только о себе и ни о ком больше.

Саша выпрыгнула из панельки, сбросила с себя вонючий подъезд, надела все, что у нее было в руках, прямо на домашнее и побежала не прямо, где стояла школа, не направо, где лежала площадь, а сразу, не раздумывая, налево, где заканчивались панельки, потом одноэтажные дома из кирпича, потом маленькие домики из самана. Туда, где лесополосу разрезала трасса, а за лесополосой спал старый город и не спали два еще работающих санатория. Где под старым городом начинали набухать холмы и сразу же за ним взрывались, наползая на Остапку. Саша бежала до самой трассы, бежала, потому что ей хотелось скорее разбросать все напиханное в нее матерью.

Когда Саша вернулась, немного мокрая, очень уставшая и совершенно счастливая, все были дома, но не на своих местах. Женя, раздувшийся от слез, висел на папе, папа сидел на кухне, а не у телевизора, мама копалась в Сашиных вещах и складывала что-то в пакет. Когда Саша вошла и хлопнула дерматиновой дверью так, чтобы все слышали, папа поставил на пол Женю, и они вместе подбежали к Саше и стали ее обнимать. Мама вылезла из детской комнаты с набитым пакетом в руке, сказав, что внутри пакета лежит все, чего лишается Саша, но Саше было все равно. Она целовала Женю, обнимала папу, обещала им, что больше так не будет, хотя Саша знала, что будет, правда тайно, чтобы папа и Женя не беспокоились.

Перед сном, когда родители разложили свой диван и сделали телевизор потише, Саша влезла в кровать к Жене и рассказала ему, как она осторожно перешла через трассу, как насквозь пробежала забросанную мусором лесополосу, как оказалась в старом городе, смотрела на его спящие дома и видела их совсем другими, очень красивыми, добрыми и печальными – это потому, что Саша была одна и здания не боялись заговорить с ней. Как она залезла на самый близкий к горе холм, внизу весь в синих цветочках, а на вершине только травянистый. Видела обрыв и чистую речку. Рассмотрела все трещинки в остапкинском боку. Женя не верил Саше, но в то же время верил. Ему было сложно представить, что Саша стала такой большой и сумела сама пойти туда, куда никто из взрослых не стремился. Но Саша никогда ему не врала.

* * *

Саша проснулась рано и встала на очищенный балкон. Солнце выглядело как замочная скважина в двери, открывающейся в ад, где кипела и разбрызгивалась смола. Было понятно, что этот день тоже набухнет от жары, а ветер, обдувающий потные тела курортников под соседними горами, как обычно, разобьется об Остапку, сжирающую всю прохладу. Саша решила выйти пораньше. Она надела платье с пояском, у Жени наконец появились новые кеды, а еще рубашка в полосочку и несколько футболок, так что теперь он выглядел как человек из настоящего.

Саша с Женей дошли до площади, Саша громко стучала каблуками, совсем не стесняясь этого, даже, наверное, наслаждаясь тем, какая она заметная, потом повернули налево, на то, что называлось проспектом, хотя от проспекта здесь был только памятник Ленину, зачем-то выкрашенный золотой краской, и линялая аллея с кустиками. Женя шел спокойно, значит, он здесь бывал, хотя в последнее время он иногда стал заходить и в незнакомые места, если они были нужны Саше.

Кофейня, в которой Саша назначила Антону встречу, была единственной в городе и притворялась столичной. Через панорамные окна внутрь врывалось много солнца, а еще вид на проспект, где под кустами валялись шприцы и блистеры от «Лирики»[2]. Кофемашина воспроизводила обычные молотящие и кряхтящие звуки, как и любая кофемашина в мире, но плевалась горьким, земляным кофе, который Саша могла пить только с молоком и сиропом. Светлая мебель, чистый толчок, симпатичные рисунки и зелень на подоконниках. Но из динамиков играло радио для дачников. Южноветровчане любили это место, хотя многие не могли приходить сюда часто. С другой стороны, больше никаких кофеен у них не было.

Антон совсем не опоздал и даже пришел раньше, но все равно как будто торопился, поэтому не сел, а запрыгнул за прямоугольный стол к Саше и Жене, поздоровавшись на лету. Антон выглядел точно так же, как на фотографиях со своей страницы. Он уселся криво, выставив в зал ногу, готовую в любой момент побежать. Ступня подергивалась в мягкой кожаной туфле.

– Познакомите меня со своим спутником? – Антон улыбался только ртом, глаза обмеряли Женю.

– Это мой брат Женя, он часть дела, которое я хотела с вами обсудить. – Саша тоже улыбалась, и совершенно не по-деловому.

– Понятно. Добрый день, Женя.

– Он не говорит.

Саша и Антон обсудили, конечно, погоду и то, как стало жарко в конце мая, летом, наверное, будет просто адовый котел. Перешли на ты. Женя тем временем рисовал карандашом в желтостраничном блокноте, который ему подарила Саша. Антон больше говорил, а Саша больше слушала, говорили долго, но если бы Саша решила кому-то пересказать этот диалог, оказалось бы, что пересказывать тут совершенно нечего, потому что слова были пустыми и мягкими, ничуть не звенящими. Антон рассказывал, что он не только продюсер, еще и редактор, и это значит, что он решает многое, почти все, он управляет даже баритонящим ведущим и может влиять на новости, но, правда, не на главного редактора, нет, Саша, на генерального продюсера тоже влиять не могу, музыку не ставлю, это делают другие, а зачем ты обо всем этом спрашиваешь, Саша?

– Понимаешь, Антон, мой брат немного другой, он вынужден бывать в психиатрической больнице и…

– А, ну я, если честно, сразу понял, что с ним не все нормально.

– С ним все нормально, – Саша улыбнулась, хотя улыбки в ней не было. – Просто иногда ему бывает труднее, чем нам с тобой.

Потом Саша быстро, уцепившись своим взглядом за Антонов, так, что он не мог отвлечься и даже дрыгнуть глазными яблоками, рассказала, что в психиатрической больнице недавно появился радиокружок, там очень умные авторы, они делают отличные репортажи, интервью и другие журналистские работы. Саша также назвала радиостанцию, где работала несколько лет назад, и перечислила имена людей, с которыми имела дело. Антон, услышав их, по-дурацки приоткрыл рот и выпрямился. Потом Саша добавила, что она, имеющая такой опыт, уверена, что это отличные работы, которые обязательно нужно перевести в качественный звук (пока они записаны на телефонах, потому что нет оборудования) и где-нибудь выпустить. Нам не нужны гонорары, все бесплатно. Забьем вам дыры в эфире.

Пока Саша говорила, Антон смотрел ей в глаза, а еще на волосы, запястья, колени, шею, ключицу. Он был сам по себе нервным, все время куда-то бежал, тарахтел по клавиатуре громче всех, опаздывал, успевал, не успевал. Антону было сложно уследить за самим собой, а тем более когда совсем рядом сидела женщина в шифоновом платье, с блестящими волосами, непохожая на теток в трикотаже, которые звали говорить скукоту в прямом эфире, непохожая на новостниц с накладными ресницами, непохожая на соседок с пакетами из дешевого супермаркета и на бывших одноклассниц, которые оставляли своих детей на игровых площадках, чтобы покурить за углом.

Когда Саша закончила, Антон не понял, что ему ответить, но ответить нужно было, потому что Саша продолжала держать его взгляд своим и подвесила над их столиком очень тяжелую, требовательную паузу. Так что сначала Антон выпустил несколько странных звуков. Потом вырвал свой взгляд себе назад и отправил в окно. Подумал.

– Вообще-то, звучит неплохо. Ну, Саш, как мне убедить главреда, ведущего и других, что в эфире могут быть психи?

Саша прикрыла глаза, чтобы выглядеть расстроенной и собирающейся с мыслями. Антон успел мысленно обглодать ее, пока Саша не видит. Саша открыла глаза и, конечно, все заметила.

– Ты никогда не будешь главредом или кем-то больше продюсера, пока ты трус. Прости, но это так. Я предлагаю тебе охуительную вещь, а ты даже не хочешь попытаться.

– И что… такого замечательного в том, что ты предлагаешь? – Антон привык, что матом ругаются только мужики и пэтэушницы, он не слышал, чтобы матом ругались приличные женщины, да еще и так стройно, ладно.

– Я круглые сутки слушала ваши эфиры на протяжении недели, и там нет ничего нового, свежего. Одно и то же, одно и то же, и вот это одно и то же, оно ничем не отличается от других региональных радиостанций. Ваша цель – растить аудиторию. Но люди идут в интернет, а радио – это дерьмо мамонта, оно вообще никому уже давно не нужно.

Каждый раз, когда Саша вот так по-деловому произносила грубые слова, Антон моргал и тушевался. Он слушал, как Саша говорит умные вещи про медиарынок, про целевую аудиторию, про смыслы и ценности, про возможный только на радио эскапизм, про информационную интоксикацию из-за интернет-медиа, про рекламодателей и эмпауэрмент-повестку. Антон со всем соглашался, абсолютно со всем, что она говорила.

– И поэтому, Антон, если ты решишься сделать что-то необыкновенное, из ряда вон, ты выиграешь. И для радиостанции, и для себя. За Остапкой сейчас строятся московские компании и заводы, которые куда прогрессивнее местных турфирм и магазинов. Им нужна будет классная, смелая площадка. С классным, смелым главредом. Или продюсером. Или главным продюсером. Я не говорю, что психушечное радио даст тебе все это. Но это то, на чем можно попробовать и с чего можно начать.

Антон был ударен, ужален, распластан. Он поверил в правоту Саши. Ему понравилась история, рассказанная ею. Антон увидел каждую деталь, произнесенную Сашей, увидел прямо в своем мозге, а еще нарисовал себя в этой истории – так ярко, как никогда раньше.

– Так, ну и с чего же ты предлагаешь начать?

– Со стрит-токов, конечно, обычных двухминутных стрит-токов.

Саша и Антон смотрели в разные стороны. Женя продолжал царапать блокнот, потому что все происходящее не казалось ему важным.

– Кстати, Антон, тебе не надо это ни с кем согласовывать. Это же и есть твоя работа. Не ссы.

Последнее слово Саша сказала с улыбкой. Антон засмеялся:

– Подловила!

Если бы Антону нужно было честно ответить, что он чувствует, находясь рядом с Сашей, он ответил бы так: «От нее у меня едет крыша. И распускаются цветы». Он сказал, что техника для работы «в полях» у него, конечно, есть. Можно забрать рекордер, микрофон с подставкой и провода в любой день в редакции, она находится в конце проспекта, ну, и на карте ее легко найти.

– Саша, может быть, мы как-нибудь встретимся с тобой, ну, без брата? И не по работе, а просто?

– Это возможно, – Саша улыбнулась, посмотрела вверх, будто задумалась, и коснулась волос. – Но пока радиокружок работает в стол, Женя всегда со мной.

Когда Саша, попрощавшись с Антоном, выходила из кофейни, она наступила каблуком прямо на ступню Антона в туфельной коже. Антон подпрыгнул и вскрикнул, Саша оборачиваться не стала.

День был хороший, очень хороший. Непонятно откуда появился ветер и стал раздувать жару. Саша ощущала приятное самодовольство от того, как она удачно со всеми поговорила, всех убедила, запустила что-то большое и небессмысленное. Теперь ее дни перестанут затекать один в другой, тянуться липкой чурчхелой на толстой веревке. У нее будет график, цель, задачи, достижения. Может быть, станет не так скучно. Может быть, ее новая жизнь зазвенит жемчужинами на шелковой нити.

Саша купила мороженое себе и Жене, они сели на лавку под высокий каштан. Быстро слизывали мороженные капли, хрустели рожковой вафлей, смотрели на собак, тянущих хозяев в тень. Недавно Женя стал показывать взглядом на что-то, что ему казалось интересным, и сейчас, когда они сидели на лавке и догрызали кончики рожков, в которых скопился замерзший шоколад, Женя кивнул в сторону по-дурацки постриженного пуделя, округлил глаза и улыбнулся. Саша вдруг засмеялась, Женя тоже, но беззвучно, так, как только он умел. Когда они вытерли руки влажными салфетками, Саша взяла телефон и нажала на контакт под названием «Джумбер», в прошлый раз врач дал ей личный номер.

Много гудков, штук шесть. Потом голос. Слушаю, Александра. Только что встречалась с продюсером «Южных волн», завтра пойду к ним за техникой. Саша, это очень хорошие новости. Яков Леонидович, когда я смогу познакомиться с командой? Скоро, скоро, согласились уже несколько человек, мы берем самых талантливых и активных. Скоро – это сколько? Еще пару-тройку дней.

Саша увидела, как Женя улыбается. Наверное, он все слышал. «Нам пообещали самых талантливых и активных», – сказала Саша. Женя кивнул, откинулся на лавку и положил голень правой ноги на бедро левой. Точно так же давным-давно делал их папа.

Следующие пара дней были такими же хорошими. В один вечер за ужином Саша и Женя смотрели стендап-шоу на «Ютьюбе», в котором выступающие не шутили над женщинами, кавказцами, геями и при этом было все равно смешно. Из Жени, который привык смотреть только телевизор вместе с матерью, вылетали даже короткие звучки, но в основном он хохотал молча, правда, так, что сгибался пополам и держался за живот. Саша смеялась удвоенно: над стендапом и над Женей, который, оказывается, мог так радоваться выступлению в интернете. В очередном приступе Женя махнул рукой и случайно уронил на пол дольку помидора. Саша встала, чтобы поднять ее, но вдруг встал Женя. Он наклонился, взял дольку, подошел к подраковинному шкафу, открыл дверцу, бросил кусок помидора в ведро с пакетом и закрыл дверцу. Саша подошла к Жене, похвалила и обняла его. Женя прижался лицом к ее плечу.

Они гуляли по дворам. Каждый раз Саша старалась чуть-чуть расширить границы, строго расставленные Женей, и освоить новый двор. В один день они могли просто подойти к новому двору и рассмотреть его, в другой – уже сделать несколько шагов внутрь. Продвигались они влево, в сторону Остапки. Женя уже спокойно переходил через дорогу, возле которой они с Сашей поругались в их первую прогулку. В один из тех хороших дней Саша и Женя вышли из своего двора, свернули влево, перебежали через асфальт с полосками, пересекли три чужих двора и пошли смотреть на новый двор. Саша, как обычно, говорила с Женей, он, как всегда, кивал. Саша рассуждала о работе, которая ей, судя по всему, уже нужна. Понятно, что будет радио, понятно, что с Женей им и так неплохо. Но деньги когда-нибудь закончатся, и эту проблему надо как-то решить. А кем вообще тут работают люди? Здесь есть офисы? Продавец в магазине, торговец на рынке, фармацевт, мелкий чиновник – все это Саше не подходило. Водитель – у Саши не было прав. Санитарка – ну просто нет, да и деньги все-таки нужны.

Саша и Женя вытряхнулись из панельного района, прошли между кирпичными домиками по асфальту, скатывающемуся вниз, где гуляли уже вчера. Одноэтажная улица оборвалась внезапно, как будто в этом месте ее прижгли окурком, и Саша с Женей увидели большой, наверное десятиэтажный, совсем московский, из трех зданий, жилой комплекс, каких никогда не было в Южном Ветре, а тем более в городах-курортах за Остапкой, где берегли каждую гипсовую финтифлюшку и запрещали возводить высокие дома. Желтокирпичные многоэтажки были почти достроены, а одна из них выглядела особенно чисто и новенько, ее портила разве что красная растяжка с надписью «ДОМ СДАН». Вокруг других кривились временные заборы, а по металлическим скелетам, прижимающимся к стенам, ходили полуголые рабочие. «И кто же тут будет жить!» – сказала Саша так, чтобы Женя понял: ясное дело, некому тут жить, слишком дорого.

– Любовницы будут жить.

Саша обернулась и увидела, что за ней стоит мужчина лет пятидесяти, в линялой футболке и пыльных рабочих штанах, с пакетом в руках – видимо, сгонял в магазин перед обедом.

– Московские, с детьми. Там же заводы строят, за Остапкой. Пятнадцать минут на машине – и ты тут. А в Москве жена и дети.

– Что же им за горой не живется?

– А им надо жить в ЖК, в элитном, чтобы были фитнесы, парковка, удобства. На курортах строить такое нельзя, а в чистом поле – неудобно, инфраструктуры нет.

Звучало логично, Саша слышала, что такие жилые комплексы, для таких целей встречаются в приморских городах. Но в Южном Ветре – это новость. Хотя вряд ли любовницы ехали сюда как в ссылку. Если у тебя есть машина, желательно джип, то два часа – и ты у Кавказского хребта, на горнолыжном курорте. Часов шесть – и уже на море.

– А что, я бы согласилась.

– А тебя не позвали еще? – Рабочий достал сигарету, размял, поджег и выдохнул очень вонючий, тяжелый дым, какой выдыхал ее папа и никто из московских знакомых, тянувших никотин из фильтрованных-перефильтрованных, тонких или с кнопочками сигарет.

– Пока нет!

– Так ты и не москалька!

Саша и рабочий еще постояли, пошутили, как рабочий позовет ее, когда дом построит, и брата ее позовет, а жену отправит в санаторий, хотя лучше всех вас в санаторий, хоть в тишине поживу. Потом Саша увидела, что Женя стал оглядываться, дергать плечом и подбородком, поняла, что еще чуть-чуть, и границы, расставленные Женей, снова сожмутся, поэтому надо скорее уходить.

А потом, в один из хороших дней, позвонил Джумбер.

Это было тридцатое мая. Это был день, когда все началось. Джумбер принял Сашу и Женю у себя. Сказал идти в большую комнату с пианино, пока там пару часов не занято, ту, где поют песни, а окна такие огромные, что книги прячут в шкаф, чтобы корешки не выгорели на солнце. Сам Джумбер остался в своем кабинете, потому что теперь это дело Саши, не его и не каких-либо врачей. Она согласилась.

Саша открыла дверь в комнату с пианино и большими окнами. Открыла не так, как обычно открывала, а медленно, тихо, чтобы не ворваться, а вплыть, присмотреться и тогда заговорить. Она никогда не входила в комнаты, где ее как главную ждали несколько человек с диагнозами, про которые вне специальных мест никто не говорил.

Саша увидела, что стулья стоят вкруг и на стульях, лицом к ней, сидят четверо. Женщина, которой могло быть сорок или пятьдесят, с блондинистым шаром-прической, стучала вязальными спицами и была похожа на врача-педиатра в отпуске. Совсем девчонка, с цветной прядью и утонувшая в черной капюшонистой толстовке, смотрела в смартфон. Мужчина возрастом посередине, наверное, близко к Сашиному, волосы уложены гелем в вигвам, – единственный, кто улыбнулся и помахал Саше, и тогда на его шее подпрыгнул маленький золотой крестик. И мужчина, один из всех странный, сразу видно, что странный, волосы до плеч и тоненькая бородка, весь такой худенький и в тонком кардигане, глядел испуганно. Два стула были пустыми.

Саша и Женя сели. Саша поздоровалась за себя и за Женю. Рассказала, что приехала из Москвы и что помогала корпорации, где работала, продавать все на свете, что теперь они вместе будут делать радио, а Женя – ее брат, и он будет участвовать, хотя совсем не говорит. Попросила представиться всех. Оказалось, что женщину постарше зовут Таня, голос тихий и шершавый; девчонку зовут Даша, голос не идущий ей и низкий, решительный; мужчину возрастом посередине зовут Игорь, очень громкий, часто хохотал; а последний мужчина, который взрослый, как Таня, и странный, попросил называть его Астрономом. Свои диагнозы не назвал никто, хотя никто и не спрашивал. Зато авторы (Саша сразу сделала это слово главным) рассказали, как живут: все с родителями, все ездят в больницу, получают пенсии, любят гулять в парке у больницы, посещают кружок рисования, а кроме того Игорь поет в хоре, Астроном играет в театральном кружке, Даша ведет анонимный блог о психическом здоровье, Таня вяжет вещи на заказ и продает их в «Инстаграме»[3], хотя у нее ничего не продается. Ни у кого из них нет работы, друзей тоже особо нет, нигде, кроме больницы, они не бывают, так что целыми днями «тусуются здесь».

Саша стала рассказывать про радио, так, как она умела, чтобы все представлялось в картинках, оседало в голове и лепилось к фантазиям. Говорила, что все будет транслироваться на радио «Южные волны», это сразу на все города-курорты и на их непонятно какой город, что они будут рассказывать про жизнь тех, у кого диагнозы, что жаловаться и просить жалости не станут, что будет весело и когда-нибудь, возможно, немного денежно, что их цель – показать жизнь людей из психбольницы как она есть, то есть как жизнь просто людей, которые просто ходят в психбольницу, и ничего сверх меры.

– Чтобы все знали, что я психичка? – это сказала Даша.

– Можно анонимно или под псевдонимом, – ответила Саша.

– Вы гарантируете нам анонимность? – это засомневалась Таня.

– Конечно, а также демократию внутри редакции, – ответила Саша.

– Ну, мне бы не помешала занятость! – это обрадовался Астроном.

– И мне, если честно, тоже, – ответила Саша.

– А врачи у нас в редакции будут? – это занервничал Игорь.

– Никаких врачей, так сам Джумбер сказал, – ответила Саша.

Тогда я готов. И я готов. Я бы попробовала. А почему бы и нет. Достали эти хоровые пения. И театральный кружок. И швейный, вот его вообще ненавижу. Саша рассказала про стрит-токи, про то, что уже взяла аппарат на радио «Южные волны» и что им сразу надо записывать передачи, а объяснять она будет в процессе. Будем учиться вместе. Например, монтировать, сказала Саша, я не умею. Как кого записывать? Наших (сказала именно «наших») коллег по медико-реабилитационному отделению. Расскажите-ка, что вас волнует? О чем будет наш самый-самый первый стрит-ток?

– Почему нас так ненавидят! – это предложил, конечно, Игорь.

– Нужно спрашивать у тех, кто ненавидит, – ответила Таня.

Когда Саша сказала, что это хорошая идея, на нее посмотрели сразу все, и Саша поняла: авторы пытаются догадаться, шутит ли она. Вряд ли мои бывшие друзья вообще захотят со мной говорить, сказала Таня, скорее пройдут мимо на улице, даже если я буду лежать с инсультом. Саш, чтобы ты понимала, сказала Даша, кроме психушки я бываю только в аптеке на первом этаже нашего же дома, и каждый раз, когда я прихожу с рецептом, провизорша спрашивает, как поживают умалишенные. А мы с мамой не смотрим телевизор после десяти вечера, сказал Астроном, потому что соседка вызывает полицейских и говорит им, что я на учете. Полицейских, выплюнул Игорь, так и говори, что ментов!

– Может, о чем все мечтают? – предложила Даша.

– А о чем вы мечтаете? – спросила Саша.

Сама она не знала, о чем мечтала теперь, когда вернулась в Южный Ветер и у нее просто началась жизнь.

– О президентстве, – пошутил Игорь.

– О здоровье вообще-то, – сказала Даша. – Будет здоровье, будет и все остальное.

– А я мечтаю о любви, – признался Астроном.

– Какая хорошая тема – мечты! – сказала Саша, и с ней все согласились.

Утвердили тему, записали в свеженький блокнот, названный теперь редакционным. Включили рекордер, в него сунули шнур, шнур вставили в микрофон. Поняли, что без наушников никуда. Саша отыскала в своем маленьком кожаном рюкзаке замусоленные белые наушники. Так стало лучше. Сделали несколько пробных записей, чтобы Саша потом попробовала их порезать, ведь надо же кому-то быть звукорежиссером. Говорили в микрофон все подряд: «Здравствуйте, я Таня, и я не знаю, счастливый ли я человек». – «Я Даша, и я человек несчастливый». – «У меня есть телескоп, его подарила мама, и, когда я смотрю на Луну, я счастливый». – «Что это вы заладили? Кто вас вообще спрашивал? Вот какая должна быть запись! Внимание-внимание! Вас приветствует первая в России психиатрическая радиостанция с настоящими психами! Меня зовут Игорь, сегодня тридцатое мая, это наш день рождения. С нами главный редактор Саша, ее заместитель и брат Женя, а также мы, простые корреспонденты с правом голоса и даже, наверное, вето, Таня, Даша, Астроном и я, Игорь!»

В первую встречу, которая продлилась («Ничего себе, как быстро пролетело время!») два часа, авторы смеялись во много раз больше, чем предполагала Саша, главред (или главредка? тут так можно?) пока никому не известного и действительно первого в России психиатрического радио.

В конце встречи все стали собираться, как вдруг из Тани, которая так и сидела с шерстью и спицами на коленях, но в тот момент почему-то ничего не делала, тихо выговорилось:

– А я мечтаю дописать свою кандидатскую.

– О чем твоя кандидатская, Таня? – спросила Даша, ее голос стал почти таким же тихим, как у Тани.

– О Лермонтове, – Таня улыбнулась.

– О нет!

Даша вдруг засмеялась, она сказала свое «о нет» весело и в шутку, потому что окончила школу не так уж давно и Лермонтов продолжал натирать ей глаза своим именем в названиях улиц, торговых центров, аэропорта, своей пальтовой фигурой в каждом квартале каждого южного города.

– Я писала кандидатскую в средней полосе, и там реагировали иначе, – сказала Таня.

– По-моему, он был токсичным мужиком, – сказала Даша.

– Моя кандидатская не об этом, – сказала Таня, и Даше было непонятно, расстроилась ли Таня, но ее шар-прическа качнулась вниз и зависла над пакетом, в который Танины руки стали запихивать вязание.

Когда все закончилось и дверь большого кабинета открылась, все вышли оттуда улыбающимися, перешедшими на «ты» и ждущими встречи, которую назначила Саша на послезавтрашнее утро. Авторы пока неназванного радио растеклись по психбольничным студиям, а Саша с Женей пошли к Джумберу. «Можно Жене порисовать?» – это все, что сказала Саша. «Конечно», – это все, что сказал Джумбер. Женя тут же развернулся и чуть ли не побежал по коридору, Саша чуть ли не бежала за ним, они поднялись на второй этаж, дошли до третьей по счету двери. Женя сам потянул за ручку и вошел в помещение – такую же просторную и солнечную комнату, как их сегодняшняя студия, только там находилось человек тридцать, если не больше. Перед каждым стоял заляпанный красками мольберт, и места внутри почти не было. Женя пошел в одну сторону, сам взял мольберт, потом пошел в другую сторону, поставил мольберт на пол. Вытащил из стопки лист бумаги, поковырялся в какой-то коробке и нашел краски.

К Саше направился парень, ее ровесник или чуть старше, сутулый и худой, и, когда он подошел совсем близко, Саша увидела, что у него глаза разного цвета, а на подбородке аккуратный шрам. «Здравствуйте», – надо же, какой у него голос, может, на радио его позвать? «Я руководитель изостудии, меня зовут Леша», – блин, не позвать, он из здоровых. «А вы с Женей пришли?» – и чего он пристал!

– Да, я Саша, его сестра, уже собираюсь уходить. – Саше очень хотелось уйти, но не потому, что ей не нравились психбольница, Леша или его студия, а потому, что прямо сейчас ее мечтой было узнать, каково это – выйти из психбольницы без Жени.

– Женя к нам на один раз или будет регулярно ходить?

– Будет регулярно ходить, а что?

– Это отлично, хочу ему поручить кое-что большое, он круто рисует.

Круто рисует. Женя круто рисует. Сашу раздражало, что она так много не знает о Жене. Она ничего не ответила и вынесла себя за дверь.

Саша вышла из больницы без Жени. Потом вышла через ворота. Села в маршрутку.

Маршрутка была полной, она вдавливалась в жару, которая лежала на полях и дороге кислым кефиром. В салоне были открыты все окна и люк в потолке. Когда маршрутка разогналась, внутри стало воздушно и быстро, волосы, платья, легкие пакеты и цветок в горшке, который вез седой пассажир, разлетались, хлестали друг друга, лепились на глаза, руки, ноги. Маршрутка стала шкатулкой, в которой хранился ветер, музыкальной шкатулкой с веселой музыкой. Саша скрутила волосы узлом, и они сцепились на затылке просто так, без резинки. Она смотрела на Остапку, смотрела, а в голове ее мурчало что-то приятное, плавное, какое-то новое. Она никогда не чувствовала себя так прежде, никогда не была такой. Раньше, до Москвы, Саша была здесь несвободной, принадлежащей взрослым. В Москве Саша была занятой, иногда успешной, часто уставшей, всегда одинокой, а самое главное, что не своей, нездешней. Вернувшись в Южный Ветер, она была своей и здешней, но круглые сутки Жениной. И вот сейчас, в маршрутке, где шатались все кресла, а на полу валялась шелуха от семечек, Саша была собой, своей, одной, летящей, бегущей, могущей пойти куда угодно.

Правда, пока ненадолго, потому что Женю надо было забрать через два с половиной часа.

Но Саша об этом совсем не думала. Так же, как не думала о радиокружке. В голове ее были только чувства – и ничего связного, такого, что бы можно было проговорить, поварить и обдумать.

Потом Саша вышла на площадь, которая была даже не кисло-кефирной, а жарко-желейной. Саша вспомнила, как ее единственная московская подруга, хотя скорее приятельница, сказала ей перед отъездом в Южный Ветер, что Саша ненормальная. Как же так? А карьера? Музеи? Развлечения? Почему ты так быстро бросаешь все, выносишь на помойку вещи? Саша не заметила ничего ненормального в людях, с которыми встречалась сегодня в большой комнате с пианино. Самые обычные люди. Может, Джумбер подсунул ей обычных? Хотя, скорее, все ненормальности просто еще впереди.

– Здравствуйте, Ваня! Можно ноль три?

– Саша, здравствуйте! – Ваня подскочил и заулыбался Саше. – Ой, можно, конечно! А где ваш брат?

– Он у меня почти художник, сейчас рисует в студии.

Ваня очень удивился, что такой молчаливый Женя из Южного Ветра почти художник. Он сказал об этом Саше, и Саша ответила, что сегодня видела целую толпу художников. Ей нравилось болтать с Ваней, он был одновременно невыросшим и взрослым, таким серьезным, а еще он о чем-то ей напоминал, может быть о маленьком Жене, этого Саша до конца не понимала. Она захотела потянуть разговор и, помня о стрит-токе, спросила Ваню, о чем он мечтает. Ваня ответил сразу, не задумываясь, глядя на растущую в стакане квасную шапку, что хотел бы защищать людей.

– Как?

– Пока не знаю.

– А кого?

– Ну, слабых людей.

– А каких именно слабых?

– Я пока, если честно, не знаю, но потом я пойму.

– А пациентов психбольницы вы стали бы защищать?

Ваня налил полный стакан ноль три и медленно, чтобы ничего не расплескать, тянул его в сторону Саши.

– Ну, если бы их обижали, наверное, да. Но они и сами могут.

– Почему?

– Не зря же их все боятся. Не просто так.

Саша заплатила за квас и сразу выпила половину, попрощалась с Ваней, почти пробежала через площадь, смотря в асфальт, и зашла в старый красивый дворик единственного старого дома возле площади. Села на лавку и допила квас. Дом был трехэтажным, с балконами-пятиугольниками, сбитыми из дерева. Там еще кто-то жил, хотя подъездную дверь давно вырвали, и теперь с улицы были видны стоптанные посередине ступени, перед которыми лежала свежая тряпка. Саша смяла стакан, кинула в урну и ушла.

И вот как потратила Саша свои два с половиной часа свободы. Она пришла в трехкомнатный офис, который находился в жилой многоэтажке, на первом этаже. Дверь была вырублена в стене со стороны проспекта, над дверью – вывеска «Агентство недвижимости “Диана”». Саша заранее договорилась о собеседовании. Владелица фирмы похмыкала на Сашины московские строчки в резюме, сказала, что у них минимальный оклад и работа за процент, и выдала Саше стопку документов, которые ей необходимо было изучить. Так просто, удивилась вслух Саша, когда вышла на проспект.

Послезавтра наступило первое июня, названное Днем защиты детей. Саша совершенно не помнила об этом, пока они с Женей не пришли на площадь, точнее на остановку, чтобы ехать в психбольницу. Напротив торгового центра снова вырастили сцену из металлических палок, а на дообеденный, но уже очень горячий, как перегруженный процессор, асфальт вытащили девочек в белых гольфиках и мальчиков в черных шортиках, воспитанников детского дома. Они держали в руках одинаковые красные шарики (и как только не лопаются под таким солнцем?) и очень плохо, сбиваясь, запутываясь, маршировали. Тем временем мэр-пузач стоял на сцене, в подбрезентовой тени, и долго-долго, очень долго, Саша и Женя услышали его еще на выходе со двора, выкашливал речь: дети – фундамент семьи, а семья – ячейка общества; важно детей защищать, чтобы они потом защищали страну; современные дети не признают наши идеалы, хотя их надо бы заставить, и вот как это сделать…

Когда Саша и Женя приехали в больницу, их позвал к себе Джумбер, позвал ртом уборщицы, которая сидела на табуретке у цветочного уголка и полдня стерегла их. В своем кабинете, все еще как будто необжитом, с одним симметричным цветком, врач сказал, что отдает радиокружку целое здание – ну как здание, скорее отдельно стоящее помещение, которое между садом и газоном, там сейчас хранится старая мебель, но уже стоит компьютер специально для них. В этой постройке можно делать что угодно и не зависеть от расписания пианинной комнаты. Саша схватилась рукой за сиденье стула, чтобы не подпрыгнуть по-ребеночьи, и просто улыбнулась, как взрослая.

Саша и Женя сели на лавочку у главного входа, под козырьком, напротив клумбы с мелкими розами, они были точно такого же сахарно-подтаявшего, лимонно-медового цвета, как и стены больницы. Саша залезла в рюкзак и достала из него пакет, где лежали рекордер и микрофон, запутанные в резиновый колтун из шнура.

– Жень, а можешь, пожалуйста, распутать все и подключить? Помнишь, я показывала в прошлый раз?

Саша специально все запутала – еще дома, пока Женя не видел. Она подумала, что, начиная что-то новое, Женя сможет обновиться сам. Саша положила пакет между собой и Женей.

На розу села бабочка, сначала Саша увидела ее ржавый бочок, точнее крыло, прилепленное к другому, вероятно такому же ржавому, с леопардовыми пятнами и черно-белой рюшей по краям. Бабочка покрутилась, потопталась и разлепила крылья. В развернутом виде она оказалась такой ярко-голубой и неоново-горящей, что Саша даже вздрогнула. Она никогда не видела таких красивых бабочек, живых и разлепляющих крылья. Под стеклом, продырявленных, сухих она видела, но это уже были не бабочки, а бабочковые тела.

– Женя, смотри какая!

Саша повернулась к Жене. Он сидел на корточках, лицом к лавочке и спиной к розам. Тянул из тела пакета шнур-кишку и был таким собранным, проводящим операцию, отвечающим за чью-то жизнь, что ему было не до бабочек.

Сначала Саша увидела Таню, она, как и думала Саша, пришла раньше всех. Помахали друг другу, потом Таня села рядом.

– Смотри, какая бабочка.

– Это голубянка красивая, – сказала Таня, ничуть не удивившись бабочке.

– Что, так и называется?

– Да.

Потом пришел Игорь, пожал всем руки, кроме Тани, которая Игореву руку не заметила, поскольку вязала какое-то дырявое полотно из тонкой нитки, берущей начало в жесткой Таниной сумке.

– Игорь, ты видел бабочку? – спросила Саша. – Это голубянка красивая.

Игорь тут же дернулся к бабочке, Саша дернулась за Игорем, и бабочка улетела. Саша хотела сказать Игорю, что не надо было ловить бабочку, потому что, ну, для чего ее ловить, если кто-то ловит бабочку, значит, он хочет ее убить и замуровать, но никто здесь не хочет смерти бабочки. Знаешь, Игорь, идея была глупая, если честно.

Все это Саша не сказала. Предложения, которые уже успели осесть на голосовых связках, остановились перед Сашиными зубами и никуда не вылетели. Потому что Саша не знала, можно ли делать замечания Игорю. Что бы сделала она, если бы вот так ее отчитали? А если у Игоря есть такое же темное, как и у Саши, и взрывается оно быстрее и сильнее, чем Сашино?

Почему я вообще сравниваю себя с Игорем?

Потом пришли Даша и Астроном, наверное, ехали в одной маршрутке, оба опоздали на десять минут. Даша снова была мешочной, в черно-толстовочном, рукава наползали на кисти, хотя было так жарко, что даже на плечах ткань казалась излишней. Астроном был вдет в рубашку и безрукавку бирюзового цвета, связанную крючком из летней, нежарящей пряжи. Таня сунула спицы в сумку, Даша села на бордюр между клумбой и лавочкой, Игорь сел там же, Астроном решил постоять.

Кто понесет ответственность, если что-то пойдет не так? Джумбер говорил что-то про ответственность?

Тем временем Женя распутал шнур, развязал все узелки, соединил шнуром рекордер, похожий на пришельца с двумя рожками и шестью глазками, и самый обычный микрофон, совсем как в караоке. Нажал на кнопку, и рекордер замигал. Все началось. Ее ждут. На нее все смотрят и ждут команды. Именно к ней, видимо, прилипла вся ответственность.

– Так, ну начнем. Кто первый?

– Игорь, – сказала Таня.

– Я не против! – Игорь хлопнул в ладоши, все вздрогнули, кроме Саши.

– Как и договаривались. Подходишь, здороваешься, представляешься, спрашиваешь, можно ли задать один вопрос под запись, и задаешь. Но только один вопрос. Звучит так: «О чем вы мечтаете?»

– Понял, понял, понял. Давай микрофон.

– Микрофон направляй в рот собеседнику, но не слишком близко. Сантиметров двадцать. Понял?

– Да-да-да-да, – Игорь сжимал и разжимал ладони, призывая в них микрофон.

– В другой руке держи рекордер, пока ничего не нажимай. Если место будет шумным, зайдите куда-нибудь, где потише. Окей? И трех человек достаточно, не опрашивай всех, сегодня каждый должен попробовать.

– Да давай уже, Саш!

Игорь сцапал рекордер, микрофон, шнур повесил на шею, к золотой цепочке с крестом, подцепил дверь в главное здание больницы ногой, открыл, забежал.

Саша ненавидела слово «ответственность», ненавидела с самого детства. Какая ответственность может быть в умирающем мире, где все рухнет внезапно, где никто не спасется и никого не спасет. Это как клеить дом из бумаги и пытаться в нем спрятаться. К тому же нет никакого смысла придавливать себя ответственностью: лучше делать то, что хочется, и тогда никакая ответственность никому не нужна.

Вернулся Игорь, ушла Даша, Даша пришла, пошла Таня. Астроном чуть не выронил микрофон и решил отказаться, но остальные заговорили вместе, разом, что он тоже теперь должен попробовать, что это круто и совсем нестрашно, он же, Астроном, в конце концов корреспондент, а не какой-то там ронятель микрофонов. Астроном ушел надолго, чуть ли не на полчаса, а когда вернулся, сказал, что поговорил с одной женщиной и больше никого не нашел. Ничего, Астроном, я, если честно, опросила четырех, сказала Даша. Чего греха таить, и я с пятью поболтал, признался Игорь. Получается, записей у нас достаточно, ответила Саша, когда редакция поднялась, чтобы идти в новую и совсем свою студию.

Компьютер, который поставили в студии, а на самом деле пока еще на складе старой мебели, был пузатым, серо-пыльным и просто пыльным. Он делился на несколько частей, разбросанных на столе и под столом. Саша вдавила кнопку процессора, и компьютер зарычал. Ну хотя бы работает, сказала Саша. Игорь и Даша вытаскивали стулья из деревянно-дерматиновой кучи, Астроном тащил из угла стол-парту. Женя разбирал рекордер на части. Все само по себе заработало, запыхтело, прямо вокруг Саши.

Пузатый компьютер засветился синим и заговорил с Сашей какими-то полосками и буквами – на языке, которого Саша не понимала. Подошел Игорь, поцарапал мышкой стол и сказал, что лучше бы им переустановить винду. А ты можешь это сделать? Могу, Саш, но мне надо будет подготовиться дома. А сейчас что делать? Доставай свой ноут, пока на нем поучимся, и дай мне ключи, я завтра сам приду и все сделаю. Саша протянула ключи Игорю и сразу после подумала, что, наверное, нельзя вот так их раздавать. Ключи упали в Игореву ладонь, и Саша увидела, что вся крепившаяся к ладони рука – узорчато-шрамистая.

Сашин компьютер был маленьким и легким, когда Саша открыла его, Даша сказала: «О, крутой ноут». Саша нажала на черно-бирюзовую иконку, и к экрану тут же прилепилось черное окно с полосками-дорожками и сотней каких-то кнопок-квадратиков-кружочков. «А вот такое я не понимаю», – сказал Игорь, когда все уселись на стулья перед экраном ноута.

– Ну, это программа для монтажа звука, ею пользуются звукорежиссеры, в том числе на «Южных волнах».

Пятка Саши стала долбить пол, правда, Саша этого не замечала, потому что думала о том, что ребята наверняка поназаписывали всякое дерьмо, что Антон все отвергнет, а Игорь все-таки окажется опасным, что радио распадется, что Женя откатится назад и снова зацементируется в статую, что, что, что…

– На экране вы видите несколько аудиодорожек, на них размещаются записи, а слева от них расположены кнопки регуляции громкости…

Авторы молчали, слушали и не двигались, хотя, когда людям интересно, они должны как-то это из себя высовывать. Объяснив еще что-то про левый и правый каналы, про склейки и шумы, Саша решила перестать играть в училку.

– Короче, предлагаю насрать на всю теорию и начать уже делать. Смотрите и задавайте вопросы, если непонятно.

Саша сунула рекордерную флешку в компьютер и стала перетягивать записи из флешечной папки в темное многодорожчатое окно. Черный экран начал цветнеть и пятниться квадратиками с ершистой сердцевиной. Саша подвинула в самое лево бирюзовый квадрат и нажала на пробел. Сначала был голос самой Саши, снова училкнутый: «…ловек достаточно, не опрашивай всех, сегодня каждый должен попробовать». Потом голос Игоря, потом шаги Игоря, потом было слышно, как Игорь споткнулся, матюгнулся, потом снова шаги и – самый первый в жизни опыт Игоря в журналистике: «Маш, Маш, привет, Маш, я тут занимаюсь радио, сделай вид, что мы незнакомы и что я, типа, журналист, хорошо?»

Саша двигала разноцветные квадратики влево, вправо, вверх и вниз, отпиливала от них куски, уменьшала и увеличивала ершистость. «Эти пики – это уровень громкости, да, Саш?» – «Именно так». Она чувствовала, как облепляется телами, будто в начальной школе, когда рассказывала свои истории про вещего Олега или приключения, которые с ней на самом деле не случались. Вокруг нее все шевелилось, дышало, подпрыгивало, спрашивало, смеялось, толкалось. Над маленьким и очень легким компьютером, над темным экраном с цветными квадратиками несколько очень разных человек срослись в радиокучу. Когда квадратики превратились в ровную лесенку, ершистость стала одинаковой, упорядочилась и выровнялась, когда Саша слепила все вместе, сохранила и отправила Антону, радиокучка распалась и рассыпалась по стульям.

– А скоро нам ответят? – спросил Астроном.

– Не знаю, может, завтра, – сказала Саша. – Можем пока отдохнуть.

У Игоря был здоровенный рюкзак, с таким, наверное, ходят в походы, на вид – полупустой. Игорь потянул за бегунок, рюкзак разделился надвое. Оттуда достались кипятильник, банка-литровка, чайная коробка и стопка пластиковых стаканчиков. Даша бросила рядом с банкой шоколадку. Таня выложила пакет с круглыми, как ее прическа, зефиринами. Саша с Женей не принесли ничего, а Астроном вообще куда-то пропал. Потом из студии вышла Даша, за ней, как только кипятильник опустился в банку с водой (хорошо, что в студии была своя раковина), вышел Игорь, они оба были курильщиками. Таня вязала. Женя вытаскивал из мебельной стены стулья и расставлял их вдоль стен (и Саша могла бы смотреть на это часами). «Саш, ты узнай у Джумбера, можно ли что-нибудь выкинуть», – сказала Таня. Саша ответила, что узнает, и вышла на улицу к Игорю и Даше, которые уселись со своими сигаретами прямо на траву. Саша не захотела пачкаться, поэтому опустила себя на лавочку неподалеку. «Саш, ну как, есть у нас перспективы?» – спросил Игорь, как будто даже серьезно. «Честно, Игорь, есть», – и Саша правда в это верила.

Во-первых, каждый из авторов на записи звучал хорошо, уверенно, у каждого было свое голосовое обаяние. Неплохо звучали и респонденты, каждый из них серьезно отвечал на вопрос, очень вдумчиво, кто-то даже сослался на Шопенгауэра, разъяснив, почему пора перейти от представления к воле и найти в жизни эстетическое наслаждение. Во-вторых, все авторы были пациентами психбольницы, и это, скорее всего, вызовет ужас, тревогу или по крайней мере беспокойство у слушателей, а Саша знала, что на страхе держится весь медийный трафик, тысячи, миллионы и миллиарды просмотров, прочтений и прослушиваний, интерес аудитории, редполитика, баннерная реклама, когда с каждого показа капает копеечка, и отдельно взятые рекламодатели, то есть страх – это, получается, и есть деньги, а еще вдобавок слава. И цель недавно собравшейся редакции сделать психиатрию нестрашной совсем не противоречила этому, потому что преодоление страха и было здесь самым заманчивым.

А в-третьих, эти балбесы, работающие на «Южных волнах», разве думали о таком? Все, что выходило в их эфир, было серой жвачкой, мутной лужей, ветхостью, пылью и однообразием. Такая штука, которую придумала она, Саша, точно будет отличаться от всего этого, такая штука прорастет через асфальт.

И потом не одни же стрит-токи они будут делать. Это только начало. Так что держитесь, унылые местные радийщики, южноветровчане, авторы новенького психорадио и даже Джумбер.

– Ой!

– Что такое, Саш?

Сашин телефон дрогнул, к экрану прилипло уведомление от почты. Ответ Антона.

– Так, докуривайте – и в студию.

Саша села у компьютера. Кипятильник дергался в пузырящейся воде, а банка-литровка звенела, как кривой колокольчик. Таня налила чай. Вернулись Астроном, Игорь и Даша. Все взяли стаканчики с чаем и по зефирке. Саша разблокировала телефон и зачитала:

«Дорогая Саша, добрый день! Рад получить от тебя весточку. Я не смог дождаться окончания текущих дел и сразу же послушал ваш стрит-ток. Ну что могу сказать: это просто супер! Задорно, динамично, смешно и иногда слезоточиво. Восхищен. Берем в эфир на завтра, в прайм-тайм. Про психбольницу скажем. Правда, монтаж пока далек от идеала, но мы поправим. В аттаче – пэдээфка книги про звукорежиссуру, она маленькая, изучи».

Когда Саша прочитала слово «супер», даже выкрикнула его, чтобы добавить силы взрыву, который, как она ожидала, произойдет в редакции, Игорь крикнул: «Ну дела!», Даша прошипела: «Есс», Таня охнула, Астроном взвизгнул. На слове «восхищен», которое Саша специально произнесла медленно, Таня захлопала в ладоши, уронив спицу, Даша засмеялась, Игорь подскочил к Астроному и обнял его. Когда Саша дочитала, начались болтовня, смех, фантазии и шутки. Пили чай, ходили курить, говорили о личном, о том, что Дашина мама – хорошая женщина, но слишком хочет устроить личную жизнь, что Игорь тоже хотел бы влюбиться, что Таня все время вяжет вещи бесплатно, потому что никто их не покупает, а сама она столько не сносит. Когда стало понятно, что скоро перестанут ходить маршрутки, Игорь положил кипятильник и банку в рюкзак, Саша схлопнула компьютер, Женя собрал весь мусор, Игорь взял ключ, закрыл дверь и положил ключ в карман. Таня попросила ее не ждать, потому что шла кормить собак, живущих стаей за забором больницы, все остальные пошли к остановке.

Прошел этот день, потом день, когда на радио «Южные волны» вышел первый психо-стрит-ток. Саша ждала звонка Антона и ждала от него разного: например, Антону запретили впредь такое выпускать, у него же все-таки было начальство; или ведущий закатил скандал, потому что не захотел ассоциироваться с психами. В общем, могло быть что угодно. Антон позвонил Саше, когда они с Женей подходили к ненавистной площади, чтобы сесть в маршрутку до Суворовки. Обычно Саша легко разговаривала на ходу и даже любила это делать, потому что так можно было размахивать руками, вскрикивать, хохотать и игнорировать весь остальной мир. В этот раз, когда Саша увидела, что ей звонит Антон, она остановилась под деревом, вытерла ладонь о шорты и только тогда взяла трубку. Они поздоровались, поотвечали на «какдела». Антону нравилось задерживать развязку, управлять разговором и – опосредованно – Сашей, а еще Антону хотелось подольше поболтать с ней, успеть за какую-нибудь минутку-полторы продемонстрировать, какой он на самом деле уверенный в себе, остроумный, неглупый. Саша чувствовала себя так, будто Антон обмотал ее резинкой, отошел подальше с этой резинкой в руках, сильно-сильно растянул и грозится в любой момент отпустить.

А потом Антон сказал, что обычно за час им поступает, ну, пять – десять звонков, и все они по теме эфира, то есть люди звонят, чтобы поспорить с ведущим. А вчера, Саша, не поверишь, многоканальник разрывался, коллеги уже хоронили мою карьеру, думали, сейчас нас обругают, была сотня звонков или больше, и все о ваших психах, кто-то, разумеется, орал, что мы топим за маньяков и что надо их всех лечить электрошоком, но в основном говорили хорошо, интересовались, удивлялись, аккуратно так высказывались. А еще один мужчина рассказал, что у него самого шизофрения, представляешь, Саша, мне самому прямо грустно стало.

– И что же нам с этим делать, Антон? – сказала Саша, как только телефон перестал долбиться ей в ухо нервным Антоновым голосом.

– Продолжать, конечно. Ты же этого сама хотела, разве нет? – Антон как будто испугался, осекся, как будто уже расписал редакционный план, утвердил его с начальством и получил премию, а она тут какие-то странные вопросы задает.

Саша вышла из-под дерева и пошла дальше, спокойная, широко шагающая и смеющаяся над Антоном. Вдруг ей сильно захотелось оказаться в студии, среди авторов, можно даже не в студии, а просто с авторами. Саша поймала эту мысль и сама себе удивилась, а Антону сказала, что все будет, как и договаривались, что сегодня они отправят план и смогут выходить дважды в неделю. «Только у нас теперь одно условие. Я перезвоню тебе часа через три и все расскажу». Антон снова занервничал, что-то ответил, о чем-то спросил, но Саша положила трубку. Тем более что их с Женей маршрутка как раз подошла и скоро вся бы забилась.

В редакции, которую еще позавчера подрасчистил Женя, сидел Игорь в больших накладных наушниках, похожий на Чебурашку. Он пришел за час, чтобы никто вдруг не пришел раньше него, потому что ключи были в его кармане, они дырявили ответственностью Игореву джинсовку, крутили и тянули, так что надо было не облажаться. Пузатый компьютер был включен, переустановлен и чист. Игорь загрузил в него Сашину монтажную программу и уже попробовал что-то в ней поделать. Звуковая дорожка, над которой работал Игорь, выглядела как порезанная колбаса в профиль. «А склеивать кто будет?» – спросила Саша. «Я не понял как», – ответил Игорь. Пока не пришли остальные авторы, Саша рассказывала Игорю, как клеить, крутить и растягивать звуковые куски, как их усмирять и подчинять. Женя тем временем вытаскивал из деревянно-дерматиновой кучи стулья, тумбочки, табуретки, ящики и выносил на улицу те, что ему не нравились или казались непригодными. Когда Игорь закончил, а Саша надела наушники, чтобы наконец послушать, что наделал Игорь, она услышала вполне гладкое, склеенное, но какое-то странное у-у-у-у-а-а-а-а-у-у-у-у-а-а-а-а. «И что это такое?» – Саша засмеялась. «Я записал троекратное “ура” и тренировался вырезать букву “р”», – ответил Игорь.

Потом пришли Астроном, Даша и Таня. Снова звенела литровка и жевался Танин зефир. Саша взяла редакционный блокнот с полки, на которой пока был только он, и записывала все темы для стрит-токов, которые вылетали из жующих и прихлебывающих ртов. Потом зачитывала своим жующим ртом все темы по очереди и вычеркнула те, что показались редакции слабоватыми. Потом был перерыв, и все, кроме Саши, вышли во двор: кто покурить, кто постоять. Женя сначала остался с Сашей, а потом, подергавшись всем телом, отлепился от нее и пошел на улицу к своей новой компании. Саша открыла ноутбук и написала письмо Антону, в котором перечислила все темы на месяц вперед. «Спасибо, сегодня изучу. А что за условие?» И без всяких там «добрыйденьдорогаясаша». Саша слепила половинки своего компьютера и тоже вышла из студии.

– Вообще-то, коллеги, мы не сделали самого главного, – врезалась Саша в веселый разговор, и все вдруг замолчали. – Угадаете что?

Авторы стали посматривать друг на друга, на себя самих и на Сашу.

– Окна, что ли, не помыли? – спросила Таня.

– Мы не придумали себе название.

Редакция тут же побросала в урну окурки, сорванные цветочки, подобрала спицы, телефоны и затолкалась в студию, потому что там думалось лучше. Надо что-то про болезнь, но чтобы не грустно! «Шиза FM»? Даш, ну брось, это обидно. Хотя смешно! «Биполярные медведи»? Мы не только биполярные. Может, что-то связанное с городом, с Кавказом? «Наследники Лермонтова»? Фу, этого мне в школе хватило, только не Лермонтов! Да, это скука! «Нагорные проповедники»? Астроном, это прикольно, но слишком тонко! И все же, я считаю, должно быть что-то про здоровье. Тань, согласна, но как-то в обход, не знаю. О, я придумал, «Радио “Кукушка”». Нет, это уже старый мем. Может, соединить Кавказ и здоровье? А как? Ну, как-то соединить. Например, «Санаторий для депрессивных»? А это не слишком депрессивно?

– Ребята, я придумала, – это сказала Таня, которая сегодня почти совсем не вязала свои полотна во время обсуждений. – «Ветрянка».

– Не понял… – сказал Игорь.

– Гениально! – сказала Саша.

– Супер! – сказала Даша.

– Да, это хорошо… это как Южный Ветер и что-то больничное, все сразу… – сказал Астроном.

– Теперь понял! – крикнул Игорь.

Женя кивал, улыбался и кивал, хлопал ладонью по бедру, но потихоньку. Саша улыбнулась Жене, улыбнулась так, чтобы он понял: она увидела, заметила, она его хвалит, считает молодцом.

– Проголосуем? – предложила Саша.

Вверх выстрелили шесть рук, в том числе Женина, даже семь рук, но одну потом опустил Игорь. Саша разлепила половинки ноутбука и сделала вот что: сначала зарегистрировала почту, как она сказала не всерьез, корпоративную, но все восприняли это серьезно; затем завела аккаунты во «ВКонтакте», «Инстаграме»[4] и «Фейсбуке»[5]. «Телеграм-канал сделаю потом с телефона», – сказала Саша. Она встала, взяла с полки микрофон, поставила на стол так, чтобы было видно мебельную кучу и кусок окна, сделала фотографию и запостила ее по очереди во все соцсети с одной и той же подписью: «Вот наша студия. Очаровательно?» Уже из маршрутки Саша позвонила Антону, чтобы сказать: теперь ведущий должен упоминать название их объединения и говорить слушателям, чтобы они подписывались на соцсети «Ветрянки». Антон согласился.

Пока Саша и Женя ехали в маршрутке, Астроном голосил в хоре, Таня кормила бездомных собак неподалеку, а Игорь бродил по коридорам главного корпуса в поисках кого-нибудь для поболтать, Даша перемещалась по территории больницы и резала пространство блохой, то есть хаотично. Не бегом, чтобы не выглядеть сумасшедшей, но и не слишком медленно, потому что ей надо было скорее найти точку, из которой поймается интернет. Ее рука вытягивалась вверх и вперед, но так, чтобы толстовка продолжала закрывать руку полностью и не высвечивала кожу выше кисти. Точка оказалась у лавочки за спутанным розовым кустом. Даша опустила себя на деревяшки, облепленные скорлупками из краски, и закрыла глаза. Она начала дышать так, как ее учили на группе для тревожных и депрессивных, чтобы внутренний студень со свинячьими хрящами, копытами, ушами, щетиной, ресницами, холодный и дребезжащий студень, подуспокоился и задвинулся обратно, внутрь Даши. Как только Дашины пальцы снова стали управляемыми, а глаза открылись, Даша зашла во «ВКонтакте», завела аккаунт без фотографии и с ненастоящим именем, нашла группу «Ветрянки», открыла фотографию, которую загрузила Саша, и стала ее рассматривать, приближать, отдалять, прочесывать глазами все пиксели, особенно те, что складывались в отражающие поверхности. Даше нужно было удостовериться, что ни один ее кусок, нога, рука, глаз, рукав, ботинок, да что угодно, не попал на фотографию, не проявился в окне, картиночном стекле, мониторе компьютера, глянцевом микрофоне, нигде. Даша рассматривала снимок долго, внимательно и, не найдя на нем своего присутствия, наконец заблокировала телефон, встала и пошла к маршруточной остановке. После студенистого дрожания она устала и оставшийся день могла только лежать в своей домашней кровати.

Еще в конце мая в Южный Ветер пришли ночные грозы. В один такой вечер Саша вышла на балкон, чтобы подышать, и смотрела на совершенно черное, беззвездное и безлунное небо, это было даже как будто не небо, а яма, такая глубокая, что никому не интересно, что находится на ее дне. И вдруг к этому небу, безразмерной яме, дали ток, без предупреждения врубили электричество, и оно заморгало фиолетовым, потусторонним.

Вот тогда стало совсем понятно, что это никакая не яма, а планетарная тень, отбрасываемая Землей на саму себя, в которой скрываются тучи-шпионы, тучи-страхи, тучи-звери, ползут, скользят и шелестят, прямо над землей, над спящими и неспящими домами, над горами, животными и заводами. Они были скрыты, а потом их – бах-бах – уличили, выхватили, устыдили электрическим разрядом, запечатлели.

Сначала вспышки были далеко, потом ток пополз к середине неба, прямо к Саше, и, когда фиолетово-синие, серо-серебряные пятна замерцали прямо над панелькой, где жили Саша и Женя, когда они стали вспыхивать почти одновременно с небесным ревом, вот тогда пошел дождь. Сначала вода капала как будто через дуршлаг, крупно и редко, потом, очень скоро, вода просто полилась, точнее упала всей тяжестью. Саша забежала в квартиру, стала закрывать окна, форточки, подложила полотенца под оконные щели.

Улицу покинула не только Саша, но и все, что было живым в Южном Ветре и имело возможность покинуть улицу. Кошка-подросток, уже немного облезлая, понеслась в подвал жилого дома, перепрыгнув через труп другой кошки, присыпанный листьями. Сойки, сразу несколько, влетели под вокзальную крышу, там же оказались голуби и вороны, воробьи и синицы. Они заняли все балки, перекладины, заборчики и клумбы, как места в плацкарте, и сидели, вжавшись в самих себя, готовые уезжать. Даже муравьи из тех, что не сдохли от первых ливневых потоков, стремились куда-то вверх, где посуше, потише.

А утром южноветровчане увидели совершенно синее небо, на котором не было ни тучки, ни облачка. От ночи осталась влага, тысячи тонн воды, явной и скрывшейся, в земле и асфальтовых ямах, в подвалах и погребах. И когда солнце вывалилось ближе к середине неба, стало злым и высушивающим, тогда вся эта влага, на поверхности и спрятанная, начала вывариваться, лезть наверх, застревать между домов, наваливаться на площадь, прокрадываться в комнаты.

За Остапкой курортники и местные жители находились чуть повыше, к тому же никакая гора не перекрывала им воздух, поэтому утром они почувствовали прохладный ветерок и унюхали свежесть земли. Почти вся ливневая вода стекла вниз, как только кончилась гроза, и отдыхающие поскакали в питьевые галереи со своими кружками-носиками, а местные зашагали на работу в хорошем настроении. Здесь же, в Южном Ветре, куда часть воды, кстати, и стекла, люди варились в своих домах, на площади, в магазинах, сами в себе, а еще перепрыгивали через горячие лужи, если им надо было по делам.

Когда во второй половине дня почти все лужи высушились, открыв ямовые пасти, легче не стало. Морок и духота были здесь такими же ощутимыми, полноправными, как ореховые деревья и домовые крысы. По проспекту, в начале которого стоял золоченый Ленин, люди ходили быстро, перебегая от дерева к дереву, а на лысых бездеревных участках домашние собаки, выдернутые на прогулку, поджимали лапы, обжигаясь о еще не остывший асфальт.

В частном секторе, за панельками и перед лесополосой, были свои, малоэтажные, проблемы. Если в городе работали дворники, хоть ленивые и немногочисленные, то в частном секторе жителям домов, домиков и халупок пришлось сгребать лопатами, совками и перчатками мертвых соек, ворон и воробушков, убитых ливнем. А к вечеру в закрытых двориках и узких переулках стали бродить лужи, в которые нападал сочный тутовник. Они напоминали нефтяные озерца, только замусоренные, и пахли кисло, резко, как пакет из-под вина, три дня провалявшийся на жаре.

Но все было лучше, чем в панельках. Панельки вываривали из себя всю жизнь. В тот первый послегрозовой день Саша решила, что не останется жить в своей квартире. Конечно, это был скорее повод; конечно, она давно мечтала переехать туда, под гору; конечно, Саша не знала, что ночные грозы продлятся весь июнь, но могла поверить в это и убедить себя и Женю, что так и случится.

Поэтому, когда Саша шла на первую встречу с редакцией, случившуюся тридцатого мая, у нее уже имелся план и даже три сохраненные ссылки, которые вели на сайт по аренде и покупке недвижимости. Саша хотела выехать из квартиры поскорее, поэтому ей подходила только аренда.

А потом Саша сама стала риелторшей, изучила все руководства, обучающие пособия и документацию, которые выдала начальница Диана, причем изучила очень быстро, за день или два, так, что Диана, позадавав ей вопросы, сказала: «Сразу видно, что МГУ». И тогда Саша так же быстро, за пару дней, в те часы, когда не было радио, а Женя рисовал в психушечной студии, встретилась с владельцем, добрым мужичком, не сбивала цену, оформила все бумаги, сама их подписала и сняла дом.

Этот дом был самым дальним из всех южноветровских домов, он находился даже не в поселке, а на хуторе, жиденьком поселении над старым городом, куда не ходили маршрутки, да и дорога была обычной деревенской, грязевой, утоптанной. Дом был маленьким, аккуратным, отремонтированным, в нем имелись канализация, вытекающая в выгребную яму, и водопровод. Отапливался он большой газовой печью, которая нагревала кирпичные стены сама, без радиаторов. Саша не представляла, как этой печью пользоваться, с другой стороны, зима была нескоро. Еще вокруг домика было немного пространства, обставленного забором из сетки-рабицы, яблоня и черешня. Саше особенно понравилось крыльцо: деревянный помост с низкими перилами, через которые можно было легко перескочить, и помост этот смотрел прямо на Остапку.

С этого крыльца было видно каждую складочку на «дедушкином носу», каждую рану, расцарапанную прошловековыми взрывами, а еще лесистый бочок, который стекал вниз, на холм, и обнимал всю Остапку, как будто успокаивая ее: не волнуйся, заживет, зарастет, я согрею. Хутор, далекий и отшибленный, стоял на предпоследнем холме перед Остапкой, так что сама Остапка казалась меньше, добрее, хрупче. Неизвестно, кто придумал построить тут первый домишко и почему, но Саша была рада, что такой человек нашелся.

Соседей у нее теперь было немного, и все жили чуть ниже: сам хозяин с женой и взрослой дочерью, бабушка с дедушкой и их огородик с козой, алкоголик, пока державшийся за нормально-приемлемую жизнь, многодетная семья, а еще две пожилые женщины (не родственницы), поселившиеся здесь вместе лет двадцать назад. Все это рассказал Саше хозяин. А вообще, говорил он, не такая уж это и жопа мира, как у вас в городе говорят, потому что в самом низу, в конце улицы, стоит старый санаторий, а перед ним – переулок, вот пойдешь по нему, выйдешь на проспект, ну, старый, курортный, с фонтаном, и как пройдешь весь проспект, там уже будет трасса, а на ней – магазинчик, вот в этом магазинчике все есть, там же рядом остановка, от нее можно до площади минут за пять – семь доехать. Всего идти до трассы, ну, минут пятнадцать – двадцать, а на машине ехать минуты три. В общем, думаю, вам тут понравится, а если надо проконсультировать по вопросам сельского хозяйства, так ты звони, я все знаю.

Накануне переезда Саша уселась за стол вместе с Женей, на столе было какао, а еще овсяное печенье с шоколадом и несколько батончиков с кокосом, которые Женя обожал. Саше нужно было сказать Жене о том, что случится завтра, сказать так, чтобы все не отменилось. Женя все еще не ходил в старый город, хотя уже давно спокойно гулял по всему Южному Ветру, кажется даже с удовольствием, останавливаясь, рассматривая красивое и не очень, иногда просто интересное. Но Саша догадывалась, что переезд – это, наверное, самое болезненное, травматичное, колющееся, что она может сделать сейчас с Женей. Она говорила себе и почти в это верила: «Новое место пойдет Жене на пользу». Саша понимала, как хрупка ее затея, и хрупка именно из-за Жени, но хотела переехать больше всего на свете, так, как только могла хотеть Саша. Все ее демократичные усилия по изменению Жени к лучшему сейчас бы не сработали, поэтому, когда Женя макнул печенье в какао, откусил половинку и проглотил ее, Саша сказала: «Женя, мне очень жаль, но мы вынуждены выехать из этой квартиры». Женя замер, его глаза смотрели в какао-пузырьки. «Это не я придумала, так сказали в коммунальной службе, дом в аварийном состоянии». Женя стал дышать слышно, заметно, глубоко, медленно. «Миленький, я знаю, как ты привязан к этой квартире, я тоже, но в новом месте тебе понравится еще больше». Женя встал, набухая и разрываясь внутри, навис над столом. «У нас будет свой дом с крыльцом». Женя взял кружку с какао, поднял ее над полом и разжал руку. Кружка упала, разбилась, какао растеклось на половину кухни. Наступив в лужу, Женя ушел в комнату, лег в свою кровать и накрылся подушкой.

«Ну и характер», – сказала Саша. А потом встала, согнулась, собрала куски кружки, вытерла лужу, легла кое-как на кухонный уголок и открыла паблик с мемами. Лежала, отдыхала, иногда смеялась, иногда прямо в голос. Обычный, в общем, был вечер.

Саша проснулась очень рано, в темноте, чтобы успеть собрать вещи. С собой им нужно было немного, тем более что мебель, хоть и старая, чехословацкая, советско-заводская и самодельная, в новом доме была. Сначала Саша забила одеждой свой чемоданчик, теперь он с трудом застегнулся, потому что у Саши были два новых платья, рубашка и брюки. Потом положила в большой пакет постельное белье и полотенца. В специально подготовленную коробку опустила кастрюлю, сковородку и всякие вилки, ложки, тарелки, чашки, прежде всего те, которыми пользовался Женя. Потом Саша разбудила Женю, уснувшего прямо в одежде и на одеяле. Женя не посмотрел на Сашу и перелег досыпать на ее диван. Саша собрала Женину одежду, белье. Его блокнот и карандаши уложила в отдельную красивую коробочку. Огляделась. Нехотя, раздражаясь, сняла со стены уродливые часы, плохую репродукцию Шишкина, календарь с собачками хрен пойми за какой год и линялые, раньше оранжевые, а теперь розоватые шторы. В общем, все, что делало Женину комнату Жениной комнатой.

Саша принялась выносить сумки, коробки и пакеты в подъезд. Надо было позвать на помощь ребят, подумала Саша и замерла: а пришли бы? а она пришла бы? мы же не друзья? или друзья? На улице уже было совсем солнечно, подъезд стал золотисто-приемлемым, Саша оглядела его и заметила, что цветы ее матери почти все расхватали, остались только два страшненьких кактуса.

Водитель такси оказался приятным, энергичным, он помог вынести Саше вещи, погрузить все в багажник и чуть-чуть на заднее сиденье. Саша обещала доплатить, но водитель махнул рукой и сощурился. «Все равно доплачу», – решила про себя Саша.

Женя уже умывался. Он чувствовал, как внутри все пляшет, дергается, пружинит, будто перед прыжком, только непонятно, куда этот прыжок и откуда. Щетка соскакивала то под верхнюю губу, то под нижнюю, пластик бил в десны, и, когда Женя выплевывал пасту, он видел в пережеванной и смешанной со слюной пенистой плюшке ленточку крови. Саша бросила их щетки и пасту в пакет, а пакет сунула в рюкзак. Женя надел то, что оставила ему Саша, потом посмотрел на ободранную, бесшторную комнату и стал еще больше распружиниваться внутри.

Когда ехали в такси, Саша болтала с водителем, а Женя сидел сзади, придавленный пакетами, и мотал головой, влево и вправо, влево и вправо. Саша сидела к нему спиной, но он знал, что она все видит, а если не видит, то знает. Женя старался не переживать, успокоиться, продышаться, заземлиться, застыть, посмотреть в себя и обратно, но ничего не получалось. Он не хотел огорчать Сашу, потому что Саша была его счастьем, его всем, и так было всегда, и в детстве, и тем более сейчас, когда он думал, что уже насовсем замурован, когда на какое-то время, может полгода или год, вообще перестал думать, и тут появилась она. Женя знал, что Саша права, всегда права, но только успокоиться ему было очень сложно, очень.

В первый день Женя не видел дом. Он смотрел на кеды, в траву, в крыльцовые доски, а потом в линолеум, когда Саша попросила его посидеть часок на кухне. Стул, на котором сидел Женя, постукивал одной своей ножкой: под ней была ямка, а над ней был Женя, которого уже не просто пружинило, а трясло, дрыгало, танцевало самым плохим танцем.

Потом Саша завела Женю в его новую комнату и попросила, очень попросила, обняв и погладив, посмотреть по сторонам. Женя посмотрел, быстро, зверьково, несколько секунд. Но он все понял. Саша повесила часы, картину, шторы, календарик, плакат, положила ковер и даже перенесла керамического гнома в тот же угол, где он стоял в Жениной старой комнате. Женя все понял. Женя оценил. Спасибо, Саша, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо.

Женя сел на свою новую кровать, и, хотя он весь трясся, Саша поняла: ничего, признал новое место, привыкнет. Она оставила Женю в его комнате и стала убирать в доме. Хозяева вымели всю грязь, помыли линолеум, но Саша чувствовала, будто чужая пыль чужого места липнет к ней, впитывается в кожу. Сначала она сняла все шторы и запихнула их в пакет, потому что шторы здесь были совершенно не нужны. Убрала все статуэтки и финтифлюшки, расставленные для уюта. К вечеру дом выглядел как загородный отель: ничего лишнего и ретромебель.

Это было в начале июня, это был первый вечер в Сашином новом доме, в доме с крыльцом, под Остапкой, в месте, где, как она думала еще ребенком, должны исполниться все ее мечты. Саша сидела рядом с лежащим на кровати Женей, сидела прямо на полу, гладила его волосы, целовала его руку, и один раз Женя даже открыл глаза, чтобы сказать ей: все в порядке, я справлюсь, еще день-другой, и все будет хорошо, ты можешь отдохнуть. Саша поняла Женю, встала, вышла, закрыла дверь, чтобы не шуметь в Женину комнату, поставила на плиту эмалированный чайник с цветком, включила под ним газ. Через несколько минут Саша сидела на крыльце, пила очень крепкий чай, горячий, как она любила, и дымящийся из-за ночного воздуха, который на возвышенности, под горой и правда был ночным, прохладным. Вприкуску к горькому чаю Саша ела этот воздух, катала его во рту, растирала им десны, нёбо, она ела его ртом, носом, глазами.

Саша смотрела на коронистую макушку горы, в темноте напоминавшую гигантскую волну, на ее тело, которое ночью не было разодранным и каменистым, на холмы-перину. Остапка тоже смотрела на Сашу и говорила: я здесь, я над тобой, ты в моей власти, я тебя не обижу, ты моя и я твоя. Скоро должна была начаться гроза, и Саша хотела успеть запомнить этот вечер, записать его в голову, выцарапать его, как музыку на пластинке. Посмотрев наконец перед собой, Саша увидела, что невдалеке от нее стоит кто-то маленький. Не собака. И не кошка. Саша поморгала, прищурилась и поняла: это лисица. Внимательная, спокойная, замершая. Пушистый хвост и тонкая морда. Она смотрела прямо в Сашу. Саша заволновалась: а вдруг это та самая лисица? Или ее призрак? Или ее правнучка? Может быть, они уже виделись, может, это и правда она, хотя бы в каком-то смысле? Знакома ли Саша с этой лисицей? Саша встала, лисица подняла одну лапу, то ли приветствуя Сашу, то ли готовясь от нее убежать. Они стояли так, смотрели друг в друга, пока, очень скоро, не стало совсем темно, безлунно, и Саша могла видеть только силуэт. Как только бахнул первый небесный взрыв, еще далекий, слегка наэлектризованный и расфиолеченный, лисица убежала.

Саша проснулась и открыла глаза в желтое утро. Сначала она скрипнула крашеной рамой и пустила в дом ветер, потом отворила входную дверь, и ветер стал плясать прямо в комнате. Саша вышла на крыльцо и улыбнулась Остапке, которая вблизи казалась добрее, приземистее и еще роднее. Саша наконец выспалась, она упала в сонную яму, как только накрылась одеялом, и ей совсем ничего не снилось, совсем, целую ночь. Саша чувствовала себя так, будто полевые цветы растут в ее голове, руках, венах, коленях, будто они пахнут внутри нее медом, пчелами, стеблевым соком. Здесь, под горой, земля не вываривала из себя жизнь после ночной грозы, здесь не было ни одной мертвой птицы, только жизнь, движение и свежесть.

Саша зашла к Жене, он уже сидел в кровати. Саша поцеловала его в щеку и выложила рядом с ним стопку одежды в правильном порядке. Будем завтракать на веранде, а пока одевайся, сказала Саша. Она поставила чайник, сделала бутерброды с сыром, подогрела молоко, вынесла тарелки, чашки, ложки, вилки и красиво расставила их на верандовом столике. Потом Саша вернулась в дом, взяла вазу с желтыми цветами и тоже поставила ее на столик. Женя находился в ванной и пытался умыться: он не мог найти полотенце и щетку, все было не на своих местах, зубная паста казалась слишком горькой, а полотенце, когда нашлось, слишком наждачно-твердым. Женя кое-как, дрожа и внутренне всхлипывая, справился с умыванием и вышел из ванной, его встретила Саша, обняла за плечи и вывела наружу. Возле порога, который разделял домашнее и уличное, Женя на пару секунд зацементировался, но Саша подтолкнула его, нежно, будто Женя был щенком в новом доме и не мог найти миску с водой, и они вышли, сели, начали свой первый в новом доме завтрак.

Сначала Женя просто сидел. Он просто сидел и смотрел в себя. Снова. Он был хуже, чем в их с Сашей первый день. Саша помнила, что тогда он, хоть и был весь закрыт, все равно открыл рот и сам взял ложку, он сделал это сам. Саша просила его поесть, она даже выгрузила в тарелку с молоком хлопья, она гладила Женю по руке, она взяла ложку и вставила ему в руку, будто Женя был резиновой куклой со специальной дыркой для ложки. Когда ложка вывалилась, Саша решила игнорировать Женю, игнорировать и есть самой, чтобы в нем разбудился аппетит. Потом Саша поела (прошло целых двадцать минут), потом вернулась на кухню и сварила кофе, потом она вышла на веранду с кофейной кружкой, но Женя продолжал быть цементным. Он не пошевелился. Все, что сделал Женя, когда Саша снова села на свой верандовый стул, – посмотрел на нее и снова спрятался, вогнулся. Тогда Саша, понимая, что брат не накормлен и что ему из-за этого может стать плохо, взяла ложку, зачерпнула хлопья и поднесла к лицу Жени. Женя разомкнул губы. И это движение, маленькое, только лишь губами, разошлось волнами и размазало Сашу, оно было как солнечный луч, пропущенный через лупу над муравьем, как камень, попавший в пятисотлитровый аквариум с пираньями, как зажженная спичка, упавшая в канистру с бензином. Саша выбросила ложку за верандовый низкий заборчик, молоко брызнуло на Женины джинсы, а хлопья прилепились к футболке. Саша пнула стул и зашла в дом.

Потом Саша взяла другую ложку, вышла к Жене и накормила его, как ребенка. Потом отвела его в комнату, где стопкой лежала свежая Женина одежда. Потом запустила стиральную машинку. Убрала все со стола. Вымыла посуду.

На следующее утро Саша поняла: еще слишком рано для горы, улицы, для недомашнего. Женя почти все время сидел в своей комнате, воссозданном музее прошлой жизни, смотрел на уродливого гнома из керамики, складывал цифры (наверное) на мерзком котячьем календаре и выходил только в туалет. Саша решила действовать так, как действовала раньше, пытаясь втиснуть Женю в какую-либо жизнь, то есть постепенно. В кухне она передвинула обеденный стол ближе к двери, открывающейся наружу, прямо на веранду. Поставила на стол тарелку с молоком, хлеб, пиалу с черешней. Цветы. Во второе утро Женя ел сам. Капал молоком на одежду, ронял ложку, но сам, сам.

Когда Саша убирала со стола тарелки, зажужжал ее телефон. Саша никогда не включала звук, даже не знала, какая мелодия стоит на звонке, и каждый раз сильно раздражалась, находясь в общественном месте, потому что здесь, на юге, орали все телефоны. Саша не знала почему, но думала, что это от кучной жизни, где чем больше присутствия, напоминания о других, чем больше незваных гостей, рукопожатий и троганий, тем лучше, комфортнее, защищеннее. Звонила Диана. Саша ответила. Ее первый заказ, комната в коммуналке, ну, пусть так.

Жень, собирайся, едем в психушку.

Женя собрался быстро. Положил в свой новый рюкзак дорогие карандаши разной твердости и мягкости, которые подарила ему Саша. Саше это очень понравилось.

Идти по холму, затем по старому городу, по разрушенному бульвару, чтобы попасть к трассе, пока было нельзя, Женя бы не осилил. Поэтому Саша вызвала такси, такси обещало приехать. Ну надо же, а я думала, в нашем хуторе совсем глухо. У нас везде глухо, засмеялась операторша и сказала ожидать. Ожидали почти двадцать минут. Сели. Саша поместила себя на заднее сиденье, рядом с Женей. Она не хотела заглядывать ему в лицо, замерять пульс, то есть проявлять чрезмерную заботу, ведь она не знала, как Женя этой заботой распорядится. Саша просто села очень близко, чтобы просто чувствовать его плечо своим, просто отмечать, что происходит с его телом. Когда машина пересекла трассу и въехала в Южный Ветер, Женино плечо опало, мышцы из пружинистых стали тряпочными, а когда автомобиль затарахтел по дороге, идущей от площади к Суворовке, Женя наконец уложил спину в сиденье и раскинул ноги. Саша отлепилась от него и стала смотреть в окно, на поля, винно-водочный завод, речку, становившуюся вонючкой, и сады, распирающие психбольничный забор.

Саше даже не пришлось заходить в здание, Женя сам пошел в изостудию, ни разу не повернувшись к Саше. Она подождала у входа десять минут. Не спустился, значит, все хорошо, рисует.

Саша вышла к дороге, и возле нее остановилась маршрутка. Доехала до площади. Душный морок, послеливневые испарения липли к Саше, ко всем живым созданиям, маршруткам, ларькам. Она дошла до подтополевой тени и открыла в телефоне карту. Коммуналка совсем близко, шесть минут пешком, вонючая общага, одна из тех, что даже хуже ее панельки и других панелек. Саша никогда не заходила в общажные подъезды, хотя пару раз ее звали туда выпить, когда Саша еще была подростком, но даже в плохие, самые плохие подростковые дни она брезговала. Теперь это была ее работа, работа, которую надо сделать.

Общага оказалась пятиэтажной, сколоченной непонятно из чего и будто бы полностью обоссанной, от фундамента до крыши.

Саша вернулась к дороге, чтобы зайти в то, что называется минимаркетом, купила влажные салфетки. Одну пачку, пожалуйста. Нет, две пачки. Спасибо.

Снова подошла к общаге. Зашла в подъезд. Кстати, вымыт, буквально сегодня утром, ладно, не так уж плохо. Хозяйка комнаты («самая просторная, свежий ремонт, диван оставим, у нас и тараканов нет, но продать никак не можем, поэтому обратились к вам») была даже не алкашкой. Обычная тетка в обычных брюках со стрелочками, в отглаженной блузе, а не в цветастом халате. Саша поняла, что хозяйка принарядилась к ее приходу. Но, конечно, отказалась от чая. И от кофе.

Почему продаете? Желаемая цена? Скажите мне, какие есть проблемы с проживанием, только честно, это не для клиентов. Не хотите немного снизить цену? Хорошо, попробуем так. Давайте посмотрим документы? Спасибо. Вот это я заберу, сделаю копию и верну.

Женский крик. Или детский. Или женский. Или и то и другое. Что-то бьется, мужик орет, пьяно, зверино. «Это у вас что?» – спрашивает Саша. «Это у нас проблема с проживанием», – говорит хозяйка. «Ладно, мы все обсудили, я вам завтра позвоню», – отвечает Саша, сует документы в рюкзак, слишком поспешно, хозяйке не нравится, выскакивает в коммунальный коридор и почти влетает в дверь, которая почти влетает в Сашу. Из дверного проема выблевываются все эти страшные звуки, а вместе с ними – женщина, худая, молодая, рыдающая, шлепается в стену, сползает, садится на пол, к ней подбегает ребенок, мальчишка, Ваня, квасной Ваня, продающий Саше квас, он наваливается на женщину, наверное, она его мать, как будто хочет растянуться, стать огромным, чтобы накрыть ее всю.

Все происходит очень быстро, слишком быстро, все плохое всегда случается быстро, и Саша в плохом становится быстрой, она уже стоит над Ваней, женщиной, которая, скорее всего, его мать, она хватает Ваню за руку.

Другой рукой Саша выстреливает вперед, рука приклеивается к липкой, волосатой груди зверя мужского пола, пьяного зверя, который ревел своим пьяным звериным голосом. Яростный, тупой, ничего не понимающий зверь, которого Саша уже ненавидит, ненавидит как только может, потому что этот зверь – часть множества из таких же зверей, Саша презирает все их племя, потому что знает его очень хорошо. Сейчас между зверем мужского пола и кучкой из двух женщин и ребенка только одна Сашина рука, тонкая, могущая хрустнуть, как леденец.

У меня в сумке пистолет, я выстрелю тебе в глаз, и тогда ты сдохнешь, говорит Саша.

Зверь мужского пола сжимается, его шерсть ложится обратно, приглаживается, когти втягиваются в лапы, он поджимает хвост, не боится, нет, совсем не боится, но теряется перед новым, проникшим в его логово, а значит, потенциально опасным, поэтому на всякий случай отходит, затекает обратно в нору, закрывает за собой дверь.

Ларочка, Ларочка, ох, ну что ты, он что, опять в запое, ох, что же с вами поделать, пулеметит женщина в брюках со стрелочками, с которой говорила Саша. Все хорошо, все хорошо, все хорошо, отвечает женщина, предположительно родившая Ваню. Идем ко мне с Ванюшкой, отсидитесь, отсидитесь, говорит женщина в брюках. Не надо, не надо, не на…

– Я звоню в полицию.

Саша сказала это Ване, потому что две женщины, избитая и просто нервная, слились в один комарино-шумный, рыдающий и причитающий фон, чего Саша терпеть не могла.

– Пожалуйста, не звоните.

Ваня встал и вытянулся, натянул на себя гордость, мальчишеско-бессмысленную, рыцарско-фантазийную.

– Почему?

– Мы пробовали. Будет только хуже. Пожалуйста, уходите.

Ваня сказал это так, что Саша поняла: ей и правда надо уходить. Но она сильно хлопнула дверью, когда выходила, потому что не могла выйти просто так.

Саша выбежала из подъезда, а точнее, выпрыгнула из него. Подошла к скамейке, бросила на нее рюкзак, открыла его двумя пальцами и достала салфетки. Сначала сняла левую сандалию и вытерла левую ступню, особенно между пальцами, и, насколько это возможно, под ногтями, дальше сняла правую сандалию и вытерла правую ступню. Саша была как цапля, на нее все смотрели, но ей было все равно. Брюки вытирать бессмысленно, постираю дома. Левая рука – от пальцев до плеча, правая рука – от плеча до пальцев, правую руку особенно. Закончилась первая пачка, Саша кинула ее в урну, на горку салфеток, под которой уже не было видно цветастых чипсовых упаковок, бутылки и сигаретных пачек. Теперь грудь, ключицы. Спина, насколько можно дотянуться. Шея. Лицо придется оставить так, на нем косметика, ее смывать нельзя. Саша достала свежую салфетку и потерла ей губы. Собрала во рту слюну, сплюнула слюнным комом, взяла рюкзак и услышала, как довибрировал ее телефон. Третий пропущенный. Джумбер. Перезванивает. Просит прощения, что не слышала. Она рада его слышать. Джумбер тоже рад. Он доволен, ему кто-то звонил насчет радио, стрит-ток (он сказал «стрипток», наверное оговорился, но Саша вдруг улыбнулась) получился отличным. «Вы же будете продолжать?» – «Буду, Яков Леонидович».

Саша знает, что пора попрощаться, но не прощается, потому что ей нужно рассказать, поделиться. Саша не может, потому что не умеет, и тогда она спрашивает, насколько опасно ребенку жить в семье, где есть насилие. Сначала Джумбер молчит, недолго, но все же молчит, потом говорит, что вопрос очень большой, сложный, по телефону едва ли расскажешь. «Давайте я назначу вам встречу со специалистом, который занимается семьями в кризисной ситуации, и вы все спросите?» – «Спасибо, может быть, позже». – «Саша, вы как сами?» – «Нормально». Саша положила трубку, она вообще не попрощалась с Джумбером.

Вылезла из коммунального квартала, залезла в панельковый, встала у площади, подумала, что-то погуглила в телефоне и повернула обратно, во двор, который рядом с площадью, во двор, где находилось отделение полиции. Где же ему еще быть, думала Саша, если не в тесном дворе у вонючей площади. Она пыталась вспомнить, видела ли в своей жизни красивые ментовки в красивых местах, но не вспомнила и решила, что такого не бывает. Единственное, что показалось Саше не то чтобы красивым, но по крайней мере не уродливым – это клумба-лужайка, из которой торчало что-то цветное-цветастое-пахучее и которую обнимали ровные, стриженые кусты. В середине лужайки скучилось ментовское тело – в форменной рубашке, во всем форменном. Саша поняла, что это Сергей, тот самый Сергей, который недавно на нее обиделся. Он вкапывал в землю маленькую пальму.

Если бы Саша спросила Сергея, откуда эта пальма, он бы вряд ли рассказал ей правду. Как двумя днями съездил в Сочи на свадьбу двоюродной сестры. Как вечером, накануне торжества, шел совершенно один по набережной, немного стесняясь, что идет один и что без цели, что он просто гуляет. Как неожиданно перестал думать о чем бы то ни было стесняющем, стыдящем, представляющем его недостаточно мужественным, потому что оказался в моменте, где есть море, шебуршение волн, вкусный и текстурный, как домашняя сметана, воздух, осязаемый, шелковый ветер и полный город незнакомцев, которые никогда не узнают, кто такой Сергей и каким он должен быть. Он не купил пива (хотя шел, вообще-то, за ним), не искал внимания пьяной женщины, не напился сам, не блеванул в унитазный зев. Сергей ходил вдоль длинной набережной, туда и обратно, несколько часов, пока не присел на лавочку рядом с пальмовым кустом, чтобы отдохнуть. И конечно, Сергей ни за что не рассказал бы Саше, как решил увезти с собой тот самый, его, Сергеев, момент, как с помощью палки выкопал маленькую пальму, росшую рядом с такой же большой, как завернул ее корни в мокрую тряпку, как вез ее в плацкартном вагоне, забирая с собой на перронные перекуры, чтобы пальму никто не украл…

Хорошо, проведем с ним воспитательную беседу, сказал Сергей, разминая плечи и ноги, стоя прямо перед Сашей, злющей Сашей. Скажем ему, что бить женщин нехорошо, добавил Сергей. А давай я прямо сейчас ему позвоню, по телефону? Кстати, ничего, что он в кредит? А может, сразу бабе его позвонить, пожалеть?

Сергей посмотрел в сторону и заржал. Саша посмотрела в ту же сторону и увидела второго мента. Он сидел на лавке и курил, тоже ржал. Они оба смотрели на Сашу и ржали. Прежде чем отвернуться от них и уйти, Саша услышала, что нормальных баб не бьют, а ненормальных учат.

Саша снова оказалась на площади, дурной площади, она всегда оказывалась там и не знала, как этого избежать. Площадь была гниющим сердцем всего плохого, что есть в городе, она была противоположностью Остапки, душно-накаленная, придавливающая черную землю, не дающая ей вздохнуть, собирающая на своем теле все самое уродливое. Когда Саша подходила к остановке, она увидела Ваню, бредущего к квасному месту с книгой в руках. За прилавком сидел взрослый армянин, он смотрел в телефон и не видел Ваню, который не видел Сашу. Значит, заступает в обед, подумала Саша.

В студии пока никого не было, так что Саша даже не стала ее открывать – просто сидела на ступеньках, смотрела вперед, ничего не делала. Когда через час или больше пришла Таня, причем пришла заранее, Саша отдала ей ключи и пошла за Женей в рисовальный кружок. Женя копался и не хотел уходить. Саша ждала его в коридоре и не мешала копаться. Когда они пришли в студию, не хватало только Даши. Когда пришла Даша, Саша начала редколлегию.

Если бы вечером того же дня Саша попыталась вспомнить, что именно она говорила перед авторами, у нее бы ничего не получилось. Саша выдергивала из себя злость, проблевывалась эмоциями. Она любила Южный Ветер, она жила в Москве только до тех пор, пока не получила внутреннее разрешение вернуться, а если и бывала в других городах, то лишь по делам, правда, Саша не помнила, в каких точно городах она бывала, потому что любое неюжноветровское место было для нее блужданием в нигде. При этом Южный Ветер вмещал в себя ненависть, отдельные участки ненависти, такие как главная площадь, винно-водочный завод, Сашина квартира, мужики-приставалы, женщины-горлопанки, духота, орущие тачки. И именно в тот день, когда Саша попыталась сделать что-то хорошее, защитить незащищенных, она поняла, что вся южноветровская ненависть сконцентрировалась в отделе полиции.

Отдел полиции был местом, куда приносят боль, где варится эта боль, протоколируется и подвергается сомнению, осмеивается и размазывается по очным ставкам. В отделе полиции жила власть, не благородная, диктующая возлюбить ближнего и вознестись над обидчиком; не снисходительная, позволяющая выслушать, посоветовать, помочь, чтобы потом похвалиться этим; не какая угодно продуктивная, действенная власть. В отделе полиции всем управляла нижайшая власть, червивая власть, власть, скопившаяся во дворах коммуналок, в кабинете школьного директора, в армейской казарме, вызревшая под присмотром и при содействии других таких же нижайших кусков власти, сбившаяся в тугой ком, вонючая, распространяющая вонь на весь город. Вот о чем думала Саша, пока выступала перед редакцией, вот за какими мыслями она следила, пока из нее вылезала речь.

И поэтому в конце ее речи, когда из Даши, Астронома, Игоря и Тани стало вырываться нечто похожее, такое же яростное, такое же ненавидящее, Саша не удивилась, что появилась новая тема для нового стрит-тока, и предложила ее не она, а Игорь. А вместе с ним – Даша, Астроном, Таня. И, наверное, Женя, во всяком случае он кивал и хмурился. «Верите ли вы, что полиция вас защищает?» – записала Саша в редакционном блокноте. Брать комментарии в дневном стационаре отправилась Даша.

Саша также не смогла бы вспомнить, как прошли двадцать или тридцать минут, пока Даша была «в полях». Смонтировали быстро, в тот день монтировал Игорь, он все делал быстро, нарезал звуковые дорожки колбасой и слепливал их (Саша все подчистила за ним и сделала глаже).

Готовый стрит-ток отправляла Таня, ей нравилось заниматься коммуникацией, она писала Антону с корпоративной почты, писала долго, задавала вежливые и ничего не значащие вопросы, Саша загоралась от этой долготы, но молчала.

И только когда Антон отправил ответное письмо, Саша вернулась в свое тело, в свою голову, в момент своей жизни, и, вернувшись, сразу поняла: она очень устала и поедет домой на такси. Антон написал, что ему нравится стрит-ток, он неожиданный, острый, Антон принимает его «на свой страх и риск». И, видимо объясняя свою смелость, добавил: «Татьяна, передайте Саше, что я помню тот наш разговор в кофейне:))))».

Таня мыла чайные чашки, которые Астроном выклянчил у санитарок в главном корпусе, Игорь протирал столешницу – и половина крошек летела на пол. Женя переворачивал стулья и вешал их на столы-парты, чтобы этим не пришлось заниматься уборщице. Пару раз Женя отходил на несколько шагов, проверяя, на одинаковом ли расстоянии висят стулья, потом возвращался и поправлял. Даша сидела на полу, закольцевавшись над телефоном, и что-то печатала: Саша была почти уверена, что это новый пост в ее блоге, который она стеснялась показывать коллегам, но у которого, как сказала им сама Даша, было около трех тысяч подписчиков. Саша также была почти уверена, что это злой, болящий пост. Сама Саша сворачивала шнур от рекордера, медленно, прощупывая всю резиновую длину провода, и смотрела, как механически, красиво, стройно, без напоминаний, наставлений и просьб, работает редакция радио «Ветрянка».

Закончив складывать оборудование, Саша вышла из пристройки и села на скамейку. В клумбе скукоживались головы ирисов, высоких, изящных, но уже отживающих. Над ними дребезжал шмель, прыгали в пространстве невесомые мошки. По бордюру ползла виноградная улитка, оставляя за собой сопливую дорожку. Из студии вышел Женя, за ним Астроном, потом Игорь и Даша с Таней. Таня подергала ключом в замочной скважине и отдала его Саше.

– Да ни хуя полиция не защищает, – сказала Даша, вытягивая из пачки сигарету.

После ее слов все совершили какое-то движение – плечом, кистью, ногой, – даже Саша, потому что в редакции еще ни разу не ругались матом и, наверное, первым должен был ругнуться, например, Игорь, но точно не Даша.

– Нас с мамой однажды ограбили, вынесли все деньги. – Даша затянулась сигаретой и следующие шесть слов выпустила с выдохом: – А мы с ней, естественно, нищие. Менты сказали, что мы сами виноваты, потому что дверь плохая.

Все молчали и смотрели на Дашу: она рассказывала эту историю как очень важную, серьезную, определяющую ее саму.

– Мы видели того, кто грабил, а как же не видеть, – Даша затянулась и дальше говорила на вдохе: – Он угрожал нам ружьем. Двустволкой.

Саша захотела дотронуться до Даши, хотя раньше такая мысль в ней не появлялась. Саша не знала, уместно ли это, делают ли так люди, поэтому испытала облегчение, когда Таня опередила ее и положила на Дашино плечо свою мягкую, широкую ладонь.

– Короче, менты ничего не стали делать, хотя мы сказали им, что умрем от голода, и это была почти правда.

Саша хотела выругаться матом вслед за Дашей, но почувствовала, что не стоит.

– Я тогда впервые в жизни пожалела, что ушел отец. Уж он-то с ними поговорил бы.

Дашино лицо все сжалось, как бумажный пакет.

– Он и с нами говорил так, что до сих пор шрамы на…

Даша взболтнулась всем телом, потому что вспомнила, что у нее есть тело, всегда скрываемое черными одеждами-мешками, а не потому, что хотела стряхнуть свои шрамы, как подумала про это движение Саша.

– А ты не вспоминай о том, что тебе делает больно, не сталкивайся с этим да живи себе дальше, – вдруг сказал Игорь. – Вот я так делаю, и у меня все ровно.

В голову Игоря запрыгнула дочкина голова-кудряшка, пятилетняя и с бантами, но Игорь привычно вытолкнул ее наружу, так, будто картинка имела физический вес и ощупываемые границы. Даша докуривала молча, все докуривали молча. Астроном ушел на занятие в театральном кружке, Саша вызвала такси и заставила остальных поехать с ней хотя бы до площади.

На следующий день Саша работала, занималась зарабатыванием, ничего интересного не произошло, разве что вечером Женя сам вышел на крыльцо, постоял пару минут и зашел в дом. Потом случился новый день, а в нем – очередная редколлегия. Все говорили о том, что работать получается хорошо. Что есть подписчики, они прибывают, что нельзя стагнировать, в том числе с темами. Это значит, спросил Астроном, что мы должны провоцировать? Я думаю, Саша имеет в виду не провоцировать, а удивлять, ответила Таня. И добавлять социального, сказала Саша. Это был всего лишь третий стрит-ток, а редакция чувствовала себя так, будто уже набралась опыта. Но ведь опыт – это не только результат, заметил Астроном.

Темой третьего, не слишком острого, но и совсем не пресного опроса, выбрали отношение к людям с психическими расстройствами. Хорошая тема, важная, сказал Астроном. Но результаты предсказуемые, добавила Таня. Вообще, все зависит от того, у кого спрашивать, ответила Даша.

– Нам нужно выходить на улицы, вот и все, – сказал Игорь. – Смысл спрашивать про наших у наших?

Редакция зашевелилась, начала роиться и жужжать. Ты что имеешь в виду? Неужели говорить со здоровыми? Где? Как? А если побьют? Арестуют?

– Да расслабьтесь, я же вообще не выгляжу как псих, – засмеялся Игорь.

– А как, по-твоему, выглядит псих? – разозлилась Даша.

– Короче, Саш, что скажешь? Я считаю, не надо тянуть кота за яйца, поехали.

Саша представляла редакцию как остров, передающий сигнал на большую землю. А в сигналах – сообщения о всяком островном, бытовом. Созрели ли кокосы, протекает ли тростниковая крыша, как прошел заплыв островитян на длинную дистанцию. Саша не думала, что остров должен прилепиться к континенту. По крайней мере, не так быстро. С другой стороны, почему бы не попробовать?

– Ну давай. Закажу тебе такси.

– Не, спасибо, я сам.

Игорь складывал рекордер, микрофон, провода в свой рюкзак, запихивая все как попало, Саша даже отвернулась от этого запихивания.

– Буду спрашивать, как вы относитесь к душевнобольным, – сказал Игорь. – Или к людям с психическими расстройствами? Как лучше?

– Второе.

– До фига корректные вы тут, – улыбнулся он.

Игорь вышел из студии, потом вышел за территорию больницы, потом вышел на остановку и дождался маршрутки. Он сел справа, у окна, чтобы смотреть сначала на деревенские дома и огороды, потом на поля. Когда за окном задребезжал кирпичный забор, Игорь отвернулся, и не только лицом, а всем туловищем, даже коленями. Он облокотил себя на стекло и стал думать о том, какой вызов он вот-вот бросит городу своей работой, как жизнь в Южном Ветре тут же изменится, стал сочинять-фантазировать, и эти выдуманные истории расталкивали в голове Игоря все, что он не хотел помнить. Отворачивание и одновременное фантазирование было его привычным ритуалом, когда он проезжал мимо винно-водочного завода.

Потому что если бы кто-то, например Саша, решил узнать, что произошло на бывшей работе Игоря, когда он был упитаннее, причесаннее, заворачивался в белую рубашку и сажал на шею галстук, и пришел бы на винно-водочный завод порасспрашивать, то любой трудящийся не менее десяти лет в цехе, офисных кабинетах, на складе и в подсобках рассказал бы историю про одного инженера, который вдруг сошел с ума. Уборщица поделилась бы, что Игорь-инженер был тихеньким и вежливым мальчиком, главный по разливу в бутылки отметил бы, что Игорь-инженер был нормальным, в принципе, мужиком, но больно молчаливым, а сросшаяся со своим стулом бухгалтерша шепнула бы, что он слишком из-за всего переживал. Но абсолютно любой трудящийся, даже из тех, кто устроился недавно и не знал ничего про Игоря-инженера, мог бы рассказать историю про Игоря-психа, в которого однажды превратился инженер. Про то, как он выбежал из офисного сектора, размазывая руки по воздуху, стал выгонять каждого, кто трудился, заорал, что на завод вот-вот рухнет химическое оружие и нужно срочно эвакуироваться, а потом и вовсе понажимал какие-то кнопки, и все остановилось почти на час. Этому психу-инженеру тогда вызвали неотложку, которая вывезла его с винно-водочного завода, да так, что он больше никогда не вернулся. Правда, потом кто-то видел его на улице то ли пьяным, то ли обдолбанным, похудевшим и без белой рубашки.

А пока Игорь ехал на площадь, Таня разливала чай, Женя жевал конфету, не дождавшись чая, Даша, как обычно, писала что-то в телефоне. Астроном стоял в нескольких метрах от Саши и смотрел на нее, потом сорвал себя с места и подошел. Саша поняла, что Астроном хочет сказать важное, но почему-то не может, это важное застревает в нем и не выпрыгивает. Саша предложила ему сесть на соседний стул, дала чашку, из которой ползла пакетиковая нитка, дождалась, пока Астроном сделает глоток, и спросила, в чем дело.

– Саш, я хочу записывать еще кое-что. Не про наше, а про вообще. Может быть, просто так, а может быть, это возьмут на радио. Не знаю, в общем, Саш, но вот…

Астроном положил на стол затертую книжицу в тонкой обложке, Саша не успела прочитать ее название, но увидела изображения каких-то планет. Астроном раскрыл книжицу в середине, расправил странички так, будто хотел их приласкать, а не сделать глаже.

– Тут про черные дыры, – сказал он. – Как думаешь, я могу делать передачи про космос?

– Конечно, – Саша улыбнулась. Она почувствовала, что в ней шевельнулись чувства, хорошие чувства, шершавые и теплые, как Танина пряжа.

Рекордер, а вместе с ним микрофон и шнур забрал Игорь, поэтому Саша включила телефонный диктофон, положила перед Астрономом и сказала: «Читай». Астроном выпрямился, всосал в себя столько воздуха, сколько всасывалось, и начал сдуваться, как шарик, выпуская буквы-слова-предложения. «А попробуй дышать нормально», – сказала Саша. «Я уже тренировался, если дышать нормально, я начинаю заикаться», – сказал Астроном. «Но ты же обычно не заикаешься». – «Обычно нет, а так – да». Саша успокоила Астронома, сказала, что надо просто тренироваться, и снова включила диктофон. Астроном прозаикался еще полчаса, очень долгих полчаса, однообразных, скучных, прошитых непонятными звездно-космическими терминами, но Саша совсем не выходила из себя, она была спокойна. Даже Даша сбежала на улицу, потащив за собой Женю, даже Таня принялась вязать, хотя уже давно не вязала во время работы, а Астроном все читал-заикался, и Саша была спокойна.

Позвонил Игорь, его голос дребезжал и подергивался, а на вопрос, как все прошло, Игорь не ответил. Саше пришлось вызывать ему такси, после этого никто ничего не мог делать, кроме ожидания Игоря. Саш, че он сказал? А как он звучал? Он был расстроен? Он был рад? Он сказал, получилось или нет? Саша тоже ничего не отвечала и так же, как все, заморозилась в ожидании.

– Вы меня убьете, – сказал Игорь и почему-то сжал нательный крестик. – Я все испортил.

Игорь был весь высушенный, тонкий, как муха в оконном междурамье. Таня налила ему чай, а Даша села рядом и погладила его по спине. Игорь сделал два глотка, разлохматил себе прическу, сделался чуть более живым и рассказал, что сначала, пока он представлялся корреспондентом «Южных волн», все шло хорошо: люди говорили, что тем, кто болен, надо помогать, лечить, ну, или отвечали, что их отношение зависит от ситуации, кто-то рассказал про друга с депрессией, а один дедок вспомнил о Ван Гоге.

– А потом подошел мужик, мощный такой, в майке-алкашке, ну и давай разглагольствовать, что психи, мол, опасные, их надо убивать или изолировать, – говорил Игорь. – Так и сказал, прикиньте, убивать! Ну я не выдержал и сказал, что сам, в общем-то, являюсь психом.

Таня охнула, Астроном шлепнул себя ладонью по лбу, Даша вскрикнула, а Женя выкатил глаза. Игорь будто впитал их эмоции, сделался раздувшимся и уже громче продолжил, что потом началось не пойми что. Мужик стал орать на всю улицу, мол, тут маньяк и чтобы я, ну, отвалил от него, а сам при этом на меня шел, нависал прямо, размахивал руками, потом присоединилась тетка и стала грозить, что вызовет полицию, а дальше я уже не разбирал, было много людей и криков, я не испугался, но убежал. Вот.

Даша обняла Игоря, Таня подсела к ним с другой стороны и взяла Игоря за руку, Астроном запричитал, все успокаивали Игоря, говорили ему, что это просто мужик – идиот, он всех зарядил, а остальные не поняли ситуацию, а если бы знали тебя, они бы ни за что, но только, Игорь, лучше в следующий раз так не делай, лучше скажи…

– А ты это все записал? – спросила Саша.

– Ну да, как-то забыл даже выключить рекордер.

Саша выстрелила рукой в сторону Игоря, в руку вложился рекордер, из рекордера выдернулась флешка, и Саша тут же села монтировать. Игорь успел записать много реплик, разных, противоречивых, это хорошо, так, а вот и скандал… Саша оставила конфликт, вспенившийся вокруг Игоря, почти весь, убрала только долгие паузы и совсем нецензурную брань. «А этот мужик звучит даже страшнее, чем в твоем пересказе», – сказала довольная Саша, выдернув из уха наушник, и заметила, как еще сильнее набух Игорь. Саша резала-склеивала, ужимала-растягивала, и когда она сохранила дорожку, в студии уже никого не было. Вышла на улицу, где все снова сидели, Игорь и Даша курили, и сказала Игорю, что он настоящий журналист и записал по-настоящему острый материал. Игорь и без этого был надут, весь распушился и блестел.

– Я все отправила, можно отдохнуть, – сказала Саша. – А вы тут что?

– Я как раз рассказываю, что уже лет пять с каждой пенсии покупаю лотерейный билетик, – сказал Игорь. – Думаю, если что-то делать с постоянством, то это куда-нибудь выстрелит. Я надеюсь выиграть как минимум миллион.

– И на что ты его потратишь?

– Выучусь на психиатра, – ответил Игорь, и Саша, как это часто бывало, не поняла, шутит ли он.

Антон ответил быстро, Саша уже не удивлялась этому: наверное, он действительно поверил ей и рассчитывал, что психушечное радио принесет ему деньги и славу. Ему все понравилось, настолько понравилось, что он употребил в письме слова «вышак» и «уровень». Астроном даже спросил, что такое «вышак». Саша написала Антону: «А что там с нашим стрит-током про полицию?» Ей тут же пришел ответ: «Задерживается исключительно по техническим причинам, скоро выпустим». – «Ну окей, ждем», – напечатала Саша и убрала телефон в карман.

Саша и без Антона знала, что новая работа получилась классной, профессионально сделанной, яркой, что после этого к ним снова придут подписчики. А еще, может быть, наконец в их соцсетях начнут скандалить, обзываться и орать о том, что надо закрыть радио, – Саша ждала скандалов и считала, что они станут очередным и закономерным подшагиванием к успеху.

С такими мыслями Саша доехала до площади, вышла из маршрутки. Она уже не следила за Женей и его безопасностью, потому что он все активнее смотрел по сторонам и даже, кажется, наслаждался прогулками. У Саши было хорошее настроение, она успокоилась, чувствовала себя внутри бирюзовой, как горное озеро, гладкой и теплой, понимающей и доброй. Потом Саша увидела квасного Ваню, и ее бирюзовость заколыхалась. Она подошла, заказала квас себе и Жене и, пока Ваня наполнял стаканы, управляя толщиной пенки, спросила его, как дела. Просто – как дела.

– Саша, пожалуйста, давайте не будем говорить о том, что вы видели.

– Хорошо. – Сашино внутреннее озеро не схлопнулось в черную дыру, почему-то все осталось как есть, и Саша что-то почувствовала к Ване. Ей было сложно понять, что это, как и другие свои добрые, бирюзовые чувства, но они делали ее озеро более полноводным. – Просто, Ваня, если вам нужна какая-то помощь, я хотела бы…

– Ничего не надо, – Ваня обрезал Сашино предложение, чего никогда раньше не делал. – Я работаю, потому что коплю деньги. Скоро мы с мамой уедем.

Ваня поставил на прилавок первый стакан ноль три. Он посмотрел на Сашу и увидел, что она растерялась. Ваня не помнил, чтобы Саша выглядела растерянной, поэтому решил как-нибудь ее встряхнуть, вернуть, помочь ей перестать быть такой-не-Сашей.

– Саша, а куда вы все время ездите?

– На работу.

– А где вы работаете?

– Продаю квартиры, вы же видели, здесь бываю через день.

Ваня поставил на прилавок второй стакан ноль три, обошел его, встал напротив Саши, дернул правой рукой так, будто хотел дотронуться до Саши, но передумал и сказал:

– А можете заходить ко мне каждый раз? Можно просто, не за квасом. Я тут с часу дня каждый день.

– Конечно. – Саша присогнулась, взяла Ванину ладонь своей, сжала ее, потом бросила, схватила оба стакана и ушла.

Если бы Саша обернулась, она бы увидела, как Женя пожал Ване руку, а потом побежал за ней.

В один из дней, когда была очередная редколлегия, Саша наконец познакомилась с медицинским психологом Наташей. Наташа любила курить сигареты, толстые, с оранжевым фильтром, и курила часто, отходя на несколько метров от главного входа в медико-реабилитационное отделение, похожее на дворец. Саша видела ее и ее белый халат почти каждый раз, когда отводила Женю в изостудию или забегала в корпус, чтобы сходить в туалет. Она хотела завести с Наташей знакомство: было бы полезно знать о делах больницы не только от авторов радио и Джумбера, но и от какого-нибудь медработника. К тому же Наташа была ее ровесницей и, не стесняясь, курила. Но стояла совсем далеко, никак не получалось с ней пересечься. И вот в один радийный день они встретились в туалете. Быстро разговорились, разболтались, Саша узнала, что Наташа тоже хотела с ней познакомиться, но не потому, что часто видела (во время перекуров Наташа ничего не видела, это было для нее, как она сама говорила, «медитативной практикой»), а потому что Джумбер много говорил о Саше.

– Правда? И что же? – спросила Саша и удивилась сама себе.

– Ой, я уж все не вспомню, – засмеялась Наташа. – Обожает он тебя, короче, то есть в восторге.

– Да? Правда? – Саша тут же захотела стереть сказанное.

– Ну еще бы он не был в восторге от того, что на него бесплатно работает образованная москвичка.

Так вот как меня называют за спиной, подумала Саша. Образованная москвичка!

– Это приятно, – ответила Саша и попрощалась с новой больничной знакомой.

За две недели, которые прошли с Игоревой работы «в поле», на радио вышел только его орущий и скандальный стрит-ток, а больше ничего не вышло. Антон отправил несколько писем на корпоративную почту: в одном рассказывалось о рекорде по количеству звонков, которые несколько часов колотили по «Южным волнам»; в другом писалось о том, как редакцию накрыло письмами, электронными и бумажными; в третьем было тоже что-то о рекордах. Ему попеременно отвечали Даша и Таня: очень рады, довольны, спасибо за информацию, Антон, будем и дальше стараться. Антон также писал письма Саше, и они были длиннее, потому что в них он рассказывал, кто на «Южных волнах» восхитился их сотрудничеством с «Ветрянкой», как именно восхитился и в каких выражениях, еще он писал, что баритонящий ведущий увлекся темой психиатрии и все чаще предлагает поговорить о «всяких ментальных штучках». В то же время Сашины ответы становились короче и скакали только вокруг невышедшего опроса про полицию. На одно письмо Антона она вообще отвечать не стала. Вскоре он отправил следующее, в котором мерцали точная дата и время выхода стрит-тока. «Очень рада, – написала Саша. – Я уже думала, что ты нас кинул». Вместе с тем письмом от Саши отсоединилась тяжесть, накрывавшая ее последние дни, пятисоткилограммовая угроза, и тогда Саша наконец заметила: радиокружок перестал быть сделкой или хобби, теперь это проект, ее дело.

За те же две недели Саша сдала в аренду две квартиры и нашла покупателя на однушку в панельке. Появились новые деньги, свежие деньги, уже не московские, а южноветровские, и в один из дней Саша с Женей пошли на рынок, а на обратном пути заглянули в антикварный магазин, куда тащили свои вещи бабушки и дедушки, жившие в Южном Ветре с рождения и хранившие остатки древнего барахла. Там же встречались штуковины из разграбленных санаториев, некоторые из них были дореволюционными, например люстры, но не только. Все награбленное приносили бывшие сторожа, медсестры и другие оставшиеся без работы южноветровчане, а теперь и вовсе пенсионеры, доживавшие свои нищие дни. В этом магазине Саша купила большие часы – непонятно из какого времени, уродливые, худо-бедно работающие. Часы не понравились Саше, зато понравились Жене. Он не просто показал на них пальцем, но еще и потряс рукой, потыкал в них через воздух, несколько раз кивнул в их сторону, а еще дернул за руку Сашу и приподнял брови. Конечно, Саша не могла это проигнорировать, конечно, она купила эти часы, хотя они были дорогими и бестолковыми. Женя сцапал их, жестом отказался от пакета и понес домой сам. Вечером они с Сашей пили чай на веранде уже вместе.

В целом это были хорошие две недели, может быть, даже прекрасные две недели. Наступило всего-то двадцать первое июня, а на радио «Ветрянка» подписалось уже много людей: 560 во «ВКонтакте», 202 на «Фейсбуке»[6], 168 в «Инстаграме»[7]. «Телеграм» пока не завелся, но только потому, что Саша ждала Дашу, выжидала, чтобы Даша сама предложила и сама все сделала, у нее был опыт. Всего-то двадцать первое июня, а Саша уже сдружилась с Дианой, выпила с ней кофе и убедила ее отдать заказ в том самом строящемся жилом комплексе. Клиентом был богатый москвич, который пока занимался рабочими делами в соседнем городе, но совсем скоро должен был встретиться с Сашей.

Двадцать первого июня Саша с Женей приехали в город, чтобы поужинать в кафе. Это была обычная шашлычка, но для них, уже совсем хуторских, – культурный выход (так сказала Саша). На обратном пути, когда стемнело и Саша с Женей решили протащить себя по проспекту, чтобы уложить в желудках шашлык, дороги оказались перекрытыми. В черноте, чуть раскрашенной оранжевыми фонарями, шел мэр-пузач, за ним такие же галстучные мужики и три костюмные тетки. Они держали в руках длиннющие факелы с огненными шапками. За взрослыми шли дети, целая куча детей, некоторые из них, постарше, тоже были с факелами. «Это что еще за хрень», – сказала Саша, но ее никто не услышал. Уже в такси она погуглила и выяснила: в городе проходило факельное шествие по случаю начала Великой Отечественной войны, а факелы несли к Вечному огню, еще там должны были зажечь свечи. Саша забыла, что завтра двадцать второе июня и что́ значит это двадцать второе июня, но была уверена, что в шествии участвовали те же дети, что ставили перед ветеранами картонный танк полтора месяца назад.

Часы, купленные в антикварном магазине, решили повесить в студии: это помещение было единственным в Суворовке несанаторным, некрасивым и неуютным, а каким-то больнично-школьным. Саша забыла, что команда «Ветрянки» договорилась украсить редакцию, пока Женя не забрал у Саши молоток, когда она шла с ним в Женину комнату, чтобы вбить гвоздь для часов. Ты чего? Женя мотал головой. Не вешать? Продолжал мотать. Не сюда? В другую комнату? А куда? Женя мотал и мотал своей головой. А, блин, это для студии? Женя кивнул и улыбнулся, Саша засмеялась – не потому, что ей было смешно, а от радости, что Женя становится Женей, что он может протестовать и планировать, что теперь он может напомнить Саше о чем-то, что она сама забыла.

Про украшение студии, как оказалось, помнили все, кроме Саши. Астроном принес карту звездного неба – огромную, с заломами от складок, советскую, тусклую, но впечатляющую. Ее решили налепить скотчем на стену, там, где в классе повесили бы доску – карта как раз была размером с нее. Даша спасла рисунки пациентов дневного стационара, которые сложили в кучу на выброс, потому что их авторы либо уже умерли, либо давно перестали ходить в художественный кружок. Она принесла их и предложила выбрать самые удачные, но редакция решила, что искусство субъективно, поэтому давайте развесим все рисунки по стенам, плотно, плиточно, только оставим место для сейфа, который обещал Джумбер, и еще для Жениных часов. Игорь притащил дурацкую вазу, кривую, какашечного цвета, и совершенно искренне сказал, что это «антиквар» и «самое ценное». Таня положила в центр стола для чаепитий и обсуждений кружевную салфетку, которую связала сама, и пообещала, что, как только вынесут все ненужные столы, она украсит и оставшиеся нужные. «Думаю, нам точно нужен отдельный стол для записи, – сказала Саша. – Пора подниматься на уровень выше». Все, кто был рядом с ней, кивнули и заулыбались.

– Учитывая все сказанное, – заговорила Таня, – я думаю, что наша новая цель – не просто что-то записывать, а подчинить радио «Южные волны» психам!

Все засмеялись, заржали, Игорь сказал, что не ожидал такого от Тани, но сказал это как бы хваля Таню, одобрительно. Потом обсудили студию и решили, что она получилась яркой, слегка захламленной, обжитой. Таня снова пошутила: «С сумасшедшинкой, зато уютно!» Игорь добавил: «Через жопу, но с душой!» Редакция опять засмеялась, заржала, сбилась в большой смеющийся ком. Вдруг из этого кома вырвался Игорь, подпрыгнул к радиоприемнику (подарок Джумбера), крутанул колесо и крикнул: «Всем молчать! Сейчас мы будем!» Ой, точно! Точно! Тихо! Слушаем.

Сначала был баритонящий ведущий, сказал, мол, сейчас вы услышите работу звезд нашего эфира, и, как только Таня, Даша, Игорь, Астроном, Женя и Саша вытянулись и притихли, чтобы услышать сделанное ими, то есть, получается, звездами, в эфире запрыгал женский голос, совершенно чужой и совсем неветрянковский, а за этим голосом поскакал такой же бодрый и такой же чужой мужской голос. Слушали несколько минут, потому что вдруг ошибка, вдруг Антон перепутал, вдруг сейчас мы. Саша начала ходить и что-то печатать в телефоне, ходить и печатать, потом просто смотреть в телефон и ходить. Не отвечает, падла, сказала Саша и прилепила телефон к уху. Ходила и слушала гудки, ходила и слушала, отлепила, понажимала на экран и снова прилепила, отлепила и прилепила.

Потом была реклама, но стандартное послерекламное бормотание, радийный дисклеймер, ускоренный в десять раз, никто не услышал. Потому что радиоприемник врезался в стену, пролетев над столом для чаепитий, упал на пол и замолк. От него отлетел пластиковый кусок и проскользил в угол комнаты. Над столом стояла Саша с выброшенной вперед рукой.

Саш, ты че? Ты че, Саш?

Испугались. Все. Таня, Игорь, Астроном, Даша и Женя. Особенно Женя. Он обнял себя руками и свернулся.

Ответил, сказала Саша. Эсэмэской.

Сейчас я вам прочитаю.

«Вашу рубрику закрыли. Навсегда. Опрос про полицию слушали в администрации. Увы. Будьте осторожны и удачи».

Сраная провинция, сказала Саша.

Она выбросила взгляд в окно, снаружи не было разлетевшегося приемника, растрескавшихся авторов, не было кабинета, по-идиотски завешанного каким-то мусором, снаружи были деревья, еще трава, трава и деревья. Саша старалась продышаться, выдохнуть из себя скребущее, копошащееся чувство, будто на ней потанцевали блестящие Антоновы туфли, потом выпнули в администрацию, где ее вертели жирными пальцами южноветровские чиновники, смеялись и трогали, брызгали в нее слюной, пока не выкинули в урну.

– Саш, ты чего так распсиховалась? – сказал Игорь. – Давай позвоним Антону и все обсудим, извинимся, я думаю, договориться всегда можно.

Саша развернулась и подшагнула к Игорю.

– Ты, что ли, пойдешь договариваться?

– Я могу попробовать, но лучше, наверное, вместе всем прийти и…

– Зайдешь в администрацию и скажешь, что ты псих?

– Саш, не надо, – сказала Даша.

– А как надо, если он себя ведет как идиот? – Саша снова повернулась к Игорю. – С чего ты вообще взял, что можешь решить хоть одну проблему в этой жизни?

– Остановись, пожалуйста, – сказала Даша.

– Ты же взрослый мужик, а живешь с мамой и тусуешься в детсадовских кружках.

Все бирюзовое и спокойное выпарилось из Саши, а пустота, которая всегда и была на месте бирюзового у нее внутри, сжалась в черную дыру. Саша видела, как разбивает стекла в пристройке, поджигает уродливые пациентские рисунки, трясет Игоря за плечи и орет ему в лицо. Она не сразу заметила, как все, кроме Жени и Астронома, нависшего над очередной газетной статьей про космос, вышли из студии. До нее не сразу долетел Дашин голос, пославший ее матом. Когда насилие в Сашиной голове улеглось, когда прошло достаточно времени, чтобы ушедшие авторы «Ветрянки» отошли достаточно далеко от пристройки, Саша вышла наружу и села на лавочку. Она вспомнила, как в их первый день с такой же лавочки, стоящей у другого корпуса, наблюдала за бабочкой под названием голубянка красивая.

Вдруг стало очень тихо. Было слышно, как в главном корпусе воет хор. Как бабочки раскачивают клумбовые листья. Как пижамный пациент задел тяпкой бордюр. Саша расплескала черноту и снова стала пустой. Положила руки на колени, а сверху голову. Она была тонкой, как салфетка, бессильной. Прошло десять или пятнадцать минут, ничего не менялось. Вышел из пристройки Женя и сел рядом. Подошел Леша, тот самый Леша, руководящий изостудией. За спиной – большой черный рюкзак, почти походный.

– Что у вас случилось?

Женя положил голову Саше на плечо. Саша взяла его ладонь в свою и прислонилась щекой к Жениной макушке. Ее пустота начала нагреваться. Саша вспомнила, что так же они сидели в детстве, когда ненавидели свое детство, когда мечтали скорее из него вылезти, когда собирались найти пещеру в Остапке и поселиться там, попрощаться с матерью, школой, панелькой и всем остальным, что ежедневно отрывало от них куски.

– Как я понимаю, случилось что-то плохое, – сказал Леша. – Я видел, все ваши разбежались.

– Радио навсегда прикрыло нашу рубрику, – сказала Саша.

– Почему?

– Администрации не понравился наш опрос.

Леша сел на корточки перед Сашей, будто она была разнывшимся ребенком или испуганной собакой, и заглянул в лицо.

– Ну и хорошо. Могли бы прикрыть за то, что администрации не нравитесь вы сами. А так хотя бы без последствий.

Саша не совсем поняла, что имел в виду Леша, ее мозг высох и увяз в эмоциях. Леша посмотрел в Сашу, Саша – в Лешу. Они увидели друг друга и как будто наконец познакомились. Леша снял лямку рюкзака, перебросил его вперед, достал из рюкзака яблоко и поднес Саше. Саша взяла яблоко и откусила от него сразу треть, стала жевать-перемалывать, сок вытекал из губных уголков. Когда Саша сгрызла яблочную сердцевину, всю, не оставив ни косточки, ни кусочка мякоти, а затем выбросила хвостик куда-то вбок, из пристройки вышел Астроном и подсел к Саше. Достал новую космическую книжицу и вдруг, совсем неуместно, так, будто ничего не было или он перенесся в сегодня из позавчерашнего дня, сказал:

– Саш, а мы про Луну запишем?

– С ума сошел?

Саша ответила устало, дежурно, не понимая, что произнесла обидное. Астроном ссутулился.

– Прости, – сказала она. – Я просто думаю, что тебе мало Луны. Сделай свою Вселенную. То есть ее модель. А потом мы запишем про нее много историй.

Саша не улыбнулась Астроному. И Леше не улыбнулась. Взяла Женину руку, и они пошли к выходу, прорезали собой отцветший сад и скрылись в нем. Они шли рядом, не Саша впереди Жени, не Женя позади Саши, а рука в руке, как брат и сестра, которые могли драться из-за игрушек, дружить с разными ребятами во дворе, ревновать друг друга к родителям, но которые всегда оставались вдвоем, на равных, если весь мир воевал против них.

В тот же день к Якову Леонидовичу Джумберу пришел пациент, имя которого он никак не мог запомнить. Вряд ли кто-то вообще знал его имя, кроме лечащего врача. Пациент был дезориентирован, возможно, близок к эмоциональному взрыву, он явно нуждался в поддержке. Из его рассказа Джумбер понял: отношения с «Южными волнами» прекращены, деятельность «Ветрянки» приостановлена, но хуже всего, что главный редактор обидела одного из участников и рассорилась со всей командой. Как только пациент ушел, Джумбер принялся за свою обычную, бумажно-чернильную работу. Он отвлекся, только когда в кабинет вползла жабистая секретарша и спросила, что случилось.

– Главред немного вышла из себя, так что «Ветрянка» в ближайшие несколько дней не будет собираться, – Джумбер улыбнулся, обычно, по-докторски.

– Главред из наших, что ли?

– Не из наших, это характер.

– И где нам взять пятнадцатый кружок?

– Вписывайте «Ветрянку», все будет нормально, Лилечка.

Буквы «л» проскользнули лодочкой и закруглились. Джумбер улыбнулся еще раз, но уже не обычно, а так, что секретарша Лиля поняла: у ее босса, как всегда, все под контролем. Когда она вышла из кабинета, Джумбер опять подумал про Сашу, сжался всем лицом и сказал: «Неуправляемая. Неуправляемая!»

* * *

Был самый конец мая, душно-ливневый и сладко-ягодный. Саша дохаживала школьные дни, в которые ученикам полагалось носить белый-верх-черный-низ. Саша по-прежнему шагала в школу и из школы одна, долго, через стройки, дворы, бултыхаясь в своих фантазиях. Она часто задумывалась о чем-то и забывала, например, перешагнуть через лужу или не замечала, что из бетонной стены торчит штырь. И если в курточные или хотя бы небелоблузочные сезоны она могла сама, прячась от мамы, замыть пятно или прихватить иголкой с ниткой дыру, то конец мая оголил и выпятил всю Сашину, как ее называли взрослые, неаккуратность. Однажды утром, перед уроками, она воображала себя хоббитом, идущим сразиться с драконом, и присела отдохнуть под древнее дерево, через которое можно было разговаривать с духами. Когда Саша посмотрела на свои пластиковые часики и поняла, что занятия вот-вот начнутся, она запрыгнула обратно в реальность и увидела на белом рукаве три фиолетово-черных пятна. Саша подняла голову: ее древнее дерево оказалось обычным тутовником, злым и мерзким тутовником, который ронял свои чернильные ягоды каждую секунду, и его обходили все правильные и хорошие девочки.

Сашу высмеяла училка, а еще сказала поднять руки всем, кто считает Сашу похожей на нормальную девочку, но никто не поднял, потому что училку боялись. Саше было не обидно, а как-то стыдно за саму училку: отсутствующую девочкость она не считала проблемой. Проблемой Саша считала то, что сегодня в школу должна была прийти ее мать, которую и так вызвали, чтобы поговорить о поведении дочери. И хотя Саша не боялась свою мать, тутовые пятна на единственной блузке с длинным рукавом точно умножили бы материно крикливое присутствие в Сашиной жизни.

И пока Саша плавала в школьной скуке, словно тефтелина в томатном соусе, выныривая из нее, только если ее имя называла учительница или если самой Саше вдруг хотелось выпятить собственную умность, ее мать делала вид, что занимается своим вторым ребенком Женей. Он дохаживал предпоследний год в детском садике, где его называли «ребенком с трудностями»: Женя не хулиганил, не воровал, ничего такого, просто был странным. Странности проявлялись в мелкой дрожи, которая вдруг начинала растряхиваться внутри Жениного тела, в отказе есть молочную лапшу и рис, потому что они напоминали Жене червей и личинок, и в чрезмерной пугливости. Иногда, перед прогулкой, утренником или какой-нибудь еще коллективной активностью, Женя прятался в шкафчик, а когда его доставала оттуда воспитательница, хватал ее за руку и держал, пока были силы. Еще он мог зарыдать не так, как рыдают все дети, а по-животному, то цепенея, то трясясь, выпуская крик из живота, низкий и густой крик. И никогда не спал в тихий час, никогда.

Две воспитательницы, нянечка и детсадовская соцпедагог жалели Женю и хотели ему помочь, поэтому много раз, наверное каждый месяц, вызывали мать «на разговор». Она приходила редко, всегда наэлектризованная, злая, будто готовая драться, как гопник, взбешенный тем, что кто-то зашел на его территорию. Сначала матери Жени делали намеки, аккуратно описывали Женино настоящее и возможное будущее, потом, предварительно отыскивая примеры в педагогических книжках, рассказывали о случаях из детской психологии и наконец стали обвинять ее в нелюбви к ребенку. Мать Жени детсадовских женщин долго не слушала и каждый раз говорила, что они должны отвязаться от ее сына и делать работу, за которую им платят, а уходила от них, крича и ругаясь теми словами, которые не совсем нецензурные, но считаются неподходящими для детских ушей (Женя всегда был рядом и все слышал). Поэтому в конце предпоследнего Жениного года воспитательницы, нянечка и детсадовская соцпедагог поставили Жениной маме ультиматум: или вы отведете сына к неврологу и психологу, или можете больше не приводить его в сад, потому что мы специально запишем его как опасного, хоть он и неопасный, но тогда и в другие сады его не возьмут, так что весь дошкольный год вам придется сидеть с ним дома.

Конечно, у детсадовских женщин не было таких полномочий, и Женина мама это понимала, но, представив, как весь день находится в квартире вдвоем с сыном, и так каждый день, каждую неделю, весь год, решила все же подстраховаться. Поэтому позвонила приятельнице, а та – другой приятельнице, и в конце этой цепочки случился договор, согласно которому Жене «нарисуют какую-нибудь справку» за невысокую плату и по знакомству. Для того чтобы сымитировать Женин поход по врачам, мать забрала его из садика на два дня, а сама отпросилась с работы и растеклась по дивану перед телевизором, пока никого нет дома, а ее сын, как всегда, что-то там делает сам с собой, наверное, рисует или лепит из пластилина свои дурацкие поезда.

Но именно в этот, предназначавшийся только ей день влезла Сашка, опять эта Сашка, непослушная, вредная, рожденная сразу же подростком Сашка. Жениной и Сашиной маме пришлось собирать себя в диване, слепливаться в человека, мазать помадой лицо, делать начес, блин, как все достало, как же ее задергали эти педагоги, эти жирные тетки с недотрахом.

Сашина и Женина мама нарядила себя, потом кое-как одела сына – в полудомашнее, потому что обсуждать собирались не его, на него никто и не посмотрит, и так сойдет – и пришла в школу. Она забыла, когда кончаются занятия, поэтому пришла немного заранее и ждала у двери класса. Затарахтел звонок, и из кабинета стали выходить черно-белые мальчики, а еще девочки, тоже черно-белые, смеющиеся, пышные, с бантами. Почти в самом конце шла ее Сашка – как всегда, растрепанная, потому что сама не могла собрать волосы хотя бы в хвост, руки из жопы, еще и в мятой рубашке, а на рукаве – да что же это такое! – какие-то блядские черно-синие пятна. Саша на ходу читала книжку, хотя догадывалась, что за дверью будет стоять мать, и ей почти удалось пройти мимо нее и притвориться ничего не видящей, но мама стукнула книжку по корешку, та вылетела из Сашиных ладоней, как из рогатки, и шлепнулась на пол в шпагате.

– Это что такое? – мать взяла Сашину руку, обернутую в испачканный рукав, и подняла наверх.

– Это пятна от тутовника, – Саша посмотрела на Женю и подмигнула ему глазом, который мать не видела, потому что стояла с другой стороны.

– Они же ничем не выводятся!

– Ну да.

– Ах ты зараза, – Сашина мама умела орать на нее шепотом, этот навык пригождался в местах, где были чужие люди. – Ничего, мы с тобой дома поговорим. Иди.

Сашина и Женина мама зашла в класс, где училась ее дочь, она снова была готова драться, была готова даже заступиться за Сашу, только чтобы училка поняла: хватит вызывать ее, Сашину маму, в школу. Поэтому, когда классная руководительница стала говорить, какая Саша умная, сообразительная, талантливая, наверное самый умный ребенок за всю ее, училкину, карьеру, Сашина мама испытала сложное чувство, близкое к разочарованию.

– Спасибо, ну, я рада, это хорошо, – смогла сказать она, когда преподавательница сделала паузу, чтобы Сашина мама что-нибудь сказала.

– Это вы с ней так хорошо занимаетесь? Или есть репетиторы?

– Какие репетиторы, вы что, – Сашина мама испугалась. – Да как-то не знаю даже, мы сами. А что?

– Нет-нет, ничего, я просто любопытствую.

Потом учительница помолчала, отвернулась, посмотрела в окно, потом снова посмотрела на мать и сказала то, что прогнало по всему телу матери высоковольтный ток. Преподавательница сказала, что Сашу хорошо бы показать психологу, потому что она импульсивная, делает все, что ей вздумается, потому что…

– Я не буду это слушать! – Сашина и Женина мама выставила щит и отбилась от училкиного копья. – Вам лишь бы нормального ребенка залечить! Вам просто за это премии платят!

Последнее предложение мама сказала учительнице спиной, потому что уже схватила Женину руку, уже развернулась и уже выносила себя к выходу из класса, из школы, из школьного района.

Саша сидела за письменным столом в их с Женей комнате и делала задание по математике, потому что более интересных дел у нее не имелось. Она не стала снимать испачканную блузку, хотя юбку на домашние шорты заменила. И сидела прямо так, наполовину школьная, наполовину домашняя, и выглядела еще неопрятнее. Когда мать зашла домой и увидела это, она стала еще злее, ее будто покусал взбешенный овод. Ничего не говоря, мать схватила Сашину блузку за ворот и потянула наверх, резко, больно, через слабую шею и большую Сашину голову. Саша подняла руки наверх, плавно, тряпично, но блузка не снималась, и тогда мать дернула ее сильнее. Блузочная пуговица пульнула в стену, Сашин подбородок распятнился красным. Саша осталась в одной маечке и продолжила решать задачи, будто ничего не случилось, а матери просто не существовало.

– Ты что там устроила в школе, а?

– Отвечай, когда мать с тобой разговаривает!

– Ты совсем охренела? Язык проглотила, что ли?

– Ну-ка живо говори, что случилось!

Мать почувствовала, как трещит ее кожа, вся, по всему телу, как она сама вот-вот разлетится, залепит своим мясом все стены, зальет кровью мебель. Она осмотрела комнату: за столом сидела поганая Сашка и полностью ее игнорировала, а на кровати полулежал непереодетый Женя и читал свою тупую детскую книжку. Мать подумала, что если ее действительно разорвет, то дети просто перейдут в другую комнату, где не так грязно. Матери показалось, что ее собственная голова отлетела, перекрутилась сотню раз и вернулась на шею.

– Ты что, охуела в край?

Саша не пошевелилась, ничуть, совсем; более того, она продолжала вдумываться в примеры, то есть она не писала какую-то белиберду, а выводила цифры и считала в столбик.

– Сука.

Тогда мать повернулась к Жене и тут же вспомнила про детсадовских женщин.

– А ты чего сидишь, а? – закричала она.

– Мамуль, я читаю, – ответил Женя.

Идиот, думала мать, он всегда отвечает на вопросы прямо, будто не понимает, что я имею в виду. Хотя все он понимает. Не лучше Сашки, просто притворяется пушистеньким.

– Читаешь? – заорала мать. – Читаешь? А ты что натворил в своем саду, а? Что натворил? Почему мне все говорят, что у нас уже два психа в семье? А? Кто виноват? А? Два психа! Два!

– М-м-м-м-мам, м-м-м-мамуль, п-п-п… – Женя стал заикаться, очень не вовремя.

– Му-хрю, ты че мычишь? Чего ты разыгрываешь драму? Дебил!

Мать больше не смогла выносить зверей, которые лишь иногда притворялись ее детьми. Она выбросила себя из их комнаты и сильно, так, будто хотела замуровать их навсегда, хлопнула фанерной дверью.

Сначала было тихо и приятно. Возня, пакетные шебуршения, стуки и вскрикивания, которые производила мать, оставались за стеной, поэтому как будто не существовали, как будто Женя и Саша уехали на каникулы и теперь могли временно игнорировать проблемы, которые ждали их дома. Женя перекатился на спину и поднял над собой книгу, словно сделал из нее и своих рук навес от солнца. Саша стекла на пол и продолжала решать задачки на животе, постукивая ногами по мягкому, травянисто-песочному ковру. Когда задачки кончились, Саша перевернулась на спину и стала просто лежать. Когда ей надоело просто лежать, она сказала:

– Жень, а что было-то?

Женя медленно, аккуратно, будто тяжелую штангу, опустил на грудь книгу и сказал:

– Учительница говорила, что ты самая умная в классе.

– А что еще?

– И может быть, даже во всей школе.

– И все?

– Ага.

– А почему она, – Саша кивнула в сторону двери, – почему она орет?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Саша села и вдавила левую руку в пол.

– Нет, – Женя тоже сел в кровати и весь сплющился.

Саша прыгнула, как кошка, слетевшая со шкафа, схватила задачник по математике и сказала:

– Предатель.

Бросила книгу в Женину сторону, специально не попала в Женю, зато не специально попала в настольную лампу, которая зацепилась шнуром за кружку, секунду повисела, а потом упала на пол вместе с кружкой, кружка разбилась, лампа звякнула, Саша сказала:

– Трус.

В Жене снова начало дребезжать, даже сильнее, чем перед детсадовскими утренниками, даже звонче, чем перед ужаленной матерью, даже мельче, чем после кошмаров, которые были только ночью, потому что днем Женя никогда не спал. Он встал, но ноги исчезли, размякли, растеклись в лужу, и Женя упал. Все дребезжание начало сбиваться в колючие, тяжелые, воняющие комья, Женя попытался их примять, разбить, отфутболить, но они были слишком мощные, слишком своенравные, так что начали вылезать из него, выблевываться, через крик, через вопль, через мокрое, через глазные каналы и горло. Саша подбежала к Жене, села рядом, накрыла его ладонь своей ладонью, а потом услышала, что их пещера, их каникулы распечатались, фанерная дверь открылась, в ней появилась мама-монстр, мама-цунами, мама-беда. Саша сидела спиной и не видела ее, но слышала, а потом почувствовала, почувствовала прямо затылком, в который врезалась каменно-ледяная, когтисто-мышечная материна рука. Мама-беда ничего не сказала, мама-цунами схлынула, мама-монстр снова запечатала пещеру. Саша обняла Женю, Женя стал успокаиваться, а через Сашин затылок, в ее голову, горло, живот и ноги втекла ненависть, еще ненависть, не страх и не боль, а просто ненависть к этой женщине. Саша и Женя посидели, слипшись, почувствовали, как отдаляется мама, выходит солнце, нагревается песок и снова начинаются каникулы. Они пробыли вместе, впритирку, разговаривая и хихикая, читая и играя, до самого ужина, к которому возвращался папа, даже в те дни, когда не работал, потому что не мог быть дома, особенно если дома была мама.

– Папа, а мы поедем на море? – спросил Женя, которому папа железно, стопроцентно, абсолютно точно пообещал море этим летом.

– Да, в августе поедем, – сказал папа, растянувший себя на полу в комнате Саши и Жени, рядом с ними, и закрывший фанерную дверь, пока мать бросала на стол еду в тарелках, вилки и кружки.

Потом звонил телефон, но никто из лежавших на полу в детской не хотел к нему подходить. Каждый в комнате решил, что этот позывной обращен не к ним, не сюда, поэтому призрак кухонной матери, которого отсюда не было видно, бросил что-то металлическое, громко и звонко, а затем подошел к телефону. Потом призрак матери открыл фанерную дверь, собрался на пороге комнаты в мать из кожи и костей и плюнул словами, что двоюродная сестра, которая живет в курортном городе за горой, попала в больницу, что завтра надо посидеть с ее ребенком, пока не приедет мать двоюродной сестры, чтобы дальше сидеть с ним.

– Я вернусь завтра утром, – плюнула мать, только что бывшая кухонным призраком. – А ты будешь сидеть с ними. Завтра суббота. Никуда им не надо. Если ты не знал.

– Я завтра на смене, – сказал папа, не видя, как лицом, глазами, губами развеселились его дети.

– Значит, бери на смену, – сказала костно-кожаная мать, улетела на кухню, расщепилась в призрака и громыхнула из-за стены, что пора жрать.

Папа Саши и Жени работал охранником, по системе день, ночь, сорок восемь, так говорила мать. Для Жени и Саши это значило, что они не видели папу сутки, а следующие двое суток видели его по чуть-чуть: в выходные дни папа все равно занимался чем-то еще, кого-то возил в машине, что-то чинил, с чем-то помогал, иногда за деньги, иногда по дружбе. Саша знала про папу, что раньше он воевал там, где было очень жарко, а еще однажды там кому-то съели нос крысы, а папа вроде бы как-то съел крысу. Женя ничего этого не знал. Мать говорила, что папа даже воевать нормально не умел, потому его и поперли из армии. А папа отвечал, что зато теперь может работать охранником в красивом месте.

Саша была старше Жени, а еще, как она думала, любимее у папы, поэтому бывала на его работе уже два раза, Женя шел туда впервые. Утром они вышли из дома раньше на целый час: папа сказал, что им всем хорошо бы прогуляться. По пути Саша объясняла Жене, что они идут в санаторий, большой и красивый, а еще говорила, что вот, Женя, сосна, она такая большая, потому что ей полвека или больше, а вот, Женя, помойка, здесь летом можно встретить ежей. Они только что вышли из дома и шагали по знакомому Жене двору, так что он и прежде видел и сосну, и ежей, но Саше очень нравилось, что она много раз ходила тут с папой, поэтому она решила «провести экскурсию». Папа смеялся, а Жене все равно было интересно, Саша всегда хорошо рассказывала.

Они прошли через панельковые дворы, кирпичные дворы, одноэтажные улицы. Это, Женя, лесополоса, как бы лес, но не совсем настоящий, его посадили люди, сказала Саша, когда они втроем перебежали трассу в положенном месте. А сейчас мы входим в старый город, ты здесь не был, а ему тысяча лет. Ну нет, Сашуль, ему чуть больше ста лет, смеялся папа. Ну да, ему сто пятьдесят лет, тут раньше было много людей и санаториев, сейчас только половина, но потом вторая половина опять откроется, да, папуль? Обязательно! Сейчас, Женя, сюда приезжают бабушки из Москвы, но потом поедут их внуки, и если у одной бабушки будет четыре внука, то все снова заработает, да, папуль? Все так! Вот смотри, Женя, это мраморный лев, ты можешь погладить ему нос, и тогда исполнится твое желание. Папа, ты поднимешь Женю, чтобы он потер нос? Подниму, иди сюда, сынок. Только, Женя, никому не говори свое желание, понял? Не говори, Жень, понял?

Потом высокий папа и два невысоких человека, которые держали его за обе руки, по одной на каждого, подошли к пока еще работающему санаторию, розовому и местами мраморному. Папа отлепил свои ладони от детских, чтобы открыть ключом специальные маленькие воротца, в которые входили работники санатория, но прежде чем достать ключ, сел на корточки перед Сашей и сказал:

– Не обижайся на маму, Сашуль. Она просто не понимает, какая ты. А я понимаю. Ты самая лучшая, ты очень сильная, будь такой же, никого не слушай.

Папа встал и повернулся к воротцам, а Саша обхватила его сзади, пытаясь сделать замок из ладоней на животе, но руки были маленькими, детскими, так что разомкнулись и сползли. Папа поцеловал Сашу в ее волосисто-спутанную макушку, потом посадил Женю на шею и вошел на территорию санатория, ступил на узкую, непарадную, некурортную дорожку и повел детей к черной двери, у которой курил папин коллега, ожидая конца смены.

Каморка, где мог оставить вещи и отдохнуть папа, была маленькой, скучной и со старым телевизором, из которого выпучивался экран. Там, прямо на бесшторном подоконнике, лежали книги в тусклых обложках и кроссворды. Папа взял Женины поезда и раскраски, Сашины книжки и зачем-то ее Барби, с которой она не играла, но когда выложил детское имущество на кровать, оно сразу показалось им всем скудным и неспособным овеселить каморку.

– Так, ну, мне нужно сделать обход, – сказал папа так, будто стеснялся обхода, каморки, своей работы и вообще всей своей жизни. – Только не выходите никуда, хорошо? Саш, слышала? Вам тут одним быть нельзя, так что не выходи и не разрешай Жене. Я пошел.

Саша и Женя сели на папину кровать, по разным ее сторонам. А давай играть в корабль, сказала Саша, я буду капитаном, а ты вторым капитаном. Давай, сказал Женя. Серая охранничья кровать удлинилась, расширилась, обросла резными бортами, сделалась многоэтажной и вырастила над собой черный флаг со смеющимся черепом. Саша и Женя, капитан и второй капитан, заскользили по океану, сначала спокойному, поблескивающему, но потом вдруг появились тучи, начался шторм, и вот они врезаются в волны, перебрасывают друг другу канаты, орут, чтобы перекричать ветер…

– Деточки, потише, пожалуйста, – улыбнулась в дверь какая-то тетя и исчезла.

Деревянные борты отвалились, пиратский флаг вылетел в окно, корабль стал кроватью.

– Скучно, – сказала Саша.

– Скучно, – сказал Женя.

Женя взял свои поезда и стал катать их по полу, стенам, кровати. Саша поняла, что он от них теперь не отлепится. Точнее, если Саша скажет, он будет играть с ней, но не так, не весело, наполовинку, потому что, как чувствовала Саша, с поездами Женя ускакивал в свои фантазии, которые были настолько Жениными и ничьими больше, что она бы в них не вместилась. Саша подвинула тусклые книги, села на подоконник, взяла свою нетусклую книжку и начала читать. Но ей не читалось. Тогда Саша стала смотреть в окно на высоченный, как полдома, сухой-пересушенный-растрескавшийся фонтан с большими чашами в три яруса, который перестал плеваться уже давно, еще когда папа не был охранником. Саша всматривалась в фонтановые трещины: сначала они были просто трещинами, но потом стали скругляться, завиваться, перетекать из одного в другое, и скоро Саша увидела в них звериные морды, точнее звериные лица, разумные, мыслящие, вот лисица, волк, вот лев и заяц, они собрались в лесу, у костра, в полночь, темно и ветрено, они обсуждают что-то важное, это звериный совет, лисица говорит, что ее муж, лис, попал в капкан и умер, волк просит льва придумать что-то против людей, ведь у них есть клыки, а заяц что? А заяц – наш разведчик, он найдет село с людьми и позовет нас. А если нас убьют? Нас и так убьют, как лисьего мужа, если мы ничего не будем делать. Я слышал, сойка может наточить всем клыки. Позовем медведя. Выступаем завтра в полночь…

Совет прервался, потому что перед фонтаном уселся пацан, Сашин ровесник, толстожопый и в шортиках. Тьфу ты, сказала Саша и открыла окно. Эй, мальчик, крикнула Саша, иди играть в другое место. Мальчик встал и испугался Сашу, повернулся к ней своим пузом и ничего не ответил. Чего встал, крикнула Саша. А давай вместе поиграем, сказал мальчик, не улыбаясь, как тебя зовут? Саша! А я Вася, выходи. Не могу, сказала Саша, я тут за главную. Понятно. Мальчик отвернулся, сел лицом к фонтану и толстой жопой к Саше, снова загородил ей звериный совет.

– Жень, – позвала Саша. – Жень, пойдем на улицу.

– Папа не разрешает, – сказал Женя, пропускавший поезд у себя под коленкой.

– А мы ему не скажем.

– Он узнает.

– Тогда скажи, что это я заставила. Я же за главную.

– Может, здесь поиграем? Здесь тоже хорошо.

– А, – Саша махнула рукой так, будто стряхнула со стены сказанное Женей. – Здесь все ненастоящее. Настоящее будет снаружи.

– Саш, я боюсь, что папа заругается.

– Когда происходят приключения, всегда кто-то ругается, – сказала Саша. – Но без приключений плохо, лучше тогда вообще не жить.

Женя задребезжал изнутри, совсем немного, легонько. Женя боялся выходить из каморки, потому что видел все неприятности, крики и даже, возможно, мать, которые потянутся за этим выходом. Все нехорошее всегда сбывается, а Саша как будто про это не помнила, так что Женя каждый раз пытался ее отговорить, но каждый раз делал так, как скажет Саша, он не мог делать по-другому.

– Пойдем, – сказал Женя. – Только на чуть-чуть.

Саша открыла окно, и они выползли. Мы как улитки-шпионы, сказала Саша, давай руку, помогу. Пошли к фонтану, возле него снова подпрыгнул толстенький Вася. Вы что, из окна вылезли? Ну да, мы везде лазаем, а ты? Мне нельзя. И нам нельзя. А мне еще больше нельзя. Почему? Потому что, если со мной что-то случится, меня тут никто лечить не будет. Это кто сказал? Мама и папа. Вы откуда? Мы из Москвы.

Саша посмотрела на всего Васю, изучая его московскость, на его голову, живот и ноги, потом на землю, где стоял Вася, и увидела, что у него есть машинки, маленькие и блестящие, шесть штук, таких блестящих Саша раньше не видела. Будем играть в экстремальные гонки, сказала Саша, взяла две машинки и поставила на борт фонтана. Только аккуратно, сказал Вася, чтобы не упали. Саша толкнула машинку, и она улетела на фонтановое дно. А в чем проблема, сказала Саша, вот смотри. Поставила руки на бортик, подпрыгнула и нацепила все свое тело на выпрямленные руки. Потом забросила наверх правую ногу, оперлась на нее и встала. Слабо?

– Верни мою машинку, – сказал московский Вася.

– Сам возьми.

Саша присела, прыгнула и исчезла в фонтане. Потом появилась рука с машинкой, потом половина Саши, потом вся Саша.

– Слабо так же?

– Отдай!

– Сам возьми.

Саша снова столкнула машинку, но прыгать в фонтан не стала.

– Давай, – сказала Саша. – Залезай.

– Я не буду!

– Боишься?

– Нет! Мне нельзя!

– Ты просто боишься, а у нас тут никто не боится.

– Он тоже не лезет, – Вася показал на Женю.

– Он вчера залезал на самую макушку, вон туда, аж наверх.

– Неправда.

– Просто ты трусишка в коротких штанишках.

– Нет!

Московский Вася разозлился, сжался всем своим лицом, брови к носу, губы вниз – кулак, а не лицо. Саша видела, что этот Вася хочет ее ударить, но ведь не достанет, не сможет, даже если совсем-совсем разозлится.

– Трусишка, трусишка, грязные штанишки!

Московский Вася сделал три больших шага назад, разбежался, напрыгнул на фонтан, ударился толстым животом о бортик и упал набок. Саша и Женя услышали летучемышиный, страшный и громкий Васин крик. Саша спрыгнула на землю, рядом с Васей, который не вставал и барахтался, как будто прилип к жвачке, он держался одной рукой за другую руку и орал, орал, орал. Саша начала различать в его крике слова: это она, Саша, виновата, она тварь и дура, она злая, злая, злая.

– Позови папу, быстро, – сказала Саша. – Я с этим останусь.

– Жень, иди за папой.

– Жень, ты чего стоишь?

– Женя!!!

Саша увидела вдруг цементного Женю, неморгающего, застывшего, смотрящего в себя и ничего не замечающего, Саша не узнала Женю, она даже испугалась его, потому что не узнала, как будто произошло какое-то злое колдовство и правильного Женю заменили на неправильного. Саша дотронулась до Жени, дернула его за руку, подтолкнула Женю, крикнула его имя, крикнула в ухо, но Женя продолжал быть бетоном, элементом растрескавшегося фонтана, вкопанной в землю статуей. Может, это и не Женя?

Да нет, это Женя, все тот же Женя, братик.

Когда Саша разглядела Женю в Жене, когда она поняла, что ее Жене плохо, что с ним что-то случилось, жирный московский Вася вместе со своей возможно-сломанной-рукой, визгом и проклятиями стерся из жизни, совсем, смылся ливнем, как мел с тротуара. Его было даже не слышно.

Женя, Женечка.

Саша обнимала Женю, целовала его щеки, лоб, нос, ладони, села рядом на землю, потянула к себе, уложила на себя и стала его качать, как маленького, как котенка, стала что-то напевать, что-то шептать.

К московскому Васе прилепились какие-то взрослые, женщина зарыдала, заохала, но Саша этого не видела и не слышала. Рядом выросли другие люди, но Саша их не заметила. Говорили про скорую, спрашивали, где здесь телефон. Кто-то убежал, кто-то прибежал. Из московского Васи продолжал вытягиваться визг. Ничего этого для Саши не было. Даже когда пришел папа, его тоже для Саши не было.

Что я сделала со своим братиком?

Женя вытянулся из Сашиных рук кем-то, видимо папой, Сашину руку потащили, Сашины ноги пошли за рукой. Ты что наделала, Саша? Папа орет. Ты что с ним сделала? Папа никогда не орет, а теперь орет. Саша, ответь мне! Орет. Что случилось, что ты наделала?

Саша увидела, что Женя извивается в клетке из папиных рук. Что Женя снова обычный Женя. Что он плачет и трогает лицо. Что папино лицо теперь – тоже кулак. Саша не помнила, чтобы папино лицо было кулаком.

– Я ничего не делала, он сам упал.

– Не ври мне! Почему ты вышла? Я же запретил.

Папа никогда не кричал, он никогда так не смотрел, он никогда…

– Мне было скучно, и я вышла. Но он упал сам.

Папа не кричит, папа говорит, прости, что кричал, Саша, я просто испугался, Саш. Но я знаю, Саш, что все делается по твоей указке. Папа не кричит, но он расстроен, он разочарован, Саша слышит, что папа ее больше не любит, что папа хотел бы, чтобы Саша была другой. Саш, тебе нужно научиться себя вести. Понимаешь, Саш, нужно.

Саша бежит, бежит за забор, выбегает на курортную улицу, прячется в другом санатории, брошенном. Видит папу, папа не видит Сашу, на руках его Женя, папа уходит с Женей. Саша бежит наверх, к Остапке, туда, где все не так, где все иначе, где ей, Саше, не надо будет все это терпеть, этих людей, эти крики, где она, может быть, найдет укрытие, дом, шалаш, заброшенный замок, где сможет быть просто Сашей без всяких научисьсебявести.

Саша забралась на холм перед Остапкой. Саша видела ее всю, так близко, как никогда не видела. Она смотрела на нее и часто моргала, чтобы Остапка отпечаталась на веках. Она смотрела на нее и не моргала, чтобы рассмотреть Остапку и выучить ее наизусть. Она спустилась на середину холма с его другой стороны, чтобы не было видно города. Она говорила с Остапкой, говорила, говорила, рассказывала, жаловалась, плакала, потом уже не плакала, потом даже смеялась. Остапка слушала Сашу, и Саша чувствовала, что гора ее понимает, что она все запоминает, что обнимает Сашу и зовет к себе, в себя, внутрь. «Я не могу, – сказала Саша. – У меня же брат». Остапка согласилась с Сашей, она отпустила ее, она сказала, что будет ждать, ждать всегда, потому что горы – вечные, потому что им некуда спешить, потому что если ты человек, то живешь в умирании, а когда ты живешь в умирании, помни о горах, смотри на горы, смотри на меня, Саша.

Когда Саша вернулась в санаторий, где работал ее папа, день стал серым и засыпающим. Остапка уже проглотила солнце и стала черной на ярко-оранжевом. Папа обнял Сашу, папа заплакал. Папа встал и крикнул кому-то, кого не было видно, что она нашлась. Потом папа ушел, чтобы позвонить. Потом вернулся и еще раз обнял Сашу. Саше было жалко папу, она плакала, потому что плакал он, она сказала «простипапочка» много-много раз, она пообещала, что больше не будет убегать, теперь точно-точно, потому что спешить некуда, теперь она это знает.

– Я отведу вас домой и уложу спать, хорошо?

– Да, папочка.

– Я подожду, пока вы уснете. Но мне надо будет вернуться на работу, я вас закрою.

– Хорошо, папочка. Мы, если что, позвоним тебе на работу, папочка.

Они шли домой ночью, иногда с фонариком, особенно через лесополосу. Жене и Саше было весело, легко, как будто самое страшное уже случилось и никогда не повторится. Как будто все это можно забыть. Папа сказал, что с тем пацаном все нормально, что у него просто ушиб. Что и родители у него нормальные, что сказали, мол, это же дети, все бывает. Что Сашу и тем более Женю никто ни в чем не винит. Что маме лучше ничего не говорить. Хорошо, Саша? Хорошо, Женя? Папа, ты что. Ты что, пап. Мы же не хотим злить маму. Не хотим, пап.

Пришли домой ночью и пили чай. Ночная квартира впервые была пустой, то есть без мамы. Свет от настольной лампы всегда самый добрый. Ночной чай – Саша теперь знала – самый вкусный. Особенно с вафлями. Засыпать на разложенном диване, где детям спать никогда нельзя, лучше всего на свете, особенно если между Сашей и Женей лежит папа.

– Папа, я видела сегодня лисицу, – сказала Саша тихо, с полузакрытым ртом, уже почти из сна.

– Ого, повезло, – сказал папа шепотом, потому что Женя уже уснул.

– Папа, я испугалась ее.

– Ну да, это же дикий зверь, ничего, что ты испугалась, в следующий раз не испугаешься.

– Папа, эта гора волшебная.

– Конечно.

– Я знаю, что волшебная.

Саша больше ничего не сказала, в ее голове все закрутилось и растеклось, сжалось и растворилось. Саше снилось, что гора поднялась на каменные ноги и стала огромной Сашей, что Саша пошла за горизонт, а за ней бежали все в мире лисицы.

Саша и Женя проснулись, потому что кричала мама. Не на них, не в них, не на папу, в никуда. Она кричала, потому что от нее оторвалась половина жизни. Оторвалась навсегда. Мама кричала, что папу сбила машина на трассе. Мама кричала, что папа умер.

* * *

Саша сидела в плетеном кресле, которое купила специально для сидения на веранде, оно впечатывалось в ее бедра веточными переплетениями, выдавливало на коже узор, но Саша пока этого не чувствовала, потому что смотрела в световое пятно. Вокруг пятна было совсем темно: тучи-шпионы, черные и густые, навалились на город и пригороды, на горы и леса, они сожрали луну и звезды, а теперь подмигивали земле своим электричеством, издеваясь над землей, которую вот-вот начнут топить. Световое пятно выливалось из придомового фонаря, куда Саша накануне вкрутила лампочку. Она не чувствовала, как кожа становится болезненно-узорчатой, не замечала, как с неба начало брызгать. Она вся собралась в одной точке, в точке на границе света и темноты, и этой точкой была миска с вареной курицей.

Женя смотрел на Сашу через окно, точнее, вывалив из него голову и плечи. Когда Женя понял, что Саша его не замечает, он вышел и положил руку на Сашино плечо. Саша выдернулась из своего сосредоточения, посмотрела на Женю и сказала: «Согласна, она уже не придет». Встала, подошла к низкому заборчику из деревяшек, отворила дверцу, забрала миску и унесла в дом, чтобы поставить в холодильник и вынести завтра.

Утро пришло свежим, синенебым, чуть ветреным, цветочным и ягодным, но Саше было трудно замечать всю приятность этого утра. Внутри нее сбились в колючий ком плохие, дурацкие, противные чувства, предчувствия, мысли. Что теперь будет с Женей, сильно ли я навредила Игорю или справится, что будет со мной, ненавидят ли меня теперь авторы, как мне теперь все обустроить, получится ли отхватить от нашей с Женей жизни кусок себе, как работать, если он не пристроен, обиделся ли Джумбер, но главное, что теперь будет с Женей?

А еще шатался стол, купленный для веранды. Горка из черешни, которую Саша выложила на красивой тарелке, все время разваливалась, ягоды укатывались на стол, потом на верандовый пол, некоторые из них, которые Саша не успевала отлавливать, упрыгивали в траву. Женя теперь ел на веранде, сам, ложкой, свои обычные хлопья. Снова качнулось – и на столе молочная лужа. Еще раз – о пол стукнулся нож. Саша выдернула из салфетницы все салфетки и сунула под ножку. Стало лучше, но не идеально.

Женя, у меня сегодня встреча с клиентом, тебе придется идти со мной.

Женя нахмурился, он не согласен.

Милый, радио сейчас не будет, а одну ты меня не пускаешь. Тебе придется идти со мной.

Женя мотнул головой, он все еще не согласен (но мотнул головой, то есть сказал «нет», эта способность сказать «нет» не ушла, слава богу).

Что же мне делать, Женя?

Женя не доел хлопья, положил ложку в тарелку, встал и понес посуду на кухню. Саша смутилась, забарахталась в новых сомнениях (это он мне назло? или ему вдруг стало лучше? а вдруг ему становится лучше, когда он злой?) и пошла за Женей.

Жень. Нам нужны деньги, ты мне должен помочь.

Женя взглянул на Сашу, в Сашу, ничего не сказал ей лицом и пошел в свою комнату. Саша подсмотрела: он встал у стопки одежды, сложенной Сашей в правильном порядке, и снял с себя футболку. Значит, пойдет, подумала Саша.

Женины переодевания длились долго, поэтому Саша налила себе еще кофе и села в плетеное кресло для веранды. Стол опять качнулся, не так сильно, но уже сильнее, чем когда Женя встал и понес посуду, наверное, салфетки спрессовались, и теперь рядом с молочной лужей появился кофейный плевок. Задрожал телефон. Саша посмотрела на экран. Незнакомый номер.

Саша взяла трубку. Оказалось, это был Леша. Ничего себе, Леша, подумала Саша и сразу же удивилась этому «ничего себе». Он звонил не по делу, совсем просто так, Леша расспросил ребят о том, что случилось, и все равно позвонил, чтобы поддержать Сашу, хотя она, очевидно, не заслуживала поддержки. Все мы обычные люди, все иногда срываемся, и у меня бывало, сказал Леша, и с пациентами тоже, однажды я вообще швырнул мольберт через всю студию.

– Спасибо, конечно, но кому теперь от этого легче.

– Собери, может, ребят, и вы вместе придумаете что-то новое?

– Они не придут.

– Если извинишься, прибегут.

Саша ничего не ответила. В трубке молчание. За трубкой – тоже. Потом Леша сказал:

– Я еще заметил, что Женя стал брать не только простые карандаши, но и краски. Это важно, Саш, большое изменение. Я думаю, это надо поисследовать вместе с психотерапевтом.

Леша предложил что-то невозможное, что-то из прошлой, убитой и закопанной жизни, но Саша не разозлилась, ей стало грустно.

– Леш, его теперь вряд ли пустят даже к тебе в кружок.

– Я вижу перемены в его состоянии, и не только я. Подумай.

Попрощались. На веранде, оказывается, стоял одетый Женя. Вроде бы злой, или так просто казалось Саше: она еще утром решила, что Женя на нее злится.

Саша чуть впереди, Женя, как обычно, на три шага от Саши. Пошли. До санатория в конце улицы совсем близко, старый санаторий, разрушенный, беззубый санаторий, потом поворот, за ним – курортный проспект, и если сощуриться, то как будто запущенный только слегка, может быть обитаемый, а там и лесополоса, за ней уже и остановка. Сели в маршрутку, вышли, Саша наступила в тутовничью лужу, бродящую-вонючую-черную, хорошо, что хоть на край, хотя туфли все равно испачкала, хорошо, что они тоже черные, так что просто обтерла салфеткой. Выбросила в урну, рядом с урной – наземная помойка, не оформленная. А потом зайдем в книжный и купим что-нибудь, сказала Саша, или хочешь посмотреть фильм? Женя, конечно, ничего не ответил.

Сели в новую маршрутку, вышли возле жилого комплекса, ЖК. Такие же рабочие на каркасах и лесах, но, кажется, чуть более голые и обжаренные, а рядом с ними – совсем новенький, карамельный домик. Подошли к карамельному входу в карамельный подъезд, стали ждать. Вот это тачка, просто целый дом, подумала Саша. Из тачки-дома, блестящего джипа, выкатился клиент. Поздоровались, пожали друг другу руки. Саша вся измягчилась и стала гибкой, специально, потому что главное – самой понравиться клиенту, квартира должна понравиться потом.

– Геннадий, вы не против, если меня будет сопровождать брат? Ничего такого, просто он пока не остается один.

Геннадий сказал, что это совершенно ничего страшного, а у вас все хорошо, может, можно чем-то помочь, ах, он не говорит, но все у вас хорошо, тем более ничего страшного, Александра, не волнуйтесь.

Он был очень московский, привычный, Саша поняла, что соскучилась по такому разговору: деловому и вежливому, не лезущему в голову и чувства, не предъявляющему претензии. Саше показалось, что сделка состоится. Должна состояться. Она постарается.

Зашли в лифт. Новый дом, отличная шумоизоляция, рассказывала Саша, консьерж-сервис, вода круглосуточно, не удивляйтесь, потому что в Южном Ветре обычно вода с перебоями, а здесь нет, прекрасный вид на гору, ха-ха, нет, минералка из крана не течет, на первом этаже будут супермаркет и фитнес-клуб, это уже точно, ну что, приехали на ваш этаж, выходите, вот, кстати, мусоропровод и общий балкон, двери у всех одинаковые и очень качественные, заходите, пожалуйста.

– Вы так рассказываете, что даже самому захотелось поселиться, – Геннадий смотрел на стены и потолок, потолок, стены и окна и улыбался.

– У вас нет этого в планах? – Саша тоже улыбалась.

– Здесь, возможно, будет жить любимая женщина.

Не жена. Не супруга. Любимая женщина. Геннадий рассказал Саше то, что она уже знала: за горой открываются заводы, вылезают какие-то трубы-коптилки, все строится, заполняется, богатеет. Так что будет еще много Геннадиев и любимых женщин. Саша слушала так, будто ничего такого раньше не слышала, а потом сказала:

– Рада, что у вас появилась возможность пожить здесь. У нас уникальная природа и, в отличие от Москвы, хорошая экологическая обстановка.

– Это пока, – Геннадий засмеялся, Саша притворилась, что смеется.

Саша стала показывать квартиру, обставленную по-каталожному, драпированную бежевым и белым, заполненную искусственными цветами вместо живых. Растения можно потом заменить на настоящие, это вариант интерьера, сказала Саша. Геннадий прошелся по гостиной, зашел в кухню, встал у окна, вгляделся, прилип.

– Как эта горка называется?

– Остапка.

– Миленькая горка.

Саша придушила то, что хотела сказать. Ай! В гостиной что-то разбилось, что-то большое, рассыпалось по полу. Саша вышла из кухни, прошла через коридор, шагнула за порог гостиной. Женя. Стоит у вазовых руин, разлетелись по всей комнате. Женя соединил брови, смотрит Саше через глаза в мозг. Перестань, пожалуйста, сказала Саша. Женя толкает подсвечник, из него вылетает свеча, подсвечник падает и не разбивается, но падает очень громко, потому что металлический, хоть бы не повредился паркет. Позади клиент, Саша услышала, как он хмыкнул, ухмыльнулся как-то оценивающе.

– Он парень с характером, правда?

– Да, с характером. Геннадий, простите за этот бардак, я его сейчас успокою, и мы продолжим осмотр.

Саша шагает к Жене, он продолжает колоть ее взглядом на расстоянии.

– Александра, не волнуйтесь, я уже все посмотрел.

Саша отвернулась от Жени и улыбнулась Геннадию, погладила его улыбкой.

– Постойте, давайте покажу гардеробную, вы не видели.

Женя пнул стул. Стул упал. Громко.

– Александра, у вас все в порядке? Может, нужна помощь?

– Нет-нет, спасибо, все в порядке.

Саша молчит. Гладит его улыбкой. Пожалуйста, не говори ничего Диане, заклинаю, прошу. Саша молчит.

– Ладно, я понял. Вас подвезти?

– Вы так добры, но не стоит.

Тогда на связи, да, на связи, ну, увидимся, я вас провожу, да нет, не стоит, а все же… Прощальное шебуршание закончилось, сделалась тишина, вакуумная, неуютная. Саша зашла в гостиную. Встала, смотрит на Женю. Женя смотрит на Сашу, колет, колет глазами. Собирается залезть в себя, потому что вот-вот начнется, потому что будет громко и обидно.

Вдруг Саша улыбнулась. Улыбнулась по-настоящему, а не так, как улыбалась для Геннадия. Она радовалась, она видела в Жене своего Женю, она видела в Жене себя, свое будущее, их будущее, Саша подбежала к Жене, даже подпрыгнула, засмеялась своим ртом в его лицо, обняла. Женя оттолкнул Сашу, он был все еще злой, с бровями, соединенными в одну, но Саша продолжала смеяться. Села на диван, хлопнула по обивке рядом с собой: «Садись». Женя сел, его брови раздвинулись, распустились, Саша гладила его волосы, пропускала через пальцы кудряшки, улыбалась, улыбалась.

Вот как ты теперь умеешь, Жень.

Ты молодец, правда.

Мы пойдем с тобой к психотерапевту.

Жень. Я тебя люблю. Очень.

Обнялись. Точнее, Саша обняла Женю, потому что Женя еще злился, он ершился и как бы не давался Саше, хотя и не отталкивал ее.

Но на просмотр квартиры ты со мной больше не пойдешь.

Она снова засмеялась, и Женя развеселился, беззвучно, но с широким ртом, как умел. Саша взяла телефон и позвонила Джумберу. Он ответил. Она сказала «здравствуйте» и больше ничего не успела сказать.

– Саша, привет вам, ну что, жду вас на разговор, вы можете сегодня?

– Да, через полчаса-час можем.

Джумбер сказал, что пока на встрече в администрации, что тоже постарается быть через полчаса-час. Саша собрала вазовые осколки, вызвала такси и хотела назвать больничный адрес, но потом назвала адрес кофейни. Сперва выпьем кофе и немного отдохнем, сказала Саша. А еще заедем кое-куда, на пять секунд. Ну что, Жень? Как настроение, Жень? Саша смеялась над братом и пихала его локтем в бок, пока они спускались в лифте. Жень, а пойдем мэра побьем, Жень? Женя хмурился и улыбался, улыбался и хмурился, прямо как в детстве, когда были только они, только Саша и Женя, когда Саша подшучивала над ним, а он делал вид, что ему не нравится, хотя, конечно, нравилось, ведь в этом было много всего, а больше всего братско-сестринского.

Когда сели в такси, на экран Сашиного телефона прыгнула эсэмэска от офисной начальницы. Жень, меня сейчас точно уволят, сказала Саша, и тогда мы используем твою энергию, чтобы ограбить банк. Саша засмеялась и разблокировала телефон. «Звонил Геннадий, хвалил тебя. Молодец». Неожиданно, сказала Саша и положила телефон в карман.

А притормозите здесь, сказала Саша уже водителю, я на минутку. Жень, посиди, я честно на минутку. Машина остановилась возле здания, похожего на те, что рассыпа́лись в старом городе, но свежекрашенного и в разноцветных вывесках. На одной из них было написано: «Радио “Южные волны”». Саша зашла внутрь, встала возле охранника, вытащила из рюкзака пакет со всей техникой, которую дал ей Антон, и стукнула им о стол. Передайте это на «Южные волны», сказала Саша, пожалуйста. Отвернулась и выпрыгнула из холла.

Саша и Женя зашли в неподходящее Южному Ветру кафе с окнами в пол, сели за столик, Саша заказала себе кофе, для Жени попросила какао. Женя все еще хмурился и разглядывал что-то уличное за стеклом, Саша все еще посмеивалась над Женей, но не хотела разглядывать ничего уличного и разблокировала телефон, сама не зная зачем. На экране прыгало сообщение от Леши, и Саша почему-то открыла его слишком спешно. «Саш, это про Дашу. Никому, пожалуйста, не скидывай. Но тебе это важно знать, чтобы случайно ее не зацепить». У Саши внутри все подморозилось: видимо, после того, что Саша сказала Игорю, Леша думает, что она теперь всегда будет оскорблять авторов и доведет кого-нибудь до психоза. После его сообщения висела ссылка на «Инстаграм»[8]. Саша на нее нажала.

Инстаграмный пост свалился на Сашу пеноблоком, многотонным камнем, панельковой стеной. На снимке светилась Дашина голая кожа, гладкая и белая, приподнятая костями в ключицах и ребрах. Бюстгальтер Даши закрывал грудь, но уже присползал. Кожу поливал мониторный свет и выхватывал из темноты. Еще на снимке светилось Дашино, совершенно точно Дашино, лицо. Под фотографией был текст, в котором буквы смешивались в злобную кучу, осуждающий вопль, там писали про «психбольную вебкамщицу», которая зарабатывает тем, что «раздевается за деньги перед камерой». Саша не стала дочитывать. Она захотела найти автора, но его не было, этот текст был анонимным, гораздо анонимнее Дашиного лица и тела. Пост размещался на как бы официальной, по крайней мере самой популярной, странице, посвященной жизни Южного Ветра и его новостям. Там было около шестидесяти тысяч подписчиков. В самом городе проживало немногим больше.

Саша стала искать дальше, потому что от этого поста тянулись другие тексты-нити, они заворачивались в новые и новые нераспутываемые узлы, осуждающие, непримиримые. Саша прощупала каждую нить и узнала, что однажды кто-то заскриншотил зарабатывающую в интернете полуголым телом Дашу. Потом этот кто-то отправил снимок в главный южноветровской паблик, где к нему прилепили издевательский мужской комментарий. Еще был пост, в котором цитировали Дашу: она говорила, что у них с мамой совсем нет денег и что это не проституция, а она просто танцует полуголая перед камерой. Под этим постом нашлись защищающие Дашу, их было не так уж мало. Сашина злость уменьшилась, но тут она прочитала еще несколько постов, в которых раскрылось, что «вебкамщица Даша» до того, как стать вебкамщицей, отчислилась из хорошего семигорского вуза и что произошло это не просто так, а после попытки спрыгнуть с университетской крыши. Под такими постами не было ни одного защищающего. Саша снова стала искать Дашины страницы и какое-то другое, не порочащее Дашу ее присутствие в интернете, но ничего не нашла. А пока Саша искала, прошло время, нужно было оставлять официанту деньги за кофе и ехать в психбольницу. Саша решила, что сейчас, перед большим разговором, ей не стоит испытывать какие-либо сильные чувства, а тем более разбираться в том, что она чувствует (было не вполне ясно), так что Саша смяла все мысли о Даше и засунула их в захламленный угол мозга, куда спихивала все невостребованное.

Суворовка выглядела как обычно, цветочно и ароматно, расчесанно и припудренно. Саша и Женя не просто шли по психбольничному саду, они гуляли и никуда не спешили, как это бывало обычно, когда Сашу где-то ждут, здесь или там, когда Женю надо пристроить, когда кто-то все время звонит или пишет. Сошли с дорожки, потоптали траву, оказались под черешней. Давай свою кепку, сказала Саша, схватилась за ветку и подтянула себя наверх. Давай, давай, ага, спасибо. Уселась, сбросила туфли, они бомбами полетели вниз. Вот я дура, даже не разулась. Стала рвать черешню, крупную, размером с абрикосины, почти черную, как раз цвета Жениной кепки. Пятен не будет видно, Жень, не переживай. Сунула в рот три штуки сразу, прожевала, сок не помещается в рот, вытерла губы ладонью, а ладонь – о черешневый лист. Кепка стала полная, тяжелая, бугристая. Саша расплевала черешневые косточки, изобразила пулемет, Женя засмеялся без звука. Иди сюда, Жень, держи аккуратно, ну ты что, уже вывалилось две штуки, держи, держи, я слезу.

Вернулись на дорожку, пошли дальше, расплевывая черешневые косточки, пачкая пальцы красным. Подошли к пристройке, ветряночьей студии, Саше показалось, что она выглядит так, будто брошена десятилетиями, позабыта насовсем, хотя там никого не было всего пару дней и внутри все так же, как и раньше, та же карта Астронома темнит стену и подмигивает в окно созвездиями, та же Игорева ваза висит в пространстве какашкой. Давай доедим черешню здесь, сказала Саша, а то нельзя бросать косточки на газон, поругают. Сели на ступеньки. Давай сразу по три штуки в рот, сказала Саша. Стали запихиваться черешней, в горле уже скребет, на гландах лежит ягодовый сахар. Доели. Руки вытерли о траву. А теперь, сказала Саша, бегом через газоны, пока не превратились в шашлык. Не побежали, но пошли быстро, пожирая на ходу жару без воздуха, утрамбовывая ей черешню в животе. Зашли в колонное здание, закрыли за собой дверь. Фух, ну и жарища, Жень, иди умойся, встретимся у кабинета Джумбера. Женя пошел. Саша зашла в приемную, которую про себя называла болотом, потому что там на стуле-кувшинке, растекаясь и булькая, всегда сидела жабистая секретарша.

– Я к Джумберу, – сказала Саша.

– А поздороваться? – секретарша противно растянула рот.

– Здравствуйте.

– Вот не понимаю я, почему сам Яков Леонидович, именитый врач, достойнейший, возится с такой, как ты, – разбулькалась вдруг секретарша. – Ожидайте в коридоре, встреча с вами назначена через полчаса.

Саша засмеялась, ей правда было смешно, но секретарша подумала, что ничего смешного тут быть не может и Саша просто над ней издевается, своим мерзким сучьим смехом. Секретарша хотела завопить, пристыдить, сказать что-нибудь гадкое, но Саша уже вышла и хлопнула дверью так громко, что секретарше показалось, будто треснул ее собственный череп.

Саша села на диван, потом пришел мокрый Женя, сел рядом с ней, у него капала вода с кудряшек надо лбом, стали ждать. Интернет ловил плохо, в углу экрана прыгала буква «Е», так что делать было нечего. Может, еще черешни нарвать, спросила Саша. Женя сделал глаза совсем круглыми и мотнул головой. Согласна, я тоже лопаюсь, сказала Саша. Прикрыла глаза. Была с прикрытыми глазами сколько-то времени, пока не почувствовала, что рядом с ней диван сделался пустым. Открыла глаза, увидела, как Женя стоит и тянет руку к Астроному, чтобы поздороваться, Астроном, медлительный, всегда где-то в космосе, тянет руку к Жене, это все длится какие-то долгие секунды, но Сашу не раздражает эта долгость, она рада, рада, что здесь Астроном, что они с Женей заодно, что здороваются.

– Саша, – Астроном улыбнулся всем лицом. – Как хорошо, что вы с Женей здесь. А что, радио будет?

– Пока не знаю.

– А у тебя есть время?

– Есть.

– Пойдем со мной, покажу кое-что.

Взяла сумку, взяла Женину кепку, пошла по коридору и даже через подошвы почувствовала, что здесь прохладно, что есть какой-то сквознячок, высушивающий ее пот, что весь воздух с улицы переехал в мраморное здание. Поднялись по лестнице, которая наверху до самого потолка была затянута металлической сеткой, предохранявшей от того, что, наверное, иногда случалось в этом здании, дошли до изостудии. Саша зашла внутрь и быстро, незаметно для себя самой, поискала большой черный рюкзак, похожий на походный, нашла рюкзак, значит, Леша где-то в здании. Астроном взял Сашу за локоть и подвел к столу у окна, где вырастало много проволоки, какая-то металлическая и узелковая мешанина с углами и закруглениями, ничего не понятно, просто мусор, только на подставке.

– Смотри, Саш. Узнаешь?

– Нет, друг, не узнаю.

– Это модель моей галактики, Саш!

Саш, ты же мне сказала, что можно сделать свое, заговорил Астроном очень быстро, совсем быстро, не по-астрономьи, вот я и подумал, что ну зачем все карты эти, я же никогда до конца не изучу этот космос, то есть ты не подумай, я не буду бросать изучать настоящий космос, но вот когда ты сказала, что можно сделать свою галактику, то есть ее модель, то я прям, Саш, ну не знаю, я все понял, что можно и правда сделать свое, то есть модель, тем более что если Вселенная и правда бесконечная, как о ней говорят, то совершенно точно такая же галактика, какую делаю я, она существует, и я прям, Саш, ну, так вдохновился и начал скручивать проволоку, я уже все продумал, Саш, и когда я доделаю, то я начну делать передачи про эту свою галактику, и получается, что это даже будет не совсем фантастика, если допустить, что Вселенная бесконечная, фух, короче, вот.

В общем, продолжил Астроном, помолчав всего секунд пять, смотри, Саш, и ты тоже смотри, Жень, вот представьте, у меня здесь будет два солнца с двух сторон, это специально, чтобы ночи были короткими и чтобы всегда были весна или лето, а еще здорово же, когда есть два рассвета и два заката, представляете, как это красиво, и вот здесь будет планета, где будут жить разумные существа, типа людей, только лучше, намного умнее и добрее, без всякой шизы, ха-ха, и вот они смогут как раз смотреть на эти закаты и рассветы.

А вот сейчас я чуть подумал и понял, что две другие планеты тоже будут заселены, ведь чем умнее существа, тем они более одинокие, ну, мне так кажется, а тут они будут знать, что у них есть соседи, они будут дружить, то есть сотрудничать и летать друг к другу.

И еще прямо сейчас я подумал, что они должны быть очень разными, как ночь и день, чтобы учиться терпению, чтобы делать на своих планетах места, где соседям будет хорошо, где…

– Однажды они что-нибудь не поделят.

Саша остановила Астронома, врезалась в его речь, от которой, как показалось Саше, он сам уже начал уставать.

– И тогда начнутся межпланетные войны, – добавила Саша. – Про это тоже можно написать историю.

– Зачем мне войны, Саш? – Астроном повернулся весь к Саше.

Открылась дверь, кто-то вошел, Саша, Женя и Астроном повернулись к двери. Это был Леша, в футболке и шортах, Саша увидела на его икре большую извилистую татуировку. Привет, сказал Леша. Привет, сказала Саша. Астроном уже встречался с Лешей и промолчал. Женя, понятное дело, всегда молчал.

– Саш, тебя там Джумбер обыскался, – Леша улыбался так, будто победил в какой-то игре. – Иди, а мы пока с Женей порисуем.

Саша спустилась на первый этаж и снова шагнула в секретарское болото. «Вышел, просил ожидать в его кабинете», – пробулькала секретарша. Саша ничего не ответила и прошла дальше, в джумберовское логово, которое совсем не изменилось и выглядело еще более голым, чем квартира в ЖК, совсем необитаемым. Когда зашел Джумбер, Саша почему-то встала, потом села, когда он сел.

– Саша, мы не можем всегда контролировать свои эмоции, – сказал Джумбер. – Если бы могли, на планете Земля не было бы ни одной проблемы. И, вероятно, этого заведения.

Джумбер сделал паузу, улыбнулся, всмотрелся в Сашу. Саша пыталась уложить тело в кресло и не смотрела на Джумбера.

– Но мы можем контролировать наше поведение. Ваш эмоциональный взрыв был настолько сильным, чрезмерным, что помешал вам взять контроль над поведением.

– Да, получается, так.

– Поскольку это касается планов медико-реабилитационного отделения, могу я спросить, какие конкретно эмоции вы испытывали в тот момент, когда рассорились с редакцией?

Саша почувствовала себя так, будто ее макнули головой в тутовничью лужу вроде той, в которую она наступила утром, только глубже, бездоннее, гуще, и вот в этой луже ее заставляют что-то разглядеть, хотя ничего не видно, черное и вонючее набивается ей в нос и уши, что-то постоянно происходит и крутится, очень быстро, резко, закипая и охлаждаясь.

– Я не знаю.

– Но вы задумались. Расскажите, о чем вы задумались.

Сашину голову вынули, чтобы она могла вздохнуть, и снова макнули обратно. Ничего не видно. Непонятно. Противно.

– Мне сложно. Как будто все происходит одномоментно, то есть все плохое, что есть в мире, но внутри меня.

– Вы можете выделить какие-то эмоции? Страх, отвращение?

– Не могу, все сразу, – сказала и помолчала немного. – А потом меня разрывает.

Саше снова захотелось плакать, снова в кабинете Джумбера, снова перед ним. Ей никогда не хотелось плакать от чьих-то вопросов, хотя ей и не задавали такие вопросы, ее не макали в бродящую лужу нефтяного цвета.

– Я понимаю, Саша, правда, очень хорошо понимаю. Вы не виноваты в том, что не знаете, как отделить чувства, просеять их и выбрать то, что подходит к конкретной ситуации. Саша, послушайте, вы вообще ни в чем не виноваты.

Макнул, а потом умыл, вытер махровым полотенцем и будто бы обнял. А так всегда бывает, когда люди разговаривают по душам?

– Я не чувствую себя виноватой. Вообще. Даже если что-то ломаю. Просто потом я думаю, что делать дальше.

– Хорошо, понимаю. А когда вы что-то, как вы говорите, сломали и думаете, как поступить потом, каким образом вы принимаете решения?

Саша помнила стройку, где с ней всегда случались приключения, пусть даже только в ее голове, а еще она помнила дерево, через которое могла говорить с духами, и весь мир, который вылепливался в то, что нужно было Саше.

– Я фантазирую.

– Как?

Слова плохо вылезали из Саши, застревали, как кость в мясорубке. Но она хотела говорить, хотела, будто ей нужно было выпустить из себя кровь, чтобы потом заполниться новой.

– Это с детства.

– Но как выглядят ваши фантазии?

Что будет, если сказать вслух то, что ты никогда не произносила? Сможет ли исчезнуть страшное, хтоническое, злое, если назвать его?

– Как будто играю в куклы.

– Я правильно понимаю, что в ваших фантазиях куклы – это живые люди? Что вы можете контролировать их действия?

Хватит.

– Хватит, – сказала Саша.

Он не просто умыл и обогрел ее, он залез в нее и теперь разбирает пальцами кольца ее мозговых извилин, кровеносных сосудов и кишок. Так никому нельзя. И ему нельзя.

– Саша, почему? Вам неприятен наш разговор?

Неприятен? Нет почему-то, и Саша не знала почему, он был приятен, он ее освобождал. Но он был недопустим.

– Могу ли я вести другой кружок?

– У всех имеющихся кружков уже есть руководители. Если вы беспокоитесь о Жене, он может продолжать ходить в дневной стационар, место за ним закреплено.

– Нет, у нас был договор. Я не хочу от вас подачек.

– Это не подачка, а бюрократия. За Женей закреплено место, он должен отходить положенные часы.

– Все равно нет.

– Тогда подумайте, что еще вы можете сделать для Тани, Даши, Астронома, Игоря и Жени.

Перечислил всех не задумываясь.

– Зачем?

– Игорь помирился с отцом.

– И что?

– После того как стал ходить на радио.

– Совпадение.

– Даша спрашивала, влияет ли ее прикрепление к больнице на возможность восстановиться в вузе.

– Ну и?

– Таня начала брать деньги за свои изделия.

– Правда?

– Правда. Астроном ожил, стал активничать во всех кружках, написал свой первый рассказ.

– И это что, благодаря радио?

– Женю вы и сами наблюдаете. Алексей сказал, что нужен психотерапевт. Мы ищем подходящего.

– Я не понимаю, почему вы считаете, что это все моя заслуга.

– Я не говорил, что это ваша заслуга. Это их заслуга, но многое стало возможным, когда они стали авторами.

– Ерунда какая-то.

– До свидания, Саша. Идите прогуляйтесь, пусть Женя пока порисует красками.

Саша поднялась на второй этаж, чтобы забрать Женю, но постояла перед дверью рисовального кружка, отвернулась от нее и спустилась обратно. Вышла на улицу, преодолела газон, накрытый душностью. Вошла в сад. Потом Саша нашла черешневое дерево, которое они объели вместе с Женей, сняла туфли и забралась еще выше, чем забиралась с Жениной кепкой. Потом ела черешню и пуляла косточки в листья. Потом слезла, надела туфли, забрала Женю из студии и как-то дожила свой день.

Что же я должна придумать для Тани, Даши, Астронома, Игоря и Жени. Что же я могу придумать для Тани, Даши, Астронома, Игоря и Жени. Что же мне придумать для Тани, Даши… В Сашиной голове перемалывалось, лепилось, крутилось, жарилось. Сварить кофе, накрыть на стол, чтобы они с Женей позавтракали. Молоко для Жени подогреть, но не сильно. Что же придумать, что же придумать. Молоко кончилось. Позвонила Джумберу, но он не взял трубку. Стол опять шатался, хотя под его ножкой уже были не салфетки, а газета. Чем бы хотели заниматься Таня, Даша, Астроном, Игорь и Женя. Чем бы они могли заниматься. Что они все умеют. Что умеет Саша. Снова позвонила Джумберу и снова осталась одна с телефонными гудками в голове. Надо принять душ. Отключили горячую воду. Саша влезла в нижний, самый большой кухонный ящик, загремело кухонным металлом, выкатилась огромная кастрюля, посудная королева, с вмятиной и нагоревшими пятнами. Саша наполнила ее водой, включила газ, уменьшила почти до негорения. Пока греется вода, можно сходить за молоком. Женя, одевайся! Он не одевается и смотрит в окно. Одевайся, говорю! Бетонный.

Вышла на веранду, чтобы подышать, продышаться, посмотреть на Остапку, вспомнить, что существует вечность. Взяла кофе, села в кресло. Блять. Завоняло душно-хлебным, какашечно-топленым. Сраный завод, винно-водочный завод. Неужели такой сильный ветер, что долетает даже сюда? Женя, черт возьми, одевайся! Саша поставила на стол кружку, все качнулось, поползла лужа, капли пошлепали на верандовый пол. Да что ж такое-то. Спустилась с крыльца, обошла дом, затарабанила в стекло, через которое просвечивал Женя. Женя отвернулся от окна, Саша увидела его кудри, кудряшки-червяшки, опарыши на черепе. Мне надо в магазин, Женя, и если ты не оденешься сейчас же, я уйду одна! Зашла в Женину комнату, увидела его, сидящего снова лицом к окну. Ну и все, аривидерчи.

Пошла в магазин, вонючее сельпо, которое у трассы, шла и дырявила собой землю, влажную землю, землю-грязь, после дождя мягкую, потом шла и пинала камни, разбрасывала их по сторонам, расстреливала щебнем траву, подняла камень и бросила в безглазое санаторное окно, попала, услышала, как заброшенный дом сожрал камень, проглотил, громко, как будто был голоден. Сорвала лист с куста. Еще один лист. И еще, с другого куста. Смяла, порвала, разбросала листьевую кожу. Лесополоса, вся грязная, забутыленная, какие же уроды, наверное наркоманы, придушила бы каждого. Наконец магазин, толстуха без лица у прилавка, с нее стекает топленый жир. Мне бутылку молока и шпроты в масле. Не сказала спасибо, не сказала до свидания, ушла. Обратно, в гору, идти сложнее. Выронились шпроты и покатились вниз. Поймала ногой, вторая нога поехала по щебню, чуть не упала. Подняла шпроты и швырнула их в другой беззубо-безглазый санаторий. Попала в стекло. Треск и звон, из кустов вылетели две птицы, орут. Саша засмеялась, стало чуть легче. Пошла медленнее, после асфальта снова грязь, снова начала дырявить землю. Оказалась в своем дворе.

Саша обошла дом и ступила на верандовую лесенку, но почувствовала, будто что-то изменилось. Огляделась и увидела: под окном ее комнаты разлеглись тканевые змеи. Саша подошла ближе и рассмотрела в них свои платья, скрученные и вышвырнутые, рядом лежали еж-расческа и еще раковина пудреницы, растерявшая вокруг себя куски бежевых внутренностей. Саша зашла в дом.

Ты на хрена это сделал, орала Саша.

Быстро собери, кричала Саша.

Ах, не хочешь?

Саша подошла к Жениному окну в Жениной комнате, раскрыла его, задев Женино плечо, скорее всего, будет теперь синяк, взяла со стола альбом для рисования и вышвырнула на улицу.

Собери, я сказала!

Женя встал, но пошел не из комнаты, не на улицу, а прямо к своей кровати. Женя лег и закрыл глаза. Руки вдоль тела. На ногах тапки.

Обувь сними!

Саша сдернула тапки с Жениных ступней и поочередно бросила в окно. Женя не открыл глаза, не шевельнулся, а просто вздохнул, глубоко и шумно, будто он очень устал, раскапывая Сашину ярость, раздражая Сашу, которая так старается, которая делает все, чтобы Жене стало лучше, которая, блять, пошла за молоком для него через всю деревню, устал, напоминая ей о том, что она и так знает, лучше всех знает, о чем и так думает, из-за чего не может закрыть глаза, когда ложится в свою постель.

Свинья.

Саша не просто чувствовала свое обычное черное, едкое, всасывающее и разрушающее. Она сама была этим едким и черным, ей казалось, что если она дотронется до чего-нибудь живого, то оно заболеет и умрет, захлебываясь гноем. Саша вспомнила про воду в кастрюле, она уже давно кипела, в кухне стало липко и душно, кипяток разбрызгивался, и, когда Саша протянула свою зараженную-черную-страшную руку, чтобы выключить газ, кипяточная капля прыгнула ей на ладонь и прожгла красное пятнышко. Саша видела, как дает пощечину Жене, как валит на асфальт Антона и расплющивает рекордером его нос, как заталкивает шпротную банку в рот безликой продавщицы, и ее зубы крошатся, трещат и выпрыгивают, будто попкорн в кинотеатре.

Подышать. Продышаться. Посмотреть на гору.

Саша вышла на улицу. Увидела Остапку и представила, что ложится на нее сверху, накрывает собой. Фу. Навозно-нагретая, мучная, гнилостная вонь. Саша взялась правой рукой за левое плечо и сунула нос в локтевой треугольник. Посмотрела чуть ниже Остапки, на холмы, потом еще ниже, на поляну перед домом. Решила уйти в дом, спрятаться и ждать вечера.

И тут снова увидела лисицу. Рыжую, пушистую, картиночную лисицу. Это была она. Лисица врезалась в Сашину злость, отодвинула ее мягкой лапой. Саша забежала в дом, открыла холодильник, взяла миску и выскочила с ней на веранду. Бросила самый большой кусок курицы, кажется бедро. Лисица сначала отпрыгнула, потом, приседая, подошла к курице, понюхала, шевельнула носом, продырявила курицу клычками и убежала с ней.

Саша перестала быть едкой, вся чернота всосалась обратно, внутрь, и тогда она стала обычной Сашей с тем обычным, что всегда болталось-вертелось в ней. Саша вернулась в дом, закрыла входную дверь, закрыла окна, все, кроме Жениного, закрыла дверь в комнату Жени и стала надеяться, что вонь, набившаяся в дом, как-нибудь осядет. Поставила чайник на плиту, зажгла газ, достала из шкафа пакет с горной травой. Подвинула стол чуть ближе к кухонному окну, тому, которое таращилось в Остапку, села возле и стала печатать сообщение. «Всем привет, это Саша. Приходите завтра в 11.00 к кабинету Джумбера. Надо поговорить». Добавила в список получателей Дашу, Таню, Игоря, Астронома. Остановила над экраном палец. Подумала. Добавила Лешу. Пусть Леша тоже будет. Добавила слово: «Обнимаю».

Все пришли раньше одиннадцати. По крайней мере, когда Саша и Женя подошли без десяти одиннадцать, Таня, Астроном и Леша уже сидели на диване, а Даша и Игорь – на полу возле дивана. «Вы почему на полу?» – спросила Саша. «Так жопе прохладнее», – ответил Игорь. «Идем на улицу, чтобы никто не слышал», – сказала Саша. Редакция застонала, жарко же, жарко, сгорим, жопа спреет, Саш. Тогда Леша предложил закрыться в рисовальной студии, там, кажется, никого нет, а если и есть, мы тогда их вежливо выгоним.

Поднимались по лестнице тихо, никто не болтал, не шумел, даже Игорь. Закрылись. Даша и Игорь сразу сели на пол. К ним, хихикая, подсел Астроном. Рядом плюхнулся Женя. Ну и я к вам, сказал Леша и опустил себя вниз, получилось полукружие. Таня подумала и взяла стул. Саша тоже взяла стул, но потом поняла, что смотреть на редакцию сверху сейчас нельзя, так что тоже села на пыльный ламинат, с трудом, отползая ногами крабом, потому что ее узкая юбка лезла наверх, открывая вид на Сашины трусы. Вся команда смотрела, как Саша раскорячивается, и ей показалось, что каждый сидящий перед ней наслаждается этой ее нелепостью, даже Женя. Она была будто совсем чужой.

«Саш, зачем мы здесь?» – спросила Даша, она пока все время молчала и выглядела самой прибитой, обиженной, растрескавшейся. «Во-первых, я хочу извиниться, особенно перед Игорем», – сказала Саша. «Да ладно, проехали», – Игорь махнул рукой. «Нет, я наговорила ужасных вещей, но это к тебе не относится, это все мои личные заскоки», – добавила Саша. «Да все нормально, Саш», – ответил Игорь. «А во-вторых?» – спросила Даша. «Нам надо понять, что мы хотим делать дальше и вместе», – ответила Саша. «Может, найти другое радио?» – предложила Таня. «Другого радио нет», – сказала Даша. «Можно я включусь? – спросил Леша. – Думаю, Саша хочет выяснить, что вам самим нравится, чем вы сами хотели бы заниматься?» Леша сказал то, что имела в виду Саша, и Саше показалось, будто они с Лешей слиплись и стали одним голосом, будто у нее теперь есть команда в этой пещере с враждебными ей зверьками. «Хочу делать то же самое», «да, и я хочу продолжать», «а я хочу даже большего», «короче, радио мы хотим, обратно, все как было». Но теперь не может быть все как было. «Я хочу, чтобы нас слушали, чтобы это все не впустую». – «Если бы Саша только позвонила…» – «Саша же у нас гордая, она не позвонит». – «Если бы кто-нибудь позвонил…»

– Все, хватит, – Леша будто опустил шлагбаум перед колонной машин, наезжающей на Сашу. – С «Южными волнами» вы больше не сможете сотрудничать, другого радио тут нет. Давайте исходить из этого.

– Не хотелось бы работать в стол, – сказала Таня. – Нам нужна аудитория.

– Да вам и Джумбер не разрешит работать в стол, – сказал Леша. – Или показываете результат, или валите.

– Он мне такого не говорил, – Саша прорезала свой голос.

– Конечно не говорил, – Леша посмотрел в Сашу, он был удивлен. – А это разве не понятно?

– Все, ребят, хватит, – теперь шлагбаум опустила Даша. – Ну чего вы как маленькие. Джумбер-хуюмбер, какая разница. Понятно же, что надо делать. Надеялась, что услышу это от кого-то еще, но, короче, нам просто надо идти в интернеты.

– Ой, нет, я в этом ничего не понимаю, – сказала Таня.

– И я не понимаю, – сказал Астроном.

– А я понимаю, – сказал Игорь. – Давайте. Очевидно же.

– И кто нас там будет ждать? – спросила Таня. – Радио уже слушают тысячи людей, десятки тысяч, весь регион.

– Ну да, непонятно, потянем ли сами, – сказал Игорь.

– Но Саша может извиняться только перед нами, перед администрацией ей западло, – сказала Даша.

– Даш, может мне уйти вообще? – сказала Саша. – Я могу.

– И не вернешься, да? – сказала Даша. – Ладно, прости, я неправа. Без тебя мы не сможем, да. Знаю. Прости, Саш. Мир.

Мир. Мир. Да, не ссоримся больше. Все, давайте как семья. Давайте. Мир. Не уходи, Саш. Тогда что делаем? Даш, ты это как видишь? Да, Даш, у тебя же есть блог, скажи. Да все просто, сказала Даша, будем делать подкасты, и не только стрит-токи, а вообще что угодно, а еще можно будет писать тексты в соцсети. Что такое подкасты? Это как радио, только можно послушать в любой момент, сказала Саша, это мысль, да. Как думаете, Джумбер согласится? Наверняка. А если нет? А зачем нам вообще нужен Джумбер? Может, без него вообще, а?

– Он дает нам помещение, – сказала Саша.

Никак нельзя, совсем нельзя, чтобы все вытекло из больницы, потому что Женя. А еще не хотелось бы, чтобы авторы узнали про договор с Джумбером, потому что они подумают, точно подумают, что они сами мне не нужны, а Женю я хочу просто сбагрить. И еще момент. Один момент. Не такой уж важный момент, но. Страшно, хотя скорее тревожно или просто печально больше никогда не видеть Джумбера и никогда с ним не говорить, блин, вот это я попала, конечно.

– И еще, ребята, он дает нам защиту, – добавила Таня. – Это как школьный директор. Если во время экскурсии по лермонтовским местам потеряется пятиклассник, перед родителями отвечать потом директору.

– Какой-то слишком конкретный пример, – сказала Даша.

– Ну да, я работала в школе и однажды потеряла пятиклассника.

– Ты работала в школе? В какой? Когда?

– Лет пятнадцать назад, неважно в какой.

– А почему ушла?

– Понятно почему ушла. На юг я вернулась, потому что заболела, а потом все годы в школе боялась, что кто-то узнает, почему я вернулась, вот и ушла.

– Печально, – сказал Астроном.

– Печально, – сказали Игорь и Даша почти хором.

– Короче, записываю, – сказала Саша, она уже держала редакционный блокнот.

– Блог, соцсети… развиваем соцсети… статьи и подкасты. Какие подкасты? Уберем слово «радио» из названия? Окей, убираем, просто «Ветрянка». Ну, пишу… стрит-токи, разговорное, репортаж, подкасты, если говорить в целом, блин, ну, пишу расследования… Так, от Джумбера… помещение, защита. Все?

Все. Да. Супер. Мы молодцы. Все получится, друзья. Я прям чувствую, что мы как семья, это правильно кто-то сказал. Ох, блин, люблю вас, ребята. Пойдем уже. Да, идем.

– Пока не ушли, – Саша встала, резко, одним шагом, не заботясь о короткой юбке и трусах, о том, что смотрит сверху. – Говорите о своих претензиях ко мне сразу, открыто и спокойно. Если я снова пойму, что вы обсуждали меня за спиной, а потом пришли и начали плеваться в меня ядом, я уйду, и все закончится. Для всех.

Повернулась, вышла. Быстрее всех вскочил Леша, догнал: «Саш…» – «Леш, не надо, не сейчас». – «Хорошо, но давай у Джумбера я начну?» – «Почему это?» – «Саш, ты его не знаешь, лучше я». – «Интересно, что я такого не знаю?» – «Ну, многого». – «Да насрать мне, как хочешь». Когда все собрались, закрыли дверь, друг друга подождали и спустились, Саша уже сидела на диване у джумберовского кабинета, глаза закрыты, одна нога лежит на другой. Секретарша назвала Лешу Лешенькой и сразу пустила всех, все ветрянковское племя, даже Сашу, без всяких лишних бульканий.

– Яков Леонидович, позволите мне начать? – спросил Леша, когда все расселись по жестким джумберовским стульям.

– А вы теперь тоже в команде «Ветрянки»? – почему-то Джумбер не улыбался Леше так, как улыбался Саше.

– Сегодня я был секретарем собрания, – сказал Леша.

– Хорошо, Алексей, расскажите, что вы решили.

– Авторы «Ветрянки» придумали новую модель, и даже более эффективную.

– Так.

– Но эта модель возможна только при полной независимости команды. Я думаю, вы и сами знаете, что личные успехи случились, потому что благодаря «Ветрянке» авторы наконец почувствовали себя людьми, а не пациентами.

– Алексей, вы что хотите сказать? Что все наши занятия, терапевтические группы работают как-то неправильно?

– Я хочу сказать, что конкретно эти люди согласны работать только по старым правилам.

– Разве я говорил о новых правилах?

– Я думаю, что сложная ситуация создает для «Ветрянки» уязвимость. Я настаиваю, что на собраниях кружка по-прежнему не должно быть никаких врачей или других медработников, также не должно быть никакой цензуры и согласований.

Леша смотрел в Джумбера, Джумбер смотрел в Лешу, и, кажется, только они понимали друг друга, потому что и Саша, и все остальные сделались зрительным залом, спрятанным в темноте за прожекторным светом. Саша разглядывала Лешину татуировку. Это был лес, темный, закрученный лес. Джумбер молчал, Леша тоже молчал. Они разговаривали друг с другом молча.

– Саша, расскажи теперь про концепцию. Спасибо, что выслушали.

Леша сел. Саша взглянула на него и не увидела, чтобы после боя с Джумбером он размашисто вытирал о шелковый плащ свой меч. Он был спокоен. Не то чтобы доволен собой. Обычен. Он улыбнулся Саше глазами и ртом. Саша рассказала Джумберу про их план, про соцсети, подписчиков и не только звук, а еще тексты, картинки и, возможно, видео. Саша добавила, что вся слава будет их славой, что не будет случайных людей, что появится их собственная, активная и внимательная аудитория. И что, возможно, они смогут даже зарабатывать деньги, чего никогда не случилось бы на «Южных волнах».

– Мне нравится, – сказал Джумбер. – И с вами, Алексей, я согласен. Вам не нужен ментор, и я, кстати, не собирался что-то менять в наших договоренностях.

Все заулыбались, обрадовались, Игорь сказал «ура», Таня добавила «вперед», лед, намерзший на редакцию, теперь стал водой, вода схлынула, все почувствовали себя легкими, освобожденными. Только Леша оставался прежним напряженным Лешей, они с Сашей смотрели друг на друга, и Саша пыталась угадать, что же ему не понравилось, почему у них все так с Джумбером, наверное личный конфликт, но как так получилось, что они оба нравились Саше, что оба интересовали Сашу, а на один маленький Южный Ветер два интересных Саше человека – это уже высокая концентрация, но почему, почему они друг друга как будто ненавидят, что же произошло, что же… Леша поднял одну бровь, и Саша поняла, что это сигнал: «Приготовься, Саша». Прошло две секунды, и Джумбер сказал:

– Но у меня есть условия. Алексей, вы не против?

Он что, иронизирует?

– Я не против, Яков Леонидович, говорите.

Леша посмотрел на него, у Леши все та же улыбка.

– Поскольку вы теперь сами по себе, вам нужна заметность, статусность, вы должны быть эффективными.

Леша шмыгнул носом, громко, специально, будто подчеркивая цветной ручкой «эффективными».

– Я просто хочу поставить перед вами выполнимые цели, понимаете? К концу лета – пять тысяч подписчиков во всех соцсетях суммарно. Не так уж много, учитывая, что вы теперь работаете на все русскоязычное население планеты.

Игорь приложил правую руку к левой части груди и охнул притворно; Таня тоже охнула, но по-настоящему; Даша хохотнула, ей показалось, что Джумбер шутит.

– Я не шучу. Пять тысяч подписчиков. И еще прошу вас не забывать о вашей главной теме, то есть психиатрии. Пожалуйста, один материал в неделю, желательно о больнице. Больница также должна быть упомянута во всех соцсетях и интервью, которые вы будете давать.

Леша повернулся к Джумберу, как бы спрашивая, снова молча, каково ваше последнее условие, не тяните.

– И участие в медицинской конференции следующей весной. Это все.

Согласились, покивали. Игорь пошутил, надо ли подписать соглашение, возможно кровью. Но никто не засмеялся, потому что и без всяких бумаг это было соглашение, подписанное кровью, так оно ощущалось, так чувствовалось, хотя вроде бы ничего сложного, ничего спорного, но что-то тревожно-творожное налипло на воздушные молекулы, какое-то предчувствие, и Саша не могла разобрать какое. Все вышли, друг за другом, Саша чувствовала себя не Сашей, а какой-то никакой, никем, наверное, это называется смятение, подумала Саша и приблизилась к Леше, шепотом сказала: «Адекватные же условия, да?» Леша ответил: «По крайней мере, выносимые». Саша увидела, как дверь в джумберовский кабинет медленно плывет назад, и проскочила в щель.

– Вы нашли психотерапевта для Жени? Можно дорогого, лишь бы хороший.

– Почти нашли, договариваемся, и, Саша, разумеется, это бесплатно. Идите.

Авторы воскрешенной «Ветрянки» и их прощеный главный редактор скучились у джумберовского кабинета. «Ну что, с возрождением всех нас», – сказала Таня. «Выпьем за это нейролептиков?» – пошутила Даша. «Пардон, принимаю соточку только перед сном», – ответил Игорь. Таня и Астроном разошлись по психбольничным кружкам, Даша спешила домой. «А у меня еще дело есть», – сказал Игорь, взял под руку Дашу и вынес их обоих на жару.

– Остался один вопрос, – сказала Саша. – На что мы будем записывать наши передачи?

Саша решила, что, видимо, придется все покупать самим. Леша предложил записать расходы в редакционный блокнот. Зачем? Потом возместишь с доходов. Пойдешь с нами? Да. Леша открыл приложение с картой, нашел магазин, где были микрофоны, рекордеры и что-то еще музыкальное, он находился, конечно, в торговом центре.

– Я не пойду, – сказала Саша.

– Почему? Мы же только что решили, что идем.

– Я не могу зайти в торговый центр.

– А если ты закроешь глаза и я проведу тебя внутрь?

Даже не спросил почему. Саша заметила, что Леша редко спрашивает. И что он ничему не удивляется.

– Ты специально сделаешь так, чтобы я врезалась во что-нибудь.

– Не сделаю.

– Сделаешь!

Саша засмеялась. И Леша засмеялся. Они уже были посередине газонного поля, Женя, который всегда шел чуть позади Саши, теперь пытался догнать их, вставить себя между ними или хотя бы прилепиться рядом, но его все равно относило то назад, то в сторону. Саша заметила это и взяла Женю за руку.

– Хорошо, будешь меня вести, – сказала Саша.

Маршрутка притряслась быстро, она была почти пустой, позади, как обычно, сидел какой-то дачник с грязными пакетищами и никуда особо не смотрел. Саша, Леша и Женя разместились уголком, у окна, из которого шел воздух, разжижал духоту, спутывал волосы, сушил глазные яблоки и делал поездку в маршрутке, ржавом гробу, дырявой коробке, хоть сколько-нибудь выносимой. Доехали до площади, и, хотя торговый центр стоял именно здесь, Саша предложила ее обогнуть, не идти прямо – не только потому, что площадь была сковородкой, на которой поджаривались кузнечики, птицы, люди, собаки, да кто угодно в такую жару поджаривался, а потому что ей, Саше, она не нравилась.

– У вас всегда такие сложные маршруты, Жень? – сказал Леша и пошел за Сашей. Женя, наверное, мог бы ответить, что обычно все просто идут за Сашей.

Пошли по тропинке, которая сначала была пробором в траве, а затем вытекала в небольшую улочку, местами даже асфальтированную, потом раскатывалась по межпанельковым дворам и вливалась в очень маленькую, пятирублевую площадь, на которой стояло отделение полиции. Саша и Леша разговаривали, иногда смеялись, и оба чувствовали себя так, будто всегда ходили из школы поодиночке, но сегодня нашли приятеля, озорного одноклассника, которому по пути.

Саша, Женя и Леша смотрели только друг на друга, на себя, в свою троицу, касались кожей, случайно или нет, ногтями, локтями, Сашины волосы пролетали по Лешиному лицу, как кисточки, Женя держал Сашину ладонь, и их пот смешивался, еще смешивались все их голоса, смешки, их общий кислород, которого было так мало и которым они все дышали. Поэтому никто из них не увидел, как на лавочке возле отделения полиции курил мент в голубой рубашке, летней и форменной, мент, хорошо знавший Сашу, обиженный на Сашу, чего-то хотевший от нее, а чего – пока сам не знавший. Мент подумал, что, возможно, прямо сейчас, когда увидел Сашу с каким-то размазней, тощим и потому бабоподобным, вот с этим, у которого наколка на всю ногу и шортики, шортики, как у подростка, вот сейчас он понял, чего хочет от Саши, но, может быть, пока понял неточно.

– Документы, – Сергей подошел, держась за пряжку ремня, собирая силу своих рук в одном месте.

– Привет, Сереж, – Саша проигнорировала опасно-ментовское, вставшее рядом с ней, и смотрела на Сергея так же, как только что смотрела на Лешу.

– Ваши документы.

– Наши?

– Твои.

– С собой не ношу.

– Тогда пройдемте в отделение для установления личности.

– На свидание зовешь? – Саша начала плеваться в Сергея смехом. – Интересно, на каком основании?

– То есть вы отказываетесь предъявить паспорт?

– Саш, ты же видишь, что он разговаривает не с тобой, а со своей агрессией, – сказал Леша спокойно, как всегда спокойно, будто вел занятие. – Лучше дай ему паспорт.

– Паспорт? – сказала Саша. – Хорошо.

Она сунула руку в рюкзак, достала паспорт, раскрыла его и, вложив средний палец как закладку, выстрелила паспортом в лицо Сергею.

– Пожалуйста.

Сергей убрал руки с пряжки, нависающей над его мошонкой, и вытянул паспорт из Сашиной руки. Наслюнявил палец и начал листать документ, прочитывая каждую страницу. Хм, интересно, из Сергея выдыхались слова, понятно, хм, угу, так.

– Ой, – произнес Сергей. – Уронил.

Саша посмотрела на бордовую, подмоченную слюной книжку. Она лежала в шпагате на земле, рядом с черными ягодами тутовника, на асфальте, раскрашенном ими в горох, и потом снова взглянула на Сергея. Его лицо будто бы прокисло, оно было мятым, бугристым и подергивающимся.

– Получается, сегодня без свидания? – Саша резала лицо Сергея своей веселой, заточенной улыбкой. Наклонилась, подняла паспорт, потрясла им так, будто он весь был в крошках, и положила в сумку. Сергей не уходил, продолжал смотреть на Сашу, выдумывая, что ответить, как у доски в те времена, когда она еще могла ему подсказать.

– Бежим! – крикнула Саша.

Оторвала себя от земли, схватила тутовничью ветку, дернула ее и запрыгала прочь от Сергея, на которого посыпался черно-ягодный град, от отделения полиции, куда ее все-таки не отвели, и от дурацкой Сергеевой пальмы, которая начала все ниже наклоняться к земле и сохнуть.

Впереди бежала Саша, за ней топали Леша и Женя.

– Тутовник же не смывается! – Леша ржал, задыхался от бега и все равно ржал и от смеха тоже задыхался.

– Если потереть вишней, смоется! – Саша тоже хохотала, давилась воздухом и духотой, бежала.

– А вишню как отстирать?

Саша остановилась, повернулась спиной к непарадной части торгового центра, до которого они уже доскакали, согнулась от хохота и сказала:

– Не знаю!

Саша опять засмеялась, Леша засмеялся, даже Женя засмеялся, хотя все звуки гасились еще в его горле. Все смеялись, всем было весело, легко и колко в боках.

– Я с тобой больше никуда не пойду, – сказал Леша, выталкивая из себя воздух после бега.

– Возьми мою руку, мы пришли, – ответила Саша, так же выплевывая воздух. – И не потеряй Женю.

Сначала было просто темно, темно и жарко, а ладонь у Леши такая прохладная и совсем не липкая, по ней размазывается Сашин пот, Сашина жидкость, а в ее ладони незнакомая ледышка, точнее известно, что Лешина, но прочувствованная, потроганная впервые. Они пошли, и Саше стало видно глазную кожу, темно-коричневую через свет, потому что они вышли из-под деревьев и солнце стало налипать на их тела, а когда Сашиным ступням стало горячо через подошву кед, она поняла, что торговый центр совсем близко, они все уже на площади-сковородке, сейчас будет несколько ступенек, и дверь-вертушка с четырьмя языками залижет их внутрь, а торговый центр их сожрет. «Так, аккуратнее, теперь лестница», – Лешин голос, его рука-морозилка, его рубашка, липнущая к Саше, все это стало главным содержанием мира, который разрезала собой Саша, ничего не видя. Ей было нестрашно, совсем нестрашно, она чувствовала, что находится в подводной лодке, защищенная, охраняемая, она чувствовала рядом Женю, слышала, как он шагает.

Вошли, потому что стало скользко и холодно, гулко, как в кастрюле с остывшим супом на дне. «Сейчас будет лифт», – пел Леша, и Саше нравился его голос, шершавый и теплый, нагретый, пропущенный через улыбку. Клацнуло, потянуло вверх. «Ой, а что это с вашей девушкой?» – в Сашино существование, глубоководное плавание врезалось визгливое, нараспевно-южное, чужое. «Я слепая», – сказала Саша. Ой, как жаль, такая красавица, ой, мамочки, вы, мужчина, молодец, молодец, всего вам доброго, Бог с вами, с божьей помощью, ну, всего-всего… Перестало тянуть вверх, ледышка-ладонь потянула Сашу дальше по скользкому, холодному, гудящему. «Ага, теперь заходим, – грел, нагревал Лешин голос. – Можешь открывать глаза, только не оборачивайся». В Сашины глаза резануло, ударилось, белый свет, сухой воздух, под веками стало мокро. Поморгала, прошло. «Спасибо, – сказала Саша. – Интересная экскурсия». Женя топтался рядом, смотрел не на Сашу, а вокруг.

Стеллажи стояли тесно, очень близко, между ними было как в горле, схваченном спазмом, или в прямой кишке. Саша, Леша и Женя проталкивали себя туда и обратно, из этого горла в другое, трогали проводки и микрофоны, ничего не понимали, кроме того, что им нужны рекордер, микрофон и все то, что соединяет их в записывающую систему, удобную и твердо стоящую. Саша сказала об этом консультанту, когда уже перестала вспоминать, в каком горле они побывали и куда еще нужно втиснуться, и консультант предложил для них «собрать сет»: «Вам бюджетно или качественно?» – «Качественно», – сказала Саша. На кассе к ней придвинули калькулятор, на калькуляторе цифры, пять штук, еще немного – и шесть, спрашивают, нормально или сделать подешевле. «Очень дорого!» – сказала Саша, хотя в любом южноветровском магазине, пусть бы там продавали мыло по цене автомобиля, было не принято и вообще запрещено говорить, что где-то там дорого, это было стыдно, так что на Сашу посмотрели сразу все, каждый консультант, подростки, дергающие гитарные струны, и женщина у синтезатора. «Вот зачем нам такой микрофон? – сказала Саша. – Даже я понимаю, что вы впариваете подороже, сделайте еще раз и нормально». Пока Саша ругалась с продавцом, Женя пошел гулять по магазину, подошел к акустической гитаре, трам-пам-пам, в траве сидел кузнечик, одним пальцем.

– Женя? – подошла Саша. – Это ты сыграл? Ты, Женя?

– Девушка, я собрал.

Придвинулся калькулятор с другими цифрами, все еще пять штук, но уже намного дальше от шести. Саша приложила телефон к терминалу, пикнуло, зажужжало, чек-язык лизнул прилавок. «Давай мне в рюкзак, не бери пакет», – сказал Леша. «Почему?» – спросила Саша. «Потому что пластик». Решили, что пойдут к Саше домой, чтобы она разобралась, откуда тянуть провод, как собирать микрофонью треногу и какие кнопки нажимать.

Пошли пешком, потому что в маршрутках нет кислорода, а ближе к горе он уже вкрапливается в духоту, и им можно даже дышать, а еще потому, что это было такое хорошее время, такой хороший день, который очень хотелось сделать длиннее, хотелось попросить солнце замереть хотя бы ненадолго, вставить в планету вселенский штырь, чтобы она не крутилась, так что Саша, Леша и Женя пошли пешком, пошли медленно. Сейчас будет лесополоса, рассказывала Саша, а за ней – старый город, ты знаешь что-нибудь про старый город? Вот, Леша, смотри: это один из первых санаториев, построенных по приказу императора такого-то. Ты знал, Леша, что из наших краев хотели сделать русский Баден-Баден? Так и говорили, Леша, такая была цель. Теперь будут львы, не пропусти, Леша, слева…

Леше понравился дом Саши и Жени, по крайней мере он так сказал и еще добавил, что здесь, пожалуй, лучший вид на Остапку во всем Южном Ветре. Из Леши вдруг выговорилось, что он несколько раз забирался на Остапку вместе с папой и ему это очень нравилось, но, после того как папа умер, Леше больше туда не хочется. Саша поднималась на крыльцо, но тут остановилась, замерла спиной к Леше. Леша это заметил и решил запрыгнуть в другой разговор. Саш, а как тебе после Москвы в селе? Это хутор, сказала Саша и сунула ключ в замок. В смысле, мне вот даже интересно, в чем ты в огород ходишь, в кроссовках за тридцать тысяч? Ключ прокряхтел, дверь выкатилась на улицу. Заходи, Леш, можешь выложить аппарат на стол, ты будешь чай?

Саша вынесла на веранду черешню и печенье в металлической миске, конфеты высыпала прямо на стол. Леша принес чайник с танцующей внутри заваркой и чайник с кипятком. Прыгнул стол, чайник плюнул, кипяток подтопил конфетный шоколад. Аккуратнее, он всегда шатается, сказала Саша. Можно починю, спросил Леша. Как хочешь, кладовка с инструментами там, я туда даже не заходила, но давай сначала выпьем чай. Чай пили втроем, молча, потому что Леша прилип к Остапке, она будто всасывала все, что он хотел сказать, и Леша был не против. Саша ему не мешала, потому что в этот момент она как будто делилась с Лешей тем, что принадлежало ей, что было ее и все равно не станет Лешиным, как будто разложила перед ним детские сокровища, редкие наклейки с покемонами, фишки с биониклами или фантики от заграничных конфет, можешь смотреть, Леша, но не трогай, и я тебе не подарю, это мое, ну что, нравится? завидуешь? хочешь такое же?

Саша и Леша заговорили, уже когда все допили чай, Женя ушел к себе валяться в кровати, а стол улегся на спину и задергался под молотком, как подыхающий таракан, потому что Леша вколачивал что-то в его ножку.

– Саш, ты осторожнее с Джумбером, – Леша стучал по дереву и не смотрел на Сашу. – Не хотел тебе говорить, но после опроса, где на Игоря напали, он был в бешенстве. Мы с Наташкой его вдвоем успокаивали. Потому что…

– Почему ты решил работать в психушке?

Саша сидела в плетеном кресле, смотрела, как Леша проводит столу операцию, ловко, сильно, мускульно, и снова не замечала, как на ее коже выдавливается узор.

– Потому что мое рисование имеет больше смысла в психбольнице, чем где-либо еще.

– Это как?

– Вот так.

– Типа, любишь заботиться о людях?

– Я люблю рисовать, писать картины.

– И при чем тут психушка?

– Там не просто любят рисовать, там без этого не могут.

– И ты не можешь?

– И я.

– Рисовал бы дома.

– Саш, отстань.

– Тебе просто нравится кого-нибудь опекать.

– Готово.

Леша стал переворачивать стол, который был слишком широким для одного человека, так что ему пришлось сначала уложить его набок, потом обойти, ухватиться с другой стороны, в общем, было бы проще, если бы стол переворачивали двое, но Саша не поднялась из своего кресла и не предложила помощь, а Леша не стал о ней просить. Потом Леша вернул на стол два чайника и кружки, разлил по ним чай, сел в другое кресло и снова прилип к Остапке.

– Я бы тоже хотела найти такое занятие, чтобы неважно где, но чтобы важно что, – сказала Саша.

Леша еще не слышал, чтобы Саша произносила что-то такое, совсем про себя, внутреннее, он оторвался от Остапки и стал смотреть на Сашу, ее профиль, который будто бы протыкал гору.

– Женя всегда был странноватым, – сказала Саша. – Но мы много говорили, все время говорили, а сейчас я чувствую себя так, будто могу разве что ловить от него SOS-сигналы.

– Видно, непросто тебе, Саш.

– А самое тупое, блин, знаешь, что самое тупое? – Саша повернулась к Леше. – Что я обижалась на него все одиннадцать лет. Я же, когда уехала, звонила домой. Почти всегда бросала трубку, потому что подходил не Женя, но один раз он ответил, и тогда я попросила его записать мой номер, попросила звонить. Он ни разу не позвонил.

– А с матерью ты не разговаривала, да? Не спрашивала, как он?

– Я думала, он возненавидел меня. Но теперь понимаю, что он просто не мог. Хотел и не мог, наверное, еще и боялся. А потом, это уже совсем бред, я искала его в соцсетях и не находила, думала, что он специально от меня прячется, прикинь?

– Я не думаю, что это бред. Тебе, наверное, было тяжело одной. Одиноко.

Саша смотрела на Лешу и видела в нем не просто самого Лешу, а что-то очень большое, даже огромное, могущее вместить в себя тысячу Саш и их болей. Саша знала, чувствовала, что Леше важно все произносимое ею, и ей было совершенно все равно, потому ли это, что он хотел выслушать именно ее, или потому, что был вообще таким, вмещающим, огромным, Саша об этом не думала.

– Мне сейчас тяжело, и не из-за того, какая у меня жизнь. Я недавно призналась, что не испытываю чувства вины, и это правда, я не до конца понимаю, как это в принципе испытывается. Но то, что я чувствую, когда думаю о Жене, о том, что оставила его тут одного, понимаешь, эта семья и это место его уничтожили, потому что это он был самым одиноким, а не я, и если бы я осталась или приехала, а потом забрала бы его, это же все могло быть, ну, не знаю, не так, поэтому, когда я думаю об этом, это даже не чувство вины, это какое-то пожирание, я физически чувствую внутри себя зубы, они кусают меня, отрывают по куску от легких и от сердца, это не какое-то виноватое томление, это внутреннее гниение, я… я не знаю как…

Леша уже сидел возле Саши, сел прямо на верандовый пол, он держал ее руку, а еще гладил ей спину, и Саше казалось, будто Леша выглаживает, выталкивает из нее плохое, болезненное, Сашу уже много лет никто не гладил по спине, успокаивая, жалея. Кто-то вдавливал в нее пальцы, кто-то просто касался и тут же отходил, будто обжигаясь, кто-то притягивал к себе, голое к голому, но чтобы жалеть, чтобы вот так, тепло, бальзамно, этого Саша не помнила.

– Саш, но ты же вернулась из-за Жени? – Леша говорил совсем тихо, шепотом. – Теперь-то зубы не должны кусаться?

– Нет, не совсем из-за Жени, – Саша улыбнулась. – Когда я уезжала отсюда, мне казалось, что где-то будут такие же Остапки, необязательно горы, но что-то такое же, понимаешь, но оказалось, что только здесь я чувствую силу, да и вообще что-то чувствую, себя и жизнь, здесь, под Остапкой.

Леша молчал и смотрел прямо в Сашу, вмещал в себя ее боль, запаковывал в коробочки.

– Короче, я ждала, пока мать сдохнет, – Саша вдруг засмеялась, совсем неуместно, неловко, она и сама это понимала, поэтому удивилась, когда Леша не бросил ее руку и не перестал гладить.

– А город тоже дает силы?

– Не знаю, мне сложно сказать, я здесь многое ненавижу и не могу принять, но есть и такие вещи, из которых как будто я сама выросла, моя рука или нога, а может, мозг или сердце.

– Саш, возможно, «Ветрянка» нужна не только авторам, но и Южному Ветру.

– Я уже думала об этом, но даже не знаю.

– Ну, мне кажется, ваш проект может многое поменять. Видишь, вас уже запрещают, это хороший знак, – Леша улыбнулся.

– Я так устала, Леш.

– Понимаю. Встань, Саш.

Леша обнял ее, Саша тоже сцепила руки на Лешиной спине, но как-то жестко, угловато, проволочно, потому что не сразу поняла, будет ли в Лешиных объятиях то, что обычно бывало в других объятиях мужчин, она опасалась и не хотела этого, точнее, не сейчас, не сегодня, и этого не было, они просто стояли вот так, обнявшись, только чтобы Саша смогла почувствовать тепло.

И пока Саша и Леша обнимались, пригреваясь друг к другу, растапливая Сашино холодное, наполняя талой водой ее пустое, пока они совершенно не понимали, не могли угадать, к чему приведет топление и надо ли, чтобы оно к чему-нибудь привело, в то же время внизу, за старым городом, за панельковыми районами, за площадью-сковородкой, за винно-водочным заводом, за психбольничным садом, в пустой и необжитый кабинет врача-психиатра сползались люди, в белых халатах-мантиях, в очках-лупах, пропахшие сигаретами и едким-хлористым. Это было тайное собрание, вечерний шабаш, в здании, выдохнувшем из себя всех душевно-болезных, страдающих и безнадзорных, надеявшихся и отчаявшихся. Жабистая секретарша проплывала от своего стола-кувшинки в кабинет, к пустому столу, жертвенному столу, над которым висел травянистый пар от заварочного чайника, носила миски с печеньем и конфетами, наслаивала на стол листы, в которых черным мерцали списки, имена и знаки. Когда пришел главный, заведующий всем, их жрец, по стульям у стен расселись все причастные: секретарша, бывший врач немого мужчины, всегда курящая у входа психолог. Перед ними тотемом стоял он, доктор по фамилии Джумбер.

Он зачитывал что-то, правила, положения, условия, монотонно, как молитву, как заклинание, уже известное всем в комнате. Секретарша черкала карандашом и булькала, соглашаясь. Пятнадцатый кружок, произнес Джумбер, пятнадцатый кружок. Пятнадцатый кружок, повторила прокуренная психологиня. У нас разве есть пятнадцатый кружок, спросил нервный доктор, бывший врач немого пациента. Пятнадцатый кружок – это «Ветрянка», сказал врач. «Ветрянка» – это наш билет, наш козырь, уникальный проект, успешный проект, сказал доктор. Таких больше нет, сказала психологиня. Может, и не надо, пробулькала секретарша.

– Надо, – произнес Джумбер. – Комиссии нужно именно такое, самобытное, новое и как можно дальше от Москвы.

– Хорошо, что Москва не участвует, – сказала прокуренная психологиня. – Иначе мы были бы в пролете.

– Мы не будем, – сказал Джумбер. – Я недавно звонил члену комиссии, мы приятели, и он сообщил, что у нас очень высокие шансы.

– Провинция и инновация, – сказал нервный доктор. – Наше кредо.

– Я почти уверен, что одним из пяти регионов, куда приедет комиссия, будет наш, – сказал Джумбер. – Если кто-то из вас допустит ошибку, опечатку, что-то не успеет, я уволю каждого, по статье и с волчьим билетом.

В кабинете прогремело, загрохотало, коротнуло. Члены тайного шабаша, внеурочного собрания проглотили свои голоса, сжались и стали почти бумажными, как многочисленные листы, наслоенные на жертвенный стол листы, со списками и предписаниями.

– Это очень существенный грант, это очень много денег, – заклинал главный врач, психбольничный жрец. – Это наш шанс, наше будущее. Заявку отправляем сегодня же, вы все остаетесь до ночи.

Проковылял один час, потом еще один. Время забивалось бормотанием всех четверых, шелестением бумагой, проверками и сверками, подсчетами в столбик, проговариванием, ропотом, шепотками и вздохами.

– Яков Леонидович, а наши радийщики знают про грант? – спросил нервный доктор.

– Нет, им пока это не нужно, – ответил Джумбер, разглаживая пальцем располосованный черным лист.

– Почему?

– Некоторые цветы не растут в домашнем горшке, – сказал Джумбер. – Не отвлекайтесь, продолжайте проверять информацию.

Бумажное шебуршение, заклинательное бормотание, клавиатурное лязгание – все это вертелось в комнате, крутилось, даже когда зажглись настольные лампы, даже когда замерцала луна, даже когда ее сожрали тучи-шпионы и даже когда в психбольничные стекла стала давить, грохотать и выть последняя в году июньская гроза.

Часть вторая

Когда перед Сашей встало на цыпочки ее четырнадцатое лето, она чувствовала себя прожившей уже много лет и зим, жизней и смертей, она дохаживала свой седьмой класс и каждый день думала о деревьях. Саша видела, как груша за окном их с Женей комнаты, приподъездный виноградник и чернильный тутовник умирают каждый год, потом снова воскресают и будто бы радуются тому, что воскресли, начинают трясти листьями, бросаться ягодами, шуметь, пахнуть, помещать в себя и на себя червей и жуков. Но все это жизненное было нелепым, слишком притворным, набросанным на настоящее. Настоящими были их голая сухая кора, кособокие стволы и выдолбленные временем раны, настоящими были их остановившийся рост, их поза, их покой. Саша поняла, что только в момент умирания деревья становятся собой, консервируют себя в себе, и если некоторые деревья вновь воскресают к весне, то лишь потому, что они продолжают из страха ввязываться в это шумное, вонючее, источенное жуками, называемое жизнью.

Сашу не пугало ее умирающее будущее, в нем мерцал покой. Когда-нибудь, через много лет, она придет к точке, в которой больше не сможет измениться, и наконец оформится. Саша не выносила все домашнее и школьное, городское и пригородное, все, где было столько пустых слов и звуков, набивавшихся в нее, столько пятен, налипавших на нее, а еще на стены, деревья. Она думала о себе как о вынужденной свидетельнице непрерывного и надоедливого шума, как о посетительнице плохого концерта, куда ее затащили силком. Саше часто бывало плохо от этого шума, он давил изнутри в череп, раздувал желудок, каждый день болела голова, и все время тошнило. В свои четырнадцать лет Саша мало ела, неглубоко дышала, подолгу сидела с закрытыми глазами, потому что чувствовала: в нее больше не влезет.

И когда Саша понимала, что вот-вот может треснуть, расплескаться, заляпать мозгами стены математического кабинета, опутать кишками снаряды в спортзале, она уходила. Это происходило часто, очень часто, почти каждый день, когда Саша дожидалась звонка, склеивая себя изо всех сил. Куда шла Саша, не знала мать, не знал Женя, знала только она. Саша шла приложить свое умирающее к ее вечному, свое нетерпимое к ее безмятежному, свое пустое к ее кровяному, наполненному, гоняющему жизнь вверх и вниз, туда и обратно.

Саша никогда не оборачивалась на стеклянного монстра, недавно построенного, в животе которого ее одноклассники заменяли школьные часы на часы с картошкой фри. Она шла сразу наверх, не сворачивая в свой панельковый двор, не рассматривая кирпичные постройки и недостройки, не заглядывая за низкие заборы, прикрывающие треснутые фундаменты саманных домиков. Саша шла через старый город, хороший город, единственный город, который она тогда признавала. Сначала она сидела на третьей ступени каскадной лестницы и вытряхивала из себя тошноту, потом она сидела на шестнадцатой ступени каскадной лестницы и выталкивала из головы боль, потом Саша сидела на бортике маленького фонтана и оценивала, может ли идти дальше, к важному пункту, но не главному, и если могла, то приходила к санаторию, последнему пока еще работающему, кое-как проглатывающему несколько небогатых отдыхающих семей за лето. Здрасте, дядь Толик, можно внутрь? Заходи, Санька, как мама? Нормально, спасибо, что пустили. Каждый раз, встречаясь с папиным напарником, Саша пыталась представить, как выглядел бы сейчас папа: так же, как дядя Толик, или получше? была бы у него лысина? носил бы он усы? Редко дядя Толик говорил что-нибудь о папе, например когда вел Сашу задворками мимо какого-нибудь дерева и вспоминал, мол, его сажал твой батька, или когда пускал Сашу в санаторный сад и говорил: твой батька тоже любил тут сидеть. Саша набрасывалась на слова дяди Толика о папе, ловила их, крепко держала и хранила в себе.

Потом Саша покидала санаторий, чаще всего не прощаясь, пока дядя Толик совершал какие-то свои обходы, и шла дальше, наверх, к горе, к ее самому подножию, зеленым складкам, перине, которой она себя укутала, чтобы не так задувало в каменные раны. Выше, над ними, был утес, еще не дедушкин нос, к дедушкиному носу надо было карабкаться-царапаться, пока не стемнеет. Саша ходила туда на выходных, если не сильно наваливалась мать или если мать наваливалась так сильно, что выдавливала из своего существования Сашу, и тогда у Саши был подарочный выходной, выходной-сюрприз, выходной-побег. А когда Сашино лето наконец шагнуло вперед и покатилось, она стала ходить к дедушкиному носу каждый день, в который мать была на работе, потому что никто не следил за ней, никто не интересовался, где она бродит, а Женя все чаще оставался дома, рисуя или читая, он к своим двенадцати годам совсем разлюбил улицу.

Даже к первому, низенькому утесу, а тем более к дедушкиному носу, нужно было идти почти вертикально, ползти, сползать, скользить по съезжающим камням, про которые говорили, что когда-то на этой сыпухе дети сломали себе позвоночники. Иногда Сашиному телу, ее ногам, животу, спине и шее становилось трудно, и тогда ее голове становилось легко и воздушно, и тогда ее голова улетала от тела, и телу было идти еще труднее. В такие моменты Саша вспоминала стишок, старый детский стишок, непонятно с кем и когда заученный, но вцепившийся в память:

Ветер, ветер озорной,

Поиграй-ка ты со мной.

Сашина нога поднимается, становится на камень, камень танцует, Сашина нога выбирает другой камень, он не танцует, и на ногу переваливается все Сашино непослушное, уставшее тело.

Ты гони – гони листок,

Прямо – прямо на восток!

Сашина рука хватается за ветку, дергает ее, проверяет, ветка корявая, с колючками, но крепкая, Сашино тело подтягивается за рукой, под ветку.

За листочком побегу,

Прямо к речке прибегу.

Сашино тело влезает на большой, недвижимый, нетанцующий камень, на древний камень, невозмутимый, Сашино тело садится и дышит, отдыхает, Сашина голова летит, она свободна, внутри нее свет.

Сяду я на бережок…

Ты устал, поспи, дружок!

Сашины ноги, руки, мышцы, кровь и кости сжимаются, напрягаются, они становятся цельным телом, идущим телом, карабкающимся и сильным, с головой-шариком на веревочке.

Тучек гнать тебе не нужно,

Все ушли давно уж дружно.

Теперь и Сашино тело, ее ноги, руки, кровь и мышцы пусты и со светом внутри, тело летит над камнями и колючим боярышником, над острой травой, Сашино тело не чувствует ничего плохого, ничего хорошего тоже, оно спокойно, покойно.

Так что спи, я посижу

И тебя посторожу![9]

Саша приносит себя на утес, усаживает себя на утес, с большого камня видно весь город, и сверху, с остапкиного тела, утеса-коленки, город кажется маленьким и безобидным, конфетно-пластиковым, как хрупкий макет, как домик для Барби. Сидя на утесе-коленке, Саша больше не ненавидит Южный Ветер, она его жалеет, она его гладит и даже немного любит. Саша представляет, как вдруг обваливается весь мир, вся планета, и в космосе, под озоновым пузырем, остаются только Остапка и Южный Ветер с Сашей и другими южноветровчанами внутри. Саша веселится, ей нравится об этом фантазировать. В голове она пишет списки, составляет таблицы и планы, решает бытовые вопросы, которые появятся после того, как обрушится весь остальной мир: что мы будем есть? что мы будем пить? закроем ли завод, чтобы речка очистилась? кого выберем главным? и нужен ли будет нам главный?

В конце августа, инжирно-виноградного и душного, когда Саше было почти два месяца как четырнадцать, ее легкие заполнились настоящим, материальным – вязкими бактериями, бесшумной инфекцией. Саше выписали уколы, но не забрали в больницу, потому что уезжать запретила мать, она даже что-то подписывала, хотя Саше хотелось в больницу, она знала, что там все белое и тихое, там нет матери. Приходила какая-то докторша, хотя, может быть, медсестра, и показала, как ставить уколы, а когда она ушла, мать расплевалась злым, плаксивым, отрицающим, поэтому уколы пришлось делать Жене, двенадцатилетнему и все чаще дрожащему. Он тоже смотрел за медсестрой или докторшей, потому что хорошо знал свою мать, знал, что это ему придется протыкать сестру иголками. Саша не стеснялась своей голой попы, Жене даже не пришло в голову, что между ними должно быть какое-то стеснение, он старался, он был добрым, а за каждое черное пятно на Сашиной ягодице приносил ей что-то вкусное, украденное у матери или положенное ему.

Но Саша почти ничего не ела, мало пила, потому что квартирного шума, приподъездного шума, шума от матери, телевизора и летних уличных детей не стало меньше, его стало даже больше, ведь он больше не вытряхивался из Саши, ему было некуда вытряхиваться. А еще в Сашиных легких жили тихие бактерии, вязкие бактерии, в ее животе прыгали тяжелые таблетки, кучки таблеток, Саша чувствовала стенками желудка каждую и все вместе. Поэтому Саша болела долго, она плавала в своем телесном бульоне, потовых лужах, болталась в простынях и редко вставала. Когда не видела мать, рядом с ней лежал или сидел Женя, никуда не выходивший и все время прилепленный к Саше, даже если мать выгоняла его в другую комнату «подальше от заразы». Женя чувствовал, когда Саше надо, чтобы он говорил или молчал, читал вслух или держал за руку, пускал в квартиру сквозняк или затыкал все комнатные дыры. По присутствию или отсутствию Жени Саша понимала, что происходит вне ее простынной тарелки с бульоном из пота, когда еще утро, а когда уже вечер, когда к ней зайдет мать, чтобы прилепить ладонь ко лбу и тут же отлепить ее или принести суп, а когда вот-вот стемнеет и станет тихо. Потом случился сентябрь, Женя стал отрываться от Саши в школу, и она совсем потерялась.

Саша не знала, когда спит, а когда не спит, хотя она все время спала или не спала, спала или не спала; между спаньем и неспаньем Саша глотала суп или ходила в туалет, а потом снова спала или не спала. Днем и ночью Саша видела сны или не сны, но картинки с четкими контурами, акварельные иллюстрации, на которых ездили поезда, много поездов, игрушечных и настоящих, пластиковых и металлических, скакала голова Барби из Москвы или Арабских Эмиратов, иногда под головой скакал и Барбин спортивный костюм. Бывало, что всплывали лица, в основном мужские-щетинистые, злые-гнилозубые, и тогда Саше было страшно, неуютно, холодно в своем бульоне, но потом снова приезжали поезда, и становилось лучше. Несколько раз поезда пробивали торговый центр, и его стеклянная кожа разлеталась по всей площади, втыкалась в деревья, а еще, хоть и редко, в окнах зеленых поездов появлялось папино лицо, доброе, теплое, улыбающееся Саше папино лицо.

Саша выздоровела только к концу сентября, и ей почти сразу пришлось носить себя в школу, потому что «пробелов набрала уже за месяц». Дорога к школе удлинилась в два раза, а может, в три или в десять, потому что Саша шла очень долго, останавливаясь и отдыхая, шла скучно и блекло, потому что все ее силы уходили в ноги, которые нужно было переставлять, и для мыслей не оставалось ничего. В конце сентября и весь октябрь Саша чувствовала себя так, будто ее поделили на десять частей, а ей самой оставили только одну.

В школе было пыльно, мусорно, рыбно-котлетно, людно, муторно и уже не так легко, как раньше. Некоторые учителя видели Сашину бледность, бумажность, малосильность и жалели ее, говорили даже про санаторий, который должна выбить для Саши ее мама, а некоторые будто бы ничего не видели, точнее, видели на Сашином месте что-то неопознанное и жалкое, что-то, что лучше пока не трогать. Саша плохо слышала рассказываемое на уроках, и, хотя она продолжала читать учебники, многое из школьного росло над ней все выше и выше, все недосягаемее. При этом в Саше почти не было жизни, чтобы переживать из-за собственного отупения. В те октябрьские дни Саша была практически завершенной, практически шагнувшей в точку, где она должна была стать собой.

Дома становилось все шумнее, там каждый вечер взрывались мать или Женя, чаще всего друг за другом. Например, мать была недовольна чем-то в Жене, спрессовывала свое недовольство кирпичами и бросалась ими в него. Сначала Женя терпел, но когда кирпичей становилось слишком много, они набивались в Женю, как в строительный мешок, и тогда его разрывало изнутри – случалось то, что в их семье называлось истерикой, когда выкрикивалось все злое и тревожное, звуками, не обточенными до слов. Могло быть и наоборот, когда в Жене сначала дребезжало, потом тряслось и только после этого выкрикивалось, и все это попадало в мать, всегда напряженную и готовую лопнуть. Она не терпела Жениных истерик, боялась их и пыталась отменить прямо в моменте, прямо здесь, сейчас, пусть уходят, перестань орать, возьми себя в руки, чего ты рыдаешь, успокойся, успокойся, успокойся!

К концу октября, когда Саше было еще плохо и слабо, Женя раз в неделю стал ходить с матерью в Суворовку, потому что через школьную медкомиссию мать получила направление, после чего Женя получил диагноз, и вместе они получили давящую необходимость бывать в психушке. Тогда же Саша начала оседать после уроков в библиотеках, школьной и городской. Она ничего не знала про Женю, не знала, как называется то, что в нем бурлит: мать огрызалась и у нее нельзя было спрашивать о таком, а Жене просто ничего не говорили, и Саша стала искать в книгах. Она быстро поняла: там, куда ей можно, нужных книг нет, а есть только популярные книги по психологии, они совсем не о том, они про чьи-то надежды и страхи, а не про то, что вырывает из людей куски. Для того чтобы найти нужное, Саше требовался ориентир, какая-то точка, из которой можно было к этому нужному подпрыгнуть. Поэтому однажды Саша спросила Женю, что он чувствует, когда приходит то, с чем он не может справиться.

– Становится стыдно и страшно, – ответил Женя.

– Как будто, знаешь, Саш, вот есть змеи, ядовитые, они внутри, сначала в змеиных яйцах, потом вылупляются, – ответил Женя.

– Я это чувствую, как они лезут, и мне становится еще страшнее, особенно если мама… становится стыдно, страшно, – ответил Женя.

– Эти змеи начинают кусаться, как будто по-настоящему, но мне не то чтобы больно, мне… Саш… страшно, стыдно, – ответил Женя.

– С-с-с-с-с… ст-ст-ст… – Женя пытался еще что-то ответить.

Женя замолчал. Он стал булькать и дергаться, как больная собака. Он смотрел на Сашу так, будто его кто-то душит и Саша должна этого кого-то убрать. Она села рядом и обняла Женю. Женя заплакал, без истерики, слезы просто потекли, щеки просто стали мокрыми. Саша поняла, что все слова, которые были у Жени, застряли в его горле. И что даже этих слов, могущих что-то описать, было совсем, совсем немного.

В начале ноября перед школьниками запрыгали долгие выходные, а перед Сашей – домашнее сидение за уроками, «наверстывание упущенного» и «закрашивание пробелов». Тогда же в Саше зашебуршало оживание после долгой болезни, запрыгали маленькие, пока немногочисленные силы, и она сразу же пошла наверх, в старый город, где не была уже три месяца, по которому скучала так сильно, что, приблизившись к лесополосе, почувствовала, как желудок скручивается в жгут. Саша понимала, что не дойдет до утеса, и останавливалась, чтобы посидеть на каскадовых ступеньках, шесть или семь раз вместо обычных двух.

Когда Саша пришла к санаторию, папиному санаторию, последнему санаторию, единственному неотказавшему органу старого города, к ней не вышел дядя Толик. И напарник, которому дядя Толик когда-то представил Сашу, тоже не вышел. На воротах – главных и для сотрудников – висели цепи и замки. На входной двери – табличка с надписью: «САНАТОРИЙ ЗАКРЫТ».

Никто не предупреждал. Твари. Суки. Не сейчас. Почему. Дядя Толик. Папа. Где вы все. Где.

Из Саши высыпались все силы, которые она скопила за последнее время. Она села на бордюр, потому что не смогла бы дойти до фонтана. Или хотя бы добраться до высокой ступени. Саша заплакала впервые за несколько лет, беззвучно, но очень мокро, обильно, неостановимо. Саша думала, надеялась, что, может быть, кто-нибудь придет и поможет ей подняться. Или хотя бы объяснит, что случилось. В голове вспыхнула фантазия: а вдруг она все еще болеет, вдруг это сон или не сон, то есть то, что она видела в своем потном бульоне. Но фантазия сразу погасла: было понятно, что это взаправду. Что Саше холодно и что воздух состоит из крошечных капелек. Что она здесь одна. Что никто не пришел через час. И через два часа тоже никто не придет. Саша вспомнила о Жене, вспомнила, что надо к нему. Встала и сползла вниз, по каскадной лестнице, через курортный бульвар, сквозь лесополосу, в маленький и замызганный Южный Ветер, который снизу, изнутри, был все-таки страшным и кусачим.

* * *

В самом конце июня, когда трава в южноветровских полях вытянулась на метр к солнцу и, иссохнув, упала к земле, радио цвело пахучим бурьяном, дикими розами и проникло своими цепкими лозами почти во весь юг. В соцсетях зажужжали скандалы, проклятья, но Саша так высмеивала всех ненавидящих, что и все авторы начинали над ними смеяться. «Ветрянка» не удаляла злобные цифровые плевки и игнорировала их, зато всегда отвечала на все приятное, переписывалась с фанатами и даже принимала стихи и рассказы от людей из других психушек в других городах.

Авторы «Ветрянки» перемещались от дома к психушке, туда и обратно, прыгали бусинами на веревке по одному и тому же маршруту и почти никогда с него не сходили, а все их информационное поле расстилалось в ветряночьих соцсетях. Тане, Игорю, Даше и Астроному казалось, будто теперь все вокруг только и говорят, что о психических расстройствах, будто еще немного – и им самим можно будет бесстрашно рассы́паться по всему городу и найти для себя занятия среди здоровых. Но Саша, облепленная бытовыми делами и необходимостью зарабатывать деньги, продавая и сдавая квартиры, много перемещалась по городу и видела, что не изменилось ничего. Трижды арендодатели говорили Саше, что сдадут квартиру только при наличии у жильцов справки из психдиспансера. Ты сумасшедший, по тебе плачет дурка, шизик ненормальный, сейчас санитаров вызову, слышала Саша куски чужой речи в магазинах и на рынке, в поликлинике и просто на улице и удивлялась, потому что раньше ничего такого не замечала. Однажды Саша стояла у кассы в супермаркете и услышала, как прямо за ней молодой голос сказал, что было бы здорово узнать, кто именно делает «Ветрянку» и скрывается за никнеймами. «Да, крутые ребята, тоже все время читаю», – сказал второй голос. Но вдруг в этот приятный, радующий Сашу разговор врезался третий голос, постарше, и сказал, что «Ветрянка» ваша – это пропаганда сумасшествия и разложение общества, пора бы подать жалобу куда надо. Саша оставила продукты на ленте и ушла.

Тогда же, в конце июня, Игорь предложил «сделать подписчиков журналистами», и в ветряночьих группах появился пост, в котором предлагалось присылать вопросы, местные новости, комментарии «голосом и текстом», «эксклюзивные фотографии», «важные факты, о которых пока знаете только вы» и «все, что вас волнует и о чем мы можем рассказать». Когда почта и соцсети стали заваливаться «эксклюзивами», часто мусорными, но иногда интересными, когда ответственные секретари Таня и Астроном стали едва успевать их отсматривать, когда пациенты самых разных психбольниц, и уже не только южных, стали делиться на своих страницах публикациями, которые были теперь и о них тоже, тогда Даша сказала: ура, мы создали свою психосеть, – а Саша напечатала Джумберу эсэмэску: «ВК – 966, Фейсбук[10] – 678, Инст[11] – 700». Получила ответ: «Прекрасно! Уже 2344, проверил на калькуляторе;)».

Главное сообщение, подтвердившее ветряночью значимость, свалилось в личку после Таниного первого большого текста. Обычно Таня делала что-то мелкое: вела переписки, иногда могла взять комментарий или интервью, не требующее на кого-то там нападать. Но в один вечер, сидя в домашнем кресле, Таня прочитала с телефона «эксклюзив», отправленный кем-то из администрации курортного города за горой. Информант завел фейковую страницу, чтобы написать «Ветрянке» («…я знаю, что именно вы не побоитесь рассказать об этом, остальные издания куплены»), и попросил не пытаться выяснить его имя, зато отправил сканы документов, десятки сканов. Эти документы рассказали, а затем и проорали Тане прямо в мозг, что огромную часть заповедника, из которого мраморными пятнами прорезались города-курорты, тайком, не оглашая, вывели из ООПТ – особо охраняемой природной территории, – чтобы проложить велотрассу. Конечно, это возмутило Таню, а проект трассы шириной в восемь метров, согласно которому будут вырубать десятки километров деревьев, Таню и вовсе разозлил, но она никогда не взялась бы за расследование, не просидела бы всю ночь в интернете, раскапывая выписки и документы, и уж тем более не написала бы свой большой текст, если бы не увидела таблицу, в которой подсчитывались звериные жизни. Таня не знала, кто составил эту таблицу (наверное, сам информант, наверное, потому он и написал), но решила перепроверить, поисследовать.

И когда Таня заключила, что погибнут сотни лис и кабанов, тысячи птиц, неподсчитываемое количество насекомых, что горные склоны забросают пластиком из кафе, которые будут построены на велотрассе, и что по заповеднику будет туда-обратно ездить обслуживающая техника, расплевывая газы, вот тогда Таня села и написала красивый и страшный репортаж. Она совсем не спала и пришла на редколлегию серая, но потом другие авторы по очереди прочитали текст и решили его немедленно публиковать, и тогда Таня снова зарозовелась. На следующий день о разрушительном строительстве «инновационного рекреационного объекта» знали все южане, потому что все городские паблики, местные блогеры и обычные, незнаменитые жители писали только об этом, об этом же писали крупные медиа из других городов и даже московские. И вот тогда «Ветрянка» получила главное сообщение, подтверждающее ее значимость. Вообще-то это была угроза, поступившая из администрации, где работал информант. Угроза сдержанная, выверенная, но вполне отчетливая и содержащая в себе приглашение судиться. Сначала Таня ответила и только потом позвонила Саше. Когда Саша спросила, что же написала Таня, она сказала: «В распоряжении редакции имеются все доказательства. А у вас? Мы не против суда. С уважением, редакция». Саша, услышав это, рассмеялась. Администрация больше ничего не писала, хотя стала заказывать в местные газеты тексты о «развитии туристического потенциала региона благодаря велотрассе», а спустя несколько дней появились первые новости о том, что проект «временно заморожен».

После Таниного успеха, серьезного успеха, вдохновляющего, наконец вызрела Даша и показала коллегам свой анонимный телеграм-канал: злой, распунктиренный матом, негодующий блог, который читали чуть больше четырех тысяч человек. Таня сказала Саше тихо: «Я, конечно, подписалась, но это кровь из глаз, читать не буду, только не говори Даше». Даша прорекламировала канал «Ветрянки», и на него за сутки подписалось 1800 человек. Она стала чаще ругаться матом, что не нравилось никому, кроме Саши, потому что Саша слышала в Дашиной нецензурщине доверие и распахнутую перед коллегами уязвимость. Таня полушуточно спросила Дашу, почему у нее такие злые посты, и та ответила, что злые не посты, а она сама, что раньше она злилась постоянно, и однажды Дашина терапевтка предложила ей записывать мысли и показывать их кому-нибудь. «А потом как-то сам собой завелся канал, и эта злость всем зашла, так что я тут ни при чем», – сказала Даша.

Редколлегия продолжилась, что-то обсуждалось и принималось, что-то тут же сметалось с поля обсуждений. Даша все еще боялась быть разоблаченной, но понимала, что невозможно стать журналисткой, если ты отчекрыжена от инфополя, поэтому завела аккаунты в соцсетях – безымянные, с серыми кругами на месте фотографий и самыми простыми, усредненными русскими именами. Пока редакция обсуждала новости на федеральных и местных сайтах, она молчала и листала «Инстаграм»[12], смотрела посты по геотегам, проверяла хештеги и вдруг кое-что увидела. Стала гуглить, еще гуглить, часто-часто тыкать в экран, проверять, еще проверять. Даша перепроверила все много раз и тогда сказала: «Обалдеть!» Вся редакция повернулась к Даше, Игорь спросил, от чего она обалдела, и Даша рассказала.

Оказалось, завод, который высвобождает придавленную городом, стесненную минеральную воду, попал в беду. Единственная дорога, прыгающая по предгорным холмам к заводу, теперь присвоена какой-то властной семьей из соседней республики. Бутылки с запертой в них водой копятся на складе и вот-вот разорвут складские стены, потому что властная семья поставила шлагбаум и не пропускает к складу вывозящий транспорт. Сотни трудящихся на заводе не могут работать, их семьи скоро останутся без денег, и тогда станет еще больше нищих. Высвобождение воды остановить невозможно, потому что иначе земля треснет и из нее пробьется гейзер, который постепенно затопит все нижележащие огороды, сады и дома – в том числе трудящихся на заводе.

– А самое странное, – сказала Даша, – что наша вода продается по всей стране, но об этом беспределе никто ничего не знает.

– Новость важная, Даш, – сказала Таня, которая теперь чувствовала себя не секретарем, а журналисткой. – Но что ты с ней сделаешь?

– Я?

Даша будто бы уменьшилась и еще глубже утонула в своем черном-балахонистом. Она писала много анонимных текстов, хорошо справлялась с ежедневным заполнением ветряночьих соцсетей, но эта новость казалась ей такой огромной, многосоставной, взывающей к ярости, что она вдруг растерялась.

– Давай, Даш, покажи им, – сказал Игорь. – Ты откопала эту новость, ты тогда и поможешь заводу.

Даша немного подумала, потом кивнула Игорю, набросила на голову черный капюшон и села в дальний ото всех угол прямо на пол, чтобы нависнуть над телефоном, прыгнуть в телефонное окно, насобирать внутри информацию и структурировать ее. Когда Саша объявила, что пора бы расходиться, Даша подошла к ней и дала телефон. «Обалдеть», – теперь сказала Саша, пробежав глазами по экрану. Даша написала большой текст, отличный текст, профессионально размеченный ссылками текст, фактурный и безоценочный, а главное, Даша предлагала устроить флешмоб: отыскать в магазинах оставшиеся бутылки, сфотографироваться с ними, поставить хештег и отметить администрацию Южного Ветра. Раньше «Ветрянка» не призывала к действиям, но Даша додумалась и не испугалась. «Сама запостишь в наши соцсети?» – улыбнулась Саша. «Сама», – Даша тоже улыбнулась.

В один позднеиюньский день Саша выпала из глубокого, теплого сна, какой у нее всегда был в доме под горой, выпала прямо в свежую комнату, в солнечный луч, отдохнувшая и проснувшаяся еще до будильника, который ставила только на всякий случай. Саша умылась, пошла к холодильнику за молоком для Жени и врезалась глазами в желтый квадрат. Остановилась и замерла. Будто желтый квадрат был тропической бабочкой на ее деревенском холодильнике. Будто Саша боялась ее спугнуть. Бумажка-стикер, такие Саша иногда приносила с работы, чтобы клеить на всякие риелторские документы, а на ней – нарисованная ручкой рожица, два глаза с ресничками и улыбка. Саша почувствовала, как тропические бабочки облепили ее внутренности, как завихрился в теле кислород, как стали плескаться в голове морские волны. «Женя! Женя!» Саша вышла на веранду, Женя, еще пижамный, сидел в кресле и переглядывался с Остапкой. «И тебя с добрым утром, Женя», – Саша улыбнулась всеми своими бабочками, кислородом и волнами. Женя улыбнулся в ответ, обычной Жениной улыбкой, и стал похож на разресниченную рожицу со стикера. Саша вернулась в кухню, оторвала квадрат от холодильника, взяла рюкзак, из рюкзака достала паспорт и вложила в него стикер. Женя был у психотерапевта всего три раза, уже три раза, и Саша не представляла, как проходят их сессии, как вообще можно терапировать человека, который не говорит, а вдруг есть какой-то специальный молчаливый язык… Но она видела, что Женя все настойчивее вылезал из своего бетонного, все выше поднимался над своим вязким, что он стал чаще смеяться, больше гулять, крепче сжимать Сашину ладонь.

Следующий день был не ветряночьим, а обычным, рабоче-квартирным, бумажно-серым, скучным. Саша заказала такси, потому что опаздывала в офис, посадила в раздолбанную тачку себя и Женю, доехала до психбольницы. Когда Саша проводила Женю и уже садилась обратно в машину, где курил бурозубый таксист, телефон у нее в кармане задрожал и чуть не выпал на асфальт. Саше не понравилось, что номер был незнакомый и, кажется, московский, что в салоне воняло, а водитель даже не извинился за накуренность, поэтому она взяла трубку и запихнула все свое раздражение в слово «слушаю». Ей ответили вежливо, ответили мягко, с ней говорила какая-то девушка, очень столичная, журналистка одного из московских медиа, которые Саша иногда почитывала: можно вас отвлечь на минутку? не могли бы вы ответить на пару вопросов о работе вашей редакции? может быть, прямо сейчас? я не займу много времени.

И Саша ответила, Саша рассказала, как живет-существует «Ветрянка», какие умные и недооцененные люди работают там, как их обманули местные журналисты-трусы, но они не сдались, как много злого читают про себя авторы и все равно остаются сильными, что, оказывается, пациентам для счастья всего-то нужно не чувствовать себя пациентами, что Саша горда и рада быть в команде. «Нет, у меня нет таких диагнозов, что вы», – ответила Саша на последний вопрос и неосознанно воткнула в ладонь ноготь из-за этого «что вы». Блин, подумала Саша, кладя трубку, вот зачем я так сказала.

Саша зря переживала и зря царапнула себя ногтем, это стало понятно, когда через пару часов журналистка скинула ей ссылку на фичер. В агентстве недвижимости «Диана», замурованном в пятиэтажке, мобильный интернет ловил плохо, почти совсем не ловил, поэтому у Саши открылся только текст, картинка не открылась, хотя рамка для нее была. Саша прочитала: никакого «что вы», совсем без высокомерия, слегка агрессивно, в меру воодушевляюще, а главное, даны ссылки на все соцсети. Саша почувствовала, что она молодец, и даже, кажется, сказала вслух: «Молодец». Отправила ссылку Джумберу и положила телефон обратно в карман.

Когда Саша вышла из офиса и пошла дворами к автовокзалу, она сама была вся тропическая бабочка, Саша говорила себе, что это только начало, что это прекрасное начало, что так быстро раздавать интервью она не надеялась, да и вообще об этом не думала, а вот, вот как получилось. В Саше стали вылупляться фантазии, прямо как в детстве, полностью стирающие реальность, запрыгивающие в голову, размазывающие все грустное: Саша переводит всем авторам деньги, и столько денег разом никто из них не получал; Женю узнают на улице и просят с ним сфотографироваться, а он отвечает таким красивым, самым красивым голосом: «Конечно, пожалуйста»; Саше присылают домой одежду для каких-то журнальных съемок; всей командой они топчутся за тяжелыми шторами и волнуются, а шторы раздвигаются – и за ними камеры, блеск, сияние, ведущий телепрограммы в смокинге… Перепрыгивая с фантазии на фантазию, Саша оказалась у рисовальной студии, отбросила от себя дверь и сказала: «Жень, собирайся! Леш, можно тебя на минуту?» Женя стал складывать что-то, кажется краски, да, точно краски, а Леша пошел к Саше, и в этот момент она почувствовала себя такой всесильной, что из ее рта выпрыгнуло: «Ты пойдешь со мной на свидание?» Всесильная Саша, сверкающая Саша, очень красивая, соблазнительная Саша. Леша ответил: «Прости, Саш, наверное, нет». Почему? Прости, Саш, не могу. У тебя есть девушка? Нет. Ты женат? Нет. Тогда не вижу причин отказываться. Лешу позвали, он быстро (зачем-то, непонятно зачем) сжал ее ладонь, опять извинился и зашел обратно. Дверь осталась открытой, Саша перестала быть сверкающей, Саша осталась одна в коридоре. Когда Саша и Женя ехали в такси, Саша все еще была одна в коридоре, психбольничном, больничном, холодном мерзком коридоре.

Сашина коридорная одинокость исчезла только утром. Было первое июля. Она выплыла из своего обычного спокойного сна, вышла в кухню и снова врезалась в тропическую бабочку, точнее в целую стаю. Она увидела на столе пять роз, кривых и диких, оторванных от уличных кустов, а на холодильнике – еще один стикер, теперь голубой. На стикере в одну линию были нарисованы: кусок торта со свечкой, шарик и подарочная коробка с бантиком. Женя! Саша побежала на веранду и напрыгнула на Женю, смеющегося Женю, праздничного Женю. «А букет в банку поставишь?» – спросила Саша, и Женя поднял себя над плетеным креслом. «Спасибо, братик!» – Саша чувствовала улыбки в лице, в груди и в глазах, все было сплошной яркой бабочкой-улыбкой, большой и резвой. Когда они завтракали на веранде, ели свое обычное, расставленное вокруг банки с розами, Саша сказала: «Только про мою днюху никому не говори», – и тогда засмеялся только Женя. Он беззвучно смеялся будто бы над собой, над всей этой праздничной ситуацией, над тем, что, конечно, ничего никому сказать не может, а Саша просто улыбнулась.

В больницу Саша и Женя шли весело, рядом, ставя синхронно ноги, Саша болтала и веселила Женю, Женя погладил бездомного котенка, а в следующем дворе сорвал маленький цветок и дал его Саше. Они привычно прошли площадь по краю, остановились похохотать о чем-то с Ваней, купили три квасные полторашки и, когда времени осталось совсем чуть-чуть, оттащили себя и пакет с бутылками к маршрутке. Когда Саша зашагнула в салон, ей позвонил Джумбер и поздравил с прекрасным интервью. Он хвалил ее и говорил, что такими темпами их ждет мировая слава. «Есть, правда, пара моментов, которые, к сожалению, бросают тень на больницу, – добавил Джумбер. – Честно говоря, когда читаю такое, чувствую себя беспомощно». Саша сумела только сказать, что ей жаль. «Как думаете, Саша, вы могли бы советоваться со мной, прежде чем рассказывать Москве про ужасную провинцию?» Саша сказала, что ничего такого не имела в виду. «Я понимаю, Саша, вы умница. Может быть, я зря это сказал, не хотел портить ваш триумф». Джумбер еще раз похвалил Сашу и попрощался. Когда они с Женей вышли из маршрутки, пакет с тремя квасными бутылками остался кататься под сиденьями.

Когда Саша и Женя пришли в редакцию, к Сашиному лицу подлетел смартфон и завис. «Видела, какая ты красотка?» – cказала Даша. Картинкой, которая вчера не загрузилась в замурованном офисе, оказался Сашин портрет, видимо из каких-то старых соцсетей, Саша даже не помнила, кто и когда ее сфотографировал, но на этом снимке точно была она, со своими глазищами и зачем-то с голыми плечами. Саша взяла из Дашиной руки телефон и проскроллила статью. Больше никаких фотографий там не было. А еще там не было никаких имен, кроме Сашиного и того, что принадлежало звонившей ей журналистке. «Ну, блин, ты молодец, Саш, – сказал Игорь. – Четко все получилось». – «Да, мне тоже очень понравилось, так остроумно, смело», – сказала Таня. «А можно мне тоже почитать?» – спросил Астроном. «Почитаешь, подожди, – сказала Даша и начала тыкать в экран. – Саш, смотри, еще почти три тысячи подписчиков, если сложить все соцсети!» Даша что-то показала Саше, Саша посмотрела мельком. «Да, надо отэсэмэсить Джумберу», – ответила Саша. «И про Дашины успехи тоже», – сказала Таня. Какие успехи?

Саша настолько увязла в своей одинокости, а потом так резко была выдернута из нее Женей, что совсем забыла об обычном, не скачущем вокруг нее ходе жизни. Оказалось, что Дашин пост пролез во все медиа, в том числе московские, петербургские и уж тем более южные; что другие редакции, считающие себя более настоящими в сравнении с «Ветрянкой», вдруг узнали о психушечных медиа, признали их работу, перепроверили факты, написали свои статьи и все как одна сослались на первоисточник; что флешмоб, придуманный Дашей, вдруг раздулся и прокатился по сотням пабликов, в которых мерцали веселые и «приколдесные», как сказала сама Даша, селфи с минералочными бутылками. Только Саша уже не была уверена, что отэсэмэсит о таких успехах Джумберу.

– А что шлагбаум? – спросила Саша.

– Убрали! – крикнули хором все, кроме Жени.

Властная семья из соседней республики испугалась всеобщей ненависти, администрация Южного Ветра испугалась порчи своей репутации. Завод по разливу минеральной воды весело выталкивал из себя ящики с бутылками, некоторые трудящиеся на заводе собирались выпить после смены и заодно обсудить, как отблагодарить «Ветрянку», паблики «Ветрянки» принимали все новых и новых подписчиков, редакция сочиняла приветственный пост для новеньких, а Даша сидела отдельно от всех и переносила все сотни скриншотов, что она наделала за последние сутки, в специальную телефонную папку, но делала это незаметно, замораживая улыбку, чтобы никто не увидел ее чересчур сильной радости, потому что чересчур сильно радоваться успехам везде считается стыдным.

Саша уделила полчаса Дашиному и всеобщему триумфу, потом провела редколлегию, снова что-то придумалось, что-то написалось, что-то отложилось в запланированные посты. Игорь ушел с диктофоном, Игорь вернулся, курили на улице, возвращались в пристройку, жаловались на жару, пили теплую воду, что-то смонтировалось, снова что-то написалось. Почему они не злятся? почему? почему не расстроились, что там только я и только про меня? они разве меня так любят? боятся? или настолько скрываются? у них же псевдонимы, почему не обиделись, что я не назвала ни один? или думают, что редактор все вырезал? или просто выбирают, чтобы за них всегда говорил кто-нибудь еще? Саша понимала, что у «Ветрянки» случился большой успех, но почему-то не могла его впустить в себя, позволить ему себя успокоить и согреть, она все перекапывала и перекапывала в голове свое интервью, все думала, как поступить дальше, даже когда пришла домой и села перед Остапкой.

А вот Даша не просто впустила в себя успех, она плавала в нем на мягком надувном матрасе, наслаждалась покачиваниями. Придя домой, она снова и снова рассматривала флешмобные селфи с бутылками, делала новые скриншоты и добавляла их в телефонную папку. Перед сном Даша надела поверх пижамы обычный черный балахон, зашла в ванную, встала перед зеркалом и причесалась. Потом пригладила брови и затемнила их карандашом. Налепила на скулы золотые блестки и повернулась к потолочной лампочке так, чтобы все лицо было на свету. Потом Даша сделала селфи. Сфотографировала свое уже пару лет как не фотографируемое лицо. Зашла в галерею, посмотрела на снимок и удалила. Посидела на краю ванны, открыла папку с удаленным. Восстановила селфи. После этого Даша заблокировала телефон, вышла из ванной, зашла в их с мамой единственную комнату и легла в разложенное кресло-кровать.

Когда позвонила еще одна журналистка из другого московского издания, Саша не удивилась. Она знала, что «радио психов» привлечет и других, сначала все напишут общее, потом начнут забираться в частности, потом придумают другую форму-рамочку и даже, наверное, дойдут до тестов в духе «Какой ты псих», а потом замолчат, пока «Ветрянка» не сделает что-то новенькое, необычное, что-то называемое «инфоповодом». Саша ответила, что на интервью она согласна, правда, при условии, что интервью дадут и все остальные члены редакции. Когда Саша обзванивала Игоря, Дашу, Таню и Астронома, чтобы уговорить их на интервью, она попросила ничего не рассказывать Джумберу, а лучше вообще никому. «Я потом все в один отчет соберу и отправлю», – соврала Саша.

Через три дня вышел новый текст, там были все ветряночьи голоса, каждый под своим псевдонимом, но Сашин монолог все равно поставили первым, а на заглавной картинке снова разместилась ее фотография, другая, но такая же сексуально-зовущая. Где же они их берут, подумала Саша. Надо удалить все фотки к чертям, подумала Саша. «Простите, а зачем вы поставили мою фотографию?» – написала Саша журналистке. Ей ответили, что других снимков не нашли и что, если уж остальные авторы скрываются, приходится ставить что есть, да и вообще, так интереснее и человечнее, не картинку же с психбольницей ставить. Человечнее, ага, подумала Саша, хорошо, что я не фоткаюсь в купальнике. Саша прокрутила свое интервью, почти не останавливаясь на строчках, и стала читать интервью авторов. В основном она знала все, о чем рассказывали Даша, Игорь, Таня и Астроном, но анонимность высвободила из них чуть больше, чем высвобождалось обычно, когда они были все вместе в студии, лицом к лицу, лицо перед лицом. Например, в Дашиной речи Саша трижды перечитала такой фрагмент:

«…Я бы хотела хотя бы немного вернуть прежнюю жизнь. Два года назад я столкнулась с травлей, в том числе из-за диагноза. После этого я перестала ходить куда-либо, кроме дома и больницы, – даже в магазинах закупается только мама, я пока не решаюсь. Хотелось бы, конечно, восстановиться в универе, увидеть некоторых подруг или хотя бы сходить в кино. Поможет ли мне в этом “Ветрянка”? Посмотрим, пока рано говорить».

Танин монолог тоже вонзился в Сашу:

«…Не знаю, светит ли мне академическая жизнь, но раньше, до первого обострения, я была подающей надежды ученой. Если честно, сейчас даже минимального признания мне было бы достаточно. Для души я занимаюсь вязанием, это успокаивает и иногда помогает остановить поток нехороших, непродуктивных мыслей. Я бы хотела зарабатывать своим прикладным творчеством, но стесняюсь продвигать инстаграм[13] и воплощать некоторые идеи».

В рассказе Игоря Сашу ничего не удивило, но кое-что позабавило:

«…У меня все путем, все в порядке. Меня хорошо пролечили, и я вышел из отделения счастливым человеком. Даже не знаю, о чем мне мечтать. Наверное, хотел бы поехать в Италию!»

Астроном, как обычно, был безмятежен и далек от всего непсихиатрического:

«…Я люблю петь и танцевать, в нашей больнице очень много творческих кружков и объединений, я стараюсь участвовать в каждом. После концерта ко Дню защиты детей мне вручили грамоту, и мы с мамой были очень рады. Я ничего не хочу менять, хочу и дальше во всем участвовать и продолжать строить собственную галактику – это подсказала мне Саша».

Второе издание, где вышла вторая статья о «Ветрянке», было менее популярным, зато более интеллигентным, для тех, кто поумнее. После него больше всего подписчиков пришло в «Фейсбук»[14], но не это оказалось главным. В тот же день «Ветрянке» написали продюсеры местного телевидения, редакция которого сидела по другую сторону Остапки, в самом большом курортном городе под названием Семигорск. Просьбу об интервью Даша увидела первой, тут же позвонила Саше, и Саша ответила: «Не-а, не интервью, надо что-то на постоянной основе, давай-ка соберем всех завтра». Назавтра все пришли и сразу же все придумали, почувствовали себя большими умами, медиаменеджерами и управителями, написали документ, отправили его и запили победу чаем.

А потом был значимый день, важный день, день показывания лиц вовне: Саша договорилась о видеозвонке с телеканалом «Юг-ТВ». Саша и Женя выглядели обычно, но Таня надела белую блузу и брошь, Астроном прицепил к шее галстук-бабочку, Игорь зачем-то поставил на голове ирокез, а Даша отказалась сидеть перед камерой, хотя начернила веки блестящими тенями и собрала волосы в пышный хвост. «Даш, они нормальные ребята и не будут нас скриншотить», – сказала Саша. «Хорошо, я подумаю», – ответила Даша и в конце концов, когда в Сашином ноутбуке стали здороваться цифровые голоса, села перед камерой вместе со всеми.

– Коллеги, нам все понравилось, – улыбалось экранное лицо продюсера по имени Федор, он был моложе Антона, а еще казался умнее, сдержаннее. – Кто придумал такую передачу?

– Игорь, – сказала Таня и отбуксовала себя на стуле, чтобы было лучше видно Игоря.

– Все вместе, – сказал довольный Игорь, Игорь-стрела с острием на макушке.

– Мне нравится идея с развлекательным шоу по многим причинам, – сказала экранная женщина, серьезная и тоже, кажется, умная, она называла себя редактором. – Но почему вам самим это кажется удачным решением?

– Потому что смех делает все нестрашным, – сказала Таня.

– Потому что провокация увеличивает охваты, – сказал Игорь.

– Потому что это придумал Игорь, – засмеялся Астроном.

– Вам знакомо слово «дестигматизация»? – спросила не такая веселая, как все остальные, Даша.

– Знакомо, – сказал Федор. – Раз уж вы смогли нам довериться, я вам тоже доверюсь. Мы со Светланой уцепились за вашу идею, потому что по себе знаем, что такое психические расстройства, и давно вас слушаем и читаем.

– Тоже болеешь? – Игорь решил, что будет уместно перейти на «ты».

– Да, была тяжелая депрессия, сейчас ремиссия, – снова улыбнулся Федор. – Я, как и Александра, жил в Москве, но из-за болезни пришлось вернуться на родину. Правда, на работе об этом знает только Света.

– А мне Федя рассказал, потому что мой сын болен шизофренией, – Светлана тоже улыбалась. – И об этом на работе знает тоже всего пара человек. Сын, кстати, ездит к вам в больницу за рецептами.

– Короче, мы все время чего-то боимся, кому-то что-то рассказать, а потом я вас стал слушать еще на «Южных волнах», кстати, они там реально мудаки, и когда мы получили заявку на телепередачу…

– Мы решили, какого черта, – продолжила Светлана. – Сами не можем, значит, дадим возможность смелым ребятам вроде вас. Но много эфирного времени нам для вас не выделят…

– Так что идея с коротким форматом, провокационным посылом, шуточная идея нам подойдет, к тому же…

– К тому же получается, что обычные люди с улицы будут транслировать эту вашу мысль, что человека с диагнозом не отличить от человека без диагноза…

– И все это будет выглядеть как метафора инклюзии.

– Кстати, кто из вас пойдет в поля? Игорь?

– Да, – Игорь ответил не сразу, с паузой, потому что разговор экранных людей растекался по студии, как песня, приятная и бодрящая, и никто из авторов «Ветрянки» не хотел и не смел ее прерывать. – Решили, что я.

– Отлично, – сказала Светлана. – Вы очень смелый человек.

– Мы еще решили, что оденем вас в брендовую одежду, ну, не «Гуччи», а в одежду из местных магазинов, по бартеру, – сказал Федор.

– Конечно, если вы не против, потому что, с нашей точки зрения, – продолжила Светлана, – это нормализация психических расстройств, а с вашей – ну, не знаю, вдруг… Что-то вроде апроприации, хотя не совсем то, скорее коммерческое использование маргинализированных…

– Нет, нам все нравится, – сказала Саша. – Давайте обсудим условия.

– Согласен, – сказал Федор. – Насчет денег, их пока нет, но после двух – четырех выпусков гонорар для Игоря будет.

– Что, большой? – спросил Игорь.

– Скорее маленький, но обсудим, – Федор все время улыбался, и почему-то это не раздражало, будто он был профессиональным улыбальщиком. – Для вашего продвижения можем предложить стандартный пакет. Это упоминание «Ветрянки», призыв подписываться на все ваши соцсети и размещение логотипа в заставке.

– У нас что, есть логотип? – спросила Даша.

– Конечно есть, – ответила Саша, но тут же решила, что ей незачем дурить Федора и Светлану. – Точнее, будет со дня на день.

После этого затарахтели прощания и «очень рады знакомству», «спишемся насчет пробных съемок», «будем на связи». Когда разговор закончился и ноутбук схлопнулся, все стали друг друга поздравлять, подшучивать над суперзвездой Игорем, Игорем Ургантом, Игорем-зазнайкой, а когда закончились и подшучивания, Саша попросила прибраться и сказала, что скоро вернется. Вышла из пристройки, прошмыгнула ящерицей по межгазонным тропинкам, поджаривавшим ступни через подошвы, вошла в главный корпус и поднялась в изостудию. Дверь была открыта, о стенки стаканов стучали кисточки, Саша насчитала шесть пациентов и одного Лешу, который, увидев ее, помахал рукой, встал и поздоровался. Они о чем-то быстро поговорили, совсем неинтересном, просвистывающем в воздухе и тут же исчезающем, так, будто недавно тут и не было никакой коридорной Саши, одинокой и отвергнутой Саши.

– Друзья, а кто хочет помочь «Ветрянке» прославиться? – спросила Саша, и на нее посмотрели шесть молчащих пациентов. – Естественно, за гонорар, – добавила она.

– А что надо делать? – спросила женщина, из которой слова вытекали замедленно, будто в туман.

– Надо придумать и нарисовать логотип для «Ветрянки», – сказала Саша. – Предлагаю работать в команде, плачу шесть тысяч рублей всем.

О, хорошо, хорошо, интересно, мы сделаем, сделаем, а что такое логотип, это Леша расскажет, хорошо, здорово. Теперь говорили все, хором, комом.

– Прекрасно, логотип надо отдать Леше, он передаст мне, спасибо, – Саша проговорила это весело, слишком весело, как частушку. – Ладно, пока.

Она вышла из студии, довольная тем, как все быстро решила, как обрадуется этой инклюзивности продюсер Федор, как все правильно и ладно, а еще тем, что будто бы дала подзатыльник Леше, который ничего не подозревал, а теперь оказался насильно втянут в Сашино, пусть и хорошее, но наверняка его раздражающее – из-за того, что насильно.

– Саш! – Леша вышел следом, Саша остановилась, и он подошел ближе, но не слишком близко. – Слушай, прости.

– Ты же понимаешь, что твои извинения звучат для меня унизительно?

– Блин, нет, но теперь да, то есть понимаю. Прости.

– Так.

– Саш.

– Что?

– Я хотел сказать, что ты мне очень, вообще-то, нравишься.

– И?

– Я хотел бы с тобой что-то попробовать, то есть отношения.

– Ты слишком серьезно относишься к свиданию.

– Дело не в свидании, я же и сам хотел позвать тебя на свидание.

– Тогда зови.

– Короче, Саш, в общем, скажу тебе просто вот то, что чувствую. Я знаю, что тебя обидел, но я не хотел…

– Это похоже на извинения.

– Ладно, без извинений. Короче, ты мне даже слишком нравишься, но ты… блин, я не хочу говорить, что ты опасная, это не совсем так, но я не знаю, чего от тебя ждать. Никогда не знаю. Я другой человек, Саш.

– Понятно.

Саша тут же ушла, быстро, будто ее ускорили пинком, она чувствовала себя так, будто слова, вылезшие из Леши, всегда складно и гладко говорящего Леши, а теперь обрубочные, подростковые, примитивные слова, и были пинком, болючим, причем болючим настолько, что от этого пинка помялось Сашино обычное черное, безжизненное. Леша сказал: «даже слишком». Саша нравилась ему даже слишком. Это почти как «влюблен», это почти как «давай будем вместе». Только они не будут вместе, потому что именно в это черное, безразмерное, куда и сама Саша боялась заглядывать, теперь смотрел Леша. И видел там кошмары, а еще свое будущее, которое, конечно, не могло быть приятным и жизневмещающим, потому что с Сашей ничего такого невозможно.

Саша вышла на улицу и села на корточки. Схватила руками голени и стала протыкать кожу ногтями. Ты бессердечная. Ты стерва. Так говорила ее мать, отвратительная мать-чудовище, она была курицей, всю жизнь выпивающей свои же яйца, и сейчас Саша слышала ее, прямо в голове, мать клевала ее глаза изнутри и повторяла: «Ты бессердечная. Ты стерва». Саша протыкала кожу ногтями и ничего не чувствовала, потому что в голове, в глазницах было больнее, в животе орал каждый орган. Если бы Саша могла это починить. Если бы только могла. Но даже бирюзовое озеро, которое иногда появлялось в Саше, не заполняло черное, оно просто наслаивалось сверху.

Начались обычные дни: дом, «Ветрянка», Ванин квас, офис, Остапка, чьи-то квартиры, снова дом, Остапка, «Ветрянка», офис, Женя, завтраки, ужины, Ванин квас. Во время редколлегии, когда был перерыв, Саша и Даша пошли в главный корпус, потому что в их пристройке не было туалета, и по пути услышали, как в джумберовскую дверь толкается крик. Это что, Джумбер так орет, спросила Саша. Блин, ну да, а ты что, не знаешь про эту ситуацию, удивилась Даша. Какую ситуацию. Саш, я же на своем канале писала. Ну, я пропустила. Увольняют докторшу, Саш. За что?

– Слушай, это такая неприятная история, что я даже не стала предлагать ее для «Ветрянки», нас бы потом точно выгнали.

– Ого, даже так.

– Короче, тут есть докторша, говорят, хорошая, так вот, она назначила парню, прямо безнадежному парню, который пробовал все, включая электросудорожную, заграничный препарат. Он у нас в стране не зарегистрирован, но эффективный, это типа последний для него шанс.

– А как она назначила, если не зарегистрирован?

– Так, давай забежим, пока никого нет.

Саша и Даша заняли обе кабинки и потом синхронно из них вышли.

– В общем, докторша ему написала на бумажке название, дозировку и сайт, где можно заказать таблетки. А этот дурачок пошел к Джумберу, чтобы спросить, вдруг он знает, как купить не через сайт. И вот сегодня у них какой-то разбор полетов, при всех врачах, что-то показательное, а потом ее уволят, если уже не уволили.

Саша подшагнула к раковине и стала намыливать руки.

– Причем, мне кажется, это не то чтобы преступление, – продолжила Даша, которая намыливала руки над соседней раковиной. – Просто там какой-то компонент, что ли, у нас это считается типа наркотиком, хотя сами препараты невозможно использовать как наркотик. И раньше этот препарат был разрешен. В общем, тупняк, все как обычно.

Даша закрыла воду и потянулась за бумажными полотенцами, как вдруг рукава, закрывавшие ее запястья, подскочили чуть вверх. Даша вздрогнула, отпрыгнула от Саши и повернулась к ней спиной.

– Даш, а почему ты все время в черных толстовках? – спросила Саша, вглядываясь в Дашину спину через зеркало.

Даша повернулась и сказала:

– Наверное, если человек что-то не показывает, он вряд ли захочет об этом говорить.

Когда Саша и Даша пошли обратно в студию, они увидели, что возле джумберовской двери сидит Леша.

– Ты чего тут? – спросила Даша.

– Так, а вы в курсе, что происходит? – спросил Леша.

– В курсе, конечно, – ответила Даша. – Ты к этому как-то причастен?

– Я хочу попросить за парня, он из моей студии, Саш, ты его видела, когда заказывала логотип.

Леша посмотрел на Сашу, и в нее будто бы врезались острые ножи. Неужели все-таки влюбилась, подумала Саша, неужели в него, вот в этого Лешу. Или это колется обида на него.

– А о чем просить? – Саша пыталась звучать замороженно, хотя внутри нее текла лава.

– Боюсь, что Джумбер его выкинет, а ему никак нельзя отсюда уходить, там жуткая семья и нищета, он просто умрет.

…Если бы в Саше не было этого черного, кто первый заговорил бы про свидание: она или Леша…

– Как его зовут?

– Максим.

…Если прикрыть это черное чем-то светлым и красивым, получится ли жить обычно… Или хотя бы делать вид, что живешь обычно…

– Леш, я хорошо узнала Джумбера, и он точно не злодей.

– Он и не злодей, он тиран.

– Строгий, но не тиран. Джумбер точно не будет убивать парня.

– Я бы поспорил, но слишком высокие ставки.

– Давай я поговорю с Джумбером?

– Почему ты?

– Он меня любит, а тебя терпеть не может, это, прости, очень заметно.

Крик выдавил джумберовскую дверь, а вместе с ней выдавилась и маленькая женщина с красным, мокрым лицом, побежала на улицу. Саша вытянулась к докторше, чтобы поймать ее, схватить за руку, но та оказалась быстрой и выскользающей. Саша сама не поняла, зачем попыталась ее остановить, наверное, чтобы эта маленькая женщина рассказала, что все не совсем так, а Джумбер справедливый и мудрый, просто на нем слишком много ответственности, и не какой-нибудь финансовой или бумажной, а измеряющейся в жизнях, заставляющей его порой перебарщивать. После докторши высыпались и другие белохалатные люди, их было немного, но все уходили почти так же быстро, как и она. Джумбер не показался, значит, остался внутри. Пока дверь не закрылась, Саша забежала в секретарское болото, крикнув Даше и Леше: «Не ждите!» – и запрыгнула к Джумберу.

Он сидел за своим пустым столом, был такой же отглаженный и аккуратный, как обычно, такой же спокойный, как и всегда, словно после шума, распиравшего кабинет пару минут назад, прошел год или больше. А кто сказал, что кричал Джумбер?

– Привет вам, Саша, – он встал и показал рукой на стул. Саша села, Джумбер тоже. – Пришли рассказать мне о вашей славе?

– Для этого у меня есть эсэмэски, – Саша улыбнулась.

– Тогда расскажите, как ваши дела?

– Яков Леонидович, я хотела спросить про эту историю с заграничным препаратом…

– А что вам интересно, Саша?

– Почему вы увольняете сотрудницу и…

– Саша, при всем моем теплом отношении к вам, к сожалению, я не могу обсуждать это с вами. Это в интересах штатных сотрудников, таковы правила.

– А что будет с этим пациентом? С Максимом. Вы же его не прогоните?

– Саша, простите, но я правда не могу с вами об этом говорить, хотя мне, может, и хотелось бы. Все будет хорошо, поверьте.

– Понятно, а…

– У вас есть еще вопросы? Мне надо идти на встречу с главным врачом.

Саша попрощалась с Джумбером и вышла, а потом поняла, что ее, так же как маленькую докторшу и всех этих белохалатных людей, выдавило за его дверь. Саша хотела стукнуть себя по голове или что-нибудь выкрикнуть, чтобы забить, затереть чувство брошенности, а еще неловкости и стыда, которые вползли следом. Почему Саша решила, что Джумбер относится к ней как-то по-особенному? Вдруг он вообще со всеми так разговаривает? Но Леше говорить про свою якобы исключительность точно не стоило, он теперь вообще непонятно что обо мне будет думать, блин, надо ему позвонить. «Леш, я пыталась, честно, но это было бесполезно». – «Это было заранее понятно, но ты молодец, что попыталась, это круто». – «Ничего крутого». – «Саш, даже я после таких криков ссу к нему заходить». – «Ну, если еще зассышь, зови». Посмеялись, хорошо посмеялись, как будто между ними не стояли колья, а в Сашу не врезались ножи. Интересно, удалось ли немного прикрыть свое черное, оценит ли Леша попытку?

Саша зашла в пристройку и попросила Астронома проводить Женю на рисование, а Игорю отдала ключи. «Простите, очень спешу, меня ждет клиент». Протряслась в раздолбанной маршрутке, на площади помахала Ване: «Привет, я потом зайду!» Побежала дальше. Успела, почти успела, опоздала всего на минуту, клиент и сам еще не приехал. Фух.

Саша стояла у карамельного подъезда жилого комплекса и расцарапывала предплечье. В последние дни ее дом стал облепливаться комарами, они были мелкие и бесшумные, поэтому Саша, сидевшая вечерами на веранде, не сразу замечала, когда ее кровь начинали высасывать через микроскопические дырки. Теперь она была вся в розовый горошек, старалась не чесаться, но это удавалось, только если Саша чувствовала себя спокойно, а это случалось редко и точно не сегодня.

Во двор проскользнула машина-дом, здоровенный джип, она двигалась почти бесшумно, был слышен только гравий, выпрыгивавший из-под колес. Открылась дверь, и к земле сполз Геннадий. Поздоровался с Сашей, мазнул своим потом Сашину сухую ладонь, и, когда они вместе вошли в лифт, Саша вытерла ее о платье. «Вы хотели еще раз взглянуть на квартиру перед подписанием документов?» – спросила Саша. «Да, в прошлый раз не успел все посмотреть, если вы помните», – ответил Геннадий. Он сказал это так, будто Саша осталась ему должна после случая с Женей и разбитой вазой, но для Саши тот день был хорошим, и ей было все равно, что думает об этом Геннадий.

Зашли в квартиру. Саша шагнула к тумбе и положила на нее сумку, из которой торчала папка с документами. «Что еще вам рассказать о квартире?» – спросила она и в ответ услышала, как дважды клацнул дверной замок. Зачем вы закрыли дверь? Саша обернулась и увидела в Геннадии намерение, желание, потно-звериное, он был уличным котом, учуявшим течку. Не хочу, чтобы нам мешали. Саша смотрела за Геннадия, на дверь, три шага – и я у двери, подумала Саша, надо только дважды повернуть ручку, позади себя нащупала сумку, взяла. Не хочу, чтобы нам мешали, повторил Геннадий. Он шагнул к Саше, и тогда стало понятно, что выбираться надо прямо сейчас. Саша скакнула влево, чтобы обогнуть, чтобы через три шага дверь, чтобы два поворота и убежать, но Геннадий схватил Сашину руку, крутанул ее и вдавил саму Сашу в стену. Он оказался сильным, очень сильным, намного сильнее, чем можно было подумать, и, когда его губы шлепнулись на Сашины, Саша рванулась еще раз, но ничего не вышло, и тогда она решила тоже его целовать, чтобы мышцы Геннадия ослабли; он стал хвататься за Сашину попу, и вся его сила ушла в пальцы, тогда Саша оторвала себя, выскользнула и побежала не к двери, а в гостиную; Саша толкнула балконную дверь и выпрыгнула наружу, на воздух, на платформу, торчащую в улицу, где были разные люди, работающие на стройке и живущие по соседству, Саша сняла через голову платье и бросила его в гостиную.

– А давай прямо здесь, чтобы все видели!

Саша смеялась, смеялась грубо, будто была не Сашей, а банкой с гвоздями. Геннадий, облезлый кот, встал в гостиной, совсем не сильный, почти безмышечный. Зайди, крикнул Геннадий. Зайди обратно.

– Эй, люди! Эй!

Саша навалилась на балконные перила животом, ее грудь, совсем небольшая, закрытая лифчиком, чтобы соски не дырявили платье, стала тяжелой, шестиэтажная гравитация тянула к земле. Девушка, у вас все в порядке, крикнул строитель с лесов противоположного дома. Саша смеется, ржет, стучат гвозди в банке, клиент-насильник, облезлый кот, сдувается и поэтому шипит. Ты, дура, зайди обратно. Девушка, у вас все хорошо, кричит строитель. Не позорь меня, тварь, орет клиент.

– Давай, выходи, пусть все увидят нашу любовь!

Саше весело, весело, она становится собой, Сашей, а еще становится ею, Остапкой, которой все безразлично и поэтому свободно, которая жива и мертва одновременно.

Ненормальная, блядь, дура, сказал Геннадий. Два раза щелкнуло, один раз хлопнуло.

Саша зашла внутрь, не стала запирать входную дверь, не стала надевать платье, сходила в прихожую за сумкой, достала из нее телефон и легла на диван как была, в нижнем белье. Открыла в телефоне какой-то паблик, что-то с картинками, стала скроллить, медленно, вчитываясь в каждую надпись на каждом изображении. Саше снова было смешно, но уже по-другому, уже без гвоздей в банке, даже жаль, подумала Саша, что это ощущение себя собой так быстро заканчивается. Телефон дрогнул, потому что пришло сообщение от Леши.

Саш, только что закончил занятие. Ты как после Джумбера? Как себя чувствуешь?

да вообще ок уже забыла не волнуйся

А как в целом дела? Женя сделал хорошую акварель.

вообще норм

правда меня только что чуть не изнасиловал клиент

Боже! Кошмар! Мне приехать? Давай приеду, Саша. Куда?

да не все ок спасибо он уже ушел

Точно ушел? Давай приеду, чтобы ты не была одна.

дада точно не надо я в порядке

Хочешь, выпьем завтра кофе?

послезавтра давай

Окей, Саш. Звони мне сразу же, если что. Я очень волнуюсь.

блин а как мы встретимся на кофе если я свободна пока Женя с тобой

давай поздно вечером

у Жени в 10 отбой

только выбери сам кафе я не знаю тут ночную жизнь

Леша пообещал, что выберет. Спросил, можно ли ей потом позвонить. Еще раз сказал, что волнуется. Потом прислал гифку со смешной собакой. Отправил фото Жениной акварели. Сказал, что рядом и готов поддержать. Каждое Лешино слово укладывалось Саше на живот и грудь. Саша будто оказалась под пушистым одеялом из мелких синтетических ворсинок. А еще она поняла, что очень устала, поставила будильник на через час и уснула, так и не заперев дверь.

* * *

Саша плохо помнила, что с ней происходило после болезни. Ее память не пострадала, Саша восстановилась и снова стала сильной, забирающейся на любой остапкинский утес, уроки тоже больше не казались ей сложными. Просто Сашина жизнь все катилась и катилась по серому-пыльному, через шумное-крикливое, у нее не было хобби или каких-то серьезных увлечений, а ребятам, которые хотели проводить с ней время, она рано или поздно говорила что-нибудь гадкое, грязное, чтобы только не ввязываться в то суетливое и мешающее, что называется дружбой. Саше хотелось говорить только с Женей, но Женя все чаще выбирал молчать, он всегда был весь измотанный, будто бы переработавший, усталый. Сначала он перестал выговаривать из себя болящее, все эти мозоли, натертые матерью и одноклассниками. Потом он все реже находил в себе неболящее, интересное, что могло бы захватить Сашу. Им обоим не казалось это каким-то отдалением друг от друга, разрывом, просто они выжидали: оба протискивались через свою подростковость, оба смотрели в свое будущее совершеннолетие, когда смогут сбросить все школьное и домашнее, стать свободными и вместе расхаживающими куда им только захочется.

Когда Саше исполнилось шестнадцать, ее тело оставалось почти детским. Саша стала выше мамы, но волосы под мышками едва пушились, а грудь все еще почти отсутствовала и совсем не болела: Саша рассматривала ее в зеркале и видела только две темные пуговки на припухлостях, грудь напоминала Саше комариные укусы. Однажды мама вернулась с рынка и вынула из большого пакета еще один маленький, прозрачный, с чем-то нежным внутри. «Это тебе, получается, протез», – засмеялась мать. Она вообще стала чаще смеяться, иногда на ней совсем не оказывалось колкости и ледяной корки, тогда она говорила спокойно и о чем-то несущественном, прошмыгивающем мимо и настолько простом, что это даже не забивалось в Сашин мозг. Саша понимала, что материна незаинтересованность в их с Женей жизнях останется навсегда, и ее это устраивало, потому что, если бы мать решила все-таки залезть в них глубже, что-то узнать, понять, от этого бы внутри разболелось у всех. Саша не обиделась на шутку про протез и даже посчитала ее удачной, тем более что сама хотела носить лифчик: не то чтобы ее расстраивала собственная безгрудость, просто Саша скорее стремилась стать взрослой, мечтала об этом с детского сада, а взрослость в ее окружении определялась тем, как скоро ты отрастишь на себе и в себе все женское. Когда Саша надела свой первый лифчик, а сверху футболку и посмотрела в зеркало, она действительно увидела себя повзрослевшей. «Хорошо, что сейчас лето, – сказала мама. – Когда придешь в школу, все подумают, что грудь сама выросла».

В основном мать продолжала быть шумной и покусанной оводом, но когда с ней стали случаться эпизоды нормальности, а иногда и нежности, Саша решила, что это такой этап, переходящий во что-то материнско-выносимое. Может, мама просто ненавидела детей, и теперь, когда Саша и Женя уже почти перестали быть детьми, ей самой стало проще. Или же рано родившая мать не была к этому готова, и ее материнство отрывало от нее куски каждую минуту, зудело во внутренностях, а теперь она выросла и стала готовой. Саша продолжала разговаривать с ней только по делу, осторожничая, тыкая палкой в болото, разыскивая под водой твердую почву, но теперь она могла слушать мать и даже думать о сказанном ею. Саша надеялась, что, возможно, когда ей исполнится восемнадцать и она переедет в другую квартиру, мать станет настолько приемлемой, что свои два года до совершеннолетия Жене не придется сильно страдать. Но в один вечер выслушиваний, когда мать вроде-как-откровенничала с Сашей, стало понятно, что дело вовсе не в ее ненависти к детям или духовном росте. Оказалось, что у матери появился мужик. Какой-то обычный, скорее всего тупой, мужик по имени Олег, про которого мать говорила, что он «заставил почувствовать себя женщиной» и «показал, что жизнь не закончена», который работал завхозом в пожарке, но раньше был «видным человеком». Наверняка урод и мразь, подумала Саша и ничего не сказала, потому что перестала заниматься выслушиванием и начала думать о папе.

Мать, естественно, не проболталась, она специально распахала Сашу и засеяла в нее мысль о будущем отчиме, чтобы она как-нибудь в ней проросла, как угодно, чтобы Саша сама рассказала обо всем Жене и потом они как-нибудь подготовили себя к встрече с ним. В конце августа мать объявила, что Олег придет на ужин в выходные. В назначенный день мать разбудила Сашу рано, чтобы та помогла ей подготовиться, она даже написала список блюд, чего никогда раньше не делала. Интересно, она так волнуется из-за нас или из-за него, думала Саша, интересно, кого и кому ей страшно показывать. Саша сходила в магазин, потом на рынок, потом сварила десяток яиц и расколупывала каждое, сидя на кухонном уголке, дерматиновом и липучем, из-за которого по ногам ползли потовые капли. С каждым часом мать становилась все трескучее, скрученнее, а после обеда, которого не случилось, она стала кричать, иногда почти рычать, если Саша что-то делала не так, хотя Саше казалось, что она все делает так. Саша подчинялась матери и выполняла приказы, но не потому, что хотела ей помочь или сопереживала ее нервозности, а потому, что так из матери выплескивалось меньше шума. Когда все уже было готово, когда мать косметикой нарисовала на своем лице более свежее лицо и надела платье с оборочками на плечах, когда она вдруг стала нетрескучей и нацепила на себя какую-то мерзкую девочковость, которой никогда на ней не было, Саша наконец возненавидела ее и представила, как макает это раскрашенное лицо в унитаз. Поэтому, когда мать сказала: «Ой, он почти у подъезда, иди переоденься в сиреневое платье и причешись», – Саша зашла в их с Женей комнату, попросила уже наряженного Женю выйти и просто легла на кровать. Прошло несколько минут, в прихожей скрежетнул замок, зажужжало что-то басистое, какой отвратительный голос, подумала Саша, потом ее позвала мать, и Саша вышла из комнаты в том же, в чем была весь день. В домашних шортах и майке на безгрудье, в собственной липкости и, возможно, в яичных скорлупках. Почему не переоделась, мать вдруг снова стала недевочковой и грубой. Не успела погладить, сказала Саша. Да ладно, все свои, забасил мужик.

Когда сели за стол, стало понятно, что мать игнорирует Сашу и презирает ее, что специально заглядывает в каждого, кроме нее, что вареная картошка падает во все тарелки, кроме Сашиной. Саше было от этого радостно, злорадостно, садистски-приятно, но она закапывала свою радость поглубже. Олег был лысым и большим, большим в каждой части своего тела, хотя и не толстым. Он оделся в рубашку с короткими рукавами и просунул голову в галстучную петлю, которая, как представлялось Саше, вот-вот должна была лопнуть. Говорил громко, резано и много. Не пользовался ножом, распиливал куски мяса вилкой и иногда пальцем подталкивал на нее еду. Оливьеха – просто бомба, говорил его жирный рот. Винца еще будешь, подлить тебе, спрашивал его жирный рот. А деточкам плеснуть или еще молоко не обсохло, шутил его жирный рот.

Сначала стала пустой бутылка с надписью «Лыхны», потом стала пустой бутылка с надписью «Апсны». Саша ела много, впихивала в себя салаты, картошку, сыр, мясо, будто хотела завалить едой свое омерзение, ненависть. Они продолжали пить, в основном Олег, мать от него отставала примерно на четыре бокала, Саша не слушала их разговор, специально не слушала и, когда к ней обращались, не знала, что ответить, потому что все пропустила, и продолжала есть. Саша съела, наверное, пять своих обычных порций, ее уже начало тошнить, она понимала, что, вероятно, еда из нее выблюется, но все равно продолжала.

– Я считаю, что это американцы нашего карлика президентом сделали, – сказал Олег. – Они хотят развалить нашу страну. Саша, ты же согласна со мной?

– А вы откуда знаете, – сказала Саша. – Вы же просто завхоз.

Что-то звякнуло, наверное, это была подпрыгнувшая мать, а может быть, Саше показалось, что что-то звякнуло, может быть, это отлетел предохранитель в ее голове, который до этого оберегал ее от последствий, но теперь не выдержал.

– Милая моя, – Олег навалился на стол, его галстук проскользнул рядом с тарелкой. – Я, вообще-то, всю жизнь проработал в архитектуре, да благодаря мне этот сраный город расцвел.

– Цветы, что ли, сажали? – сказала Саша.

– Закрой рот, – сказала мать.

– Не надо, пусть говорит, – сказал Олег. – А я как раз ей объясню, с кем она теперь имеет дело.

– Мне неинтересно, – сказала Саша.

– А ты послушай, девочка, – Олег еще больше вывалил себя на стол. – Это я закрыл тот плешивый санаторий, потому что он на хер никому не нужен был, это благодаря мне построили торговый центр и наш город стал превращаться в нормальный город, это…

В Саше начал взрываться каждый капилляр. Все, что она видела перед собой, все эти салаты, смятые салфетки и бутылки из-под дешевого вина стали перекрываться темно-серыми пятнами. Саше захотелось блевануть, прямо здесь, в рожу Олегу, она задержала дыхание и сжала горло, чтобы этого не произошло, и, прежде чем убежать в туалет, успела сказать:

– А потом тебя уволили за пьянку.

Саша встала и побежала в туалет, закрыла дверь и стала водопадом выпускать из себя дробинки соленых огурцов, картофельные комья, майонезную слизь, волокна мяса и все-все-все, что она успела в себя затолкать. Это продолжалось так долго, что, когда Саша встала, у нее закружилась голова и все вокруг снова стало пятнисто-серым. Открыв дверь туалета, Саша услышала, как Олег говорит: «Не плачь, все нормально, просто у нее мужского воспитания не было, мы это исправим».

* * *

Через пару дней после того, как Саша отбилась от клиента и уснула в элитной квартире карамельного ЖК, она принесла все документы в офис и сказала, что не может завершить сделку по этическим причинам. Это могла быть самая выгодная Сашина сделка, но она не сильно расстроилась: у них с Женей все было, Саша и без того зарабатывала хорошо, к тому же сдала наконец собственную квартиру.

Потом была редколлегия, писем и сообщений приходило все больше, авторы уже давно работали каждый день, в том числе из дома, утром и вечером. Встречи «Ветрянки» все чаще заканчивались обсуждениями всяких дурацкостей и неловкостей, которые приходили вместе с письмами, их обсмеивали, а потом договаривались, чтобы «только никому» и «между нами». Саша видела, что все меняется каждый день, что все происходит одномоментно. Она видела, как разактивничался Астроном и как Игорь репетирует перед коллегами шутки для будущего шоу, она замечала новую Дашину стрижку и Танины мозоли, которые появились у нее вместе с заказами на вязание. Саша чувствовала, как «Ветрянка» собирает в себе энергию, раздувается огнем, пожаром, как крепнут авторы и становятся профессионалами. Было понятно, что «Ветрянка» превращается в силу, мощную силу, могущую сдвинуть даже что-то очень большое. Подумав об этом, Саша сказала, что ее бесит город. Бесит, что такое место, прекрасное место, с воздухом и источниками, разворовали и задушили. Бесит, что Южный Ветер весь раскорячился, что в нем неудобно жить.

– Это даже психи понимают, Саш, – сказал Игорь, сразу и в шутку, и серьезно.

– Но и у нас, вообще-то, тоже свои проблемки, Саш, – сказала Даша. – Даже если откроются все санатории, на работу психов брать не будут.

– Бесит, – сказала Саша, – что с этим ничего не сделать.

– Почему же не сделать, – сказала Таня. – Вот еще немного подрастем и сделаем.

– Ага, мы, вообще-то, и так рискуем, делая то, что делаем сейчас, – сказала Даша.

Саша вдруг увидела, что в Таниных руках снова болтаются спицы, а под ними – что-то малиново-лимонно-кислотно-яркое, маленькое, нелепое.

– А что это такое интересное ты вяжешь?

– Ой, только не смейтесь, но это костюмчик для чихуа-хуа, обожаю собак, но у папы аллергия. Приходится сублимировать.

– И много ты таких сделала?

– Ой, много, у меня как раз пошли продажи после того, как я смеха ради связала первый костюмчик и собачники стали репостить. Теперь как бы все успеть.

Было жарко, почти сорокаградусно, ветер, как обычно, разбился об Остапку, и весь город оказался в шерстяном кармане. Игорь и Даша выходили курить всего раз, потому что никому не хотелось покидать толстостенную пристройку, и, когда все дела переделались, все разговоры переговорились, авторы продолжали сидеть в студии, на полу и на стульях. Потом жара навалилась окончательно, так, что от ее давления было сложно открыть даже рот, и Даша легла на пол, а Таня подошла к раковине, чтобы обрызгаться водой. Саша не чувствовала жары, потому что внутри нее была веселая шарманка, бенгальский огонек, фруктовый лед, она думала о вечернем свидании с Лешей, а еще планировала, как вымотать Женю, чтобы он наверняка уснул в десять вечера, хотя Женя растекался по студии так же, как и все остальные, и явно не хотел быть вымотанным.

Саша сказала, что пора идти, но никто не встал. Саша сказала второй раз, что пора идти, и услышала «еще чуть-чуть», «дай передохнуть», «лучше переждем пекло». Тогда Саша оставила ключи на столе, потянула Женю за руку, сказала, чтобы закрыли сами, Женя поднялся, и они вышли.

Сначала Саша отбуксировала Женю в психбольничный сад и заставила вместе с ней рвать в пакет абрикосы, потом, после маршрутки, понесла абрикосы Ване и долго с ним болтала, пока Женя сплющивался от жары и пытался пить квас, который с трудом в него втекал из-за сплющивания. После этого они пошли на рынок и пролезли через все его фруктово-овощные ряды, до остановки у лесополосы все-таки не дошли, а доехали, потому что Женя был завешан пакетами с кабачками, которые Саша никогда не приготовит, и, когда они залезли к себе на холм, через каскадную лестницу, старый город и хутор, Саша решила, что Женя совершенно точно вымотан. Было слышно, как он дышит, было видно, как пот вымочил всю его одежду, было понятно, что если Женя ляжет в кровать, то он тут же уснет, но до вечера оставалось еще несколько часов. Иди в душ, сказала Саша, ты весь вспотел.

До самого вечера, до Жениного отбоя, Саша не давала ему ложиться. Польем цветы, говорила Саша. Вынесем мусор, говорила Саша. Посмотрим что-нибудь на «Ютьюбе», говорила Саша, когда Женя уже выглядел не могущим что-либо поливать, убирать или переставлять. Около десяти Саша отпустила Женю спать, и он тут же задышал сонно. Тогда Саша надела платье, брызнула духами за ухом, расчесалась и вызвала такси.

Леша ждал Сашу в полуподвальном помещении, краснокирпичном, вкопанном неподалеку от проспекта. Когда Саша вошла внутрь, на нее посмотрели все присутствовавшие, но не потому, что Саша вошла как-то по-особенному, а потому, что в этот бар входили раз в час. Внутри была сцена, и на ней дергались, рывками разбрызгивая свою нестройную музыку, три очень молодых парня. Леша подошел к Саше и сразу взял ее за руку. Сразу взял, ладонь в ладонь. Повел куда-то внутрь, в коридорный изгиб, там было углубление со столиком, откуда было почти не слышно всю эту музыкальную нервозность. «Слишком артхаусно для меня», – улыбнулась Саша. «Просто в шашлычках еще громче», – засмеялся Леша. Они сидели рядом, тело к телу, на одном диване, близко и тепло, они говорили так, будто до этого в их отношениях не было ничего спотыкающегося и неясного.

Саша расспрашивала Лешу, и он рассказывал про себя и детство в Воронеже, про художественную школу и семейные походы в театр, про недавно умершего папу, который привез семью на Кавказ много лет назад, чтобы жить в хорошем климате и бродить по горам, про художественное училище и многочасовые пленэры, про то, как маме пришлось уехать на север и много там работать, когда папа заболел, про то, как мама обосновалась там после папиной смерти, про то, как Леша любит маму и ездит к ней каждый год и как она приезжает к нему, про то, как, кроме скучания по маме, с ней больше нет никаких сложностей, потому что она хорошая и любит Лешу. Саша слушала его, и ей чудилось, что в воздухе пахнет корично-пряным, глинтвейно-теплым, зимне-уютным, хотя они с Лешей пили пиво и дышали ночной жарой. В их с Сашей детствах не было ничего общего, совсем ничего, к тому же Лешино детство не было похоже на детства других мужчин, у которых обязательно были дворовые разборки, велосипеды, дача и долгое совместное скучание, когда драться было не с кем. Саша слушала Лешину историю, будто она была басней, сказочкой, чем-то, к чему хочется прикоснуться, прислониться, чем-то, что хочется увидеть во сне, когда голова увязнет в подушке. Когда Леша стал расспрашивать Сашу, она почти ничего не сказала, кроме того, что хорошо училась, много читала и часами болтала с Женей. Саша не хотела колотить своим тяжелым, ржавым детством по Лешиному хрустальному и звонкому, она хотела оставить все как есть, и, когда Леша замешкался перед следующим вопросом, Саша ушла в туалет, а вернувшись, заболтала о чем-то быстротечном, беспамятном и несемейном, о каких-то фильмах и книгах, стендап-шоу и ютьюб-каналах. А потом Леша сказал: «Я не хочу отказываться от тебя из-за своих страхов, я хочу быть с тобой и помогать тебе». И тогда Саша ответила: «Теперь уже мне надо подумать». Хотя было понятно, что ни о чем таком она раздумывать не будет, а сейчас просто выравнивает счет, чтобы пригладить в себе гордое и взъерошенное. Это было понятно и ей самой, и Леше, так что они оба ощутили себя парой, влюбленной и цельной, правда, пока с запретом даже на поцелуи, который, впрочем, они скоро снимут.

В ту же ночь врач по фамилии Джумбер лежал в своей белопростынной кровати, как всегда один и в световом пятне, которое стелил под собой торшер. Каждый вечер, прежде чем уснуть, врач писал в дневнике. Эти заметки не предназначались для того, чтобы их читал кто-то еще, в них не было размышлений, красивых оборотов и вымарывания неудачных словоупотреблений. Записки Джумбера были простой фиксацией сделанного, подтверждением ненапрасного житья. Это были записки человека, привыкшего писать отчеты и замерять все замеряемое – по крайней мере, так объяснял свой пожизненный ритуал Джумбер, хотя, как психиатр, и подозревал, что, может быть, дело в вечном человеческом предчувствии смерти, которое растворялось в документировании жизни.

Для всех немногочисленных вещей Джумбера имелось в квартире специальное место. Для тетрадей – отдельный высокий шкаф с полочками. Он знал, что его записи вряд ли когда-нибудь прочтут, потому что особо некому, а если его сестра, дядя или двоюродный брат придут в эту квартиру и решат закрепить Джумбера в своей памяти чтением его же записей, то им это чтение быстро наскучит. Тем не менее как человек, привыкший писать отчеты, он не допускал в записях чего-либо, способного его скомпрометировать.

Поэтому в тот же вечер, когда между Сашей и Лешей вызревало что-то важное, созидательное, нужное им обоим и нежное, Джумбер документировал прошедший день и оставлял как никогда много заскобочного. Он писал вот что:

«Договорился о строительстве стоматологического кабинета на территории больницы, что позволит получать постоянный доход на медико-реабилитационные нужды. Использовал в данных целях связи из своего политического и административного прошлого».

И не написал, что договоренность была серая, неофициальная, закрепленная в разговоре с вором-чиновником, которого Джумбер на самом деле презирал.

«Кабинет станет реализацией проекта по модели социального предпринимательства, то есть вся выручка будет идти только на нужды пациентов. Я, как и другие сотрудники отделения, не буду получать прибыль».

И не написал, что стоматологический кабинет он собирается построить на деньги, выигранные в богатом московском гранте, которые по условиям конкурса можно потратить, вообще-то, только на новый творческий проект.

«Оцениваю также шансы выиграть грант на 90 %. Второй этап позади, мы вошли в пятерку региональных больниц. Учитывая курортную местность, количество пациентов, статус краевой больницы, наши инновации и неконкурентоспособность других психиатрических больниц, мы должны победить».

И не написал, что стоматологический кабинет – это, определенно, не творческий проект и, для того чтобы все провернуть, придется поделиться деньгами с вором-чиновником из администрации, который поможет прикрыть все несоответствия нужными документами за часть будущего дохода от кабинета и «малюсенький», как говорил чиновник, процент с гранта.

«“Ветрянка” развивается семимильными шагами. Убеждаю редакцию все чаще говорить о психиатрической больнице, чтобы повысить лояльность горожан к ней».

И не написал, что лояльность горожан нужна для того, чтобы они не боялись лечить зубы в психушке.

«Уже около 15 тыс. подписчиков во всех соцсетях, непревзойденный результат, дающий почти стопроцентный шанс на выигрыш».

И не написал, что уже давно про себя называет проект не «Ветрянкой», а «Вулканкой», потому что прекрасно понимает: все держится на нестабильной и импульсивной Саше, характер которой приходится терпеть ради хорошего дела, большого дела, благого дела.

«На днях встречаюсь с архитектором, чтобы обсудить перепланировку помещения под стоматологический кабинет. Потому что после получения гранта надо будет действовать быстро».

И не написал, что помещением, которое переделают под стоматологический кабинет, станет редакция «Ветрянки». Залепленная дурацкими картинами, припыленная самодельным уютом, любимая, теплая-ждущая-принимающая редакция, единственное место, где чувствуют себя здоровыми те, кто давно и серьезно нездоров. Также Джумбер не написал, что пока не решил, продолжит ли работать сама редакция, пусть и в другом кабинете.

После свидания с Лешей, которое закончилось объятием, с виду таким же, как тогда у Остапки, но на самом деле совершенно другим, перевернутым, пропитанным фантастическим будущим, спокойным будущим, Саша пришла домой под утро, увидела спящего в той же позе Женю и сама легла спать, вся надеющаяся и звенящая внутри. Следующие пару дней она ощущала все ту же звонкость и надежду, пропитанность чем-то новым, хорошим, чем-то, что и правда возможно. Саша много переписывалась с Лешей, они отправляли друг другу картинки и голосовые сообщения, созванивались перед сном, а через день после свидания сходили днем в кофейню, всего на полчаса, потому что Леша сбежал из студии, наврав, что к врачу, попросив стажера-психолога присмотреть за пациентами, среди которых был и Женя. На следующий день Саша пришла на редколлегию пораньше, чтобы, может быть, поговорить с Лешей хотя бы минут десять, потому что любой разговор с Лешей, даже самый короткий, помещал в Сашу бирюзовое озеро быстрее, чем что бы то ни было.

Саша и Женя подошли к главному зданию и почти столкнулись с вечно-курящей-Наташей, которая снова собиралась покурить и уже закусила зубами сигарету. Когда Саша заговорила с Наташей, то сразу стало понятно, что сегодня она курит чаще, чем обычно, что в ней дергается каждая мышца, что она сильно нервничает. Саша спросила, что случилось, и Наташа сказала, что Джумбер «совсем повернулся на своей комиссии».

– Какой комиссии?

Ну ты что, Саш, ответила Наташа, везучая ты, Саш, что не знаешь про эту сраную комиссию, про это финансирование творческих проектов в психиатрических больницах, короче, не надо тебе знать полное название, Саш, все равно не запомнишь, оно очень длинное, но у меня теперь от зубов отскакивает, блин, это какой-то щедрый московский олигарх придумал, типа филантроп, очень богатый человек, не знаю, зачем это ему, наверное, сам с ума спятил, ха-ха, не говори только никому, что я так сказала, но, короче, мы прошли все этапы, эти бумажки-бумажки-бумажки, в общем, я конкретно запуталась и устала, и вот теперь мы эту комиссию ждем, будем, блин, перед ней расшаркиваться, но там, как я поняла, очень много денег, просто до фига денег, таких денег весь Южный Ветер в руках не держал, а, забыла, еще в Москве все на него злятся, что он не детям с онкологией решил дать денег, а психам, и еще что Москва не участвует, ты что, не видела срачи в соцсетях, ну а нам-то что, нам хорошо, Джумбер, видимо, поэтому и врачиху ту уволил, боится любого шороха теперь…

– Погоди, стой, Наташ, – нервозный электрический провод, кажется, так бы и тянулся, если бы Саша по нему не рубанула. – А чего Джумбер переживает? Это ему деньги заплатят?

– Ой, да ты что, – Наташа замахала обеими руками и чуть не попала в Сашу подпаленной сигаретой. – Он же живет больницей, у него вообще других интересов нет, все для больницы, у него же даже семьи нет, он же…

– Правда?

– Конечно, он ужасный начальник, но в том, что тут никакой личной выгоды, я уверена. Кого хочешь спроси, вот даже Георгия Андреевича можешь…

– Почему прямо-таки ужасный, Наташ? Да, он непростой, но вот нас очень поддерживает.

Наташа посмотрела на Сашу так, будто внезапно поняла, что пришла на бал в пижаме, неуместно вставилась своим небрежным в чье-то красивое, будто осознала, что, вообще-то, наговорила лишнего и что Саша не должна была все это знать.

– К тебе другое отношение, наверное. Ты же не в штате.

– А где можно почитать про этот грант?

– Его можно нагуглить.

Наташа зашла внутрь, почему-то не докурив, и Саша это заметила. От сигареты осталась еще треть, и эта треть смялась в пепельнице над урной, а с ней будто бы смялось все, что Наташа дальше могла сказать Саше, но почему-то не захотела. В этой сигаретной трети была тайна, и теперь Саше, в голову которой пролезла фигура Джумбера, незнакомого Джумбера, Джумбера без лица, и вытеснила даже Лешу, нужно было знать, в чем эта тайна состоит.

Саша потратила десять минут на нагугливание гранта, нашла нужную страницу, удостоверилась, что это она, увидела портрет грантодателя с лицом в мелкую и крупную дырочку, стала скроллить дальше. Главная страница гранта все не заканчивалась и не заканчивалась, она была забита отчетными снимками, показными-показательными, на которых в кучке пациентов жирно поблескивал сам грантодатель или доверенные люди с такими же бугристыми лицами и черными костюмами под ними. «Празднование Дня российского флага», «Здоровая нация: веселые старты в ПКБ № 4», «Выездная экскурсия в парк “Патриот”». Какая гадость, сказала Саша вслух и открыла положение о конкурсе. Она стала читать, прислонившись к колонне, вчитываться в это казенно-распунктиренное, сложное и плохо понимаемое, Саша даже не заметила, как в здание вошел Женя и перестал существовать рядом с ней, в этом документе было много всего обязательного и пустого, например цели проекта, миссия гранта, долгосрочные перспективы, технические требования, размер шрифтов и много-много всего ненужного, в чем не было тайны, а потом, на какой-то совсем не первой странице, появились цифры, обозначающие баллы за разные преимущества, и больше всего цифр-баллов начислялось за «творческий проект, демонстрирующий беспрецедентное новаторство» и «качественные и количественные показатели творческого проекта, демонстрирующего беспрецедентное новаторство». Саша вцепилась в эти строчки, вчиталась в них еще раз, и еще раз, и еще раз, потому что где-то между ними мутнела та самая тайна, скрываемая от Саши, и муть от нее просочилась в голову, туда, где уже укрупнялась фигура незнакомого Саше Джумбера.

Саша решила, что если страшный-чужой-скрытный Джумбер продолжит укрупняться, то ее череп лопнет, если муть будет и дальше густеть, она ослепнет, поэтому ждать нельзя, надо все выяснить, надо пойти и спросить прямо, я же могу спросить прямо, я же не боюсь его обидеть, не боюсь с ним рассориться, правда же не боюсь?

– Я как раз хотел вам рассказать, – сказал Джумбер, когда Саша протаранила секретарскую комнату под секретарские визги, когда пробила собой джумберовскую дверь, когда не стала здороваться и сразу бросила свой вопрос в Джумбера.

– Почему не сказали раньше?

– Саша, я был не уверен, что мы пройдем второй этап, и не хотел давать вам ложных надежд. Я же знаю, что вам и так непросто. Присядьте все-таки.

– Вы меня обманываете, – сказала Саша и села на стул, ей и правда было непросто.

– Зачем же мне вас обманывать?

– Это как-то связано с «Ветрянкой». По-моему, ваш грант сильно зависит от нас.

Джумбер задумался, точнее специально сделал паузу, чтобы Саша успела пожалеть о сказанном, чтобы поняла, какая она самонадеянная и как много на себя берет, чтобы услышала, как это комично звучит: надо же, целый многомиллионный грант зависит от кучки журналистов-дилетантов.

Но Саша смотрела на него со спокойным бетонным лицом, как смотрела бы невеселый фильм.

– В отделении работает еще четырнадцать прекрасных кружков, Саша.

– И какие же из них «беспрецедентно новаторские»? И есть ли в стране хотя бы еще одни психбольничные медиа, которые работает вовне? На большую аудиторию?

Не сработало. Она все поняла. Знает цену всему.

– «Ветрянка», конечно, самая новаторская, – Джумбер улыбнулся тепло и медово, обнимающе, всмотрелся в Сашу и заметил, что это чуть-чуть ее успокоило, как ее успокаивало все, намекающее на отцовское, недополученное.

– Тогда, получается, все зависит от нас.

– Саша, могу ли я предположить, что вы чувствуете себя так, будто вами воспользовались?

– Можете. Так и есть.

– Мне очень жаль.

– Тогда зачем воспользовались?

– Саша, мы не воспользовались, проект был включен в список еще до того, как стал таким успешным. Но теперь я понимаю, что это и есть наш счастливый билет. И, Саша, я думаю об этом с большой благодарностью к вам.

– Понятно.

– Деньги пойдут исключительно на больничные нужды. Творческие нужды. Если все получится, у авторов «Ветрянки» появится настоящая работа, с зарплатой.

Размышляя о гранте, планируя грантовое будущее, Джумбер обычно думал о большом и совсем не вникал в детали. Но Саше нужны были детали, потому что ей безразлично будущее больницы, безразлично все, что не принадлежит ей, все другие, не ее, пациенты ей так же безразличны. Поэтому в разговоре с Сашей, уговаривая Сашу, Джумбер сымпровизировал, но тут же подумал, что гонорары для авторов «Ветрянки» – это хорошая идея, тоже новаторская.

После новой паузы, долгой паузы, когда Джумбер наблюдал за Сашей и думал о ней и переменах внутри нее, он увидел, как Саша стала чуть мягче, спокойнее, потому что, скорее всего, сама она думала о возможном хорошем будущем для «Ветрянки». Или о том, что просто не умеет доверять людям.

– Саша, можно дать вам один добрый совет? Наш грантодатель – человек глубоко патриотичный. Не уверен, что он будет вчитываться в ваши материалы, но на всякий случай: можем ли мы какое-то время сосредоточиться на теме ментального здоровья, например?

Саша молчала, все еще примятая.

– Вы обещаете подумать об этом?

– Ага.

– Как вы себя чувствуете, Саша?

– Что?

– Вы выглядите устало и встревоженно. Я беспокоюсь о том, как вы себя чувствуете.

Джумбер снова всмотрелся в Сашу и понял, что сегодня он ее одолел.

– Нормально.

– Впереди, Саша, главный этап, от него зависит все, и я очень рассчитываю на вас. Предлагаю дальше идти вместе, стать партнерами, поэтому, пожалуйста, говорите мне обо всем, что вас волнует, мы с вами все решим.

– Зря вы мне не сказали про грант.

Джумбер проследил, как Саша, размякшая, успокоенная, но умеренно обиженная, вышла из его кабинета. Вспыльчивая, вечно воюющая, не терпящая к себе несправедливости, она могла бы легко потопить проект. Но без нее «Ветрянка» работать не будет, Джумбер понимал, что только благодаря Сашиной харизме то московское интервью, хотя оно было рискованным и совсем ему не понравилось, принесло так много подписчиков, что вообще вся эта ветряночья работа отапливается ее энергией; и совершенно очевидным было то, что Саша не сможет вечно сдерживаться хлипкой плотиной, которую построила сама из запретов, правил и ее вечного стремления жить спокойно. Настанет момент, когда металлические конструкции, доски и бетон взорвутся и полетят в небо, и тогда затопит все и всех: редакцию, больницу и самого Джумбера. Но Джумбер рассчитал, что до этого еще далеко, за это время он, конечно, успеет получить грант и спокойно закрыть «Ветрянку», если не найдет Саше замену. Джумберу нужно было всего-то два месяца, ровно столько оставалось до комиссии – к ее приезду «Ветрянка» должна быть на пике своих возможностей, и это способна сделать только Саша.

Но он не понял, что в Саше-горе появилась трещина, пока узкая, не раскурочившая всю Сашу, не призывающая наружу лаву, но ползущая вверх, к вершине, к тому месту, где Саша начинает действовать, не думая о последствиях. После разговора с Джумбером она не пошла к Леше, она вообще забыла про Лешу и стала ходить вокруг больницы, вокруг всех зданий, даже тех, рядом с которыми еще не была. Саша ходила вокруг технических построек, столовой, пристроек, машин для экстренных вызовов. Саша ходила, чтобы утрясти свое черное-мутное-непролазное, чтобы его стало хотя бы немного меньше, чтобы, пока Саша может что-то контролировать, не наделать вредного. Не сломать. Не убить. Не снести.

Джумбер ее собой отравил. Он с самого начала раскрыл Сашу (она позволила, дура, позволила) и разобрал ее на части, как суповой набор, на части более полезные и менее полезные. И резал, рубил, мял, варил, замораживал по своему усмотрению. Пользовал, пользовал, пользовал.

Ходить-ходить, выхаживать, утаптывать. Саша остановилась, замерила черное, вроде бы легче, вроде бы меньше, можно что-то предпринимать. Действовать.

А теперь Джумбер хочет отобрать у Саши то, что она сделала, ее самое ценное, завернуть в листы из канцеляризмов и положений, перевязать лентой и отдать московскому богачу, на вид депутату, «глубоко патриотичному», чтобы он нарезал «Ветрянку» по своему усмотрению и сожрал ее под гимн России.

Это нельзя оставить так. Я знаю, как будет лучше.

Со мной так нельзя.

Саша опоздала на редколлегию, где ее ждали шутящие, готовые работать, веселые, активные, совершенно изменившиеся люди-авторы, люди-творцы, люди-журналисты. Но когда Саша вошла в пристройку, Таня, Игорь, Даша, Астроном и Женя сразу увидели в Саше что-то страшное и новое, крушащее, злое, хотя, конечно, справедливое и правильное, праведное, потому что с Сашей не бывало иначе. Они слушали про комиссию, про грант и олигарха, про Джумбера, который все это скрыл (неспроста, Саш, неспроста, неспроста), про цензуру, на которую раньше не обращали внимания, и властных людей, желающих подчинить себе их проект, и впитывали злость, набухали от возмущения, сами производили злость и возмущение и к концу Сашиной речи чувствовали себя такими же обманутыми, использованными, брошенными, как она. Считали себя товарами для получения денег. Музейными экспонатами для показывания. Животными из контактного зоопарка.

Мы перезапустим «Ветрянку». Подготовимся и перезапустим ее до приезда комиссии. Мы скроем это от Джумбера, сказала Саша, и все согласились.

Нельзя, чтобы всякие богачи-коррупционеры, эти бандиты, забирали у нас наше дело. Потому что именно этого хочет Джумбер. Продать нас за грант. Он мне сам сказал.

А самое главное.

Я больше не могу видеть, что происходит с этим городом. Таня, ты помнишь, как сказала, что мы подрастем и что-то со всем этим сделаем.

Помню, сказала Таня.

Так вот, мы подросли, пора делать. Чтобы вырасти еще больше, надо взяться за настоящие проблемы, серьезные. Нашей аудитории важно знать о том настоящем, неприкрытом, неприятном, что здесь происходит. Между деньгами для Джумбера и независимостью я предлагаю выбрать независимость.

Да, Саша. Ура Саше! Давайте. Давайте!

Пора говорить, ребята. Пора. Мы справимся. Сможем. У нас есть всего два месяца, то есть до приезда комиссии.

За такое нас могут выгнать из дневного стационара, сказала Даша.

Не выгонят. Джумберу придется с нами считаться, сказала Саша.

Ох, боюсь, ты нас переоцениваешь, сказала Таня.

Нет, точно нет. Давайте так. Если мы до приезда комиссии не успеем сильно вырасти и не сможем сделать достаточно громкие материалы, мы отменим этот план. Будем работать как раньше, будем дрожать и надеяться, что нас не сожрут. Согласны?

Все согласились с Сашей.

Тогда давайте скорее работать.

Сашино черное подвытекло, не полностью, но внутри стало свободнее, и освободившееся место заняли энергия, воля, импульс. Ожидание справедливости. Потом был перекур, и Саша снова обошла пристройку, а затем главный корпус больницы, пригибаясь под джумберовскими окнами. Саша вернулась к концу перекура и была уже спокойнее. Она могла не только расплескивать злое и болящее, но и писать на бумаге, в блокнот, записывать планы, придумывать выход.

Совещание продолжилось. Саша перевернула редакционный блокнот и сказала, что теперь у него есть теневая сторона. Что теперь все главное, тайное, будет записываться с конца.

К финалу яростной, переворачивающей все, начинающей по-настоящему серьезное редколлегии на теневой стороне блокнота зафиксировалось, что перезапуск «Ветрянки» произойдет на сайте. И что это будет мрачный, правдивый сайт с важными, хлесткими, бьющими в лицо материалами о недостатках системы психиатрической помощи, о содержании пациентов в острых отделениях, об отсутствии инклюзии и неприятии нейроотличности, о равнодушии городских властей. Подкаст и идущие в дополнение расследования, объемные, требующие много работы.

Саша сказала, что нужно заказать разработку сайта у серьезных подрядчиков. Вместе с Игорем они уселись за ноутбук, Даша нависла над текстом вступительной статьи для сайта, Женя влез в бумажную гору из заметок и черновиков и стал раскладывать все по порядку, тема к теме, эксперт к эксперту, а Таня вызвалась заняться текущими соцсеточными делами, которыми теперь никто не хотел заниматься, потому что они стали прикрытием, неизбежностью-необходимостью, но подписчики все прибывали, и их надо было развлекать, удерживать, давать им все запрошенное. И пока редакция работала станком-машиной, Астроном тихонько ушел в изостудию, где жил-пыхтел его проволочный монстр, модель собственной галактики, наполовину завершенная, утыканная фольгой и мячиками разной крупности.

Игорь и Саша нашли подрядчиков и вели с ними переписку, Игорь составил техзадание, Саша его бесконечно редактировала, но каркас сайта, его сеточная основа, уже мерцал с их экранов.

Через несколько часов Саша закрыла студию и все-таки пошла к Леше. Он весь день ждал Сашу и продолжал ждать сейчас, в то время как уходил последний рисовавший пациент. Леша сразу увидел: на обычную Сашу наросло что-то новое и так старательно скрываемое развеселой, шутящей Сашей, что было совсем не разглядеть состав этого нового.

Из больницы Леша, Саша и Женя ушли вместе. Сначала ехали, а потом шли к дому на холме, и все это время Саша продолжала скрывать свое новое-отросшее, а Женя был мрачным и каким-то угловатым, резким, так что Леша спросил прямо, что произошло, и потребовал не врать. Саше вдруг стало совестно, потому что рядом с Лешей черное всегда скукоживалось и освобождало место для редко бывавших в Саше чувств. Она рассказала про их с редакцией новый план, но аккуратно разложила его на красивой тарелке, перечислив аргументы про профессиональный рост редакции, желание обрести независимость, стремление помочь городу и даже самому Джумберу, ведь сейчас он живет, приспосабливаясь, а «Ветрянка» хочет по-настоящему крутых перемен.

– Нет, Саш, ты многим рискуешь.

– Да ну, это будут просто хорошие материалы, как мы и раньше делали, только сложные и серьезные.

Леша понял, что Саша уже все решила, а сейчас, как бы ему этого ни хотелось, совсем с ним не советовалась. И ни с кем, вообще-то, не советовалась. Леша молчал, Саша молчала, и, пока они шли по последнему дорожному отрезку, Леша размышлял о том, что Сашин план и правда не звучит слишком дерзко, он даже звучит логично и зрело, но Джумберу, конечно, стоит рассказать. Может быть, пройдет еще неделя, подумал Леша, и я смогу ее убедить подступиться ко всему аккуратнее, как-то предупредить Джумбера, как-то себя обезопасить. Думая о Саше и ее новых идеях, торгуясь с самим собой, Леша не заметил, как они оказались у дома, как уставший, вымотанный Женя зашел внутрь, и они с Сашей остались вдвоем у веранды. А потом к Лешиному лицу прислонилось Сашино, их носы чиркнулись друг о друга, и в Лешины губы вставились Сашины, сухие и горячие.

Утром Саше написал продюсер Федор и сказал, что через пару дней нужно будет отснять пробы для телешоу, Саша немедленно сообщила об этом Игорю, и уже на следующий день ей и Даше пришлось остаться после редколлегии, чтобы снова послушать шутки, подготовленные Игорем, и снова сказать ему, что они смешные. Когда Игорь вышел на улицу, чтобы ответить на звонок, Даша попросила Сашу потерпеть еще немного, ей и самой тяжело, но так Игорь просто-напросто справляется со стрессом.

Игорь вернулся с фоном из двух голубоформенных, перетянутых ремнями, фуражчатых людей. Одного мента Саша никогда не видела, а вторым был Сергей. «Сотрудники полиции спросили, где наша студия, и я им показал», – сказал Игорь, который совсем перестал быть собой и превратился в какого-то незнакомого человека, сжавшегося и робкого.

– Плановая проверка, – сказал Сергей через скривленный рот.

Полицейский, которого Саша раньше не видела, загородил своим телом дверь, а Сергей принялся вдавливать собой пристроечный линолеум. Он расхаживал по студии так, будто пришел в музей по купленному билету, рассматривал рисунки и Астрономью карту. Игорь прошуршал к Даше и сел рядом, они оба согнулись и стали смотреть в пол.

– А это что? – Сергей показал на гнездо из проводов и микрофонов.

– Ничего такого, что нарушало бы закон, – ответила Саша, которая с самого начала воткнулась взглядом в наглое, мерзкое, потное лицо Сергея и все это время следила за его ментовским танцем.

– Предъявите документы, – сказал Сергей.

Игорь раскрыл молнию поясной сумки и стал ковыряться в ней сразу всеми пальцами, которые действовали вразнобой и, кажется, едва ли могли что-то взять. Даша дернула правой рукой и больше ничего сделать не смогла.

– Отбой, я пошутил, – Сергей заржал жирно, маслянисто. – Саш, пойдем на улицу, надо поговорить.

– Не пойду.

– Честно, Саш, дело серьезное, в твоих интересах.

Незнакомый мент отодвинулся, и Саша вышла на улицу, за ней через порог шагнул Сергей. Они встали друг напротив друга, и Саша снова воткнулась взглядом в Сергеево лицо.

– Пойдем погуляем как-нибудь, – сказал Сергей. – Можно завтра.

– Не пойду, – Саша улыбалась.

– Зря, потому что такой бабе, как ты, в этом городе небезопасно, – Сергей повесил ладони на пряжку ремня.

– Да нормально, – Саша все еще улыбалась, она решила улыбаться, пока Сергей не уйдет, пока его не начнет прокалывать эта Сашина недобрая улыбка.

– Тебе надо встречаться с кем-то посерьезнее, с кем-то, кто будет тебя защищать.

– Вряд ли.

– А ты не торопись, подумай.

– Сереж, ты на работе должен защищать, не хочешь, кстати, пойти и поработать?

– Не торопись, не торопись.

Менты ушли, но от их присутствия осталась рваная дыра, из которой хлопьями летел пепел. Он налипал на студийные стены, на Сашу, а самое плохое, что под его слоем сидели Игорь с Дашей и не могли очиститься. У Саши было легкое ощущение запачканности, и в то же время она почувствовала себя нужной, села рядом с ребятами, начала перечитывать шутки Игоря, шутить над шутками, стряхивать пепел, отвлекать, увлекать, оживлять и заживлять. Игорь и Даша стали возвращаться в себя, сначала проявились их лица, потом голос и тело, а потом Даша спросила: «Саш, а что, если к нам придут менты после этих подкастов?» Саша рассмеялась естественно как могла и ответила, что эти менты даже читать не умеют, так что не придут, а это вообще был ее одноклассник, который хочет получить проценты с цветка, подаренного в детстве. Пепел стряхнулся, Игорь с Дашей стали обычными-спокойными и ушли домой, Саша пошла в студию за Женей и, пока он собирался, затянула в коридорный угол Лешу и еще раз поцеловала. Но грязный отпечаток Сергея продолжал ходить за Сашей весь день, и чем больше времени проходило, тем жирнее он становился.

Совсем отчетливым и тяжелым этот след стал, когда Саша и Женя подошли к квасному Ване. Они увидели под его глазом вполне зримое, неабстрактное, властное пятно, это был отпечаток другой власти, принадлежавшей другому человеку, но по сути он был ошметком одной и той же коллективно-насильственной субстанции, всегда присутствующей и в основном невидимой, иногда выступающей синяками на женских и детских телах. Ваня посмотрел на Сашу из-под бровей и ничего не сказал. Саша тоже ничего не сказала, она взяла картонную коробку из-под бутылок, разорвала ее по шву и уложила на асфальт, позади и слева от себя поставила деревянные ящики и села в получившуюся комнатку, рядом с ней сел Женя, а потом со стула вниз опустился и Ваня. Саша и Женя будто сравнялись возрастом с Ваней, потому что были в шалаше, а точнее в замке, выросшем из картона, деревяшек и фантазий за неприступной квасно-прилавочной стеной. Все дети, а особенно обиженные, побитые дети, владеют искусством укрываться в мусоре посреди злого мира и хотя бы недолго чувствовать себя там защищенными. Вот и сейчас, под зонтом с пивным логотипом, ныли и сглаживались все их раны, все синяки, полученные очень давно и совсем недавно. Саша и Ваня не говорили о том, что случилось, у побитых детей это не принято. Они говорили о самом разном, далеком, веселом и фантазийном, потому что именно такие разговоры вылечивали, успокаивали и склеивались кусками в незримый купол-защиту. Боль уменьшалась, уменьшалась, затихала, и тогда Саша стала говорить о том, как они живут с Женей, описала их жилье и зачем-то, разоткровенничавшись, рассекретила свою психбольничную работу.

– А мне нельзя ходить к Суворовке, хотя однажды нам с ребятами хотелось туда залезть.

– Почему нельзя?

– Мама говорит, там опасно, – Ваня пожал плечами. – Там маньяки.

– Там нет маньяков, – Саша рассмеялась. – Не встретила ни одного, хотя мне было бы интересно на них посмотреть.

Саша видела, как Ване стало тесно и неуютно, он вдруг испугался за Сашу и не смог этого скрыть, потому что был, вообще-то, еще ребенком, и в этот момент они снова разъединились возрастом.

– Ваня, вы можете не ходить туда, да и все, – сказала Саша.

– Отец говорит, что если буду плохо учиться, то попаду туда как умственно отсталый.

– Это так не работает, Ваня, – Саша смотрела в его круглые, обведенные пушистым глаза и старалась говорить так, чтобы слова застряли в Ване, чтобы он поверил в них. – Послушайте, вы никогда туда не попадете, никогда. У вас будет хорошая жизнь и много приключений.

На следующий день редколлегии не было, но Саша отменила офисную встречу и поехала вместе с Женей в больницу, потому что там был большой день, важный день, день, когда Игорь должен был превратиться в телеведущего и навсегда отказаться от защищавшей его анонимности. В пристройке уже сидели Игорь, Даша и незнакомый парень, очень молодой, в кепке и розовых носках. «Мы сегодня просто снимем, как Игорь смотрится в кадре, – сказал оператор. – Как бы порепетируем, чтобы руководство утвердило передачу». Игорь был нарядным, разноцветным, причесанным и совершенно спокойным, неожиданно спокойным, будто долгие годы отработавшим в эфире. Когда включилась камера, его продуманные шутки, мучившие Сашу и Дашу много дней, зазвучали звонко и естественно, они были похожи на импровизацию, так что Саша даже пару раз не делано, искренне захохотала. Потом оператор сфотографировал Игоря в разных позах и уехал. После этого Саша предложила Даше, Игорю и Жене поехать на такси в центр города, чтобы выпить в кафе лимонада, но Даша сказала, что пока не может ходить в кафе. Тогда Саша все равно вызвала такси и дала водителю слишком много денег, чтобы тот привез лимонад из кафе и еще пиццу. Когда такси вернулось, Саша, Даша, Игорь и Женя уселись прямо на траву за пристройкой и стали отмечать то, в чем теперь все были уверены: передача прославит Игоря и «Ветрянку», и тогда к ним станут относиться совершенно иначе, и тогда больше не нужно будет скрываться, и тогда жить станет лучше, значительно лучше, намного лучше.

* * *

В старшей школе весна – это когда у тебя все время появляются внешкольные дела, увлекательные и драматичные, потому что ты становишься для них достаточно взрослым и уже умеешь сбить волнение родителей, соврав им что-нибудь. Это когда ты прыгаешь из праздника в праздник через каникулы и всегда знаешь, чем заняться в бесшкольные дни, хотя еще недавно был маленьким и маялся в ожидании, когда кто-нибудь придет тебя развлечь. Весной в старшей школе многое становится проще, например можно курить на переменах, потому что не нужна верхняя одежда и на улице полно людей, так что не приходится одиноко красться к гаражам на глазах у всей школы. А еще весной случаются медосмотры, самые разные, когда можно легально прогуливать уроки в поликлинике и почти все медосмотры воспринимаются как праздник вольности и взрослости, все, кроме гинекологического.

Чем старше становились Сашины одноклассницы, тем серьезнее начинали относиться к посещению женской консультации, потому что врачи никогда ничего не объясняли, а все, что касалось репродуктивных органов, замалчивалось еще интенсивнее, поэтому самой популярной версией, зачем все это нужно, была такая: ищут тех, кто уже лишился девственности, чтобы поставить их на учет.

За пару дней до приема в женской консультации девочки снимали с себя и друг с друга условности и запреты; испытывая один на всех страх, идентичную тревогу, они приходили к естественному перемирию и говорили о том, что потом навсегда останется секретом; это были дни, когда можно было даже у самой ненавистной одноклассницы спросить, было ли у нее, и получить честный ответ. И хотя сексуальный опыт имели всего несколько девочек, гинеколога боялась каждая, сразу из-за всего: из-за ледяных инструментов, особой гинекологической грубости и, конечно, из-за страха остаться без кусочка кожи между ног по неясной причине (девочки говорили, что такое бывает из-за велосипеда). Самым главным желанием каждой девочки было взять у мамы отказ от медосмотра в письменной форме. Его было невозможно подделать, потому что учительница обзванивала всех отказавшихся родителей, чтобы проверить подлинность записки, но считалось, что родителей (то есть, конечно, маму) можно как-то уговорить, разжалобить.

В детстве Сашину маму как-то сильно обидел гинеколог, да так, что в следующий раз она попала в женскую консультацию уже сильно беременная Сашей, поэтому Саше даже не приходилось ее о чем-то таком просить: первую записку-отказ мать написала в Сашином шестом классе сама, без просьб, как только услышала о предстоящем осмотре в женской консультации. Она сделала это так быстро, размашисто и с очевидным удовольствием, что было понятно: мама выплачивает долг себе маленькой. Но когда Саша в свою шестнадцатую весну сказала о гинекологе, мать вдруг ответила, что, вообще-то, мне очень жаль, но тебе надо бы сходить, прости. Саша удивилась настолько, что даже вскочила с дивана-уголка, но тут же села. В маминой реплике ее обескуражили сразу три вещи: словосочетание «мне очень жаль», извинение и сам отказ. Саша спросила почему и получила спокойный, логичный ответ: у тебя до сих пор нет месячных. Так что в назначенный день Саша вместе с другими неудачницами из своего класса пошла в школу с постыдными пакетами, по которым всегда можно было опознать тех, кто идет «проверяться на целку»: из этих пакетов торчали белые пеленки, тяжелые, накроватные, потому что маленьких ни у кого не было, а разрезать самую белую и чистую ткань в доме было жалко; также в пакетах лежала пара белых носков, это тоже требовалось гинекологом, но носков в пакетах было не видно.

Сначала все, мальчики тоже, пришли в класс, как это бывало каждый день, и сели дожидаться учительницу, которая поведет девочек в больницу. Саша удивилась, когда оказалось, что почти все девочки за исключением двух были с постыдными пакетами. Интересно, их тоже отправили из-за месячных или хотят узнать, девственница их дочь или нет, подумала Саша. Пока учительница где-то бродила и почему-то не забредала в класс, мальчики ржали и хихикали. Во-первых, у них было хорошее настроение, ведь они никуда не шли и их, вероятнее всего, отпустят с уроков, во-вторых, в такие дни они, как никогда, чувствовали свое мальчиковое превосходство, гордость оттого, что у них нет никаких междуножных щелей и из них никогда ничего не вытечет и не вылезет. Сашины одноклассники шутили плохо, в основном все мальчики были глуповаты, поэтому ржали просто так, без всяких шуток, только лишь от мысли, что их одноклассницы сегодня будут широко раздвигаться перед незнакомыми людьми, и чтобы обозначить эту мысль, после которой можно и засмеяться, они повторяли один и тот же вопрос: «Че, девчонки, куда идете?» Куда идете, а девчонки, че там делать будете, а к кому идете, а куда, а че, а, а. Девочки не знали, что ответить, потому что а чего тут ответишь, и иногда выплевывали простые «заткнись», «никуда» и «придурок». И когда один из мальчиков в очередной, наверное трехтысячный, раз спросил, куда идут девочки, Саша ответила:

– К гинекологу, блин, идем.

Хихиканья исчезли вообще, потому что теперь весь класс был затоплен ржачем. Когда он немного схлынул, поутих, Саша добавила:

– Придурки, вы же сами все из вагины вылезли.

Слово «вагина» было потусторонним, пугающим, обычно оно маскировалось матно-заклинательным «пизда», но это была настолько мощная маскировка, что, произнося слово «пизда», никто толком не имел в виду вагину или вульву. Гораздо реже, когда была необходимость, и только между девочками «вагина» заменялась словом «там». Так что когда Саша сказала слово «вагина», на мальчиков навалилась растерянность, кто-то продолжал хихикать, но значительно тише, а кто-то смотрел в Сашу сурово.

– Вы что, не знали, что у ваших мам есть вагины?

Хихиканья совсем закончились, на секунду стало тихо, а потом Саша услышала одно-единственное «слышь» и отвернулась к окну.

Женская консультация была самым уродливым местом, что когда-либо видели Сашины шестнадцатилетние глаза. Оно было похоже даже не на болото, а на плесневелый склеп или мутно-формалиновый анатомический театр. Краска на стенах была зеленой и исключительно блестяще-маслянистой, будто в нее подмешали слизь прямо из вагины или матки. Все стены были облеплены изображениями кусков плоти с полостями внутри или страшных эмбрионов-крокодилов, а картинки, на которых были нарисованы уже родившиеся и неуродливые дети, обязательно чем-нибудь пугали женщин или за что-нибудь их стыдили.

Девочки расселись по подоконникам и стульям, иногда по две на одно сиденье. Они молчали, приклеившись друг к другу на страх. Потом толстая медсестра начала называть фамилии, и тогда белая дверь, тоже будто вымазанная маслянисто-слизистым, стала отрезать от девочкового комка по куску. Первой оттуда вышла рыжая Катя, она выглядела так, будто из нее вынули несколько органов или половину кишечника, глаза Кати проваливались в зеленое лицо, а живот вжался сам в себя, согнув Катину спину. «Ну, как?» – спросила одна из девочек. «Ничего не сказали», – ответила Катя и побежала по коридору в сторону туалета. Наверное, будет плакать, подумала Саша и пошла в ту же сторону, чтобы учительница решила, будто Саша хочет ее поддержать. На самом деле Саша зашла за угол и бросила свой постыдный пакет в подлестничное пространство, а когда вернулась, возле слизистой двери называлась ее фамилия.

Саша вошла в кабинет, который был еще хуже больничных коридоров, потому что был весь обколот металлом, маленькими и большими инструментами, держателями и расширителями. Младенчики с щеками-свеколками и пушистыми макушками были налеплены здесь тоже, прямо под надписями «Аборт – это убийство» и «Не убивай меня, мама». Саше стало любопытно, удаляют ли в этом кабинете плод и можно ли передумать в процессе, иначе зачем здесь расклеены эти дети. А у вас тут делают аборт, спросила Саша врачиху, сухую и золотозубую. Ты что, беременна, спросила толстая медсестра. Нет, просто интересно, сказала Саша. Стели простынку, надевай носки и садись, сказала медсестра. Саша увидела металлический скелет, высоко поднятый над полом, он был похож на тушу большого животного, с конечностей которого содрали кожу и мышцы и перевернули на спину. Это были страшные останки, пугающие останки, но у Саши был шанс избежать объятий этим дохлым-металлическим.

– Я забыла простынку и носки, – сказала Саша.

– Тебе это не поможет, – сказала врачиха, и Саша увидела еще больше золотых зубов. – Галя, дай ей пеленку.

Саша поймала цветасто-линялую ткань, положила ее на кресельный живот, потом сняла колготки. Трусы тоже снимать, спросила Саша. Ты отстающая, что ли, сказала медсестра, снимай все, верх тоже, и поживее. Саша разделась и осталась будто совсем без кожи, мышцами наголо, потому что поверхность ее тела жгло и морозило одновременно. Саша уселась в кресло и опустила ноги. Точно отстающая, сказала врачиха, ноги наверх клади, давай-давай, наверх, вот, теперь попу на меня, ко мне двигай, я сказала вперед, колени раздвинь, чего вся сжалась, расслабься, вот. В Сашину вульву воткнулся латекс и что-то там пораздвигал. «Гляди-ка, у нас тут еще одна девственница, прям институт благородных девиц пришел», – это было единственное, что сказала врачиха во время осмотра, и обращалась она не к Саше, а к своей толстой напарнице. В отношении Саши она агрессивно молчала, и Саша впервые наблюдала такое агрессивное молчание – это было необычно и тяжело, учитывая, что врачиха все время смотрела ей между ног. Саша почувствовала, как латексный палец-штырь, грубый, несгибаемый палец, ткнулся ниже и залез ей в кишечник, без предупреждения, неожиданно, стал там шевелиться и делать больно, унизительно и больно, больно и унизительно. Саша почувствовала себя не просто вещью, а провинившейся вещью, табуреткой, из-за которой случилась гражданская война.

– Укушу! – крикнула Саша.

Палец выскользнул из кишечника, а Саша начала хохотать, только это был не смех, это была пулеметная очередь, оборонительный залп из крепости, которую уже успешно осадили.

– Ты что, больная? – спросила врачиха.

– А вы точно врач? – смеялась Саша. – В анусе нет зубов.

Врачиха больше не касалась Саши, даже не ощупала ей грудь, хотя девочки рассказывали, что так делают всегда и это бывает больно. Еще врачиха больше ничего не сказала, но когда Саша оделась, медсестра вытолкнула ее в коридор, вставив в ладонь желтую бумажку; бумажка направляла Сашу сдать анализы на заболевания, передаваемые половым путем. На вопрос девочек, как там все, Саша честно ответила, что ужасно и что врачиха дура, а потом пошла к подлестничному пространству за постыдным пакетом и вместо него оставила там желтобумажечный комок.

Саше казалось, будто латексный палец проделал в жизни дырку на месте, где должен был разместиться этот день. Но вечер был еще хуже, потому что всю квартиру, где жила Саша, снова занял собой, своим запахом и своим голосом Олег. Он стал бывать в их доме чаще, теперь даже ночью, и в такие ночи Саша заблаговременно накрывала голову подушкой, чему научила и Женю. В тот вечер, когда латексный палец продырявил Сашу, она, как обычно, не поздоровалась с Олегом, наткнулась из-за этого на мамин упрек, а потом, зашагивая в их с Женей комнату, услышала Олегов мерзкий бас: «Ну что, когда планируется выступление красных в подполье?» Тогда Саша впервые ударила кулаком в стену, не заботясь о том, какой силы будет удар, так что на обоях осталась Сашина кровь, а из самой Саши выпрыгнул кусок злости, и ей стало чуть легче.

* * *

Во второй половине июля Саша обнаружила психиатрическую больницу притихшей, замершей, неразговаривающей, но продуваемой сквозняком из шепота, умалчиваний и слез в коридорных затемнениях. Произошло страшное, полностью понятное, детально всеми рассмотренное, но это страшное поместили под запрет, поэтому оно не выговаривалось и только сжималось, набирало мощь, становилось злой энергией, нависало над больницей и всасывало в себя все витальное. Везде, в коридорах, кабинетах и санузлах, чувствовалось, что эмоции и воля замурованы тираническим приказом. Врачи, пациенты, уборщицы ходили манекенами, их лица были пластиковыми, их конечности двигались кукольно, никто ни с кем не заговаривал, никто не останавливался.

Когда Саша пришла за ответами в рисовальную студию, стало окончательно ясно: произошло самое плохое из всего, что когда-либо должно произойти в этом месте. Саша с детства знала, что все плохое случается, но всегда стоял вопрос о месте и времени, о точке, где все должно сойтись и счерниться, и сейчас Саша видела эту точку, а в ее центре крутился Леша. Из девяти Лешиных подопечных плакали четверо, другие пятеро сидели молча, никто вообще не рисовал, а Леша носил туда и обратно какие-то чашки, садился на корточки рядом с плачущими и сжимал им кисти рук, потом перебегал к неплачущим и спрашивал, все ли в порядке. Когда в кабинет зашла Саша, он обнял ее, и было понятно, что Леша отправляет сигнал бедствия, срочно запрашивает помощь, совершенно не опасаясь, что об их отношениях узнают. Он сказал: «Максима арестовали на почте с заграничными препаратами, он в СИЗО». Саша обхватила Лешу всем телом, руками, плечами, шеей, и попыталась отдать ему все хорошее, что в ней было, а когда они разъединились, стала так же, как и Леша, курсировать по кабинету тревожным чемоданчиком, заглядывать в раскрасневшиеся глаза, отпаивать водой и чаем. Когда из всех плачущих осталась одна женщина, а неплачущие перестали быть бетонными и скучились вокруг этой женщины, Саша ушла, еще раз обняв Лешу, потому что редколлегия уже должна была начаться, потому что ее ждали Игорь, Даша, Таня и Астроном, которым никак нельзя было всасываться в черную дыру произошедшего. Саша должна была их привязать к чему-нибудь крепкому, чтобы «Ветрянка» не растрескалась и продолжала ехать катком по всему важному и неважному, прямо к своим самым значительным на свете целям.

Саша спустилась на первый этаж и увидела, как из джумберовской двери выходит мужчина. Он был совсем чужеродный, чернокостюмный, затянутый ремнем и галстуком, строгий и прямой, таких мужчин не бывало в психбольнице, их даже не могло там существовать, так что Саша притянулась к нему и пошла чуть быстрее, чтобы узнать, для чего он тут. Но мужчина просто шагнул на улицу, спустился по лестнице и двинулся вперед, прямо по газону, втаптывая траву, игнорируя углы и острия декоративных дорожек. Саша повернула голову вправо, потому что ожидала увидеть курящую Наташу, потому что в такой день Наташа должна была только и делать, что курить, и правда, Наташа оказалась на своем месте. Саша подошла к ней и спросила, кто этот мужчина в непыльных кожаных туфлях.

– Он приходит уже третий раз за последние два дня, – сказала Наташа. – Это адвокат-правозащитник, он из краевого центра, из Крестополя, там есть какой-то филиал, работающий по Кавказу.

Наташа рапортовала, говорила просто, без эмоций, то ли потому что эмоции и воля были под запретом, то ли она просто очень устала и сейчас выкуривала из себя последние силы.

– А чего он хочет?

– Хочет, чтобы Джумбер написал расписку, что пациента мог вылечить только этот препарат, это, типа, должно как-то помочь Максиму в суде.

– И он отказывается?

– Конечно.

– А почему та врачиня не напишет?

– Так она больше не врач, ее уволили, теперь у нее ни печатей, ничего.

– А это реально наркотик?

– Ну конечно нет, Саш. Там просто молекула похожа на ту, что в наркотике. Во всем мире используют этот препарат, у нас тоже раньше использовали. Никакая это не контрабанда, короче.

Наташа смотрела на Сашу так, будто она была назойливой старухой в паспортном столе, которая требует несуществующую справку и тормозит всю очередь.

– Я уже задолбалась делать вид, что Джумбер прав, – сказала Наташа. – Он неправ. Это прореха в законодательстве, а страдает, как всегда, самый слабый.

Наташа выглядела так жалко, так устало, что Саша зачем-то перед ней извинилась, скорее формально и подытоживающе. И ушла в пристройку, где сегодня должны были расписать задачи, над которыми все будут работать. Саша не знала, в каком состоянии будут авторы, но догадывалась, что они успели зависнуть головой в черной дыре «плохого события», поэтому решила яростью притянуть их обратно к «Ветрянке». Когда Саша вместе с Женей зашла в студию, то сразу сказала:

– Это и будет нашим центральным расследованием, не так ли?

Ярость авторов уже существовала, уже была достаточно сильной, и Саше не пришлось ее разжигать, она просто выкопала русло, в которое эта ярость потекла. Тогда стало понятно: сидящий-в-СИЗО-Максим – это самое главное, что есть на планете; это тема, которую они не могут не вытащить, как если бы она была загноившейся в ступне занозой; это их, журналистский, долг, это их, психически расстроенных, солидарность, это их, просто человеческая, обязанность. И поэтому в теневую сторону блокнота быстро прыгнули строчки с нужными экспертами, документами, требующими изучения, запросами, которые надо сделать, и местами, куда надо отправить запросы. Саш, а с адвокатом получится поговорить? Думаю, да, ты поговоришь, Даш? Без проблем, только помоги с вопросами. Тогда Игорю надо сначала закончить собирать фактуру. Таня, поищешь конкретных экспертов? Уже записала.

«А вы знаете, что в Семигорске проходят одиночные пикеты против велотрассы?» – спросила Даша, и над ее телефоном скучилась вся редакция, желавшая посмотреть репортажные снимки, вся, кроме Тани, которая улыбалась и не могла шевельнуться от свалившегося на нее признания, а потом Тане, конечно, все захлопали, и она расшевелилась, тоже встала посмотреть на пикетирующих. «Ну все, теперь я потяжелела политически, – засмеялась Таня. – Можно мне значок как юной оппозиционерке?»

После редколлегии Саша почувствовала себя сильно полегчавшей, освободившейся. Она видела, что редакция стала сжиматься в свою черную дыру, продуцировать собственную энергию, и, хотя у них теперь было много дел, Саша знала: ей и авторам «Ветрянки» все это по силам.

Следующие два дня Саша и Женя не выходили за пределы своего двора даже в магазин, они доедали все недоеденное, а в конце питались одним хлебом и абрикосами с дворового дерева. Женя постоянно рисовал что-то мрачное, хотя и расцвеченное акварелью, и заваривал Саше чай; Саша же сидела на веранде все светлое время над тетрадками и за ноутбуком. На экране смешалось риелторское и журналистское, неважное и важное, вкладок мерцало так много, что они были цветом браузера без каких-либо опознавательных значков, маленькие и сжатые, как бусины на веревке. Работы было много, и на ближайшие дни редакция отменила встречи, но Саша никогда прежде не чувствовала всех их такими близкими, склеенными, и эта слепленность беспрерывно прыгала буквами в отдельном чате, где силился помочь даже Астроном, до этого полностью ушедший в свою галактику.

Сидя на веранде, Саша переглядывалась с Остапкой, разговаривала с ней, принимала в дар ее силы и благодарила, благодарила, гладила ее каменные раны, просила подождать еще чуть-чуть, еще немножко, когда все дела доделаются, когда Женя станет собой и встроится в обычное жизненное, когда у Саши появится свой-собственный-целый день, и вот тогда они встретятся, обнимутся, уже не издалека, а кожей к камню, пальцами к траве, животом к дереву.

Утром на третий день Саша проснулась тяжело, после будильничного грохотания, и поняла, что устала, что Женя тоже выглядит уставшим и что им совершенно нечего есть. Они кое-как умылись, оделись и вышли со двора, на прогулку и за продуктами, так что – снова вниз, через курортный проспект, старый город, лесополосу и всякое городское, к рынку.

Саша и Женя проходили панельковый микрорайон, где они оба выросли, когда услышали площадные звуки – из динамиков, так что, видимо, праздничные. Саша заметила, что Женя любит наблюдать за всякими большими событиями, причем их качество неважно, главное – смотреть на толпу, цвет, свет, пластик в шариках, баннерах и украшениях, причем откуда-нибудь издалека, чтобы не перенасытиться, но напиться чем-то свежепроизошедшим. Женя тянул Сашу к площади каждый раз, когда подозревал, что там происходит повышенное шевеление, даже в их самые первые дни, когда был еще совсем кукольным, несамостоятельным, так что сейчас он стал размахивать руками, тянуть Сашу изо всех сил и шутливо подталкивать в спину сзади. По пути к площади Саша успела нагуглить: сегодня девятнадцатое июля, и Южный Ветер празднует День города. Елки-палки, Жень, засмеялась Саша, тебе это действительно интересно? Женя закивал. Хорошо, сказала Саша, тогда соберем там какую-нибудь фактуру, я тебе дам телефон, и ты будешь записывать, пригодится для будущих подкастов.

Они встали на удалении, откуда все видимое казалось совсем мелким и неразличимым, но было прекрасно слышимым. Женя нажимал кнопку телефонного диктофона, и Саша заметила, что каждый раз он проделывал это очень своевременно, обдуманно, в точку. Молодец, братик, сказала Саша, когда был очередной выкл. Она не пожалела, что пришла на ненавидимую площадь: как только мэр-пузач стал выкашливать из себя речь, помпезную и пафосную, неуместную и глупую, Саша услышала в голове, что она будет отлично врезаться в аудиоверсию их репортажа, идти напролом, контрастом, усиливать все умное и важное, что они насобирают; а потом Саша быстро расшифровала в уме кусок сказанного мэром и увидела, что даже в текстовой версии его слова будут шлепаться раздражающими пятнами, заставляющими всмотреться в то, что под ними спрятано. «Наш любимый, цветущий и процветающий город», – говорил мэр. «Ворота в города-курорты», – говорил мэр. «Так много сделано для сохранения наследия и развития нашего потенциала», – говорил мэр. Скорее всего, он живет в другом городе, подумала Саша, и перепутал с ним Южный Ветер. «Нам как никогда важно сплотиться, чтобы помочь соседям отстоять велотрассу», – сказал мэр, и площадная толпа сделалась недовольно-бормочущей. Саша взяла у Жени телефон, сфотографировала уродливую площадь с кривой заводской трубой на фоне, с прилепленной стекляшкой сбоку и шаткой триколорной сценой посередине. Саша запостила фотографию, которая специально подсветила все самое убогое, текстом поздравила южноветровчан с Днем города и предложила пройти шуточный опрос: «Выберите, какой вы сегодня Южный Ветер». И три варианта ответа: «любимый», «цветущий» и «с потенциалом». К посту тут же стали лепиться лайки, комментарии с ржущими эмодзи, сочувствующими текстами, злыми текстами, ироничными текстами, а еще Саше понравился вопрос от кого-то неместного: «Почему я не из Южного Ветра, но это так смешно?» Также ей понравился появившийся через сорок секунд ответ: «Потому что это Россия, брат».

Когда Саша и Женя все записали, все обозрели, сходили в магазин, обшарили рынок и, завешанные пакетами, усадили себя на лавочку, чтобы съесть по булке с маком, Саше позвонили из краевой газеты, прямо из Крестополя. Саша, конечно, не удивилась. Во всех соцсетях, вместе взятых, у «Ветрянки» было уже почти восемнадцать тысяч подписчиков, и однажды Саша слышала в супермаркете, как кто-то у кассы обсуждал «Ветрянку», и от Антона продолжали приходить умоляющие письма, которые Саша стирала не читая, и вообще они всей «Ветрянкой» стали локальным феноменом, полновесными медиа, они уже могли высказываться по любому городскому вопросу. Так что расслабленная Саша, жующая булку, ко всему готовая Саша, легко и уже совсем не выбирая слова ответила на вопросы («Почему появился такой издевательский пост?», «Что редакция “Ветрянки” хочет сказать об этом празднике?»), а еще посоветовала следить за ветрянковскими соцсетями, потому что там скоро появится действительно важное.

Но только во всем этом триумфальном, радовавшем Сашу было проблемное: она хотела разделить успех с Джумбером, лгуном-Джумбером, тираном-Джумбером. Саша постоянно думала о нем, возможно каждый час, и в разговорах с собой все чаще и больше защищала его. Она была готова к тому, что Джумбер все-таки позовет ее на честный разговор, что он все объяснит и что его плохие, гнусные поступки окажутся непростыми решениями человека, придавленного властью и собственной ответственностью, что эти поступки обнаружат себя как результаты долгих, изнурительных моральных торгов, когда можно выбрать только плохое или очень плохое, а в свои политические игры и расшаркивания перед теми, у кого власть, он их не собирается втягивать. Ежедневно набирая отчетные эсэмэски, Саша подавала непроговоренный сигнал о том, что хочет сближения, хочет понять и быть понятой. Она даже стала выстраивать в воображении обстоятельства, при которых обязательно расскажет Джумберу о своем плане, о перезапуске. Джумбер же, печатая восторженные ответы, был в них честен и совершенно неподозрителен. Он считал, что Саша все еще сдерживается и подконтрольна ему.

Когда ближе к вечеру те же крестопольские журналисты позвонили за комментарием Джумберу, попросив объяснить, как «Ветрянка» собирается бороться с самыми острыми проблемами общества, Джумберу показалось, будто его стукнули кулаком в живот. Стрессовая ситуация, подумал Джумбер, увеличилась секреция эпинефрина и кортизола, поднялось давление. Спокойно, спокойно, просто скачок адреналина, подумал Джумбер. Когда ощущение удара прошло, а прошло оно быстро, и Джумбер сумел говорить гладко и сдержанно, журналисты узнали, что им придется вырезать все спорное, что сказала Саша в интервью, все изобличающее и провоцирующее, каждую буковку, произнесенную сколько-нибудь радикально, а иначе, услышали журналисты, они все будут уволены, и вот так зовут конкретного человека, который отдаст приказ, а вот так зовут вашего главного редактора, который по той же причине увольнял того и этого, вы же помните своих бывших коллег, вот и хорошо, что помните, отправьте им от меня пожелания всего наилучшего. После Джумбер не повесил трубку и дал торжественный и спокойный комментарий: про цели и задачи, про миссию и большое будущее.

Поговорив с журналистами, Джумбер позвонил Саше, но сперва настроил голос на режим сетования, сожаления, подобрал необходимые сочувственные слова, и, когда Саша произнесла свое «алло», сказал, что он с ней открыт и честен, что раньше они действовали сообща, а теперь он узнаёт про такое дерзкое интервью; Саша, дорогая, ведь вы поставили под удар всех нас, хорошо, что я это пресек, давайте поступать так, как и договорились ранее, идти рука об руку, плечом к плечу, быть партнерами; Саша, у меня уже появляются пагубные мысли усилить контроль, так что, пожалуйста, давайте этого избежим и сохраним плодотворные дружеские отношения.

Саша слушала джумберовские слова, словоформы и словосочетания, надушенные успокоительной интонацией. Они не злили ее, а местами и правда успокаивали, но в то же время Саша чувствовала, как происходит еще большее разъединение, как фигура Джумбера снова отодвигается от нее, улетает куда-то за Остапку, на которую она в тот момент смотрела, поэтому просто извинилась, сухо и безвольно. Это было извинение-запятая, после которого можно будет дописать-договорить правильное, то, что она потом придумает, когда все окончательно поймет.

Когда позвонил Джумбер, рядом с Сашей была не только Остапка, в соседнем кресле-плетенке сидел Леша, и, как только разговор закончился, Саша сказала:

– Леш, я теперь уверена, что Джумбер закручивает гайки. Хочет сделать нас карманными. Но тогда ведь вся наша ценность пропадет, мы больше ничем не сможем помочь городу. Я все-таки не стала бы говорить ему про перезапуск.

– Нет, Саш, Джумбер должен быть в курсе, вам же потом будет хуже…

Саша молчала и могла смотреть только на Остапку. Саша выглядела по-ребеночьи. Леша вытянул руку и пошебуршил пальцами в Сашиных волосах.

– Неужели ты думала, что он тебе друг?

Слово «друг», мягкое друг, закругленное друг-вдруг, упало в Сашу и цокнуло о ее внутренности. Она не говорила себе, не признавалась, что хочет дружить с Джумбером, чтобы он был ей тем, что называется «друг». Теперь Леша сказал, вычитал в ней это и сказал вслух, и Саше оставалось только молчать. Она молчала, пока не спросила о том, что должно было ее мучить, но она до этого раньше как-то не додумалась.

– А ты знал про грант и эту комиссию?

– Конечно нет, – сказал Леша, и Саша поверила, Леша никогда не врал и, наверное, не умел. – Я же у них, типа, изгой. Художник, даже не соцработник.

– Зато посмотри, какой симпатичный, просто «Мистер психушка». – Саша перемахнула через все сложное и сразу запрыгнула в игривое, после чего можно было и целоваться.

Саша погуглила, когда выходит газета, и в назначенный день, а именно через четыре дня после разговора с журналистами, пошла в киоск за номером. Ни Сашино имя, ни Сашины реплики не убрали, также она нашла на развороте свою фотографию и испытала обычное раздражение. Но содержание реплик было обманным, совершенно ложным, противоположным тому, что она говорила. Журналисты просто повыдергивали ее слова, которые можно было трактовать как угодно, перемешали их и слепили новые фразы, угодные Джумберу. Это было похоже на письмо-шифровку из детективного мультфильма, когда какой-нибудь смехотворный злодей вырезал из журналов буковки и лепил их на лист, чтобы потребовать за пропавшего котенка выкуп в виде мороженого. И прямо там, у киоска, Саша осознала, что чипирована Джумбером, что теперь всегда под его наблюдением, управляема и подневольна.

Саша и Леша стали реже встречаться, и это тревожило Лешу, потому что он видел, как Саша инфицирована своей идеей. Она пылала и билась в жаре, плохо владела мыслями и конечностями, а к тому же распространила заразу на всех причастных к «Ветрянке», включая Женю и Астронома. Леша просил Сашу быть осторожнее, старался отвлечь ее чем-нибудь неветряночьим, даже настоять на передышке, но каждая такая попытка будто обижала Сашу, отталкивала ее еще дальше, в глубь ветряночьих дел и ее собственного мрака. Он все время размышлял, что с этим делать, и иногда чувствовал, как сам начинает заражаться, но этого было нельзя допустить, никак нельзя, ведь если произойдет самое плохое, окололетальное, то именно он должен будет спасать Сашу и Женю, их всех. В один день Леша пришел к ним домой и принес готовый логотип: на бумаге и, оцифрованный, на флешке. Саша всмотрелась в логотип, он был дурацкий, со скрещенными градусником и микрофоном, а потом налетела на Лешу, радостная, восторженная и совершенно-точно-больная.

Саша соскучилась по Леше и поняла это, когда увидела его у себя на веранде – ни секундой раньше. Логотип не выглядел каким-то выдающимся или хотя бы стильным, но и неважно: за ним теснилось большее, чем сама картинка. И Саша налетела на Лешу не из-за логотипа, а потому что была просто рада его, Лешиному, появлению, невиртуальному наконец воплощению и свету вокруг него. Как только их тела слиплись, зацепились друг за друга, она сразу же решила, что сегодня больше не будет работать.

Они сидели в плетеных креслах, и им обоим не сильно хотелось разговаривать, хотелось просто смотреть друга на друга и друг в друга, поэтому они перебрасывались коротким, нежным, смеющимся. Тихо наваливался вечер, и Саша спросила: «Ты, наверное, хотел бы остаться?» И Леша ответил: «Да». Они вместе обернулись и посмотрели в Женино окно, которое собиралось гореть еще пару часов. «И я хотел бы видеться чаще», – сказал Леша. «Я тоже», – сказала Саша. Почему ты не идешь, когда я тебя зову, спросил Леша, почему позвать можешь только ты. Потому что, Леша…

…потому что, когда ты не рядом, я спасаюсь бегством и не вижу ничего, не помню ни о чем. Я видела сон, где был только лед, этот лед был тонким и прозрачным. Изнутри, из воды, в него бились киты и проделывали носами дыры, выдалбливали трещины. Я огибала эти трещины, чтобы не провалиться в смертельную воду, холодную и черную, и у меня получалось, какое-то время получалось, пока были силы. Но когда силы заканчивались, правая нога или левая нога проваливались под лед, смертельная вода затягивала меня, и тогда…

…и тогда, Леша, что-то подлетало ко мне сзади, сверху, и у этого были руки, теплые руки, они хватали меня под мышками и вытягивали наверх, чтобы я могла бежать дальше. Но я так торопилась, так спешила не умереть, что никак не могла обернуться и посмотреть, кто это был, сказать спасибо, и каждый раз, когда меня спасали, я не смотрела в лицо спасителю…

…и когда я проснулась, я поняла, что это был ты, что ты спасаешь меня от моих злых китов, от смертельной воды, от черноты.

Но как я могу остановиться, посмотреть, понять, чего хочешь ты, услышать тебя, принять тебя с твоими желаниями, если мне надо бежать, бежать, уклоняться от трещин, чтобы приближаться к берегу, ведь я не бесцельно бегу, я бегу к месту, где можно будет наконец успокоиться, где и ждет меня мой спаситель, который потому и вытягивает меня из-подо льда, чтобы быть со мной в спокойствии.

Я думаю, Леша, это место уже близко. Я чувствую, как становится теплее, как заканчивается ледяная пустыня.

Если бы не ты, Леша, я была бы уже в воде. Я почти была там.

В день, когда не выпустили стрит-ток, когда узнала про комиссию, и в другие дни, были и другие дни, Леша.

Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя должным меня спасать. Я хочу, чтобы ты подождал.

«Я подожду», – сказал Леша.

Потом у Саши и Леши было полное молчание, глубокое молчание, молчание в Лешином свете и под Сашиной горой, они были рядом, были одним, и это одно, соединенное из светлого и темного, из спокойного и мятущегося, из равнинного и горного, было еще не берегом, к которому бежала Саша за спокойствием, но островом, где сидели двое и представляли, будто им больше никогда и никуда не нужно. Моргнуло и ослепло Женино окно. Саша встала перед Лешей и сказала: «Пойдем». Они пошли к Сашиной комнате, стали бесшумными и почти летящими, одним на двоих ветром, бестелесным, но потом дверь спальни закрылась и запечатала то, что уже перестало быть неслышимым и незамеченным, то, что там, в закрытой комнате, проявилось во всей своей радикальной телесности, пахучих жидкостях и дыхании, то, что теперь навсегда осталось в Сашиной спальне и никогда ее не покинет.

* * *

В один из грязно-жидких околоновогодних дней, когда не шел ни дождь, ни снег, но воздух все время был промокшим, мама объявила Саше и Жене, что Олег переезжает насовсем. И она, и ее дети понимали, что обсуждать тут нечего, что мать сказала это для порядка, поэтому после сказанного все расползлись по своим местам: мать села перед телевизором, Саша и Женя легли на кровати в их комнате. Было субботнее утро, холодно-сырое, и они не могли отнести себя никуда больше.

– Ты чувствуешь его запах? – спросила Саша.

– Да, – сказал Женя. – Он здесь всегда.

– В этом смысле ничего не изменится.

– Да.

Саша хотела бы обсудить случившееся с Остапкой, передать ей свое несчастье, свой траур, потому что Остапка принимала такое безропотно, как что-то совершенно незначительное, очень маленькое, для чего было еще полно места, и делилась своим безразличием с Сашей. Только на гору теперь было не залезть, воздух сжиживался у самой земли и стелился повсюду водяной простыней, которая впитывала в себя землю и становилась скользкой грязью. Может быть, дойду хотя бы до холма, подумала Саша, но потом повернулась к Жене и увидела, что его лицо все мокрое, точно как остапкинские тропинки. Тогда завтра дойду, сказала себе Саша.

Но переезд оказался очень скорым, скоропостижным, переезд ударил неожиданно и больно, как сердечный приступ, он случился уже назавтра. Мать открыла дверь в детскую рано и резко, совсем не по-выходному, фанера стукнулась о бетон, а мать крикнула, чтобы Саша и Женя начинали прибираться, потому что Олег будет здесь через пару часов. Олег установился возле подъезда еще раньше, а рядом с ним пирамида из коробок и пакетов. Саша видела все это устанавливание из окна и сначала подумала о том, поместится ли весь этот хлам в их квартире с их собственным хламом, а потом ее полоснула, глубоко, до кости, другая мысль. Через два года уехать не получится. Через два года, то есть уже всего лишь через полтора года, уехать не получится. Нельзя оставлять здесь Женю. Придется ждать Женю. Ждать еще два года, то есть всего три с половиной, почти четыре года.

Саша почувствовала, будто из нее, через эту рану, которая во всем теле, вытекает кровь, сразу литрами или полулитрами, вместе с силами и воздухом. Саша едва смогла дойти до кровати, чтобы лечь и не вставать, не вставать даже на крики матери о том, что надо помочь, не вставать даже ради слабенького, помыкаемого всеми Жени, который сам заносил пакеты-коробки и лепил их к коридорным стенам, не вставать, даже когда зайдет мать, чтобы нависнуть над Сашей с воплем о ее лентяйстве и неблагодарности.

– Я побеседую с ней, – на Сашу кирпичом упал Олегов голос, густой, мокротный, тяжелючий голос.

Саша слышала, как закрылась дверь, отрубив коридорные звуки, как пробуксовал к ее кровати стул, как придавил собой этот стул Олег. Саша смотрела в потолок и видела слева от себя только пятно-тень или скорее отсутствие света, которым и был Олег.

– Заруби себе на носу, теперь я глава семьи. И я не потерплю такого поведения.

Саша повернулась к пятну и посмотрела в пестицидный помидор, которым было лицо Олега, потное, жирногубое, с нашлепом из лысины лицо Олега.

– Слушай, а без прицепа никого не нашлось? Ну серьезно, зачем тебе это все.

Помидорина прыгнула к потолку, чуть не шлепнулась в панельковый потолок, Олег поставил себя на пол, над Сашей.

– Что, ударишь меня? – Саша говорила тихо, потому что кровь продолжала вытекать отовсюду. – Дождись, пока последнюю коробку занесут, ты тут никто.

Саша сразу закрыла глаза, поэтому могла только слышать, как из детской вывалился Олег, как прогремел в другой комнате, как снова заверещала мать, как Женя тихонько спросил, чем еще помочь.

Саша чувствовала себя закрытоглазой еще три месяца, до весны, и в эти три месяца она стала вся искривляться, как нагорное дерево, избитое ветром и прижженное солнцем, чтобы только как-то выживать. Саша еще больше не хотела идти домой и поэтому часто не приходила, иногда даже ночью; Саша опасалась, что мать или Олег подумают, будто она пытается им как-то угодить, и делала все противоположное; Саша начала курить и пить пиво; Саша мечтала усложнить Олегову жизнь настолько, чтобы он вытолкнулся из их жизни, поэтому делала что-нибудь почти преступное: например, перед тем как в послешкольный вечер зайти домой, Саша разбила камнем окно ларька. Из детской комнаты милиции ее забирал Олег, которому не пришлось показывать документы, потому что он знал оттуда ментов, так что покурил с ними на улице, жирно над чем-то поржал, посжимал ментовские ладони и вывел Сашу наружу. На улице он снял с себя все дружелюбно-услужливое и влетел ладонью в Сашино лицо так, что она упала. Когда Саша поднялась, он дал ей вторую пощечину, но теперь Саша устояла. «Я уважаемый человек, а ты меня позоришь», – сказал Олег. «В следующий раз убью», – сказал Олег. «Дома еще поговорим», – сказал Олег.

* * *

Расследование о лекарствах почти завершилось. Из него получилось три серии: о жизни Максима и его семьи, слишком похожей на жизнь любого человека из психиатрической системы, о бюрократии и законодательных изъянах, а также о правах человека с диагнозом и судебной системе, и эта серия казалась самой удачной, потому что на самом деле была просто о правах человека.

Выпуск подкаста тоже был готов. Он продолжал слушаться всеми и отшлифовываться каждым, и даже когда Саше казалось, что он наконец-то блестит-сияет, в их чат вновь запрыгивала какая-нибудь блоха-ошибка, высмотренная Дашей, Таней, Игорем или Астрономом. Женя тоже слушал-переслушивал, кивал-соглашался, но иногда мог отжать паузу и ткнуть пальцем в экран, и Саша понимала: Женя снова что-то нашел. Она не раздражалась, потому что любое проявление Жени было для нее фейерверком. Когда редакция в очередной раз прослушивала подкаст, Таня предложила дать его проверить какому-нибудь медику. «Это очень злободневно и невозможно оторваться, но вдруг мы где-то сделали ошибку?» Редакция завозмущалась, потому что их проект был тайным и точно не для ушей медиков, но Саша остановила спор. «Таня права, хуже всего будет облажаться». Саша сказала, что поищет психологиню Наташу, и попросила пока собрать факты на проверку. «Давать ей слушать все, конечно, рискованно». Саша разыскала Наташу в одном из психологических кабинетов, подождала, пока закончится группа, постояла с ней во время курения и только потом привела в студию. Наташа выслушала осторожные объяснения авторов и сказала:

– Ребятки, на Максима ментам настучал Георгий Андреевич. Это вообще первое, что вам нужно знать.

– Врач Женька, что ли? – спросил Игорь, встал со стула и тут же сел.

– Да, врач Женька. Почему вы сразу ко мне не пришли?

– Ну, слушай, ты же работаешь с Джумбером, – сказала Даша, тоже встала и начала ходить. – Боялись, что ты нас спалишь.

– Я скорее спалю эту контору. Уже давно уволилась бы, если бы знала, куда увольняться.

Пока все слушали подкаст и нажимали на паузу, если Наташа хотела что-то уточнить или прокомментировать, Даша тайком написала адвокату Максима про Георгия Андреевича. Не знаю, поможет ли это вам, но если поможет, то не раскрывайте ваш источник, добавила она в следующем сообщении.

Саша переживала, что одного расследования для комиссии может быть маловато, поэтому предложила авторам дополнить его спецрепортажем о том, как содержат пациентов в южных психбольницах. Зараженные Сашиными идеями сломать все плохое, авторы согласились, хотя каждый в свое время лежал в Суворовке если не хорошо, то как-никак сносно, ходил в туалет не над дырой, а сидя на унитазе, иногда имел с собой телефон и личные вещи, смотрел кино и, когда мог, читал.

После редколлегии авторы задержались, чтобы полюбоваться почти готовым сайтом, чистым и понятным, стильным, быстро загружающимся, а еще чтобы проводить Игоря на настоящую телезапись. Игорь был веселым и спокойным, много шутил и предложил оставить в блокнотах и тетрадках коллег автографы, потому что «продадите потом за большие деньги». Конечно, все соглашались, конечно, смеялись и любовались его закорючкой, а также советовали, как лучше закруглить буковку, потому что «вот станешь знаменитым, и времени менять автограф не будет». Когда к психбольничному забору приехала машина и остановилась на обочине, чтобы забрать Игоря и везти его на запись в Семигорск, Саша обняла его очень крепко, сжала всей поддержкой и гордостью, что в ней была, Таня пригладила его «ежовую прическу», а Даша чмокнула в щеку, по-дружески.

Женя в тот день много улыбался, размахивал руками, переслушивая записи, тыкал пальцем в монитор, обнаруживая что-то важное, и часто подскакивал, чтобы что-нибудь принести, чтобы сделать больше, чем раньше, больше, чем он прежде мог. В последние июльские дни он чувствовал себя счастливым, просыпающимся и почти совсем проснувшимся, как-никогда-сильным, и когда Женя вышел к дороге, чтобы посмотреть, как Игорь сядет в машину, в настоящую служебную телевизорную машину, он посмотрел в человеческую кучу, в толпу своих друзей и коллег, и понял, что он и есть эта толпа, что он – эти люди, что вместе они ни на что не похожая, дружная и добрая семья. Женя понимал, что называть даже про себя семьей любую человеческую кучу, с которой ты близок, – слегка банально, может быть даже нелепо и пошло, но он и правда никогда не чувствовал такой близости с другими людьми, если эти люди не были Сашей. И теперь, в момент, когда эта мысль пробила Женю насквозь и когда Игорь уже влезал в машину, Женя впрыгнул в салон и так же, как и Саша, крепко-связывающе обнял Игоря. Когда Женя отлепился, он заметил, что его левая щека намокла, также стало мокро под правым глазом. Саша увидела мокрость и сказала: «Ты чего, Жень?» Он улыбнулся, и Саша улыбнулась, Женя взял ее за руку, и, когда машина стала отъезжать, они вместе стали махать ей вслед свободными руками.

Когда Игорь трясся по южноветровским дорогам в красивый семигорский курортный парк и совсем не чувствовал тряски, когда Саша, Таня, Даша, Астроном и Женя смотрели на подпрыгивающую машину, везущую Игоря в его новую-сверкающую-автографную жизнь, и махали ему руками, совсем недалеко от них, в пустом кабинете, закрытом на ключ изнутри, Джумбер и еще один похожий на него мужчина, называемый архитектором-проектировщиком, нависали над миллиметровой бумагой, накрывающей весь стол, и вглядывались в линии, прямоугольники и круги. Джумбер сказал, что ему все нравится, сказал, что правки тем не менее будут, особенно в зоне, где регистрационная стойка, потому что без правок в хорошем деле не бывает, и еще Джумбер спросил архитектора-проектировщика, помнит ли он, что все пока держится в секрете, а старт перестройки будет стремительным. Архитектор-проектировщик ответил, что все помнит и все держит в секрете. И добавил от себя как от южноветровчанина, что частный кабинет очень пригодится в городе, потому что в бесплатной поликлинике ему испортили все зубы, а других вариантов нет. Я знаю, ответил Джумбер, потому и строю.

В предпоследнее июльское утро Женя проснулся и увидел перед собой Сашу, а над ней – пестрое и выпуклое, кучу-гроздь, желто-зелено-красную. «Ты в детстве просил шарики, но тебе их не подарили, – сказала Саша. – С днем рождения». Женя поднялся, заулыбался и повис на Саше, Саша отпустила шары, чтобы обхватить Женю, и они стукнулись о потолок, скрипнув резиновыми боками. Женя вспомнил, что и правда хотел когда-то шарики, но только чтобы они были летящими, с газом, а не надутыми ртом и лежачими, он видел такие в кино, а не в Южном Ветре – наверное, потому и не получил их тогда. Теперь он был взрослым и с сегодняшнего дня – двадцатисемилетним, так что уже не мечтал о шариках, но как же хорошо, как приятно, что Саша помнила. Обычно Женя ненавидел, когда его считали кем-то вроде ребенка, то есть раньше, до Саши, он об этом не думал, и вообще свое «раньше» Женя плохо помнил, а когда вернулась Саша, стал замечать, что окружающие в основном не считают его взрослым. Но Саше было можно, она ведь старшая сестра.

На завтрак был торт, за завтраком была болтающая Саша, веселая и планирующая день Саша. Женя доел, отнес посуду в раковину и помыл две тарелки, потом ушел на веранду, чтобы, осторожничая, посматривать на Остапку, пока Саша напихивает чем-то большие пакеты. Ближе к обеду Саша отдала один пакет Жене (такой тяжелый, что Жене казалось, будто правая часть его тела продавливает землю до самого ядра), а один, наверное такой же тяжелючий, повесила на себя. Потом Саша заперла на ключ дверь, прикрыла ворота, и они пошли вниз, к маленькому фонтану, торчащему из середины растрескавшегося каскада.

Сначала пришла Таня, ей было недалеко, за ней – Астроном и Леша, приехавшие на одной маршрутке, потом по видео подключилась Даша и продемонстрировала свой праздничный стол – пиццу и лимонад. Не хватало только Игоря, но потом и он забежал на каскадовый фонтан. Жене было непривычно, что все облепляются вокруг него, а Саша стоит в сторонке. Каждый пришедший, каждый из Жениной новой семьи обнимал его, брал за руку, похлопывал по плечу, давал по цветастому свертку с чем-нибудь подарочным, а Даша говорила приятности и пообещала отдать свой сверток при встрече. Таня еще принесла цветы, похожие на шарики, на ее собственную прическу, и такие же яркие, как шарики. Это гортензия, сказала Таня.

Когда Леша взял Сашин пакет и она осталась только с телефонной Дашей в руках, а Игорь схватил Женин пакет, все сошли с каскадной лестницы в сторону, на тропинку, карабкающуюся в гору, на холм. Иногда приходилось останавливаться, чтобы передохнуть, потому что уставали все, кроме Жени, у которого внутри шипела грушевая газировка. Ему хотелось идти дальше, скорее, но еще хотелось, чтобы этот день не бежал так быстро, а немного замедлился, прилег хотя бы ненадолго. Во время остановок Женя снова был главным, в центре, но иногда в центровое место пролезал Игорь, который быстро, пулеметно, расплевывая слюну, рассказывал, как здорово-круто-суперски-великолепно прошла вчерашняя запись. Как его все уважали и аккуратно поправляли микрофон. Как нарядили в красивое, а именно в коричневый пиджак и лимонную рубашку. Как людям нравилось говорить на камеру и смеяться над Игоревыми шутками. Как опрашиваемые смотрели на него как на настоящего ведущего. Как потом редакторы привезли Игоря в офис, где было много столов и бегающих туда-сюда людей, и угостили его кофе и печеньем. Совершенно бесплатно! Никогда не пил капучино бесплатно! Вот что выкрикивал Игорь.

Место для деньрожденного пикника Жене понравилось: это был гладкий холм с большим деревом, и с этого холма было видно их с Сашей дом и еще Южный Ветер, так что Жене было не так страшно, хотя все равно немного тревожно. Каждый раз, когда Женя чувствовал, что оторвался от чего-то устойчивого, он начинал пунктирно подрагивать, это замечала Саша и брала его за руку. Когда это видели Женино-Сашины друзья, они снова поздравляли Женю, говорили ему что-нибудь приятное, ободряющее, и Женя словно укутывался в одеяло. На двух больших пледах лежали абрикосы, виноград, разная колбаса, твердый и не очень твердый сыр, нарезанный батон, еще были печенья, конфеты, лимонад, соки и много всяких сладких мелочей. Игорь подбрасывал маленькие конфетки и пытался поймать их ртом, но у него ничего не получалось. Потом так попробовала сделать Таня, и у нее все получилось. Это потому что у меня была студенческая жизнь, сказала Таня. У меня вообще-то тоже была, сказал Игорь. Ого, не знала, ответила Таня.

Еще веселее стало, когда все по очереди запроизносили тосты, зажелали Жене поскорее запустить свой подкаст, еще ему желали здоровья и богатства, приключений и любви. Женя хотел всего этого, но, может быть, не сразу, потому что ему бы сначала, конечно, здоровья, затем – счастья для Саши, а дальше можно все остальное. Последней заговорила Саша, она рассказывала про их с Женей детство, вспоминая только хорошее, как они всегда болтали перед сном и как делали шалаши за заброшенной стройкой, как мечтали найти пещеру в Остапке и поселиться там (Женя почему-то об этом не помнил, но теперь припомнил), как Женя в свои восемь лет прочитал «Фауста» и даже, кажется, все понял. Саша сказала, что ей не так уж важно, заговорит ли Женя, ведь самое главное для нее, что они остались братом и сестрой и что больше никогда не расстанутся. Женя слушал Сашу, как слушал бы самое красивое птичье пение, как слушал бы морские волны, которых он никогда вживую не видел, но теперь знал, что, может быть, через много лет увидит. В этот момент он обожал ее, чувствовал все между ними теплое, выплаканное и невысказанное, все вечное и несдвигаемое.

Когда Женя поднялся, чтобы обнять Сашу, она протянула ему коробку в подарочной бумаге, и он сел обратно, аккуратно отклеил во всех местах узенький скотч (хотя все кричали, чтобы он рвал, рвал, рвал эту бумагу), вытащил из упаковки коробку, открыл ее и увидел внутри блестящий металлический поезд, точно какой-то коллекционный, и дорогущие краски, их дорогущесть выпирала и била в глаза. Женя залез рукой в самый широкий карман своих шорт и вытащил открытку, которую вчера, пока Саша нависала над компьютером, сам вырезал из цветной бумаги. Он впервые за, наверное, шесть лет взял ручку и написал буквы, а из букв вывел слова. Сначала он, конечно, потренировался в черновике, потому что почти разучился, почти забыл, как выводить ручкой что-то читаемое, осмысленное, и когда стало ровно, Женя написал в открытке: «Спасибо за все, любимая Саша». И теперь он смотрел, как Саша держит цветную бумажку с его закорючками, как не шевелится, читая, перечитывая, еще раз перечитывая, как поднимает голову и начинает тихо плакать – с раскрытыми глазами, не вытирая слезы, улыбаясь, смотря прямо в Женю. Он никогда не видел, чтобы так плакали.

Это был лучший день рождения в жизни Жени, праздник еще не закончился, но Женя уже понимал, что лучше, может быть, и не будет, потому что все последующее – уже копирование. Женя пытался запомнить каждую минуту или хотя бы каждые десять минут, придумывал сюжеты для рисунков и сразу набрасывал эскизы у себя в голове – кусочки его праздника, отдельные моменты, разговоры, шутки. А под конец пикника Женя узнал, что одно из его желаний начало исполняться. Леша сказал, что у него важное объявление. Что они с Сашей в отношениях и что все серьезно. Саша сказала: «Это так». И поцеловала Лешу в щеку, прямо так, при всех. Женя захлопал в ладоши и сам вздрогнул, потому что это, кажется, был первый громкий звук, который издало его тело за много лет. Все обернулись на Женю, посмотрели на него и тоже захлопали. Громко, бурно, Игорь даже подвывал. Главное, никогда не женитесь, кричал Игорь, по собственному опыту говорю, не женитесь! Какому опыту? Такому опыту! Ничего себе, Игорь, ты у нас с секретиком.

Саша в тот день праздновала скопление и сжатие всего самого хорошего, что случалось в ее жизни. Она, как и Женя, считала, что проживаемое сейчас было ее сокровищем, требующим бережного хранения, наградой за все ими выстраданное, и пусть что-то, даже немалое, оставалось незаконченным, ожидающим шлифовки или капитального ремонта, Саша впервые в жизни почувствовала саму себя достаточной и завершенной. Она думала об этом, когда они с Женей шли, держась за руки, к дому. Открыв входную дверь, завершив свой сегодняшний путь, мыслительный путь, путь без цели и самоценный, Саша сказала про себя: «Спасибо». Не знала кому, но это «спасибо» ушло через макушку в небо.

Было всего около восьми вечера, но Женя вдруг разложил себя на диване в гостиной и уснул. Саша видела его улыбку, спящую, из подсознания. Она решила выпить чаю на веранде, чтобы посмотреть на последние оранжевые мазки на серо-синем, которые оставило солнце за Остапкой. Открыв кухонный шкаф, Саша увидела, что ни чая, ни зернового кофе у них нет. В последнее время из-за праведного, очищающего пожара, которым была их редакционная работа, Саша стала забывать про бытовые мелочи: иногда они с Женей ели голые макароны, потому что Саша не купила ни сыра, ни сосисок, а иногда ей приходилось мыть унитаз гелем для посуды. Она надела ветровку, потому что вечером под горой даже после тридцатишестиградусья было прохладно, пихнула в карман пакет, чтобы не покупать новый, потому что старые уже бесконтрольно выблевывались из ящика, а Саша не терпела беспорядка в доме, помня о панельковом хламе, в котором выросла. Саша закрыла Женю в доме на ключ и вышла, чтобы спуститься вниз, к притрассовому магазину с автомобильной стоянкой, который работал круглосуточно, потому что по этой дороге ехали на море и в большие горы.

В магазине был только растворимый кофе, и Саша купила его, сделав в телефоне напоминалку о кофейных зернах, вдобавок взяла чай и булочки с повидлом на завтрак. Продавщица оказалась вдруг вежливой и хихикающей, наверное из-за красивого дальнобойщика, который высматривал что-то в магазинных полках. Саша решила отхватить себе немного продавщичьей радости, потому что ей самой было радостно, и они поболтали о погоде, середине сезона и обустроенном озере за горой, в которое, по словам продавщицы, всем теперь нужно окунуться. Саша вышла на улицу в черноту, ставшую совсем бесфонарной, как только она шагнула в лесополосу. Почти сразу Саша заметила что-то еще более темное, волочащееся за ней. Стой, красавица, сказал пьяный и мужской голос, очень мужской, но не настолько пьяный, чтобы не мочь идти за Сашей.

Саша побежала. Вверх, по тропе, затем по каскадной лестнице. Мужик-пятно, топот и пьяный рев не отставали. Все хорошее, что было в Саше несколько минут назад, схлопнулось и превратилось в дрожащий рыбный студень с костями и хребтом. Она бежала, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь даже не из-за бега, а из-за налипшего изнутри страха. Мужик продолжал скакать за ней. Расстояние между ними скукоживалось. Саша обернулась прямо на бегу, потому что а вдруг ей показалось, вдруг послышалось и привиделось, и увидела треники на тощем теле, а над ним – страшное лицо с дырой вместо рта. Саша споткнулась и упала. Пакет отлетел в околокаскадовую траву. Саша посмотрела в сторону пакета и увидела, как на ступень прыгнула курица. Курица?

Саша не смогла встать, потому что ее придавило студнем и страхом, потому что через колено вырывалась боль. Она зажмурилась, пытаясь успокоить ушиб и волнение, чтобы смочь подняться или же принять то, что ее ждет, а когда открыла глаза, увидела, что сверху на нее бегут двое. Было сразу видно, что они из ниоткуда, потому что без формы, без возраста и гендера, их чужеродность хорошо проступала даже в темноте.

Саша посмотрела вправо и вместо старого, возлежащего на колоннах санатория, возле которого она всегда притормаживала, увидела сплошные пасти, пасти-окна, пасти-двери, всасывающие в себя и проглатывающие в смертоносный живот. Саша повернула голову влево, и теперь там вместо пушистого леса, а когда-то ухоженного парка видела только мертвые коряги, колючки, непролазную траву. В Саше больше не было страха, он выполз из нее, в Саше было спокойствие, ощущение завершенности, предсмертное, а значит, бесповоротное.

А ну пошел отсюда!

Через Сашу перелетел камень и стукнулся возле трениковых ног.

Пошел!

Ноги прекратили бежать, начали переставляться.

Я сказала пошел, а не то убью!

Еще два камня, и треники поползли вниз по каскаду. Над Сашей нависла рука, замотанная во что-то ватно-простроченное. Саша схватилась за пухлую ладонь – она оказалась теплой и растрескавшейся, колючей, – поднялась и увидела перед собой не грязных, не воняющих, но безвозрастных мужчину и женщину, одетых так, будто они не знали, как одеваются люди, и в целом выглядящих будто заброшенцы из другого мира, никогда не бывавшие в городах и селах.

– Ты как, нормально? – спросила женщина.

– Да, спасибо.

– Не видела нашу курицу? – спросил мужчина.

– Видела, она в траве, вот здесь.

Бездомные перевалились в сторону, где была пропавшая курица, и как будто сразу забыли про Сашу, отпустили ее бежать дальше.

– Вы меня спасли, – сказала Саша. – Спасибо.

– Да не за что, – ответила женщина.

– Мы тебя давно знаем, – сказал мужчина. – Соседи.

– Соседи?

– Да, живем на заброшенных дачах, видим тебя частенько, – сказала женщина.

– У меня с собой деньги, вот, возьмите.

Саша вытянула руку, сжимающую бумажки, мужчина снова развернулся к Саше, то же самое сделала женщина. Потом женщина махнула рукой на Сашину руку, а мужчина сказал:

– Не надо. Если будет надо, попросим.

Саша зачем-то извинилась, будто бы специально кого-то унизила, хотя, конечно, хотела сделать хорошо. Она часто не понимала, как сделать хорошо, потому что ее хорошее иногда не засчитывалось, а плохое, наоборот, принималось всеми безропотно, как что-то правильное. Саша поднималась медленно, хромая, вступая в болевую зону через каждый шаг, и думала о том, что ее хаотичное постоянно побеждает принятое, предписанное, разграниченное. И с этим хаотичным сложно жить среди людей, это как собирать пазл из десяти тысяч деталей, хотя вокруг все легко складывают свои картинки, разбитые на двенадцать, двадцать четыре или – максимум – тридцать шесть кусочков. Ой, крикнула Саша сверху, там, в траве, мой пакет с булочками и чаем, возьмите. Возьмем, ответили ей снизу, спасибо. Заквохтала курица, Саша услышала, как хлопают ее крылья. Наверное, нашли, наверное, поймали.

* * *

Прошло всего полгода с переезда Олега, а мать стала навязывать всем его отцовский статус, хотя эта отцовскость не устраивала ни ее детей, ни самого Олега. Слово «отец» говорилось как бы впроброс, случайно, между прочим, без давления, без просьб, без уловок. Из матери будто выпрыгивало ее потаенное-желаемое, неожиданно для нее самой, из-за угла, потому что мать мечтала о полной семье, потому что словосочетание «полная семья» говорилось только тем, у кого ее не было, бросалось прямо в лицо, и у матери за все годы после смерти папы набилось достаточно синяков и шишек. Саша по-прежнему считала, что их матери вообще не нужна была никакая семья, но, впервые услышав от нее приказ «не злить отца», поняла, что в этот момент из матери вылезает обиженное, накопленное за почти десятилетие.

Мать впервые приказала «не злить отца», когда однажды Олег потащил из брюк ремень, будто это была гадюка, потянутая из своей норы за хвост, он тащил ремень медленно, крадясь к Жене. Тогда все обошлось и никого не побили, Олег, судя по всему, просто танцевал свой хищный предупреждающий танец, но, когда он ушел, мать так и сказала: «Не злите отца». Саша к тому моменту уже была побита Олегом, и никто, кроме них двоих, об этом не знал, поэтому Саша ничего не ответила, ничего не сказала, просто стала фантазировать, как они с Женей все-таки переезжают на другой конец города и больше никогда не заходят в свою провонявшую Олегом панельку.

В один вечер Олег со стуком расхлопнул входную дверь и едва пролез в квартирную пасть, потому что держал здоровенную и, видимо, тяжелую коробку. Это тушенка, сказал Олег. Он был рад, возбужден, и стало ясно, что тушенку он не покупал. Олежа, где ты ее взял, спросила такая же радостная мать. Где взял, там уже нет, сказал Олег. Ну-ка, приготовь макароны по-флотски, армейские, добавил Олег, и Саше показалось, что из его губ выделился жир.

Теперь во время ужина всегда работал телевизор, раньше он тоже работал, но фоном, тихо, а с переездом Олега телевизор стал членом семьи, самым громким, сидящим вместе со всеми за столом, с ним нужно было разговаривать, соглашаться или ругаться. Олегу хотелось, чтобы не один он развлекал нового родственника, чтобы и другие общались с ним так же бурно и вовлеченно, поэтому Олег все время тыкал пальцем в экран и выкрикивал: «Во!», «Смотри!», «И что ты думаешь?», «Нет, ты скажи, что думаешь!». Женя часто подпрыгивал от этих выкриков, а Саша помещала себя в гипс заранее, еще до того, как за стол сядет Олег, оставляла подвижными только руки и рот, быстро ела и уходила.

Саша с Женей и раньше ели макароны, смешанные с мясом, но то были настоящие мясо, лук и говяжий фарш, а такие макароны по-флотски они пробовали впервые. Макаронные завитки мутнели, облепленные жиром, были потяжелевшими и тусклыми, между ними болтались коричневые волокна, некоторые свились в червяковые клубки с белыми бляшками-опарышами. Саша засовывала в себя завитки, оставляя в тарелке тушенку, а Женя опустил голову и замер. Он ничего не делал. Просто сидел, склонившись, и будто даже не дышал. Саша сразу поняла, что это может «разозлить отца», и пихнула Женю ногой. Не помогло, он продолжал быть монументным. Скоро это заметил Олег и замахал рукой перед лицом Жени.

Эй, алло?

Ты чего не ешь?

Тебе не нравится, чем тебя тут кормят?

Олег махал уже обеими руками, и в одной из них была зажирненная вилка с Олеговой слюной. Кусочек тушеного мяса отлетел в сторону и, кажется, прилип к стене.

Не понял.

Ты что, слабоумный?

Олег положил на стол вилку, вытер руки дырявым полотенцем, поднялся. Обошел кухонный уголок, встал сбоку от Жени. Вытянул руку. Никто не успел понять зачем, потому что вскочила Саша и ухватилась за эту руку, как за перекладину. Олег дернулся, расправил все в себе зверино-мощное и швырнул Сашу в сторону. Саша ударилась затылком и села на пол. Хорошо, что теперь Олег нависал над ней, а не над Женей.

Совсем охренела, что ли?

Олег взял Сашу за плечи, так легко, будто Саша была дырявым полотенцем, и прилепил ее к стене. Саша прежде не видела его лицо так близко, а вблизи оно было еще хуже, совсем ужасным, потому что заслоняло своей пористостью, краснотой, говяжьим жиром, глазами-дырками весь остальной мир. Это было даже хуже, чем пощечина, которую тут же получила Саша. Это было даже хуже, чем бессловесно сползти на пол, пока Олег возвращается дожирать макароны. Это было даже хуже, чем приподнять голову и увидеть, как мать вся спряталась в тарелке, вся поджалась и не собирается ничего делать. Прошло несколько минут, возможно, час или десятилетие, когда Олег заговорил из-за стола.

Иди доедай, а то я брату твоему тарелку на голову надену.

Саша знала, что он и правда может надеть Жене тарелку на голову. Знала, что после этого надевания Женя навсегда останется в тушеночном жире, будет мутнеть под ним всю жизнь макаронным завитком. Женя не выдержит такого, думала Саша. Встала, села за стол. Рядом с ней шевельнулось. Женя вышел из замирания и просто взял в руку вилку. Просто взял и начал есть.

Саша обещала себе никогда не плакать при Олеге. Лучше быть битой, чем уязвимой, оголенной. В глаза будто залили бензин и подожгли, и Саша стала есть еще быстрее, чем раньше, заталкивать в себя макароны. Мерзкие, закатанные в жир, обвалянные в мясных волокнах макароны. Саша глотала их, как таблетки, не разжевывая. Когда на тарелке остался только волокнистый клубок, Саша встала, вымыла за собой посуду и ушла, не сгибаясь, не выбегая, прямо-ровно ушла в их с Женей комнату.

Саша не стала включать свет и просто легла на кровать. Она не включила свет, потому что все-таки заплакала, Саша не плакала уже два года, с того дня, как закрылся санаторий, а теперь была вся мокро-соленая. Сашино лицо чесалось от слез, но она не хотела признавать свои слезы их вытиранием, так что просто ждала, когда все высохнет в темноте, в июньской предливневой жаре. Саша не разрешила включать свет, когда вошел Женя, так что он закрыл за собой дверь и на ощупь дошел до своей кровати. Сел.

– Саша, ты как?

Саша продышалась горлом, через горло, чтобы оно не сжалось, не вздрогнуло, чтобы не испортило ее обычный голос чем-то дрожаще-плаксивым.

– Чего ты макароны эти не ел?

– Не знаю, я представил, что там ползают черви, а потом было как-то странно, я не…

– А когда этот козел меня побил, черви перестали ползать?

– Прости, Саша. Я не видел, что он тебя бьет.

Саша вскочила, ее слезы разлетелись, схлынули с лица.

– Не видел? – Саша кричала. – Как ты, блин, мог не видеть? Ты же рядом сидел!

Открылась дверь, через дверь влез свет и смыл с Саши темноту, тогда Женя увидел, что все ее лицо розовое и мокрое, что глаза меньше обычного. Вошедшая в комнату мать не смотрела на Сашу, просто шикнула, чтобы дети не шумели. Вечно вы нарываетесь, сказала мать. И чего в темноте сидите, сказала мать. Клацнула выключателем, закрыла дверь, растворилась в квартире и снова стала ее призраком. Саша и Женя больше не говорили, Саша накрыла себя одеялом, не переодеваясь в ночнушку, и сделала вид, что уснула. Женя умылся, почистил зубы, надел пижаму, подошел к Саше, постоял над ней, позвал, ничего не услышал, не заметил шевелений и тоже лег в кровать.

Пришло лето, самое начало школьных каникул, и Саша с Женей могли теперь спать долго и никуда не ходить, но у Олега был понедельник, а накануне его разозлили, и мать боялась разозлить его еще больше, так что разбудила детей около шести утра и сказала погулять во дворе, пока Олег собирается, вдруг кто-то из них вклинится собой в Олегово неспешное утро. Вам же будет лучше, сказала мать. Обычно Олег собирался медленно, даже с каким-то удовольствием, долго ел и смотрел телевизор, пил кофе и курил на балконе, Саша думала, что так растягивать утро может только человек, довольный жизнью. Они с Женей вышли на улицу, не почистив зубы, Саша шла впереди, Женя шел за ней. Он хотел бы просто посидеть на лавочке под виноградником, но Саша тащила себя вперед, а Женя был раскромсан виной, так что ничего не говорил Саше. Они пошли в сторону старого города, в сторону Остапки, через другие панельковые дворы. Жене не нравилось ходить туда, удаляться от городского сердца-площади, вокруг которого лепилась вся его жизнь, школа, дом, рынок и даже почти забытый детский сад, а ближе к горе все постепенно дичало, становилось чужим, опасным, и каждую секунду могло случиться что-то, способное уничтожить Женю, убить, искалечить. Но Саша шла, и он следовал за ней. Когда стало совсем липко, зябко, оторванно, неуютно, а чувство вины дожевывало последний Женин кусочек, он спросил Сашу, будет ли она с ним разговаривать.

– Буду, – сказала Саша.

Но для Жени это прозвучало как «отстань, ненавижу», и Сашина обида навалилась на него сверху и по бокам, расплавила перед ним асфальт и заставила в нем увязнуть. Когда Женины силы стали выползать из него крупными жуками, разлетаться и оставлять внутри пустоты, Саша села на лавку. Женя опустился рядом. Перед ними, сцепив двери-зубы, стоял магазин «Анаида», где школьники покупали сигареты и алкоголь.

– Он же еще закрыт, – сказал Женя, зная, что Саша теперь курит. – Почему мы сюда пришли?

– Потому что я так хочу, – сказала Саша.

Сашин ответ из пяти коротких слов (ты никто, я так хочу, это я, не ты, я так хочу, ты неважен, Женя) спрессовался в тяжелый кирпич и рухнул на Женю. Саша не смотрела на него, а если бы посмотрела, то увидела, что Женя из Жени выпарился. Что Женя научился сбегать от мира внутрь себя, смотреть не по сторонам, а только в себя, даже если это было не специально, теперь он так умел.

Саша продолжала глядеть в сцепившую зубы «Анаиду». Она надеялась, что когда-нибудь магазин все-таки откроется, но он все не открывался, зато в пространстве произошло другое изменение. Из-за угла выплыла одноклассница Эля, разлохмаченная, как августовская трава, неспавшая, некрепкая, оплывше-тряпичная, почти не существующая. Рядом с ней, такой же нетвердый и маловероятный, шел парень, Саша его раньше не видела. Они проходили мимо лавки, с которой уплыл внутрь себя Женя, и остановились, чтобы поздороваться с Сашей. Парень назвался Никитой и согнул колени, приземлив себя на корточки, Эля села рядом с Сашей и поймала сигарету, которая закачалась перед ней вместе с ладонью Никиты. Саша попросила у Никиты еще одну сигарету. Все трое закурили.

– А ты откуда? – спросила Саша.

– Ну, дома я пока не была, – сказала Эля совсем серо, так, будто оставила все эмоции в другом месте. – Со вчерашнего дня.

– Понятно.

Саша увидела: Никита крабом подползает к Жене и тянет руку, чтобы поздороваться так, как принято у парней. Рука навстречу не протянулась, и Саша взглянула на Женю. Он был таким же, как вчера за ужином.

– Дашь еще одну? – спросила Саша.

– Бери, – сказал Никита, и его ладонь с сигаретной палкой снова закачалась перед Сашей.

Саша взяла сигарету и заложила ее за ухо. Никита замахал рукой перед лицом Жени – так, как это делал вчера Олег.

– Что с ним? – спросила Эля.

– Это, Эля, наша новая фишка, – сказала Саша.

А что, если он притворяется? Играет в прятки, лишь бы его не трогали, лишь бы не задели. Но все видит, все слышит. Он знал, что Олег что-то сделает, это чувствовалось, и замер заранее, подумала Саша. Он даже не попытался, он даже не хотел попытаться, думала Саша, и в ее глаза снова заливался бензин.

Никита тыкал в Женино предплечье пальцем.

– Прикол, – сказал Никита. – Не реагирует вообще.

– И его никак не растормошить? – спросила Эля, голос которой потихоньку начал набирать цвет.

– А если так попробовать, – сказал Никита и начал трясти Женино плечо свободной от сигареты рукой.

Женя трясся, потому что сотрясался Никитой; собственной силы, мышечной, костяной, какой угодно, у Жени будто бы не было.

– Потуши об него сигарету, – сказала Саша.

– Чего? – Никита отлепился от Жени и повернул голову к Саше.

Никита и Эля вместе смотрели на нее, подперев взглядами с двух сторон, они смотрели так, будто Саша предложила наркотик, что-то запрещенное и неизведанное, а потому желаемое, что-то, что хочется попробовать лишь разок, а больше никогда и ни за что не притрагиваться.

– Потуши об него сигарету, – сказала Саша. – И мы узнаем, можно ли его растормошить.

– Да ну, – сказал Никита. – Хрень какая-то.

– Давай-давай, туши о запястье, – сказала Саша. – Только потом отдашь мне всю пачку и зажигалку.

Плата, назначенная за запретное, сделала его еще более желанным, будто цена за плохое легитимизировала это плохое, разрешала его, потому что, когда тебе приходится платить, ты тоже лишаешься чего-то и должен получить взамен свой товар. Саша видела, как аккуратно, медленно, будто игла к вене буйного пациента, ползет Никитина сигарета к Жениной руке. Видела и не испытывала ничего, кроме любопытства. Пепельная шапка с горящим кончиком прислонилась к Жениной коже. Тут же отлепилась. Женя не вернулся в тело, тело осталось пустующим, но на Женином запястье распустилось красное ожоговое пятно.

– Ни фига себе, – высвистнул из себя Никита и отдал Саше сигаретную пачку вместе с зажигалкой.

Саша засовывала в карман полученное и смотрела на Женино запястье, продолжая ничего не испытывать, Эля смотрела на Сашу, потом Эля дважды втянула в себя дым, глубоко, в живот, и выстрелила окурком в траву.

– Это ужасно, – сказала Эля и встала. – Хуевая из тебя сестра, Саш.

Эля пошла дальше, подальше, гораздо тверже, чем раньше, совсем не тряпично, будто спасаясь от Саши или, наоборот, наказывая ее побегом. Никита, тоже став тверже и вероятнее, побрел за Элей. Женя вернулся в себя, потому что дернулся и стал тереть запястье, посматривая по сторонам и на Сашу, быстро, бесцельно, зверьково.

– Идем домой, – сказала Саша.

Она встала, пошла вперед и услышала, что Женины ноги шлепают следом, им и нужно было шлепать позади, незримо, не показываясь. Саша с Женей обошли этот двор, потом следующий двор, потом еще два двора. Под виноградниками начали скучиваться подъездные старушки, пенсионерка в шортах вышла кормить кошек, причесанные мужчины и женщины стали выползать из панелек на работу, и Саша решила, что можно возвращаться. Она втиснула себя в подъезд, присела у знакомой подлестничной дыры и сунула в нее сигареты. Потом они с Женей поднялись на второй этаж, зашли в квартиру и воткнулись в обувающегося Олега. Через его свино-говяжьи губы свистом выталкивалась веселая песенка, Олег был в хорошем настроении, это было сразу заметно. Он распрямился и шлепнул поцелуй на материну щеку, мать была вся как с иконы, кроткая и чуть улыбающаяся. Саше с Женей пришлось все это наблюдать, потому что Олег закупорил проход, как холестериновая бляшка.

– А ну подойди, – Саша поняла, что Олег сказал это ей, и не сдвинулась.

Подойди, я сказал, повторил Олег и, когда ничего не произошло, сам шагнул к Саше. Его помидористое лицо снова загородило весь остальной мир, замуровало его от Саши. Олеговы ноздри сокращались, он обнюхивал Сашу.

– Ты что, курила?

– Нет.

Олег еще раз обвел носом Сашину голову.

– Отдавай телефон.

Саша вытащила из кармана телефон, простенький, у одноклассников имелись уже с камерой, у Эли вообще с интернетом, а Сашин был просто с цветным экраном, но в нем ютилось несколько песен и снимков, переданных по ИК-порту. Саша отдала телефон Олегу, и он прямо в туфлях прошел в глубь квартиры, чем-то затрещал, зашелестел, что-то вывалилось, упало, стукнуло. Мать стала еще более иконоподобной, Саша и Женя остались такими же безмышечными, словно вывалявшимися в пыли. Все ждали, когда Олег вернется, и когда он вернулся, на его ладони с пальцами-люля-кебабинами лежала кнопочная «Нокиа», замызганная и в царапинах, с такими не ходили уже и в младших классах.

– Я вставил сюда твою симку, держи.

Из Олега вываливались слова, выпрыгивали, еще чуть-чуть, и из него начала бы выпрыгивать мускульная сила, прицельная, точечная. За полгода Саша научилась предугадывать эти состояния, понимать их, именно поэтому она отдала свой телефон и безропотно взяла новый.

– Здесь даже нет моих контактов, – только и сказала Саша.

– А кому тебе звонить, кроме матери? – слова начали выпрыгивать из Олега интенсивнее. – Теперь только в школу и обратно. Поняла меня?

Саша ничего не сказала, но посмотрела в Олеговы глаза-дырочки так, чтобы он понял: когда-нибудь Саша его убьет. Конечно, Олег ничего не понял, а Саша на самом деле не была уверена, что убьет Олега, так что он просто вышел в подъезд и закрыл дверь, а Саша сдвинула себя в сторону их с Женей комнаты, но наткнулась, как на шлагбаум, на материну руку. Ах ты, тварь, ты что, курила, орала мать. Ты совсем с ума сошла, ты что, взрослой себя почувствовала, орала мать. Да у тебя сиськи еще не выросли, я тебя всех денег теперь лишу, орала мать.

– А он разве не все твои деньги отбирает?

Саша остановилась и будто слегка приподнялась над матерью, посмотрела сверху, она уже была выше, так что уничтожающий взгляд, вбивающий в пол, теперь ей хорошо удавался.

– Не волнуйся, на сигареты себе заработаю, – сказала Саша.

Хлопок, Сашина щека онемела и тут же загорелась. Второй день подряд, еще болело от вчерашнего. Но теперь это была будто не Сашина щека, она отщепилась от Саши, стала плавать рядом с ней самостоятельно. Саша поняла, что научилась не чувствовать боли, а когда мать назвала ее шлюхой, Саша начала хохотать, потому что это был анекдот, глупая история с неожиданной развязкой: Сашу можно было заподозрить в чем угодно, но только не в интересе к сексу или чему-то такому, а смешно – значит выносимо, значит, можно и дальше прожить какие-то дни и месяцы, если почаще смеяться.

* * *

В Суворовке любили трудотерапию, почитали ее, трудотерапия была обязательной для всех, поощряемой врачами и одобряемой пациентами. Она проживала в каждом психбольничном помещении, закрытого типа и любого другого типа. Иногда трудотерапией называлось то, что ею на самом деле не было. Например, когда санитары в острых отделениях заставляли мыть полы за сигареты, но про это не должны были знать врачи, иначе на санитаров спустится наказание, которое по цепочке перейдет к нижайшим слоям психбольничного населения, то есть к пациентам. За официальную, настоящую трудотерапию даже платили: например, в Суворовке был цех, где собирали тренировочные гранаты, которые учились метать в армии. За полуофициальную, слегка ненастоящую трудотерапию не платили, но поощряли: так, самые активные художники, скульпторы, фотографы из суворовских кружков иногда вывозились на экскурсии. А особенно любимый, популярный вид трудотерапии был сам по себе наградой, это был всебольничный субботник, когда тем, кто заперт, разрешалось ходить по всей территории, когда медперсонал включал музыку и раздавал угощения, когда в конце субботника получали грамоты лучшие сборщики мусора, активнейшие пропольщики травы, быстрейшие выметатели листьев. Мало кто пропускал субботники, но ни один автор «Ветрянки» на них не ходил: никто из них не терпел карнавальности, цветных картонок, за которыми пряталось наболевшее.

В этот раз они пошли.

Потому что Саша сказала, что это идеальный момент, чтобы поговорить с теми, кто лежит в больнице прямо сейчас, узнать про условия содержания, то есть разрыхлить вымыто-коридорное и вытащить оттуда монстров, которые прячутся под больничным благополучием. Саша видела, как во время подготовки к вылазке ветрянковцы перебрасывают друг другу свою избранность, полируют ее по очереди, любуются ею, и Саше нравилось за этим наблюдать. Таня, Даша, Астроном, Игорь выкрикивали вопросы, которые надо задать, темы, которые надо приподнять, гипотезы, которые надо проверить. Саша все это записывала, вписывала как их новую историю, как следующий эволюционный виток. Когда вопросы были составлены и распределены, Саша сказала: «Только пишем тайно». Почему? Потому что нам нельзя палиться перед руководством. Потому что иначе нам не расскажут честно. Имена все уберем, голоса изменим. Про «Ветрянку» и расследование ничего не говорим, понятно? Просто болтаем.

– Я отказываюсь, – сказала Таня и вместе со стулом отодвинула себя от стола.

– Чего это? – удивился Игорь, который после Сашиных слов еще больше распалился.

– Неэтично, – сказала Таня. – Ты же сама нас учила, Саш, что так нельзя.

Хрустальный шар избранности, в котором красиво разместилась редакция, треснул, Саша больше не любовалась им и теперь думала только о том, как все слепить обратно.

– И ради правды нельзя? – спросила Саша.

– Думаю, нельзя, – сказала Таня.

– А если мы узнаем о пытках, о том, что кто-то страдает, тогда тоже нельзя? – спросила Саша.

– Ты думаешь, там будет про пытки? – Таня теперь смотрела на Сашу иначе, уже не так категорично.

– Мы не узнаем, пока не спросим, Тань, – объяснила Саша.

Таня опустила голову, вся округлилась; в своей вязаной жилетке, с шаром из волос и надувшимися щеками она была похожа на спутанный моток пряжи.

– Может быть, ты и права, – ответила Таня. – Но я все равно не пойду.

Хрустальный шар склеился обратно, только шов пока не спаялся. Это было временно, Сашу такое устраивало.

– А я напортачу, – засмеялся Астроном. – Лучше пойду клеить планеты.

Все согласились, что планеты важнее, хотя, конечно, дело было в том, что Астроном действительно мог напортачить. От Астрономьих ошибок редакцию спасала его же самокритичность. Он никогда не брался за то, что не мог бы осилить, и всегда помогал в делах, доступных ему, – в общем, Астроном был самым удобным членом редакции. Саша тоже не пошла записывать, потому что была бы на субботнике чужеродной, из мира здоровых, ворошащей то, что ей недоступно. Ее не слишком волновала чья-то боль, но Таня могла бы совсем растрескаться, узнав, что Саша играет в пациентку, Даше это тоже не понравилось бы. Так что Саша попросила Дашу и Игоря, уже вскочивших, подожженных новым заданием, вернуть после записи аппарат в студию и потом закрыть ее, вызвала такси, посадила в него себя с Женей и доехала до самого своего дома.

Следом за Сашей вышла Таня и доехала в маршрутке до остановки, от которой до Таниного дома из кирпича было минут пять пешком. Танина мама была в огороде, папа что-то делал в сарае, так что Таня сразу же пошла к себе в комнату, всегда чистую и протираемую каждый день, пыльную только в одном месте, где в книжный стеллаж была воткнута застекленная полка с книгами о Лермонтове, научными, сложными, с анализом текстов, и книгами, что написал сам Лермонтов. Таня почти никогда не касалась этой полки, но в тот позднеиюльский день вытащила все книги о Лермонтове и уложила их на рабочий стол в алфавитном порядке по названию. Потом Таня выдвинула ящик стола, не выдвигаемый много лет. В ящике лежала только стопка бумаги с печатномашинными буквами. Эту стопку Таня тоже выложила на стол.

Когда Саша вышла с ноутбуком на веранду, оказалось, что там долго не просидишь: развонялся винно-водочный завод, и его отрыжка снова долетела почти до самой Остапки. Это случалось редко, потому что ветер, крутившийся вокруг завода, с трудом добегал до предгорья, но каждый раз от этой вони в Саше начинали митинговать все органы, и она закрылась в доме вместе с рисующим акварелью Женей.

Саша села с ноутбуком на кухне, включила вентилятор и закрыла окна. Лопасти гоняли весь имевшийся кислород в комнате, но потом углекислого газа от Сашиного недовольного, раздраженного дыхания стало больше, чем кислорода, и мозг начал закисать. Вдруг на экран выпрыгнула напоминалка, и Саша включила почти никогда не включаемый телевизор. Там вот-вот должна была начаться рубрика Игоря на «Юг-ТВ».

После рекламы заплавали картинки-лоскутки, яркие и, наверное по задумке, слегка безумные. В центр экрана скакнули разнокалиберные буквы и склеились в название передачи: «Психодетектор». Саша позвонила Игорю, чтобы сказать: все, началось, вот оно, твоя слава, наше будущее! И услышала: «Все, Саш, смотрю, потом обсудим!» Сначала был ведущий, не Федор и не Светлана, а кто-то чуть менее приятный лицом. Ведущий представлял новую рубрику и начал словами: «А к нам в редакцию залетела кукушка с отличной новостью!» Потом он произнес текст, в котором чувствовался Федор, потому что ведущий говорил о «Ветрянке» как о важном проекте смелых людей, говорил интересно и незанудно, еще добавил, что «Ветрянка» не боится рассказывать то, о чем у многих «болит душа». Когда студия с ведущим растворилась, на экране высветился красивый, нарядный, уверенный в себе Игорь, похожий на обычного Игоря из психбольничной студии, но этот был улучшенный. Игорь подходил к семигорчанам, спрашивал их, что они думают о психиатрии (спрашивал разное: о людях с диагнозами, больничной помощи, просвещении), а в конце предлагал угадать, «псих» он или нет. Респонденты отвечали весело и незлобно (хотя, может быть, при монтаже убрали всех злобных), а про Игоря говорили, что, конечно, никакой он не псих, а одна девушка сказала, что если у него и есть диагноз, то психом его никак не назовешь. Потом растворился Игорь, и снова появилась студия, ведущий напомнил про «Ветрянку», поблагодарил Игоря и в конце, анонсируя следующую передачу, сказал: «Крыша едет, дом стоит, эфир продолжается!» Дурацкая шутка, ведущий – дурак, он наверняка добавил эту фразочку сам, но его глупый юмор был пылью и крошками по сравнению с тем, каким ладным, красивым и остроумным получилось все остальное. Рубрика шла около пяти минут, но после нее Саша забыла про душность и зловоние этого дня, она была довольной и радостной: все случилось, это успех, а каким уверенным и красивым выглядел Игорь! Правда, когда Саша набрала самого Игоря, то услышала, что из его голоса изгнана вся Игорева обычная жизнерадостность. Нормально, сказал он, я доволен. И повесил трубку. Ну ничего, подумала Саша, ему, наверное, просто неловко видеть себя по телевизору, это пройдет.

Было около шести вечера, солнце стало мягко-масляным, и, когда Саша снова вышла на веранду, оно уже не прожигало кожу, а проводило по ней сухой беличьей кистью. Остапку припудрило золотистым, от винно-водочного завода больше не воняло, к дому подшагивал спокойный, прохладный вечер. Саша осматривала свою гору, приглаживала ее глазами от макушки до основания, ласкала ее каменные раны. Это был Сашин ежевечерний ритуал, что-то вроде подзарядки для следующего дня.

Когда Саша проскользила взглядом по холмам до входа в собственный двор, она увидела распухшую в боках, округлившуюся лису. Саша забежала домой, взяла из холодильника палку докторской колбасы, счистила с нее пленку, выбежала обратно и швырнула за забор. Ничего себе, беременна, думала Саша, вынашивает в себе новую стаю. Лисица не испугалась броска, она подошла к колбасе, замкнула на ней зубы и неспешно, будто только что отоварилась в супермаркете, пошла со своим продовольствием наверх, к лесам.

Саша и сама не заметила, как оказалась за пределами двора, прямо в резиновых шлепках и домашнем сарафане, как заскользила по траве, будто хищница, преследующая другую хищницу. Лиса не оглядывалась, ее голова была вздернута, а пасть раскрыта, лиса, наверное, думала о другом и не замечала человека позади себя. Саша кралась за ней, лиса отклонилась далеко от знакомых тропинок и зашла в лес, который со стороны казался совсем густым, совсем скученным и выглядел как остапкинские легкие. Саша никогда не бывала в этой части леса. Среди приземистых, кривых, распустившихся альвеолами деревьев было совсем темно, ночь наступала здесь гораздо раньше, чем на холмах. Саша следила за лисой и обнаружила речную заводь, только когда ее ступню облепило ледяным. Она посмотрела вниз, на свою потонувшую ногу, и увидела женское лицо, испуганное и большеглазое. Саша не сразу узнала в нем собственное лицо, в водном зеркале она выглядела иначе, казалась одичавшей, хищной и, подняв голову, поняла, что упустила лису и не представляет, куда та побежала. Тут же Саша увидела тропинку, прыгающую вверх, подзаросшую, полупризрачную. Саша перешла речку по крепкому бревну, которое могло само упасть или же быть специально сваленным, пошла по дорожке, местами такой крутой и каменистой, что приходилось цепляться руками. Сашины ладони искололись камешками, а ступни все время выныривали из шлепок, но она ползла недолго, потому что скоро тропинка выскочила на большой камень, почти утес, невидимый за поднимающимся над ним лесом. Саша залезла на него, развернулась к лесу спиной и поняла, что случилось главное, самое желанное, необходимое: Саша оказалась на Остапке.

Саша была всего в нижней четверти Остапки, где-то в ее ногах, голенях, даже не на коленке, но они наконец встретились. Саша легла на прогретый камень всем телом, и они с Остапкой соприкоснулись своими кожами. Здравствуй, здравствуй, говорила Саша. Я теперь здесь. Скоро, потерпи еще чуть-чуть, и я доберусь до твоего сердца, к твоему лицу, и мы тогда поговорим.

С большого камня, на который уложила себя Саша, не было видно города, холмов, хутора. Были только Саша, Остапка и оранжевая дырка в небе, которая уже вполне зримо заползала за скалу, которую Саша называла дедушкиным носом. Саша пожалела, что не взяла телефон, она хотела бы сфотографировать этот закат и свою встречу с Остапкой. Она стала сползать с камня вниз, к дому, потому что ей предстояло переходить реку по бревну, выбираться из леса, в котором уже почти окончательно улеглась ночь, потому что дома был Женя, совсем один и разволновавшийся, Женя, удерживающий ее на дистанции от Остапки, Женя, которого Саша еще не успела вернуть после всех лет невозвращения.

* * *

Женя кое-как окончил девятый класс и сдал свеженавязанный всем российским школам экзамен. Он получил высокие отметки, хотя не высочайшие. Все школьные годы были для Жени плохими, тяжелыми, даже простое присутствие в здании, на уроках, стояние у доски, не говоря о вынужденном общении с одноклассниками, которые вспоминали о Жене, только когда хотели над кем-нибудь поиздеваться. Хождение в школу было для Жени невыносимым, пыточным, и он просил маму определить его в колледж информатики или даже поварское ПТУ, лишь бы только не относить свое тело в заплощадное школьное здание еще два года. Но мама сказала, что это недопустимо, что Жене нужна нормальная «корочка» и что она не позволит ему «губить свою жизнь».

В апреле, мае и июне у Жени почти не получалось поговорить с Сашей, и перед сном тоже, потому что теперь Саша училась под настольной лампой до ночи и заканчивала, когда Женя уже спал. Саша готовилась к таким же подкопирочным экзаменам, какие сдавал Женя, только у нее их было больше, они были серьезнее, сложнее Жениных. За эти экзамены давали баллы, которые могли определить всю Сашину взрослую жизнь. «Когда тебе исполнится восемнадцать, я хочу учиться в университете и много зарабатывать, – однажды сказала Саша засыпающему Жене. – Мы переедем в другую квартиру и станем жить сами». И тогда Женя понял, что ему нужно просто потерпеть Сашино отсутствие, что он как-нибудь протянет без нее несколько недель, а потом у них будет лето, большое, свободное, беспризорное лето: мама теперь занята только Олегом, так что она не станет забирать у них летнюю жизнь. Пока Саша сдавала экзамены и готовилась к сдачам, притихшая, сосредоточенная, бесконечно пружинившаяся на стуле, непохожая на обычную буйную, убегающую Сашу, Женя старался быть хорошим братом. Он приносил Саше воду, черешню и тутовник, когда видел, что она не встает из-за стола уже несколько часов, не шумел и закрывал дверь в их комнату, если в квартире было шумно, делал телевизор потише, а однажды даже попросил Олега уменьшить телевизорную громкость.

В конце июня, за неделю до своего совершеннолетия, Саша закончила с экзаменами. Результаты были высокобалльными, а литературу Саша и вовсе сдала на сотку. Оставалось дождаться цифр за последний тест, совсем неважный для Сашиного поступления, и Женя подумал, что теперь им можно болтать и гулять, может быть Саша даже согласится сходить в торговый центр и съесть с ним гирос, про который Женя много слышал от сверстников. Но Саша не переставала волноваться, она по-прежнему пружинилась и сокращалась за своим столом, и когда Женя спросил, почему нельзя отдохнуть, Саша ответила: «Я же пока не поступила». Она изучала положения, списки документов, читала про дополнительные испытания и делала еще много всего почти взрослого.

Через несколько дней Саше должны были вручить сертификат с баллами и школьный аттестат. Мама купила ей выпускное платье – сама, на глаз, потому что Саше было не до походов на рынок. Когда Саша увидела это платье – салатовое, с оборочками, будто сшитое для детсадовского утренника, – она улыбнулась маме, коснулась ее плеча и сказала спасибо. Женя редко видел теплое между Сашей и мамой, почти никогда не видел, так что удивился Сашиной благодарности – видимо, эти экзамены убили старую Сашу и родили новую. Однажды Саша поделилась с Женей, что хочет поступить в лингвистический университет в Семигорске, Женя знал, что это хороший вуз, в который приезжают учиться даже с севера, и был уверен, что с такими баллами Саша поступит. «Сомневаюсь, – сказала Саша. – Очень серьезная конкуренция». Женя ответил, что с ее цифрами в сертификате можно даже ехать в Москву или Петербург, но Саша сказала: «Нет, никогда отсюда не уеду».

Сашина емкость для переживаний переполнилась и треснула, когда она получила низкие баллы по математике. Это же не учитывается, успокаивал ее Женя. При прочих равных могут учесть, ответила Саша, расстроенная и красноглазая, высохшая и безводная Саша. На следующий день за семейным выходным обедом, по которому, как обычно, колотили телевизорные звуки, Саша вдруг сказала: «Мама, – она редко произносила это слово, так что все, даже Олег, посмотрели на Сашу. – А у нас есть какие-нибудь льготы для поступления?» Мама ответила, что не знает и не понимает, какие у них могут быть льготы. «Вдруг ты можешь взять справку, что наша семья неполная, – сказала Саша. – И бедная».

Олег стал хлопать по столу, разыскивая пульт, он не мог разыскать его глазами, потому что смотрел в Сашу. Олег взял пульт, пощелкал, телевизор перестал орать и начал непривычно шептать-бубнеть. Что ты сказала про нашу семью, вылезло из Олеговых зажирненных губ. Я про официальный статус, ответила придавленная Саша, это может дать преимущество. Олег встал из-за стола, не просто встал, а выпрыгнул, и Женя начал изо всех сил наводить резкость, чтобы не провалиться в себя, чтобы быть с Сашей, Женя тоже встал, не вскочил, а тихо приподнялся, потому что решил, что стоя будет проще держать фокус. Из-за усилий, которые предпринимал Женя, чтобы сосредоточиться, из-за того что в его сосредоточение ушло все внимание, вся энергия, он не сразу заметил, что был сдвинут Сашей к стене. В его уплывающее сознание впечатывались слова, фразы, выкрики, бессвязные, отдельно бьющие, что Саша пойдет учиться в ПТУ, потому что в университете не учат работать, что Саша не пойдет в ПТУ, потому что без тебя знаю, куда мне идти, ты живешь за мой счет и будешь подчиняться мне, ты мне никто, и я живу за счет матери, ты пойдешь в ПТУ и будешь хуярить на заводе, ты пойдешь в пизду, и чтоб ты сдох. Потом Женя видел, как бешеная Саша, слишком-долго-переживающая-за-экзамены-Саша, а теперь продырявленная Олеговой агрессией, прыгнула на него и выстрелила кулаком прямо в его помидорную, мясистую, кривую рожу. Олег чуть не упал, все происходящее было нереальным, фантазийным, будто бы вырисованным на телевизорном экране. Женя не был уверен, что все это случается прямо сейчас на их кухне, но когда Олег, выпрямивший себя после удара, пошел на Сашу, Женя втиснулся между ними и был отброшен. Пока Женя падал на линолеум, он успел увидеть, что другой рукой Олег взялся за Сашину шею, что эта шея вместе с рукой Олега притянулась к стене, что Сашина голова стукнулась о панельковый бетон, а потом поплыла в сторону санузла, вместе с телом, полностью управляемым Олеговой рукой, в то время как другая его рука отбуксовывала кухонный стул, который подпер дверь в туалет, где теперь была закрыта Саша.

Мамы уже не было, мама заплакала, забилась, еще когда Сашина голова отпрыгнула от стены и заболталась на шее, мама убежала через входную дверь куда-то на улицу. Женя помнил, что мама и раньше так делала, когда все происходящее становилось для нее слишком пожаристым, так было, когда умер папа и когда у Жени случилась первая большая истерика. Женя не винил маму, он даже успел пожалеть маму, но недолго, потому что почти сразу был вытолкнут Олегом в подъезд, за щелкнувшую изнутри замком дверь. Женя услышал только злодейский Олегов голос, тяжелый-кирпичный-лязгнувший, что им с Сашей надо поговорить наедине; потом, из подъезда, Женя услышал Сашин крик, короткий и умирающий, разрезавший Женин мозг, который после этого остановился.

Мозг Жени и его тело снова запустились и как-то зажили, когда спустя час или меньше дверь в квартиру оказалась уже открытой. Он пропустил открывание двери, он вообще все пропустил и не смог спасти Сашу. Произошло что-то плохое. Произошло худшее из плохого. Все плохое всегда случается.

Женя вошел в прихожую и посмотрел на туалетную дверь. Открыта, свет выключен. Шагнул к их с Сашей комнате. Дверь тоже открыта, комната пуста. Пошел на кухню. Ни Саши, ни Олега. Олега вообще не было в квартире, иначе Женя его бы услышал. Видимо, обогнул тело Жени и вышел из подъезда. Видимо, за мамой.

Женя зашел в большую комнату с большим телевизором, ту, где сначала спали мама и папа, раскладывая каждый вечер диван, ту, где по праздникам вместо дивана раскрывался стол и уставлялся нарядным хрусталем и майонезными блюдами. Сейчас диван был сложен, покрывало на нем помято, в центре дивана, на помятостях, в пружинной вдавленности, сидела Саша, она сидела прямо и ровно, она смотрела на ладони, ладони лежали на коленях, Саша, позвал ее Женя, Саша, снова позвал ее Женя.

Саша подняла голову и посмотрела на Женю, хотя скорее сквозь Женю, протыкая его, Женя никогда не видел такой Саши. Когда умер папа, когда она болела пневмонией, когда нашла папин санаторий закрытым, когда ее впервые побил Олег, когда она обиделась на Женю за его бездействие, когда сбегала из дома и возвращалась под Олеговы кулаки, когда плохо сдала математику, Саша выглядела живой или полуживой, со смотрящими глазами и слышащими ушами, с мышечной силой и способностью говорить. Теперь вместо Саши осталось только тело Саши, бессильные кожа-кости, и когда Женя сел рядом, обнял Сашу, он не почувствовал в ней ничего Сашиного или хотя бы просто человеческого, звериного там тоже не было, даже насекомочного, микроклеточного, ничего.

Тогда Женя понял: Олег с ней что-то сделал, и это было хуже всего, что когда-либо случалось с Сашей.

Следующую неделю, всю неделю до совершеннолетия, Саша вела себя очень тихо, она почти не говорила, мало двигалась и, кажется, не дышала. За неделю Женя услышал от нее, может быть, десять или пятнадцать слов, и в них не было ничего, что рассказало бы о том, что сделалось с Сашей, когда Олег решил поговорить с ней наедине. Саша была покорной, делала все ей приказываемое, а единственный скандал случился в день выпускного, когда Саша надела салатовое платье с рюшами, чтобы получить аттестат с сертификатом, причесалась как положено и сказала маме: «Олег не идет». Когда уже наполовину наряженная, частично нарисовавшая лицо мать начала разбрызгиваться ядом, орать, что Олег – это часть семьи и он будет присутствовать на всех Сашиных важных событиях, слышишь, на всех, Саша дала матери пощечину. Впервые в жизни. Сильно, с холодным лицом. После этого Саша вышла из дома и вернулась через два часа с бумажками и корочками: на выпускной она не осталась. На Сашино вручение аттестатов никто из семьи не пошел. Женя хотел, но мама закрыла его в квартире и снова сбежала.

Первого июля, в тот самый день, когда Саше исполнилось восемнадцать, она проснулась раньше всех, даже раньше матери, собиравшей Олега на работу, даже раньше бабушек, вползавших под виноградник чуть ли не на рассвете, и разбудила Женю. Саша шептала, быстро и тихо, и в ее шепоте было так много слов, больше, чем она сказала за всю неделю или за месяц, и уж точно больше, чем мог вместить в себя Женя. Саша шептала и плакала, плакала и шептала, то Женино утро все было мокрым и шелестящим, хотя в сравнении с другими утрами, поджидавшими Женю в будущем, это было хорошее утро, последнее в жизни Жени утро, когда он ощущал себя собой и верил в то, что будет какая-то жизнь.

Я взяла деньги в тайнике матери, поеду на поезде.

Женя, Женя, прости меня, Женя, мой хороший.

Я буду поступать во все вузы с общежитиями и останусь в Москве.

Женя, я люблю тебя, слышишь, подожди еще немного, всего два года, Женя.

Послушай: я не вернусь сюда, пока они живы. Не вернусь. Я не смогу. Они должны умереть по-настоящему, лечь в гроб.

Женя, я пока не смогу тебя защищать. Тебе придется самому.

Послушай, Женя, самое важное. Я буду звонить каждый день. Ты должен будешь поднять трубку, Женя. Скажи им, что я уехала навсегда.

Я люблю тебя больше всех на свете, Женя.

Когда тебе исполнится восемнадцать лет, я позвоню, и ты уедешь в тот же день ко мне. Как я сегодня. Ты поедешь в Москву, я все подготовлю. Я скажу, что с собой нужно взять.

Мы будем вместе в Москве, а когда они умрут, мы вернемся сюда.

Слышишь, Женя? Ты все запомнил? Не пропадай, Женя, не пропадай.

Женя снова наводил резкость, он снова боялся провалиться, но у него получалось, он все слышал, он записывал каждое Сашино слово в голову. Женя был согласен, раз Саша так решила, значит, он не мог быть не согласен. Он подождет. Доживет, дотянет. А потом не будет ничего этого, ни мамы, ни Олега, ни школы. Ничего. Только они с Сашей и их приключения. Их летние месяцы. Их с Сашей, своя, не контролируемая никем жизнь. «Я все запомнил», – сказал Женя, когда Саша закончила шептать. Саша обняла его, взяла большой черный пакет и насовала в него одежду. Сашин рюкзак уже был от чего-то распухшим. Она еще раз обняла Женю, поцеловала его в щеки, лоб, голову, поцеловала его ладони, обняла еще раз, потом еще раз и вышла из комнаты. Женя услышал, как прошелестела из коридорного шкафа Сашина куртка (наверное, взяла для зимы). Как Саша вышла из квартиры. И как громыхнула подъездная дверь.

Женя сказал матери и Олегу, что Саша уехала навсегда, и сразу после этого впервые замолчал. Тогда его молчание продлилось две недели. Мать и Олег ругались несколько дней, иногда ругали Женю. Женя понял, что теперь они ненавидят Сашу за предательство и, конечно, за украденные деньги. Считают, что Саша всегда была гнилой внутри и никогда не исправится. Они запретили любое ее присутствие в квартире. Исчезли Сашины вещи и отдельно живущие фотографии. Детские альбомы, из которых фотографии выковыривать слишком долго, просто спрятались на антресоль. Присутствие Саши запретили и в Женином телефоне. Он успел получить от нее две эсэмэски: что она приехала в Москву и что подала документы в несколько вузов. Потом Олег проверил Женин телефон и навсегда его отобрал.

Домашний телефон звонил каждый день, но Жене подходить к нему не разрешали. Женю также не оставляли одного в квартире, чтобы он не поднимал трубку. Если никто не мог остаться с Женей дома, его брали с собой. Мать и Олег знали, что это звонила Саша, ведь, когда кто-то из них говорил «алло», на том конце звонок тут же обрывался, и по раздражению, с которым мать или Олег впихивали телефонную трубку обратно, все понимал и Женя.

Олег умер через три года от рака. И Женя думал, что к этому как-то причастна Саша. После его смерти телефонное дежурство не закончилось: теперь снять трубку могла только мать. Она стала распространять контроль на все, что делал Женя, и никогда не оставляла его одного даже в комнате. Когда Женя ходил в туалет, ему запрещалось плотно закрывать дверь, должен был оставаться просвет не менее чем в десять сантиметров.

В день Жениного восемнадцатилетия Саша звонила двадцать один раз. Но Женя об этом не узнал, потому что находился на своей первой в жизни длительной госпитализации. И, конечно, эта госпитализация не была последней.

После отъезда Саши мать прожила еще почти десять лет. Женя так никогда и не узнал, от чего она умерла, потому что к тому моменту он был глубоко и надежно спрятан в себе. Перед смертью мать жалела о многом. Не жалела она только о том, что за все эти годы ей удалось полностью вытравить Сашу из квартиры, из своей жизни, из своих чувств и мыслей, а главное, у нее получилось вытравить Сашу из Жени, который стал ей хорошим, послушным, преданным сыном.

Часть третья

На следующий день после «Психодетектора» Саше пришлось снова ехать в Суворовку, потому что утром ей позвонил Джумбер, громкий, остроголосый, орущий Джумбер. Он никогда раньше не кричал на Сашу и даже при Саше, так что она удивилась, а повесив трубку, испугалась, что теперь из-за ярости Джумбера ее планы на Женино восстановление и ветряночий успех никогда не сбудутся.

Джумбера вызвали в городскую администрацию из-за репортажа о велотрассе, где сразу несколько чиновников его «пропесочили, как школьника». Финансировать выезды в другие регионы город больше не будет, это касается спортивных соревнований и экскурсий, да и вообще всего, Саша, касается, теперь по вашей вине страдают все. Саша попыталась успокоить Джумбера, обещала что-нибудь придумать, сходить в администрацию и даже, может быть, договориться, но Джумбер все кричал и кричал, говорил, что терпит ее только ради дела, ради гранта, ради авторов «Ветрянки». «И еще этот ваш “Психодетектор”, – говорил Джумбер. – Неужели нельзя было хотя бы поставить меня в известность? Я не чувствую к себе никакого уважения, от вас исходит только пренебрежение ко мне, к больнице, к пациентам». Саша говорила, и это было правдой, что она просто забыла, закрутилась, много дел, но Джумбер повесил трубку, а за секунду до этого крикнул: «Мне вас закрыть, что ли?»

Сидя в маршрутке, Саша продумывала стратегию предстоящего разговора. Надо было сообразить, как исправить ситуацию с финансированием, но главное – убедить Джумбера, что его все-таки уважают. А еще Саша написала в редакционный чат, что надо бы собраться сегодня после обеда. Игорь промолчал, а все остальные ответили согласием.

Когда Саша зашла в главный корпус и постучалась к секретарше, впервые, кажется, назвав ее Лилией, то есть по имени, оказалось, что Джумбер еще не вернулся и его надо подождать. Женя пошел в рисовальную студию, а Саша утопила себя в бархатном диване и стала играть в телефонные кристаллики, которые надо было складывать рядами, чтобы они исчезали.

Подушечное сиденье подбросило Сашу, потому что рядом кто-то бросил себя в тот же диван. Саша увидела девушку в длинной юбке, всю завешанную бусами и самодельными фенечками, ее волосы были длинными и пушащимися, она повернулась к Саше всем корпусом и смотрела ей прямо в лицо.

– Что? – спросила Саша.

– Вот вы меня не взяли к себе, а зря, – сказала девушка.

– Я вас впервые вижу.

Девушка вдруг расхохоталась, при этом она вся выгибалась, а ее руки бесконтрольно плавали в пространстве. Движения девушки выглядели так, будто она хотела казаться манерной, но не успела свою манерность огранить. Она обрубила свой хохот, только когда мимо них протопала секретарша.

– Вы меня не взяли к себе, а ваш кружок скоро закроют.

– С чего вдруг?

После джумберовского звонка в Саше копошилось червивое предчувствие, что все ею выстроенное скоро закончится, и теперь, разговаривая со странной девушкой, Саша была готова поверить, что та – галлюцинация или фантом из будущего, возникший, чтобы о чем-то Сашу предупредить.

– А в вашей пристроечке будет стоматологический кабинет, – сказала девушка.

– Бред.

– Бред у больных в остряке, – снова захохотала девушка, размазываясь телом по воздуху.

– Тогда не бред, а просто херня.

– Нет, это проект Якова Леонидовича Джумбера.

– Я бы об этом знала.

– Вот как раз ты и не должна об этом знать.

Девушка подняла себя с дивана и так же, изгибаясь телом и плавая руками, ушла влево по коридору. Саша осталась сама с собой, продырявленная мыслью, которую случайно бросила в нее странная незнакомка.

Саша прождала Джумбера еще полчаса, и ее мысли о новом обмане и новом предательстве стали превращаться в миллионы иголочек, протыкать ее голову и кожу. Игра в кристаллики помогала плохо. Тогда Саша вышла на улицу и обошла корпус, потом еще раз и еще, прошел почти час, а Джумбер так и не пришел; он же специально меня маринует, он же хочет меня добить, решила Саша.

Скоро должно было начаться собрание, и Саша поднялась в изостудию. Леша увидел ее в дверном проеме, вытолкнул в коридор, оглянулся по сторонам и поцеловал прямо в губы, со слюной и языком. Саша подчинилась поцелую, но потом положила руки на Лешину грудь, выпрямила их и спросила, знает ли он что-нибудь про стоматологический кабинет. Слышал что-то краем уха, но не представляю, где Джумбер будет его строить. Ты уверен, Леш, это разве не бредовая идея? Вроде нормальная, у нас же в городе нет частных клиник, а москвичи из ЖК не будут лечить зубы в поликлинике.

В студии было много людей. Саша сразу увидела тех, кому заказывала логотип, потому что они замахали ей руками. Там же был Астроном, прилаживавший очередной шарик для пинг-понга к своему проволочному монстру. Саш, посмотри, она почти готова, крикнул Астроном. Кто готова? Моя галактика, Саш. А, красиво, не опоздай на редколлегию.

Сначала в пристройку пришла Таня, она все еще выглядела недовольной из-за Сашиной просьбы записывать всех тайно. Саша облицовывала в воображении их студию кафелем, выстраивала перегородки, устанавливала стойку регистратуры и пыталась поверить в то, что все это невозможно, хотя приходила к выводу, что возможно: пристройка и правда огромная и в нее все влезет. Потом пришли Даша и Астроном, и тогда Саша резко, без приветствий, заговорила о расследовании про психиатрические больницы. Саш, да ничего такого мы не узнали, сказала Даша. Что, совсем ничего? Ну, с натяжкой – про психологическое насилие, но это правда с натяжкой, сказала Даша. Не верю. Саш, есть новости насчет расследования про лекарства, это важно, сказала Даша. Подожди, мы не закончили с психушками. Слушай, я лежала несколько раз, и все было спокойно, то есть, конечно, в целом бывает всякое, но в нашей больнице все точно не ужасно, сказала Даша. Да, и у меня все было хорошо, сказал Астроном, правда, иногда предлагали помыть полы за сигареты, но я не курю. Я тоже нормально лежала, сказала Таня и, видя разочарованность Саши, добавила, что, может быть, Игорь что-то нарыл. А где, кстати, Игорь? Саша позвонила ему один раз, потом второй, Игорь не отвечал на звонки и молчал в чате. Саш, давай обсудим подкаст про Максима и лекарства, сказала теперь Таня.

– Вы должны проникнуть в отделение, – сказала Саша.

– Что?

– В смысле?

– Мне неважно как, хоть с продовольственной тележкой.

– С ума сошла, Саш?

– Иначе никакие вы не журналисты, – сказала Саша и вышла из пристройки.

Когда Саша вошла в главный корпус, Джумбер уже вернулся в свой кабинет и ждал ее. В этот раз он не предложил ей сесть и сразу же стал требовать объяснений. До встречи с девушкой в бусах Саша успела придумать план разговора, и, согласно этому плану, Джумбер с самого начала должен был вести себя именно так. Но теперь Сашино червивое предчувствие расползлось по ее телу пульсирующими клубками, черви жрали ее мышцы, мозг и сердце, заползали даже в Сашино черное-бездонное. Так что Саша скомкала свой план и выбросила его через выкрик, и этот выкрик содержал в себе вопрос, правда ли Джумбер собирается закрыть «Ветрянку».

– Это такой бред, что я даже не желаю его обсуждать, – сказал Джумбер.

– Почему бред? Вы же только утром орали про это по телефону?

– Александра, мы делаем ставку на вас в этом чертовом гранте, зачем мне сейчас закрывать «Ветрянку»?

Саша ничего не ответила, она пыталась укротить червей, от них дрожали все ее мышцы и кожа, на которую напирали изнутри скользкие шевелящиеся тельца.

– А кричал я потому, что вы думаете только о себе, а могли бы думать о репутации «Ветрянки» и нашем общем деле.

– Про стоматологический кабинет тоже бред?

– Спрашивайте конкретнее, Александра.

– Вы хотите закрыть нас, чтобы кто-то мог лечить зубы?

– В этом нет никакой причинно-следственной связи, Александра.

– Вы не собираетесь открывать стоматологический кабинет?

– А давайте мы лучше обсудим, как вы похерили наше финансирование?

Саша вышла из джумберовского кабинета, пробила пол каблуками несколько раз и остановилась, потому что ее схватили за руку. Нам надо поговорить прямо сейчас, сказала Даша, поджидавшая ее за дверью. Сашина рука чувствовала Дашину руку, холодную и крепкую, это маленькое насилие счистило с Саши немного ярости, и она вышла на улицу вслед за Дашей. Я понимаю, что ты слегка ебанулась из-за терок с Джумбером, сказала Даша, но послушай. Звонил адвокат Максима и сказал, что нашел еще восьмерых бывших пациентов Георгия Андреевича, которые живут в ПНИ[15], хотя до этого были, судя по всему, дееспособными. Мы пока не понимаем, совпадение это или нет, но договорились так: их организация поищет возможные связи и мотивы в документах, а мы поработаем на месте. Слышишь, Саша? Так вот. Я стала искать семью Максима в соцсетях, и оказалось, что они все живут в соседнем от меня дворе, а с младшей сестрой Максима, Алиной, я дружила все детство, прикинь? Но с самим Максимом не была знакома, он лет на пятнадцать старше. Я напишу Алине и попробую у нее что-нибудь узнать, вот.

– Они все повязаны, все преступники, это было понятно сразу, – сказала Саша.

– Давай не будем делать поспешных выводов, окей? – сказала Даша.

– Напиши ей прямо сегодня, – сказала Саша и зашла обратно в здание.

Она не могла больше терпеть эту больницу, эти идиллические пейзажи с пациентами, умиротворенными огородной работой. Это все было неправдой, ложью, иллюзией, выстроенной умелым фокусником в месте, где все давно сожгли, где остались только угли и обрубки. Какая же мразь этот Георгий Андреевич, он же и мне предлагал, он же говорил в самом начале, что они хотели с матерью сделать из Жени инвалида. Какая же мразь эта мать. Саша выцепила из студии Женю, бросила на стол ключи от пристройки и вытянула себя и Женю наружу, к асфальтовой дороге, где уже дожидалось вызванное Сашей такси. Она не стала ждать маршрутку, в тот день она не смогла бы вынести еще и площадь-сковородку, трупные запахи у дороги, поэтому надеялась промахнуть через центр города прямо к своим подгорным лугам. Саша закрыла глаза, выжидая, когда закончатся дорожные ямы, потом гладь центрального района, потом частносекторские выбоины, когда начнется езда по земле и щебню, потому что только в этот момент она откроет глаза.

Но на внутренней стороне век было слишком пусто, и Саша видела всех червей, копошившихся в ней, все свои сомнения, все тревоги. Саша пыталась разглядеть, из чего состоят эти клубки, которые мучили ее, и поняла, что сильнее всего ее злит собственное влипание в систему, которая держится на врачах-преступниках, а больнее всего колет джумберовское предательство. У нее не было доказательств, не было признания самого Джумбера, но она чувствовала, а если чувствовала, значит, знала, что ее используют. Человек, который объезжает Сашу, как механическую лошадь, слишком быстро стал для нее важным, он одурачил ее, а теперь, после разговора с ним, после разговора с Дашей, Саша чувствовала себя матрасом, на котором сначала трахались, а потом оттащили его к помойке, подожгли и обоссали.

Из-за этого ощущения, омерзительного образа, Саша не могла привычно сидеть, ходить, есть и дышать до самого вечера, а когда ей все-таки удалось уснуть, Саша увидела, как поезд пробивает торговый центр, как разлетается его стеклянная кожа, как поезд едет дальше, врезается в Суворовку и взрывается вместе с ней.

Утром Сашу разбудил Леша, он пришел прямо к ней домой, без предупреждения и очень рано. Саша была вся клокочущая, черви умножились, ее сон с множественными перерывами не отрезал предыдущий день, а продолжил его, подпитав еще большей яростью. И когда Саша услышала стук в окно, а потом увидела Лешу, она сделалась недовольной, она не сказала ничего обидного только потому, что Лешу будто придавило девятиэтажкой. Женя еще спал, поэтому Саша и Леша говорили на веранде, и когда Саша спросила, что случилось, то Леша ответил: умерла мама. Та самая мама, любимая мама, жившая на севере. Он зарыдал и прилип к Саше, обмяк на ней, как сырое тесто. Саша знала правила жизни с людьми, поэтому не оттолкнула Лешу, а пригладила, но ей хотелось оттолкнуть его, потому что его обмякшесть и горе, огромность которого Саша не могла бы даже представить, налипали на нее и залезали во все дыхательные органы. Саша пыталась улететь мыслями куда-то на Остапку, за нее, чтобы просто выполнять утешительные функции. И у нее получалось, она даже села прямо на деревянные доски и потянула с собой Лешу, чтобы он мог на ней распластаться и принимать ее сухие поцелуи в щеки, ее короткие поглаживания. Но все развалилось, все вернулось к Сашиному гневу, когда Леша сказал, что уезжает на север, чтобы похоронить мать.

– Не уезжай, – Саша оторвала от себя Лешу. – Пожалуйста.

– Что? Почему?

Леша поднял свое мокрое лицо, заплаканное, как у ребенка.

– Ты должен остаться.

– Что случилось?

– Я пока не знаю, что случилось, но что-то происходит прямо сейчас, ты не должен бросать меня здесь одну. Пожалуйста.

– Но это моя мама! Она умерла!

Лешин выкрик получился совсем ребеночьим, дребезжащим, он вытолкнул из Саши все терпение, которое сдерживало ее гнев, все заученные правила жизни с людьми. Саша встала, нависла над Лешей.

– А вот я легко пропустила похороны своей матери, да и твоей матери уже без разницы.

Леша тоже встал, он больше не плакал. Саша впервые увидела, как выглядит Леша, когда злится. Он в одну секунду стал чужим, отталкивающим, в нем собрались все мужские лица, когда-либо обижавшие Сашу.

– Ты вообще слышишь себя?

– Я говорю тебе, что мертвых не вернешь, а я живая, и ты должен остаться здесь.

– Я ухожу.

Леша сбежал по верандовой лестнице, перепрыгнул через низкий придомовый заборчик и пошел по лугам вниз.

На следующий день Саша написала Астроному в личные сообщения, чего не делала раньше, и спросила, не знает ли он, когда приедет обратно Леша. Знаю, ответил Астроном, через две недели, то есть девятнадцатого августа. Две недели!

В тот же день Саша получила комиссию с продажи двух квартир, двушки и однушки, которые принадлежали семье, решившейся наконец уехать из Южного Ветра. Первым делом Саша пошла в ювелирный магазин и купила себе бриллиантовые серьги. Они были совершенно не нужны Саше, она вообще не носила золото и драгоценные камни, но тут купила, и у нее остались еще деньги, так что Саша пошла дальше, в магазин с техникой, где взяла телефон для Жени, на будущее. Потом, подумав, купила еще и планшет, чтобы подарить его Ване.

Ваня, конечно, отказался от подарка. Он даже испугался, когда Саша выложила на квасной прилавок коробку, испугался сильно и сказал, что родители убьют. Саша ответила, что родители – это временно, это как тяжелая болезнь, которая кажется нескончаемой, но потом все равно проходит, еще Саша сказала, что если Ваня не возьмет планшет, то она обидится. После этого Саша отвернулась от Вани и его кваса, забыв про свой не начатый стакан, потянула Женю за руку и пошла с ним к остановке.

Когда Саша и Женя зашли в студию, там были только Таня и Даша, и обе стояли, потому что, видимо, не могли усидеть. Наконец-то, выдохнула Даша, садитесь, садитесь, тут такое. Даша рассказала, как в тот же день, когда они узнали про людей из ПНИ, Даша списалась и встретилась в кафе с Алиной, сестрой Максима. «Мы как-то сразу совпали, видимо, она особо ни с кем не может поговорить про брата, а я сама болею и знаю ее с детства, – рассказывала Даша. – Мы говорили про всякое, как вдруг Алина выдала, что рассорилась с семьей и собирается съехать, потому что, говорит, это все из-за большого дома, который достался Максиму в наследство». Больше Алина ничего важного Даше не сказала, но Даша продолжала пересказывать их с Алиной разговор, перемалывать, пока ее не прервала Таня.

– Дашенька, но как же ты смогла пойти в кафе?

Даша улыбнулась, сделалась мягкой.

– Тань, я потом даже погуляла по аллее.

Саша что-то писала в блокнот, яростно, дырявя ручкой страницы. Вы согласны, что надо переделать наше расследование? Конечно, Саш, согласны, Саш. Но что-то рук маловато. Ничего, справимся. «Получается, врачи этой психушки вступают в преступный сговор с родственниками пациента, чтобы завладеть его имуществом», – сказала Саша. «Я бы назвала это гипотезой», – сказала Таня.

В студию зашел Астроном и разорвал редакционную нервозность своей расплескивающейся во все стороны радостью: он сообщил, что ему осталось приклеить всего две готовые планетки и у одной из них есть картонная орбита, так что совсем скоро он сможет записывать истории про свою галактику. Когда пришел Астроном, с ним пришла и жизненность, обсуждение совсем готового сайта, который только и ждал запуска.

Редколлегия длилась уже полчаса, как вдруг в студии появился Игорь, никогда так не опаздывавший и всегда развеселый, а теперь полупропавший, призрачный, робкий. Здравствуйте, сказал Игорь и встал у стола, за которым все сидели, будто ожидая, что сейчас его начнут хлестать прутьями. Ты где был, бросила в него Саша. Погоди, Саш, не ругайся, мы же еще не поздравили Игоря с успехом, заулыбалась Таня, пытаясь зашлифовать Сашину грубость. Да, Игорь, это было очень круто, я тобой так горжусь, Даша вскочила и обняла Игоря. Женя заулыбался и похлопал в ладоши. Очень свежо, очень профессионально, просто замечательно, добавила Таня со своего стула. Я тоже смотрел, было хорошо, сказал Астроном.

– Да, хорошо, когда кукушка не прилетает с известиями, – ответил серый, побитый Игорь.

Похвала вмиг пересохла. Стало понятно, что в Игоря вонзилось болючее и непоправимое и никто не знает, как это вытащить, что теперь он не будет прежним Игорем.

– Я подумал, что все это для меня слишком, – сказал Игорь. – Я хочу отдохнуть.

– Отдохнуть? – Саша встала и подошла к Игорю.

– Да, Саш, я потом вернусь, если получится. – Игорь весь согнулся, скрючился, он не мог смотреть на Сашу.

– Мы поняли, что тебя задела шутка по телеку, но зачем нас так подставлять?

– Саша, прости, я не хочу никого подставлять, давай я передам дела, что-нибудь придумаем…

– А как же твое шоу?

После этого вопроса Игорь замолчал, еще больше ссохся, попрощался и вышел. Саша сказала остальным, что, судя по всему, теперь надо работать и за Игоря тоже. Чтобы подкрасить наступившую в редакции тьму, она добавила, что осталось совсем немного, что мы все вытерпим и давайте соберемся завтра, сегодня у нас вряд ли что-то выйдет. Таня, Даша и Астроном согласились, сказали Саше, что и правда нельзя бросать. Я узнаю у него, что случилось, сказала Даша, и мы попробуем ему помочь. Попробуем, ответила Саша, конечно попробуем.

Женя наблюдал за Игорем, сначала пришедшим и потом ушедшим, за редакцией, за Сашей и чувствовал, что все они стоят на маленьком деревянном плоту, спущенном в лавовую реку. Таня, Даша и Астроном управлялись Сашей, они полагались на нее и считали, что она ведет их в лучшую жизнь из всех возможных и вероятных. Их теперешнее существование уже было лучше всего прожитого до этого, об этом говорилось, это ценилось. Но сейчас Женя видел угрозу, слышал и вдыхал ее, угроза воняла аммиаком и была на вкус как угольная таблетка. Самое сложное, невыносимое, что Женя не мог эту угрозу прогнать, предупредить друзей, заземлить и обезвредить Сашу, он мог только наблюдать и ходить следом.

Когда встреча закончилась, Саша пошла в главный корпус, и Жене пришлось тянуться за ней. Он вдавил себя в диван и смотрел на Сашу, ходящую по коридору бегунком для молнии туда и обратно, туда и обратно, пока из секретарской комнаты не вылезла секретарша и не побежала в сторону туалета. Женя видел, как Саша замерла, подшагнула к джумберовскому закоулку, всмотрелась в него и вошла. Она не собиралась этого делать и вообще, скорее всего, не знала, зачем ходила по коридору, но теперь она прокралась туда, в логово, ставшее для нее вражеским, прямо в джумберовский кабинет, и стала выдвигать ящики его стола, шевелить в них бумагу, доставать папки, пролистывать и класть их обратно. Саша достала какой-то рулон, развернула его и выложила на стол. Женя увидел: она что-то нашла, и это что-то прямо сейчас заливается в нее горючей смесью.

Женя подошел к Саше и положил на ее предплечье ладонь, но Саша вдруг ее стряхнула. Она посмотрела в Женины глаза, и он увидел в них муть и пожар. «Это план стоматологического кабинета», – сказала Саша очень тихо, но не потому, что боялась себя обнаружить, а потому, что ее голос лишился жизни. «Они собираются строить кабинет в нашей студии», – сказала Саша. Женя понял: начинает случаться самое плохое.

Он отлично знал Сашу, лучше, чем она могла себе представить. Про неговорящих или много молчащих часто думают, что они глухи, буквально или эмоционально, что они понимают меньше, слышат не то, а если и плачут, то не слезами, а их имитацией. Женя с детства чувствовал других людей, и особенно Сашу, острее и тоньше, чем себя самого. Строительство кабинета совсем не означало, что «Ветрянку» закроют, их пристройка была просто удобным помещением, но Саша была уверена в том, что ее и тех, к кому она так привязалась, собираются попользовать и вытравить. Все эти непомерные надежды на Москву, джумберовские интриги и замалчивания, больничная цензура, вылезавшая все чаще и чаще, налипали на Сашино желание быть в центре всего, на саму Сашу и всю ее суть, все это не давало ей дышать и затыкало каждую пору в коже. Для того чтобы освободиться, Саша должна была взорваться. Пытаясь отловить эти ощущения и переписать их в мыслеформы, Женя соглашался с Сашей в одном: мама Леши умерла не вовремя. Теперь Сашу совершенно некому успокоить. Потому что он, Женя, всего лишь немой младший брат.

Женя следовал за Сашей, когда она покинула территорию больницы, села в маршрутку, вышла на площади. Он всегда следовал за Сашей, с самого детства, и теперь ему вообще ничего в жизни не оставалось, кроме как продолжать идти за ней или рядом с ней. Женя удивился, когда Саша прошла мимо Вани и просто махнула ему рукой, издалека: она всегда подходила к нему, говорила хоть что-нибудь и покупала квас, даже если не собиралась его пить и потом выливала в кусты. Еще сильнее Женя удивился, когда по пути к дому, в лесополосе, Саша взяла трубку и ответила на звонок Антона. Среди деревьев было тихо, и Женя слышал: Антон обо всем сожалеет, просит прощения, он видел «Психодетектор» и восхитился, а теперь хочет получить всего один шанс на какое-то с Сашей общение, пусть даже нерабочее, а хотя бы приятельское. «Я не могу тебя забыть», – сказал Антон и предложил встретиться. Саша согласилась, и тогда удивился даже Антон.

На следующее утро Саша, вся сжатая и неприветливая, провалившаяся в саму себя, Саша-кулак, Саша-броня, не разбудила Женю и не накрыла на стол. Она даже не вышла на веранду, а села в комнатное кресло и листала что-то в телефоне. Женя сам погрел в микроволновке молоко, сам насыпал хлопьев. Ему это давалось непросто, а даже болезненно, и он, конечно, рассчитывал, что Саша заметит его самостоятельность и похвалит. Но ничего такого не произошло, и когда Женя доел и оделся в полудомашние треники и футболку, потому что не смог взять рубашку и джинсы, Саша просто вышла за дверь, а Женя просто последовал за ней. Вниз, через дребезжащую в нем тревожность, к лесополосе, за ней – в город, обычный и нестарый, где тревожность колыхалась меньше; потом на площадь, гладкую и привычную, на которой спокойно; затем квасной Ваня и купленный у него квас, маршрутка, завод, речка-вонючка, психушка.

Когда Саша и Женя подошли к главному корпусу, там снова курила психолог, Наташка-куряшка, как ее называл про себя Женя. Саша теперь всегда останавливалась, если видела ее, потому что Наташка-куряшка сообщала ей что-нибудь важное и почти всегда неприятное, и это была главная причина, почему психологиня не нравилась Жене. Сегодняшняя Наташка была еще хуже, чем обычно. Она сказала, что утром в больницу поступил Игорь, потому что совершил попытку суицида. Когда Женя услышал об этом, все вокруг стало темно-темным, серо-серым, дрожащим и собирающимся вот-вот исчезнуть. А потом Женя вспомнил про Сашу и еще больше, чем за Игоря, испугался того, какой сейчас станет Саша. Женя навел резкость, но Саша продолжала быть прежней, такой же, как была утром, и Сашино безразличие сверлило в Жене дыры. С ним все будет нормально, сказала Наташка, он наглотался безобидных таблеток. Зачем, спросила Саша. Иногда пациенты так кричат о помощи, сказала Наташка. Понятно, сказала Саша, хотел обратить на себя внимание. В его стиле, сказала Саша.

Саша поднялась наверх к изостудии, но оказалось, что она закрыта на ключ, чего раньше не бывало, видимо, Лешу никто не смог подменить. Бедный Игорь, что же будет с Игорем, думал Женя, как он выглядел, когда выдавливал из блистера свои таблетки. Попытаем счастье в фотокружке, сказала Саша, и Женя пошел за ней. Дрожали ли его руки, рассыпались ли таблетки по полу, пришлось ли ему их собирать. Блин, в фотокружке сегодня выходной, сказала Саша. Плакал он или кричал, написал ли записку, почему его никто не остановил. Ну что, тогда пришло время записаться в театральный кружок, в хор тебя сейчас вряд ли возьмут, сказала Саша. Она пошла в другое коридорное ответвление, Женя тоже пошел в другое коридорное ответвление. Когда Игоря можно будет навестить, пойдет ли к нему Саша, возьмет ли меня с собой. Короче, с кружками сегодня беда, поедешь со мной, сказала Саша, злющая, раздраженная Саша.

Через такси Саша и Женя оказались в кофейне, которая никогда не нравилась Жене, потому что была слишком чужеродной здесь, на южноветровском проспекте. Через такие огромные окна можно смотреть на мегаполис или приотельный пляж, но точно не на раскуроченные урны, асфальт, приподнятый корнями каштанов, и шприцы, которые никто никогда не убирает. Когда Саша приводила Женю в эту кофейню, он всегда заныривал в свое рисование, поглубже, чтобы никому не мешать и чтобы кофейня не мешала ему. В этот раз Саша не взяла альбомов и карандашей, поэтому, когда они сели за стол, Женя хлопнул ладонью по столу, Саша посмотрела на него, и тогда он изобразил в воздухе карандашное рисование. Молодой человек, а можно моему брату детский набор, сказала Саша. Жене принесли раскраску и цветные карандаши. Он не хотел быть как ребенок, но другого варианта ему не предоставили, так что пришлось перевернуть раскраску и царапать бледными грифелями по ее изнанке. Женя не сразу понял, что напротив кто-то сел и этим кем-то был Антон.

Саша стала вся мягкая и ярко-пластилиновая, она была совсем непохожа на ледяную, мраморную Сашу, какой проснулась утром и жила до середины дня. Когда Саша так делала, Женя представлял, что отщепляется от нее и улетает через стену или потолок, а если улететь не получалось, он мог вообразить, будто смотрит что-то, что смотрела мама по телевизору. Женя еще глубже нырнул в свой рисунок, но потом его будто вытащили за волосы наверх, больно и резко. Это случилось, когда Женя услышал, что Саша просит Антона взять на радио их расследования. И потом сделать на радио и в соцсетях кое-какое объявление. Саша скажет когда. Женя точно помнил, что Саша ничего такого не обговаривала с авторами «Ветрянки».

Мы подключим к огласке московские медиа. Устроим крутой пиар. Тебе пока нельзя знать, что это будет. Могу сказать, что это изменит все. И после такого ты точно сможешь уехать в Москву. У тебя будет опыт. Я позабочусь об этом, у меня есть связи. Ну что, обещаешь?

Все, что говорила Саша, входило в Женину голову плохо, с треском, как дерево через мясорубку. Что отвечал Антон, Женя не разбирал вообще, но было ясно, что он соглашается. Насколько понял Женя, Саша и Антон обо всем договорились, и Саша готовит нечто в сто, сотни тысяч, миллион раз больше, чем маленькая Игорева рубрика, и способное уничтожить что-то огромное. Пересмотрел ли Игорь запись того эфира, прежде чем проглотить все свои таблетки? Антон приподнял Сашину кисть, а сам согнулся, чтобы ее поцеловать. Саша не выдернулась из Антонового сжатия, она даже улыбнулась, а когда он ушел, Саша долго была в туалете кофейни. Когда Саша вернулась с мокрыми и розовеющими руками, она так же мраморно-холодно, как и раньше, сказала Жене, что завтра редколлегии не будет. Женя подсмотрел в Сашином телефоне, она раздавала задания. Найти подозрительное имущество у Георгия Андреевича, заказать выписку. Добыть контакты его пациентов из ПНИ. Найти, где эти люди жили раньше, и связаться с соседями. «Я пока займусь еще кое-чем, расскажу позже», – напечатала Саша.

Саша решила взять три дня перед следующей встречей с редакцией, три дня, чтобы все придумать. В основном она сидела на веранде и не смотрела на Остапку – смотрела в свои блокноты-записи, на свои паучьи руки, совсем бледные и неюжные, сжимавшие карандаш, как охотничий нож. Саша думала-передумывала, чертила кривые таблицы, писала нескончаемые списки, рисовала круги-загогулины, все складывалось и слепливалось, наваливалось на разозленные лица тех, кто все это время был против Саши, эти лица были ошарашены и не могли говорить, все придуманное Сашей выстраивалось в большую победу над городом, комиссией, психушкой, торговым центром, пузатым мэром и, конечно, Джумбером, и эта победа громоздилась на площади, утыканная вокруг телекамерами и микрофонами, региональными и федеральными, трубящими о новом мире без деления на нормальных и ненормальных, который она, Саша, им покажет.

Был день, когда Саша куда-то ехала, по пути забывая, куда именно и зачем, внутри нее все было ершистым, скручивающимся, царапающим. Такси проезжало мимо торгового центра, Саша увидела, как упал ребенок и на ребенка почему-то заорали, и тогда ее кожа растрескалась, и все консервирующееся в ней начало вылезать, девать это было некуда. И тогда Саша взяла телефон, набрала не набираемого уже много дней или недель Джумбера и сказала ему, что он все знал про махинации с имуществом, что покрывал врача по имени Георгий Андреевич, что он, наверное, сам с ним в доле. Я должна была бежать от вас, когда вы впервые сказали нам быть осторожнее с темами. И когда не сказали про грант. Покрывайте и дальше своего преступника, Яков Леонидович. После этого Саша повесила трубку, зыркнула в зеркало заднего вида, там были глаза водителя, выпученные из-под широких бровей. Рабочий вопрос, сказала Саша. В Сашин телефон стали падать эсэмэски, но она посмотрела на экран, увидела имя и не стала их читать.

Если бы Саша их открыла, она бы увидела, что Джумбер написал: «Саша, я не понял про имущество, объяснитесь», «У вас явно произошел эмоциональный взрыв, мне жаль», «Перезвоните мне срочно», «Приходите поговорить». До телефонного звонка напечатавший эти сообщения человек одной рукой гладил дачную собаку, а другой держал яблоко, которое тут же грыз. Яков Леонидович отдыхал, как всегда один, и ему было спокойно, но теперь собака убежала, испугавшись криков, и скрутилась в будке, а яблоко укатилось в траву. Допечатав эсэмэски, Яков Леонидович набрал было Георгия Андреевича, но сбросил: сначала надо все выяснить. Спешка усугубляет любые обстоятельства, даже самые прискорбные.

Когда случилась следующая редколлегия, Саша встала посреди студии и начала вбивать в Таню, Дашу, Астронома, Женю и теперь еще ту девушку в бусах и фенечках, которая притащилась за Астрономом и назвалась Аней, слова-пики, вдавливать в них свои идеи, что в больнице разрослась целая система, клан врачей-мошенников, которые лишают свободы таких же ребят, как вы, сажают на всю жизнь в ПНИ таких, как вы, как Женя, как Даша, как вы все. Рука руку моет. Коррупция процветает. Жизни невиновных прерваны. Над нами нависла угроза. И сейчас, говорила Саша, пока нас не выгнали и пока у нас не отобрали соцсети, например через суд или шантажом, нам нужно сделать хоть что-то. Давайте попробуем отбить Максима, ему как раз избирают меру пресечения, давайте соберем митинг на главной площади. Пока у нас нет прямых доказательств для расследования, мы будем подогревать внимание к Максиму, рассказывать, какой он человек, с чем он столкнулся, что его ждет, я уже написала подробный контент-план, вот, смотрите в блокноте, а потом, за неделю до митинга, напишем призыв, его же дадут на «Южных волнах» и у них в соцсетях, а про сам митинг напишут все местные СМИ, а еще в Москве, я уже списалась, и тогда мы сами станем такими влиятельными, что нам ничего не помешает закончить наши расследования, что Максима выпустят, что…

Я боюсь, сказала Даша.

Ты боишься себя, сказала Саша, но на самом деле ты готова.

Вдруг все станет только хуже, сказала Таня.

Мы хорошо подготовимся, и никто не сможет проигнорировать эту историю, сказала Саша.

Мне стыдно, но я не хочу выходить с открытым лицом, сказала Даша.

Я понимаю Дашу, сказала Таня, хотя я могу.

И я понимаю, сказала Саша, но вы же согласны, что жизнь Максима важнее?

Даша и Таня замолчали, потом сказали, что согласны, что слышали, как живется в ПНИ, и это их самый большой страх, что, наверное, и сами не видят другого выхода. И тогда встала Аня и сказала, что преступно думать о каких-то там своих лицах, когда человек, живой человек, Максим из изостудии, прямо сейчас заканчивает свою жизнь. К ней тут же присоединился Астроном, присоединявшийся к чему угодно интересному, и тогда Таня и Даша испытали стыд и опять сказали: да. «Я еще привлеку к делу своего жениха, он из здоровых, но хороший оператор, сделает нам ролик для распространения, жаль, что нашу свадьбу сам снять не сможет», – сказала Аня. Саша решила, что не станет ее прогонять.

На следующий день, когда Саша шла с объекта, где почти полностью, незаметно для себя самой, закрыла сделку, в ее жизни проявился Леша, он пролез к Саше через телефонный звонок, просто спросив, как у нее дела. Нормально дела, сказала Саша и не попыталась узнать что-либо у Леши, и тогда он сам сказал, что маму похоронили, завтра будет девять дней, а через неделю он вернется, поскорее бы, потому что Леша соскучился, зла не держит, он просто хочет продолжать быть с Сашей, и на все это долгое, раскаивающееся Саша ответила, что готовит вместе с редакцией митинг за Максима, да, прямо на площади, на сцене, да, с открытыми лицами.

Саш, пожалуйста, не надо.

Саш, не надо, прошу.

Подожди, пока я вернусь, Саш.

Почему ты против меня, Леша? Снова?

Саш, послушай, я не против тебя, просто у меня есть ощущение…

…у меня есть ощущение, что ты против всех.

Саша, прежде всего нельзя выводить людей и объявлять на весь мир, что у них психиатрические диагнозы.

Ты только представь, Саша, какая за этим последует травля.

Здесь все друг друга знают, Саш.

А если вас всех посадят в камеру. Или вас изобьют добрые горожане. Такое тоже может быть.

Таня хочет дописать и защитить свою кандидатскую, и как к ней тогда отнесутся. Получится ли это у нее сделать вообще.

Представь, как Даша не сможет выйти из дома из-за гопников с соседнего двора.

Или Игорь решит устроиться на работу инженером, а ему скажут…

Игорь не участвует, сказала Саша, он сымитировал попытку суицида.

Что?

Господи, Саш, что ты наделала.

То есть я хотел сказать, ты ни в чем не виновата.

Не клади трубку, Саш.

Саша!

Саша нашла Женю во дворе психбольницы, кружок пения закончился, и с ним остался сидеть Астроном. Они оба выглядели растерянными и подбитыми, как две упавшие с дерева абрикосины, Женя, очевидно, ждал Сашу, а Астроном, скорее всего, думал про свою галактику или что-нибудь еще космическое. Саша поблагодарила Астронома за сидение с Женей, взяла Женю за руку и повела к остановке, а оттуда привычным прерывистым путем они добрались до дома, и когда подошли к веранде, то увидели там самое неожиданное, что только можно было увидеть, то есть мента Сергея. Он сидел в плетеном кресле так, будто его туда пригласили. Женя сразу же втиснулся в дом, а Саша встала перед Сергеем, и тогда он тоже встал и сначала сказал, что видел здесь худющую лису, а потом сказал, что им с Сашей надо обсудить отношения.

Что ты имеешь в виду, какую-то физическую величину или абстрактную, может быть, отношение грязи к пыли в городе или, может быть, мое отношение к вашей ментовской структуре, сказала Саша.

Хватит издеваться, я хочу поговорить о нас с тобой, я не могу перестать о тебе думать и, соответственно, не могу сидеть сложа руки, хочешь ты этого или нет, сказал Сергей.

Тогда сделай для меня кое-что. Что же. Я готовлю митинг, и мне нужно, чтобы ты обеспечил нам защиту, чтобы нас не приняли менты, только это пока секрет, будешь знать только ты, сказала Саша. Блин, Саш, не знаю, как помочь, это нужно, чтобы наверху разрешили, сказал Сергей. У тебя наверняка есть влиятельные друзья, сказала Саша.

После этого она вошла в дом и хлопнула дверью так, что металлическая сетка, натянутая на ближайший оконный просвет, задребезжала и вытолкнула из себя застрявшую мушку. Саша закрылась на ключ, изнутри, на два поворота – специально, чтобы Сергей услышал оба прокручивания и ушел. Он потоптался, попереставлял свои специально блестящие ботинки и действительно ушел, а Саша опубликовала первый пост о Максиме из тех, что будут готовить южноветровчан к митингу, и начала заниматься чем-то бытовым и незначительным, вечерним, чтобы поскорее прокрутить время и лечь спать, чтобы завтра проснуться и прочитать все комментарии, сочувствующие и злые, которые оставят подписчики «Ветрянки».

Уже которое утро Женя просыпался и начинал жить свои сутки без накрытого Сашей стола. А ведь это даже, думал Женя, похоже на реабилитацию, как в больнице. Тем более что наливать молоко в тарелку и крутить микроволновочное колесико стало и правда проще.

Женя снова шел за Сашей, тянулся хлопушечной веревкой. В тот день была запланирована редколлегия. Женя ждал ее, потому что больше всего на свете любил находиться вместе с Сашей в редакции. Только теперь он еще и боялся там бывать: в последнее время из обычных встреч вылепливалось что-то непривычное, пугающее, со страшными головами и кривыми конечностями. Когда Саша и Женя зашли в редакцию, там были Таня, Даша, Астроном и Джумбер.

Моя помощница показала мне вчерашнюю статью, сказал Джумбер, рад видеть такую солидарность с Максимом. Жене стало легче, когда Джумбер все это проговорил, потому что он улыбался, это было лучше, чем когда он просто сидел и молчал. Но Саша, кажется, так не думала, она не поздоровалась с Джумбером и не улыбнулась на его улыбку. Скоро зашла еще и Аня, и Саша начала проводить обычную редколлегию, как будто все они отпрыгнули на месяц назад: Саша говорила про соцсети, повестку и обычные нереволюционные дела. Потом Джумбер ее перебил и сказал, что теперь, к сожалению, кому-то из врачей всегда придется присутствовать на собраниях, все-таки ваши высказывания про велотрассу повлекли за собой последствия, и поскольку вы совсем перестали меня ставить в известность о своих делах, могу предположить, что следующий большой материал будет как-то связан с больницей, и я опасаюсь, что он может содержать ложную информацию. Саша совсем ничего не ответила и продолжала говорить обычное.

Вдруг Даша спросила, правда ли, что ты здесь, только чтобы сбагрить Женю. И тогда Саша ответила, что, конечно, нет. Как же нет, когда да, сказала Даша. Даже если сначала было и так, то сейчас все иначе, сказала Саша. Женя никогда не задумывался, почему все вообще началось, ему тогда было не до задумываний, а теперь он не успел удивиться или расстроиться, потому что в перекрикивания Саши и Даши прорвалась Таня, которая спросила, правда ли, что Игорь пытался покончить с собой. Не пытался он покончить с собой, ответила Саша, он хотел обратить на себя внимание. Даша выбежала из пристройки, за ней из пристройки вышла Саша, потом, несколько раз попружинясь, вышагнул и Женя, вышагнул и увидел, что Саша обнимает Дашу, а та плачет и как-то не очень сильно вырывается из Саши. Когда все втроем вернулись в редакцию, Джумбер играл на телефоне в какие-то кубики, он только раз приподнял голову, чтобы еще раз улыбнуться. Он вообще, кстати, выглядел довольным. Редколлегия продолжала катиться-перекатываться, скучно и пусто, ничего важного не происходило, всем было ясно, что это ширма-занавеска от Джумбера. А когда Таня спросила, что же теперь будет со следующим воскресеньем, спросила и тут же стихла, Женя взглянул на Джумбера и понял: он не знает про митинг. Потому что Джумбер нахмурился и сказал, что время вышло, а у него звонок. Что он придет проверить, все ли разошлись, через пятнадцать минут.

Когда Джумбер вышагал своими докторскими ботинками из пристройки, Женя увидел, как с Саши тут же сошла вся кожа. Все ее замороженное и безразличное, терпящее и выжидающее. Кожа не просто сошла, она разбросалась по стенам, а в центре пристройки оказалась Саша-костер, из которой прыгали слова-угли, междометия-искры. Она говорила, что митинг за Максима – это дело для смелых, и если вас сломала первая трудность в виде Джумбера, значит, вообще ничего и никогда не поменяется. Ни в городе, ни в стране. Потому что если даже авторы «Ветрянки» испугались, то все остальные, кто с диагнозами, о таком вообще не подумают. Еще Саша говорила, что если продолжать ничего не делать, то это будет гниение, а если все же пойти на радикальное, то они станут героями. Что дело Максима – это их возможное будущее, что если вы не хотите сражаться за справедливость, подумайте тогда о себе. Саша, конечно, умела заражать-убеждать, влезать людям в голову и расставлять там все по своему усмотрению. Женя про это знал, остальные пока не выработали в себе антител, чтобы такое заметить, поэтому хотя Женя и со многим соглашался, он понимал, что это не он сам соглашается, а Саша его соглашает. Другие думали, что прямо сейчас принимают большое решение. Будто бы даже сами.

Саша продолжала искриться-костриться, но теперь молча. Все остальные тоже молчали. Даша и Таня выглядели совсем расстроенными и потерявшимися. Женя хотел бы сказать им, что такие Сашины состояния надо просто перетерпеть, он так всегда делал, но сказать ничего не мог. Аня, которая в фенечках, ответила, что и думать нечего. Астроном подтвердил. Таня добавила, что отступать и правда нельзя, ради себя и Максима. Даша терла глаза и нос, заплаканные глаза и припухший нос, ничего не сказала, но и не ушла – значит, осталась.

Для Саши наступили дни подготовки к митингу. Она сама писала посты и отвечала на все комментарии, проверяла повесточные тексты, чтобы сохранять видимость работы перед Джумбером, и снова и снова редактировала будущий самый главный пост, который им еще предстояло опубликовать. Она теперь почти не ходила в риелторский офис, все необходимое решала с телефона, а не необходимого даже не касалась. В один вечер Саша встретилась с Антоном в кофейне и все ему рассказала. Она отловила и придушила его сомнения. Напомнила про Москву. Уговорила, что это в общем-то обычная новость, даже безоценочная. Показала пару переписок, в которых журналисты из Москвы обещали, что тоже напишут о митинге, когда все начнется, и желали удачи. Саша отвлеклась на телефон, который задребезжал новым сообщением, и когда подняла голову, то рядом с ее лицом оказалось лицо Антона, и тогда он поцеловал ее прямо в губы, Саша не стала его отталкивать, отталкивание тоже блокировалось в Саше планами, их языки поударялись, слюна поперемешивалась, и как только Антон сам отлепился от Саши, чтобы спросить, когда они смогут продолжить не в кофейне, Саша ответила: скоро.

Саша вспомнила, что Женин вечерний фотокружок, в который она его привела только ради встречи с Антоном, вот-вот закончится, и тогда она сложила себя пополам на заднем сиденье такси, чтобы забрать из больницы Женю и в той же машине вернуться домой, в ночь, к быту и лежанию, к доживанию до следующего дня. Но сколько Саша ни представляла себе спокойный вечер, во всех деталях, с верандой, со старым внутрикомнатным креслом, куда можно сбежать от протыкания тела комарами, у нее ничего не получалось, потому что тошнота выталкивала все спокойные-успокаивающие мысли. Эта тошнота была настоящей, из живота и через горло, но рвота, которая булькала внутри и норовила выбулькнуться наружу, состояла не из съеденного, а из Антона, из кусочков Антона, его разъевшей Сашин рот слюны, его парфюмерной вони, которая все бродила и бродила в ноздрях, Саша опустила автомобильное стекло и стала вдыхать сначала городскую гарь, потом травянистый запах из полей, трупный запах с обочины, запах завода, запах психбольничных садов, но Антонова вонь не стиралась, она глубже проникла в Сашин организм.

Саша сходила за Женей, вернулась с ним в машину. Таксист был весь сжатый и угрюмый, он не собирался говорить, и Сашу это устраивало, потому что так она могла сконцентрироваться на выталкивании из себя Антона, на воображении того, что будет, когда она приедет домой и окажется сама с собой, с Остапкой. И пока Саша отлавливала разбредшиеся мысли, связывала их, складывала в рядок, она не замечала, как кисти ее рук становятся еще белее, потому что сжимают сумочные ручки, как выкручивается кожа, из которой сшита сумка, и как выкручивается Сашина собственная кожа. Дальше не повезу, сказал таксист, тут дорога раздолбанная.

Саша и Женя были высажены возле лесополосы, в еще не черное, но уже серо-синее. Утром Саша воткнулась в туфли на каблуках, потому что не собиралась ходить пешком по гористому и разбитому, но другую машину пришлось бы ждать долго, а Саша не могла больше ждать, ей надо было домой, в уютное, спокойное, ей надо было сказать кое-что Остапке, пока они обе не утонули в темноте, астрономической и внутренней. Так что Саша сняла туфли с ремешком, чтобы нести их в руке и идти босиком, а пока происходило все это расстегивание и снимание, Женя ушел вперед. Он теперь иногда уходил вперед, если точно знал, какая у них с Сашей цель. Раньше Саше это нравилось, потому что когда она смотрела на Женю со спины, то она видела обычного взрослого парня, даже мужчину, с хорошей фигурой, шагающего курортной походкой, в этом мужчине не было никакой беспомощности. Но теперь Саша ни о чем таком не думала, она была вся в своем клокотании, тошноте, раздражении и стремлении оказаться дома.

Женя, а за ним и Саша вышли к каскадной лестнице, поднялись к первому, маленькому, фонтану. Женя смотрел вперед, а Саша смотрела только под ноги, в траву, землю или асфальт, ей нельзя было наступать на камни или гвозди. Она была босая и чувствовала себя совсем голой, она была сосредоточена на собственной голости, поэтому, когда между Женей и Сашей замерцали двое безвозрастных и бесформенных, Саша заметила их только в упор. Сигареткой не угостишь, спросила женщина, которую Саша уже знала, потому что с этого места женщина бросала камни в ее преследователя. Не курю, ответила Саша. Наших курочек лиса задрала, сказал мужчина, называвший себя их с Женей соседом, проживающим на заброшенных дачах. Сочувствую, сказала Саша. Мы видели, как она убегала, сиськи до земли болтались, сказал мужчина. Мамка, чего с нее взять, сказала женщина. И зачем я ее подкармливала, думала Саша, я же сама ее приблизила, или надо было больше кормить, чтобы не ходила голодная, думала Саша, как же они теперь проживут, хотя раньше же как-то жили, наверное, и сейчас смогут, они же умеют. Дать вам денег, спросила Саша. Вот сейчас не помешало бы, сказал мужчина. Не откажемся, добавила женщина. Саша раскрыла сумку, увидела ее порванность, удивилась этой порванности, достала денежную бумажку, самую дорогостоящую, что нашла, и отдала женщине. Она кивнула, он кивнул, они взяли друг друга за руки и сошли с каскада, чтобы идти по тропинке, которую Саша раньше не замечала.

Когда Саша подошла к дому, ее ноги стали совсем холодными, пыльными и в двух местах оцарапанными. Женя уже сидел в верандовом кресле, но как только Саша оказалась рядом, встал и попытался ее обнять. Саша не далась, вывернулась, отперла дверь, зашла на носочках в дом и сразу замуровалась в ванной, не спросив Женю, вдруг он хочет в туалет.

На следующий день в соцсетях «Ветрянки» взорвался тот самый пост, объясняющий все про Максима, про невозможность жизни, которая его ждет, и про необходимость его спасти. На этот пост стали лепиться лайки, репосты и комментарии, сотни, потом тысячи, и большинство были согласны, многие обещали выйти на площадь. Тогда Саша поняла: все получится. Даже если Джумбер заставит удалить пост, он уже разошелся. Кто-то, кого Саша не знала, завел группу, посвященную митингу. В самом деле, даже если сами авторы не пойдут на митинг под угрозой закрытия или еще какой-либо угрозой, он все равно состоится.

Днем Сашина внутренняя паника, которая выпячивалась через тошноту, дрожь и бродившую по телу боль, но изо всех сил затиралась Сашей мыслями о митинге, планированием и призывными постами, влилась в офисную панику, где ярость разбрызгивала начальница Диана, сразу на всех, но особенно на Сашу, которая пришла на работу впервые за неделю и только после ультимативного требования, содержавшего мат. Саша села за рабочий стол, который занимала, если работала из офиса, и перед ней шлепнулись, рассыпавшись, бумажки. Ты уволена, сказала Диана. Хорошо, ответила Саша и встала. Не интересно почему? Нет. Геннадий, которого ты кинула, потому что, наверное, спятила, разорвал с нами контракт! И так все преподнес управляющей компании, что теперь никто из этого ЖК с нами не будет работать! Никто! Когда Саша выходила из офиса, она успела услышать, что не получит гонорар, потому что из-за нее вся компания теперь «в сраном черном списке», но Саше было все равно. Она не собиралась выпрашивать заработанное.

Саша оставила Женю в больнице в каком-то из кружков, правда не помнила в каком, а теперь решила забрать его оттуда пораньше и сама не понимала зачем. Она обошла площадь, села в маршрутку и затряслась к больнице. Нашла Женю в кружке хорового пения. Он сидел там один на стульевом ряду, потому что в поющий ряд его не пустили. Саша посидела с ним, а потом потянула его руку к выходу. Но до выхода они не дошли, потому что из своего логова выбрался Джумбер, которому наверняка сообщили, что пришла Саша, и теперь упал перед ними могильной плитой, сказав самым тихим, самым давящим, процеженным через гланды, зубы и губы голосом: «Быстро ко мне».

Иногда Женя осознавал свою немоту и вытекающую из нее невидимость как преимущество. Его особенно не замечали, когда происходило что-то плохое или нервное. Сейчас он просто зашел в кабинет Джумбера следом за Сашей и сел на дальний стул. Джумбер и Саша никуда не садились, они торчали пиками из пола и были очень громкими. Женя волновался, внутри него сжималась-разжималась расстроенная гармонь. Но он должен был находиться здесь, рядом с Сашей. Из того, что выкрикнул из себя Джумбер, Женя понял: он только что узнал про митинг. И – каким-то образом – про перезапуск. Он знает все. Женя никогда не видел Джумбера таким разъяренным, бьющимся, уничтожающим. Он вообще не знал, что врачи бывают такими.

Нельзя собирать митинг, кричал Джумбер.

Кто сказал, кричала Саша.

Врач с тридцатилетним стажем.

Кричали, все кричали, оба кричали, Женя не выносил криков, он чувствовал шум физически, кожей и через обоняние, он мог бы сказать, что шум на вкус – как прокисший лимон под языком, но они все кричали и кричали, а Жене было некуда деться, ему надо было сторожить Сашу.

Общество к такому не готово, после такого пациенты не смогут жить здесь, их затравят, кричал Джумбер.

Общество готово, не готовы вы, кричала Саша.

Вы необратимо травмируете пациентов.

Это вы их травмируете, вы считаете себя таким справедливым королем психушки, а сами умолчали про грант, вводили цензуру, душили нас все это время. И про кабинет не сказали, а ведь он будет, это подло.

Я не сказал про грант, я пытался контролировать вас, потому что вы, Саша, все ломаете, вы психопатка, для вас люди – все равно что мебель или чучела.

А вы – жалкий лицемер.

Да вы же окажетесь вместе с Максимом в СИЗО, и я уже ничем не смогу вам помочь.

Вы же сами его туда и упекли.

Вы уволены. Валите вместе с Женей из больницы и не возвращайтесь.

А вы попробуйте запретить.

Последнюю фразу Саша сказала тихо, но это была фраза-факел, занесенная над бензиновой лужей. Саша вышла из кабинета, за ней прыгнул Джумбер, и только потом в секретарское болото вышагнул Женя, не успевший за людьми-пиками. Джумбер не стал дожидаться, пока Женя покинет комнату, ведь он не принимал его в расчет и, наверное, даже не видел. Он сказал секретарше, чтобы та закрыла пристройку на амбарный замок и повесила табличку: «ВЕТРЯНКА ЗАКРЫТА». Женя встал в дверях, в него шлепнулся цемент, облепил вокруг и мгновенно застыл. Секретарша, будто даже радостно, спросила, навсегда ли, а Джумбер ответил, что всего на неделю, пока не найдем нового главреда. И где же мы его найдем. Позовите редактора стенгазеты. Васю? Васю, Васю, до комиссии осталось меньше месяца, тут даже он справится. А потом «Ветрянка» закроется? Тут Джумбер заметил, что Женя продолжает стоять, слушая затылком и спиной, поэтому не стал отвечать на секретарский вопрос, а подошел к Жене, тронул его за плечо. Женя тут же расцементировался, с него сошла вся серая пыль, и он пошел прочь из больницы.

Саша не любила ездить в маршрутках, а в этой, где на маршруточный потолок был зачем-то прибит ковер, тем более ненавидела, но по дороге к психбольнице маршруток каталось всего четыре, и Саше часто приходилось трястись под ковром, представляя, как на нее сверху сыплются ошметки чужой кожи, волос и присохшей слюны, а к телу прилипают протухшие чужие выделения, годами нараставшие на тканые маршруточные сиденья. Сегодня, в день, когда они с Джумбером затыкали друг друга словами-ножами до смерти, она была рада уехать из больницы в любой маршрутке, потому что так из нее вытряхивалось все тошнотное и болючее, освобождая место для Сашиной внутренней черноты, которая заполнила теперь все тело, проникла в просветы между мозговыми извилинами и даже в зубные щели.

Саша не стала писать в рабочий чат: пальцы плясали и слова выворачивались наизнанку, ничего толком не объясняя. Прямо из маршрутки она позвонила Даше, потом Тане, потом Астроному, случайно бросив в них не гневом, а болью и отчаянием, похожими на странные осложнения после инфекционной болезни, с какими Саша прежде не сталкивалась. Даша, Таня и Астроном испугались за Сашу, которая толком ничего не смогла рассказать, и поэтому все как один предложили ей встретиться завтра, пусть даже это и воскресенье, у нас есть ключи от студии, как-нибудь пролезем, поговорим, обсудим. Саша вышла из маршрутки и еще набрала Аню, она была похожа на Игоря своей странной жизнерадостностью, незамечанием ужасного, Аня тоже согласилась прийти.

Саша поднималась к дому еще по светлому, даже ярко-солнечному, и Женя ушел вперед, потому что Саша стала притормаживать, будто на самом деле брела в сжиженно-черном, мрачном. Ее вдруг стали пугать старые здания, которые всегда казались красивыми и благородными, а теперь в них были сплошные пасти, сосущие воронки. Сашино сердце вдруг заявило о себе и начало выколачиваться наружу, ее уши стали хватать все шорохи, прежде не замечаемые, палочный треск, шевеления в траве, птичьи постанывания, и каждый этот звук кричал Саше, что она умирает, умирает прямо сейчас, от остановки сердца и нехватки кислорода. Саша переставляла ноги быстрее, еще быстрее, Саша побежала, ее желудок скрутился в жгут, кишечник сжался в мяч, все болело, Саше захотелось в туалет, но еще больше – выжить, и она бежала, бежала как могла быстро, она перегнала Женю и услышала, как Женя побежал за ней, и когда они вместе добежали до веранды, то Саша легла прямо на доски и зарыдала, притягивая колени ко лбу, выплакивая свой страх, Женя лег рядом с Сашей и обнял ее, а она не стала противиться и вжалась в Женю.

Женя проснулся утром и увидел не Сашу, а ее копию. Потому что настоящая Саша всегда ложилась за полночь, утром умывалась и расчесывалась, слегка подкрашивалась. Сашина копия даже не ложилась. Она влипла в кресло, как муравей в сгущенку, и осталась там на всю ночь. Есть было почти нечего, Женя нашел только подсохший лаваш и абрикосовое варенье, которым их угостила соседка. Он макал лаваш в банку, откусывал и жевал, а прожеванное запивал водой. Потом Саша сказала, что пора, и вышла из дома, как была, нечесаная, вчерашняя. Женя тоже шагнул за дверь, и, когда Саша сказала ему, чтобы он поторапливался, Женя почувствовал ее зубной запах.

Кое-как дошли до площади, Саша снова не стала подходить к Ване, хотя он позвал ее два или три раза, а когда Ваня крикнул, как-то слишком визгливо и непохоже на Ваню, что случилось, Саша крикнула в ответ: «Случилось все, скажу вечером». Сели в маршрутку, доехали до Суворовки. Ворота в психбольничном заборе были открыты, потому что их никогда никто не запирал. Джумбер говорил, что хотел бы вообще убрать забор, пусть горожане гуляют по красивой территории Суворовки. Но никто, кроме пациентов, их родственников и работников больницы, все равно никогда сюда не заходил. Саша и Женя шли по тропинке через сад, Саша шла странно, ставя ноги как-то не туда, и Женя видел, как из ее затылка торчит колтун. Она, наверное, устала, думал Женя, ничего, сейчас отдохнем в редакции.

Женя подошел к пристройке и заметил, что на ее дверь нашлепнулось белое. Запретительная табличка. Точнее, лист бумаги, сунутый в файл. И вот что там было написано: «ВЕТРЯНКА ЗАКРЫТА». Ниже оттягивал цепь амбарный замок. Женя видел спину Саши и ее колтун, спина согнулась и поползла вниз, на корточки, колтун мотнулся и опустился вместе с головой. Женя решил не трогать копию Саши, потому что не знал, чем еще она отличается от настоящей Саши, и просто сел рядом, охранять. Потом Саша встала и быстро, но так же странно ступая, пошла к главному корпусу, Женя, конечно, последовал за ней. На больничной территории было слишком пусто и тихо, ни одного пациента с тяпкой, ни одной медсестры. Двери главного корпуса заперты. Никаких психологов, врачей. Никого и ничего. Воскресенье. Саша и Женя обошли здание, Саша позаглядывала в окна, и после этого они вернулись к пристройке. Белой бумажки на двери уже не было. На ступеньках сидели Таня, Даша и Аня. Когда они увидели Сашу, то все вместе, втроем, встали и начали всматриваться в нее. Видимо, тоже не узнавали и посчитали копией.

Господи, Саша, что с тобой.

Что случилось, скажи.

Даша подошла к Саше и приобняла ее. Пойдем к сторожу, Саш. Пойдем-пойдем. Попросим ключи, вдруг даст. Саша сдвинулась с места, подталкиваемая Дашей, Женя пошел за ними. В боку главного корпуса была маленькая дырка, черная дверь, за которой сбегала вниз запасная лестница, и там, в цоколе, по очереди жили сторожа, работавшие десять дней подряд и потом сменявшие друг друга. Дядь Мить, постучалась Даша, дядь Мить, откройте. О, Даха, здорово, сказал сторож, а это что за делегация. А у нас по ошибке пристройку закрыли, дайте ключи, пожалуйста. Да не вопрос, Дах, сейчас найду, там у вас дверь, что ли, сломалась, что амбарный замок повесили. Ага, видимо, сломалась, а вы знаете, какой именно замок. Да он у нас один, Дах. Мы с дядей Митей в его смены кофе пьем и курим, сказала Даша, да, дядь Мить. Так и есть, но лучше бы ты нашла парня помоложе, засмеялся сторож. Дах, слушай, я тут к даме сердца хочу сгонять, вы же ненадолго. Ой, надолго, наверное, а что. А если пописать захотите или, там, покакить, что тогда. Ну, вы дайте нам ключи от главного корпуса тоже, мы все вернем. Держи, Дах, но отвечаешь головой.

Саша не чувствовала своего тела, ног, лица, волос, пальцев, если бы ее ударили, она могла бы этого не заметить, если бы она сломала ногу, то пошла бы дальше. Теперь она видела, как ключи уплыли к Даше от тощего мужика, про такого ее мать сказала бы «забулдыга», и чего это я вспомнила про мать, она сгнила минимум на треть, она не жива и не должна жить в памяти, ее нигде не должно быть, о, Астроном тоже здесь. Даша открыла пристройку, взяла амбарный замок и положила его на стол, а лучше бы бросила в траву, пусть бы там ржавел, как могильная мать, и когда они все расселись, Женя, Астроном, Таня, Даша и Аня, то Саша поняла, что от нее чего-то ждут. Но у нее ничего не было, кроме черного, которым теперь отапливался весь организм, да так сильно, что сердце все время хотело выскочить.

Потом Аня спросила, почему на пристройке висела такая табличка, и из Саши вылилось, само по себе, бесконтрольно, что Джумбер оказался диктатором, он не считает пациентов за людей, он ей сам об этом сказал, а еще, говорила Саша, Джумбер их все время, кругом, постоянно обманывал, а теперь он узнал про митинг, про перезапуск, про все узнал и хочет их закрыть. Нам надо что-то сделать, надо что-то сделать, говорила Саша и ходила, ходила, ходила по студии, лишь бы расход ее топлива не уменьшался, потому что если он уменьшится, то все может взорваться, вместе с сердцем, мозгом, мышцами. Надо, да, сказала Аня, я согласна. Конечно сделаем, конечно, сказала Даша. Саша чувствовала, как ее черное сливается с общечерным, как тревога скачет от одного к другому, как скрещивается с ожиданием большой потери, как у них рождается уродливый ребенок-страх, липкий и орущий, натекающий на всех.

а что мы можем сделать? поговорить с ним? пообещать, что больше так не будем? а как не будем?

он уже нас закрыл. он уже меня прогнал. мне никогда не разрешат заниматься «Ветрянкой». и находиться внутри больницы.

можно собираться вне больницы. у нас дома. или где-то еще, где скажете.

я не вижу другого выхода. что думаете? что скажете?

Страх разрастался, булькал, налипал, их лица, Тани, Даши, Жени, Астронома, Ани, были смазанными, примятыми. Саша жалела их и любила, Саша злилась на них и винила за то, что шли только за ней и никогда не шли сами, Саша боялась их всех потерять, потому что они и Женя, Женя и они были единственным значимым, значительным из всего, что осталось в ее теперешней жизни. Они прогонят меня, они тоже меня прогонят, откажутся, пойдут к нему просить, а меня прогонят, я снова буду, снова без всех.

Мне все равно, где собираться, вдруг сказала Даша. Послушай, когда ты стала так настаивать на митинге, я испугалась и хотела все бросить. Но потом…

Потом мы с Дашей поговорили и поняли, что всем обязаны «Ветрянке», сказала Таня. И тебе, Саш, всем обязаны. Я же начала дописывать кандидатскую…

Я теперь гуляю и хожу в торговый центр, может быть, восстановлюсь в универе. Больше не буду скрываться.

И я не буду, я готова жить открыто.

Только бы Игорь скорее поправился.

А я нашел друзей, сказал Астроном.

Тревожные волны, бившиеся в стены, пол и потолок, топящие редакцию, вдруг стали успокаиваться, укладываться мягкими слоями, слегка подрагивающими. Саша улыбнулась, она хотела плакать, хотела обнять каждого, сначала она обняла Астронома, костлявого и в вязаной жилетке, и как же ему не жарко в такой жилетке; к ним прилепилась Даша, потом встала Таня, и Саша начала понимать, что еще не конец, что будет митинг и торжество всего, что она придумала, что продолжатся дружба и семья, что…

Котики, а кто же вас потом в больничку пустит, сказала Аня. За таблетками, к психиатрам вашим и психологам. Саша, ты что, можешь выписывать рецепты?

Комок из тел, благодарных друг другу и успокоившихся, распался на разные куски, каждый из которых снова стал производить подземные толчки, вызывать новые волны. Таня, Даша, Саша, Астроном и Женя переглядывались, будто пытаясь опознать друг друга, удостовериться, что это все те же секунду назад любящие друг друга люди, а не их заменители.

Это все мило, конечно, хоть на камеру снимай, сказала Аня. Но вы не подумали о последствиях, котики.

Все смотрели-пересматривались, переглядывались, а потом снова занадеялись на Сашу и стали смотреть только в нее, а Саша начала бледнеть-растворяться, проваливаться в черное, и тогда вдруг выступил Астроном, заговорил серьезно, взрослым голосом.

В последнее время, когда мне трудно, я обращаюсь к своей галактике, и она мне отвечает, сказал Астроном.

Так что, друзья, я предлагаю пройти в главный корпус к моей галактике и поговорить с ней.

Только мне осталось приклеить последнюю планетку, я как раз ее вчера закончил, хотел сделать это с вами.

Ну что, идем?

И они пошли, потому что больше идти было некуда, потому что, куда бы они ни пошли, выходило, что всему конец, а особенно конец наступал для Саши, ведь у них останутся кружки, у них останутся они, друг у друга, а Саша будет совсем одна, изгнанная из того, что склеило ее раскусоченную жизнь в цельное, а хуже всего, ох, что вместе с ней будет изгнан Женя, который только начал выползать из налепившегося на него бетона, он снова врастет в себя, и будут они вместе заперты в маленьком доме под горой, существующие на Женину пенсию и деньги от сдачи квартиры, будут жить в болотном и вонючем, ни к чему не стремиться, будут жить, как живет весь Южный Ветер, будут доживать и маяться.

Саша не могла просить их покинуть больницу, не могла, а в том, что их лишат мест в дневном стационаре, если «Ветрянка» продолжится, она не сомневалась, да и никто не сомневался. Саша понимала: сегодня ее последний ветряночий день, пока еще хороший день, потому что завтра наступит мрак.

Даша открыла дверь главного корпуса, она распахнулась так легко, будто была не дубовой, а пенопластовой. Все молча пошли по затемненному воскресному коридору, поднялись по лестнице к рисовальной студии, остановились и поняли, что у них нет ключа. Я схожу за ключами, у дяди Мити есть, сказала Даша и ушла, а все остались сидеть на полу, придавленные, заколоченные. Саша знала: кто-то должен сказать то последнее, что завершит ее самое хорошее время, но все снова смотрели на Сашу или никуда не смотрели, поэтому Саша выковыривала из своего черного-отчаявшегося кусочки доброго и принимающего, которые должна была слепить в отпускающую, прощальную фразу. Не знаю, где тут нужные ключи, взяла всю связку, сказала прибежавшая Даша. Как-то нашелся нужный ключ, как-то открылась дверь, вошли, расселись по стульям. Блин, клей куда-то делся, сказал Астроном. Давай поищем, сказала Саша и подошла к многополочному стеллажу.

Саша засовывала ладони в коробочные кучи, заляпанные краской пакеты, к ее пальцам прилипали кисточки, все шебуршало и шумело, она искала клей и забывала о том, что ищет клей. Междуполочное копание отвлекало ее от вылепливания той самой завершающей фразы, приговорной, последней, стеллажный хлам будто был ее собственным головным хламом, эти хламы перемешались, и Саша стала просто засовывать ладони, не думая зачем, думая только о том, как несправедливо обошлись с ней и с Женей, о том, что все это случилось из-за прихоти одного человека, это он считает людей чучелами, он, а не я, он уничтожит нас, за что, почему, нет, мы не должны, я не должна. Потом Саша вообще перестала думать, все крупицы принимающего исчезли. Все залилось черным, совсем все. Черным залились даже глаза, Саша почти ничего не видела, она вплыла в это черное полностью, залепилась им. Саша повернулась спиной к стеллажу и сказала.

Я знаю, что нужно сделать.

Нас выгнали, так?

Так давайте покажем, что у нас тоже есть сила.

Давайте совершим символический поступок.

Это как мирный протест. Даже без митинга.

Мы просто забаррикадируемся здесь до завтрашнего утра.

Нашел! Нашел! Это закричал Астроном, выползавший из-под стола на четвереньках, вперед задом. Нашел! Он вдруг захохотал, за ним стала хохотать Таня, потом и Даша, это был нервно-электрический хохот, напряженный, сорвавший предохранители, это был не хохот, а истерикозаменитель, Женя теперь тоже смеялся, а вместе с ним, конечно, и Саша, этот хохот еще даже не затих, как Саша прорвалась в него, обрезала и сказала:

Я серьезно, ребята, это наш последний шанс.

После этого началось странное, неожиданное, с трудом осознаваемое Сашей. Астроном стал плясать и кричать, что это она, галактика, подсказала Саше. Даша снова хохотала, и через хохот из нее вываливалось, что пришло время психической революции, ура, пижамная вечеринка в психушке, да здравствуют протест, баррикады, Саша и нейролептики, и Саша не понимала, всерьез ли она. И тогда Таня сказала, высмеивая из себя, что пора бы в ее пятьдесят лет стать плохой девочкой. Женя взял Сашины руки и начал втягивать ее в кружение, как в детстве, когда колокольчиком надуваются юбки, но Саша ничего не понимала, не понимала, взаправду это или нет, и только Аня произнесла: «Ну нет, это уже слишком, удачи вам, ребята». Аня попыталась уйти из кабинета, и тогда к ней подбежала Даша, подбежала и остановила. Да брось ты, ночь в больнице, будет весело, сказала Даша, ничего преступного мы не делаем, так что оставайся.

И тогда Аня осталась, она тоже заразилась, подхватила эту инфекцию, вместе с Дашей обежала весь первый и цокольный этажи, чтобы запереть изнутри все двери, главную и две запасные, незаметные. Сторож уже ушел, так что в здании были только они, безумные, шумные, бесстыжие, освобожденные, потерявшиеся и глупые.

Ключи, что были в связке, звенели-перестукивались, их теперешняя держательница выбирала правильный, чтобы прорваться к музыке. Когда нужный ключ всунулся и покрутился, они набились в комнату, которая была не совсем комнатой, потому что жила только днем и никогда не жила после девятнадцати ноль-ноль. Но сегодня она стала логовом, убежищем, местом танцевания последних танцев и пропевания песен о конце света, сегодня она изжила свою кабинетность.

Та, что с фенечками, уселась за пианино, степенное и благородное, всегда воспроизводившее только стройные звуки, классические и запрещающие любую вольность, но теперь по нему забабахали пальцы, стиснутые цветными колечками, и тогда пианино пришлось изрыгивать из себя ужасные, несочетающиеся звуки, и если бы музыкальный инструмент мог стыдиться, то пианино укатилось бы в коридор.

Клавишный ор прекратился, когда та, что всегда ходила в черном-мешочном и с длинными рукавами, сорвала свое черное и высветила тело, крупногрудое, затянутое в цветную майку, а особенно затянутое в тонкой, будто совсем безжелудочной, талии, она подключила что-то к чему-то, и из кабинетных колонок забабахал рэп, йоу, камон.

От которого та, что сильно старше и с пятнистыми пальцами, натертыми шерстяными нитями, зажала уши, а потом заплясала вместе со всеми остальными, с замотанной фенечками, с раздевшейся, с бессловесным, с жилеточным и с нерасчесанной.

То плясали, то лежали, то сидели, то снова плясали, то рэп, то Бах, то тишина или пианинный ор, так прошли часы, два или четыре, может быть больше, и тогда та, что прежде носила только черное и длиннорукавное, сказала, что проголодалась.

И вся эта свора, обезумевшая, развеселая стая, выбежала в коридор. У ключей сменилась держательница, ею стала та, что носила фенечки. Она просовывала ключи в дверь, за которой запрещалось бывать тем, кого называли больными, потому что в этом месте отдыхали и пили чай белохалатные.

Шестой ключ подошел, и они ворвались в запретную комнату, и пооткрывали все шкафы, и распахнули холодильник, и повытаскивали печенье, баранки, хлеб, сыр, колбасу, помидоры и сливы, все это съели, а потом захотели повытаскивать и съесть еще, но решили, что лучше оставить запасы на ночь.

Они выбежали обратно в коридор и стали катать друг друга на медсестринском стуле, а может это был докторский стул, но самое главное, что у этого стула были колесики, и они проскальзывали по коридору вместе с сидевшим сверху, стул врезался в стену, сидевшие на нем смеялись.

Веселье, крики, танцы, хохот. Праздник свободы тех, кто считался душевнобольным, болезным, обязанным выродиться в нормальность.

Саша осознала, что сейчас восемь вечера, а также осознала себя и свое местонахождение, когда завибрировал ее телефон. Она поднесла его к лицу и увидела, что ей звонит Леша. Кто там, поинтересовалась Даша. Давай я отвечу, сказала Аня. Кто-то, видимо, важный, засмеялась Таня. Женя, хочешь еще покататься, спросил Астроном. Саша сбросила звонок. После этого она увидела, как на экране всплыл эсэмэсочный текст от Антона: «Сашенька, позвони как сможешь». Саша выключила телефон, положила его прямо на пол и пошла в конец коридора, туда, где начиналась лестница на второй этаж. Проход был наполовину прикрыт решеткой, наверное, она для чего-то нужна была раньше. Саша села за эту решетку прямо на пол и закрыла голову руками. Даша захотела пошутить в соцсетях и сфотографировала Сашу так, будто она заперта в камере. Даша запостила снимок и подписала его: «Редакция забаррикадировалась в здании психбольницы, главреда взяли в заложники и закрыли в клетке, лол». Саша подняла голову и крикнула: «На хрен всех мужиков!»

И тогда закрутилось еще большее безумие, оно выглядело как шкафы в театральной студии, которых стошнило вещами на пол, как Таня, наслаивавшая на себя синтетические блузы, мантию судьи и соломенную шляпу, как Даша, завалившаяся на подоконник и печатавшая ботинками следы на откосе, как Аня, которая притащила из изостудии зеленую гуашь и теперь разрисовывала стену листьями…

Эти стены вынесли многое, чьи-то истерики, обострения, вбегания санитаров, но теперь им приходилось терпеть обычное безумие, немедицинское, а потому несправедливое, теперь происходило надругание над белизной и больничностью стен просто так, ради веселья.

Астроном куда-то убежал и вернулся с восковыми свечами, Даша скатилась с подоконника и подожгла каждую, Саша выключила свет, и тогда всех заполивало оранжевым, огненным, теплым. Женя лег на пол и начал скатывать горячий воск в шарики, а затем бросать их в потолок. Рядом с ним улеглась Аня, она хохотала так, что не видела, лепится ли воск к потолку, потому что от смеха вся была в слезах. Астроном присоединился к потрошению шкафов, которым занималась Таня.

И тогда он нашел длинноносую маску, зеленую и с бородавкой, с красными глазницами и дырками вместо зрачков, надел ее и стал телом с зеленой страшной головой. Обычные головы с белыми лицами разбежались. Потом завопили и сбились в кучу вокруг зеленого. Ладони разных тел слепились и потащили тело за телом по кругу, закрутили хоровод вокруг зеленого. Кольцо разорвалось, обычные лица разбрелись кто на пол, кто под стол, кто к шкафам с костюмами. Тело с зеленой головой залезло в ящик и достало пистолет. Игрушечный пистолет, для театральной студии и совсем бутафорский вблизи.

О, Сильвио, прекратите, смеялись из угла.

Нет, выкрикнул держатель пистолета. И стал крутиться-вертеться на одном месте, водить хоровод вокруг себя, проворачиваясь то на одной ноге, то на другой, притопывая и подпрыгивая.

Зеленое лицо оторвалось и упало, на худом теле осталось обычное лицо с маленькой бородкой. Тело продолжило плясать, лицо смеялось, тело успокоилось, подошло к окну и вытянуло в сторону улицы руку с пистолетом.

ВАНЯ

Ванина смена закончилась в семь вечера. Он сложил стаканчики в пакет, сдал выручку хозяину квасного прилавка и отказался от того, чтобы тот его подвез. Ваня сел на бордюр неподалеку и стал ждать.

Утром он видел странную Сашу. Ваня не смог бы объяснить, в чем проявлялась ее странность, но с ней точно что-то стряслось. В тот день ему было очень нужно поговорить с ней, но она никак не возвращалась.

Саша должна была помочь Ване. Мама нашла планшет и не поверила, что он подарен. Потом зачем-то пошла к отцу, и тот решил, что Ваня украл планшет. Дал пощечину, приказал вернуть. Ванин рюкзак сегодня особенно сильно оттягивал плечи. Ваня хотел, чтобы Саша пошла к родителям и все объяснила.

Саша не шла и не шла. Ваня стал вышагивать вокруг запертого квасного прилавка, не отворачивая головы от дорожки, по которой обычно ходила Саша. Весь день он даже не читал и следил за этой дорожкой, ждал, пока Саша появится. Ваня был уверен, что не мог пропустить ее.

Прошло больше получаса. Саши не было и не было. Ваня исходил весь свой край площади и даже снова присел на бордюр, чтобы отдохнуть. На сорок пятой минуте ожидания Ваня уже почти не думал о планшете, потому что все больше беспокоился за Сашу.

Она же там одна с психами. С маньяками. Она говорила, что хочет посмотреть на маньяка. Вдруг пошла смотреть, и он ее убил. Или прямо сейчас издевается.

Ваня закрыл глаза, нарисовал на веках Сашино утреннее лицо. Оно было плохое, чем-то испорченное, но Ваня не смог бы объяснить чем. Сейчас ее лицо могло быть мертвое или в крови.

Ваня знал, что должен действовать. Потому что так поступают смелые. Рыцари спасают дам. Ваня обязан спасти Сашу.

Маршрутки заканчивали ходить в восемь. Было самое начало девятого, и остановка опустела. Тогда Ваня побежал в сторону дороги, потом вдоль дороги, по обочине. Он бежал, бежал, боялся и бежал, потому что должен был бежать.

Рядом с Ваней остановилась машина. За рулем сидела женщина, вроде мамы, только умеющая водить.

– Мальчик, ты не заблудился? – спросила женщина.

– Нет, я иду к маме на работу, – сказал Ваня. – У нее скоро смена в психбольнице закончится, и мы потом вместе поедем домой.

– Надо же, так далеко ребенка одного отпускают.

– Мы так очень редко делаем, не волнуйтесь.

– Ну садись, подвезу.

ДЯДЯ МИТЯ

Бэллина кухня была тесной и загаженной какими-то банками-пакетами. Дом у нее старый, еще бабкин, сделан из самана, то есть, как говорится, из говна и палок. Сразу видно, что постоянного мужика у Бэллы нет, он бы хоть стены побелил. Да и вообще, когда есть мужик, баба больше старается и не разводит хлам.

– Ты бы хоть прибралась, – сказал дядя Митя. – Тараканы же заведутся.

Бэлла была уже совсем хороша, в одно лицо почти бутылку водки высадила. А дядя Митя, он ничего, опытный, его одной бутылкой не возьмешь.

– А тебе-то какая разница, – сказала Бэлла.

В общем-то, думал дядя Митя, никакой. Бэлла-Бэлка, сидит в красном халатике, шелковом, жалко ее даже как-то, наряжалась же для него, дурочка.

– Дорогая моя женщина, – сказал дядя Митя. – Мне пора, психи ждут.

– Да че там твои психи, нет никого уж, посиди еще.

– Мне протрезветь нужно, завтра же рабочая неделя.

Дядя Митя встал из-за стола, шагнул из кухни и свалил какую-то, что ли, швабру, за ней покатилось ведро, хорошо, что пластиковое. Ебен-бобен, а я тоже уже хорош, получается. Дядь-Митины штаны спрятались за всяким Бэллиным тряпьем, так сразу не найти. Вот и Бэлла. А ну-ка, ищи мои штаны. Да вот же они, слепой, что ли. О, сердечно благодарю.

Где штаны, там и носки, где носки, там и рубаха с охранничьей нашивкой. Дядя Митя решил одеваться сидя, потому что саманные стены так и наползали на него, сидеть было безопаснее. Слушай, Бельчонок, а давай мы ремонт, что ли, сделаем, сказал дядя Митя. Иди уже в свою психушку, разберусь, сказала Бэлла. Обиделась.

Вышел в ночь, пахло хорошо. Южным вечером, а еще гнилыми абрикосами, Бэлла их никогда не убирала. Хай гниют до зимы, говорила она. Поскользнулся на абрикосине, ебен-бобен, хорошо, что забор рядом, а не то упал бы.

Идти недалеко, Бэллина халупа была последней в поселке и самой близкой к психушке. Бэлла иногда смеялась, что потому-то он ее и выбрал. Но обратный путь-спотыкуть всегда был дольше. Дядя Митя это знал и поэтому фокусировал зрение на тропинке. Фокусировал, да не выфокусировал. Нога то и дело соскальзывала в траву.

СЕРГЕЙ

Все кабинеты отделения полиции, в котором работал Сергей, были одинаковые, зелено-серые, с грязными подоконниками. Сергея раздражала эта казенная неуютность, а еще его раздражали другие менты, именно так он их и называл у себя в голове, менту главное, чтобы пожрать вкусно и поспать сладко, никакого чувства прекрасного. Однажды Сергей купил у какой-то бабки, на свои купил, три кактуса в горшках, на них еще цветы росли, красивые такие, как искусственные. Так он потом ушел в отпуск, и никто их ни разу не полил, и кактусы засохли. Сергей наточил ножом спичку и ковырял ею в междузубье, самом широком, где всегда скапливалось что-то волокнистое, и Сергею было в удовольствие освобождать себя от этой грязи. Сергей хотел бы вылупиться наконец из этого душно-ментовского, как-то устроиться или получить хотя бы повышение, но куда уж тут.

– Нам бы маньяка хоть одного, – сказал Сергей другому менту.

Этот мент все время нависал над телефоном, водил по нему пальцами, вечно сидел в каких-то приложениях, будто в дерьме копался, за это Сергей про себя называл его говномесом.

– И что бы ты с этим маньяком делать стал? Сам бы первый обосрался.

– Я тут увлекся американскими документалками, Лех. Маньяков ловить не так уж сложно. Надо немного разбираться в психологии и фиксировать каждую деталь.

– Нафиксируй себе лучше отпуск, заебал уже ныть каждый день.

Сергей ничего не ответил, но не потому, что не знал, как подколоть этого говномеса, а потому что ему было скучно, скучно и устало, все в городе было скучно и устало. Иногда даже не хотелось что-то такое произносить незначительное, чтобы не добавлять скуку к скуке. Вот Сашка, думал Сергей, она всегда была интересная, все делала, как ей вздумается, я бы, если бы премию получил, поехал с ней за границу, она же и английский наверняка знает, помогла бы мне там сориентироваться.

– Я бы в Турцию сгонял, – сказал Сергей.

– Зачем? За пальмой?

Вот же мудак рогатый, говномес, сидит пердит, а сам от жизни ничего не хочет, еще и издевается.

– Серег, слушай, а можешь без меня попатрулировать? У меня ребенок болеет, жена попросила таблетки купить.

– Езжай, подкаблучник, сам справлюсь.

Сергей достал из междузубья крупный серый комок, скатал в шарик и выстрелил им в центр кабинета, где был теперь один. В другом междузубье остался еще целый шматок курицы, до которого Сергей все никак не мог добраться. Если бы Сашка знала, какой он на самом деле, она бы, конечно, не стала его отталкивать, по крайней мере не сразу. Но почему-то выходило так, что он не мог выложить перед ней все свое хорошее. Когда он видел ее, всю колючую, напряженную, он и сам становился колючим, непонятно почему, вот умеют же бабы выкрутить мозг.

Сергей сел в ментовскую машину, включил радио, там заиграло что-то любовное, тупорылое, про страдания, но Сергей не стал менять волну. Он двинул в город, а потом, покрутившись по дворам и улицам, понял, что не хочет возвращаться в отделение к ментам-дебилам. Он поехал за город, чтобы продышаться, по дороге, идущей вдоль винно-водочного завода, потому что там, за хутором Суворовский, был холм с видом на городские огоньки, вот туда и поехал Сергей.

ВАНЯ

Ваня сказал спасибо женщине, которая его подвезла, и вышел из машины. Когда она отъехала, он остался у входа на больничную территорию совсем один. В машине ему удавалось притворяться обычным ребенком и отвечать на всякие расспросы про школу, а сейчас с него ошметками слезало все его детство. Он знал, что вот-вот совершит свой первый взрослый поступок. И даже мужской. Может быть, это станет последним, что он сделает в жизни.

Ваня шагнул в психбольничные ворота и пошел вперед, в садовый мрак. В его голове наслаивалось разное плохое. Окровавленная Саша, плачущая мама, пряжка ремня, снова окровавленная Саша, снова плачущая мама, его, Ванин, маленький гроб, Сашина красивая, в цветах, могила.

Каждая картинка выдавливала из Вани творожистый страх, этот страх придавал ускорение. Ваня уже почти бежал, он хотел скорее выпрыгнуть из сада, где за каждым деревом сидело страшное. Где точно кто-то прятался. Возможно, маньячный отряд, психбольные партизаны. Ваня кое-что знал о партизанах.

Ваня услышал, как треснуло дерево, и совсем побежал, так быстро, как только мог бежать. Сад закончился, и Ваня теперь стоял перед большущим газоном, разрезанным углами-дорожками. Это был зловещий газон, пустой. На нем, если что, негде было спрятаться.

Ваня увидел большое здание, с колоннами, такие он видел разве что в Семигорске, куда они с мамой два раза ездили в цирк. На втором этаже, слева, моргали оранжевым три окна. Это было не электричество, это был свет от огня. Жертвоприносительный.

Ваня решил, что со страхом внутри спасать Сашу нельзя. Он попрыгал, чтобы вытрясти из себя могильные картинки. Походил по кругу, чтобы ощущение жуткого просочилось через спину. Еще попрыгал. Подошел к дереву и поднял с земли палку. Посмотрел в садовую темноту, заглянул в нее, бесстрашно, как заглянул бы мужчина.

И Ваня пошел вперед, прямо к подсвеченным огнем окнам. Он думал только о Саше, представлял Сашу. Он не смотрел под ноги, поэтому шагал прямо по траве. Через окна уже было видно затемненную стену и распахнутые шкафы. Хоть бы увидеть Сашу, Боженька, пожалуйста, хоть бы увидеть Сашино лицо.

В окне появилось дергающееся тело, и Ваня остановился. Жуткое снова всосалось в спину. Тело повернулось, и Ваня увидел зеленое, носатое, страшное лицо. Тело еще подергалось, зеленое лицо отвалилось, и за ним оказалось более страшное, потому что человеческое. Тело вытянуло руку, в руке что-то было. Пистолет. Пистолет!

Ваня раскрыл рот, чтобы закричать, но не смог закричать. Он почувствовал, как все жуткое стекло вниз, как в пояснице стало щекотно, а в теле – тесно. Ваня забыл, что он Ваня, забыл про все рыцарское и спасительское. В его голове было пусто, а руки и ноги лишились костей. Он был легкий, маленький и очень быстрый.

Ваня вбежал в сад и врезался в мягкое, воняющее отцом. Ваня решил, что его сейчас убьют, и затрясся всем своим бескостным телом. Тихо, тихо, малец, я сторож, я тут работаю. Ваня перестал трястись и всмотрелся в него. Я дядя Митя, а ты кто?

Ванина легкость превратилась в бессилие, а бессилие упало тяжестью в ноги. Ваня сполз на траву и заплакал. Он больше не мог бежать, он совсем не знал, что делать. Дядя Митя сел на корточки рядом, в ту же траву, и уперся ладонью в землю, чтобы не качаться.

Там бандит в окне, сказал Ваня, у него пистолет, я видел через окно. А еще там, у бандита, одна хорошая девушка, сказал Ваня. Я должен ее спасти, помогите! Помогите мне, пожалуйста!

ДЯДЯ МИТЯ

Когда малец сказал про пистолет, дядя Митя, конечно, не поверил. Но потом пацан побежал к дороге, и дяде Мите пришлось решать, в какую сторону податься. Тогда-то пистолет и перевесил. Посмотрю, что они там отчебучили, и вернусь за мальцом, решил он. Дядя Митя вытряхнул себя на дорожку и понял, что идти стало проще. Услышав про бандита, он немного отрезвился.

Окна как-то по-странному горели. Это Даха там, что ли, застряла. Даха была нормальная, не то что остальные психи. Он-то навидался всякого. Дядя Митя подошел к двери и подергал за ручку. Заперто. Стал бить в нее кулаками, потом орать. Орал разное. Сначала, чтобы просто открыли. Потом полезло: «выходите», «сволочи», «поубиваю всех».

Кто-то затопал, бегут открывать, наверное. «Чего тебе?» – сказал из-за двери мужской голос, незнакомый. Зачем закрылись, выкрикнул дядя Митя. А потом Дахин голос. Ах ты ж, предательница страшная. Говорит: «Мы сделаем здесь психодом! Здание захвачено!» И давай ржать. Убежали. Понятно, массовый психоз, дядя Митя про такое слышал. Что теперь делать-то, бля. Точно посадят.

ВАНЯ

Ваня вырвался из садового мрака. В пояснице все еще было щекотно, через тело проходил ток. Ваня решил идти в город, за помощью. Или не идти.

Ваня должен был найти в себе доблесть, честь, он не мог вот так трусливо убежать. Он не трус. Или мог? Ни в одной книжке из тех, что читал Ваня, герои не оказывались в психушке перед маньяком с пистолетом в руке.

Машина. Полицейская машина. Едет в город, вот и решение. Вот и спасение. Ваня замахал руками и даже немного выбежал на дорогу. Машина остановилась, из нее вышел полицейский. Ваня рассказал ему все, что мог рассказать, и они вместе побежали обратно, в сад. В этот раз, с полицейским, было уже не так страшно. В конце концов, оруженосцем быть тоже неплохо.

ВАНЯ, СЕРГЕЙ И ДЯДЯ МИТЯ

Когда Сергей стоял перед главным корпусом психиатрической больницы, он думал, что, возможно, это и есть то самое событие. Если сейчас все сделать правильно, будет карьера. Будет премия. Может быть, он поедет в Турцию. А может быть, его переведут куда-нибудь в Сочи. Он хотел бы пожить в Сочи.

Когда Ваня стоял рядом с Сергеем, он думал только о Саше и о том, как ее спасти. Он наблюдал за Сергеем и выискивал момент, когда можно будет вклиниться со своей помощью.

Когда дядя Митя стоял там же, вместе с Сергеем и Ваней, он представлял себе огромный штраф. Или как его выгоняют с работы. И тюрьму. Что-то такое представлял, чего ему совсем не хотелось. Особенно в тюрьму.

– Там психи, это мы поняли, – сказал Сергей, он звучал намного солиднее, властнее, чем час назад, в кабинете с другим ментом. – Психи опасные, дальше что?

– Они выкрали у меня ключи, – сказал дядя Митя. – И выгнали. И закрылись.

– Я видел пистолет, сто процентов, это точно был пистолет, – сказал Ваня.

– Еще они сказали, что требуют отдать им здание, – сказал дядя Митя. – Ну, и все деньги, как я понимаю. И власть.

– А еще там Саша! Спасите ее, пожалуйста!

Саша? Которая на радио психов работает? Да, товарищ полицейский. Мозг Сергея, и так работавший на пределе, теперь совсем распалился. Оружие. Психи. Требования. Оружие. Сашка, блять, так и знал, что влипнет с этими психами. Так. Так. Возможно, заложник.

– Данное событие можно квалифицировать как захват заложника, – сказал Сергей. – Если захватчики выдвигали требования, а они требовали отдать здание, значит, это оно.

И террористический акт. Сергей знал, как в нулевых, когда он еще был мелким, менты поднимались на терактах. По крайней мере, так рассказывал батя. Террористический акт. Сообщу начальству, возглавлю операцию.

– Граждане, сохраняйте спокойствие, – сказал Сергей.

Он достал телефон и вызвал участок. Обо всем доложил. Вернулся к корпусу. Зафиксировал фамилию, имя, отчество, место проживания и прописку свидетелей. Это все, что он помнил из курса подготовки. Дальше Сергею пришлось ожидать решения начальства и гуглить. Гуглил он так, чтобы этого не поняли пацан и алкаш. Он, типа, переписывался с начальством. «Эвакуировать людей и материальные ценности из опасной зоны». Так, уходите-ка отсюда, сказал Сергей, вон туда, к лавочкам встаньте. «Оказать медицинскую помощь». Да вроде некому пока. «Ограничить доступ к объекту», «можно привлечь граждан». Так, стойте, куда вы пошли? Пацан, ты просто подожди, а ты, мужик, встань там на дорожке, перед крыльцом. Потом Сергей, согласно пункту «постоянно информировать дежурного в ОВД об изменении обстановки», стал звонить в отделение. Один раз ему ответили: «Серый, да поняли мы, заебал телеграфировать, едем», – и Сергей звонить перестал.

Начальство Сергея вызвало подкрепление из Семигорска, и через двадцать пять минут приехали еще две полицейские машины. Плюс к тем трем южноветровским, что уже стояли у психбольницы. Оцепили территорию. Запросили план здания. Получили – с местами перекрытия водопровода, газа, разметкой пожарных лестниц. Снова опросили свидетелей. Дядя Митя трижды подтвердил, что требования все-таки выдвигали. Свежесформированный штаб спецоперации сообщил о происходящем в СМИ, так надо было по протоколу. Тут же о теракте узнали почти все газеты, а также единственная радиостанция «Южные волны» и единственный телеканал «Юг-ТВ». Раньше журналистов, но после скорой приехал очень спокойный, одеревеневший Джумбер. Он перечислил имена всех, кого описал дядя Митя, также назвал других авторов «Ветрянки». Не смог вспомнить только имя Астронома. Он подробно описал каждого, потому что действовал по инструкции людей в погонах, которые тоже действовали по инструкции. Вместе с другими журналистами приехал и Антон, ронявший на ходу технику. Он был первым, кто догадался открыть паблики «Ветрянки». Антон увидел фотографию Саши за решеткой. Подумал о возможной работе в Москве и наконец перестал трястись. Немедленно вышел в прямой эфир и сообщил, что главного редактора взяли в заложники. Об этом же рассказали в репортажах с места события его коллеги из других южных редакций. Следом новость появилась в федеральном информагентстве, а оттуда расползлась по московским медиа и всей стране.

Леша вернулся в Южный Ветер ближе к вечеру. Он приехал домой, занес в квартиру дорожную сумку, выпил воды и позвонил Саше. Сначала она сбросила звонок, а потом выключила телефон. Леша узнал о случившемся в больнице от Наташи, а ей позвонил Джумбер. Леша приехал к Суворовке в тот момент, когда полицейский с мегафоном просил огласить требования и пустить к себе переговорщика. Подумал, а вдруг снимают сериал и Наташка что-то напутала. Было шумно и ярко, слишком ярко, режуще. Наташа, которая тоже приехала к больнице, сказала, что это средства психологического давления на террористов.

ТАНЯ, ДАША, АСТРОНОМ, АНЯ, САША И ЖЕНЯ

Какой переговорщик, какой переговорщик, какой переговорщик. Это верещала Аня. Ее вытье сливалось с уличным, устрашающим, все эти звуки были слишком неправдоподобными, Саше казалось, что между ней и реальностью опустился кинотеатровый экран и там крутили что-то неубедительное, шаблонное, где-то тысячу раз уже показанное.

Не подходите к окнам, не подходите к окнам, не подходите к окнам, это повторяла Таня, тут же ставшая самой взрослой из всех, холодноголовой, и остальные последовали ее указаниям, все уселись на пол, к выпотрошенным шкафам, на театральные костюмы, которые теперь были сплошь сине-красные, мигалочные.

Это все Джумбер придумал, говорила Саша, это его игры, говорила Саша, успокойтесь.

И как же он стянул сюда всю полицию и скорую, все по-настоящему, Саша, все по-настоящему, это уже рыдала Даша. Ее обнимала Таня и гладила по голове, как щенка, подвернувшего лапу.

Вы даже не представляете, какие у него связи, крикнула Саша, он может все, успокойтесь уже, крикнула Саша.

Это не шутки, Саша, сделай что-нибудь, Саша, сделай что-нибудь, сделай, сделай, сделай, повторяла Даша.

Саша перестала отвечать, она перестала даже думать, потому что в ее голове все взрывалось, и это было что-то не мыслительное, Саша не могла уследить за мозговыми взрывами, вникнуть в их содержание и продолжала молчать, даже когда Аня пожелала ей смерти, даже когда Даша снова заумоляла что-нибудь сделать, даже когда Таня сказала, что у нее есть план – только Саша должна отдать ей ключи.

Больше не было никакого плана, и хотя Саша знала, что все происходящее подстроено Джумбером, сделано для устрашения, для вытравливания Саши из всех мест, до которых он мог дотянуться, она чувствовала, что никаких планов больше быть не может, никогда. Текущее, настоящее заканчивается прямо сейчас, а ключи она никому не отдаст.

Астроном не сидел вместе со всеми на синтетических кучах, он стоял своим ссутуленным телом у противоположной стены, возле стеллажей, во весь рост. Астроном снимал с полок книги и выкладывал их на пол, сначала плашмя в линию, потом линией на линию, так, что у него получалась книжная стена. Казалось, он не замечал мигания и громкоговорения, а когда все поснимали с себя бутафорскую одежду, Астроном остался как был, в белом платье поверх вязаной жилетки. Ты что делаешь, спросила Таня. Ничего-ничего, Астроном говорил быстро, визгливо. Книжка на книжку, потом опять книжка на книжку, Астроном ни к кому не обращался, просто говорил, говорил и посмеивался.

Таня приподнялась и, согнувшись углом, перебежала к Астроному, взяла его за обе руки, но Астроном и это почувствовал не сразу, он еще несколько секунд подергался из стороны в сторону, от стеллажа к книжной крепости, не замечая потери рук. Когда Тане удалось поймать Астрономов взгляд, она спросила, миленький, ты как, началось, что ли. Что началось. Ну, обострение. Пф-ф, да ты что, я в порядке. Астроном вырвал свои руки из Таниных и стал ими размахивать, размахивать руками и продолжать фыркать ртом, фыркать и повторять, что он в порядке.

Бах. На улице хлопнуло. Через мегафон проговорилось что-то про выстрел. Предупредительный. В театральной студии завизжали, вскрикнули. Все, кроме Астронома, Астроном захохотал и принялся быстрее выкладывать книги. И кроме Жени. Женя встал перед Сашей. Не сгибаясь. Наверное, его затылок и плечи были видны в окно. Он вытянул руку к сидящей на полу Саше, сжатой в ком, скрученной в узел Саше.

– Дай ключи.

Это сказал Женя.

Саша вытащила из кармана всю связку и вложила ее в Женину ладонь. Женя пошел к двери, все встали и молча последовали за ним. Астроном задержался, всего на полминуты. Он подобрал игрушечный пистолет, и никто этого не заметил. Астроном сунул пистолет за пояс и выкрикнул: «Ничего, я сглажу ситуацию!» Его уже никто не слушал.

Шли по коридору второго этажа, друг за другом, потом шли по лестнице, ведущей на первый этаж. На первом этаже красно-синего мерцания было не видно, потому что окна прятались в кабинетах. Перед тем как шагнуть в холл, где все было расцвечено полицейским присутствием, которое концентрировалось за главным входом, Женя остановился. Все скучились. Женя хотел обнять каждого, но решил, что это будет похоже на прощание. Он видел, что напуганная, мятущаяся Таня, зареванная, снова завернутая в черный балахон Даша, обостряющийся прямо сейчас Астроном, трясущаяся всем телом Аня, а также Саша, от которой не осталось даже копии, все они не готовы прощаться, точнее, осознать, что сейчас происходит прощание. Один Женя знал, что никого из них больше не увидит, и посмотрел в каждого еще раз.

Женя пошел к выходу, за ним шла Саша, за ней шла Даша, за ней шел Астроном, за ним шла Таня, которая теперь обнимала Аню. Женя взялся за дверную ручку, и, как только он взялся за нее, Астроном шепнул Даше в затылок: «Сейчас я пошучу». Женя открыл дверь, и через нее, вперед всех, выпрыгнул Астроном. Астроном, вытянувший правую руку. В руке был игрушечный пистолет. Астроном прыгнул в стойку, подсмотренную в каком-то боевике, может быть, сразу во всех боевиках. Астроном целился прямо в толпу. Он смеялся.

Один выстрел. Потом второй выстрел. Всего три выстрела. Воздух взорвался трижды. Астроном упал и стал тихим. Он не смеялся. К Астроному бросилась Таня. Даша согнулась в корточки и закрыла голову руками. Аня заверещала и побежала вперед. Женя спустился по лестнице и пошел прямо к полицейским. Редакция рассыпалась. Разлетелась. Осталась стоять только Саша. Бывшая Сашей-скалой, ставшая Сашей-пылью. Она увидела Лешу. Леша стоял далеко, и только его лицо просто смотрело, не прикрытое ладонью, не спрятанное в тело рядом стоящего, не отвернутое, не убегающее. Леша смотрел прямо в Сашу.

Эпилог

Женя рассматривал микроволновку, которую купил две недели назад. Он выбрал ее из-за зеркальной дверцы. Жене понравилось, что такая микроволновка может проглатывать не только еду, но еще и весь быт, отражающийся в ней. Комната, в которой она стояла, была четырехместной, и соседи называли ее палатой. Здесь все, не только Женины соседи, называли свои комнаты палатами. Женю это удивляло, потому что палата – это временно, а здешние помещения были пожизненными.

С зеркальной дверцы на Женю смотрел бескудряшный Женя, его теперь стригли коротко, под машинку. Жене даже нравился его новый стиль, он думал, что не стал бы отращивать кудри, окажись он на воле. Женя пока ни разу не воспользовался микроволновкой. Просто у трех его соседей они были, по одной на каждого, и Женя тоже купил. Почему-то так здесь было заведено. Все немногое личное, собственное, оберегалось яростно, как часть пока еще живого и трепещущего в умерщвленном «я».

Жене в его комнате нравились шторы в красный цветочек и кактусы на подоконнике. Еще ему нравилось, что в комнате был порядок – всегдашний, безупречный, нерушимый. Однажды Женя услышал слово «чревато», в самом этом слове копошились черви, черви в чреве, это было страшное слово, но именно из него вылезал порядок.

До того как оказаться здесь, Женя был на принудительном лечении. Он тогда специально оберегал то, что в нем проснулось и зажило, поэтому не смотрел по сторонам, ничего не запоминал, а все потенциально запоминающееся выталкивал из головы. Потому что Женя выжидал, он не мучился, а вызревал для нового, свободного. Он стал удобным, послушным, глотающим все лекарства и подставляющим руку под капельницы. Женя был идеальным на всех трех медкомиссиях, и в конце концов его выпустили, наверное, кто-то из врачей его просто пожалел. Точнее, Женю не выпустили, а привезли в место постоянного проживания, потому что к моменту освобождения, после года следствия и полутора лет лечения, на него наросли инвалидность и недееспособность.

Женя сумел рассмотреть ПНИ в первый же день, пока машина, в которой его везли, взбиралась по подъездной дороге и искала нужную дверь. Четыре двухэтажных корпуса, те два, что побольше, соединены одноэтажной галереей в букву «Н». Женя тогда подумал, что в эту букву зашифрованы слова «навсегда» и «навечно». Ножки буквы «Н» были одинаковыми снаружи, но изнутри этих корпусов в Женю било различие, сильное, разительное, как если бы этажи были доставлены с разных планет, планеты жизни и планеты смерти.

Из окон первого корпуса торчали разноцветные шторы, коробки, цветочные горшки, книжки, они освещались по-разному, где-то теплым, где-то холодным, где-то торшерным и приглушенным. В одном окне Женя увидел кота, сначала он подумал, что это копилка, но потом кот стал чесать себе ухо. Второй корпус демонстрировал одинаковость, тотальную, радикальную, шторную и подоконничью, а еще исключительно холодный свет. А больше и сказать было нечего. Женю определили во второй корпус, и совсем скоро он узнал, что этот корпус называется отделением милосердия.

В отделении милосердия в основном лежали, иногда ходили и выли, холл с четырьмя диванами почти весь день был пустым, и шахматы, которые Женя нашел там в первый же день, мерцали черно-белой издевкой. В его комнате не было ничего личного, даже тумбочек, все было тусклое и подписанное белым маркером. Хотя у Жени все равно не было вещей, которые он мог бы куда-нибудь сложить. У соседей, видимо, тоже.

Два Жениных соседа никогда не вставали с кроватей, и кровати эти выглядели странно. Они были высокие, на колесиках и белые, будто нужные для того, чтобы выбрасывать доживших и умерших на этих кроватях, не касаясь их тел. Еще один Женин сосед передвигался на инвалидной коляске и мог сказать несколько слов, так что, если Женя слышал мычащее «помоги», он тут же подходил к соседу и перекладывал его на коляску. Больше заняться было нечем, кроме просмотра мультфильмов по вечерам в общем холле, где скучивались все, кто был способен покидать кровать и имел на то желание.

Через несколько дней Женю приметили санитарки. Во-первых, он ходил и передвигался ровно, а во-вторых, Женя говорил, хотя и редко, скупо, обрубая все слова, которые казались ему лишними. Так что спустя неделю Жениного проживания ему предложили отмыть от стены кал и обещали расплатиться сигаретами. Жене выдали резиновые перчатки, ведро и тряпку, помогли откатить в сторону кровать. Женя все отмыл, и это было не так ужасно, правда, ненатруженные руки быстро стали ныть. А потом Женя сказал, что не курит, и тогда его стали подкармливать сладостями. Сладости были хорошие, из магазина, завернутые в яркую обертку, которая так контрастировала с всеобщей серостью, что Женя сразу же ее выбрасывал.

Раз в неделю Жене и всем ходящим выдавали ватники, тоже подписанные белым, и выводили на улицу. Шли парами, медленно, кое-как, иногда останавливались, чтобы передохнуть. Бродили между деревьями, вокруг корпусов, и каждый раз, когда гуляющие подходили к первому отделению, Женя всматривался в расцвеченные шторами окна, через которые лезли призраки свободы. Он пытался отыскать кота, но не находил.

По средам санитарка отпирала металлическую дверь специально для Жени и выпускала его на лестницу, потом вела через галерею и оставляла в кабинете арт-терапии. Женя был единственным из отделения, кого водили к психологу, и в первый раз санитарка даже немного заблудилась. Но арт-терапия была прописана в справке под названием ИПРА[16], и санитарка решила с этим не спорить. «Блатной, что ли», – только и сказала она. Каждый день Женя подходил к этажной двери и смотрел в маленькое толстостекольное окошко. Он видел только лестницу, но надеялся когда-нибудь увидеть что-то еще. Не получалось.

Женя не спрашивал санитарку, дававшую ему работу, как ее зовут, но однажды она представилась сама: Оксана. Женя решил, что так она проявила к нему симпатию. Он продолжал отмывать кал от стен, другие задания ему пока не доверяли, до других заданий надо было дорасти. Когда в один день Женя вернул Оксане ведро, тряпку и резиновые перчатки, она спросила: «Как там твоя сестра?» Женя ничего не ответил, потому что у него нашлись только уклончиво-ненужные слова, и их он старался не использовать. Тогда Женя не понял, откуда Оксана знает его сестру, и побоялся спросить, точнее, побоялся обнаружить, что Саша стоит где-то за порогом интерната. Но потом Женя понял, что все на свете знают о той ночи больше, чем он сам. Он помнил только, что после трех выстрелов их увезли в СИЗО, потом на принудительную психиатрическую экспертизу в Крестополь. Потом было всякое. Женя вернулся к санитарке и сказал: «Оксана, а можно не сладости? Надо почитать о случае в Южном Ветре».

Оплата была высокой, вести извне стоили значительно дороже шоколадного батончика, так что Женю отправили мыть туалеты. Получилось так, что он заодно и вырос карьерно. Унитазы, стены и мойки были все в человеческих жидкостях, разнообразных и не всегда понятно откуда взявшихся, но Женя отмыл все дочиста, отскоблил добела и получил распечатку из интернета.

В шапке статьи коротко говорилось о захвате заложника и ходе следствия, но ничего не было сказано про суд – это была слишком старая публикация, сделанная в первые недели. Поняв это, Женя испытал почти забытую эмоцию – злость. Оксана вынуждала его просить еще. Тем не менее Женя продолжил читать. Из скупых предложений, из слов, ужатых до сути, стало ясно, что Сашу тогда жалели как заложницу. Там же напечатали фотографию из паблика «Ветрянки», где Саша сидела за решеткой, закрыв ладонями лицо. Женя никогда не видел этого снимка и не знал о его существовании. Среди других картинок были еще твиты, в которых все тоже жалели Сашу. В тексте цитировались посты, где авторов «Ветрянки» называли «психами», «маньяками» и «безумцами», а некоторые блогеры призывали изолировать «потенциально опасных психбольных» от общества. В самом конце статьи написали резюме того, что произошло. Последнее предложение было таким: «В ходе операции был обезврежен и погиб один из захватчиков – М. Садков». Миша Садков. Так звали Астронома. Весь оставшийся день Женя вспоминал, успел ли Астроном приклеить последнюю планетку. Но не мог вспомнить.

Конечно, Женя знал, чем все закончилось, знал в целом, но многие детали оставались мутными, непроясненными. И главное, Женя не представлял, где и как сейчас другие. Санитарка Оксана сказала, что полная информация стоит дорого, как тридцать сигарет. Женя подсчитал, что если за одну работу дают только три сигареты, то ему предстоит отмыть что-нибудь еще десять раз. Лишь бы была работа.

И пока Женя стирал со стен кал и соскребал с туалетных стен куски чего-то засохшего, он понял, что попросит узнать, где Таня, Даша и Аня. Услышав об этом, санитарка сказала, что в таком случае Жене придется трижды сходить в душ с плохоходящими и помочь им отмыться. Так Женя подрос в пациентской иерархии еще немного, а Оксана нагуглила адрес больницы, в которой все лежали на принудительном лечении. Правда, для того чтобы написать первое письмо, Жене пришлось работать почти месяц.

Скоро Жене стали доверять еще больше всяких работ, и некоторые из них были чистыми. Иногда он что-то перетаскивал из одного помещения в другое, иногда помогал кастелянше раскладывать полотенца, а однажды Оксана попросила Женю отвезти двух колясочников на первый этаж, где несколько жильцов из их отделения встречались с волонтерами. Тогда Женя впервые посетил актовый зал. Он ожидал, что там будет так же серо-пыльно, как и в милосердии, но оказалось, что все наоборот – то есть это помещение было тоже уродливым, но уродливым по-другому. Сцена, в которую вдавливался красно-бархатный занавес, портрет Станиславского, дешевая мишура, налепленная на стены паутиной, бугристый линолеум. Одна волонтерка предложила Жене остаться, и он согласился. На том занятии все вырезали детали для новогодних открыток.

На первой встрече Женя ничего не говорил, но во второй раз спросил, можно ли ему выйти в интернет. Волонтер дал Жене свой телефон, но интернет здесь ловил так плохо, что видео по Жениному запросу загружалось почти час. Женя выжидал, терпел и жалел только о том, что ему придется смотреть первый попавшийся ролик. Когда бегунок внизу экрана похромал вправо, Женя узнал, что смотрит ток-шоу федерального канала. В заставке передачи закадровый голос спрашивал, что делать с теми, кто серьезно болен психически, можно ли обезопасить здоровых людей и как понять, кто перед вами – безобидный шизофреник или буйный маньяк. Из открывающей речи ведущего стало понятно, что на момент съемок заместитель прокурора Крестопольской области утвердил обвинительный приговор захватчикам. Следующие пятнадцать минут Женя смотрел на потные от студийных лампочек лица, кричащие лица, всякие незнакомые и имеющие свое мнения лица, а потом ведущий сказал: в следующей части программы к нам присоединится врач той самой больницы и заведующий медико-реабилитационным отделением Яков Леонидович Джумбер вместе со своим коллегой Георгием Андреевичем Белохвостовым.

Джумбер воссел в центре, он был красивым и в костюме, а не белохалатным, каким его привык видеть Женя. Георгий Андреевич был не таким красивым, но тоже в костюме, и все время молчал. Джумбер спокойно отвечал на вопросы ведущего, игнорировал выкрики из зала, а потом сказал, что опасность людей с психическими расстройствами, безусловно, преувеличена. После этих слов со своих мест вскочили две кричащие женщины, и Джумбер добавил, что «эти люди» тем не менее нуждаются в жесткой дисциплине, поэтому в его отделении «после данного происшествия» увеличили количество камер, прибегли к квалифицированной помощи частного охранного предприятия в ежедневном режиме, а также запретили неформальные собрания пациентов. К этому моменту волонтеры уже собрались уходить, да и Женя больше не хотел смотреть.

Женя смог отправить письмо Даше, рассказал, где сейчас находится и как живет, и попросил Дашу написать ему о том же. Он не знал, получит ли Даша его послание, но продолжал много работать, чтобы, если что, смочь ей ответить. После этого Женя начал еще одно письмо для Тани.

Перед самым Новым годом на встречу в актовый зал пришел мужчина в спортивном костюме, он был лет на двадцать старше волонтеров, из чего Женя сделал вывод, что мужчина работает в интернате. Женя вместе со всеми нарезал ингредиенты для оливье, потому что волонтеры чаще всего учили проживающих чему-то обычному, бытовому. Те, кто плохо управлял руками, просто смотрели и запоминали, а потом помогали замешивать в салат майонез. Жене досталась докторская колбаса, и он справлялся с нарезанием лучше всех. Его настолько увлекла готовка, что он не заметил, как мужчина в спортивном костюме сел рядом и стал наблюдать за его движениями. Но потом волонтерка отвела в сторону Женю и этого мужчину и сказала, что это интернатский тренер. Тренер спросил Женю, как он себя чувствует и сколько ему лет, а потом попросил поприседать и отжаться хотя бы пару раз. Женя отжался ровно два раза и присел столько раз, сколько смог, но тоже не очень много.

Когда тренер ушел, волонтерка стала очень радостной. Она объяснила, что тренеру понравился Женя, а это значит, что он поможет ему перевестись в первое отделение, где разрешается посещать кружки и где условия значительно мягче. Так обычно не делают, сказала волонтерка, но сейчас у тренера недобор, и все мы видим, что в «милосердии» тебе не место. «Только тебе придется стать волейболистом и, возможно, байдарочником, – сказала волонтерка. – И ездить на соревнования в другие интернаты».

Все получилось весной. Оксана сказала Жене собираться, но собирать ему было нечего, так что он просто сидел на кровати и ждал, пока его выведут. Он вышагнул из всегда закрытой двери второго отделения, проследовал за санитаркой через галерею, поднялся на второй этаж другого корпуса и вошел в дверь, открывание которой никем не контролировалось, по крайней мере днем. Жене выделили кровать в такой же четырехместной комнате, и первым чувством, которое испытал Женя, впрыгнув в новую жизнь, стало разочарование. Все было таким же, как и в «милосердии», только будто раскрашенным цветными карандашами. Больше всего Женю расстроили кровати – они тоже были медицинскими, колесчатыми, готовыми в любой момент вкатиться в реанимацию или морг.

Стало веселее, когда с обеда вернулись соседи. Они пользовались всеми частями собственных тел и были одеты в свое. В тот же день от своих соседей Женя узнал, что ему можно гулять по территории хоть каждый день и что у него есть пенсия, часть которой он может тратить. На вторую неделю Женя заказал соцработнице дешевенький планшет с сим-картой. Правда, оказалось, что у него скопилось не так много денег и теперь придется экономить. Тогда же пришел ответ от Даши, и он был коротким: Даша написала, что все плохо и она не надеется выйти, что ей вкалывают сильные препараты, от которых она постоянно лежит, что поссать выпускают по расписанию и однажды она писала в пакет, что в следующую комиссию она не верит так же, как и в предыдущие.

Интернет был почти недвижимым на всей доступной Жене территории. Первое видео на своем планшете он решил сразу искать по имени и фамилии сестры, и оно скачивалось несколько часов. Увидев, что ролик полностью загружен, Женя оставил планшет на кровати, а сам вышел на лестничную клетку. Там по этажам носился воздух, и Женя навис над перилами, чтобы лестничный ветер выдул из него пружинившую тревогу. Он продышался, отстоялся, вернулся в комнату и разблокировал планшет. Женя включил видео, и тогда оказалось, что он загрузил Сашину речь перед выездной коллегией военных судей, что бы это ни значило.

Женя втек в планшетный экран, он не видел, что со всех сторон обступлен ПНИ, забыл о том, что заперт в нем. Саша встала со своего места и прошла к трибуне, даже через слабые планшетные динамики было слышно, понятно, что ее каблуки дырявят пол, протыкают уши остальным присутствующим. Саша была красивее, чем обычно, красивее, чем всегда. Вокруг ее красоты сгущалось раздражение, оно вылезало через судейские лица и прочие лица. Конечно, жертва не могла быть такой красивой. Пока Саша говорила, она смотрела только на свои руки и никуда больше, поэтому Женя, проникший через экран в зал суда, не мог заглянуть ей в глаза. Он пытался представить, как дотрагивается до Саши, как обнимает ее. Но он был всего лишь призраком, и Саша не замечала его прикосновений. Она говорила недолго, голос ее был прохладным, морозящим Женины внутренности и глазные каналы, из которых норовили вылезти слезы, но застревали. Дальше Женя услышал самое важное, то, что боялся и хотел услышать. Саша сказала, что сама предложила авторам «Ветрянки» забаррикадироваться в здании, что надавила на них своим авторитетом, что они не могли отказаться. После этих слов зал весь пришел в шевеление, бурление, Женя не видел, что происходит на зрительских местах, но слышал выкрики, из которых била злоба. Кто-то крикнул, что она врет, кто-то еще взвизгнул, что она шлюха. И когда Саша добавила, что пистолет Миши Садкова был игрушечным, судья сказал, что они услышали достаточно, и прогнал Сашу. Тогда она посмотрела прямо в камеру, прямо в Женю, который из-за этого взгляда весь внутри потемнел, и добавила: сегодня вы судите сами себя, а вместе с тем и всю страну. На этом видео закончилось. После этого Женя остался прибитым к кровати. Не бетонным, как раньше, а все слышащим и понимающим, но недвижимым. Он не пошел на ужин и не умылся перед сном. Сна у Жени тоже не было. Он поднял себя только утром, когда один из его соседей забеспокоился и сказал, что если Женя не встанет, то он позовет санитарку.

В зазывании санитарок не было ничего хорошего, в этом было даже много опасного, но в целом у Жени сложились с ними хорошие отношения. Когда он не думал о Саше, он думал о своей ежедневной работе, которая была не такой очевидной, как в отделении милосердия, но тоже важной. Свою новую работу Женя видел в том, чтобы сглаживать, помогать и успокаивать. Многие проживающие, если не большинство, с самого рождения перепрыгивали из институции в институцию, бродили в системе и собирали по ее уголкам упреки, наказания и подзатыльники. Мало кто умел общаться, в основном все проживающие были приучены к подчинению. Те, с кем дружил Женя, никогда не имели свободы и самих себя, так что желание обычного человеческого вылезало озлобленными обрывками, кусачими и слепыми, и тогда происходили конфликты с теми, кто эту свободу систематически отбирал. Женя сумел сохранить себя в себе, поэтому каждый раз, когда кто-то из проживающих проносил в отделение пиво, отказывался идти в спортивную секцию, принимать таблетки, есть в столовой или когда кто-то закуривал в туалете, потому что за день исчерпал все разы, в которые дозволено курить на улице, Женя шел разговаривать с санитарками. Он понимал бунтарство одних, подчиненных, и страхи других, подчинявших. Он мог выслушать обе ссорящиеся стороны, выдать им принятие и предложить что-то, что устроило бы всех. Необязательно отправлять его в изолятор, мог сказать Женя, он принесет больше пользы, если поможет по хозяйству, разве вам не нужны дополнительные руки. И санитарка соглашалась, иногда сама не знала почему, но смягчалась и выбирала не такие жестокие санкции. Скоро Женя стал медиатором, переговорщиком, он прославился на все этажи первого отделения, его зауважали другие проживающие и иногда в шутку называли батей.

В те моменты, когда Женя не решал конфликты, не ходил на волейбол, не гулял по территории и не читал то немногое, что пряталось на самой высокой полке в общем холле, он думал о Саше. Саша была цыганской иглой, путешествующей по его кровотоку, от мыслей о Саше он снова терял слова, его тело выпаривало все силы и звало Женю полежать. Но и лежать не удавалось, потому что, когда Женины руки-ноги растягивались и обмякали, в нем начинало что-то дрожать и взбрыкивать, внутренние мошки, бегающие по коже тревогой, сбивались в кучи и устраивали бунт, и тогда Женя подскакивал, дергался и вскрикивал. Так что он лежал только ночью, когда было темно, или днем, когда в комнате больше никого не было: Женя боялся, что кто-то позовет санитарку и его начнут как-нибудь лечить, хотя лечения Жене не требовалось, ему требовалась изжить в себе Сашу. Женя решил: если он узнает о ней все возможное, тогда Саша, может быть, в нем закончится. Именно поэтому все последующие Женины интернет-запросы были вокруг нее.

Хотя один выход в интернет Женя посвятил Максиму и даже нашел его интервью, в котором Максима назвали «спусковым крючком протеста». Заодно Женя узнал, что некоторые издания считали случившееся все-таки протестом, хотя никакого митинга, понятное дело, не случилось: после того как Антон заразил все СМИ словом «теракт», люди побоялись выходить на улицы, а сам Антон начал убеждать всех вокруг, что никаких связей с «Ветрянкой» давно не имеет. В интервью Максима Женя прочитал, что он вышел на свободу, живет отдельно от семьи в собственном доме и почему-то очень благодарит Джумбера – правда, не говорит конкретно, за что. Интервью Максима наслаивало на Женино лицо улыбку, пока буквы в интервью не закончились. Упершись в последнюю точку, Женя уронил улыбку. Все-таки «Ветрянка» не завершила расследование, и теперь никто не узнает про тех, кто жил так, как Женя, хотя мог бы жить как Максим.

Санитарки из нового отделения разрешили Жене ходить на волонтерские встречи: там были приятные ребята с той стороны мира, а еще Женя скучал по своему вредному соседу-колясочнику, которого продолжали вкатывать в актовый зал. Волонтеры учили Женю пользоваться интернетом, иногда он вместе со всеми снимал дурацкие видео и танцевал под музыку, готовил простую еду и там же ее ел. Скоро Женины запросы в планшете стали конкретнее и приносили больше результата, он освоил некоторые соцсети, а также выяснил, что лучше всего интернет ловит возле вендингового автомата на первом этаже. Витрина с шоколадками стояла напротив того, что называлось мобильной компьютерной станцией – письменный стол с массивным компьютером и терминал с большим экраном, через который можно было отправить обращение мэру города, но, конечно, никто таким не занимался. Компьютер был древнее того, что оставил в их студии Джумбер, он всегда был горячим и ревел медведем, работая медленнее, чем интернет в самой глухой части корпуса, так что за ним почти никогда не сидели. Вечерами Женя приваливался к теплому вендинговому автомату и загружал все, что мог найти о Саше. Иногда ему удавалось скачать всего одну картинку, а иногда – целое видео или даже два.

Однажды Женя обнаружил Сашину фан-страницу. Он пока не очень хорошо понимал, как устроены соцсети, поэтому решил, что такие страницы есть у многих. Группа не обновлялась чуть больше года, зато из нее он узнал, как Саша жила во время одиннадцатимесячного судебного процесса. Она не давала интервью и никуда не выходила из их с Женей подгорного дома. С планшета на Женю напрыгнули несколько снимков с верандой, на которой в разное время суток и в разные дни сидела Саша. На этих фотографиях менялись небесные цвета, облака, зелень сходила с веток и вновь налипала на них, там менялось все, кроме Саши. Она была всегда пижамной и серой, в одной и той же паралитической позе, нечесаная и тусклая. Очень некрасивая, будто бы испачканная и завернутая в мышиную шкурку. На одном из снимков рядом оказался Леша – обычный, стриженый так же, как и раньше, в знакомых Жене шортах. Значит, Леша не бросил Сашу, значит, она была не одна. Женя несколько раз сравнивал даты публикаций, чтобы удостовериться: это все было до суда. Он много думал о переменах в Саше и никак не мог понять, как получилось, что на судебном заседании Саша сумела вылезти из своей мышиной шкурки и стать такой сияющей, как никогда великолепной Сашей.

Женя возвращался к Сашиной странице несколько раз, тыкал в разные имена и бродил по чужим цифровым отпечаткам. Вдруг на весь планшет растянулась страница парня по имени Иван, который в первый год комментировал каждый пост и иногда звал на свою страницу про Сашу. Женя узнал квасного Ваню, только его лицо теперь было совсем обезжиренным, вытянувшимся и покривленным. Рядом с его именем чернела фраза: «Пацаны в этом мире нужно бить а не давать сдачи!!!» Женя подвинул лицо Вани наверх и стал читать то, что теперь писал Ваня. Его новые посты тоже скучивались вокруг Саши, они были либо о ней, либо скрывающими ее под собой. В скрывающих постах Ваня рассуждал о предательстве, взрослении, гордости, хотя Жене казалось, что это не его слова, а откуда-то скопированные. В прямых постах он называл Сашу «этой сукой» и «лживой шлюхой», размещал ссылки на сайты, где можно было отдать голос за арест Саши, а еще фотографии, где Саше пририсовывались уродливые части тела или слова, которых она никогда не говорила. Женя сжимался всем лицом и задерживал в глазах слезы. Он дотянул Ванину страницу до текста, где Ваня большими буквами писал, как пришел к суду «поддержать эту мразь», а она сказала так, что все услышали: я тебя не знаю, мальчик. Прошло много времени, и, как писал Ваня, он прозрел, чтобы добиться справедливости и помочь посадить Сашу в тюрьму. После этого Женя закрыл Ванину страницу, фан-страницу – и больше их не искал.

Прошло несколько дней, и Женя заметил, что в своем интернет-укрытии он теперь не один: за агонизирующий компьютер стала усаживаться жительница женского этажа. Чуть моложе Жени, пухлая, низкая и светловолосая, полностью противоположная Саше. Девушка включала компьютер, открывала браузер и потом еще несколько минут, пока компьютер распаковывал браузер, смотрела на лицо мэра: почему-то его портрет стоял на заставке, и, кажется, изменить это было нельзя. Женя видел ежевечерние мучения этой девушки и однажды предложил ей воспользоваться планшетом. Тогда-то они и познакомились. Оказалось, что девушку зовут Маша, у нее есть дееспособность, а в компьютерной станции она пытается переписываться с юристом, который помогает ей выйти из ПНИ. До этого Женя не знал, что интернат можно с себя сбросить, но Маша объяснила: некоторым это удается, правда, самому этот путь пройти невозможно, должны участвовать люди снаружи. Родственников, которые хотели бы ее вытащить, у Маши не было, так что ее вопросом занимались добрые люди из благотворительного фонда, который также отправлял к ним волонтеров.

С того вечера Женя стал помогать Маше, иногда она занимала его планшет на весь вечер, и Женя не мог узнать ничего нового о Саше. Но с Машей было приятно, а помогать ей – радостно, так что тревожные мурашки из Жени вытряхивались Машиным смехом и голосом, после вечеров с ней он хорошо спал. Они не всегда делали что-то в планшете, иногда Женя притворялся специалистом жилищной комиссии, которую Маше предстояло пройти, и задавал ей сложные вопросы, а потом, чтобы отдохнуть, они играли в планшетные игры. Женя и Маша сдружились, и, когда в отделении стали готовить концерт ко Дню Победы, они попросили женщину, которую все зачем-то называли культмассовым сектором, чтобы та разрешила им выступать вместе.

Весной Женя получил длинное письмо от Тани, и в нем было больше надежды, чем в Дашином. Таня описывала своих соседок и санитарок, о некоторых отзывалась положительно, старалась не жаловаться и говорила, что дееспособности ее не лишают, а надежда на выход, может быть не очень скорый, все-таки есть. Таня жалела о двух вещах: что ее папа после «случая» серьезно заболел и что кандидатскую она пока дописывать не может. Еще Тане запретили пользоваться спицами и даже крючком, но она переключилась на макраме. В конце письма Таня сделала приписку, что ее разыскал Игорь, и теперь раз в несколько месяцев они созваниваются. На всякий случай Таня оставила Игорев номер, на всякий – потому что не знала, говорит ли Женя, и постеснялась спросить.

Женя начал письмо для Ани, но пока не мог его отправить, потому что это право нужно было заслужить. Он продолжал помогать санитаркам с отмыванием неприятного, иногда выполнял просьбы тренера и кастелянши. Но в первом отделении конкуренция усилилась, потому что ходящими и разговаривающими были почти все, так что Женя часто сидел без работы. Зато он смог позвонить Игорю, который, услышав Женин голос, хохотал минут пять. Женя не помнил, чтобы в последние годы за него кто-нибудь так же радовался, и ему стало приятно.

Игорь рассказал, что после «катастрофы» ему стало хуже. Он уже был в больнице, и от него пытались все скрыть, но не получилось, и Игорь задержался там еще на два месяца. После «отсидки» Игорь позвонил Леше, и теперь ему больше всего на свете стыдно за тот звонок, потому что он спросил: «Зачем Саша наврала, что ее взяли в заложники?» Он тогда не знал, что Саша вообще ничего не говорила ментам, а когда услышал ее судебную речь, в нем все переменилось. «Короче, мне надоело играть в психа, Жень, – сказал Игорь. – Я понял, что могу в любой момент склеить ласты, и как-то решил поменять ситуацию. Было тяжело, Жень, очень тяжело. Но сейчас доучиваюсь на звукорежиссерских курсах, прикинь! И уговорил бывшую, чтобы она дала видеться с дочкой, она такая большая стала, думаю ее свозить на море». Женя пообещал Игорю, что будет раз в несколько месяцев звонить, и сказал, что очень рад насчет дочки. Слова о Саше комментировать никак не стал. Он вообще старался вытолкнуть их из головы, слишком они были свинцово-бетонные.

В тот вечер, после разговора с Игорем, Женя спустился к вендинговому автомату без планшета, он забыл о нем из-за снова навалившейся на него Саши, он шел просто к Маше. А Маша ничего не спросила о планшете и не стала садиться к компьютеру. Они спрятались за конфетное хранилище, сели на пол, прижались спинами к теплому автомату и стали говорить. Маша чувствовала, что Женина потерянность, расщепленность как-то связана с его сестрой. Она решила потянуть за эту змею-прошлое, вгрызшуюся в Женины внутренности. «Зря Саша сказала, что это была ее идея захватить здание», – произнесла Маша. «Что? Почему?» – Женя не думал, что когда-нибудь из Маши выйдут такие слова.

Тогда Маша объяснила, что ее юрист увлечен делом «Ветрянки», да и вообще для правозащитников это теперь очень важное дело, они его все время обсуждают. Машин юрист сказал, что знает адвоката из организации, которая хотела помочь Саше, и этот адвокат советовал ей признать версию следствия. На самом деле все понимают, что произошло недоразумение, но поскольку полицейские убили человека, то они уже не могли дать задний ход. «Для вас бы все равно ничего не изменилось, а вот на Сашу, может быть, не стали бы нападать всякие агрессивные ублюдки, да и менты не стали бы ей угрожать», – сказала Маша. «На Сашу нападали?» – спросил Женя и удивился тому, насколько спокойным остался внутри. «Да, она даже лежала в больнице после одного инцидента, а потом выздоровела и уехала из города, – сказала Маша. – После того выступления у нее много фанатов, но никто не знает, где она». Женя молчал, Маша касалась плечом его плеча и ощущала, как от Жениных мышц отключают электричество, как они смягчаются, как Женя выталкивает из себя змею. «Думаешь, она знала, что пострадает?» – спросил Женя. «Конечно, ее же предупреждали, – ответила Маша. – Мне кажется, у нее было время все обдумать».

Когда Женя и Маша закончили разговаривать, а потом просто сидеть, а потом держаться за руки и ушли каждый на свой этаж, Женя взял планшет и вернулся к вендинговому автомату один. Он стал искать, что случилось с Сашей, когда она выступила в суде и продолжила жить в Южном Ветре. Женя прочитал, что однажды ее дверь обмазали фекалиями, а в другой раз – выбили стекло. «Отношение общественности к Александре резко изменилось после дачи показаний», – писали в одной из статей. «Бывшая мученица превратилась в бессердечную стерву», – говорил заголовок другой статьи. Сначала Сашу все жалели, а ее молчание привело к тому, что вместо Саши сочувствующие слепили совершенно непохожую на нее статую, в целомудренном платье и с крыльями за спиной. А потом она заговорила, упала и разбилась, подумал Женя, все-таки ей надо было дать какое-нибудь интервью перед судом. Женя представил, как Саша дерзит журналистам, обвиняет их в тупости, и вдруг улыбнулся.

Однажды Маша предложила Жене сходить с ней на встречу с волонтерами и юристом, которые помогают ей выбраться из интерната. Все снова происходило в актовом зале, Женя молчал и слушал, ему нравилось наблюдать, как Маша общается с теми, кто живет по ту сторону. Она понимала шутки, которых Женя не понимал, знала даже про какие-то свежевышедшие фильмы, много смеялась и поддерживала разговор так, что он двигался ровной линией, никуда не сворачивал и не проваливался. С вольными людьми Маша сочеталась намного лучше, чем с невольными, и тогда Женя понял, что у нее высокие шансы выйти. А потом ее юрист так и сказал: «Маша, у тебя высокие шансы выйти». Вечером у вендингового автомата Женя сказал Маше, что рад за нее, но будет сильно скучать. Маша ответила, что будет скучать еще сильнее, но, как только обустроится, вместе с правозащитниками поможет ему собрать документы, чтобы выйти, или в крайнем случае оформит над Женей опеку и заберет его из интерната. «А так что, можно?» – спросил Женя. «Мне кажется, можно, если что, нам помогут», – ответила Маша. После этого она поцеловала Женю, прямо в губы, толкнувшись языком в его рот, это был взрослый поцелуй, первый в жизни Жени взрослый поцелуй.

В конце мая Женю выпустили в город вместе с волонтерами. В небольшой группе гуляющих была и Маша. Когда никто не видел, они хватались за руки, а один раз, притормозив перед поворотом за угол, быстро поцеловались в губы. Это был незнакомый город, прохладный и очень ровный, там не было никакой горы, а все улицы расчерчивались правильными квадратами и прямоугольниками. Когда колонна интернатских проходила через парк, Женя сказал Маше, что теперь редко думает о сестре, но каждый раз, когда он вспоминает про Сашу, ему становится труднее говорить, слова просто рассыпаются даже не на буквы, а на неопознаваемые микрочастицы. Женя признался, что иногда не может спать, но боится вставать с кровати, потому что тех, кто часто бродит по ночам, отправляют в изоляторы и обкалывают плохими препаратами. «Не знаю, как я буду, когда ты уедешь», – сказал Женя. Маша помолчала и взяла Женю за руку, не заботясь о том, увидят ли их сцепленными. «Если честно, мне кажется, вы с Сашей не увидитесь еще много лет, – сказала Маша. – Жень, пиши ей письма, а когда она найдется, отправишь все разом».

Женя смог написать письмо для Саши через несколько дней, и вот что у него получилось.

Здравствуй, Саша!

Теперь я живу в психоневрологическом интернате, и здесь я впервые заметил, что есть люди с подсветкой, а есть совсем бессветные. Тот, кто хоть сколько-нибудь прожил на воле, иногда мерцает или, бывает даже такое, светится постоянно. Я боюсь стать потускневшим, но держать в себе свет мне помогает Маша. Это моя девушка, и она вся – яркая лампочка.

Саша, я теперь говорю, потому что мне больше ничего не мешает. Думаю, ты поймешь, что это значит. Лучше, чем ты поймешь, я объяснить не смогу.

Сначала я был в отделении милосердия, и там почти никто не говорил, я общался в основном с санитаркой и по делу. Потом меня перевели в первое отделение, здесь разговаривают многие. Я часто слышу от соседей, что в психоневрологическом интернате хуже, чем в тюрьме. В тюрьме люди знают, когда оттуда выйдут, из интерната почти никто не выходит.

Но Маше удастся уехать из интерната. Я знаю, что у нее получится. Она обещает потом забрать и меня. Я ей верю.

Женя сложил письмо пополам, потом еще раз пополам и сунул его в подматрасье. Теперь каждый раз, когда Женя чувствовал подползание тревоги, сколопендровые лапки, он садился и писал Саше. Со временем получилось так, что он вспоминал о сестре, только когда возникала необходимость ей написать. Женя не был уверен, что отправит Саше эти записи, зато он регулярно, как только зарабатывал это право, отправлял письма Тане и Даше, в основном Тане. Аня ему так и не ответила, Даша писала редко и коротко, а вот с Таней расцветала приятная, добрая, успокаивающая переписка. Когда к Маше в следующий раз пришел юрист, Женя спросил, может ли он помочь его друзьям выйти из-под принудительного лечения. Юрист вдруг ответил, что может, только надо, чтобы на это дала добро правозащитная организация. Он пообещал, что, если все получится, сразу начнет подыскивать адвоката. Перед тем как уйти, юрист написал список вопросов для Тани, и тем же вечером Женя перенес их в письмо, которое пока не мог отправить, но уже какое-то время вдумчиво и с удовольствием составлял.

Следующая встреча с волонтерами была в парковом клочке при интернате: началось лето, и группе разрешили иногда заниматься на улице. Женя сидел на лавочке и ничего не делал, когда волонтерка спросила его о планах на учебный год. Женя сразу стал думать о том, может ли это быть какой-то шуткой, которую поняла бы Маша, а он нет. Волонтерка поймала Женино смятение и объяснила, что он, оказывается, имеет право учиться в колледже, лучше всего берут на декоративно-прикладное направление, там какая-то квота, но если Жене такое не нравится, то их фонд подыщет что-нибудь еще. «Нравится!» – выкрикнул Женя, никогда ничего не выкрикивавший. Волонтерка рассмеялась, а потом сказала совсем невероятное: если Женя поступит в колледж, ему дадут пропуск, и он будет ходить туда сам. «Мы соберем документы, не волнуйся, это не впервые», – добавила волонтерка.

Женя не досидел до конца встречи, а побежал в свою комнату, чтобы вписать новость в письмо для Тани. Закончив первое предложение, он взял листок, ручку и книжку в твердой обложке, чтобы дописать все возле вендингового автомата. Он подумал, что если вдруг Маша будет проходить здесь, то он тут же сможет рассказать ей о колледже. Жене скорее хотелось обрадовать Машу, и ждать вечернего свидания было сложно. Женя дописал письмо, в конце добавил, что у него предчувствие хорошего, и раз ему стало так везти, то и Тане с адвокатом тоже повезет. После этого Женя посидел возле автомата еще немного и вернулся к себе. Ни в тот день, ни на следующий Женя не стал писать Саше про возможный колледж, потому что он был уже про будущее.

В июне Женина команда по волейболу соревновалась с командой из другого интерната и победила. Машина футбольная команда заняла второе место в похожих состязаниях. Это было не очень сложно, потому что даже в школе, насколько помнил Женя, играли лучше. Тогда же он впервые увидел проживающих в других интернатах, и из разговора с одним из них Женя узнал, что ему очень повезло: их ПНИ считался лучшим, почти образцовым. Парень, который сказал ему об этом, признался, что его мечта – перевестись в Женин интернат. «К вам и волонтеров пускают, и кормят вкусно», – сказал он. До этого момента Жене не могло бы и присниться, что есть места ужаснее его ПНИ.

Через несколько дней стало известно: фонд, отправляющий к ним волонтеров, тренер и директор интерната (который был опекуном всех, кто без дееспособности, и видел их только на концертах) договорились, что осенью повезут несколько спортсменов из Жениной команды в пансионат на Волгу. Это была лучшая весть, прямо-таки подарочная. Особенно для Жени, потому что он был в числе кандидатов как самый беспроблемный, проживший всю жизнь на воле, а значит, адаптированный. «Это почти море, Женя, – сказала Маша. – Если я к тому моменту уже выйду, то обязательно что-нибудь придумаю и приеду к тебе».

Была неделя, когда Женя совсем не вспоминал про Сашу и «Ветрянку». А когда вспомнил, то написал Саше самое короткое письмо. Потом было еще несколько дней, когда он почти ничего такого не думал. У них с Машей было лето, разлинованное санитарским режимом, придавленное интернатской иерархией, истыканное угрозами наказания и облитое помоями, которые надо было убирать, но все же лето. Женя и Маша могли целоваться сколько захочется, гулять между деревьями по территории и даже изредка ходить с волонтерами в кино. Так что когда Женя в следующий раз вспомнил о прошлом, то решил, что готов посмотреть в прежде избегаемое, в то, с чего все началось, мерцающее монументом в воспоминаниях, которые он старался запаковать и спрятать поглубже. Он разблокировал планшет, встал спиной к вендинговому автомату и зашел в каждую соцсетевую группу, где «Ветрянка» публиковала свои материалы.

Когда Женя увидел цифры, он не пожалел о том, что облокотился на автомат. Цифры вырвали из него ужас и разбросали по всему телу. Во «ВКонтакте» было семьдесят пять тысяч подписчиков, в «Фейсбуке»[17] – сорок тысяч, десять тысяч в «Инстаграме»[18] и пятнадцать – в «Телеграме». В комментариях – ссылки на фан-страницы, фанфики и сетевой арт. Женя понял, что их история обросла сотнями тысяч историй, превратилась в мифологический клубок, что их прошлое больше не принадлежало им, оно было присвоено сразу всеми и подарено цифровому мавзолею.

Женя долго смотрел на свое отражение в дверце микроволновки в тот день, когда Маша отправилась на жилищную комиссию. Там компетентные люди должны были решить, готова ли Маша к самостоятельному проживанию и выделят ли ей социальную квартиру. Совсем скоро он спустится с планшетом вниз, к вендинговому автомату, потому что юрист обещал написать ему, как только все закончится. Женя знал, что сегодня Машу отпустят, он думал об этом и видел, как в зеркальной дверце подпрыгивает его улыбка. Даже хорошо, что я ничего тут не разогреваю, размышлял Женя. Надо сказать Маше, чтобы не покупала в квартиру микроволновку.

Благодарности

Виталию Благову, моему мужу, самому близкому человеку и лучшему другу. Бесконечно ценю все, что ты сделал для меня и для этого текста – без тебя его бы вообще не было.

Анне и Андрею Лебедевым, моим родителям, за любовь и поддержку во всем, что бы я ни придумала.

Евгении Некрасовой и Алесе Атрощенко, которые читали первые черновики и помогли поверить в то, что из них получится целая книга. Спасибо вам за бесценные советы и участие в судьбе текста.

Вике Лобановой и Арине Ковзун за профессиональные комментарии, которые помогли разобраться в тонкостях психиатрической системы и природе некоторых психических расстройств. Спасибо, что помогли сделать книгу более достоверной. А также Кате Кокиной – за то, что подсказала, как сделать ее красивой.

Юлии Петропавловской и Ирине Веселовой за бережную и вдумчивую редактуру, неоценимую помощь в доработке сюжета и лучший в жизни совместный творческий опыт. Татьяне Бобрецовой, Эрику Брегису, Елене Гурьевой, Анне Баскаевой и всем, кто помогал тексту оформиться в книгу.

Николаю Ивановичу Чередникову, моему дедушке, который, к сожалению, не дожил до выхода книги.

Моему психотерапевту, который помог вернуть работоспособность и дописать текст. И еще моей депрессии: я придумала эту историю, когда особенно нуждалась в побеге от реальности.

Даниилу Милкусу, Николаю Вороновскому, Михаилу Ларсову, Асе Кревец, Аркадию Липовичу Шмиловичу и всем причастным к радио «Зазеркалье». Хотя описываемые в книге события полностью вымышлены и не имеют ничего общего с нашим проектом, именно вы полностью перевернули мое отношение к психиатрии, значительно расширили представления о мире и сделали написание этого текста возможным. Бесконечно верю в дело «Зазеркалья» и всегда буду вашей главной поклонницей.

Сноски

1

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

2

Редакция напоминает, что употребление наркотиков вредит здоровью.

3

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

4

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

5

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

6

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

7

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

8

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

9

Стихотворение Галины Сунвор «Поспи, дружок» из сборника «Колыбельки».

10

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

11

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

12

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

13

Instagram принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

14

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

15

Здесь и далее имеется в виду психоневрологический интернат.

16

То есть индивидуальная программа реабилитации.

17

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

18

Принадлежит Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена на территории России.

Content

Даша Благова
Южный Ветер

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Благодарности

Сноски