Вячеслав Каликинский

Легионер

Книга вторая

Через два океана

Пролог

За час до полуночи двойные, окованные железом ворота Псковской пересыльной тюрьмы широко распахнулись. Две шеренги арестантов на обширном плацу ждали последнего слова начальника.

Слово было совсем кратким. Спустившись по лестнице, Ерофеев встал в воротах, снял фуражку и громко крикнул:

– Прощайте, ребята! Бог с вами!..

– Прощевайте и вы, господин начальник! Не поминайте лихом! – вразнобой откликнулись арестанты.

– Ну, двигай! Пшел вперед! – отозвались конвойные от каждой шеренги, и арестанты, брякая кандалами, попарно потянулись за ворота, за которыми гулял холодный порывистый ветер. Несмотря на начало апреля, снега на улицах еще было достаточно.

Первой вышла шеренга уголовных арестантов, за нею – политические. Их точно так же, как и уголовников, сковали попарно, а сквозь звенья общих для каждой пары кандалов просунули длинную цепь.

Между уголовниками и политическими конвойные отвели места для нескольких арестантов благородного происхождения. Их, кроме Ландсберга и Жилякова, в тюрьме оказалось еще трое. Их попарно не сковали и «на прут» не поставили.

Ландсберг шел, бережно поддерживая под руку старого полковника. В другой руке он нес две котомки – свою и его. Жиляков категорически отказался от места в телеге и пожелал идти рядом с товарищем.

Арестантские шеренги вступили на пустой по ночному времени дебаркадер Псковской станции железной дороги за пять минут до полуночи. Экстренный поезд уже ждал своих невольных пассажиров.

Сей поезд состоял из одних вагонов третьего класса, переделанных фабричным образом в арестантские. Переделки, впрочем, были небольшими: стекла из оконных проемов были вынуты и заменены частыми решетками. По зимнему и весеннему времени в таких вагонах вовсю гуляли холодные сквозняки, зато начальство было спокойным: невольники-пассажиры не наделают беды со стеклами. Не порежутся сами и не понаделают из осколков опасное оружие.

Первыми в один из вагонов, сняв с общей цепи, завели политических – душ около двадцати. Несмотря на громкие требования не смешивать их с уголовниками, начальник конвоя усадил их на скамейки поплотнее и велел заводить в вагон остальных. Когда все скамейки оказались занятыми, конвойный начальник передал партионному офицеру пакет, козырнул и занялся загрузкой другого вагона.

Наконец кондуктор дал два пронзительных свистка, паровоз в ответ сипло рявкнул и рванул состав. Экстренный поезд номер три-бис сначала медленно, а потом все быстрее покатил на юг.

Этот состав не был обычным. Начальникам железнодорожных станций по пути следования экстренного поезда по телеграфу было дано приказание держать для него открытыми все семафоры. А на узловых станциях, под парами, только и ждали своего часа «впрячься в арестантскую упряжку» самые мощные по тому времени паровозы, все еще называемые паровыми машинами, или просто машинами. Россия спешила поскорее избавиться от беспутных и преступных своих сыновей.

Той весной 1881 года на юг, в сторону Одессы, мчались четыре таких литерных железнодорожных состава с арестантами. Их ждал пароход общества Добровольного Флота, оборудованный для перевозки невольных пассажиров.

– Ну, слава Богу, поехали! – перекрестился старый арестант, до последней минуты боявшийся, что по причине болезни и старческой немощи его могут снять с партии и не допустить до дальней отправки.

Его молодой товарищ промолчал: лично у него не было ровным счетом никаких оснований для оптимизма.

В статейных списках арестантов, следующих экстренным поездом номер три-бис до Одессы и далее морским путем на далекий остров Сахалин, старик значился как разжалованный полковник Жиляков. Его молодой товарищ в арестантской куртке польского образца тоже был из бывших офицеров и некогда гордо рекомендовался фон Ландсбергом. Окружной суд Санкт-Петербурга своим приговором лишил его не только свободы, но и всех прав состояния, и, конечно, титула барона. Ландсберг был осужден на четырнадцать лет каторжных работ, приговор у старика Жилякова был и вовсе бессрочным.

В отличие от Жилякова, чье судебное дело в свое время было удостоено лишь нескольких строк в газетной хронике – и тому, конечно, были причины – имя его молодого товарища, бывшего барона фон Ландсберга весной и летом 1879 года многократно прогремело на всю Россию. Не было, наверное, ни одной столичной и даже провинциальной газеты, не публиковавшей судебных отчетов с его процесса. Дело, действительно, получилось громким.

Блестящий гвардейский офицер одного из столичных батальонов под монаршим патронажем, жених весьма высокопоставленной особы, состоящей на службе при царском дворе, – оказался уличен в двойном убийстве. Да каком! Свет Северной столицы России был шокирован: Ландсберг убил не просто штатского «штафирку», а своего благодетеля, квартирного хозяина Власова, который не только собирался преподнести своему протеже королевский подарок на свадьбу, но и сделал его единственным наследником состояния. Пусть и небольшого, но разве в этом дело! Заодно была убита и престарелая прислуга Власова – ну, с ней было все понятно: убийца не желал оставлять в живых свидетеля своего преступления.

Несмотря на подробнейшее освещение в газетах самого судебного процесса Ландсберга, многие пикантные для обывателей подробности остались, как говорится, в тени. В частности, не было названо, как ни бились газетчики, имя невесты Ландсберга. Непонятным для многих, в том числе и юридически грамотных людей, остался весьма лояльный приговор, вынесенный широко известным в России юристом – председателем Окружного суда Санкт-Петербурга господином Кони. Александр Федорович, блестящий юрист и правовед, задолго до этого своего процесса снискал себе славу беспристрастного судьи, которого невозможно ни задобрить, ни подкупить. Стало быть, приговор вынесен «по совести». Однако общество недоумевало: почему же этот приговор столь мягок: всего-навсего четырнадцать лет за двойное убийство?! Сам Александр Федорович Кони от комментариев по поводу своего приговора уклонялся – даже в тесной компании близких друзей.

Мало-помалу шум вокруг процесса фон Ландсберга поутих, газеты нашли, как водится, новые источники привлечения читательского внимания. И о дальнейшей судьбе Ландсберга грамотная Россия очень долго ничего не знала. Это имя появилось в газетах лишь спустя тридцать лет…

Пока четыре экстренных литерных состава с арестантами, каждый по своей линии «чугунки», день и ночь мчались по просторам России к Южному порту Одессы, там шли поспешные приготовления к приему пассажиров-невольников.

Глава первая

На причале

Ландсберг еще по дороге на причал приметил эту чугунную тумбу, окинул глазами оцепленное конвоем пространство. Погрузка за день вряд ли закончится, прикинул он. Значит, ждать долго – удобнее места для того, чтобы посидеть с относительным комфортом, прислонившись спиной к этой тумбе, не найти. Ускорив шаги, он обогнал озиравшихся по сторонам арестантов, издали кинул тощую котомку к подножию тумбы и оглянулся, ища глазами Жилякова. Когда их выводили из вагонов, старик замешкался, отстал, а потом конвой не позволил нарушать строй. Ага, вот и он – подслеповато щурясь, семенит по причалу, разыскивая товарища. Ландсберг, привстав, помахал ему обеими руками – но старик явно не заметил жестикуляции и продолжал поиски своего молодого друга.

Ночью рядом с псковским составом на соседний путь встал еще один поезд с арестантами – литерный номер один. Несмотря на вялые окрики расхаживающих между вагонами конвойных, арестанты из двух поездов до утра перекликались, искали знакомых и земляков – по сути, это было единственное развлечение измотанных долгой дорогой людей.

Утром раздали еду – ту же самую вареную говядину. Сменился и конвой, стороживший арестантов снаружи. Новая охрана оказалась местной, воинской, а оттого и более разговорчивой. От солдат арестантам и стало известно, что два прибывших в Одессу состава не единственные и что вот-вот должен подойти еще один «каторжанский» поезд. А то, может, и два.

Потом в тупик на колясках прикатило местное начальство и потребовало к себе партионных офицеров. А вскоре арестантам дали долгожданную команду выходить из опостылевших им за время пути вагонов. Двумя колоннами арестанты и пришли на причал, где впервые увидели серую махину «Нижнего Новгорода». Однако на пароход, вопреки ожиданиям, никого не пустили, а каторжников согнали на огороженную канатами площадку. Здесь арестанты из двух поездов смешались и в ожидании начала погрузки коротали время кто как мог.

Докричавшись-таки Жилякова, Ландсберг усадил того поудобнее и уже хотел было устроиться рядом, как вдруг из серой толпы каторжан вынырнули, бесцеремонно распихивая локтями встречных и поперечных, трое явных иванов. Сапоги с голенищами в гармошку, подвернутые за пояс полы халатов и расшитые воротники косовороток не оставляли сомнений в высоком тюремном ранге троицы.

Котомки всех троих тащил впереди них голый по пояс мужичонка. Он искательно заглядывал в лица своих «господ» и с наглым пренебрежением поглядывал по сторонам, явно чинясь своим статусом приближенного к сильненьким.

Группа явно облюбовала ту же самую тумбу и направлялась к ней. Глот с котомками, вырвавшись вперед иванов, подбежал к Ландсбергу и Жилякову первым.

– А ну, шпана несчастная, брысь отседова! – закричал глот, бросая увесистые мешки прямо на ноги Жилякова. И повернулся к Ландсбергу. – А ты, жердяй, чего тута…

Закончить он не успел: Ландсберг легко развернул гонца, ухватил его за пояс штанов и резко повернул сжатый кулак. Ветхая материя тут же лопнула. А Ландсберг сдернул глотовы штаны до колен, легонько пихнул того в спину – да так, что тот, запутавшись, шлепнулся на четвереньки в малопотребном виде. Вся пристань, включая конвоиров, грохнула смехом. Смеялись все, кроме иванов. В лице глота, по тюремным обычаям, оскорбление было нанесено и его хозяевам.

Однако иваны не спешили покарать «неразумного» – уж больно тот оказался дерзок. Дерзость же в тюрьме – верный признак силы. И хотя на ивана высокий арестант в аккуратной куртке польского образца и почему-то с бамбуковой тросточкой в руке был не похож – но кто их, южан, знает?

– Место занято, господа! – вежливо повернулся к иванам Ландсберг и легко швырнул в их сторону все три котомки.

– Кто таков? – процедил один из иванов, обращаясь больше не к Ландсбергу, а к толпе вокруг.

– Барин! Это же Барин! – послышались возгласы.

Про Барина иваны явно слыхали. Поэтому когда их прислужник-глот, поддерживая обеими руками разорванные штаны, сунулся к ним с намерением пожаловаться, то получил лишь оплеуху за то, что поставил иванов в неудобное положение.

– Барин, говоришь? Слыхали, как же. В личность не знали.

– Извини, паря, за нашего придурка…

– Ничего, господа, ничего! Будем считать это недоразумением! – так же вежливо ответил Ландсберг и повернулся к иванам спиной.

Те помедлили: тюремный неписанный «кодекс» обязывал интересоваться именами новых знакомцев, поговорить с ними «за жизнь»… Но раз не стал человек знакомиться – Бог с ним. С Барином лучше не связываться, – такой слушок побыстрее телеграфных депеш уже успел обойти многие российские централы и пересылки. Барин по крови как посуху ходит, передавали. Сел за убийство двух вольных «жмуриков» и потом, в тюрьмах нескольких человек на три аршина под землю не раздумывая определил. Ишь, смотрит как неласково – тронь такого-то…

Подталкивая взашей своего «носильщика», иваны бесцеремонно навьючили на него свои котомки и отошли подальше.

– Хорошо все-таки, мой друг, быть сильным и зубастым! – вздохнул Жиляков, устраиваясь поудобнее. – Право, барон, мне до сих пор стыдно за свое поведение в день нашего знакомства! Вы бесконечно правы: в этой волчьей стае нельзя быть овцой! Да что там овцой – сильным, но миролюбивым псом тоже быть никак не возможно! Ибо миролюбие будет тут же воспринято как очевидная слабость…

– Отдыхайте, полковник! – невесело усмехнулся Ландсберг. – Мне кажется, мы еще не скоро попадем на свой «ковчег»…

Пока арестанты, звеня кандалами и переругиваясь, устраивались на огороженной для них «арене», все свободное пространство причала заполнялось праздными зеваками. Сюда пришли любопытствующие одесские обыватели, корреспонденты местных газет, мелькали мундиры чиновников различных ведомств – среди них попадались и такие, чьи служебные обязанности с отправкой арестантов решительно никак не соприкасались.

На трех тарантасах прибыли дамы из местного благотворительного общества. Тут же, укрывшись под кружевными зонтиками, дамы с помощью слуг извлекли из тарантасов целые кипы душеспасительных брошюр религиозного содержания и стали требовать к себе местное начальство – с тем, чтобы оно дозволило раздать брошюры уезжающим в далекие края арестантам.

– Ничем не могу помочь, сударыни! – отбивался от дамочек старший партионный офицер, вытирая лоб платком. – Решительно ничем! Ну посудите сами, будьте благоразумны! Не могу же я вас без охраны запустить к этим злодеям! Ведь и охрана потребуется немалая – а где я ее вам возьму? А, не дай Бог, случится что? Что у них на уме, у каторжных злыдней? Один черт, извините за грубое слово, знает… Нет, сударыни, не могу-с! Вот погрузят варнаков на пароход, запрут их как следует – и милости прошу со своими брошюрками и словами напутствия!

– Да и то сказать, сударыни, – зряшное, извините, дело затеяли! – попытался поддержать оборону второй офицер. – На что им ваши книжки, ежели из каждой дюжины один – много двое только и умеют читать! Вот я, сударыни, не первый год арестантов в Сибирь сопровождаю – верьте слову офицера, видел, знаю – что они с книжками, со словом Божиим творят! Хорошо, если на раскурку употребят! Это у которых бумага потоньше. А то и иначе, извиняюсь, употребляют – самым богохульным, намекну я вам, образом…

Солнце меж тем поднималось все выше, становилось жарко. Отвыкшие от тепла арестанты, блаженно щурясь на небо, начали потихоньку раздеваться, разматывать самое немыслимое тряпье. Несколько человек, немало не стесняясь устремленных сотен глаз (а может, именно в расчете на зрителей?) прямо на причале справляли естественные нужды, большие и малые.

Публика меж тем все прибывала – и пешком, и в колясках. Казалось, вся Одесса бросила свои дела и пришла насладиться редким, щекочущим нервы зрелищем. Однако смотреть на внешне спокойную серую арестантскую массу скоро прискучило, и публика переключила внимание на корреспондентов и фотографов газет, стоящих в первых рядах, у самых канатов.

Пользуясь вниманием, те с видимой неохотой, заглядывая в блокноты, начали перечислять знаменитых преступников, наверняка пребывающих здесь, за канатами, и рассказывать об их злодеяниях, о которых в разное время писали газеты. Несколько бойких личностей распродавали фотографические портреты известных преступников – их охотно покупали, сожалея о том, что никак не возможно получить от «оригиналов» автографов.

Вскоре публика с корреспондентами во главе изменила тактику «осады». Партионный офицер, втихомолку получив от газетчиков собранную ими мзду, начал по одному выкликать фамилии арестантов, «прославившихся» громкими преступлениями. Их по одному, в окружении трех-четырех солдат подводили к канатам. Затрещали магниевые вспышки фотографов.

Нашлись добровольцы-«гиды» и среди каторжан. Вступив в переговоры с окружающей канаты толпой, «гиды» готовы были за гривенник-другой показать почтеннейшей публике того или иного знаменитого преступника. Дошла очередь и до Ландсберга. Услыхав свое имя, он лишь покрепче зажмурил глаза и сделал вид, что спит. Однако чаша сия его не миновала. Вскоре рядом с ним на корточки присел один из незнакомых глотов.

– Барин, слышь? Там публика желает на тебя поближе поглядеть. Смотри, полтинничек дали! Давай, я им скажу – мало, мол! Поделимся! Тебе, чай, деньги тоже надобны? Барин!

– Пшел прочь, животное! – процедил Ландсберг. – Я не обезьяна из зоологического сада, чтобы меня за полтинники показывать, – он приоткрыл один глаз и так свирепо глянул на глота, что тот мигом исчез.

Однако интерес к «тому самому Ландсбергу» не пропал – скорее уж, наоборот. Вскоре к нему приблизился уже не собрат– арестант – конвойный солдат.

– Господин каторжник, вас партионный офицер кличут, – солдат с опаской дотронулся прикладом ружья до сапога Ландсберга. – Подойти к канату велено!

– Пошел к черту со своим партионным офицером. Он мне тут не начальник. Никуда я не подойду. Так и передай: к черту!

Потоптавшись рядом, конвойный ушел. С другим каторжником он бы и церемониться не стал, однако Ландсберг одним своим именем вызывал боязнь и невольное уважение. Партионный офицер, которому солдат добросовестно и не без злорадства передал пожелание строптивого арестанта, лишь побагровел, но сам, опасаясь конфуза, за канаты не пошел.

Ближе к полудню послали за высоким начальством – настолько велико было скопление на причале любопытствующих. К тому же кто-то пустил слух, что каторжане только и ждут, когда народу в порту будет поболее. А тогда по сигналу они разом сомнут хилую цепь конвоя, смешаются с толпой, охваченной паникой, и скроются.

Дополнительную достоверность этому слуху придало самовольное снятие несколькими арестантами кандалов. Один из них дерзко попросил у конвоя дозволения на снятие оных и, естественно, получил отказ. Тогда арестант сел на камни и… снял заранее согнутые ножные «браслеты», как носки. Толпа так и ахнула, подалась назад – ожидая, как в цирке, дальнейшего развития «головокружительных» событий. Однако ничего не произошло: снявши кандалы, арестант заботливо засунул их в собственный мешок, подложил его под голову и расположился дремать и дальше в самой живописной позе.

Глядя на него, еще трое кандальников, помогая друг другу, несколько раз согнули и разогнули свои «браслеты», отчего заклепки в них полопались и вылетели. Никаких действий к побегу эти арестанты тоже предпринимать не стали – было видно, что сделано это было больше для форсу, «на публику».

– Помилуйте, господа, никаких поводов для беспокойства нет! – громко рассказывал какой-то офицер в мундире тюремного ведомства. – Я разов шесть партии от Владимира до Тобольска водил, знаю! Верите ли – сам давал распоряжение снять кандалы и везти их отдельно, в телеге. Отчего? Ну, с кандалами люди злее. Да и ноги они в дороге «браслетками» портют. Изволь потом задерживать в каком-нибудь городишке весь этап, пока двое – трое лечатся у докторов. А самое главное, господа, что кандалы эти – пострашнее ружья будут. В случае драки или бунта этих цепей больше всего знающие люди опасаются. Так что не волнуйтесь, дамочки и господа. Ну сняли и сняли – непорядок, конечно! Однако опасаться нечего, бунта не будет. При погрузке на судно снова закуют, голубчиков, как положено!

Однако слухи о «надвигающемся бунте» не прекращались, и вскоре на причал прибыл одесский полицмейстер Бунин и сам градоначальник Зеленой в сопровождении капитана Одесского порта Перлишина и двух десятков городовых.

Начальство быстро навело порядок: солдаты и городовые оттеснили народ подалее и натянули вторую линию канатов, дополнительно огородив прилегающее к каторжанам пространство. В этом пространстве остались лишь наиболее уважаемые в городе люди, корреспонденты газет и, конечно же, дамочки из благотворительного общества. Остальных Павел Алексеевич Зеленой, страстный ругатель и любитель крепкого словца, отогнал на почтительное расстояние. Дамочки-благотворительницы, до которых явственно доносились ругательные раскаты и переливы, картинно затыкали уши, возводили очи к небу, но далеко не уходили. И вскоре во главе с супругой полицмейстера Якова Ивановича Бунина окружили Зеленого плотным кольцом кисеи, пышных турнюров и зонтиков. Выслушав просьбу дам, Зеленой скривился, устало махнул перчаткой и кивком подозвал Бунина.

– Яков Иваныч, распорядись ты за ради Бога, шоб показали дамочкам ихнего Ландсберга! Покоя ведь от сорок этих не будет!

Козырнув, Бунин передал распоряжение по инстанции. И по ней же вскоре получил отказ: каторжник Ландсберг категорически отказался подходить к канатам.

– А ежели у градоначальника есть желание познакомиться, так пусть сам подходит! – заявил Ландсберг оторопевшему партионному.

– Дамы, ушки! – привычно проговорил Зеленой и, нимало не заботясь о том, действительно ли дамы заткнули уши, обрушил на полицмейстера целый поток виртуозной ругани. А в заключение осведомился, – Может, этот байстрюк не понял – кто его зовет?! А ну – иди сам, Яков Иваныч!

При виде представительного полицмейстера Ландсберг из вежливости встал, выслушал вторично переданное распоряжение и неожиданно согласился.

– Я понимаю, ваше превосходительство, что господин градоначальник желает потрафить чаяниям толпы. Как ему угодно – я подойду. Только при одном условии…

– Да ты кто таков, чтобы условия ставить?! – завелся было Бунин, однако его дернули за рукав и что-то прошептали. – Г-м… Впрочем… И что же это за условие?

– Чтобы никаких корреспондентов рядом не было. И никаких фотографирований, ваше превосходительство. Распорядитесь – а я через три минуты буду там-с…

Вопреки опасениям Бунина, условия каторжника не вызвали у градоначальника нового гневного «словоизвержения». Скорее, он одобрил скромность осужденного и махнул городовым на корреспондентов: гоните их к чертовой бабушке, за второй канат!

Перед дамочками поставили шеренгу солдат с ружьями. Подошедшего Ландсберга с двух сторон тоже сторожили рослые городовые. На него обрушился град вопросов.

Сколько вам лет? Есть ли у вас семья? Тяжело ли ему в тюрьме? Правда ли, что убийство совершено из ревности к ростовщику, приударившему за вашей невестой? Кто, наконец, сия таинственная невеста?

Ландсберг ответил только на один вопрос – о возрасте: двадцать семь лет от роду. Остальных вопросов он будто бы и не слыхал. Терпеливо выстояв несколько минут и, встретившись взглядами с градоначальником, он громко попросил:

– Ваше высокопревосходительство, распорядились бы несколько уборных, извините, для арестантов поставить. Чтобы каторжане, вынуждаемые природой, здешнюю публику не шокировали.

– Дело говоришь! – кивнул Зеленой и повернулся к свите. – А вы, вахлаки, и не догадались? Жива-а, в Бога и душу, в святых мучеников мать! Срам, право слово! А тебе спасибо, братец, за дельный совет. Ступай, храни тебя Бог!

Ландсберг молча поклонился и, не обращая более внимания на сыпавшиеся вопросы дам, направился обратно, к тумбе.

– Ну что, поговорили по душам? – поинтересовался Жиляков. – Не узнали случаем – скоро ли нас грузить будут?

– Эх, господин полковник! К чему вы торопитесь?

– Так ведь надоело, барон! И толпа эта еще…

– Вы бы лучше подумали – куда девать золотые монеты. Думаете, что наградная табличка на тросточке от какого-то псковского тюремщика поможет нам избежать при погрузке тщательнейшего обыска? Найдут-с! И – плакали тогда ваши денежки.

– «Ваши»! Барон, барон! Ну зачем вы так? – обиделся Жиляков. – Мы уже неоднократно с вами обсуждали сей вопрос. И я сумел, кажется, убедить вас, что деньги эти – наши общие. А во-вторых, что я могу придумать? Кроме того, чтобы проглотить эти девять золотых, аки удав… Вы, батенька, у нас голова – вам и думать!

– Проглотить? И немедленно попасть под нож к докторам? – возразил Ландсберг. – Нет, тут нужно придумать что-то другое. Оригинальное. А в голову мне решительно ничего не идет, полковник!

Однако судьба была нынче благосклонна к Ландсбергу. Он давно уже обратил внимание на матроса из караульных, пристально и с каким-то значением поглядывавшего на него издали. Матрос несколько раз подходил совсем близко, как будто хотел что-то сказать или спросить – но всякий раз ему что-то мешало это сделать. Однако вскоре такой случай матросу представился.

По распоряжению градоначальника на ломовике привезли несколько будочек специального назначения – явно реквизированных с ближайших дач. К будкам немедленно выстроились очереди, к одной из них примкнул и Ландсберг. Тут его матрос и окликнул:

– Господин прапорщик, ваше сиятельство! Не узнаете меня, господин Ландсберг?

Тот отрицательно покачал головой – хотя лицо матроса и особенно его голос показались знакомыми.

– Яков Терещенко я, ваше сиятельство! В одном полку со мною вы изволили «вольнопером» быть! Нешто не помните, господин Ландсберг?

Карл внимательно поглядел на матроса, память услужливо восстановила мелкие ребячьи черты паренька из Малороссии.

– Яков? Узнаю, брат, теперь узнаю! А вот тебе не надо бы с каторжником знаться, – невесело усмехнулся Ландсберг. – Какое я теперь «сиятельство», какой барон! Все, брат, в прошлом…

– Господин прапорщик, зачем вы так? Старая дружба не ржавеет – помните, такая поговорка у нас в полку была?

– Помню, конечно. А как ты в матросы-то попал? Да еще в конвойные? Проштрафился?

– Никак нет, ваше сиятельство! Я ведь, ежели изволите помнить, в гальваническом отряде учился, нас потом засекретили и в Кронштадт перевели. Ну, это история долгая – так что я теперь матрос и специалист 2-го класса, – не без гордости отрапортовал Терещенко. – На одном пароходе поплывем, ваше сиятельство!

– Но почему конвойным-то, если ты классный специалист– гальванщик?

Терещенко звучно шморгнул носом.

– А это начальство так распорядилось. Нашу братву, гальванщиков, во Владивосток переводят, там буду службу продолжать. А чтобы в пути даром хлеб не ели – приставили вот каторжников охранять, будь они неладны! Ох, извините, ваше сиятельство!

– Ничего, брат, я уж привык! – снова усмехнулся Ландсберг. – Ну, давай, брат, служи! И… Прошу, не подходи лишний раз, Яков! И мне душу бередишь, и себе неприятности накликать можешь. Ступай себе.

– Господин прапорщик, как скажете! Спасибочки, что не забыли, – Терещенко подвинулся ближе, понизил голос. – Ну а ежели помощь нужна будет – только знак дайте! Я полчанина в беде в жизнь не оставлю!

– Спасибо, Яков, не надо… Впрочем, – неожиданно решился Ландсберг. – Помощь твоя может потребоваться! Боюсь вот только – как бы не подвести тебя…

– Ваше сиятельство – не обижайте! Говорите, все исполню! Убегнуть желаете? Скажите как – помогу!

– Да нет, не убежать… Понимаешь, Яков, со мной в каторгу едет еще один офицер, полковник. Деньги у него… у нас с ним имеются – боюсь, отберут при обыске. Возьмешь на сохранение?

– Какой разговор, господин прапорщик! Сохраню, как в банке! Все сделаем! – обрадованный возможностью помочь, Терещенко аж засиял.

– Хорошо. Сегодня до нас очередь, гляжу, не дойдет. Ночевать, полагаю, партию здесь оставят?

– Так точно! Уже получено распоряжение прожектора подвезть.

– Ладно. Как стемнеет – подойди, отдам я тебе узелок.

– А то! А то, ваше сиятельство! Может, мне до вечера, – Яков многозначительно заморгал, оглянулся и страшным шепотом продолжил. – Может пилку какую для вас раздобыть? Только скажите, господин прапорщик! Это ведь срам-то какой – гвардейского офицера, дворянина со всей этой сволочью держать, а? Вас ведь оболгали, поди, ваше сиятельство? В жизнь не поверю!..

– Нет-нет, больше ничего не надо. Яков! Ну, до вечера.

Ретроспектива-1

Эхо взрыва, устроенного Степаном Халтуриным в подвале Зимнего дворца, докатилось до Псковской пересыльной тюрьмы через трое суток. Специально арестантам об этом, разумеется, никто не докладывал – только на утренней молитве иеромонах из местной церкви, приглашаемый в тюрьму по случаю больших праздников и неординарных событий вроде нынешнего, возгласил здравицу царствующему Дому Романовых и скороговоркой упомянул о Чуде Божием, спасшем государя императора от рук супостатов.

Однако в тюрьме тайны держатся недолго. Заинтересовавшись недоговоркой и не получив разъяснений от тюремщиков, арестанты-уголовники снарядили «делегацию» в камеру, где содержались политические осужденные.

Политические, тоже ждавшие этапа на Сахалин, содержались в пересыльной тюрьме, как и положено, отдельно от уголовников. Однако изоляция эта была весьма прозрачной. По своему обыкновению, политические категорически отказывались от тюремных «уроков» вроде выноса параши, мытья коридоров и прочих надзирательских и кухонных нарядов. Все это делали за них уголовные арестанты из шпанки – тюремной массы, нещадно эксплуатируемой и администрацией, и иванами, и их прихвостнями. Подобное «разделение обязанностей» порой до предела накаляло обстановку в тюрьме, обычным же состоянием отношений между уголовными и политическими был своего рода «вооруженный нейтралитет» и нескрываемое презрение одних другими.

Опасаясь стычек и драк, тюремщики даже время прогулок уголовников и политических «разводили», однако совершенно избежать контактов, понятное дело, было невозможно. Занаряженные уголовные арестанты регулярно выносили из камеры политических «парашу», доставляли им в положенное время баланду. Была у уголовных и политических и возможность общения через окна камер.

Существовал у уголовников и один жгучий предмет зависти к своим привилегированным «соседям». Каким-то непонятным образом эти политические всегда умудрялись очень скоро получать с воли новости о последних событиях, и уголовники частенько, забыв о распрях, просили поделиться с ними горячими, с пылу с жару, слухами. Так вышло и на сей раз.

Майданщик из четвертой, самой большой камеры Псковской пересылки, политикой и событиями на воле интересовался мало. Ему вполне хватало собственных торговых забот в камерах тюрьмы, выколачивания долгов и обеспечения картежников картами, свечами и денежными займами для игры. Худой и жилистый татарин Ахметка, откупивший себе майдан, должен был, по тюремному «уставу», обеспечивать и уборку в камерах. Его-то и подозвал к себе сразу после молитвы один из местных иванов по кличке Филя.

– Слышь, Ахметка, ты отправь-ка сегодня к «политике» за «прасковьей федоровной» кого посмышленей, – приказал Филя. – Пусть разнюхают, что там, в Питере, случилось?

Немногословный Ахметка молча поклонился.

– И с вертухаем уговорись, чтобы не шибко торопил нынче говноносов, – наставлял Филя.

Через полчаса «делегация золотарей» вернулась в уголовную камеру. Сгрудившись вокруг филькиных нар, где ради такого случая даже карточная игра прекратилась, арестанты четвертой камеры жадно внимали гордым от выполненного поручения гонцам.

Те доложили, что исполнили все, что им было приказано: поднимая тяжелую «парашу», чуть наклонили одну из продетых в ручки жердей и расплескали «ароматное» содержимое у порога. Политические подняли было шум, но, увидев усердие «золотарей», готовых навести чистоту, успокоились. И подробно рассказали о последних событиях в царском дворце. Оказывается, что один из политических давно уже по «липовой» протекции поступил плотником в Зимний. И потихоньку таскал туда динамит, благо охрана дворца обыскивала всяк входящих спустя рукава. Натаскав достаточное количество динамита, подпольщик-революционер зажег огневой шнур, запер дверь и благополучно из Зимнего скрылся.

Однако расчеты бомбистов не оправдались. Во-первых, царь к назначенному времени в столовую опоздал. А, во-вторых, даже если бы и оказался в нужное время в столовой, то вряд ли бы пострадал: толстые стены дворца и расположенное между динамитной закладкой и царской столовой помещение для охраны уменьшили силу взрыва.

– Но «политики» не унывают, – закончил рассказ гонец. – Все одно, говорят, кровопийцу-царя убьем! Не нынче, так завтра.

– Душегубы они и есть самые настоящие, – отреагировал Филька, в обиходе никак в избытке монархизма и верноподданических настроениях не замеченный. – Нас душегубами кличут, в рудниках горбатиться заставляют – а они, вишь, благородные! Их не тронь! Политика ср…ая! Всё у вас?

Как оказалось, не всё. Как удалось узнать гонцам, в камере политических произошла «буза», и на имя начальника тюрьмы поступило прошение с требованием убрать из камеры чуждого их духу «политических ренегата». И что не сегодня-завтра этого «ренегата», скорее всего, переведут в камеру к уголовникам. Скорее всего, что сюда, в четвертый нумер.

В скудной событиями тюремной жизни и ловля блох – развлечение. Тут же, узнав о будущем пополнении, арестанты порадовались предстоящему развлечению. Кто предвкушал радостные минуты, когда можно будет без опаски и с полной поддержкой камеры вволю поиздеваться над тем, кто еще вчера «крутил нос» и кичился привилегированным положением политического. Кто откровенно радовался расколу в третьей камере, кто клятвенно утверждал, что вскорости уголовных и политических в тюрьмах перестанут разделять и восстановят, таким образом, «божью справедливость».

Ландсберг, проводивший почти все время за чтением на нарах, занавешенных, наподобие алькова, двумя тряпицами, невольно прислушивался к разговорам. Свое убежище он покидал только на время прогулок да по утрам, когда около часа упорно, до изнеможения занимался физкультурными упражнениями.

Его никто не трогал, и в душу к нему никто тоже не лез. Иваны, наслышанные о скорой и беспощадной расправе Ландсберга с матерыми каторжниками в Литовском тюремном замке, поглядывали в его сторону с почтением и опаской. Барин почти не вмешивался в жизнь камеры, не участвовал ни в картежной игре, ни в частых распрях, неизбежных в каждой тюрьме. Единственное, что могло вывести его из себя – жестокая тюремная «игра» с новичками, забитыми и недалекими, как правило, деревенскими мужичками. В этих случаях он брал слабых под свою защиту и негромко, но веско заявлял об этом.

С Барином не спорили. И, чтобы не терять авторитета перед шпанкой, иваны, по молчаливому уговору, старались не трогать тех, кто попал или, по их разумению, мог попасть под защиту Барина.

– Гонят-то, слышь, от себя политические офицерика старого! – меж тем рассказывал гонец. – Офицерик-то этот к бомбистам вообще никаким боком, как говорится. Никакой он не революционер, боже упаси! Сынок его под агитацию политики попал, гимназист. Отец-то и не знал ничего поначалу. А тот в кружок какой-то вступил, а когда ему смутьяны голову совсем задурили, то и вовсе из дому ушел. Потом, говорят, у бомбистов с жандармами стычка случилась на Васильевском острове. Пальба началась, ну, парнишка под пули и попал. Дружки потом и обсказали евонным родителям, что убил его какой-то жандармский начальник. Отец тогда взял свой револьвер, пошел и жандарма того пристрелил, за сына своего единственного. Вот и попал к политическим, двадцать пять лет каторги получил. Политические, слышь, его вроде как под свою опеку взяли – как отца героя, погибшего за свободу. А тот им от ворот поворот: я, грит, всегда был верным слугой и опорой царю, и мне с вами, мерзавцами, не по пути! Мало, грит, что вы на царя-батюшку злоумышляете, так еще и сына единственного с толку сбили, голову ему заморочили своими идеями, под пулю подставили. Ну, офицерика все равно к политическим сунули, поскольку судили по политической статье. Но своим он там все равно не стал. Спорил, шумел, в голодовках ихних участия не принимал.

– Ладно, – важно кивнул головой Филя. – Поглядим, что еще за офицер такой! Какой обчеству навар, какая польза от него будет – поглядим!

Обчество радостно загоготало, предвкушая новое развлечение.

– Слышь, Филя, мне свояк про этот случай на Васильевском острове рассказывал еще в питерской пересылке, – подал голос один из арестантов. – Пальба-то там аккурат у трактира была, где свояк с дружбанами дельце одно обсасывал. Их тоже тогда в облаву всех замели, революционеров искали. Так вот: сыскари меж собой баили, что парнишку-то не жандарм застрелил, а сами бомбисты! Тот в сваре только ранен был, но бежать-де не мог. И свои же его и пристрелили, чтобы тот никого не выдал! А отцу потом на жандарма показали.

Обчество еще какое-то время обсуждало несправедливость властей, делящих арестантов на политических и уголовных. Сыпались примеры. Рассказывали о политических, совершивших те же убийства и обычные ограбления, «скоки», на каторге отчего-то пользуются ощутимыми поблажками. Беспаспортный конокрад Архипов, поминутно крестясь в подтверждение своей правоты, рассказывал, какие богатые посылки получает тот самый офицер, осужденный за убийство жандарма – и из дома, и от товарищей по полку.

– Ну-ну, поглядим, попробуем на зуб барские прянички! – похохатывал Филька.

Загремел замок на дверях, и обчество засуетилось, загремело мисками и ложками: настало время обеда.

– Принимайте, братцы, «закуски от Бонифатьева», да пополнение впридачу! – пошутил от дверей надзиратель, вместе с раздатчиком пропуская в камеру худощавого старичка с тощим мешком в руках.

Глоты, не обращая на новичка внимания, первыми ринулись к закопченному котлу, сорвали крышку. Посыпались обычные ругательства в адрес поваров и раздатчиков, снимающих с похлебки из рыбы, мороженой картошки и нескольких пригоршней крупы последний навар. Староста камеры, он же майданщик Ахметка, бесцеремонно пробился к котлу, колотя по рукам, плечам и головам арестантов заготовленным черпаком.

Первыми миски с баландой получали иваны, хоть с места они и не вставали и видимого интереса к похлебке не высказывали. Глоты разнесли им по нарам полные доверху миски, куда Ахметка постарался положить побольше гущи со дна.

Принесли такую миску и Ландсбергу. Поначалу это тюремное чинопочитание вызывало у него прилив отвращения и негодования – тем более сильного, что немытые пальцы камерных «официантов» обычно вовсю «купались» в вареве, и без того малоаппетитном. Однако, по здравому размышлению, Ландсберг с грустью согласился со старой поговоркой: с волками жить – по-волчьи выть. Существовать бок о бок с арестантами, быть, в конце концов, одним из них – и не придерживаться тюремных неписаных правил было бы не только глупо, но и чревато малопредсказуемыми последствиями. Ландсбергом он остался в прежней, дотюремной своей жизни, да еще в «Статейном списке» тюремщиков. Здесь, в камере, жил Барин – человек из высшей тюремной иерархии. Быть вне этой иерархии, вне волчьей стаи, было просто невозможно: или снизу, или сверху. Сверху выжить шансов было несравнимо более. А Ландсберг пока еще не собирался на погост.

Накормив сильненьких, Ахметка налил миску и себе, бросил черпак в котел и с чувством выполненного долга удалился в свой угол. Черпаком тут же завладели глоты – прихвостни высшей тюремной касты. Они тоже зачерпывали из котла от души, сопровождая дележку дикой руганью и богохульствами. После этого черпак и остатки варева перешли в распоряжение шпанки – серой арестантской массы.

Здесь дележка производилась более-менее справедливо. Подсчитав количество оставшихся едоков, помощник старосты взболтал черпаком содержимое котла – чтобы варево было более-менее однородного свойства. Себе, разумеется, помощник налил в первую очередь. Остальным досталось едва ли по половине черпака, после чего котел снова подхватили успевшие проглотить свои порции глоты. Кусками хлеба, по полфунта которого в пересылке выдавали накануне, на весь следующий день, они быстро довели внутреннюю поверхность котла до зеркального блеска. Дверь захлопнулась, лязг замка оповестил о конце обеда.

И только сейчас обитатели камеры № 4 обратили свое внимание на новичка, который так неподвижно и простоял все время обеда у дверей. Несмотря на арестантскую одежду, обезличивающую любого человека, в новичке чувствовались и благородство происхождения, невыбитое пока чувство собственного достоинства, и военная косточка.

Арестанты, наглядевшись на новичка, в конце концов дружно повернулись к Фильке: именно от него как наиболее авторитетного в камере ивана зависела дальнейшая судьба этого человека. Оказавшись в центре внимания, Филька не заставил себя долго ждать.

– Люди, кажись, в доме нашем ктой-то новый объявился, – начал он.

Помолчав, камера вразнобой загомонила:

– Померещилось тебе, Филя!

– Когда человек в дом заходит, то здоровкаться должен – а мы и не слыхали ничего…

– Да рази ж это человек? Крыса политическая! Ее оттеда выкинули, так она здесь, у людей, втихую поселиться решила…

Поняв, что совершил оплошность, новичок отлепился от стены, сделал два шага вперед и коротко наклонил голову:

– Здравствуйте, господа! Позвольте представиться: отставной полковник Жиляков, направлен в сию камеру для дальнейшего отбывания заключения. Прошу старосту указать мне место на нарах. Хм…

– Смотри-ка, и голосок прорезался! – нарочито удивился Филя. – Эй, староста, ты что – не слышишь?! Тебя кличут – оглох, что ли?

Недовольный Ахметка вышел из своего угла, не торопясь обошел вокруг новичка и, наконец, остановился прямо перед ним.

– Ты чего орешь тут? Пошто людей беспокоишь? Ну, я староста – дальше что? Место тебе надо? Иди под нары, если глупый совсем. Если умный немножко – купи себе место! А то в карты выиграй!

– То есть… Но у меня нет денег! – сохраняя изо всех сил остатки достоинства, ответил старик. – Да и играть в ваши игры я, извините, не умею. И не желаю-с!

– Брезгуют нами! Обчеством брезгуют! – перед стариком, кривляясь возникла фигура глота в причудливом отрепье. – У «политики» не пожилось, так сюды перебрался? Ты что, старик, нас совсем за людёв не держишь?

Ландсбергу очень не хотелось вмешиваться в этот конфликт: его отношения с иванами были и так достаточно натянутыми. Его самого терпели – потому что боялись. Он понимал, что нельзя бесконечно дразнить судьбу – или снова придется доказывать свое право силой. Вернее – насилием. Еще точнее – уподобляться скотам в человеческом обличье, которых он так ненавидел, презирал и… тоже боялся. Но перед ним стоял его товарищ, его собрат – офицер. Старший по званию. И вообще старик. Смириться с тем, что произойдет здесь через минуту-другую, Ландсберг просто не мог. Он вздохнул, наклонился, снял с ноги башмак и запустил им в спину кривляющегося перед стариком глота.

Тот взвыл от боли, в бешенстве обернулся – и тут же сник под стальным взглядом Ландсберга.

– Ты чего, чего, Барин? – примирительно забормотал он. – Уж и пошутковать нельзя, что ли?

– Принеси башмак. Дует здесь, – негромко скомандовал Ландсберг.

Глот, оглядываясь на Фильку, нехотя поднял башмак и отнес его Ландсбергу.

– Ты здесь ночуешь? – кивнул тот на второй ярус соседних нар. – Сколько за свое место хочешь?

– Рупь с полтиной – и забирай его со всеми тараканами! – обрадовался глот.

– И полтинника хватит! После отбоя подойдешь – отдам! – Ландсберг не собирался при всех демонстрировать свои «нычки» – так здесь называли тайники. – Оставь старика в покое, понял?

Ландсберг возвысил голос:

– Полковник, прошу! Ваше место будет здесь…

– Премного благодарен, молодой человек, – близоруко щуря глаза, новичок всматривался в лицо Ландсберга, все еще подозревая подвох. – Мы с вами не были знакомы до… э… В общем, в прежней жизни?

– Вряд ли, – усмехнулся Ландсберг.

– Позвольте рекомендоваться: отставной полковник Жиляков. Двадцать пять лет каторги за умышленное убийство, – скривил рот полковник. – Спасибо, что выручили, молодой человек! – он выжидательно посмотрел на собеседника.

– Меня зовут Карл Ландсберг. В прошлой жизни – дворянин и офицер, в нынешней имею кличку Барин и жду этапа на Сахалин, – отрекомендовался Ландсберг.

– Ландсберг? Ландсберг, фон Ландсберг… Позвольте, это не про вас писали все газеты позапрошлым летом? – старик задержал протянутую было для рукопожатия руку. – Ну конечно, это вы! Это были вы… Супруга моя, признаться, очень желала попасть на ваш процесс, да не смогла. Извините, конечно: руки подать не могу-с! Мозжит рука – сил нет!

Старик забросил тощую потомку на нары, с усилием вскарабкался на них сам. Повозился, устраиваясь поудобнее, и снова повернулся к Ландсбергу:

– Деньги за мое место, я постараюсь вернуть вам при первой возможности, – сухо заговорил полковник. – Супруга, знаете ли, скоро должна приехать, мне обещано свидание с ней.

– Не извольте беспокоиться, господин полковник, – горько усмехнулся Ландсберг.

– Нет уж, увольте-с! – сердито забормотал новичок. – В должниках ходить не привык-с! И тем более – одалживаться у… человека, опозорившего честь русского офицера невинной кровью. Простите старика за прямоту, но не могу удержаться!

– Вот как! – не сдержался, в свою очередь, и Ландсберг. – Вот как! Если не ошибаюсь, полковник, вы сюда тоже за убийство попали. За кровь пролитую…

– М-молодой человек, не забывайтесь! Я полковник русской армии, три войны прошел! И попал сюда, убив негодяя, хладнокровно лишившего меня единственного сына, моего Сереженьки! Это был святой порыв – впрочем, вам, вероятно, этого не понять!

– Разумеется, где уж мне! – Ландсберг, как ни старался, от обиды удержаться не мог. – В таком случае придется раскрыть вам глаза, полковник! Вы тоже подняли руку на невинного человека! Ибо вашего Сереженьку застрелил не жандарм, а его же товарищи-революционеры. Как лошадь раненую пристреливают – вам не приходилось, полковник? Только лошадей раненых добивают из милосердия, чтобы не мучились. А сына вашего пристрелили, чтобы он никого не выдал.

– Откуда… откуда вы знаете? – полковник рывком сел на нарах, впился глазами в лицо собеседника.

Ландсберг пожал плечами и собрался задернуть свой полог, снова отгородиться от ненавистного ему и ненавидящего его мира.

– У меня нет доказательств, полковник. Но поверьте: здешние «там-тамы» редко ошибаются. Если хотите знать правду – наведите справки. Попросите своих друзей на воле, в конце концов! – Ландсберг отвернулся и снова попытался погрузиться в мир стройных и сумбурных одновременно строк Фридриха Ницше.

Глава вторая

В кают-компании

Общества Добровольного Флота пароход «Нижний Новгород» встретил своего нового капитана, Сергея Ильича Кази, как и подобало, – сдержанно сияя свежей серо-стальной окраской обводов низкого корпуса, до блеска надраенными бронзовыми поручнями, почтительным «поеданием» глазами вахтенного матроса у трапа.

Палуба привычно чуть заметно вибрировала в унисон гулу судовой машины, работавшей на холостом ходу. Углом глаза капитан Кази заметил приближающегося к нему с должной почтительной человека с умными маленькими глазками на широком лице.

– Позволю себе напомнить, господин капитан: старший помощник капитан-лейтенант Стронский! Не имеете каких– либо вопросов относительно судна и команды, господин капитан?

Кази чуть заметно усмехнулся:

– А по имени-отчеству вас как звать, господин старший помощник? Роман Александрович? Очень приятно. Ну-с, давайте сразу посмотрим – что тут и как. Показывайте, Роман Александрович!

Многое о «Нижнем Новгороде» новый его капитан, впрочем, знал и так. Заочно – по рассказам, чертежам и документам. Построено судно – изначально, разумеется, парусное – было на немецких верфях почти тридцать лет назад и долгое время именовалось «Саксонией». С парусами оно попало и в Россию. Качество работы немецких корабелов позволило недавно оснастить бывшую «Саксонию» паровой машиной, однако силу ветра в русском флоте еще долго не сбрасывали со счетов и зачастую использовали параллельно с механическим двигателем. Пароход имел длину 94,2 метра, ширину палубы – 12,2 метра. Кроме машины мощностью 1 600 лошадиных сил, «Нижний Новгород» нес три мачты с парусами, позволявшими при попутном ветре развивать скорость до тринадцати узлов. Трюм парохода был совсем недавно переделан под перевозку арестантов.

Поначалу, узнав о сем новшестве, отправке российских преступников-каторжников на остров Сахалин и в Амурский лиман морским путем, Сергей Ильич немало тому подивился: что за забота о негодяях? Шли бы в каторгу, как и раньше, пешим порядком! Долгонько? Так ведь и срок каторги у большинства немал. К тому же, по законам того времени, для арестантов время этапа в срок наказания не засчитывалось.

Если же нужно отправлять арестантов именно на Сахалин, так и это можно было бы решить более практичным путем – пешим ходом, как и прежде, через всю Сибирь, а уж там баржами из устья Амура. И почему, собственно, на Сахалин? Нешто Сибирь малой стала для каторжан? Однако верный своей старой привычке семь раз подумать, прежде чем задавать вопросы, Кази самолично навел кое-какие справки и даже специально посидел денек в Публичной библиотеке Северной столицы.

И большая часть вопросов отпала сама собой.

Стал понятен капитан-лейтенанту и еще один аргумент в пользу «арестантской кругосветки»: обратным ходом, выгрузив на Сахалине арестантов, корабли-«добровольцы» могли основательно оживить торговлю с Китаем и товарооборот с дальневосточным форпостом России, Владивостоком.

Все это Сергей Ильич Кази уяснил. Но сейчас, обходя корабль со старшим помощником, капитан сделал для себя несколько неприятных открытий.

Ну хотя бы проблема сохранности «живого» груза.

Кази был старым морским волком, и будущий маршрут «Нижнего Новгорода» знал не понаслышке. Добрая – а вернее, недобрая часть пути по маршруту Одесса – Стамбул – Порт-Саид – Аден – Коломбо – Сингапур – Нагасаки – Дуэ будет проходить в нелегких даже для профессиональных моряков погодных условиях. Штормов в южных морях будет с избытком – значит, большую часть времени перехода все иллюминаторы и вентиляционные решетки «Нижнего Новгорода» с его низкой осадкой должны быть задраены. А температура в широтах предстоящего плавания столь высока, что арестантский трюм, обитый изнутри железом, поневоле станет для каторжан раскаленным гробом. К тому же и арестантов тут будет немало. Убедить же далеких петербургских министров в разумно-великом числе арестантов на каждый рейс было и вовсе делом маловероятным. Будут считать каторжан по кубатуре трюма, да еще и добавят: не баре, мол! Потеснятся, да доплывут!

Но сколько их доедет живыми? Спрос, опять-таки, будет с него, с капитана…

Тем временем офицеры обошли все судно и поднялись на капитанский мостик. Сергей Ильич в целом был доволен состоянием «Нижнего Новгорода», его готовностью к дальнему плаванию, командой и профессионализмом старшего помощника. С количеством арестантов и окончательной датой выхода в море пока было неясно, и Кази решил раньше времени не волноваться. Оставалась, правда, еще одна проблемка: в четко-молодцеватых пояснениях Стронского и его ответах на все вопросы капитана еле заметно чувствовалась этакая тщательно маскируемая служебная ревность. И Кази решил выяснить все сразу и до конца.

– Роман Александрович, батенька мой, – капитан всем корпусом развернулся к Стронскому, – А скажите-ка мне: отчего это правление Общества вас мною наказало, так сказать? Чины у нас равные, ваш послужной список – вы уж простите, я интересовался – не короче моего, да и на «Нижнем» вы уже давненько – а на капитанскую вакансию меня назначили? Человека со стороны, можно сказать, а? Почему не вас, батенька? Как сами полагаете?

– Полагаю, что это компетенция правления Общества Добровольного Флота, – чуть помедлив, официально ответил Стронский. Но было заметно, что внутреннего напряжения у него поубавилось. – Обсуждать приказания начальства возможным не считаю.

– Разумеется, разумеется, батенька! Наверху всегда виднее, – Кази, вложив в последнее утверждение изрядную долю иронии, на лице сохранил серьезность. – Ну, а все-таки, Роман Александрович? По-товарищески – как полагаете?

– А тут и полагать нечего! – вздохнул Стронский. – Знаю причину своей неугодности, и сам в том виноват: не надо было поучать высокое начальство и писать рапорты о том, как должно организовать перевозку арестантов. Вот и получилось, что мои наблюдения во время первой арестантской «кругосветки» пошли вразрез с указаниями высокого начальства. И, к сожалению, не подтвердили его расчетов, о чем я и имел дерзкую неосторожность напомнить. А кому это понравится?

– Никому, батенька! – с пониманием вздохнул Кази. – Тем более, адмиралам нашим, которые последний раз выходили в море лет сорок назад… М-да… Надеюсь, вы понимаете, что я к своему назначению сюда никоим образом не причастен? И вам дороги не перебегал?

– Разумеется, господин капитан!

– Честно говоря, для меня, еще вчера военного моряка, сие назначение – тоже не подарок. Завершить послужной список капитанством на «арестантском» пароходе – тут, батенька, трижды подумаешь, вставлять ли командование «Нижним Новгородом» в свои будущие мемуары. Обидно-с! Всего-то трех месяцев и не хватало до почетной выслуги лет и отставки! Мог бы и в адмиралтействе это время перекантоваться – а вот поди-ка!

– Хм! «Морской телеграф», господин капитан, донес, меж тем, что не только я честными, но весьма опрометчивыми рапортами грешен, – принимая товарищеский тон разговора, Стронский чуть улыбнулся.

– И это уже разузнали? – подивился Кази. – Впрочем, какие на море секреты… Ладно, Роман Александрович, будем служить далее! Не адмиралам, чай, служим – русскому флоту! – посерьёзнев, Кази тут же поинтересовался: – Что слышно о сроках нашего выхода в море? Я, признаться, просто в недоумении относительно явно затянувшихся сроков погрузки арестантов!

– Осмелюсь доложить – и не только вы, господин капитан! – кашлянул Стронский. – Погрузка явно идет через пень-колоду! Сюда, в Одессу, уже прибыл гражданский начальник острова Сахалин, князь Шаховской, заведывающий заключенными на острове по линии Министерства внутренних дел. Он возвращается на Сахалин из отпуска, и просил дать знать, когда вы прибудете и сочтете «Нижний» готовым к выходу в море. Так что, если позволите, я пошлю вестового к князю в гостиницу?

– Распоряжайтесь, батенька! Конечно!

* * *

Шел четвертый день погрузки арестантов на «Нижний Новгород». Этот крайне неспешный, по мнению капитана Кази, темп вызывал раздражение и у князя Шаховского, который в первые дни пытался успокоить Сергея Ильича. Но ускорить процесс он и сам не мог: ответственность за погрузку, согласно министерской разнарядке, несла тюремная администрация Одессы.

Князь Шаховской в свою каюту на «Нижнем» перебираться не спешил, благоразумно предпочитая проводить большую часть времени на берегу, в гостинице, и лишь время от времени заскакивал на пароход, чтобы без особой надежды поинтересоваться: как идут дела?

– Поймите, Сергей Ильич, – в который уж раз принимался он объяснять капитану. – Это на Сахалине я, как говорится, царь и бог! Брови нахмурил только – и народишко уж бегает как посолёный! А здесь, в Одессе, распорядительными правами обладает господин Закрайский! Да еще молодые эскулапы, привлеченные тюремным ведомством от земской больницы… Руки бы им поотрывал, ей-богу! За порядок же на дебаркадере отвечает штабс-капитан Особой конвойной службы Теньков – а это и вовсе по линии Жандармского управления. Сами видите – экая каша получается, Сергей Ильич!

– Не знаю, не знаю, батенька! – раздраженно шагал из угла в угол кают-компании капитан. – Простите, князь, но мне все же кажется, что, будь вы здесь неотлучно, погрузка шла бы куда быстрее. Иногда я чувствую себя словно в некоем казенном присутствии, где мздоимцы-чиновники просто выжимают из просителей подношения! Но там бы я, Бог уж с ними, дал бы – а здесь кому?! И предлагать, извините, страшно!

Капитан остановился у большого иллюминатора и несколько минут смотрел в него. Потом обернулся к присутствующим:

– Кстати о мундирах! Господа, полюбуйтесь на тех двух субъектов в статском и в котелках. Они здесь по причалу все время шныряют. Кто они? По какому ведомству? У них, меж тем, чрезвычайно многозначительный вид…

Князь с болезненным видом допил рюмку рома, выбрался из кресла и подошел к капитану. Старший помощник капитана Стронский, помедлив, присоединился к ним. Однако ни он, ни князь Шаховской, ни пароходный доктор Александр Симеонович Иванов, заскочивший в кают-компанию за какой-то надобностью, ведомственную принадлежность субъектов так и не определили.

Всерьез заинтересовавшись этой парочкой, капитан кликнул вахтенного мичмана Владимира Пуаре, слегка обалдевшего за последние дни от всего происходящего на пароходе. Но и мичман не внес ясности в личности «негодяев». Однако, поразмыслив, высказал здравое предположение о том, что они, видимо, хорошо известны чинам местного тюремного ведомства. И уж конечно, жандармскому начальству, без дозволения которого за оцепленную часть причала, где стояли и сидели в ожидании своей очереди каторжные, никого посторонних не пускали.

– Господин мичман! Владимир – э… Архипович, если не ошибаюсь? Не ошибся? Чудесно! Владимир Архипович, батенька мой, сходите-ка в разведку, – капитан взял Пуаре за пуговицу на кителе. – Узнайте поаккуратнее – кто они? Чем черт не шутит: сдается мне, что от них может кое-что зависеть. Разузнайте, батенька! И если что – тащите их сюда, голубчик! Уж очень физиономии у них значительные – как, по-вашему, князь?

Шаховской от неожиданности поперхнулся очередной рюмкой рома и согласился с капитаном.

* * *

«Субъекты» в статском оказались представителями еще одного ведомства – чинами Сыскной полиции, чьи предписания внушительно, но туманно говорили об обеспечении «порядка и взаимодействия во время погрузки арестантов на судно». Пуаре передал сыскным чинам любезное приглашение капитан-лейтенанта проследовать в кают-компанию, на чашку чая.

Чины будто бы ждали этого приглашения. Они дружно затопали по трапу, были введены в кают-компанию и представлены присутствующим.

– Господа, вот вы у нас – «порядок и взаимодействие», – ознакомившись с их бумагами, сходу принялся рассуждать капитан. – Может, хоть вы нас вразумите – что, собственно, происходит? Мне, батеньки мои, трудно судить, но, ей-богу, можно ведь, наверное, как-то ускорить приемку-погрузку? Посоветуйте, господа! Четвертый день ведь канитель сия – и конца ей не видать! Господи, да что же это я! – спохватился Кази, перехватив словно бы нечаянный взгляд гостей на накрытый стол. – Не угодно ли закусить? Да и освежиться, а? Денек-то сегодня, кажется, прохладный. И мы уж с вами! Ваше сиятельство, господа – прошу!

Особо чиниться пришлые господа не стали. После третьей чарки, уничтожив на столе изрядную часть рыбных деликатесов и холодной дичи, гости разговорились. Порядку могло быть больше, признались они. Отчего медленно дело движется? А по двум причинам, господа флотские! Обыскивают арестантов с должным тщанием – но медленно. И доктора земские, призванные для выявления больных и немощных, очень уж неопытны для каторжанских хитростей и «мастырок».

Более всего ошеломило господ флотских откровенное заявление «гостей» о том, что местному тюремному начальству с погрузкой спешить вовсе нет нужды! Ведомство, как уверяли сыскные, за каждый божий день пребывания большого этапа в Одессе получает на каторжных от казны кормовые деньги. Прибыло же их сюда по «чугунке» пять сотен душ, вот ведомство и получает на эти пять сотен арестантов кормовые все время, пока пароход от причала не отойдет.

– Но позвольте! – возмутился Сергей Ильич Кази. – Главное тюремное управление обязано кормить только оставшихся на берегу арестантов! Те, кого уже пропустили на борт, находятся на довольствии Общества Добровольного Флота, которое по итогам рейса предъявит счет тому же министерству…

Гости враз понимающе ухмыльнулись: предъявляйте счета кому хотите, господа флотские! Нам это без разницы! Вы просили причины раскрыть – вот мы вам, за ваше уважение, и раскрываем!

– Да-да, простите, господа! – взялся за виски Кази. – Ну и что же нам делать в такой ситуации? Посоветуйте!

Для значительного ускорения погрузки нужна самая малость, пояснили сыскные. До сей поры каторжников обыскивают четверо надзирателей – а вы добейтесь от местного начальства еще одной пары! Ведь сейчас что делается? Арестантов заводят попарно, а обыскивают по одному. Не придерешься: двое надзирателей стоят столбами, присматривают за обыскиваемым и ожидающим. А двое работают – и то не шибко скоро, потому как наверняка негласное указание получили. Вы на Сахалин поплывете, а кормовые-то здесь останутся, верно?

– Я сейчас же отправляюсь к губернатору! – взорвался князь Шаховской. – Пусть изволит дать распоряжение начальнику местной тюрьмы, пусть сносится с Петербургом, наконец! И с кормовыми разобраться надо, черт возьми!

Гости вежливо посмеялись, и, осмелев, уже без приглашения снова потянулись за графинчиками. Налили, выпили, закусили. Воля ваша, господа флотские, да только такой способ действия дела не ускорит. Лишь сутолоку внесет, сумятицу и неразбериху. Делать дело нужно иначе – не угодно ли их совет послушать?

– Да-да, господа, продолжайте, прошу вас! А вы, ваше сиятельство, погодите, – со значением попросил Шаховского капитан.

Гости продолжили. По их разумению, решить вопрос с дополнительной парой надзирателей мог бы и лично начальник местной тюрьмы. С соответствующими… э-э… полномочиями они могли бы взять решение этого вопроса на себя. На себя же они могут взять и приватные переговоры непосредственно с надзирателями – для усиления их рвения, так сказать. Не пожалеете, господа флотские, по двугривенному за каждого осмотренного и пропущенного арестанта – нешто это для казны Добровольного флота накладно? И пыль столбом стоять будет!

– Как хотите, а я не могу в этом участвовать, господа! – вновь взвился Шаховской. – Не забывайте, что я представляю здесь Главное тюремное управление Министерства внутренних дел! И вынужден сейчас сидеть тут и слушать ваши р-р-рассуждения о необходимости мздоимства!

– Господин начальник Сахалина! – подал голос Стронский. – Вы, по-моему, неоднократно заявляли, что очень спешите вернуться на остров! Вам угодно дать сему делу официальный ход, ваше сиятельство? Воля ваша. Но пароход, осмелюсь напомнить, принадлежит Обществу Добровольного Флота, вашему ведомству неподчиненному. Полагаю, господин капитан, – он повернулся к Кази, – полагаю, что в сложившейся ситуации нам следует без промедления потушить котлы в машине и не жечь понапрасну уголь, оплаченный Обществом. Когда вы, ваше сиятельство, решите – здесь или в Санкт-Петербурге, не знаю! – свой вопрос – дайте нам знать! Если правление примет во внимание ваши объяснения, мы вновь разожжем огонь в котлах, проведя, разумеется, положенную предварительную ревизию всей судовой машины. Это дней двадцать, не меньше, ваше сиятельство. К тому времени в Индийском океане, полагаю, наступит сезон штормов, и плавание до его окончания может быть сочтено нецелесообразным. К тому же на время выяснения всех ваших вопросов, я уверен, Общество Добровольного Флота попросит тюремное начальство освободить трюм от каторжан. Куда вы их изволите девать? Снова по тюрьмам развозить? За чей счет, позвольте спросить? Словом, подумайте, ваше сиятельство!

– Да я, в общем-то… Собственно… Срам ведь, господа! – забормотал Шаховской, выразительно глядя на бутылку рома, но не решаясь под взглядами всех присутствующих налить себе очередную рюмку. – Ну допустим… Но кто же, интересно, будет платить за все это дополнительное усердие? Из каких средств двугривенными, как предлагается, сорить?

– Я думаю, что сей вопрос решаемый! – поддержал старшего помощника капитан. – Есть, в конце концов, корабельная касса. Есть, наконец, и у меня, как у капитана, некоторая сумма на непредвиденные путевые расходы. Что-нибудь придумаем, господа! В конце концов три сотни арестантов уже на борту!

Сыскные, деликатно молчавшие во время перепалки, снова привлекли к себе внимание. Не забудьте еще про докторов, господа флотские, напомнили они. Как вы изволите видеть, ныне привлеченные медики в тюремном деле новички, арестантов боятся, работают медленно, да и хитростей каторжанских не знают. Вот они, к примеру, могли бы порекомендовать очень знающего, опытного доктора. И, главное, надежного: он чуть не полвека в местной тюрьме практиковал. Сейчас в отставке, правда. Но жить-то всем надо, и если его попросить как следует, то согласится доктор Старкович, никуда не денется! Особенно если одесский губернатор его лично попросит.

– Вот и чудесно! – обрадовался Кази. – Князь, мне и самому все эти игры не по душе, но ведь надо что-то делать! Соблаговолите взять на себя доктора, а мы берем на себя все остальное! Согласны, батенька? Ну тогда езжайте к губернатору, ваше сиятельство, используйте все свои полномочия, обаяние и красноречие, а мы тут с господами «порядок и взаимодействие» обеспечим. Согласны? Ну и слава Богу!.. Действуем, господа!

Действия были настолько успешными, что уже через день князь Шаховской перебрался на пароход со всем своим весьма объемистым багажом и двумя десятками ящиков, спущенными в грузовой трюм. Оставались последние формальности и мелкие дела, знакомые, наверное, каждому отъезжающему и не портившие общей атмосферы.

Старенький, но весьма подвижный отставной тюремный доктор Старкович превосходно справился со своей задачей. Среди отстраненных молодыми коллегами от морского «путешествия» на каторгу арестантов он легко выявил с десяток симулянтов, а позже, за стаканом грога в кают-компании, рассказал всем желающим немало занимательных историй о каторжных «мастырках». Накануне отхода Исаак Старкович, по личной просьбе капитана, обещал «скоренько, но внимательно» осмотреть уже размещенных в трюмах арестантов – чтобы постараться выявить тех, кто может на самом деле не выдержать тяжелых условий морских странствий.

И сейчас присутствующие в кают-компании как раз поджидали старенького доктора, коротая время за грогом. Собрались здесь все свободные от вахты офицеры, включая капитана, а также князь Шаховской, корабельный священник дьякон Ионафан и начальник канцелярии Одесской городской тюрьмы надворный советник Салье. Вспоминали вчерашний рассказ доктора Старковича об арестантских хитростях, членовредительстве – настоящем и «замастыренном». Дивились диким и непостижимым порой фантазиям и умениям, порожденным тюрьмой.

– Право, господа, все это порой превосходит человеческое воображение! – гудел басом второй помощник капитана «Нижнего Новгорода» фон Кригер. – Ну наглотаться всякой дряни, чтобы симулировать болезнь сердца или желудка – это я еще понимаю! Но засыпать себе в глаза наструганный стержень от химического карандаша для временной слепоты – увольте-с! Как можно сотворить с собой этакое, будучи темным человеком, не зная законов физики, химии и прочих наук? Не ведая возможных последствий? Впрочем – каких наук, если и грамоте почти никто из этого тюремного сброда не обучен?! Невежество, темнота – а все туда же-с! А вдруг эта временная слепота так и останется?!

– А специально вживляемые в разрезах на собственном теле нитки? Бр-р! А иголка, которую вчера доктор извлек из коленного сустава какого-то разбойника? – поддержал капитан. – Земские-то доктора единогласно признали у него раздробление и начало гангрены!

– А вдувание воздуха соломинкой под кожу? Бр-р, увольте-с! Поглядишь на разбойника – не жилец. А ему, каналье, после осмотра для «лечения» только и надо, что кожу проткнуть той же иголкой! – продолжал Кригер. Он повернулся к князю. – И вам, ваше сиятельство, по своей должности на острове тоже, вероятно, приходится с этаким фарисейством соприкасаться?

– Только понаслышке, – сухо ответил Шаховской, все еще не оправившийся после недавнего публичного конфуза. – Я ведь, смею напомнить, гражданский начальник острова. И хотя заведываю ссыльно-каторжными, но лично с ними, слава Богу, почти не общаюсь.

– А я все больше переживаю, князь, о том, насколько переполнены арестантские трюмы, – угрюмо заметил капитан. – Почти пять сотен душ! Мне страшно представить, что будет твориться в арестантских трюмах в тех широтах, где нам предстоит пройти!

– А я все более не доверяю этому местному эскулапу, столь легко втершемуся к вам в доверие, Сергей Ильич! – сердито парировал князь. – Право, можно подумать, что он получает гонорар за каждого негодяя с легкой простудой или пустяковым недугом, им же и выдуманным. Этот ваш Исаак – или как его там? – уже отстранил от плавания более тридцати человек! Мне предстоят по этому поводу неприятнейшие объяснения, уверяю! Не удивлюсь, если он и сегодня найдет среди арестантов сотню-другую тех, кому также не рекомендованы морские прогулки!

– Ну-у, батенька…

– Простите, Сергей Ильич! Но при всем уважении к вам я не потерплю, чтобы этот одесский иудей списал на берег дополнительных каторжных! Нет, я не буду препятствовать выходу «Нижнего» в море – но приложу все свои усилия и влияние к тому, чтобы организовать всем отстраненным им арестантам подробнейшую и тщательнейшую медицинскую комиссию. И – горе ему, ежели кто-то из больных, выявленных им, на самом деле окажется здоровым.

– Вы забыли добавить, князь – горе ему и его покровителям! – подал из угла спокойный голос старший помощник Стронский. – Не так ли, ваше сиятельство?

– Господин капитан-лейтенант! Ваш характер уже сам по себе достаточно навредил вашей карьере до сих пор! Не пора ли вам сделать вполне очевидные выводы?..

– Ну, хватит! Хватит ссориться, господа! – возвысил голос капитан Кази. – Наше плавание еще не началось, а вы тут у меня еще дуэли, поди, устроить собрались? Прошу – хватит!

В кают-компании воцарилось неловкое молчание.

Любопытно, подумал меж тем Сергей Ильич Кази. Любопытно: а ведь этот князь что-то знает о причинах, мешающих карьере моего помощника! Надо подождать более благоприятного момента и попробовать расспросить Шаховского о том, почему я, а не капитан-лейтенант Стронский командует «Нижним Новгородом». Не исключено, что наш «тюремный князь» приложил к этому свои светлейшие ручки…

В кают-компании появился доктор Старкович.

– А вы знаете, господа, какую прелюбопытную личность я только что видел в арестантском трюме? – с порога начал доктор, уверенно пробираясь к буфетчику, разливающему горячий грог. – Ландсберг, господа! Помните? В прошлом году о нем писали все газеты!

– Как же! Это который зарезал своего благодетеля, сделавшего его своим наследником и собравшегося подарить на свадьбу погашенные векселя?

– А где он, доктор? Посмотреть бы…

– Невероятно – герой Плевны и в то же время банальный, простите, убийца!..

– Надеюсь, доктор, этот тип не принадлежит к числу тех, кому может повредить плавание? – холодно осведомился Шаховской. – И вообще: вы бы лучше потрудились сперва отчитаться о выполнении данного вам поручения, а потом уж и сплетничайте здесь!

– Не любите евреев, ваше сиятельство? И не даете себе труда скрывать сие, да-да… У нас в Одессе говорят, что громче всех не любит евреев тот, кто чувствует себя глупее их, – спокойно ответил доктор, усаживаясь со своим грогом в угол. – Не надо сверкать на меня глазами, ваше сиятельство! Даже князь Шаховской ничего не сделает старому еврею, который дожил до почетной отставки! Я не боюсь вас, князь! А что касается существа моего поручения, то оно дано господином капитаном этого корабля. И отчет будет предоставлен именно ему – нравится это кому-либо или нет.

– Расскажите, доктор! – кивнул головой капитан, одновременно бросая на князя предостерегающий взгляд.

– У меня, конечно, было немного времени для осмотра всех каторжных, господин капитан. Но мои коллеги, кажется, потрудились на совесть. Я не выявил более больных, неспособных перенести трудное морское путешествие. Некоторые сомнения вызвали у меня двое каторжных, явных уроженцев Кавказа. У них не совсем в порядке легкие – но они совсем не говорят по-русски, а в таких случаях без подробного анамнеза верный диагноз поставить весьма затруднительно. Я сделал все, что мог: указал на них своему коллеге, корабельному доктору, и рекомендовал присматривать за ними. Что же касается Ландсберга, ваше сиятельство, – старый доктор с неопределенной улыбкой посмотрел на князя. – Что же касается Ландсберга, то он, как мне кажется, переживет многих из присутствующих здесь. На редкость здоровый организм, совершенно не обессиленный годичным пребыванием в тюрьмах. Сам он говорит, что это следствие его системы гимнастических упражнений.

– Намерил себе две жизни, по всей вероятности, – фыркнул Шаховской. – Ничего, на Сахалине он очень быстро позабудет о своих гимнастических упражнениях! На нашем благословенном острове с каторжанами разговор короткий! Проштрафился – добро пожаловать на «кобылу»!

– Кобылу? – удивленно переспросил Кази. – Это в каком же смысле?

– «Кобылой» арестанты называют особую скамью, на коей порют провинившихся, – пояснил Шаховской, наливая себе очередную рюмочку. – К сожалению, плеть нынче не в почете, всякие там почитатели гуманничанья считают ее варварским орудием. Так что нынче порем розгами-с… И не надо делать такого удивленного лица, господин капитан! На флоте, если мне не изменяет память, телесные наказания тоже пока не отменены!

Ретроспектива-2

Хотя Жиляков и Ландсберг попали на судно в предпоследний день загрузки, свободных мест на трюмных шконках было еще предостаточно. Да и старый знакомец Ландсберга, матрос Терещенко, успел вовремя шепнуть, какие места в трюме предпочтительны для долгого плавания. Именно поэтому друзья выбрали себе местечки подальше от решетки, отделяющий отсек от караульного коридора, и поближе к жерлам парусиновых вентиляционных рукавов. Единственное, с чем не согласился старик – это забираться на второй ярус нар, где, как уверял Терещенко, воздух почище.

Жизнь на плавучей тюрьме не слишком отличалась от обычного камерного бытия. Арестанты расселялись по отсеку сообразно своим симпатиям, наклонностям и тюремной иерархии. Кое-где шконки уже были завешаны тряпьем, и оттуда уже доносились шлепки карт по доскам и азартные выкрики игроков. Каторжные из крестьян сидели тесными кучками, опасливо поглядывая на снующих по отсеку глотов: те уже начали традиционную охоту на последние медяки мужиков «от сохи».

К вечеру об отходе судна еще ничего не было известно. Не внес ясности в этот вопрос и некий чин из Одесской тюремной администрации, спустившийся в трюм с толстой пачкой бумаги и несколькими бутылками чернил. От бумаги не отказывался никто – даже неграмотные и те, кому писать было некому. Первые, по тюремному обыкновению, рассчитывали продать бумагу нуждающимся, либо выменять ее на что-нибудь. Особое оживление появление бумаги и предстоящее писание писем и заказов на продукты вызвало у глотов.

Обед поразил: арестантам подали не обычное жидкое тюремное варево, а настоящий флотский борщ – густой, обильно заправленный капустой, свеклой и прочими овощами. В тому же в каждую миску матрос-раздатчик шлепнул изрядный кус вареной говядины. На завтрак была обещана гречневая каша с настоящим коровьим маслом.

– Этак-то и жить можно! – судачили арестанты-новички.

Опытные каторжане, которым довелось побывать на самой дальней российской каторге, подняли оптимистов на смех:

– На Сакалине этом, дядя, ты гнилому куску рыбы в баланде рад будешь! Мяско – на острове тока солонина – тоже с душком, порядочные люди и есть такую не станут…

На следующий день невольные пассажиры, поднявшиеся на борт последними, принесли в трюм весть о том, что вместе с ними на корабле поплывет судовой священник – разумеется, православный. Перед отправкой будет отслужен молебен – однако наверх арестантов навряд ли выпустят.

Новый день тоже обещал быть длинным и скучным, однако ближе к полудню неожиданно общее внимание привлекли крики наверху. Матросы, взобравшись на снасти, вразнобой кричали «Ура!» Арестанты кинулись к иллюминаторам, и только тут поняли, что пароход как-то незаметно отошел от причала, серая замшелая его стенка отодвинулась.

– Буксир нас от причала оттаскивает, – пояснил караульный. – Сей момент и машину запускать будут на полные обороты.

Словно в ответ на его слова, еле слышный доселе гул машины под палубой резко усилился. Железный настил под ногами арестантов мелко завибрировало – словно что-то живое и большое внизу проснулось и начало тяжело ворочаться.

– Все, братцы, поплыли! Прощай, Расеюшка! – закричал кто-то.

Кто-то из арестантов заплакал в голос, в другом углу дрожащими голосами затянули старую каторжанскую песню, православные невольники усердно молились, мусульмане тоже творили свою заунывную молитву.

– Все, поплыли! – нарочито бодрым голосом окликнул старого своего товарища Ландсберг. – Теперь до самой Турции, полагаю, ничего интересного не будет. Одни только волны… Извольте отдыхать, господин полковник!

Жиляков послушно улегся на доски, сложил руки на груди и прикрыл набрякшие веки. Ландсберг поправил котомку под головой старика, поджал губы и вздохнул: полковник, настояв на своей отправке на Сахалин, явно переоценил свои силы. Карл живо припомнил первое появление старика в камере, его уверенные движения, покачал головой: небо и земля!

Ландсберг отошел к иллюминатору и бездумно загляделся на мелкие серые волны, шуршащие по борту корабля. Его мысли невольно вернулись в Псковскую пересыльную тюрьму, где он провел последние несколько месяцев.

* * *

Жизнь в тюремной камере подобна капризной и непостоянной морской стихии. Серый мертвый штиль – повседневная скучная обыденность с практически круглосуточной карточной игрой. За игрой и в коротких перерывах обсуждались последние «громкие» события в камере. При отсутствии оных арестанты без устали «травили» старые каторжные байки, напропалую врали друг другу. Во все времена тюрьма более всего ценила рассказчиков, «баюнов» – тех, кто мог своим бойким подвешенным языком хоть как-то развлечь, оторвать от мрачной обыденности, сиюминутной горечи карточных проигрышей и мрачных перспектив. О своей реальной прошлой жизни в камерах говорят неохотно: для одних это было чем-то святым, для других очень личным, для третьих – недостойным признаком проявления слабости.

Не обходится в тюремных камерах и без жестоких штормов – когда кипят страсти, томит неизвестность. Случается, и кровь льется…

Обычным развлечением в тюремной камере становились вспыхивающие то и дело стычки и драки, жестокий розыгрыш новичков и вечных, «записных» простофиль. В этих играх участвовала порой практически вся камера – жертва, активные участники розыгрышей и довольные развлечением зрители.

Тюремный штиль обычно взрывался штормом внезапно. Как правило, у истоков «непогоды» всегда стояли иваны. И вот нынче в тюремной камере номер четыре царила предгрозовая тишина.

Лежа в своем «алькове» с затрепанной книжкой старого журнала в руках, Карл Ландсберг физически ощущал нарастающее вокруг него напряжение. Всему виной было его недавнее вмешательство в действо, которое начало было разворачиваться в камере вокруг новичка – отставного армейского полковника, переведенного в нумер четвертый из камеры для политических.

Как ни старался Ландсберг, он не мог забыть обидной реакции полковника на его заступничество, его явное нежелание подать руку своему спасителю. Старый офицер просто не знал, что его ждало – не вмешайся в это дело он, Ландсберг, – рассуждал Карл. Не знал – и только поэтому позволил себе проявить совершенно лишний в его положении гонор.

Обычное начало обработки новичков в камере Ландсбергу было хорошо знакомо. Новичка втягивали в карточную игру, а при его отказе играть в долг или на вещи – загоняли под нары, в грязные зловонные ниши, где человек терял и остатки здоровья, и уважение к себе. «Поднарный» становился вечным «золотарем» камеры – вынос «параши» становился его постоянной обязанностью. Всяк мог оскорбить, обругать забитого «поднарного», в любую минуту загнать несчастного в его берлогу, вполне резонно мотивируя это смрадом, неминуемо исходящим от постоянного пребывания человека на мокром и грязном полу.

Из общего котла такому несчастному доставались совсем крохи – считалось удачей, если ему дозволялось вытереть коркой хлеба опустевшую после раздачи посудину. Изгой слабел, его рассудок мутился от постоянного чувства голода и издевательств. Ради пайки хлеба или миски малосъедобной баланды несчастный был порой готов на любое унижение. «Поднарников» заставляли бегать на четвереньках, кричать петухом, мяукать, лаять. Молоденьких и смазливых арестантов, случалось, делали «бабами» – едва ли не самое ужасное в тюрьме. Это превращало некогда человеческое существо в тупое, грязное и всеми презираемое животное.

Часто новички легкомысленно соглашались на карточную игру – в расчете на свой «фарт», умение играть. Но игра была лишь временной отсрочкой от изгнания под нары. Против новичка играла вся камера: в его карты заглядывали, передавая сопернику-«мастаку» информацию условными знаками. Подсовывали партнеру, часто не таясь, требуемые карты из другой колоды.

Для начала, конечно, новичку давали выиграть. Тогда глоты звали майданщика, чтобы он по камерной традиции поднес «счастливчику» чашечку дрянной водки, кружок колбасы, кусочек вареного мяса. Денег за угощение майданщик брать нарочно не спешил, и всячески подыгрывал «мастакам» в этом фарсе.

Ну а финал игры был общеизвестен. Новичок, разгоряченный «фартом» и водкой, вскоре проигрывал решительно все, включая казенную одежду. И тут же попадал в лапы майданщика, требующего немедленного возврата долга. В счет долга несчастный, как правило, должен был отдавать наперед и всю свою хлебную пайку. И – под нары…

Бездумно глядя уже с десяток минут на одну и ту же страницу, Ландсберг грустно размышлял о том, что глупцов на свете было бы гораздо меньше – если бы у людей была чудесная возможность хоть на мгновение заглядывать в свое будущее. Соразмерять, таким образом, верность того или иного своего слова, решения или поступка с его последствиями.

Полковник был излишне строптивым и не по тюремному чину гордым. За три дня, что он оставался без баланды, он уже изрядно оголодал и вполне созрел для какого-нибудь безумства. Всякий раз, как в камеру приносили завтрак или обед, Жиляков со своей миской пытался добраться до котла – и всякий раз безрезультатно. Арестанты, руководствуясь законом стаи, бесцеремонно отпихивали старика, и к тому моменту, когда тот оказывался возле котла, тот бывал уже до блеска вычищен.

От голода полковника пока спасала хлебная пайка: они доставлялись в камеру по счету, и внаглую лишить старика его законной доли пока никто не решался. Но и это было вопросом времени! Старый полковник, демонстративно не замечая Ландсберга и сторонясь его, вызывал в камере удивленное перешептывание: такое, по здешним обычаям, было и вовсе «не по-людски». Ландсберг же, тоже по тюремным неписаным правилам, мог изрядно поступиться своим завоеванным авторитетом и независимостью, если бы вторично взял под защиту человека, демонстрирующего явную неблагодарность к своему заступнику.

А еще беспокоило Ландсберга то, что в камере недавно завелось изрядное количество опасного оружия – не менее десятка железнодорожных «костылей», коими рельсы приколачивались к шпалам. За две недели до появления в камере нумер четыре Жилякова железнодорожные чиновники после сильнейшего бурана «одолжили» у начальника тюрьмы пятьдесят арестантских душ, кои вместе с немногочисленной местной воинской командой расчищали колею. И хотя эти души были тщательно отобраны по своей смиренности, не украсть присмотренных в будке обходчика «костылей» они никак не могли. И теперь днем и ночью в камере стали привычными шоркающие звуки металла, затачиваемого о камни до зеркального кинжального блеска.

Большая часть этих опасных «заточек» попала, разумеется, к иванам и их ближайшему окружению. Случись у Ландсберга новый конфликт с «головкой» камеры – и «заточки» вполне могут пойти в ход!

Поразмыслив над ситуацией, Ландсберг решил первым пойти к врагу с «оливковой ветвью». Выбрав момент, когда Филька, пресытившись игрой в карты, потребовал к себе известного камерного рассказчика – развлечься перед сном – Ландсберг покинул свой «альков» и решительно направился к нарам ивана. «Баюна» при этом пришлось бесцеремонно спихнуть с нар – иной способ привлечения к себе внимания был бы матерым арестантом просто не понят!

– Разговор к тебе имею, уважаемый! – Ландсберг выразительно поглядел на сидевших и лежавших вокруг своего вожака его приспешников. – Серьезный разговор!

Филька, придя в себя от изумления – сам Барин, «волчара-одиночка», соизволил по всем правилам, уважительно, попросить филькиной «аудиенции» – кивнул, и, немного подумав, сказал: «п-сс-т!». Свора послушно ссыпалась с окружающих нар и, сгорая от любопытства, разбрелась по камере. Глот, попытавшийся из любопытства затаиться на верхних нарах и даже начавший для убедительности похрапывать с закрытыми глазами, был немедленно сброшен оттуда и пинками препровожден подальше.

Оставшись наедине с Филькой, Ландсберг, согласно «тюремного протокола», разговор начинать не спешил. Он достал коробку папирос, угостил Фильку, закурил сам и несколько минут мужчины молча дымили, коротко поглядывая куда угодно – только не друг на друга.

– Слышь, Филя, а ведь нас действительно скоро на Сахалин этот проклятый погонят! – так в приличном обществе, заполняя паузу в разговоре, начинают обсуждать погоду. – Ты бывал в тех краях-то?

– Доводилось, – небрежно сплюнул Филя. – Пешедралом тока, морем – в первый раз. А что, Барин, никак ты сахалинского «курорта» опасаешься? Али так, из интересу спрашиваешь?

– Опасаться мне нечего. Сам знаешь, человек я серьезный. Далеко уж больно – вот что душу грызет…

– Ха! Далеко! Я два раза на Сахалине ентом побывал, ногами Расею четыре раза, выходит, измерил. И ничего! Ноги целые… Ты чего хотел-то?

– Слыхал я, «заточку» добыть сможешь. Нужна мне такая вещица. Сговоримся?

– «Заточку»? У меня, Барин, все есть! И «заточку» из костыля железнодорожного могу добыть! – усмехнулся Филя. – Дорого только та «заточка» стоит! Не продается. Изволь – в карты на кон могу поставить, ежели дельным чем-нибудь ответишь.

– Филя, ты же знаешь: в карты я не играю. Зарок дал, понял?

– Ну а тады и говорить не о чем! – отрезал Филя.

– Деловым людям завсегда о чем поговорить найдется! – не отступал Ландсберг. – Смотри-ка, чего покажу!

Он оторвал четыре пуговицы с тюремной куртки польского образца, пошитой на заказ еще в Литовском замке. Содрал обтягивающую пуговицы ткань и высыпал на ладонь фальшивые заклепки для кандалов. Сделанные хорошим кузнецом, заклепки представляли собой, по сути, два замаскированных винта с гайками. Замкни такими кандалы – и никто их от настоящих железных клепок не отличит, даже вблизи. А снять, раскрутить – минутное дело.

Ландсберг знал: в тюремном мире такие фальшивые заклепки ценятся высоко. Да и сам он в свое время отдал кузнецу за эту «безделицу» немало. Не мог не оценить возможность такого приобретения и Филька, дважды прошедший этапом из России через всю Сибирь. Мало того, что тяжелые «браслеты» сковывали движения. На морозе запястья и щиколотки от холодного металла чернели, покрывались плохо заживающими язвами. Немногим лучше было в кандалах и в жаркое время – кожа под ними постоянно была мокрой, малейшая царапина превращалась в гнойную язву. Матерчатые или кожаные подкандальники, которыми тюремное начальство с недавнего времени стало снабжать арестантов, помогали тут мало. Но и это были еще не все беды!

По существующим правилам, пеший этап на каждой длительной остановке расковывали, а перед выходом в дорогу арестанты снова попадали в руки кузнецам. Каждая перековка грозила арестанту серьезным увечьем, ибо заклепки на браслетах сбивали сильными ударами тяжелого молотка по зубилу. И при следующей заковке тяжелый молот ударял по закрепке буквально рядышком от рук и ног. Достаточно было дрогнуть руке кузнеца или дернуться самому – и…

Чтобы избежать мучений и возможных увечий, некоторые арестанты делали заклепки их хлебного мякиша, вымазанного в саже. Однако такая хитрость обычно раскрывалась при сильном встряхивании кандалов. И следовало наказание. Иные арестанты сговаривались с кузнецами, отдавали им последние гроши – и те ставили им заклепки из свинца либо олова. Снять их, затесавшись в середину шеренги, было, конечно, легче, чем железные – но без «мандолины»-пилки и это было невозможно.

Способность быстро избавиться от кандалов была ценима и при частых конфликтах, неизбежно возникающих на длинных этапах. Быстро сняв браслет с одной руки и намотав конец цепи на другую, арестант обзаводился смертоносным оружием. Тюремный конвой знал об этом. И довольно часто предусмотрительно поголовно расковывал всю партию арестантов. И тогда от Урала до самой Кары арестантские кандалы ехали отдельно от арестантов где-нибудь в тележном ящике, под замком.

Замаскированное соединение кандальных браслетов решало, таким образом, многие проблемы! При расковке арестантской партии, раскрутив винты пальцами, можно было легко перейти из одной половины походной кузни в другую, к уже раскованным. И наоборот.

Словом, обмен, предложенный Ландсбергом, сулил Фильке немалый барыш. Особенно с учетом того, что, расставшись с собственной «заточкой», он без труда добыл бы новую, отобрав ее у одного из прихвостней или выиграв в карты.

Правда, тут существовало одна «деликатность», старинный обычай. Это было «варнацкое слово», тюремный эквивалент мирному договору между воюющими сторонами. Подобная сделка в тюрьме, по ее законам, делала обменщиков если не побратимами в полном смысле слова, то служила некоей гарантией безопасности в случае возможных конфликтов. Обменщики становились своего рода союзниками. И Ландсберг, слышавший про этот неписаный тюремный закон, сильно на него рассчитывал, надеясь, что на время предстоящего этапа ему не придется опасаться нападения с тыла. Ради безопасности не жалко и лишней пары фальшивых заклепок, заказанных тогда в Литовском замке на всякий случай.

Как и ожидалось, Филька весьма заинтересовался предложенным обменом. Поломавшись для порядка, он вынул из рукава натертый до зеркального блеска заточенный тяжелый костыль и передал его Ландсбергу. Полученные заклепки-винты он заботливо замотал в тряпицу и тут же, на манер ладанки, повесил себе на шею.

Обычай требовал с Фильки, явно выигравшего от обмена, выставления угощения, что должно было по тем же тюремным законам закрепить «варнацкую сделку». Ландсберг, как ни противно ему было якшаться с Филькой, заранее решил не отказываться: с него не убудет, а польза от такого «братания» грядет несомненная!

Кликнутый Филькой майданщик Ахметка все понял с полуслова. Через минуту на чистой тряпице, разложенной между Филькой и его новым «побратимом», уже красовались несколько яиц, сваренных вкрутую, нарезанное ниткой сало, колбаса сомнительного вида и запаха, пара луковиц. И, конечно же, «сороковка» и чашка, из которой побратимы должны были выпить по очереди.

С отвращением проглотив скверную водку, Ландсберг ограничил себя в закуске вареным яйцом, справедливо рассудив, что уж там-то собачатины или конины точно нету.

– Вот правильный ты вроде, Барин! – расчувствовался Филька после второй чашки. – Чудной только. Ну охфицер бывший, ну из благородных – мы ж понимаем! Не ровня! Но на кой ты все время показываешь обчеству, что выше его? Обижается ведь обчество!

Обчество, провожая горящими глазами каждый кусок колбасы, проглоченный Филькой, одобрительно и дружно сглотнуло слюни: действительно, нехорошо!

– Вот и со «старым прыщом» не дал поиграться! – припомнил Филька. – А он, заместо благодарности, как тебя отбрил, а? Руки не подал! И потом: скушно же здеся, сам знаешь! Ты вот, Барин, и грамоту знаешь, и читать-писать умеешь – а все равно скучно, рази нет?

– Скучно, – согласился Ландсберг. – Да что теперь поделаешь: суд не спрашивал у меня, когда пятнадцать лет «поскучать» назначил!

Вокруг грохнул смех. Переждав его, Ландсберг уже без улыбки попросил:

– Филька, додача мне за наш варнацкий обмен полагается вроде. Сделаешь?

– Ну, коли лишку не запросишь, отчего же, – насторожился Филька.

– Дай полковнику спокойно до этапа дожить! Не трогай его! – понизил голос Карл Ландсберг. – Он ведь для тюрьмы неприспособленный, и так долго не протянет. Зачем грех лишний на душу брать? У него, сам знаешь, сына убили, – пусть хоть спокойно доживет, а?

– Да кто ж его трогает, крота старого? – удивился Филька. – И так, из уважения к тебе, в покое его обчество оставило! Вот только, гляжу, он-то тебя не шибко благодарит за то, что вступился за него. Рыло воротит… Чудной ты, все-таки, Барин!

– На моего отца он похож, – слукавил Ландсберг. – Третий день без каши и баланды остается, все наши оглоеды сжирают! Давай по-хорошему разочтемся, а, Филя?

– Будь по-твоему, Барин! – вздохнул Филька. Как ни туп был иван, а сообразил, что Барин затеял весь разговор не без умысла, с расчетом заступиться за старика-офицера. Мог бы и силу свою показать, на своем иначе настоять – а тут сообразил, по-доброму, по-варнацки вопрос решил.

Ладно, решил про себя Филька. Доплывем-дотопаем до Сахалина – там посмотрим. Пусть каторга сама тебя рассудит – каков ты, Барин, есть. Глядишь, и убиенных тобой горемык вспомнит. А ему, Фильке, что? Человек уважение выказал – и слава те, Господи! За старика никчемненького заступился – да провались он вместе с ним! Что он, Филька, другой забавы в камере не найдет? Хлопнул Филька еще одну чашечку водки, кинул следом в заросшую щетиной пасть кусок сала, важно кивнул и повторил:

– Будь по-твоему, Барин! – и повернулся к своре, сгреб и швырнул в алчные физиономии остатки закуски. – Ну, вы, оглоеды! Старика больше не забижать! Увижу, кто его от котла отпихнет – самолично мордой в парашу воткну! «Политику» не уважаете, оглоеды – хоть старость уважьте. Слыхал мое слово, Барин?

Ландсберг кивнул, поднялся и пошел к своим нарам. По дороге, примерившись, с ладони швырнул блеснувший, как молния костыль в толстенную деревянную перекладину. «Костыль» грохотом воткнулся в дерево едва ли не на треть. Двое глотов, спеша услужить Барину, кинулись вытаскивать костыль, едва не повисли на нем – тот сидел в дереве мертво.

Ландсберг подошел, отодвинул пыхтящих глотов, крякнул – и одним движением вырвал «заточку» из набухшей сыростью древесины.

– Силен, Барин! – восхищенно загомонили вокруг. – А в крысу ту попасть смогёшь?

Серая наглая крыса неторопливо, не обращая внимания на людей, тащила жирный хвост вдоль стены под окошком.

Ландсберг, чуть прищурившись, примерился было кинуть «костыль»: ударила все-таки в голову чашка скверной водки! Но, подумав, все же отказался.

– «Заточку» жалко, об камни затупится. Вот шапку, кому не жалко, к той же перекладине приколю. Ну, кто смелый?

Ближний глот, жалея свою шапку, сорвал картуз с какого-то «поднарного» мужичка, подкинул к потолку. Снова свистнула в воздухе «заточка», поймала шапку и пригвоздила к перекладине рядом с прежней дыркой. Матерясь, хозяин шапки под хохот камеры кинулся спасать свое добро, но «заточку» выдернуть так и не сумел. Под хохот камеры выдрал картуз с изрядной дырой через тупой конец «костыля».

Полковник Жиляков с нар холодно поглядел на Ландсберга:

– Развлекаетесь, м-молодой человек? Ну-ну…

Ничего не ответив, Ландсберг рывком выдернул костыль и нырнул к себе за одеяла, в «альков», благословляя Всевышнего за то, что старый полковник был не только подслеповат, но и глуховат. Хорошо, что не услышал старик и «джентльменского договора» насчет себя…

Зато на следующее утро Ландсберг имел удовольствие видеть, как Филька и его окружение выполняют условия договора.

Старик, изрядно оголодавший за последние дни, несмотря на изрядную глухоту, услыхал звяканье утреннего котла с кашей едва ли не первый в камере. Едва дверь из тюремного коридора открылась, как он решительно сполз со своей верхотуры и направился к месту раздачи завтрака.

«Вовремя меня сподобило договориться с Филькой, – отметил про себя Ландсберг, наблюдая за событиями из своего "алькова". – Старик, конечно, поспешает, но где ему успеть за молодыми! Сейчас бы полковник наверняка попытался силой добиться справедливости! И что б из этого вышло?»

Между тем раздача утренней каши началась было своим чередом. Майданщик Ахметка традиционно наполнил сперва миски иванов, свою миску, однако расставаться с черпаком не спешил. Арестанты сначала притихли, потом зашумели, и несколько грязных рук глотов уже нетерпеливо потянулись к черпаку. Однако майданщик, мельком глянув на Фильку и усмотрев его благосклонный кивок, неожиданно для всех заорал на арестантов:

– А ну – подай назад, голытьба! Чего прете? В очередь становись!

– Каку-таку очередь? – взвыли «глоты», стараясь отпихнуть друг друга от котла. – Ты, Ахметка, набрал себе хлебово – и иди себе. Мы сами очередь установим, нашенскую!

– Это ты тут пасть ширше всех разеваешь, шакал? – рассердился Ахметка и без размаху, чтобы не получить замечания надзирателя, ткнул увесистым черпаком прямо в лицо самого настырного глота. – А ну, осади назад, говорю! – и снова поднял черпак, готовясь повторить экзекуцию.

Арестанты недоуменно притихли. Надзиратель, прислонившись к косяку и играя ключами, посмеивался над неожиданной «спектаклей».

Ахметка же, дирижируя черпаком, быстренько отогнал от котла обычных наглецов и подозвал к себе полковника.

– Ходи сюда, аскер. Ты самый старый в камере, тебе и уважение! Давай сюда свою миску!

Он шлепнул в полковничью миску изрядный ком каши и грозно посмотрел на остальных.

– Старость уважать надо, шакалы! Забыли? Впредь старый аскер будет после меня к котлу подходить!

Ничего не понимающий полковник, готовившийся к тому, чтобы взять свою порцию с «боем», растерянно стоял с миской в руках.

– Может, тебе, аскер, хлеба еще дать? – предупредительно осведомился Ахметка, передавая, наконец, черпак глотам.

– Нет, спасибо, уважаемый! У меня немного осталось, – еще больше растерялся полковник, направляясь с кашей к своим нарам.

Глава третья

Последняя попытка Судейкина

Вьюжным вечером 2 февраля 1880 года плюющийся дымом и искрами паровоз подтащил к дебаркадеру Псковской станции железной дороги короткий состав литерного поезда из Санкт-Петербурга. Встречающих было немного, и почти половину их составляла группа жандармских офицеров. Когда состав, лязгнув, встал, жандармы застучали сапогами к первому вагону. Точно подгадав к их подходу, кондуктор откинул заиндевевшую подножку и почтительнейше откозырял спрыгнувшему из вагона единственному пассажиру с легким саквояжем в руке.

Короткое приветствие – и вся группа, подгоняемая морозом, поспешила к казенной карете, в которую ради столичного гостя была запряжена лучшая тройка реквизированных на время пожарных лошадей.

Столичным гостем был полковник Георгий Порфирьевич Судейкин, прибывший в Псков с обширными и весьма туманно сформулированными полномочиями. Полковник не отказался от ужина, предложенного ему местным начальником жандармского управления.

Ужинали у него на квартире. Впрочем, старания супруги жандармского начальника и его кухарки пропали почти что даром. Гость позволил себе две больших рюмки перцовой, рассеянно отломил и обглодал гусиное крылышко и тут же предложил доложить обстановку.

Мужчины гуськом перешли в кабинет, расселись, закурили предложенные хозяином довольно скверные сигары, после чего Судейкин вопросительно уставился на местного начальника. Тот откашлялся и начал докладывать.

– Как я уже докладывал, господин полковник, этап каторжников намечается отправить поездом в Одессу не позднее 15–17 марта, откуда морем он отправится в место назначения, на Сахалин. Ввиду того, что Главное тюремное управление придает колонизации сего острова большое значение, неделю назад главный смотритель Псковской пересыльной тюрьмы получил из Петербурга шифрованную телеграмму с приказанием отобрать для этого этапа 40–45 осужденных арестантов, крепких физически, способных перенести длительное морское путешествие и немалые тяготы по освоению новых, практически не обжитых мест. О чем я и докладывал своевременно…

– Милейший! – бесцеремонно перебил хозяина Судейкин. – Милейший, прошу без всей этой вступительной лирики! Я не был бы здесь, если бы не знал всего этого! Как вы предполагаете осуществить э… побег нужного нам арестанта?

– Прошу прощения, господин полковник! В свете поставленной передо мной задачи наиболее целесообразно, на мой взгляд, произвести подмену означенного арестанта после медицинского освидетельствования и направления оного в городскую лечебницу. Освидетельствование начнется уже завтра. В первую очередь доктором будут осмотрены арестанты, заявившие о своих болезнях. Означенный арестант еще вчера получил адресованную ему записку, в которой ему предложено еще до врачебного осмотра заявить тюремному начальству о своей хвори. Доктор Малышев, заранее мною предупрежденный и ознакомленный с фотопортретом означенного арестанта, подтвердит его болезнь и необходимость помещения оного в городскую лечебницу…

– Постойте-ка! А этот доктор – как его? Да, Малышев – не начнет болтать на всех углах о щекотливом поручении?

– Это исключено, господин полковник! Ранее доктор был замешан в неприятности, грозившие ему не только лишением медицинской практики, но и судебным преследованием. Он уже оказывал вверенному мне жандармскому управлению некоторые услуги щепетильного свойства, и никоим образом не заинтересован в предании их гласности. Проверка показала лояльность Малышева, а также полную готовность к оказанию любых требуемых от него услуг.

– Понятно. Но из разумной предосторожности я бы рекомендовал после проведения первого этапа операции отправить этого доктора куда-нибудь подальше. С ревизией в глухой уезд, что ли…

– Слушаюсь! Будет исполнено! Разрешите продолжить?

– Давайте. Тьфу, ну и сигары у вас, милейший! Веником пахнут, дрянью какой-то…

– Извините, но здесь, в провинции…

– Ладно, знаю! Итак?

– По существующим правилам, больные и слабосильные арестанты будут выделены в особую команду и отправлены в больницу. Пешим порядком, под конвоем – ходячие. И в тюремных возках – совсем хворые и немощные. Доктору Малышеву мной даны указания производить осмотр арестантов весьма критически и, по возможности, не увеличивать число пациентов больницы числом свыше 4–5 человек. Это даст возможность поместить всех больных в специально выделенную больничную палату с крепкими решетками на окнах и ограничить надзор над ними больничными сторожами, без привлечения тюремного персонала.

– Что ж, разумно, разумно. А как вы предлагаете произвести подмену?

– Местная пересыльная тюрьма располагает всего двумя возками для перевозки арестантов. Один из них, ввиду поломки, мною же и организованной, сегодня был отправлен для починки в каретный сарай местной пожарной части, где доверенными людьми и была произведена совершенно незаметная реконструкция внутренней части возка.

– Насколько незаметная? – перебил Судейкин. – Милейший, больше внимания мелочам! Именно мелочи губят порой сложные многоходовые операции!

– Не извольте беспокоиться, господин полковник! Изнутри тюремный возок, как известно, разделен надвое глухой продольной стенкой. И арестанты, помещенные каждый в свою половину, не имеют возможности видеть друг друга. Наш арестант будет помещен в правую половину возка, а левая перед самой отправкой будет признана непригодной для другого арестанта ввиду поломки дверного запора с означенной стороны. Таким образом, наш арестант будет отправлен в больницу один. Якобы один – ибо в «непригодной» для перевозки половине будет заранее укрыт его подменщик. В пути следования наш арестант и его подменщик поменяются местами через специально сделанный и тщательно замаскированный лаз. И в больницу будет препровожден, таким образом, подменщик. «Пустой» же возок снова отправится в пожарную часть для починки. Там все следы «реконструкции» будут уничтожены, и возок вернется в прежнее свое состояние. Кучер, разумеется, тоже мой доверенный человек. Приняты меры к тому, чтобы в каретном сарае пожарной части в тот час никого не было – кроме ожидающих нашего беглеца саней с быстрыми лошадьми. На железнодорожной станции под парами будет ждать паровоз с зафрахтованным для вас и нашего беглеца вагоном.

– Что ж… Толково, милейший! Пока я не вижу в этом плане никаких изъянов. Ну, а что с подменщиком? Кто он вообще таков?

– Подмена нашего арестанта, должен признаться, была самый трудной частью этой операции, господин полковник. Во-первых, за столь короткое время нам не удалось найти человека, который по приметам статейного списка был бы похож на нашего арестанта. Чтобы подмена сразу не раскрылась, доктор Малышев согласился объявить привезенного арестанта заразно-больным – что позволит держать его отдельно от прочих. Однако, поскольку вы настаиваете на удалении Малышева из города, существует вероятность того, что другой доктор из больницы может раскрыть обман. У нас есть только два пути сохранения тайны подмены: организация его немедленного побега из больницы, что достаточно сложно и потребует дополнительных усилий и времени, либо…

– Да, милейший! Именно – «либо»! – Судейкин раскрыл свой саквояж и осторожно вынул из него аптекарскую склянку с буроватым порошком на дне. Надписи либо сигнатуры на склянке не было. – Это снадобье, как меня заверили, легко растворяется в любой жидкости. Его тут достаточно для того, чтобы отправить на тот свет двух-трех человек. Ваша задача: как только Малышев исчезнет из города, организовать добавку этого снадобья в пищу подменного лица. И добиться того, чтобы «эпидемиологически опасный» труп был как можно быстрее захоронен. Желательно – без освидетельствования со стороны тюремной администрации. Вы меня поняли? Да что я говорю – вы ни в коем случае не должны допустить подобного освидетельствования!

– Так точно, понял!

– Для всех Ландсберг должен считаться внезапно умершим в больнице и захороненным где-нибудь за оградой кладбища. Еще рюмку коньяка! – неожиданно потребовал Судейкин.

Заметив, что руки у его провинциального коллеги мелко дрожат, а на лбу выступила испарина, гость прикрикнул:

– Не будьте бабой, милейший! Вы давали присягу! В случае точного выполнения плана вас ждет награда и перевод в столицу. Чего вы кукситесь? Я не знаю, да и не желаю знать личности этого самого подменщика, но почему-то убежден, что это никак не почетный гражданин вашего города! Какой-нибудь никчемный бродяжка, не стоящий переживаний! Я прав?

– Так точно, беспаспортный бродяга, которому за выполнение его роли мною обещан чистый паспорт.

– Плюньте на него и на свои обещания, милейший! Этот чистый паспорт можете положить в гроб своему протеже, ежели желаете. И тем самым, хоть и формально, выполнить свое обещание. Выше голову, штабс-капитан!

Полковник успокаивал и ободрял хозяина, как мог, еще минут десять. Наконец, почувствовав, что тот успокоился, Судейкин мягко порекомендовал:

– И вот еще что, милейший. Не исключаю, что некоторое время спустя ваш город может посетить генерал Путилин, начальник Сыскной полиции Санкт-Петербурга. Особенно ежели до него дойдут известия о внезапной кончине столь известного арестанта. Думаю, что Путилин вполне может поинтересоваться этой самой могилкой лже-Ландсберга. И, возможно, даже прикажет ее раскопать и произвести эксгумацию. Так вот: примите, милейший, все меры к тому, чтобы он этой могилки не нашел! И не убедился, что под именем Ландсберга там захоронен совсем другой человек. Это в ваших же интересах, полагаю! Ну-с, на сегодня, пожалуй, у нас все! Устал, господа! Сыщется у вас в Пскове приличная гостиница? Нет-нет, милейший, остаться у вас я никак не могу – извините! Прощайте, милейший! Завтра к вечеру я жду вас с подробным докладом об успешном завершении операции.

* * *

Судейкин оказался прав в одном: даже самые великие и дерзкие замыслы может погубить или свести на нет одна-единственная досадная или мелкая неожиданность. Напрасно начальник местного жандармского управления всю ночь хлестал коньяк, глядя на зловещую склянку с ядом, оставленную столичным гостем, напрасно готовил себя к роли некоего провинциального Цезаря Борджиа…

Судейкин же отлично выспался, заказал в ресторане при гостинице «Европа», где остановился вчера, обильный завтрак и вышел в ожидании оного прогуляться. Крепкий морозец бодрил, а встречные местные барышни застенчиво краснели, поглядывая на господина, одетого по последней столичной моде. Поэтому и возвращаться в гостиницу полковник Судейкин не спешил, полагая, что для интересующих его новостей время далеко не настало.

Оказывается, настало!

В вестибюле гостиницы Судейкин был встречен хозяином заведения, который только сегодня, похоже, узнал – кто его вчерашний гость.

– Вас ожидают, ваше сиятельство! – испуганно шепнул он румяному от прогулки Судейкину – полагая, что никем, кроме сиятельства, его гость, которого с виноватым видом дожидался сам начальник губернского жандармского управления, быть не может. – В нумере-с…

В нумере полковник и узнал, что великолепно разработанный план подмены Ландсберга с целью его дальнейшего использования в столице находится под угрозой срыва.

Оказалось, что доктор Малышев, явившийся в положенный час для осмотра больных в местную пересыльную тюрьму, не нашел в списке больных фамилии Ландсберга. Растерявшийся доктор наскоро осмотрел арестантов, заявивших о своих хворях, объявил их всех симулянтами и побежал к жандармскому начальству за дальнейшими инструкциями. Начальник тоже был изрядно ошеломлен: его накануне уверили, что этот самый Ландсберг является наиболее заинтересованным в побеге лицом.

Еще какое-то время понадобилось на то, чтобы разыскать и под благовидным предлогом вызвать со службы караульного, который должен был передать Ландсбергу записку. Однако тот перед образами поклялся, что передал записку – причем именно Ландсбергу по кличке Барин, которого хорошо знала вся Псковская пересыльная тюрьма.

Надобно было идти с покаянной головой к столичному начальству. Ничего хорошего для себя псковский жандарм от этого визита не ждал, ибо начальство всегда имеет обыкновение делать виноватыми во всем подчиненных. На всякий случай в гостиницу был захвачен и доктор Малышев.

Однако, против ожидания, Судейкин не орал, не бегал по нумеру, не топал ногами и никого ни в чем не обвинял. Не снимая шубы, он сел на диван и надолго задумался, пощипывая подковообразные усы. Единственной внятной фразой было высказанное столичным гостем сожаление о том, что «рано было выводить из игры Захаренко»…

Наконец, полковник вздохнул, скинул шубу и, даже не предложив топтавшимся у дверей жандармам и доктору сесть, принялся за свой завтрак. Прожевывая первый кусок, он спокойно-будничным тоном произнес:

– Господа, мне необходимо самому поговорить с Ландсбергом. Инкогнито, разумеется. Для этого нужно продолжить организованное медицинское освидетельствование. Вы же осмотрели пока только тех, кто заявил о своих болезнях, доктор? Вот и отлично! Я думаю, что на это время мне лучше всего превратиться в помощника доктора. Вы можете это устроить? Прекрасно. Однако есть еще одно «но»: медицинскому осмотру придется подвергнуть всех арестантов, а их слишком много. У меня нет никакого желания проторчать в вашей вонючей тюрьме весь день. Как можно устроить так, чтобы Ландсберг, без всяких подозрений тюремного начальства, оказался хотя бы в первой десятке освидетельствуемых?

К великому облегчению местного жандарма, проблема оказалась легко решаемой. У Судейкина остался только один вопрос – теперь уже к доктору, хорошо знакомому с процедурой освидетельствования арестантов: будет ли у полковника возможность поговорить с Ландсбергом с глазу на глаз, не возбудив подозрений тюремной администрации?

– Н-не знаю, господин полковник! – в раздумье покачал головой Малышев. – Как правило, при освидетельствовании присутствует писарь со статейными списками арестантов и два-три вооруженных надзирателя – для обеспечения безопасности… Ежели вы не хотите раскрывать свое инкогнито перед тюремной администрацией, то я просто теряюсь…

– «Теряетесь!», – фыркнул Судейкин. – Во-первых, вы представите меня доктором-психиатром, чье заключение важно в вопросе отбора колонистов для Сахалина! Ширму там, в смотровом помещении, можно поставить? Прекрасно! Вы, доктор, хлобысните перед визитом коньяку – чтобы дух от вас был соответствующий. И говорить с арестантами будете громче обычного. У вас будет хорошее настроение – понимаете? – поэтому вы захватите с собой и дадите полистать надзирателям французский или немецкий альбом со срамными фотографиями. Это будет превосходным фактором отвлечения. Пока конвойные с писарями будут пускать над фотокарточками слюни, я шепотом за ширмой сделаю то, за чем и явился. Все понятно?

– Но у меня нет такого альбома! – густо покраснел доктор.

– Будет! – уверенно заявил Судейкин и повернулся к местному жандарму. – Вы слышали, господин штабс-капитан? Переверните весь город, но через час такой альбом, а лучше два – должен быть у доктора! Хоть самолично с супругой перед фотографом позируйте, милейший! Если не хотите, конечно, провести остаток службы где-нибудь в Тьмутаракани, помощником письмоводителя. Доктор, прямо сейчас пишите главному смотрителю тюрьмы записку. Так, мол, и так: ввиду полученных телеграфом дополнительных указаний должен приступить к освидетельствованию этапируемых вместе с психиатром доктором… э… Пастером, из Парижа. Фамилию запомнили, любезнейший? Мои медицинские документы тоже должны быть готовы через два часа. С-ступайте, господа!

* * *

Перед началом освидетельствования Судейкин, одетый в белый халат, нацепил круглые синие очки, через которые почти ничего не видел и взлохматил волосы – именно так, по его разумению, должен был выглядеть «профессор психиатрии Пастер» из самого Парижа. Перетасовал стопку статейных списков – дело Ландсберга легло третьим. Поначалу Судейкин хотел с него и начать, однако профессиональная осторожность взяла верх, и полковник решил для начала «набить руку» специальными вопросами на паре других арестантов. Заодно и надзиратели расслабятся, увлекутся альбомами. Да и у доктора Малышева будет время определить – много ли слышно из-за ширмы.

Изрядно помучив первого арестанта вопросами о душевных болезнях всех его родственников, «доктор Пастер» посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул: шесть минут. Стало быть, никто не удивится, если на арестанта потратить и больше, минут десять. Не удастся сломать человека за это время – не поможет и час: полковник был реалистом.

– Садитесь, Ландсберг! Ближе, не стесняйтесь! – «профессор» сорвал проклятые очки-заслонки и внимательно оглядел человека перед собой.

Полгода тюрьмы, разумеется, изменили человека. Лицо Ландсберга потеряло юношескую округлость, под глазами цвета стали залегли глубокие тени. Судейкин знал, что после расправы над уголовниками в Литовском замке Ландсбергу еще несколько раз пришлось доказывать арестантскому окружению свою силу, подтверждать авторитет «забуревшего Барина». Иваны теперь почтительно сторонились Ландсберга, глоты наперебой старались услужить, шпанка откровенно заискивала перед ним и боялась Барина. «Это плохо, – подумал Судейкин. – Было бы гораздо лучше, если бы Ландсберг стоял на иерархической арестантской лестнице ниже».

– Ну-с, Ландсберг, не будем терять времени, – вздохнул Судейкин, кладя перед собой на стол часы. – Вы получили записку, но не воспользовались предложением ваших старых друзей…

– Какую записку? Каких друзей, господин хороший? – чуть прищурился арестант.

– Вы меня не узнаете? Понятно. 4 июля, накануне вашего судебного процесса, я навещал вас в Литовском замке, где вы были наказаны карцером за драку с каторжниками. Припоминаете? А Калиостро-Захаренко помните, надеюсь? В этом случае вы не должны были забыть и некоего предложения, сделанного вам в помещении для свиданий. Тогда от вас не требовали немедленного согласия, однако предложения быть готовым к побегу вы не отвергли. Время настало, Ландсберг! Вы колеблетесь? Неужели вам, дворянину из старинного рода, предпочтительнее долгое общение со всем этим арестантским быдлом? Неужели не надоела постоянная необходимость быть начеку с этим человеческим отребьем? Эта вонь, кандалы? Нынче вы вычеркнуты из жизни, Ландсберг! И единственная возможность вернуться в прежнюю жизнь – это то, что я вам предлагаю!

– Возврата к прежнему уже не будет. Это невозможно, господин хороший.

– Ф-фу, вы и говорить уже стали как каторжанин! «Господин хороший»! Называйте меня полковником, Ландсберг. И у нас с вами, повторяю, очень мало времени. Итак – да или нет?

– Я не хочу покупать свободу ценой жизни государя, господин полковник!

– Вы без особых угрызений совести отправили на тот свет Власова с его прислугой. Да и в тюрьме не особо щепетильничаете, насколько я знаю.

– Здесь – другое дело. Убив негодяев, я отомстил за невинно загубленную ими душу, восстановил справедливость.

– Стало быть, здесь вы считаете себя вправе подменять собой высшее правосудие?

– Это мой невольный грех, господин полковник!

– Оставим философские сентенции, Ландсберг! В конце концов, то, что вам предлагают, тоже избавит многих людей от унижений, несчастий, обид. Неужели вы забыли, что оказались здесь по воле того, кто распоряжается чужими судьбами? На чьей совести сотни тысяч жизней – жертв войны, развязанной волею и прихотью этого человека? Вы же сами писали об этом в признании следователю.

– Я не могу принять сего предложения, господин полковник!

– Н-ну, хорошо, хорошо… Но от вас и не требуют немедленных действий! Для начала вам нужно всего лишь согласится на побег, пока еще не поздно! Все подготовлено, и через несколько часов мы с вами окажемся в салон-вагоне курьерского поезда, который доставит нас в Санкт-Петербург. Вы встретитесь с вашими новыми друзьями, которые гораздо красноречивее и убедительнее меня. Вы сможете снова окунуться в прежнюю жизнь. Решайтесь, Ландсберг! В конце концов, если вы не сможете побороть своих нынешних сентиментальных рассуждений, то уж в тюрьму-то всегда сумеете вернуться! И тогда – как знаете! Ну же, Ландсберг! Вы воочию убедитесь в том, какие высокопоставленные люди рассчитывают на ваш верный взгляд и твердую руку. Новое имя, солидный счет в женевском банке – и весь мир к вашим услугам! Вам же всего двадцать пять лет!

– Вполне достаточно, чтобы отдать себе отчет в том, что, соглашаясь на побег, я беру, как говорят в тюрьме, билет в один конец, господин полковник! И я не настолько глуп, уверяю вас. Неужели вы думаете, что я поверю в то, что меня отпустят на все четыре стороны, если я, сбежав, в конце концов откажусь от предлагаемой мне роли цареубийцы? После того, как увижу ваших высокопоставленных друзей, узнаю, так сказать, всю анатомию заговора? Заметьте, что об ужасах моральной стороны дела, предлагаемого вами столь спокойно, я еще не говорю…

– Ландсберг, ваше время на раздумья истекает! Я не могу уговаривать вас целый день! Подумайте о своей семье, Ландсберг! Друзья, о которых я упоминал, слишком много на вас поставили! И они достаточно влиятельны и могущественны, чтобы наказать вас за вашу глупую строптивость, уверяю! Попробуйте отказаться – и уже через самое малое время до вашего сведения станут доходить известия о несчастьях, обрушившихся на вашу семью. Поверьте, разорить и пустить по миру – не самое страшное, что ждет вашего брата, сестер, вашу матушку. Подумайте о них и о себе, Ландсберг! Каково вам будет жить с мыслями о том, что ваш отказ стал причиной несчастья ваших родных? Да и вы сами, наконец! Здесь, в пересыльной тюрьме, вы – Барин. Вас не трогают уголовники, не обижает администрация… Поверьте: здешние иваны – овечки по сравнению с той отпетой сволочью, которая содержится на Сахалине! Да и островные тюремщики не лучше: за гривенник мать родную на живодерню сведут! Одно мое слово, уж поверьте – и нынешнего Барина там ждет такая жизнь, что вы ежедневно, ежечасно будете молить своего лютеранского Христа о смерти! Впрочем, хватит… Я замолкаю, Ландсберг! Поглядите на часы – у вас ровно одна минута!

Судейкин толчком пододвинул к Ландсбергу свои часы-луковицу и, тяжело дыша, откинулся на спинку стула.

Ландсберг тоже дышал тяжело, не отрывая глаз от секундной стрелки, торопливо бегущей по кругу.

– Ну-с? – Судейкин встал, навис над столом. – Ваше время истекло, Ландсберг!

Тот кивнул, тоже встал, и неожиданно взял обеими руками часы. Лицо его исказилось, и Судейкин поспешно шагнул назад, нащупывая под халатом револьвер.

Но Ландсберг и не думал бросаться на него. Послышался треск стекла, скрежет металла, по столу запрыгали пружинки и шестеренки часового механизма.

– Что ж, вы тоже попомните мои слова, полковник! – Ландсберг бросил на стол согнутый корпус часов, пососал порезанные стеклом и острыми деталями пальцы. – Если я узнаю, что хоть один волос упал с головы моих близких – тогда я действительно сбегу с каторги. И найду сначала вас, полковник, а потом и ваших друзей…

Он встал, вышел из-за ширмы и, сняв шапку, поклонился ошарашенному Судейкину – так, чтобы видели все участники медицинской процедуры освидетельствования.

– Премного вам благодарен, господин профессор… Пастер! Смею ли я надеяться, что состояние моего здоровья и отсутствие в роду душевнобольных позволит мне совершить увлекательную поездку на остров Сахалин?

Не дождавшись ответа, Ландсберг поклонился доктору Малышеву и вышел из смотрового помещения.

Изуродованные часы так и лежали на столе. Судейкин провел ладонью по лицу, зачем-то тронул часы и вздрогнул, когда неожиданно высунувшаяся из погнутого корпуса часов пружина тоненько звякнула…

* * *

Спустя двое суток после секретного и оказавшегося бесполезным визита полковника Судейкина в Псков изуродованные Ландсбергом часы легли на стол бывшего главы III-его Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии Дрентельна, днями получившего назначение о переводе в Киев, в кресло тамошнего генерал-губернатора.

Александр Романович, вопреки ожиданию Судейкина, выслушал его довольно эмоциональный доклад спокойно, даже как-то отрешенно. С наибольшим интересом он отнесся к часам – повертел их в руках, попытался выправить погнутый золотой корпус, и, потерпев неудачу, поднял глаза на Судейкина.

– Что, брат Судейкин, жалко часов-то?

– А то, Александр Романович! Именные, из рук графа Бенкендорфа еще получал на заре своей службы-с. С гравировкой. А этот негодяй одним движением из памятной вещицы хлам сотворил!

– Часы – дело наживное. Старайся! – хмыкнул Киевский генерал-губернатор. – Новые получишь, тоже золотые. А эти, дам тебе совет, не выбрасывай! Мне представляется, что в этаком виде часы более памятны будут. М-да… Что ж, может, оно и к лучшему, что ты без Ландсберга вернулся!

– Что-нибудь случилось, Александр Романович? – прервал затянувшуюся паузу Судейкин.

– Случилось? Нет, пока не случилось, брат Судейкин! Но случится – и весьма скоро! Сижу вот и размышляю второй день – то ли лучше было в свое время форсировать события, то ли Бога благодарить, что сам не поспешил и тебе не дал. Не знаю, право…

– Да что случиться-то должно, Александр Романович?

– Через министра Двора Е.И.В. мне стало известно, что не позднее конца сего месяца государь подпишет ряд важных документов, кои уже давно подготовлены и ждут только высочайшей резолюции. Суть документов такова: Петербургское генерал-губернаторство упраздняется, назначается Высшая исполнительная комиссия с обширнейшими полномочиями.

– А… А вас, Александр Романович, стало быть, в Киев?

– А пока – в члены Государственного совета, чтоб не очень обидно было. Ну и в Киев «задвинут» губернаторствовать. Я ж там служил до турецкой кампании, обстановку хорошо знаю. Так-то, брат Судейкин!

– Ну а кого в диктаторы, Александр Романович? – шепотом, перекрестясь, поинтересовался Судейкин. – Есть, по вашему мнению, кандидат на сию должность?

Дрентельн хмыкнул: он вовсе не собирался пересказывать Судейкину свой последний разговор с Победоносцевым. Старый лис, хотя по своему обыкновению и ходил вокруг да около, ясно дал понять собеседнику, что не забыл его бездействие или промедление в известном вопросе. Намекнул и на грядущие вскорости перемены на российском политическом Олимпе, неудержно расхваливая при этом графа Лорис-Меликова. Из той беседы Дрентельн вынес твердое убеждение, что Победоносцев взял какой-то новый курс, и что он, Дрентельн, упустил возможность проявить себя. Несколько позже, от министра Двора графа Адлерберга, он узнал и о подготовленных документах. Имя председателя Высшей исполнительной комиссии в них уже было проставлено: граф Лорис-Меликов.

Но зачем лишний раз показывать подчиненным свою осведомленность? И Дрентельн решил от ответа уклониться:

– Поживем – увидим, брат Судейкин! А пока, как видишь, я дела сдаю. И подчищаю кой-чего, как водится. И тебе настоятельно рекомендую ревизию произвесть…

И зашелестел многочисленными бумагами на столе, всем своим видом показывая, что нынче ему недосуг. Но Судейкин просто так сдаваться не привык! Не замечая занятости вчерашнего начальства, он оперся обеими руками о край стола, наклонился вперед:

– Убрать бы Ландсберга все же надобно, ваше высокопревосходительство. На всякий случай, знаете ли… Вот тогда уж действительно – все концы в воду! И в иносказательном, и в фигуральном смысле. На днях сей Ландсберг вместе с партией ссыльнокаторжных, насколько мне известно, должен быть отправлен пароходом Общества Добровольного флота на остров Сахалин…

– И что с того?

– Поначалу, после его категорического отказа, я планировал посадить пассажиром на «Нижний Новгород», на коем повезут нынешнюю партию арестантов на Сахалин, своего доверенного человечка. Чтобы тот при случае организовал… Ну, скажем так, несчастный случай. Но, поразмыслив, от этой идеи отказался. Рискованно очень, ваше высокопревосходительство! Ну, «шлепнет» он нашего немчика – и, скорее всего, тут же «засветится». С парохода в море не спрыгнешь, знаете ли… Попадет в руки следствия. Начнут копать – почему убил? Почему именно Ландсберга? Нет, это не годится. Тут другое требуется! Более радикальное…

– Радикальное? Ты что, Судейкин?! – перестав ворошить бумаги, Александр Романович перешел на хриплый шепот. – Неужто весь пароход мыслишь потопить? Вместе с Ландсбергом?..

– Боже упаси, ваше высокопревосходительство! Дряни на пароходе том собрано, конечно, порядочно – но все одно: грех! Грех! Хотя, конечно, было бы неплохо, откровенно говоря. Нет, у меня другая задумка имеется. Мой одесский агент сообщил вчера депешей, что погрузка арестантов закончится через два-три дня, не раньше. Пароход, опять-таки, хоть и не слишком старенький, однако даже с парусами его машина больше двенадцати узлов не дает. Так что, ежели не медлить, то вполне можно успеть послать моего человечка другим судном на опережение. В Сингапур, скажем – наверняка будет!

– И что в Сингапуре? – усмешливо осведомился Дрентельн. – И как твой человечек до Сингапура доберется раньше «Нижнего Новгорода»? Яхту наймет за твой счет?

– Дороговато выйдет! – усмехнулся Судейкин. – У меня расчетец другой: из Одессы, почитай, каждый день корабли отправляются в Константинополь. И оттуда на восток тоже, в южные моря, как по расписанию. И англичане, и немцы, и французы с турками. Так что, ежели не медлить, то наш человек успеет обогнать «Нижний Новгород».

– Так что в Сингапуре-то должно произойти? – допытывался Дрентельн.

– Имеется у меня, ваше высокопревосходительство, любопытная информация. Живет там, среди прочего народонаселения, один немец российского происхождения. Вернее, с русскими корнями. Немного не в своем уме немец тот, говорят. Ни одного корабля из России не пропускает, особенно с каторжными. Земляков ищет на каждом, гостинцами одаривает. Наши моряки с регулярных рейсов его уж все знают, привыкли. И не опасаются.

– И ты хочешь сказать, что тот немец – тоже твой агент?

– Нет, ваше высокопревосходительство! Мой человечек, прибывши в Сингапур раньше «Нижнего Новгорода», дружбу с тем немцем сведет, и вместе с ним нужный пароход встречать будет. С гостинцами! – Судейкин многозначительно сделал ударение на последнем слове. – И Ландсбергу, как земляку, особый «гостинец» передаст.

– Понимаю, – вздохнул Дрентельн, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. – Страшный ты все же человек, Судейкин. Страшный! Впрочем, ты прав – видно, теперь нам нельзя иначе. Что ж… Действуй! Деньги опять, поди, нужны?

– Точно так, ваше высокопревосходительство! Секретные фонды, если изволите помнить, у меня имеются. Но и контроль за ними в свете грядущей ликвидации 3-го Отделения будет, полагаю, учрежден серьезный. Того, что безотчетно смогу взять, боюсь, на сию операцию не хватит.

– Сколько же тебе надобно? – Дрентельн вынул из бюро чековую книжку. – Кстати: раз ты в Пскове не потратился, что-то остаться должно?

– На подготовку к операции много ушло, – отрапортовал Судейкин. – Осталась малость, конечно. Коли желаете, отчетец вам предоставлю, ваше высокопревосходительство!

– С ума спятил, что ли? Какой отчетец? Не надобен он мне, Судейкин!

– Не надо так не надо. Только чеков я никак не приму, ваше высокопревосходительство! – замотал головой Судейкин. – Любая бумажка в нашем деле – это верный след! Нешто так быстро забыли нашу с вами жандармскую осторожность? Тут только наличные-с годятся…

– С собой столько не ношу! – буркнул Дрентельн. – Придется тебе домой ко мне вечерком попозже подъехать. Но много не дам, так и знай, полковник! От себя отрываю, понимать должен! А ты, братец, давай-ка, живее собирайся в дорогу. Времени терять нам нельзя!

– Сразу видно человека старой закалки, ваше высокопревосходительство. Нашенской закалки! – похвалил Судейкин. – Ежели у вас дел более в присутствии нынче нету, так, может, сразу, благословясь, и тронемся? Надеюсь, не стесню вас в вашем экипаже?

– А вот сие ни к чему, брат Судейкин! Не надо нам нынче на людях вместе показываться. Не те времена, брат! Человечек-то твой где?

– А внизу, в экипаже дожидается, ваше высокопревосходительство! Я его, знаете ли, на всякий случай сразу из Одессы вызвал, да и сюда прихватил – вдруг пожелаете лично взглянуть? Оценить, так сказать. Личность, кстати говоря, вашему высокопревосходительству небезызвестная! И виделись вы недавно, к-хе…

– И это ни к чему. Судейкин! Совсем ни к чему. Новых душегубов знать не желаю, а помнить старых – тем паче! Уволь, брат! Ступай, мне поработать надо.

* * *

Человек, обратившийся в Константинополе к шкиперу Тако, назвался господином Мюллером – собственно, и его бумаги были выправлены на это же имя. Он нашел шкипера Тако в одной из портовых таверн, коротающим время в ожидании окончания погрузки за бутылкой крепкого греческого «озо», смоляной дух которого давал о себе знать с пяти-шести шагов. Наверное, кто-то шепнул господину Мюллеру, что шкипер Тако – тот, кто может помочь ему быстро добраться до Сингапура.

Герр Мюллер остановился возле стола, где сидел Тако, коротко и вопросительно кивнул головой на соседний стул – можно ли присесть? Получив столь же молчаливое согласие, незнакомец подозвал мальчишку-разносчика и спросил у шкипера – чем он может угостить господина капитана? Шкипер отрицательно покачал головой, одновременно указав глазами на «озо». Пью, мол, свое. А вслух предложил изложить дело – если оно у незнакомца, конечно, было.

– Ваше судно направляется через Аден в Сингапур? – спросил незнакомец.

– Да.

– Мне надо попасть туда, шкипер!

– Я не беру пассажиров, – покачал головой киприот. – У меня грузовое судно, и на нем нет кают и всяких удобств. Кроме того, я не люблю посторонних на моей «Клеопатре», уважаемый господин.

– Мне нужно попасть в Сингапур как можно быстрее, – заявил незнакомец. – Я заплачу французским золотом или немецкими марками. И весьма щедро!

Он выложил на своем краю стола два коротеньких столбика французских золотых монет.

Тако едва умел подписываться, но с математикой был дружен с детства. Беглый взгляд на золото – и шкипер понял: отказываться от такой платы просто глупо. А глупцом Тако не был!

– Жить будете в каюте с моим помощником, – заявил шкипер, сгребая монеты. – Кроме того, вы заплатите бакшиш за внеочередной проход Суэцким каналом.

Человек кивнул и выложил на стол еще две монеты:

– Я хочу, чтобы ваш помощник освободил для меня каюту, и перебрался бы куда-нибудь еще. Это возможно, герр шкипер?

Тако подумал, кивнул и забрал последние монеты.

– У вас большой багаж? – поинтересовался он, наливая в стакан «озо» и жестом предлагая незнакомцу.

Тот снова отказался.

– Два чемодана и саквояж. Они тут, в комнате наверху.

– Я рассчитываю выйти в море уже через два-три часа. Сейчас вот допью свою бутылку и пришлю с «Клеопатры» матроса за вашим багажом. Кого он должен спросить?

– Герра Мюллера.

– Мюллера, – повторил шкипер, внимательно глянув на собеседника. Сам он с трудом объяснялся по-немецки, однако чистоту произношения большинства европейским языков мог определять на слух, безошибочно. Его неожиданный пассажир, назвавшийся расхожей немецкой фамилией, вряд ли на самом деле был немцем. Или был – но очень давно не жил в Германии.

– Надеюсь, ваши бумаги в порядке? Здешняя портовая полиция, конечно, обычно закрывает глаза на многое. Но иногда бывает чертовски придирчивой, герр Мюллер.

– Не стоит беспокоиться, шкипер! – Мюллер поднялся. – С вашего позволения, я сам найду носильщика и немедленно отправлюсь на «Клеопатру». Чтобы обо мне в суете вдруг не позабыли.

– Как угодно! – Тако и не вздумал обижаться на столь явно выраженное недоверие.

Он просидел за бутылкой «озо» еще с полчаса, выкурил две трубки крепкого табаку. Наконец, с сожалением отодвинув пустую бутылку, он поднялся с места и направился к хозяину таверны. Тот не спеша протирал стаканы, каждый раз внимательно и подолгу рассматривая на свет их толстые донышки. В этот час таверна была почти пустой, и других занятий у хозяина до вечера не предвиделось.

Тако облокотился на стойку и шлепнул по ней серебряной монетой – не из тех, разумеется, что дал ему пассажир с немецкой фамилией. Как и большинство старых моряков, он знал всех портовых кабатчиков от Китая и Австралии до Нового Света. Его тоже знали и узнавали. От Тако не надо было ждать никаких неприятностей, даже когда он сильно «перебирал». И долгов в кабаках он никогда не делал, а если матросу с его шхуны доводилось в драке поломать или разбить что-то в барах или тавернах, то хозяева всегда получали от Тако компенсацию ущерба.

Хозяин таверны, турок неопределенных лет с вислыми густыми усами, скрывающими не только верхнюю, но и нижнюю губу, словно и не заметил монеты. Продолжая неторопливо протирать стакан и не глядя на Тако, он спросил:

– Уходишь в море, Тако?

– Да, пора уже.

– Нашел щедрого пассажира? – столь же равнодушно поинтересовался хозяин.

– Щедрого! – пренебрежительно хмыкнул Тако. – Хотелось бы! Как сказать… Он жил у тебя?

– Два дня.

– Хотелось бы знать побольше о человеке, который будет торчать на моем корабле перед глазами в ближайшие пару недель, – вздохнул Тако и пододвинул серебряную монету ближе к кабатчику.

– Человек как человек! – пожал тот плечами. – Ко мне приходят за выпивкой, и я утоляю людям жажду. Человеку нужна свободная комната? Почему бы и нет, если свободная есть? У людей свои дела, у меня свои. Моих дел мне хватает, в чужие я не лезу… Но глаза у меня все время открытые, Тако! Так же, как и уши! И твой пассажир – очень интересный человек, между прочим!

– Да? И чем же?

– Очень интересный, – повторил кабатчик и впервые глянул на тускло блестевшую на обшарпанной стойке монету. – Мне показалось, что он расплатился с тобой не этим серебром, Тако?

– Хм! А у тебя и впрямь хорошие глаза! Но настолько ли интересен мой новый пассажир, чтобы я делился с тобой его французским золотом?

Кабатчик пожал плечами и продолжал заниматься стаканами. Подумав, Тако убрал серебряную монету и заменил ее золотой – но пальца с нее не убрал.

– Так что же интересного в моем пассажире? – спросил он тихо, ибо в это время в таверну зашли, пошатываясь, два каких-то подвыпивших моряка.

Сонное оцепенение хозяина таверны сразу пропало – то ли от вида золотого полуимпериала, то ли от визита новых посетителей. Снабдив последних бутылкой рома и отправив их за дальний столик, хозяин вернулся к Тако.

– У него немецкие бумаги, но прибыл он из России, – вполголоса сообщил он шкиперу. – Когда я спросил, на каком судне он приплыл, он назвал немецкую шхуну, первую попавшуюся, я думаю. Ибо эта шхуна протирает здесь кранцы уже неделю. Что ж, может быть и так – какое мое дело? Но мой мальчишка клянется, что этот Мюллер прибыл из России, причем нелегально. Его привезли сюда одесские контрабандисты, которые постоянно заходят в здешний рыбный порт.

– Мальчишка мог ошибиться, – пожал плечами Тако. – Или просто выдумать.

– Вряд ли. У него тоже хорошие глаза. И много друзей среди такого же портового отребья, которое знает все на свете. Кроме того, другой человек видел в городе этого самого Мюллера. У здания Русской миссии.

– Ну и что? Разве немцу возбраняется пользоваться услугами русских контрабандистов и посещать Русскую миссию в Константинополе? Кстати, в России, я слышал, живет очень много немцев…

– Но моему человечку те самые контрабандисты поклялись, что привезли сюда не немца, а своего соотечественника, который бежал из России по религиозным причинам – его единоверцев там якобы преследуют. И потом, в Русской миссии он встречался не с дипломатами или военными чинами, а с человеком, который представляет здесь русскую тайную полицию. Когда я узнал об этом, я спросил у себя – что за дело может быть у русского с тайной полицией? И я не нашел ответа, Тако!

– Действительно любопытно, – Тако все еще придерживал золотую монету заскорузлым пальцем. – Что-нибудь еще?

– Так, всякая мелочь! – пожал плечами хозяин, словно невзначай пододвигая руку к монете. – Когда мой мальчишка-посыльный случайно уронил на лестнице его чемодан, герр Мюллер выругался на каком-то шипящем языке. Мальчишка запомнил одно слово и повторил его мне. Я думаю, это польский язык. Люди предпочитают ругаться на родном языке, Тако, разве ты не знаешь?

– А ты не знаешь случайно, что у герра Мюллера в его чемоданах? – небрежно поинтересовался Тако.

– Я не роюсь в чемоданах своих постояльцев! – оскорбился хозяин. – Почти никогда не роюсь, – поправился он, шевельнув усами. – Но служанка, которая убирает наверху, случайно заглянула в его багаж, когда герр Мюллер уходил в город. Она хотела перевесить его одежду в шкаф, кажется…

– Что же она увидела?

– Несколько комплектов мундиров различных русских ведомств. И еще английский военный мундир. А кроме того, у него в саквояже несколько револьверов – обычных и с очень длинными стволами. Такие револьверы называют охотничьими. Но на кого герр Мюллер собирается охотиться в Сингапуре, спросил я себя. На крабов? И зачем ему целый ящик со старинной посудой из глины, с множеством черепков, поднятых со дна моря?

– У каждого мужчины в наше неспокойное время может быть оружие, – возразил Тако, задумчиво пощипывая подбородок. – Глиняная посуда? Мне доводилось встречать чудаков, которые повсюду скупали старую посуду и прочие древности. Что же в этом дурного, друг мой? Вот разные мундиры – это действительно интересно… Ладно, прощай, друг!

Тако убрал палец с монеты, и она тут же исчезла со стойки.

Неторопливо шагая к причалу, Тако мурлыкал себе под нос греческую песню о девушке, которая ждет любимого. Пение не мешало ему размышлять о том, что он узнал о своем пассажире, и прикидывать различные варианты дальнейшего развития событий.

Шкипер был весьма осторожен, и вместе с тем склонен к авантюризму. Скупость столь же успешно сочеталась в нем с крайним любопытством. Все эти чувства часто боролись в нем, причем здравый смысл и осторожность не всегда одерживали победу.

Он мог бы выставить таинственного пассажира на берег, а если он потребует вернуть ему плату за проезд… Что ж, портовая стража наверняка заинтересуется этим поляком, прибывшим из России с немецкими бумагами и столь необычным багажом. Значит, скандалить пассажир не будет и уберется со шхуны подобру-поздорову.

А с другой стороны… Этот Мюллер даже не пытался торговаться. Значит, может заплатить еще! Разумеется, это не прибавит ему радости, но какое дело шкиперу до настроения пассажира?

Он, Тако, может сыграть свою партию еще более тонко. Если «герр Мюллер» станет возмущаться, можно и отступить – чтобы вернуться к разговору о доплате уже после выхода в море. То, что у лже-немца было оружие, Тако не смущало: кто предупрежден, тот и вооружен! У шкипера тоже была пара револьверов, а у команды – весьма впечатляющая коллекция ножей. Если пассажир попробует отстаивать свои интересы с оружием в руках – что ж, тогда Тако объявит это бунтом на корабле. Это развяжет ему руки, а море умеет хранить тайны. Вряд ли кто будет искать русского беглеца и устраивать официальное следствие по поводу его исчезновения. Тем более что шкипер и не собирался заносить в судовой журнал имя своего нового пассажира. В своей команде он был тоже уверен.

Ретроспектива-3

Телеграфное сообщение начальник Псковской пересыльной тюрьмы Ерофеев получил под вечер. Перечитав его дважды, он перекрестился и вызвал старшего надзирателя. Ознакомив его с текстом телеграммы, начальник распорядился начать приготовления к отправке этапа, велев, как и было рекомендовано в депеше, до последнего момента держать все в секрете.

Но тюрьма, как известно, секретов не знает, да и не признает. Арестанты почувствовали дух грядущих в их жизни перемен еще во время завтрака: к традиционной каше были добавлены «неположенные» луковица и немного сахара. Кинулись к дежурному надзирателю, многозначительно крутящему усы в дверях.

– Что? Что, господин начальник? Ваш-бродь, не томите! Сегодня, что ли?

– А ну, осади назад, не смерди! Что – «сегодня»? Чего всполошились, варнаки? – строжился надзиратель, однако традиционную витиеватую ругань на сей раз не прибавил.

И даже «холодной» не пригрозил! Арестанты многозначительно переглядывались: все признаки скорых перемен были налицо! Тюремное начальство, обычно не скупившееся на ругань, зуботычины и карцер, накануне этапа обычно смирнело, стараясь ничем не спровоцировать напоследок малопредсказуемую массу арестантов. И лук с сахаром! Сахар в тюрьме обычно давали по большим праздникам, лук же, да тем паче ранней весной, и вовсе был невиданной роскошью.

Этап… Этап? Этап! – шелестело и гудело в камерах пересыльной тюрьмы. И хотя надзиратель не сказал про это ни слова, тюрьма вывод для себя сделала!

Занаряженные с утра на мытье полов в канцелярию арестанты едва не побежали выполнять ненавистную обычно работу – тоже без обычной ругани и сетований на судьбину. Тюрьма затаилась, ожидая от них новостей.

И дождалась! Вернувшиеся поломои, державшие сегодня ушки на макушке бдительнее обычного, донесли: в тюрьму вызваны цирюльник, доктор и кузнец. Кашевары получили распоряжение сделать на обед лишнюю закладку для вызванной местной воинской команды. И вообще все в канцелярии тюрьмы «бегали как посоленные» – попадающимся же то и дело арестантам из хозобслуги при этом не грубили. Начальник даже распорядился выпустить из карцеров проштрафившихся накануне бузотеров.

Все было ясно: этап! Сегодня!

Ближе к обеду старосты камер получили распоряжение составить и подать списки немощных и больных, если таковые имеются.

Полковник Жиляков, заразившийся общим настроением, подсел к Ландсбергу. Он давно уже слезно попросил у Карла прощения за свое поведение, и теперь не называл его иначе, как «господин прапорщик», «барон» или «мой юный друг».

Произошло это вскоре после того, как начальник тюрьмы Ерофеев, выполняя данное Ландсбергу слово, исхлопотал у высокого начальства из Главного тюремного управления разрешение на свидание старика с родственниками. Супруга Жилякова и его племянник, штабс-капитан одного из расквартированных в Северной столице полков, лишь подтвердили старику то, что тюрьма знала и без того: его сын-гимназист пал не от пули жандарма, а от рук своих же «товарищей». Вернее – от руки руководителя революционной тройки боевиков, побоявшегося, что раненый юноша может выдать соратников.

Вскоре после суда над Жиляковым-старшим где-то на конспиративной квартире под Петербургом была арестована целая группа боевиков-революционеров. В их числе оказался и тот самый руководитель тройки, известный под кличкой Рябой. Жандармы умели работать с арестованными – тем паче с теми, кто особенным умом не блистал. Рябой оказался как раз из таковых. К тому же после расправы с Жиляковым-младшим Рябой не скрывал от товарищей сего факта своей «революционной решительности» и убеждал единомышленников в аналогичных случаях поступать так же, как он – то есть оставлять врагам только трупы! Мертвый не выдаст… Словно в насмешку судьбы, товарищи Рябого на допросах подробно рассказали про сию решительность своего лидера.

Получив эту информацию, жандармский следователь насел на Рябого. Тем паче Корпус был заинтересован в том, чтобы смыть со своего мундира незаслуженное в данном случае пятно. Рябого без особых стараний сумели убедить признаться в убийстве гимназиста на следствии и во время суда, а также громогласно, при публике, объявить, что этим убийством террористы рассчитывали добыть сразу двух зайцев. То есть избежать возможной выдачи мальчишкой товарищей и привлечь на сторону революции его отца. Здесь в планах Рябого, правда, вышла небольшая промашка: сраженный горем Жиляков-старший самолично расправился с жандармом, однако в тюрьме выяснилось, что он совершенно не разделял идеи бунтовщиков, и сотрудничать с ними в какой бы то ни было форме отказался.

– Вы только представьте себе, барон! – горячась, рассказывал Жиляков Ландсбергу после состоявшегося примирения. – Явились ко мне сразу после того злосчастного налета, впятером. Двух или трех я в нашем доме раньше видел. И объявляют: сынка-де вашего жандарм подстрелил. Супруга – в обморок, я и сам близок к тому же, растерялся. Не знаю – что делать? Бежать – но куда? А этот, главарь ихний, не нашел другого времени, подлец, чтобы агитацию свою развести. Держитесь, мол, господин полковник! Ваш сын пострадал за народ, за правое дело, им надо гордиться, мол! Я спрашиваю – где тело-то искать? В полиции, по больницам, или как? А он, этот Рябой, который самолично моего Володеньку, как собаку, пристрелил, еще и утешает: крепитесь, г-н Жиляков! Поскольку ваш сын и наш боевой товарищ умер от жандармской пули – мы, мол, им отомстим. Да-с… Понимаете ли, барон – у меня сердце разрывается, жена без чувств на полу лежит – а он свое гнет. Справки насчет тела, мол, наведете в полиции. Да она и сама к вам заявится скоро. Спасите, мол, нас – в память о вашем сыне! Просит дать ему записку к моей прислуге дачной – у меня дачка в Парголово небольшая была. Дайте, говорит, записку, чтобы мы несколько дней там пересидели.

Ландсберг слушал старика со смесью сострадания, брезгливости и негодования. Он понимал: полковнику надо высказаться, излить душу. А Жиляков, вспоминая какие-то малозначительные детали, рассказывал дальше. Совершенно потеряв голову и желая побыстрее отделаться от посетителей, он черкнул распоряжение дачной прислуге принять «господ студентов». Те моментально исчезли, не соизволив даже зайти к жившему по соседству врачу, пригласить того к супруге Жилякова, хотя и пообещали. Пришлось посылать денщика – сначала к доктору, потом за племянником.

Доктор, приведя немолодую женщину в чувства, дал какие-то успокаивающие капли и старику. Едва оправившись, тот собрался было ехать на розыски тела сына в участок, но жандармы появились в доме сами, как и предсказывали «соратники» сына. Они утверждали, что жандармский офицер только ранил подростка, и на его глазах кто-то из террористов, вернувшись, добил того выстрелом в упор и затем скрылся.

Этому Жиляков, разумеется, не поверил – будучи «вполне подготовлен» визитом террористов. Старого полковника повезли на опознание тела сына, и он, уходя из дома, прихватил свой армейский револьвер.

Дав старику поплакать над телом сына, жандармские чины предложили полковнику отвезти его на квартиру, отложив допрос до утра. Все по-прежнему в один голос утверждали, что раненого Володю застрелил кто-то из террористов, обещали представить свидетелей перестрелки. Но Жиляков-старший потребовал представить ему жандарма, который стрелял в сына – якобы желая самолично убедиться в его невиновности. Поколебавшись, начальство дало Жилякову такую возможность.

– Понимаете, барон, я ведь поначалу и не думал никого убивать. Просто хотел посмотреть в глаза человеку, который стрелял в моего сына! Покайся он, поведи себя как-то по-другому – вряд ли я поднял бы на представителя власти руку. Христианин, как никак! А тот жандармский офицер, как я теперь понимаю, и сам испуганный случившимся, начал на меня кричать. Стыдить начал! Полковник, мол, дворянин – а кого вырастил?! Бандита и убийцу – это мой-то Володинька бандит и убийца?! Я спрашиваю – видел ли он, что перед ним почти ребенок? А он мне: ребенок с бомбой для меня – террорист! Ну, я и не выдержал. Выхватил револьвер и весь барабан ему в грудь выпустил.

Потом, когда старика схватили и обезоружили, он бился в истерике. Обещал, пока жив, расправляться со всей «жандармской сволочью». Сгоряча и назло «палачам» подписал признание, что разделял революционные убеждения сына и его товарищей.

– И пошло-поехало! – вздохнул Жиляков. – Меня, разумеется, арестовали, посадили в Равелин Петропавловской крепости, к политическим. Те поначалу приняли как родного, начали в «свою веру» обращать. Суд потом… Спасибо, следователь все-таки не поверил в то, что я мог быть «матерым террористом». И в суд он направил свое особое мнение. Но все равно – каторга. Да-с, барон… Вы-то еще молоды, у вас есть шанс выжить и вернуться к нормальной жизни. А мой возраст, увы, говорит в пользу того, что я и помру там!

– Напрасно вы меня утешаете, господин полковник! – грустно улыбался Ландсберг. – С каторги людьми не возвращаются. Это – каинова печать, на всю жизнь – даже если меня не зарежут иваны. Если не засыплет где-нибудь в штольне. Мое существование, увы, бессмысленно! Видите – чтобы выжить здесь, чтобы не сдохнуть под нарами, я пытаюсь стать на одну доску со всякой швалью. И часто думаю – а зачем? Зачем жить?

– Вы молодцы, мой друг, в вашем возрасте жить – это такое естественное желание! Зачем же себя им укорять?

– Между нами, господин полковник, целая пропасть. Вы были правы, между прочим, когда в первый день, узнав меня, отказались подать мне руку. Знаете, господин полковник…

– Называйте меня Сергеем Владимировичем, барон! Сына я назвал Володей в честь своего отца.

– Хорошо, господин полковник, как вам будет угодно. Только пропасти между нами это не засыплет. Вы каетесь, что убили невинного человека – но ведь вы сделали это по ошибке, ослепленный гневом. Я тоже, наверное, был ослеплен… Но… месть за сына и денежная, в конечном счете, причина убийства – разве это сравнимо? Да и в тюрьме мне случилось убить и искалечить нескольких людей – вы знали об этом? Нет? Ну так знайте… И что – по-прежнему будете подавать мне руку?!

– Барон, я не верю в то, что ваша душа была черна изначально! Когда-нибудь вы мне расскажете свою историю, раскроете душу и сами убедитесь в том, что ваша трагедия – тоже ошибка! Вот вы раскаиваетесь – значит, заслуживаете прощения уже за это!

– Господин полковник… Сергей Владимирович, простите! У меня есть единственный ответ на вопрос – зачем я живу и стараюсь выжить. Не ради чьего-то прощения. Я хочу наказать себя безысходностью своего бытия. Долгими годами страданий и мучений. Не единовременным раскаянием я хочу искупить свою вину… И еще, господин полковник. У меня будет к вам величайшая просьба. Никогда не возвращайтесь, прошу, к теме и мотивам моего преступления! Не расспрашивайте, не утешайте, не приводите доводы в мое оправдание. Хорошо? Обещайте мне!

– Ну… Ну хорошо, барон. Обещаю…

Старый полковник свое обещание пока сдерживал. Сблизившись с Карлом, он много рассказывал о своем сыне, о супруге, о былых походах, войнах. Эти темы бесед Ландсберг поддерживал. Но сразу замолкал и уходил в себя, если Жиляков пытался выспросить у него что-нибудь о дотюремной жизни Карла. О его жизни в Петербурге, увлечениях… Со временем старик усвоил «границы» дозволенного и не нарушал их – что сблизило двух бывших офицеров еще больше.

И вот нынче утром, прослышав про близкий этап, старый полковник в тревоге кинулся к Ландсбергу.

– Мой друг! Вы, конечно, слышали новость насчет отправки этапа в ближайшее время?

– Вся камера об этом с утра только и гудит, Сергей Владимирович! – усмехнулся Ландсберг. – Нужно быть глухим, чтобы не услышать!

– Да, конечно… Но нынче арестантов, говорят, отправляют не пешим ходом в Сибирь. А пароходом, на какой-то остров Сахалин?

– Да, говорят, туда…

– Карл Христофорыч, я ужасно боюсь, что меня по состоянию здоровья могут забраковать. И я не попаду в команду отправляющихся!

– Помилуйте, полковник! – изумился собеседник. – Я не понимаю! Ну и слава Богу, если не попадете! Радоваться надо бы вам, а не бояться, Сергей Владимирович!

– Барон, вот вы смеетесь, а я серьезен как никогда!

– Простите мою веселость, Сергей Владимирович – но почему вы стремитесь на этот проклятый остров? Написали бы прошение – с учетом ваших былых заслуг и в силу преклонных лет вас вполне могут оставить если не в здешней пересылке, так где-нибудь в тихой российской тюрьме. Да так оно, скорее всего, и без прошения выйдет. А там, глядишь, какая-нибудь амнистия – и обнимете вскорости свою дражайшую супругу! К чему вам Сахалин? Н-не понимаю!

– Во-первых, мне не хотелось бы расставаться с вами, мой дорогой друг! – седые усы полковника, сильно отросшие в тюрьме, задрожали. Он отвернулся.

– Спасибо, весьма тронут, но…

– Барон, я имею в виду не только свою личную глубокую привязанность к вам. Да, мне будет трудно и одиноко без вас – но, кроме этого, я весьма рассчитываю на вашу помощь и в другом вопросе, – старик придвинулся к Ландсбергу и оглянулся по сторонам, желая убедиться – что его никто не слышит.

Ландсберг, все еще недоверчиво улыбаясь, тоже оглянулся. Цыкнул мимоходом на мужичка, мастерившего неподалеку подметку для «кота». Тот, недовольно буркнув что-то, все же пересел подальше.

– Я слушаю вас, Сергей Владимирович! Говорите!

– Как вы знаете, после свидания с женой и племянником, штабс-капитаном Сашей Яковлевым, мне дозволена переписка. И я успел договориться с Сашей насчет простейшего шифра, замаскированного в обычном с виду письме. Криптография, знаете ли, наше старинное семейное увлечение. Впрочем, все это пустяки. Так вот: недавно Саша тайно сообщил мне, что Рябой – помните того негодяя, что застрелил Володю? – тоже осужден в каторжные работы. И будет тоже отправлен на остров Сахалин. Теперь вы понимаете, мой юный друг?

– Да, стоило бы догадаться, полковник! Зная ваш характер и подлый поступок Рябого, вашему решению я не удивляюсь, – вздохнул Ландсберг. – Меня удивляет другое. Вы же не знаете наверняка, что Рябой окажется на Сахалине вместе с вами, верно? Поговорите со старыми каторжниками, коли не верите мне – но вся Восточная Сибирь буквально усеяна местами ссылки и для уголовных, и для политических! Например, рудники на Каре. Я слышал, что это место еще похуже Сахалина будет. У вас мало шансов встретить на этом острове своего врага, Сергей Владимирович! Кроме того…

– Погодите, барон! Я согласен: этот негодяй может и не попасть на Сахалин! Но ведь племянник пишет, что имеет на сей счет самые верные сведения. Так что, согласитесь, шансы у меня все же есть! Даже если он будет на Каре – мой друг, все равно на Сахалине я буду ближе к нему, нежели попав в Тобольск или Николаевск…

– Опомнитесь, полковник! Значит, если вы не сыщете Рябого на Сахалине, то сбежите и направитесь на Кару только для того, чтобы посчитаться с этим негодяем? Это же абсурд! Извините, Сергей Владимирович, но вы явно переоцениваете свои возможности! Полагаю, что вы отдаете себе отчет в том, что естественная водная изоляция Сахалинской каторги создает для беглецов дополнительные трудности! Черт возьми, но ведь это не курортное место, где всякого желающего ждет услужливый лодочник или гондольер. И потом – сбежать с одной каторги, чтобы рыскать по другим местам заключения… Опомнитесь, прошу вас!

– Мое решение твердо и обсуждению не подлежит! – сердито ответил Жиляков.

– Допустим, мне не удастся отговорить вас от этой чудовищной «лотереи», полковник. Лотереи, заметьте, где вашим выигрышем будет расплата с Рябым, новая ваша поимка, новый приговор. Вы слышали, что пойманных беглых каторжников приковывают цепями к тачке?

– Я уже сказал: мое решение твердо!

Ландсберг помолчал, с сожалением глядя на старика.

– Хорошо. Пусть ваше решение непоколебимо. Но сначала вам надо попасть в этапную команду – а здесь я вам никак не могу помочь, если вы имеете в виду именно это. Не забывайте, Сергей Владимирович, что Ландсберг – такой же арестант, как и Жиляков. Да, здесь, в камере, мое слово кое-что значит. Но приказать начальнику тюрьмы включить вас в этап я, увы, не в силах!

– Но он глубоко уважает вас, мой юный друг! После того, как вы выручили его, спасли тюрьму от разрушения…

– Мне жаль вас разочаровывать, но единственная «плата» за мои усилия и скромный вклад в спасение здания – это ваше свидание с родными. Господин Ерофеев, выхлопотав по моей просьбе это свидание, счелся со мной. К тому же у него наверняка есть инструкции, приказы, ограничения и тому подобное! Оставьте эти мысли, полковник! Вам остается надеяться только на чудо. И на заключение доктора, который будет отбраковывать больных и немощных…

Однако Жиляков был буквально одержим своей идеей во что бы то ни стало попасть в этапную команду. Ради этого он был готов на все. Придвинувшись поближе, он шепотом поделился с Ландсбергом другим своим безумным планом: дать «на лапу» начальнику тюрьмы.

Как оказалось, во время свидания с супругой та сумела передать Жилякову фамильную ценность – перстень с изумрудом, переходящий в их роду от старшего мужчины к младшему. Жиляков честно признался, что камень в перстне имеет дефект, который сразу увидит любой ювелир. Так что коммерческая цена перстня, несмотря на немалые размеры изумруда, была не слишком велика.

Ландсбергу едва удалось отговорить старика от подобной попытки, из которой все равно бы ничего не вышло: перстень у старика-арестанта просто-напросто конфисковали бы и в самом лучшем случае – вернули бы супруге. Чтобы удержать Жилякова от новых фантастических прожектов, Ландсбергу пришлось пообещать ему подумать над способом непременно попасть в сахалинский этап.

Камера по-прежнему бурлила, а Ландсберг неподвижно лежал на своих нарах, неторопливо обдумывая решение столь непростой задачи. Вообще-то, у него в голове практически сразу сложился единственно возможный, как ему представлялся, способ действий. Если кто и мог помочь Жилякову в его желании непременно попасть в этап, так это был… майданщик Ахметка.

Майданщик в тюрьме – фигура значительная. И значительная, прежде всего, своими связями с волей. Во все времена тюремное начальство, как ни билось, нигде и никогда не могло искоренить сего явления. Правда, иногда борьба была чисто показушной. Нередкими в российских, особенно в сибирских тюрьмах были и случаи, когда само начальство являлось одним из звеньев цепочки, связывающей тюрьму с волей. Гораздо чаще на «тюремную коммерцию» просто закрывали глаза. А в подавляющем большинстве тюремщики и солдаты охранных команд пополняли свои скудные казенные заработки, а начальство ничего не замечало.

У Ахметки, несомненно, была и связь с волей, и своя «лапа» среди тюремной команды – в этом Ландсберг был уверен. Иначе как бы попадали в камеру водка, молоко, свежие яйца и мясо? И как могло бесследно исчезать из камеры тюремное «барахло», проигранное здешними обитателями в карты?

Очевидным было и то, что в одиночку никто из тюремщиков или караульных солдат помогать майданщику просто не смог бы: слишком узки и тесны были тюремные коридоры, где каждый был у всех на виду.

Размышления Ландсберга прервал выкрик просунувшегося в дверь камеры надзирателя: осужденного Ландсберга снова требовал к себе начальник тюрьмы господин Ерофеев!

Догадываясь о причинах вызова, Карл Ландсберг невесело хмыкнул, соскочил с нар и пошел впереди надзирателя по тюремным коридорам и лестницам, сцепив, как и предписывалось тюремным уставом, руки за спиной.

Ерофеев был занят: сердито распекал за что-то старшего надзирателя. Однако, увидев за дверью высокую фигуру Ландсберга, махнул на надзирателя рукой и велел арестанту заходить.

– Ну-с, господин Ландсберг! – Ерофеев выбрался из-за стола и подошел к арестанту совсем близко, остановился буквально в одном шаге, раскачиваясь с носка на пятку и сцепив, подобно ему, руки за спиной. – Ну-с, господин Ландсберг, вы, разумеется в курсе относительно последней новости, которую мне строжайше предписано держать в тайне до последнего момента. И о которой знает уже, не сомневаюсь, вся тюрьма?

– Шила в мешке не утаишь, господин начальник, – пожал плечами Карл.

– Да-да, разумеется! – Ерофеев склонил голову к левому плечу и прищурился. – Полагаю, что вы догадываетесь и о причинах моего вызова, Ландсберг, не так ли?

– Думаю, что догадываюсь, господин начальник…

– И что же вы мне скажете? Не передумали насчет моего предложения остаться при пересылке в качестве внештатного инженера-строителя? Если передумали, то сегодня еще не поздно сказать об этом, Ландсберг!

– Не передумал, господин начальник! Пусть все будет как будет…

– Напрасно, напрасно, Ландсберг! Я уважаю целеустремленных людей, но ваш случай особый! – начальник продолжал раскачиваться с носка на пятку. – Позволю себе напомнить вам еще раз, Ландсберг: на каторге вам придется особенно тяжело… Впрочем, отчего же мы стоим? Присядем! Прошу вас! – Ерохин широким жестом указал на кожаный массивный диван, занимающий чуть ли не четверть кабинета.

– Не угодно ли? – начальник, хмыкнув, похлопал по туго обтянутой спинке дивана. – С широкого губернаторского плеча сия диванная меблировка, Ландсберг! И, строго говоря, диван этот тоже может быть записан в ваш актив! Ибо наш губернатор распорядился насчет вспомоществования тюрьме от города после того, как посетил нашу «обитель» и убедился, что я не намерен ябедничать либо давать ход той злополучной его резолюции… Г-м, да… Впрочем, я отвлекся. Не хочу вас пугать, Ландсберг, но вы пока просто не представляете себе, с чем и с кем вам придется столкнуться на Сахалине! Слава Создателю, я там тоже не был, и, надеюсь, не попаду никогда. Но и того, что я слышал, вполне хватает для самых мрачных предположений относительно вас!

– Простите, господин начальник – но все неизвестное, что часто пугает людей, при соприкосновении часто оказывается вовсе не таким уж и страшным. А то и вовсе – досужей выдумкой людей с богатым воображением! – слегка улыбнулся арестант.

– Это не более чем философствование, Ландсберг! А вот я в разное время встречался с двумя чиновниками тюремного ведомства, хорошо знающими этот проклятый остров. С одним – во время отпуска, на водах в Швейцарии, с другим – на Европейском тюремном конгрессе. Оба – отъявленные пьяницы. Один, с кем я неосторожно сел играть в карты, оказался еще и шулером! А если верить хотя бы половине их пьяных россказней, то Сахалин оскотинивает не только каторжан! Ландсберг, Ландсберг, не совершайте глупость! Вы не в ладах с иванами – но, поверьте, те, с кем вы не ладили до сих пор – сущие агнцы по сравнению с отпетой сволочью, собранной на сахалинской каторге! Зная ваш нрав, я наперед могу сказать, что не сойдетесь вы там и с тюремной администрацией! Ибо Сахалин не любит умных и добрых людей – он признает только законы стаи! Мне жаль, искренне жаль вас, Ландсберг!

– Благодарю вас и за добрые слова, и за вашу заботу, господин начальник! Право, мне даже неудобно – но мое решение неизменно.

– Понимаю, – вздохнул Ерофеев. – Я признаю ваше право на ошибку. В сущности, я мог бы настоять на своем не силой убеждения, а вверенной мне властью, Ландсберг! Знаете ли, я ведь уже отправил начальству доклад о состоянии здания здешней пересыльной тюрьмы. И присовокупил всеподданнейшее прошение оставить при себе подходящего по своему образованию и нраву арестанта в качестве инженера. Более того – получена резолюция высокого начальства, и решение этого вопроса оставлено на мое усмотрение, Ландсберг! Фактически – это мой карт-бланш! Ежели захочу – и останетесь здесь, хотите этого или нет!

– Зная вас как порядочного человека, я не верю, что вы воспользуетесь этим карт-бланшем, господин начальник. Арестант – и без того существо бесправное. Оставьте, прошу, мне свободу выбора хоть в этом. Свободу распорядиться своей судьбой…

Ерофеев помолчал, вздохнул, и, наконец, энергично хлопнул ладонями по коленям, как бы ставя в разговоре точку. Поднялись с дивана начальник тюрьмы и арестант практически одновременно.

– Ну, что ж, – Ерофеев пересек кабинет, вернулся за свой стол. – Прощайте, Ландсберг! Я по-прежнему убежден, что вы делаете ошибку – и тут я ничего поделать не могу. Страшную ошибку! Но… Храни вас Бог! Прощайте.

* * *

Дождавшись, когда интерес сокамерников по поводу неожиданного вызова арестанта к начальнику иссякнет, Ландсберг поймал взглядом Ахметку, мигнул майданщику, и они уединились, насколько это было возможно в набитой людьми камере.

Если хитрый татарин Ахметка и удивился вниманию со стороны Барина, то виду не подал. Сунув руки в рукава арестантского халата и чуть наклонив голову, он показал, что готов выслушать все, что ему скажут. Ландсберг изложил дело – желание старого полковника непременно попасть в этап на Сахалин и его опасения быть забракованным по возрасту. Не может ли он, Ахметка, помочь?

Ахметка опять же не высказал своего удивления, хотя про себя подумал, что старик определенно спятил. Сам Ахметка ни на какой Сахалин, естественно, не собирался. С самого утра, когда знакомый надзиратель шепнул ему про подготовку этапа, он срочно принял меры к тому, чтобы доктор его забраковал. «Мастырка», сделанная им сразу же, была довольно болезненной, однако внезапно появившиеся язвы на ногах и груди выглядели совсем как настоящие, и часа через два – три должны были вполне натурально загноиться. Ахметка проделывал подобное не раз и не считал болезненные ощущения от накладывания на тело раскаленных медных пятаков, последующее сдирание пузырей и натирание ран растертым табаком чересчур дорогой платой за «откуп» от страшного Сахалина. Но вот чтобы человек сам просился туда?..

О причинах столь необычного желания Жилякова расспрашивать Ахметка не стал: раз Барин не объяснил, значит, и не скажет. Да и какое ему, Ахметке, дело? Он покачал головой:

– Трудный дело, Барин. Аскер ведь совсем старый, да? Сколько ему?

– Пятьдесят девять. Почти…

– Трудный дело, – повторил майданщик. – Дорого стоить будет старому аскеру. У него есть деньги?

– Сколько? – потребовал Ландсберг. – Только чтобы наверняка, без обмана! Ты ведь меня знаешь, Ахметка: обманешь – пополам сломаю!

– Не пугай, Барин! Ахметка старый, его много кто пугал, однако до сих пор живой Ахметка! И слово держать умеет: если возьмусь – уйдет старый аскер на Сахалин. Пятьдесят «желтяков» – такой мой цена!

– С ума сошел? Двадцать полуимпериалов! – отрезал Ландсберг.

– Мало! – покачал головой Ахметка. – Мне с писарем из канцелярии говорить надо – чтобы он в бумагах у старого аскера возраст мал-мала подчистил. Писарь дешево не возьмет. Морда у старый аскер исправлять надо, морщины убирать, седой волос красить, лекарство покупать – чтобы глаз блестел и кожа розовый был. Мало!

– Тридцать, и конец разговору! – Ландсберг вынул завернутый в тряпицу перстень полковника, развернул и подал Ахметке. – Смотри! Любой ювелир даст за эту вещь в десять раз дороже, даже самый скупой. Так что сделаем так: я даю тебе перстень, а ты устраиваешь дело с полковником и возвращаешь мне двадцать полуимпериалов. «Желтяков», по-вашему. Идет?

Ахметка внимательно осмотрел перстень. На воле он, помимо всего прочего, промышлял скупкой краденого и немного разбирался в драгоценных камнях. Ландсберг явно ошибся: камень стоил еще дороже, чем он определил. Но Ахметка был тертый калач, и решил торговаться дальше.

– В тюрьма ювелира нет, Барин, сам знаешь. А Ахметка старый, темный человек. Откуда мне знать цену камня? Откуда я знай, что он настоящий? Давай перстень, баш на баш – и дело с концом!

Ландсберг решительно забрал изумруд и повернулся, чтобы уходить. Бросил через плечо:

– Не хочешь, дурак, нажиться – сам все сделаю! Думаешь, не смогу?

Ахметка был уверен, что Барин сможет. Он махнул рукой и предложил свою последнюю цену перстня: этап для полковника и десять золотых полуимпериалов он возвращает. Поминая аллаха, он поклялся, что это последняя его уступка!

Ударили по рукам. Ахметка принялся тут же колотить в дверь, просясь к доктору, а Ландсберг, предусмотрительно оставив перстень у себя, поспешил порадовать старого полковника. Сам он, разумеется, рад не был. Считая затею Жилякова авантюрой, он серьезно сомневался в том, что тот выдержит и длительное морское путешествие, и полную тягот жизнь на каторжном острове.

Примерно через час Ахметка вернулся с лоханкой воды, склянкой с краской для волос и какими-то порошками. Шепнул Ландсбергу, что писарь согласился помочь, но требует очень уж много, упирая в немалый для себя риск за подчистку документов. Однако Ландсберг отрезал: уговор дороже денег!

Повздыхав, Ахметка принес из своего тайника бритву и ножницы, кликнул доверенного арестанта, знакомого с цирюльным делом. Пригласили самого Жилякова. Поругиваясь, старый полковник терпел и туповатые ножницы, и незаправленную бритву. Скоро его подстриженные волосы и усы приобрели темно-рыжий цвет. Ахметка проинструктировал Жилякова насчет капель для глаз и порошка, который должен придать ему бодрости и живости. Снадобья было необходимо принять непосредственно перед врачебным освидетельствованием.

Все эти приготовления, разумеется, делались на глазах у всей камеры. Замечены, разумеется, они были и Филькой, который вскоре подозвал к себе Ахметку и долго его выспрашивал. Впрочем, тема расспросов была понятной. Выждав время, Филька плюхнулся на нары рядом с Ландсбергом и без обиняков попросил показать «камушек». Карл усмехнулся, протянул ивану перстень. Сопя, тот долго вертел его перед глазами, наконец вернул и с показным равнодушием тихо поинтересовался, есть ли у Жилякова другие «побрякушки»?

– А тебе-то что за дело? – недобро прищурился Ландсберг, снова пряча перстень в тряпицу.

– Так, интересуюсь, – неопределенно ответил Филька и тут же перешел на другую тему. – Слышь, Барин, рисковое дело ты со стариком затеял! Твой рыжий полковник выглядит сейчас как крашеный мерин, каких цыгане на ярмарках за молодых жеребчиков выдают.

– А тебе-то что за печаль? – снова поинтересовался Ландсберг.

– Мое дело сторона, – согласился Филька. – Да ведь только дохтур-то, который нас осматривать будет, в нашей пересылке часто бывает. Может и припомнить, что раньше-то старику по документам больше годков было. Заметит подчистку – знаю про писаря я, Барин, знаю! – и сгорит вся ваша затея синим пламенем! Не опасаешься, Барин?

– Филька, ты что задумал? Говори, не тяни душу!

– Когда дохтур дедку твоему осмотр станет производить, да в бумаги таращиться, его отвлечь бы маленько надо! – Филька понизил голос. – Бузу поднять в нужный час! А, может, спереть у дохтура какую-нито склянку или железку блестящую, кою он в пасть людям пихает. Глядишь, под шумок твой дедок и проскочит. Что скажешь, Барин?

– Дело говоришь, Филька! – Ландсбергу с трудом давалось просторечие и обычные тюремные обороты речи, но иначе здесь было просто нельзя. – Полагаю, в долю войти желаешь?

– Вот я и толкую тебе – есть у дедка другие «побрякушки»?

– Драгоценностей у него больше нет, – покачал головой Ландсберг. – Да если бы и были – многовато было б для небольшой бузы. Не сам же, поди, цирк у доктора на осмотре ломать собрался? Заставишь ведь кого-нибудь. Ту же «шпанку»… Ты, Филька, с Ахметки свою долю за это дело стребуй. Очень дешево он перстень оценил, много ему будет, полагаю. А придумал ты хорошо, Филька! – через силу похвалил ивана Ландсберг. – Голова у тебя работает, вижу!

– Что к Ахметке попало, то пропало. С него не стрясешь. Давай так, Барин: ты мне пять «желтяков» из того, что тебе Ахметка вернет, отсыплешь – и будет тебе такой цирк на осмотре, что любо-дорого! Опять-таки: обыскивать же всех будут перед отправкой! Найдут у старика «рыжевьё» – и вовсе отберут. Вы ж со стариком в варнацком ремесле люди новые, вам учиться да учиться… Ну, как, по рукам?

– Деньги не мои. Спрошу у господина полковника. Согласится – значит, и ты в доле будешь. Но – эта, как ее… буза? – должна быть что надо!

– Будь спокоен, Барин! Я за свои слова отвечаю!

Избавившись от Фильки, Ландсберг еще раз обдумал предложение матерого бандита, и пришел к выводу, что надо соглашаться. Только бы Филька поверил, что у Жилякова и впрямь больше ничего нет – иначе алчность бандита рано или поздно может выйти старику боком. Отдать Фильке пять золотых монет – тоже выход. Можно было бы и упереться – но за полгода, проведенные за решеткой, Ландсберг уже усвоил психологию иванов. Будучи весьма щепетильными в своих обязательствах перед каторжной элитой, иваны ни во что не ставили не только бесправную «шпанку», но и случайных в тюрьме людей. Вроде него, Ландсберга. Донести на людей не своего круга, случайных в тюрьме людей грехом не считалось. И с Фильки вполне бы сталось: начни с ним торговаться – возьмет и шепнет тюремщикам о золоте старика…Нет, поделится будет правильно!

К наступлению сумерек пересыльная тюрьма обезлюдела. Камеры опустели. Тюремщики и конвойная команда в широком коридоре обыскивали последних арестантов, которые прямо от стола писаря попадали в руки уже изрядно уставших кузнецов. Отчаянно матерясь, очередной этапник садился на пол, пододвигая ноги как можно ближе к переносной наковальне. Арестанты понимали, что тяжелый молот лупит по наковальне возле самой ноги. Дернись нечаянно, либо у уставшего кузнеца рука дрогнет – и пойдешь с раздробленной ногой в инвалидную команду. А то и под пилу «дохтуров».

Закованных попарно арестантов с котомками и мешками выгоняли во двор, уже оцепленный солдатами конвойной команды. Там каторжники, пользуясь последними минутами относительной свободы, собирались в кучки, угрюмо молчали или показушно веселились – дожидаясь команды становиться «на прут».

Ландсберг проходил обыск и заковку одним из последних, убедившись в том, что с полковником все в порядке. Медицинский осмотр, довольно поверхностный, прошел для Жилякова удачно. Городской доктор, глянув на бодрящегося рыжеволосого старичка, слегка нахмурился и взял в руки его статейный список.

Ландсберг напрягся. Однако отвлекающий маневр науськанных Филькой глотов сыграл свою роль. В кучке арестантов, дожидающихся осмотра, внезапно вспыхнула драка. Клубок тел покатился прямо под ноги доктору – тот испуганно отскочил к стене. Солдаты и надзиратели бросились разнимать дерущихся, и в этот момент доктор заметил арестанта, который, воспользовавшись суматохой, схватил какую-то склянку со стола и попытался укрыться с ней в толпе…

Через несколько минут порядок был восстановлен, надзиратели вернули доктору склянку.

– Дурачье! – покачал тот головой. – Это же йодоформ, его нельзя пить!

С опаской поглядывая на все еще шумящих арестантов, доктор быстро подписал бумаги Жилякова и позвал к столу следующего.

Ландсберг, как и прочие арестанты благородного происхождения, по тюремному уложению от постановки «на прут» был освобожден. Не сковывали «благородным» и ног, ограничиваясь ручными кандалами. Обыска он тоже практически избежал: когда конвойный офицер потребовал у него для осмотра котомку, старший надзиратель что-то вполголоса ему сказал. Помяв руками котомку Ландсберга и даже не заглянув внутрь, офицер махнул рукой: проходи! Скрывая облегченный вздох, Ландсберг торопливо вышел в тюремный двор, жадно вдыхая свежий воздух и разыскивая Жилякова.

Однако разыскать старика оказалось непросто. Темноту двора едва освещали с десяток факелов в руках солдат, да фонари тюремщиков. Ландсберг постоял немного, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, и пошел искать знакомую фигуру.

Однако полковника нигде не было видно, и Ландсберг начал тревожиться: куда мог подеваться Жиляков? Он несколько раз громко окликнул его, но ответа не получил. Вдруг кто-то тронул Ландсберга за плечо, и он резко обернулся.

– Барин, твоего дедка Филькины дружки за поленницей «ощипывают»! – шепнула какая-то плохо различимая в темноте фигура. Напарник фигуры тут же дернул цепь к себе, уволакивая «разговорчивого» приятеля подальше.

Ландсберг бросился к огромной поленнице, сложенной на обширном тюремном плацу из предосторожности не у забора, как водится обычно, а посреди двора. Навстречу ему из темноты выплыли две фигуры – филькины «стремщики».

– Ты, что ли, Барин? Не ходи туда, не велено! – попытались остановить Ландсберга глоты.

Ни слова не говоря, он наклонился, схватил цепь, сковывающую ноги «стремщиков», и изо всех сил рванул ее вверх. Кувыркнувшись в воздухе, те брякнулись о землю – и Ландсберг, перепрыгнув через них, рванулся дальше, отметив мимоходом про себя, что этот угол двора тюремщики почему-то не охраняли.

Старик лежал за поленницей – полураздетый и неподвижный. Возле него копошились две пары арестантов. Сюда едва достигали отблески света от фонарей и факелов, но по фасонисто подвернутым и заткнутым за пояс полам халата Ландсберг тут же узнал в одной из фигур Фильку. Услыхав позади шум, тот обернулся, в руке что-то остро и хищно блеснуло.

– Филька, я же тебе сказал – у старика больше ничего нет! – Ландсберг остановился, оценивая обстановку. – Оставь старика, слышишь?!

Такого не мог стерпеть ни один иван – особенно, прилюдно. Взъярился и Филька. Выругавшись, он торопливо отстегнул браслет, стянутый ландсберговской лже-заклепкой, и сделал шаг навстречу.

– Ну, Барин, конец тебе! – прошипел Филька, перебрасывая из руки в руку железнодорожный «костыль». – Долго тебя терпел, нахальство твое! Молись, охфицерик!

Освобожденный напарник Фильки стал заходить сбоку. Двинулась на Ландсберга и вторая пара.

Ландсберг сделал шаг назад, быстро глянул по сторонам: рядом больше никого не было. Ну, что ж, спасибо и на этом! Одно плохо: старику, похоже, сильно досталось. Но, чтобы спасти эту жизнь, прежде надо было спасать свою.

– Филька, стой где стоишь! – прикрикнул Ландсберг. И уже тише, но с металлом в голосе добавил. – Себя пожалей, убью ведь! Предлагаю перемирие. А если старик жив – живым останешься!

Филька приостановился, оценивая услышанное, но потом снова двинулся вперед.

– Ты кому грозишь, сука?! – заорал он в голос. – Мне, ивану?! А ну-ка, лови «гвоздик»!

К броску «костыля» Ландсберг был готов: мгновение назад он, словно оступившись, ухватился одной рукой за тяжеленное полено в крайнем ряду. Предупредив взмах руки Фильки, рывком выдернул саженный кусок ствола и заслонил им голову и грудь. Тотчас он почувствовал удар – тяжелый «костыль» вонзился в полено. А у Фильки в руках уже блестела вторая «заточка», поданная прихвостнем.

Дальнейшее произошло мгновенно. Миг – и тяжелое полено сбило на землю скованных ножными кандалами филькиных подельников. Они еще только падали, когда Ландсберг прыгнул вперед, к Фильке, и принял на цепь своих ручных кандалов удар «заточки». Молниеносно обмотав цепью филькину руку с «костылем», Ландсберг опрокинулся на спину, приняв на согнутые ноги повалившегося на него ивана. Ноги Ландсберга тут же разогнулись, и Филька тяжело перелетел через него, грохнулся спиной оземь.

Четвертый бандит, свистя в воздухе намотанной на кулак цепью, чуть промедлил, опасаясь задеть своим страшным оружием главаря. И это спасло Ландсберга. Лежа на спине и распутывая свою цепь, обмотанную вокруг филькиной руки, он крикнул:

– Стрёма! Солдаты!

Каторжник невольно обернулся, а когда тут же, никого не увидев, снова нацелился тяжелым браслетом в голову противника, в лицо ему полетел выхваченный Ландсбергом из филькиной руки «костыль». Времени перехватить «заточку» поудобнее для броска у Карла просто не было, но фунт железа, с маху ударив человека в лицо плашмя, заставил того вскрикнуть и повалиться на землю.

Далее можно уже было не спешить, но Ландсберга захватила волна ярости. Уже вскочив на ноги, поленом он нанес четвертому бандиту страшный удар по голове сбоку. Хрустнули кости.

Обернувшись к Фильке, Ландсберг размозжил голову и ему. Сделал шаг к оставшейся паре бандитов, которые, подвывая, пытались отползти подальше.

– Барин, прости! Не тронь, Барин!

Словно не слыша, Ландсберг сделал шаг вперед, замахнулся. И только в последний момент, когда бревно уже летело вниз, немного изменил траекторию удара. Хватит смертей! Хруст перебитой ноги и вопль одного из бандитов прозвучал практически одновременно. Будет с них и этого! Еще взмах, снова хруст и вопль…

Тяжело дыша, Ландсберг бросил полено и упал на колени рядом с Жиляковым. Приник ухом к его груди – слава Богу, сердце старого полковника билось! Бандиты только слегка придушили жертву, торопясь ее обыскать и найти драгоценности…

Ландсберг подхватил легкое тело Жилякова на руки, понес было к зданию тюрьмы – но остановился: шум побоища и вопли уже привлекли внимание караульных. Сюда бежали, топая сапогами и размахивая факелами, солдаты и надзиратели.

Ландсберг бережно уложил тело на землю, поближе к забору и бегом вернулся к поленнице. Саженным поленьям мешали раскатиться вкопанные в землю еще с осени колья. Схватившись за один из них, Ландсберг рванул. Кол дрогнул, поленница надсадно заскрипела, но устояла. А отсветы факелов был уже совсем близко. Тогда Ландсберг снова обхватил руками окаменевшую на морозе лесину, и, чувствуя как от напряжения что-то хрустит в спине, рванул снова – что было сил. В глазах потемнело, но кол оказался у него в руках. Однако проклятая поленница не рассыпалась – только скрипнула и лишь чуть сдвинулась. Ничего не поделаешь – Ландсберг повернулся и почти на ощупь побрел к телу Жилякова.

– А ну, стой! – заорал выскочивший из темноты солдат, тыча во все стороны факелом.

Второй, набежав следов, клацнул затвором ружья и тоже рявкнул:

– Стой, тебе говорят! Счас стрельну!

И в это мгновение поленница, в последний раз натужно заскрипев, поползла вниз – сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Подхватив с земли один из обрубков, Ландсберг упер его концом в землю, пытаясь заслонить себя и Жилякова от случайного бревна. Солдаты шарахнулись назад, побросав факелы.

В неверном свете Ландсберг видел, что в основном смертоносная многопудовая масса хлынула мимо лежащих, чуть в стороне Фильки и его подручников. Однако несколько поленьев прошлись и по ним. Ландсберг же почувствовал лишь два удара по своей опоре – и устоял.

Когда грохот стих, и только снежная пыль еще висела в воздухе, Ландсберг снова подхватил Жилякова и, перешагивая через поленья, понес его к распахнутой двери тюрьмы. Каторжники, многие из которых знали или догадывались о том, зачем Филька увел старого полковника в темный угол двора, молча расступались перед ним.

Зайдя в коридор, Ландсберг плечом оттолкнул солдата, пытавшегося заступить ему дорогу и бережно положил Жилякова на скамью. Солдат что-то кричал, грозил ружьем, а Ландсберг, не обращая на оружие внимания, в упор посмотрел на него и тихо сказал:

– Доктора позови. Жива-а!

И солдат, попятившийся под взглядом арестанта, послушно убежал.

Тем временем тишина во дворе сменилась гвалтом голосов. Начальник караульной команды громко приказывал всем арестантам попарно строиться под прицелом ощетинившихся штыками солдат. Часть караульной команды была тут же отправлена на разбор завала – полагали, что под бревнами мог кто-то остаться.

Пришел доктор. При его появлении Ландсберг встал, сдернул арестантскую шапку и вежливо попросил:

– Доктор, посмотрите, пожалуйста, что с моим другом?

Со двора доносились крики. Начальник тюрьмы едва не рвал на себе волосы.

– Через три часа у меня погрузка этапа! Что это? Бунт?! Что? Извольте немедленно разобраться и доложить! Кто зачинщик?

Потом раскаты и переливы начальственного голоса стали отдаляться – Ерофеев, отобрав у кого-то фонарь, сам отправился на место побоища.

Доктор, с опаской поглядывая на Ландсберга, наконец разогнулся:

– Со старичком все в порядке. Небольшая гематома на теменной части головы и кратковременная потеря сознания, – он помолчал. – И у меня такое впечатление, что кто-то старался его задушить – на шее следы пальцев. А что с то… с вами? – запнулся он, не осмелившись «тыкать» этому странному арестанту.

– Со мной? – удивился Ландсберг, поднял и осмотрел свои руки, одежду – и понял испуг доктора. Он был весь забрызган кровью – Не знаю, господин доктор. Возможно, когда я вытаскивал друга из завала, у меня от напряжения пошла носом кровь…

Осмелевший доктор поднес к лицу Ландсберга сильный фонарь и уже внимательно осмотрел его одежду. Потом, отступивши на всякий случай подальше, он хмыкнул:

– Носом кровь пошла? А откуда у вас, позвольте спросить, выскочили кусочки мозгового вещества, господин арестант?

Ландсберг знал точный ответ на этот вопрос, но счел за лучшее промолчать. Тем временем солдаты затащили в коридор пару скованных арестантов – у обоих были перебиты ноги. При виде Ландсберга арестанты завыли в голос, пытаясь отползти от него как можно дальше.

Потом занесли еще одну пару – тех «стремщиков», которых Ландсберг вывел из строя первыми. Они были целы и только очумело ворочали головами. Ощупав их, доктор дал им понюхать нашатыря. Окончательно придя в себя, эта парочка тоже пришла в ужас при виде Ландсберга. И точно таким же образом, мешая друг другу, каторжники попытались отползти от него подальше.

Доктор, с опаской и любопытством поглядывая на это, чуть дрожащими руками достал из аптечки бутыль, на этикетке которой были изображены череп с костями, налил стаканчик и с удовольствием выпил.

– Однако у вас тут, господа, скучать не приходится! – заметил он и повернулся к топтавшемуся рядом надзирателю. – Все? Больше раненых нет?

– Двоих не стали и заносить сюда, ваш-бродь! Мертвяки! У одного, прости господи, головешка прямо в лепешку, – он перекрестился. – Как будто под паровой молот попала.

– Ясно! – доктор многозначительно посмотрел на Ландсберга. – Этих двоих, с перебитыми ногами, надо расковать. Я забираю их с собой – здесь, в тюрьме, нет никаких условий для ампутации. Гм… Значит, вы и есть тот самый Ландсберг?

Бывший офицер молча поклонился.

– Двое убитых, двое покалеченных. Да еще эта парочка с явным сотрясением мозга, – подвел итог доктор. – За что? Извините, конечно, за любопытство…

– Они напали на беспомощного старика, моего друга. И на меня потом…

– М-да… Впрочем, не мое дело, – отмахнулся доктор. – Слава Богу, это компетенция здешнего начальства. А с ним у вас, я слышал, – доктор подпустил в голос сарказм, – полное взаимопонимание. Так что, полагаю, неприятностей вам, Ландсберг, ждать не надобно. К тому же покидаете наши пенаты сегодня…

– Разрешите идти на построение? – ровным голосом спросил Ландсберг.

– Идите, любезнейший! – махнул рукой доктор. – Насчет вашего пострадавшего друга не извольте беспокоиться, я распоряжусь отправить его в вокзал железной дороги на повозке с арестантским имуществом.

– Спасибо, господин доктор.

– Советовал бы вам, господин арестант, привести в порядок свою одежду. От носового, гм, кровотечения и прочего. Кроме того, – доктор усмехнулся. – Кроме того, мне кажется, что другие э… пациенты в вашем присутствии что-то нервничают.

Ландсберг не успел ответить – в коридор стремительно зашел начальник пересыльной тюрьмы Ерофеев.

– Подумать только – этакий скандал за три часа до отправки этапа! – все еще возмущался он. – Список этапируемых придется перебелять, насколько я понимаю… Господи, еще четверо… Пятеро! Ландсберг, Бога ради – что случилось? Ведь вы наверняка знаете?

– Извольте, господин начальник! Некто Филька, один из местных иванов, со своими подручными обманом увлек в темный угол двора моего друга, полковника Жилякова. Его оглушили, и, как утверждает доктор, пытались задушить. Случайно оказавшись рядом, я заступился за господина Жилякова и вынужден был обороняться, ибо злодеи напали и на меня. Потом кто-то из них задел поленницу, и она раскатилась, поранив нескольких негодяев.

– А Фильке падающее бревно весьма удачно размозжило голову, – с серьезным видом кивнул начальник. – И еще одному снесло полчерепа, м-да… Доктор, мне понадобится свидетельство о смерти. Идите в строй, Ландсберг! Где, кстати, мой подарок? Где трость?

– Обронил где-то в суматохе, господин начальник! Дозвольте поискать?

– Ох, Ландсберг, Ландсберг! Право, лучше бы вам все-таки передумать и статься у меня! А? Впрочем… Доктор, а этих пятерых вы забираете в больницу?

– Двоих – несомненно. Полагаю, обоим предстоит ампутация нижних конечностей. У другой парочки лишь сильные ушибы спины и затылка. А вот этот господин в возрасте и с крашенными волосами – на ваше усмотрение, господин начальник! Знаете, если б я не видел его «статейного списка» – нипочем бы не поверил, что осужденному Жилякову всего 51 год. М-да, – доктор игриво поглядел на Ландсберга, однако, встретившись с ним глазами, тут же улыбаться перестал.

Махнув рукой, начальник торопливо отправился к себе, приказав срочно вызвать всех писарей.

Глава четвертая

Капитан знакомится с Карлом

По трапу кубарем скатился вахтенный матрос, закричал через решетку:

– Который тут Ландсберг? А ну, давай на выход! Старший помощник капитана к себе требует! – и, повернувшись к караульному, весело закричал теперь уже на него. – Чего встал столбом, чучело? Отпирай замок!

В арестантских трюмах, как и в камерах, всякое необычайное или внезапное событие вызывает сильный интерес. Вот и сейчас отделение, в котором сидел Ландсберг, сначала притихло, а потом зашушукалось. А когда за ним захлопнулась железная дверь и скрежетнул замок, кто-то из темного угла нарочито громко, с расчетом, что его услышат, предположил:

– Барин-то наш никак и туточки «руку начальству держит»!

Ландсберг обернулся: обвинение было, по тюремным меркам, весьма серьезным. Так говорили о людях, докладывающих начальству о том, кто и что делает и говорит в камерах. Ландсберг прищурился, вглядываясь в темноту, недобро усмехнулся:

– Твое счастье, дядя, что не видел я – кто сказал. Ну, да ничего, я ведь вернусь, разберемся – кто чью руку держит!

В отделении загоготали, а смельчак, столь неудачно выбрав объект для измышлений, сильно приуныл: с Барином, известно, шутки были плохи!

Через пятнадцать минут Стронский распахнул дверь в кают-компанию и слегка посторонился. Через комингс сначала шагнул, запнувшись, караульный матрос с карабином. Потом, согнувшись и звякнув кандалами, зашел арестант. Следом протиснулся еще один караульный. Арестант обвел взглядом кают-компанию, с достоинством, но не слишком низко поклонился и замер, глядя в пол перед собой. Капитан заерзал на месте, откашлялся.

– Вы, кажется, просили что-нибудь почитать, любезный? – спросил он.

– Да, ваше высокоблагородие. Скучаю! – ровным голосом тут же отозвался арестант.

– Немецкий язык, стало быть, знаете?

– Я немец, ваше высокоблагородие. Бывший дворянин Ковенской губернии – впрочем, в моих бумагах все это есть, полагаю. Знаю также английский и французский языки, могу объясниться по-гречески, по-испански.

– Присядьте, любезный, – предложил капитан и предостерегающе поглядел на зашевелившегося было Шаховского. – Присаживайтесь, не смущайтесь. Вот мы хотели еще узнать… Надеюсь, что, будучи благородного происхождения и воспитания, не откажете удовлетворить наше любопытство …

– Помилуйте, господин капитан! Какое благородство? Был когда-то и благородным, а ныне арестант. Как и все прочие, там, внизу, – тем же ровным голосом произнес Ландсберг. – Впрочем, если могу быть вам полезен – спрашивайте, ваше высокоблагородие, не смущайтесь!

– Гм! Гм… Верно ли, любезнейший, что часть арестантов на ночь кандалы снимает? Я, как человек в таких делах неопытный, просто в недоумении. Как сие возможно?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. По ночам я сплю, и за товарищами не наблюдаю.

– Гм… Да, да, разумеется, – капитан слегка смутился, но тут же нашелся. – Видите ли, вскорости я предполагал распорядиться снять кандалы со всей партии. И вот хотел спросить про ваше мнение – не опасно ли будет? Как вы полагаете, любезнейший?

– Бежать с парохода некуда, ваше высокоблагородие. Полагаю, что люди за человечность вашу спасибо скажут. Ну, а насчет опасности… Мне кажется, что при попытке бунта вы всегда успеете задраить трюмы и пустить туда пар из машины. Как крыс бунтовщиков перетопите, разве не так? Про сие все там, внизу, знают.

– Ну, это крайняя мера, любезнейший! Я очень надеюсь, что мне никогда не надо будет прибегнуть к таковой. Так… Ну что – все, господа? Ни у кого больше вопросов нет? Василь Васильевич, книгу, полагаю, вы можете дать. Идите, Ландсберг!

– Погодите! – Шаховской встал и подошел к арестанту. – Ну, ты! Встать! Покажи-ка свои браслеты!

От грубоватого «тыканья» Ландсберг лишь чуть дернул углом рта, но, помедлив, покорно вытянул вперед скованные кандалами руки. Шаховской внимательно осмотрел цепь, браслеты, потрогал закрепки, попробовал, плотно ли охвачены железом руки арестанта. Поглядел на каторжника снизу вверх и со зловещим спокойствием спросил:

– Значит, не знаешь, как от кандалов на ночь избавляться?

– Слышал про это, ваша милость, а вот чтобы избавлялся кто – не видал. Может, правда. А, может, и болтают зря люди – не знаю…

– Я тебе не «ваша милость», прохвост! Я начальник сахалинской каторги, статский генерал князь Шаховской!

– Извините, не знал, ваше сиятельство, господин начальник! – тон Ландсберга не изменился, только взгляд поднялся с полу и скрестился с нахмуренными бровями князя.

– С-смотри у меня! Насидишься на Сахалине в темной! – бросил Шаховской, обманутый смиренным тоном арестанта. – Ты мне лучше без утайки скажи, как так получается? Офицер вот, фон Кригер, рассказал, что видел тебя давеча без браслетов…

– Показалось ему, ваше сиятельство! Сами изволили браслетики только что проверить.

– Показалось, говоришь? Ну-ну! А скажи-ка, любезный, ведь ты лежал, как утверждает господин помощник, укрытый своим халатом? Так? А когда тебя господин офицер к себе подозвал, то ты замешкался?

– Так, наверное, ваше сиятельство. Дремал, должно быть. Не сразу сообразил со сна – кто и куда зовет.

– Бывает, конечно! «Со сна»! – князь с улыбкой повернулся к капитану. – Ну а теперь спросите-ка у него, капитан, как это он умудряется снимать и надевать халат со скованными руками! Господин фон Кригер, он ведь к решетке без халата подходил?

– Не помню, право… Кажется…

– А сейчас в халате! – торжествующе возгласил Шаховской. – Как вы полагаете, господа, возможно ли со скованными руками одежду снимать и надевать по своему желанию? Ну, что скажешь, мерзавец?

– Господин офицер что-то путает, – не смутясь, ответил Ландсберг. – Сами изволили слышать, ваше сиятельство – не помнит он…

– Я вот сейчас корабельного кузнеца прикажу позвать и велю перековать тебя, мерзавца, – закричал Шаховской. – И ежели он какую хитрость в кандалах найдет, так и плетей попробуешь! Ну, признавайся!

– Довольно, князь! – капитан Кази стремительно встал и подошел к Шаховскому. – Кажется, вы забыли, что находитесь не на своем острове, а на моем пароходе! – капитан, не сводя глаз с князя, отдал распоряжение конвойным: – Уведите арестанта! Хотя… погодите! – он повернулся к Ландсбергу. – Надеюсь, вы понимаете, что всему виной мое любопытство, милейший? Я… я не думал, что наша беседа зайдет в столь неприятную область… Идите, Ландсберг, книгу вам принесут, обещаю! И другие книги из моей скромной библиотеки, если пожелаете.

Когда арестант и конвойные вышли, Кази нервно оттянув воротник ставшего вдруг тесным кителя, налил себе сельтерской и в два глотка осушил стакан. Шаховской, которого оборвали как мальчишку, онемел от негодования. Офицеры, корабельный священник и доктор Иванов старались не смотреть на него.

– Да, князь, вы забылись! – словно и не было тягостных минут молчания, продолжил капитан Кази. – Я повторяю это при всем моем уважении к вашему происхождению, заслугам, чинам и наградам. Как?! Как можете вы, дворянин и лицо, облеченное столь высокими полномочиями и доверием, устраивать подобные безобразные сцены?! Вы намеренно унижали человека, который не мог вам достойно ответить! Который, попав на ваш проклятый каторжный остров, будет целиком в вашей власти. Стыдитесь, князь!

– Гос-с-подин капитан, – почти прошипел Шаховской. – Я не потерплю, чтобы меня отчитывали как мальчишку, да еще в присутствии этих… Этих господ, – нашелся князь.

– Стерпите, князь! – спокойно прервал его капитан. – Волею Великого князя, брата нашего монарха, я получил под свое командование этот корабль. А капитан, должен вам напомнить, на вверенном ему корабле и царь, и Бог! Только я здесь могу давать распоряжения кузнецу. Только я определяю меру вины и целесообразность наказания вверенных мне арестантов. Вы нанесли оскорбление не только ему, бесправному и уже наказанному за его грехи человеку. Вы, князь, бесцеремонно покусились и на мои полномочия, смею заметить. Меж тем, вы для меня – пассажир, и не более того! Вам не нравится мой пароход и мои порядки? Извольте: через двое суток, в Порт-Саиде, вы вольны сойти на берег и сесть на другое судно! Стоимость проезда будет вам судовым казначеем немедленно возвращена. Ну а до тех пор я настоятельно рекомендую вам не пытаться вступать в любой контакт с арестантами и отдавать на их счет какие-либо распоряжения. И еще: надеюсь, вы понимаете, что в донесении, которое долг обязывает меня отправить из первого же порта, я самым подробным образом изложу и события, имевшие место, и свое мнение относительно вашего самоуправства?

Последнего Кази мог и не говорить: князь был опытным интриганом, и понял, что своей выходкой поставил себя в крайне невыгодное положение. К тому же он моментально вспомнил, что Великий князь и высочайший покровитель Общества Добровольного Флота весьма благоволил к капитан-лейтенанту Кази, под началом которого в свое время осваивал азы морского дела. Его же положение в должности заведывающего ссыльно-каторжной частью острова Сахалин в последнее время вызывало немало неудовольствия сразу двух министров из северной столицы России – внутренних дел и сельского хозяйства. В министерстве внутренних дел князя считали персоной не в меру либеральной и скандальной – не говоря уже о том, что Шаховской был там пришлым, чужаком, выскочкой, не имеющим никакого опыта работы с тюремным контингентом. Весьма похожее раздражение князь вызывал и в министерстве сельского хозяйства. Министерские чиновники Сахалин видели только на географических картах, и свои циркуляры о необходимости развития земледелия на далеком острове базировали исключительно исходя из географической широты сей восточной колонии. К тому же, читая пространные объяснения князя о невозможности занятия ссыльнопоселенцев сельскохозяйственными ремеслами, в министерстве просто не понимали того, что для успешного занятия оными необходим не только опыт, но и желание. Ничего такого у вчерашних каторжан не было, да и быть не могло.

В довершение ко всему, Шаховской, быстро вкусив «прелестей» восточной окраины России и поняв, что блестящей карьеры здесь нипочем не сделать, откровенно махнул рукой на все и с великим тщанием в последнее время занимался лишь тем, что могло, по его разумению, заставить говорить о нем. Одним из его последних сахалинских прожектов был задуманный тоннель под мысом Жонкьер, неподалеку от поста Дуэ и одновременно главного порта острова.

Шаховского нимало не беспокоило отсутствие необходимости в таком тоннеле. Не смущало его и то, что никто на Сахалине, включая самого князя, не имел ни малейшего представления о том, как, собственно, надо прокладывать эти сложнейшие инженерные сооружения. Главным было другое: рожденный от скуки и не без влияния винных паров прожект в свое время был представлен императору Александру II. И более того – заслужил одобрительной монаршей резолюции!

Правда, знающие Александра люди утверждали, что царская резолюция была ничем иным, как тонкой насмешкой над никому не нужной выдумкой. Что монарх на склоне жизни, озабоченный множеством реальных и насущных проблем, просто не успел толком разобраться в «тоннельной инициативе» князя. И что дошел сей сомнительный прожект до императора лишь потому, что будущий тоннель должен был носить его имя…

Смерть Александра II и восшествие на престол его наследника не похоронили «тоннельного прожекта», скоропалительно обретшего статус памятника убиенному революционерами монарху. Заявив на всю Европу о том, что станет продолжателем всех отцовских начинаний, Александр III простер десницу и над идеей Шаховского. Тем более что князь, мгновенно сориентировавшись, отправил на высочайшее имя слегка исправленный документ, в котором будущий тоннель под горой Жонкьер на Сахалине должен был стать носителем имени уже нового монарха.

От Шаховского с его прожектом тогда нехотя, но весьма почтительно отступились. И нынче враги его в Санкт-Петербурге лишь терпеливо ждали – не обернется ли сей тоннель очередным конфузом сахалинской администрации? К этому были все предпосылки. Хватало и доносов на князя со стороны недовольных им сахалинских чиновников – в этом Шаховской убедился во время последнего своего пребывания в российской столице, где ему показали целую кипу обличающих его бумаг.

В сложившейся ситуации жалоба капитана Кази была совершенно ненужной. Кази, в конце концов, вес в столице имел поболее, чем любой сахалинский чиновник-неудачник, пусть даже и с княжеским титулом, и его рапортом с радостью воспользуются враги князя.

Все это Шаховской просчитал очень быстро. И счел за благо не ссориться с капитаном. Поэтому, вздохнувши, он миролюбиво затеребил капитана за пуговицу кителя:

– Будет, будет, господин капитан! Признаю – погорячился. Вы не поверите, господин капитан, но нервы у меня на моем благословенном острове совсем ни к черту стали! Мир, Сергей Ильич! А, батенька?

Капитан, чуть помедлив, пожал протянутую руку.

* * *

Вернувшись в трюм, Ландсберг подсел к Жилякову, в который раз уже с тревогой отмечая, как за последнее время сдал старик. Ввалившиеся глаза, тяжелые набрякшие веки и просвечивающие через пергаментную сухую кожу кости, хриплое дыхание, то и дело прерываемое приступами кашля – все это складывалось в удручающую картину с самыми мрачными перспективами.

Почувствовав рядом с собой легкое движение, Жиляков открыл глаза, чуть улыбнулся своему молодому другу:

– Ну, барон, что понадобилось от вас высокому корабельному начальству?

Ландсберг покачал головой:

– Ничего особенного, полковник. Там, наверху, полюбопытствовали – верно ли, что арестанты умеют самостоятельно снимать кандалы, без кузнеца. Нынче утром, кажется, я был неосторожен, и офицер, спускавшийся в трюм, заметил что-то неладное. Впрочем, все обошлось.

– Ну, и слава Богу, барон! И слава Богу! Но вам надо быть поосторожнее, право! Мне кажется, вы иногда бравируете своим положением.

– Ну откуда же мне было знать, что тот офицер позовет именно меня, Сергей Владимирович? Но вы не извольте беспокоиться: все эти «шалости» нашего брата, арестантов, насколько я понял, никого здесь не тревожат. Впрочем, господин начальник острова был весьма строг! И пригрозил мне припомнить на Сахалине мою дерзость.

– Вот видите, барон! – забеспокоился старик. – Ну к чему вам было дерзить, голубчик? Право, это мальчишество какое-то!

– Клянусь, Сергей Владимирович, я не дерзил! Взгляд тяжелый, мне с детства это в вину частенько ставили.

– И не надо смотреть на начальство, коли так. Ну что вам до него? Смотрите вниз…

– Хорошо, полковник. Слушаюсь! – Ландсберг снова невесело усмехнулся и потянулся всем телом. – А наверху хорошо, Сергей Владимирович! О воздухе на верхней палубе даже вспоминать радостно! А здесь – бр-р!

– Запах неволи! – вздохнул без особой грусти Жиляков, снова прикрыв веки.

– Вы отдыхайте, отдыхайте! – спохватился Ландсберг, легко поднимаясь на ноги. – Пока есть такая возможность – лежите!

– Да от чего же мне отдыхать, голубчик? От безделья? – вяло запротестовал Жиляков.

Однако собеседника он удерживать не стал. И Ландсберг, поняв намек, пересел на свои нары.

* * *

Жизнь в тюремном трюме, меж тем, шла своим неспешным чередом. Арестанты убивали время и скуку кто как мог – спали, глазели в раздраенные по случаю хорошей погоды иллюминаторы, переговаривались, чинили одежонку. Сразу в нескольких местах, занавесившись одеялами и тряпьем, неугомонные картежники азартно шлепали самодельными картами.

Некоторое разнообразие в монотонное тюремное бытие внес охвативший многих арестантов со вчерашнего дня эпистолярный зуд. Опытные каторжане, не впервой отправляясь в далекие края, учили новичков жизни.

– Перво-наперво бабу тебе выписать на каторгу следовает, дядя! – со знанием дела вразумлял темных деревенских слушателей ушлый многоопытный глот. – На каторге без них, без бабов, совсем худо! И закон дозволяет – чего же тебе ишо надо? Да и то сказать – что твое семейство без хозяина в деревне делать-то станет? Одни надсмешки терпеть. Каждый пальцем тыкать станет – каторжанское, мол, племя! Одно и останется твое бабочке – сума да христорадничание по добрым людям.

– Оно так! – уныло соглашались деревенские мужики, вырванные злой волей или собственной глупостью из привычного крестьянского уклада. – Да что теперь поделать-то? Баба-то ладно, проживет как-нибудь, Бог даст. Вот детишков жалко, да…

– Вот я и говорю про то самое, – поддакивал глот. – Но ты не горюй, дядя! Хоть наш брат, каторжник, и лишен правов, да не совсем! Скажи спасибо, дядя, что на остров Сахалин тебя определили, факт!

– За что ж спасибо? – уныло чесал в затылке дремучий собеседник. – В Сибири, конечно, тож не сахар, да все к дому поближе. А тут – остров какой-то, черте-те где. Спасибо, скажешь тоже!

– И скажешь, дядя! – веселился «консультант». – Беспременно скажешь – потому как нашему брату на Сахалин дозволяется семейство выписывать! Глядишь – и увидишь скоро и бабу свою, и детишков!

– Что же – баба моя зарезать, не приведи Господи, кого должна, чтобы туды попасть?

– Ну, дядя, да ты совсем темный! – смеялся глот, хлопая себя по коленкам и приглашая повеселиться вместе с ним таких же знающих и опытных арестантов. – Ты меня слухай, я дело тебе советываю! Темнота! Остров, конечно, дикий, необжитый, людёв там вольных, окромя тюремщиков, почитай и нету. А начальству землю надобно, хоть она и у черта на рогах, обживать. Кумекаешь? А как туды вольных людёв заманивать? Добром, известное дело, не поедут. Вот и выходит, что только через нашего брата, каторжника заселение делать надобно! И получается, что тады всем хорошо – и начальству, и каторжникам, и ихним семействам – у кого есть, конечно!

– Да ты говори толком-то! Что вокруг да около ходишь! – начинал сердиться деревенский мужик.

– «Толком», «толком»! – передразнил собеседника исполненный собственной важности глот. – Толковые-то советы дорогого стоят, деревенщина! Али не слыхал?

– Слыхали, как же! Только не все, поди, толковые советы для нашего брата, мужика, годятся. Ты обскажи мне – как и что. И ежели к нашей пользе совет твой будет – сговоримся, чай!

– Ну смотри! – глот погрозил мужику корявым грязным пальцем. – Свидетели – вот оне! Слыхали твое обещание, ежели что, верно, оглоеды? Гривенничек пожертвуешь, дядя? Ну тады слушай! Сей же час писать тебе надобно письмо свой Дуньке – али Машке, как ее кличут-то? Так и так, мол, разлюбезная наша супруга, прошу и приказываю тебе, послушной и верной женке, обратиться к исправнику и по инстанциям, к начальству разному, с покорнейшей просьбой о дозволении ехать вслед за мужем моим разлюбезным в каторгу, куда его, невинного, злые люди понапрасну законопатили. Желаем с ним, мол, соединиться ради детушек малых и обчего хозяйствования на новых землях. Полицейские власти твое письмо по инстанциям направят, дойдет грамотка до тюремных властей, и получит супружница твоя дозволенье добровольно следовать за мужем в каторгу. И прогонные ей дадут, и все расходы по переезду твоей семействы оплатят. А как приедет она к тебе, голубка, тюремное начальство тебя сей же час из тюрьмы выпустит – закон такой! На домообзаводство получишь – и деньгами, и матерьялом, и семенами. Умным будешь – и скотину получишь в пользование – вот оно как! Что, нешто такой совет гривенника не стоит, дядя?

– Стоит-то, оно, может, и стоит – дык как Марфу мою с места-то стронешь? – недоверчиво улыбался деревенский. – Без мужика-то, без кормильца, в деревне ей не сахар, конечно. И моей виной все, кому не лень, бабу тычут, знаю! Дык все одно последнее бросать страшно! Избенка там у нас, огород есть, лужок для скотины мир выделил. А коровенку куды? Поросят, опять-таки? Рази бросишь все это? Дитёв-то кормить, подымать надо!

– Ну и дурень ты, дядя! Зачем же бросать-то? Пущай продает все на круг, на Сахалине копейка лишняя сгодится! А на острове, как женка твоя приедет, и впрямь на обзаведение дадут, по закону. Опять-таки – нешто тебе охота в тюрьме париться, с варнаками? То ли дело – своим домом жить, семействой!

– Оно так, конечно… А вдруг не дадут ничего?

– Вот дурень-то! – сердился глот. – Не веришь мне, у людёв спроси, которые эту самую каторгу вдоль и поперек прошли.

– «У людёв»! – сомневался деревенский. – У кого спрашивать-то, где ты тут людёв-то видишь? Кажный обмануть только норовит. Самому увидеть надобно твой Сахалин, будь он неладен! Точно разузнать все, разнюхать…

– Ну и дурак! Время только потеряшь, сарай деревенский! На Сахалин два раза в год пароходы из России приходют. Вот мы, к примеру, весенним сплавом идем. А ишо осенний есть – и все! До следующего лета куковать надо. Письмо оттель, коли ты до Сахалина ждать собрался, к бабе твоей, в Расею, только зимой попадет, да и то не наверняка – летом, скорее, через год. Пока бабочка твоя хлопотать начнет, пока дозволение за мужем следовать получит – и на осенний сплав опоздает! Барахлишко-то ишо продать надобно, так? Вот и считай, куриная твоя башка – два годка дожидаться тебе бабенки с семействой надобно будет. Сладко ли?

– Так-то оно так, – отчаянно скреб затылок мужик. – Но все же не знаю прямо…

– Чего не знаешь, дура? Вот уж сарай и есть сарай, прости мя, Господи! Ему всей душой, а он рыло от счастьишка своего воротит! Ты о главном-то подумай! Закон, говорю, на твоей стороне здеся! Но и казна тюремная не резиновая! Пока будешь думать – все мужики семействы свои повыписывают, всем на обзаведение денег в казне не хватит – вот и останешься ты с носом.

– Не знаю, добрый человек, что и делать. Самому бы, конечно, все увидеть да разузнать. Да и баба моя под гольные обещания нипочем не поедет, я ж ее знаю! Бабы – оне такие, нешто не знаешь? В той же лавке – нешто не видал никогда? Покеда товар весь не перешшупает, на зуб не попробует – в чулок за деньгой не полезет.

– Да ты слухай сюда, дядя! Я ж тебе не все обсказал! Слыхал, что завтра наш пароход в Порт-Саиде будет? И что конверты с марками казенными всем желающим раздавать будут – чтобы письма писали кому требывается? Слыхал? Вот и отпиши Дуньке своей сейчас, а завтра письмо сдашь, и оно в Расею обратно поедет. Мы с тобой до Сахалина дочапать не успеем, а Дунька твоя уже над весточкой мужниной слезы лить будет! Соображаешь? И если ты ей как следовает, со строгостью все накажешь – глядишь, на нынешний осенний сплав семейства твоя и успеет.

– Дык как же писать-то, не доехавши до каторги?

– Дурак ты, ей Богу! Дурак недоделанный, дядя! Ну откель твоя бабенка прознает, что ты еще до места не доехал? Пиши – будто бы уже оттуда, с Сахалина.

– Рази ж я могу, не видевши, обсказывать?

– А зачем тебе видеть? Люди видели, они все доподлинно знают и аккурат напишут так, что комар носа не подточит! Полтинничком, конечно, поклонишься… Сам-то грамоте обучен?

– Кой там… Фамилию нашу по буквицам дьякон выучил подписывать – и слава Богу… Полтинник, говоришь? А не много ли? Энтих полтинников у меня не мешок, чай! Доехать в каторгу не успел, а уже везде совать приходится…

– Меньше грамотный человек и не возьмет! – авторитетно заявил глот, радуясь про себя еще одному околпаченному клиенту. Со специалистом по написанию подобных писем, у глота уже была давняя уговоренность. С каждого полтинника за письмо «писарь» возвращал уговорщику тридцать копеек. Да гривенник тот брал себе с каждого «дяди-сарая». – Погоди-ка, я сей момент все устрою!

Глот сорвался со шконки и убежал, но вскоре вернулся, торжествующе потрясая измятой и захватанной четвертушкой бумаги с текстом стандартного письма домой.

– Вот, слушай! «Любезная супруга наша – ну, тут пропуск для имени твоей бабоньки оставлен… С низким поклоном и весточкой к вам пишет муж ваш, Богом вам данный. Извещаем вас, любезная наша супруга, что мы прибыли на Сахалин, слава Богу, благополучно. Клеймат здесь превосходный – ну, это погоды так ученым словом умные люди называют… Так… Превосходный, значит… И земля тутошняя для произрастания всяких злаков как нельзя лучше. Чистый чернозем. Кажному арестанту, как только приедет к нему жонка, начальство сейчас же выдает для домообзаводства бесплатно: лошадей двух, корову одну, овец четыре и свиней тож, курей шесть, петуха, и уток шесть, с селезнем. Избу дают совсем готовую, телегу, соху, борону и протчее, что следывает для справного хозяйства. А посему, любезная супруга наша, сразу по получению моего письма распродавайте все, что имеется нами нажитого. За ценою не стойте, что люди дадут, то и слава Богу. И не откладывая делов в долгий ящик, отправляйтесь, любезная супруга наша, к начальству, заарестовывайтесь и едьте сюда, на Сахалин»… Ну, как тебе, дядя? – с гордостью поинтересовался глот.

– Важно прописано! – деревенский с уважением посмотрел на бумагу и даже поколупал неровные строки корявым пальцем.

– А я что говорю! Эт-та ишшо не все, дядя! В конце надо обязательно добавить про твою судьбу, коли женка твоя не послушает мужа своего! Али жалости подпустить, али строгости. А еще двугривенный добавишь – в конце письма божий человек, из монахов, благословение свое добавит и крест приложить даже могёт!

– Какой божий человек? – захлопал глазами деревенский. – Поп, что ли, пароходный?

– Дура, у нас тут свои попы есть, каторжанские! – рассмеялся глот. – Согрешил где-нито в мирской жизни – а святости-то от этого не убавилось. Опять-таки – и копеечка лишняя божьему человеку не в тягость! А как ему еще заработать? Оченно помогает такое напутствие! Ну так что, дядя, будешь письмо-то отправлять? Тогда готовь денежки, деревня! А я пошел с грамотеем договариваться…

Ландсберг с вялым интересом прислушивался к этому разговору. Только что перед ним раскрылся еще один мрачноватый кусочек каторжной мозаики. Поверив в общем и целом в россказни глота, Ландсберг все же не мог отделаться от ощущения фальши, и недоговоренности явного прохвоста, принимавшего столь деятельное участие в судьбе недалекого и неискушенного каторжника-«первоходка», деревенского «дяди-сарая», как с презрением именовала таких арестантская шпанка.

«Дядя-сарай», тем временем, воспользовавшись отсутствием проныры-«глота», сопя, шарил в недрах своего тряпья, разыскивая заветный узелок с припрятанными деньгами. С опаской поглядывал по сторонам – как бы кто ловкий не заметил заветную «нычку» – тайник. Поймав взгляд Ландсберга, деревенский было нахмурился, попытался прикрыть узелок с мелочью, но скоро сообразил, что столь солидного арестанта из благородных бояться нечего. Улыбнулся искательно:

– Вот, Барин, семейству свою выписать люди присоветовали. Слыхал, небось?

– Слыхал, – кивнул Ландсберг. – Не специально, конечно, слушал – ты с этим прохвостом так громко говорил, что полтрюма в курсе твоих «сердечных дел» оказалось.

– Ага, я же на ухи тугой малость, – осклабился мужик, показывая для верности руками на уши, из которых росли клочья рыжеватых волос. – Ну а раз слыхал – что думаешь, ваш-бродь, про энто самое дело? Стоящее али как?

– Ну, коли жену с детьми не страшно тебе к каторге приобщать, отчего ж? – неопределенно высказался Ландсберг.

– Э-эх, Барин! Сразу видать, извиняй, конечно, что ты в нашей жизни деревенской совсем не петришь! Я вот мыслю, что бабенке моей с ребятенками в деревне нашей нынче похуже каторги будет. Душа изболелась, как об них вспомнишь!

– Отчего ж похуже? – удивился Ландсберг.

– Да приходила баба моя в пересылку еще по осени, когда засудили меня. Порассказывала, сердешная, всю душу разбередила… Перво-наперво мир наш надела ее лишил – как неспособную, значить, землю обиходить. Порядки такие у нас – землю нарезают по числу взрослых мужиков-работников. А как меня заарестовали – так работника, выходит, и не стало. За семена, что я весной у лавочника в долг до осени брал, как водится у нас, всю живность со двора, почитай, свели – едва коровенку да поросят баба слезами отбила да вымолила. Да… Куды ей теперь? Тока в работницы наниматься. А и не берут ведь ишшо такую. Мною, «каторжанской мордой», всяк ее попречь норовит. Платят так, чтобы только с голоду ноги не протянула, а спину ломает цельный день. Свой огородишко бурьяном зарос – некогда ей заниматься им, а дети малые совсем. Летом ягодами-грибами лесными, как звери дикие, кормились, а сейчас и подумать страшно об том, что едят… Канешно, я сам кругом виноват – да что теперь поделаешь? Головенку свою дурную разбил бы о стену, коли помогло бы… А ты говоришь – каторга страшна! Эх, Барин! Да если семейства моя на глазах будет на каторге этой самой – жилы вытяну, а прокормлю как-нито…

– Все так говорят, – встрял в разговор еще один мужичонка по-соседству. – Я-то был на каторге уже, зна-аю! Приедет к такому вахлаку-первоходку бабенка с дитями – а он ее на «фарт» сей же час пустит.

– Это как так – на «фарт»? – замигал глазами деревенский.

– Оченно даже просто, как всякую бабу на каторге, – пожал плечами новый собеседник. – По рукам, тоись, баба пойдет, за копейку малую.

– Погоди, погоди-ка! – встревожился мужик. – Так что же, востроглазый этот врет, что ли, насчет закону и послабления тем, кто семейству на каторгу выписывает?

– Почему врет? Не врет. Тока говорит не все, однако! – собеседник с опаской поглядел по сторонам – не видать ли близко давешнего глота. – На каторге, первое дело, из артели тюремной выходить нельзя: кормят там. Дрянью, конечно, но кормят, ног не протянешь, коли в карты не пристрастишься. Вот… А приедет к тебе семейства твоя – тебя сейчас из острога под зад коленом, с довольствия сымут. Нет, деньги какие-то дадут на домообзаводство, это верно! И семена там… Лесу дозволят заготовить на избу, тоже верно. Да только как ты энти бревна в одиночку из тайги приволокешь, ежели одно хорошее бревно вдесятером, само малое, ташшить требовается – да и то по зимнему времени, по снегу? Чем помощникам платить будешь? То-то и оно, что кормовые свои все и отдашь… Земли, правда, на Сахалине этом много свободной – дык ведь ее же еще обиходить надобно! Деревья повыкорчевать, распахать. А чем ты пахать-то будешь? Собой али бабой своей? Лошадей рабочих, на моей памяти, никто и никогда никому там не давал. Коровенку – могут дать, ежели смотрителю лапу хорошо «помажешь». И – опять-таки: ежели на корове пахать станешь – молока от нее не жди! Да и глаз с нее не спустишь, потому как оченно много желающих тую коровенку у тебя сожрать. Не звери дикие животину твою сомнут, так беглые варнаки со двора сведут да зарежут. Сам видел – прямо средь бела дня скотину уводили. А выскочишь, вступишься – тебе же башку и проломят. А то и избу ночью сожгут, коли отобьешься…

Слушатели переглянулись, полезли руками в бороды.

– Медведей, кстати будь сказано, на Сахалине этом видимо-невидимо, что сусликов в Расее, – припомнил знаток. – Ягод, грибов, конечно, тоже пропасть – да как в лес-то пойдешь, где одни медведи да лихие люди? Вот я и толкую, что на Сахалине бабу свою на «фарт» проще выпустить. Оно и спокойнее, и выгоднее.

– Как девок непотребных, что ли? – потемнел лицом мужик.

– Ага! – легко согласился собеседник. – Бабов-то этих на Сахалине совсем мало, особенно молодых да на рожу не страшных. Противно, конечно, грешно, прости Господи – да как иначе проживешь? Привыкает народишко, – вздохнул собеседник.

– Но… Но это же подло, гадко, безнравственно! – возмутился, в свою очередь, Ландсберг. – Как можно мать детей своих «на панель» посылать?! Какой скотиной надо быть, чтобы на этакое решиться?

– Эх, мил-человек, Сахалин этот тем и знаменит, что любого человека под свою мерку и обтесывает, и оскотинивает. Жить-то всем охота – скотине тоже, хоть о двух ногах, хоть о четырех, а жить надобно.

– Мерзости говоришь, любезный! – Ландсберг резко отвернулся, заканчивая разговор.

Лег на свою шконку, закинул руки за голову. Разум его, помимо воли, примерял услышанное к себе. Значит, и Марии разрешили бы приехать к нему на каторгу, если другим разрешают? Впрочем, зачем думать о несбыточном?

Вспомнив о Марии, Ландсберг в бессильной ярости скрипнул зубами. К чему, зачем эти воспоминания? Только душу рвать… Да разве поедет за ним Мария? Из Петербурга да на край света… Может, и поехала бы, кабы не убийство… Нет, Мария, конечно, давным-давно вычеркнула из своей жизни гвардейского сапера прапорщика Карла фон Ландсберга. Вычеркнула – да и думать забыла…

Ретроспектива-4

Очередной глухой удар, шипение воды, натужный скрип корабельной обшивки… Господи, да сколько же это будет продолжаться…

– Эй, погоди-ка, малый! – пассажир шхуны «Клеопатра», окликнув юнгу, кое-как выбрался из подвесной койки, доковылял до крохотного откидного стола и заглянул в только что принесенную миску. – Пся крев… Ты опять мне эту гадость принес, негодяй?!

Юнга, тощий, до изумления мальчишка лет тринадцати, широко осклабился щербатым ртом и произнес несколько слов по-гречески. На пассажира он глядел настороженно, и готов был юркнуть за дверь при малейшей опасности. Так и есть: сейчас этот человек опять начнет швыряться обедом! Уловив быстрый взмах руки пассажира, мальчишка проворно выскочил за дверь как раз в тот момент, когда миска с треском ударилась в перегородку.

– Пся крев! Вонючие негодяи! – Войда плюхнулся на ящик, заменявший в тесной каюте практически всю мебель, покрутил головой.

Нет, с него хватит! Он сегодня же, сейчас же пойдет к капитану и скажет ему все, что думает о нем и о его шхуне!

Заканчивался пятый день плавания Войды на шхуне «Клеопатра», найденной им в Константинопольском порту. Шкипер Тако, поначалу отказавшийся брать пассажира до Сингапура, при виде французского золота мгновенно передумал. А за дополнительную плату освободил для Мюллера-Войды каюту своего помощника, велев тому перебраться к матросам.

Первые два дня плавания после выхода «Клеопатры» в море Войда пролежал на подвесной койке пластом: море было неспокойным, а качало и швыряло старенькую шхуну так, что одна только мысль о еде заставляла пассажира нырять с головой в вонючее ведро, подвешенное рядом с койкой.

На третий день ветер поутих, шхуна перестала отчаянно скакать по волнам, и Войда нашел в себе силы выбраться из тесной каюты на свежий воздух. Однако вид огромных темных волн быстро вернул тошноту, и Войда долго стоял, вцепившись в ограждение, крепко зажмурив глаза и проклиная тот день и час, когда согласился на столь тягостное для непривычного к морю человека путешествие.

Матросы откровенно потешались над несчастным пассажиром, тыкали в его сторону пальцами, выкрикивали какие-то греческие остроты, над которыми тут же хохотали. Войда терпел – у него не было сил даже обругать как следует своих обидчиков.

Наконец один из матросов, сжалившись, подошел к Войде, помахал перед его лицом огромной ручищей и на ломаном немецком языке, с трудом подбирая слова, посоветовал:

– Не смотреть низ, камрад. Смотреть далеко! Далеко – маленький волна, глаз на месте! Понимай, камрад?

Войда, не видя толку в совете, пожал плечами и промолчал, страстно желая очутиться если не на берегу, то, по крайней мере, в своей каюте, поблизости от спасительного ведра. Однако через несколько минут, решив, что хуже от совета не будет, решился попробовать смотреть вдаль. И неожиданно для себя обнаружил, что если прямо под носом нет бесконечно колышущейся воды, качка действительно переносится легче.

К вечеру Войда почти воспрял духом, свыкся с качкой, и уже слабой улыбкой отвечал на непонятные насмешки матросов. Он даже рискнул совершить по палубе небольшую экскурсию. При этом Войда тщательно планировал каждый шаг и все время двумя руками держался за прочно закрепленные на палубе ящики с грузом и такелаж. Поскольку палуба была тесно заставлена бочками, ящиками и здоровенными тюками, передвигаться по ней было несложно.

На носу шхуны Войда, к своему удивлению, обнаружил «живой уголок»: несколько отчаянно блеющих овец и коз в плетеной загородке. Дух скотного двора тут оказался столь крепок, что Войду снова замутило, и он со всей возможной поспешностью пополз обратно, к каюте.

Давешний матрос-советчик, остановившись на минутку рядом с Войдой, счел долгом пояснить назначение «скотного двора» на палубе:

– Коза, барашка – капитан ам-ам, понимай? Свежий мясо, камрад… Карашо, понимай?

Войда кивнул: что же здесь непонятного? Капитан любит свежее мясо, вот и захватил с собой в длительное путешествие живой запас.

Утром четвертого дня пассажир пробудился от беспокойного сна с отчетливым чувством голода, и еле дождался юнгу, каждое утро заглядывающего в каюту с какими-то мисками. Содержимое миски Войду в то утро, правда, разочаровало: там были вареные бобы, сдобренные каким-то на редкость вонючим жиром. Почувствовав тут же дурноту, Войда сразу же вернул миску мальчишке, оставив себе лишь ломоть хлеба с куском овечьего сыра. Сыр, хоть и тоже неприятно пованивал, все же оказался съедобен.

Очень скоро Войда убедился, что корабельная стряпня на «Клеопатре» не отличается разнообразием: и утром, и вечером здесь подавали те же самые отвратительные бобы и сыр.

Войда попытался втолковать юнге, что он – коммерческий пассажир, заплативший за место на «Клеопатре» крупную сумму. И что за эти деньги он с полным основанием рассчитывает на то, что его будут более-менее сносно кормить. То, что носят ему – явная ошибка здешнего повара.

Строго говоря, это варево и человеческим-то назвать можно лишь с большой натяжкой, развил свою мысль вдохновленный голодом Войда. Если экипаж «Клеопатры» до сих пор не выбросил своего кашевара за борт и продолжает травиться его стряпней – это, в конце концов, личное дело команды. Но он этого есть не будет! И, как сумел, попытался через мальчишку передать повару, чтобы тот в следующий раз прислал коммерческому пассажиру что-нибудь повкуснее – иначе он пожалуется капитану.

Юнга выслушал длинный монолог пассажира с открытым от восторга ртом, явно ничего не понял, ибо никаких языков, кроме греческого, не знал. Отчаявшись объясниться, Войда прибег к спасительному языку мимики и жестов. Указав на миску, он скорчил физиономию, заткнул нос и для наглядности сунул в рот два пальца, изображая рвотный позыв. И, наконец, на глазах у мальчишки Войда вытряхнул содержимое миски за борт. Надеясь, что туповатый мальчишка понял его демонстрацию, Войда пошел дальше и высказал мимическое пожелание относительно того, что должно быть в меню коммерческого пассажира. Он мемекал, приставлял ко лбу пальцы, изображавшие рожки, и даже указывал юнге на судовой загончик для скотины. Мальчишка после некоторого размышления закивал головой, схватил пустую миску и вскоре снова принес Войде… те же бобы!

Ловко увернувшись от швырнутой Войдой миски, зловредный мальчишка долго скакал возле каюты пассажира на четвереньках, громко блеял на потеху матросам, и очень похоже копировал Войду, приставляя ко лбу пальцы, а потом суя их в щербатый рот и изображая рвотные позывы.

Сделав вывод, что у мальчишки просто не все дома, Войда решил завтра же потолковать со шкипером и открыть ему глаза на то, как издеваются на его судне над коммерческим пассажиром.

Вот и нынче, запустив в несносного мальчишку традиционно поданную мешанину из бобов, Войда решительно выбрался из каюты и отправился на поиски шкипера, которого не видел с самого Константинополя.

Капитана Тако Войда нашел на палубе. Шкипер пребывал в отличном настроении, чему в равной мере способствовало несколько стаканчиков любимой виноградной водки, вкусный и плотный завтрак, после которого на столе осталась груда нежных косточек, а также явное везение в карточной игре. За этой игрой Войда и застал шкипера, удобно расположившегося в плетеном кресле и задравшего ноги на бочонок с яблоками. Партнер шкипера, его верный помощник, как проигрывающая сторона, был в соответствующем расположении духа. Появление пассажира, лишившего его каюты, расположения духа помощнику не прибавило, и он мрачно уставился на визитера.

– О-о, кого я вижу! – с воодушевлением приветствовал пассажира по-немецки шкипер. – Герр Мюллер, если я правильно запомнил ваше имя? Рад видеть, что вы, наконец, перестали быть затворником и покинули свою каюту, ха-ха-ха! Желаете составить партию в картишки, герр Мюллер?

От карт Войда-Мюллер отказался. Осторожно присев на край ящика, он изложил шкиперу Тако свои претензии относительно питания на «Клеопатре» и явных издевательств судового повара над его желудком.

– О, вы ошибаетесь, герр Мюллер! Пассажиры на моей «Клеопатре» редкие гости, и издеваться над ними, уверяю, никому и в голову не придет! Мальчишка? Бог мой, герр Мюллер, да он просто глуп, и, к тому же немного сумасшедший. Вы разве не заметили? Впрочем, сердце у мальчишки золотое, и вы убедитесь в этом, когда узнаете его получше!

– Очень может быть, – сухо прокомментировал Войда. – Однако, шкипер, считаю своим долгом предупредить, что ваш кок когда-нибудь доведет команду шхуны до бунта! Отвратительная мешанина из бобов и тухлой солонины, которую мне упорно подают с первого дня на «Клеопатре», тому порукой!

– Матросы до сих пор не жаловались ни на аппетит, ни на стряпню Христофора, моего корабельного кока! – удивился Тако.

– Вам просто повезло с экипажем, шкипер! – криво улыбнулся Войда. – Однако позволю себе напомнить, что я заплатил за плавание на «Клеопатре» звонкой монетой. Не торгуясь с вами, если помните, шкипер! И мне кажется, что я заплатил более чем достаточно для того, чтобы получать съедобную пищу, а не что-то из свинского рациона!

– «Свинского рациона»! – Тако в деланом ужасе вскинул вверх обе руки и повернулся к своему помощнику. – Ты понял, Коста? Святой Спиридон, хорошо, что этих слов не слышал Христофор! Он бы очень, очень расстроился такой оценкой, герр… э… Мюллер, если не ошибаюсь!

– Ваша ирония неуместна! – Войду-Мюллера начал заводить шутовской тон шкипера. – Честно признаться, я надеялся, что моя отвратительная кормежка – просто ошибка. Либо недоразумение, прошедшее мимо вашего внимания. Но теперь с прискорбием вижу, что это не так…

Шкипер только качал головой и посмеивался. Карты в его корявых пальцах, между тем, словно жили своей жизнью. Колоду Тако тасовал так, что Войда только диву давался. Поиграв с колодой еще немного, Тако вздохнул и бросил короткий взгляд на помощника:

– Коста, ты не хочешь отыграться? Нет? Очень, очень жаль! Я думаю, если бы не наш пассажир, как вас там? Герр Мюллер, да! Если бы не наш герр Мюллер, тебе обязательно повезло бы!.. Ну что ж, тогда, коли не хочешь играть, Коста, иди и займись делом. А я попробую выяснить наше недоразумение с питанием достопочтимого пассажира, хе-хе…

Тако затрещал картами, заставив их красивой дугой перелететь с одной руки на другую и сердечно улыбнулся пассажиру.

– А может, вы, э… герр Мюллер, все же желаете сыграть скуки ради? По маленькой? Сегодня у меня хорошее настроение, под стать погоде. И времени есть немного, а?

– Благодарю, но нет. Может быть, попозже, шкипер, – Войда проводил взглядом помощника и перевел глаза на Тако. – Но для начала я хотел бы все же с полной определенностью довести до вас обоснованность своих претензий к своему столу!

– О-о, все очень просто, господин э… пассажир! – Тако налил себе стаканчик «озо» и опрокинул его в широкий рот. – Ваше здоровье! Прекрасное «озо», не желаете попробовать?.. Ну, как хотите, как хотите. Так вот, все очень просто, господин… Мюллер. Вспомните Константинополь и нашу встречу в таверне Абдуллы. Я не искал пассажиров на свою «Клеопатру», уважаемый! Более того: когда вы попросились на мое судно, я поначалу отказал вам, помните?

– Разумеется…

– Но ваши э… доводы были чересчур убедительны, господин Мюллер. И я, грешник, не устоял перед предложенной вами ценой. Вам, очевидно, очень нужно было место на моей бедной шхуне – и вы его получили, господин Мюллер! К тому же, помнится, я сразу предупредил вас, что на моей «Клеопатре» нет никаких удобств для пассажиров, не так ли?

– Да, но…

– Погодите, кирие Мюллер! Не надо перебивать капитана, даже если он командует всего-навсего бедной торговой шхуной. Так вот, вы далее пожелали путешествовать в отдельной каюте… Что ж, я уступил вашему желанию – хотя Коста, кажется, до сих пор дуется на меня за то, что я велел ему перейти к матросам… Так чего же вы еще хотите, Мюллер? Вы хотели получить место на «Клеопатре» – вы его получили! Вы хотели отдельную каюту – что ж, вы заплатили за нее и тоже получили! Но я не помню, чтобы в наш договор, кирие, входило и условие первоклассного питания! Вы желаете кушать с капитанского стола? Извольте, уважаемый! Только прежде придется заплатить за это, как водится между порядочными людьми!

Войда от столь беспардонной наглости шкипера открыл было рот, но, подумав, спорить не стал. Достав кошель, он высыпал на ладонь несколько блеснувших золотых монет, показал их шкиперу.

– Этого, полагаю, будет достаточно, шкипер?

– Припасы в море страшно дорогие, кирие, – вздохнул Тако. – Но что поделаешь, если у меня доброе сердце, а у пассажира чересчур нежный желудок! Хорошо, герр Мюллер, вы будете получать еду с моего стола…

Тако с довольным видом опустил золото в карман и снова затрещал картами.

– Так как насчет того, чтобы сыграть, уважаемый? Теперь, когда все наши разногласия позади, вы не откажетесь, я полагаю…

– Еще только один вопрос, шкипер. Я, знаете ли, обратил внимание, что, обращаясь ко мне, вы делаете это как-то странно. Словно все время забываете мое имя – а ведь оно, между тем, достаточно простое, не так ли? Не могу не отметить также, что мое имя вы произносите с каким-то значением, словно делаете на нем ударение. У вас плохая память на имена вообще, шкипер? Или вас гложут какие-то сомнения относительно моего?

– Сомнения? Ну что ж, уважаемый! Коль вы первый завели речь об этом, почему бы нам не поговорить и о моих сомнениях? – Тако снова, крякнув, опрокинул в глотку очередной стаканчик «озо», не предложив на сей раз своему собеседнику. – Да, уважаемый, есть у меня кое-какие сомнения на ваш счет. Они появились еще во время нашей первой встречи, в портовой таверне. А сейчас, побеседовав с вами, я еще больше укрепился в своих сомнениях, герр Мюллер! – Тако подался вперед и самым доверительным тоном продолжил. – Скажу вам более, уважаемый господин! И скажу совершенно откровенно – я вообще человек простой и прямой. Так вот: сомнения мои сейчас столь велики, что я обязательно хочу поделиться ими с властями Порт-Саида, куда мы попадем, скорее всего, уже завтра – если ветер не переменится, спаси нас от этого святой Спиридон! Может быть, в Порт-Саиде над бедным моряком просто посмеются – что ж! А, может быть, скажут шкиперу Тако спасибо…

– Что вы имеете в виду, шкипер?

– Я простой и бедный моряк, кирие. И зарабатываю свой хлеб, странствуя по всему свету. Мне приходилось бывать в разных странах, и я всегда с уважением отношусь к чужим законам, порядкам и обычаям, герр Мюллер. Вы понимаете меня?

– Это делает вам честь, шкипер, но какое это имеет отношение к вашим сомнениям?..

– О-о, все очень просто, кирие! Во многих портах власти тоже давно знают бедного Тако. И верят в мою честность! Знают, что шкипер Тако никогда не прячет камня за пазухой, что он всегда соблюдает законы и обычаи чужих стран. Я не могу допустить, уважаемый, чтобы хоть кто-то усомнился в моей честности! Если это произойдет, то в каждом порту у бедного шкипера будут неприятности. Мне перестанут доверять, уважаемый!

– Вы просто испытываете мое терпение, шкипер! Говорите прямо, черт возьми – что за сомнения относительно меня у вас на уме?

– Вы назвали свое имя, герр Мюллер, и показали разные бумаги – для того, чтобы я мог записать вас в мои судовые документы, кирие. Я простой моряк, и должен верить официальным бумагам. Но своим ушам, кирие, я все-таки верю больше, и с этим ничего не поделаешь.

Тако со значением покачал головой и налил себе еще стаканчик.

– И что же ваши уши, господин шкипер?..

– Мои уши говорят о том, что никакой вы не немец, кирие Мюллер! Я много раз был в германских портах, и знаю, как говорят настоящие немцы. Не хвалясь, скажу, что по двум-трем фразам я могу даже определить, из какой части Германии мой собеседник, уважаемый! У вас немецкое имя и германские бумаги, кирие, но вы не немец! У вас другой язык! Нынче в Германии, к сожалению, так не говорят! Я допускаю, что вы можете быть немцем по происхождению, но очень давно – или никогда! – не были на своей родине.

Тако залпом выпил «озо», покрутил головой и продолжил:

– Мои уши меня не обманывают, уважаемый господин! Но тогда лгут ваши немецкие бумаги! И что же получается в результате, кирие? – Тако поднял на Войду глаза, в которых уже не было и следа доброго расположения духа.

Войда был опытным агентом и конспиратором, прошедшим серьезную школу и польского подполья, и русского Жандармского корпуса. Он умел мгновенно ориентироваться в быстро меняющейся оперативной обстановке. Он умел – хоть и не любил, разумеется – проигрывать. Умел Войда и мгновенно перестроить тактику своего поведения – уступить в малом, чтобы выиграть большее. Сейчас он хорошо понимал, что, выбрав для путешествия инкогнито немецкие документы, он совершил ошибку, недооценил наблюдательность этого старого мошенника-шкипера.

Ошибка была серьезной, но не смертельной. Хитрый грек слишком любит деньги, и не скрывает этого. Значит, с ним можно легко договориться. Цена молчания же пока была неясной – сначала нужно было узнать, все ли свои козыри выложил этот проклятый грек!

Войда вздохнул и нарочито медленно снова достал свой кошель.

– Что ж, вы очень наблюдательны и много чего повидали, господин шкипер! Ваши уши делают вам честь… Скажите, господин капитан, а своим глазам и пальцам вы, случайно, не доверяете больше, чем ушам? В конце концов, какая вам разница, кто ваш пассажир – немец, турок или итальянец?

– Вы совершенно правы, уважаемый господин, мне все равно! Да и глазам своим, гм! – если увиденное еще и подтверждают руки – я доверяю больше… Если я вас, конечно, правильно понимаю…

– Правильно, правильно, шкипер! Итак, сколько вы хотите, чтобы забыть о том, что мой немецкий язык неправильный?

– Приятно иметь дело с умным человеком! – Тако осклабился. – Очень приятно! А больше вы мне ничего не хотите рассказать, кирие Мюллер?

– А к чему, уважаемый, вам знать лишнее? Слышали, надеюсь, поговорку: меньше знаешь – лучше спишь…

– Совершенно с вами согласен, кирие – но не всегда, не всегда! – Тако, благодушно улыбаясь, шутливо погрозил собеседнику пальцем. – Иногда недоговоренность между друзьями может обернуться им обоим во вред! Вот, например, вы, уважаемый господин! Как мне, кстати, вас теперь называть? И, позволю себе спросить, что за дело у вас в Сингапуре?

– Нескромно, нескромно, господин шкипер! – теперь настал черед грозить пальцем Войде. – Нескромно и даже невежливо, шкипер, совать свой любопытный нос в чужие дела!

– Чужие дела меня не касаются! – категорично заявил Тако. – Но не касаются до тех пор, пока эти чужие дела не создают угрозу для моих!

– Уверяю вас, что мои дела никоим образом не имеют к вам отношения, – улыбнулся одними губами Войда.

– Что ж, тогда вам предстоит убедить меня в этом, кирие. Итак, кто же вы, уважаемый? Как вас называть? Есть ли у вас еще бумаги, более соответствующие правде, нежели немецкие?

– Ежели вам безразлично, я бы предпочел, чтобы вы продолжали называть меня Мюллером, – пожал плечами Войда. – Что же касается остального, то могу только повторить: я путешествую по своим надобностям, шкипер!

– Увы! Боюсь, что ваше упрямство, герр Мюллер, не избавит меня от необходимости проконсультироваться на ваш счет у властей в Порт-Саиде, – вздохнул Тако, сокрушенно покачав головой.

Войда-Мюллер начал злиться:

– По-моему, вы злоупотребляете своим положением, шкипер! И к тому же не слишком щепетильны со своей порядочностью! Не далее как несколько минут назад вы уже выудили у меня плату за свою наблюдательность. Вы что – не успокоитесь, пока мой кошелек совсем не опустеет?

– Нельзя думать о людях только плохое! – покачал головой Тако. – И прошу вас впредь выбирать выражения, герр Мюллер! Я бедный моряк, но гордый грек, чтобы вы знали! Я не выуживаю у своих пассажиров деньги – просто иногда они заставляют меня заключать с ними сделки, имеющие денежную ценность!.. Ну хорошо, Мюллер, раз вы не хотите ничего рассказывать – придется раскрывать свои карты мне! Вы позволите?

– Ну что ж, поглядим! – недобро усмехнулся Войда.

– Итак, мы снова возвращаемся в Константинополь, – начал Тако. – Надеюсь, вы не найдете ничего предосудительного в том, что капитан судна хочет побольше узнать о своем пассажире, явно скрывающем свое имя и происхождение? Так вот, я навел справки о вас у трактирщика Абдуллы, под кровом которого вы прожили два дня. Трактирщики, кирие, очень наблюдательные люди! Они наблюдательны и имеют очень много знакомых в порту, причем самых разных. Кое-какими наблюдениями и сведениями о своем постояльце и моем пассажире Абдулла поделился со мной. Разумеется, не за спасибо – но я, честно говоря, ничуть не жалею о том, что вынужден был отдать Абдулле одну французскую золотую монету из тех, которыми вы оплатили место на «Клеопатре».

– И что же вы узнали обо мне предосудительного от этого Абдуллы?

– Не слишком много, герр Мюллер! Но вполне достаточно для того, чтобы сделать кое-какие определенные выводы. Мальчишка-посыльный услышал от вас, например, польское ругательство. Горничная, приводившая в порядок вашу одежду, обратила внимание на изрядное количество оружия и, что более интересно, различные мундиры русских чиновников разных ведомств. А портовое отребье поделилось с Абдуллой еще двумя крайне любопытными деталями на ваш счет, герр Мюллер! – Тако сделал насмешливое ударение на последнем слове. – Оказывается, мой пассажир прибыл в Константинополь не из Германии, а из России! Причем тайно, на шаланде контрабандистов из Одессы. А в Константинополе – совершенно случайно, разумеется! – был дважды замечен возле Русской миссии… Пустячок, я понимаю. Однако тот человек из Русской миссии, с которым вы дважды – и весьма подолгу беседовали, известен в Константинополе как резидент русской тайной полиции. Такие вот сведения сообщил мне трактирщик Абдулла, почтеннейший. А такие люди не ошибаются, я таким людям верю! И вот что я думаю по этому поводу…

Тако замолчал и начал раскуривать короткую трубочку. Войда, между тем, воспользовавшись короткой паузой в монологе шкипера, быстро и спокойно обдумывал возникшую ситуацию. Обдумывать ему приходилось не только совершенные уже ошибки и просчеты, но и линию поведения на будущее.

В одном из тайников в чемоданах Войды лежало, разумеется, несколько комплектов документов на разные имена. В числе прочего лежали так и два русских паспорта, один из которых был выписан на имя Власова. Полковник Судейкин – тут надо снова отдать ему должное! – предусмотрел и вариант развития события, связанный с арестом агента Войды после его покушения (удачного или нет – как уж Бог даст!) на Ландсберга. Войда, в случае его поимки, должен будет объяснить причину своей вражды к бывшему гвардейскому офицеру местью за убитого Ландсбергом в Санкт-Петербурге родного брата, Егора Алексеевича Власова, отставного чиновника.

Судейкин рассчитывал, что этот ложный след вполне удовлетворит тех, кто схватит Войду – и флотских офицеров с «Нижнего Новгорода», и полицейские власти Сингапура. Поверит в это и сам Ландсберг – если уцелеет, конечно! Ведь Ландсбергу было известно о существовании у Власова брата. И если Войду после покушения схватят и подвергнут допросу – максимум что может предпринять капитан «Нижнего Новгорода» – дать телеграфную депешу в Россию с сообщением об инциденте и запросом относительно личности лже-Власова.

Существование в природе брата Власова, гимназического учителя из какого-то провинциального городишки, русская полиция подтвердит. Сам же учитель, как успел выяснить дотошный Судейкин, успел выехать из России на воды в Швейцарию. После получения наследства от умершего брата учитель ударился во все тяжкие, завел рысаков и хористочку, с коей и прожигал остатки денег на модных курортах.

Обговаривая с Войдой возможные поимку и арест после покушения на Ландсберга, Судейкин, как мог, успокоил своего агента. Британская колониальная полиция не станет возиться с пришлым российским подданным, которому вздумалось убить каторжника-соотечественника на борту русского парохода. Скорее всего, тамошние власти попытаются сбыть убийцу русским, передав его под надзор возвращающегося в Россию экипажа первого же судна. Однако не каждый капитан возьмет на себя хлопоты охраны и содержания под стражей соотечественника на всем далеком пути из Сингапура в российский порт. Стало быть, англичане, с учетом напряженных международных отношений с Россией, скорее всего, просто отпустят агента на все четыре стороны. В худшем случае – возьмут его под формальный надзор, сбежать из-под которого труда не составит.

Все это жандармский агент обдумывал уже не раз. И сейчас, деланно-равнодушно глядя на сражающегося с трубочкой шкипера, он просто еще и еще раз прикидывал: не рановато ли предъявлять греку документы на имя Владимира Власова и выдавать соответствующую легенду? Можно было бы, конечно, заморочить греку голову другими документами – но тут надо было учитывать и то обстоятельство, что в случае поимки Войды после убийства Ландсберга власти могут невзначай поинтересоваться: а как сей братец-мститель, собственно, попал в Сингапур? Если Тако окажется под рукой, он сможет подтвердить: да, господин Власов прибыл в Сингапур на моей шхуне.

Однако сразу капитулировать перед хитрым вымогателем-греком Войде было нельзя. Нужно еще поторговаться, поиграть в игру по своим правилам. Решивши так, Войда принял вид крайне раздраженного разоблачением человека и даже посверкал на шкипера злыми глазами.

– Милейший, ваша дерзость переходит, кажется, все границы! – заявил Войда. – Я заключил с вами сделку: купил у вас место до Сингапура. И весьма щедро оплатил это путешествие, не доставляющее вам ни малейших хлопот! Но я оказался в лапах вымогателя! Вы без зазрения совести сдираете с меня дополнительную оплату за приличное питание – хотя, видит Бог, у цивилизованных людей плата за место на корабле включает в себя и эти расходы… Теперь вы строите из себя детективного агента, пытаетесь разнюхать секреты своего пассажира и хотите заставить его платить за его же секреты! Так дело не пойдет, милейший! Кем бы я ни был, вам нет до этого никакого дела, шкипер! Извольте: я сойду с вашей жалкой посудины в первом же порту – при этом, разумеется, вы вернете мне заплаченные мной деньги за место на шхуне…

– Полегче на поворотах, герр Мюллер! – рявкнул Тако. – Я простой моряк, но моя гордость не позволяет выслушивать всякие оскорбления от неизвестно откуда взявшегося проходимца с фальшивыми бумагами и темными намерениями! Полегче, говорю! Иначе я объявлю это бунтом на корабле и прикажу своим матросам связать вас и бросить в канатный ящик… А по приходу в Порт-Саид сдам вас с вашими фальшивыми документами местной полиции!

Тако легко соскочил с места и сжал кулаки. Заметив краем глаза какое-то движение сбоку, Войда обернулся и увидел, как двое матросов, до сей поры усердно драивших палубу, побросали тряпки и подобрались к нему поближе с самыми недвусмысленными намерениями.

– Я подданный греческого короля, и не позволю никому в моем лице оскорблять флаг моей милой Эллады! – распалялся тем временем шкипер. – Святой Спиридон, да кто может помешать мне просто-напросто выбросить вас за борт, на корм акулам! Вряд ли вас кто-нибудь будет искать, Мюллер! А если и придут ко мне на «Клеопатру» – мои матросы умеют хранить молчание и быть верными слугами своему капитану!

– Ну-ну, успокойтесь, шкипер! Прошу вас, сядьте! Мы оба погорячились… И если я как-то задел ваши чувства, то хочу извиниться за это… Но поймите и вы меня, шкипер, – сделав вид, что испугался, Войда, тем не менее, и впрямь осознал, что целиком и полностью находится во власти этого грека. С ним следовало немедленно помириться.

– Вы даже не дали себе труда дослушать мотивы моего беспокойства, Мюллер – или как вас там! – несколько сбавил тон Тако. – Помилуй меня, пресвятая Мария, – о каком вымогательстве вы вообще говорите?

В крайнем волнении Тако схватил бутылку виноградной водки и допил ее прямо из горлышка. Швырнув пустую посудину за борт, он успокаивающе махнул рукой матросам, плюхнулся обратно в кресло и неожиданно миролюбивым тоном продолжил.

– Поймите и вы меня, господин Мюллер! У меня на шхуне появляется пассажир, который просит доставить его в Сингапур, платит за место немалые деньги и тщательно скрывает свое настоящее имя и истинные намерения. К тому же мне случайно становится известно русское происхождение пассажира, его тайные встречи с жандармским резидентом накануне отплытия из Константинополя. А оружие в вашем багаже, герр Мюллер? А мундиры различных русских ведомств? Поневоле у бедного грека голова пойдет кругом! Тем более, что этот таинственный пассажир едет в Сингапур, где хозяйничают, как известно, англичане. Россия же нынче отнюдь не является дружественной к Британской короне – откуда бедному греку знать, что задумал сотворить в Сингапуре таинственный пассажир с фальшивыми бумагами?

Тако перевел дух, выудил из-за бочонка новую бутылку «озо», привычно отбил горлышко и налил себе изрядную порцию водки.

– Откровенно говоря, герр Мюллер, мне нет дела до англичан. И я не буду сильно переживать, если кто-то сделает этим англичашкам какую-нибудь пакость. Пусть их! Видит Бог, англичане наделали доброй старой Элладе много пакостей… Дело в другом, герр Мюллер! Как я уже говорил, вся моя жизнь проходит в море и мне часто доводится бывать в английских портах. И мне бы очень не хотелось, герр Мюллер, чтобы однажды меня обвинили в пособничестве врагам британской короны… Только этим и продиктовано мое беспокойство, герр Мюллер.

– Хорошо, вы меня убедили, шкипер! – Войда решил, что настал подходящий психологический момент для полной капитуляции. – Признаюсь вам: я действительно русский подданный! И могу предъявить вам соответствующие бумаги и паспорт. На сей раз подлинные. Могу признать, что в Константинополь попал действительно из России, и при этом воспользовался услугами одесских контрабандистов. Однако спешу вас разочаровать, любезнейший шкипер, что сей способ действий продиктован отнюдь не желанием тайно пересечь границы между державами. Как вы, вероятно, знаете, не столь давно Турция и Россия находились в состоянии войны, и пассажирское пароходное сообщение между ними еще не действует. И посему путешественники, желающие попасть в Константинополь, вынуждены добираться до морского побережья через разоренную войной Болгарию. Сие путешествие комфортабельным и безопасным никак не назовешь. На дорогах пошаливают разбойничьи шайки, крестьяне голодают и не в состоянии предложить проезжающим ничего, кроме отвратительной мамалыги. Именно поэтому, шкипер, опытные и не слишком щепетильные путешественники вроде меня предпочитают пользоваться услугами одесских рыбаков и контрабандистов. Что вам еще угодно узнать про меня? Ах, да! Мои визиты в Русскую миссию в Константинополе… Но и тут, уважаемый шкипер, нет ничего предосудительного, ибо жандармский офицер, с которым я встречался, является моим дальним родственником.

– Зачем же вам понадобилось представляться немцем? – Тако все еще смотрел на пассажира весьма недоверчивою.

– И здесь все просто, уважаемый! Русских в Турции после поражения в последней войне не очень любят. Именно по этой причине мой кузен из Русской миссии не только порекомендовал мне путешествовать под личиной немца, но и помог с соответствующими бумагами.

– А за какой нуждой вы едете в Сингапур, герр Мюллер?

– Господин шкипер, для удобства предлагаю вам называть меня отныне господином Власовым. Честь имею – коллежский советник Владимир Власов! – Войда коротко поклонился. – Что же касается целей моего путешествия, то я желаю сохранить их в тайне. Могу лишь заверить вас, что мною движет исключительно коммерческий интерес, господин инженер!

– Зачем же вам, господин коммерсант, оружие и различные мундиры?

– Какой же мужчина нынче путешествует без оружия? – засмеялся Войда. – А что касаемо мундиров, так это ни что иное, как часть моей коллекции форменной одежды. Могу сообщить вам по секрету, господин шкипер, что если бы та проворная девица из таверны Абдуллы полюбопытствовала бы относительно содержания другого моего чемодана, то сегодня вы, чего доброго заподозрили меня либо в алхимии, либо увлечении гончарным делом…

– Что вы имеете в виду, кирие Власов? – совсем благодушно и словно между делом поинтересовался Тако.

– Только то, что в число моих увлечений входит древнее гончарное искусство Рима и вашей древней Эллады. Я покупаю и реставрирую сии античные предметы искусства, участвую в археологических экспедициях, и часть своей коллекции также вожу с собой. Как и различные химические составы и реактивы для реставрации и обработки экспонатов. Вы удовлетворены, господин шкипер?

Войда намеренно заговорил об археолого-химическом содержании одного из своих чемоданов, тем самым предвосхищая возможный интерес любопытного и подозрительного шкипера к своему багажу. В том чемодане действительно находились несколько старинных глиняных сосудов и множество стеклянной посуды, содержащей различные химические вещества. Однако истинное назначение их было отнюдь не реставрационно-археологическим. С ведома и благословения Судейкина Войда захватил с собой – на всякий случай – составные части мощной взрывчатки. Эти компоненты были получены со специального склада, где хранились конфискованные у революционеров бомбы и составные вещества для их сознания. Рецептура создания взрывчатки тоже была позаимствована у нигилистов: она привлекала простотой изготовления и значительной мощностью. Перед визитом на «Нижний Новгород», к Ландсбергу Войда рассчитывал снарядить небольшую, но мощную бомбу – на тот случай, если обстоятельства либо бдительность караульной службы не позволят ему подобраться к «мишени» на расстоянии верного выстрела.

Сейчас же, после трудного объяснения с Тако, Войде пришла в голову мысль о том, что хорошо бы устроить «громкий сюрпризец» и этому негодяю-шкиперу. Например, заложить в трюм бомбу замедленного действия, которая взорвется после того, как шхуна высадит своего пассажира в месте назначения. Помимо «воспитательного» значения, сюрпризец имел бы и чисто практическую цель: не оставить никаких следов интереса тайной полиции к столь далекому от России Сингапуру.

Взрывчатки в чемодане с избытком хватит и на негодяя-грека, и на Ландсберга, со злорадством размышлял Войда. Ну а Судейкину докладывать о сем «литерном» мероприятии и вовсе не обязательно. К тому же Войда в любом случае не намеревался возвращаться в Россию и продолжать хлопотную и весьма опасную службу тайного агента жандармов.

Уверенный тон Войды и его разъяснения произвели на шкипера впечатление. Однако многоопытный агент легко определил, что Тако, помимо всего прочего, изрядно разочарован исчерпывающими разъяснениями пассажира. О причине разочарования догадаться было тоже несложно: готовясь к нелегкому разговору, хитрый грек наверняка рассчитывал поживиться на тайне своего загадочного пассажира. Ну а при нынешнем раскладе единственным, что удалось содрать с пассажира, была дополнительная плата за приличное питание.

Вычислив причину расстройства Тако, Войда решил не искушать судьбу и не провоцировать шкипера на поиск новых способов вытягивания из него денег. Ловкость, с которой Тако манипулировал карточной колодой, подсказывала Войде, что шкипер – не только азартный игрок, но и наверняка шулер.

Что ж, решил Войда. Что ж, если негодяй желает играть – можно и составить ему компанию. До Сингапура еще плыть да плыть, времени хоть отбавляй. К тому же Войда, подобно многим записным карточным игрокам своего времени, в совершенстве владел некоторыми хитростями «работы с колодой», и проиграться до нитки не опасался. Решив для себя, что проигрывать он будет понемногу и в разумных пределах, достаточных для удовлетворения алчности шкипера, он уселся поудобнее и кивнул головой на карты в руках шкипера:

– Вы, кажется, предлагали мне партию-другую? Извольте, составлю вам до обеда компанию, господин шкипер…

Глава пятая

Порт-Саид. Перед аварией

– Это черт знает что! – капитан Кази с раздражением опустил бинокль и тут же снова поднес его к глазам. – Вахтенный! Сколько мы уже стоим здесь?

– Четвертый час по хронометру, ваш-бродь, – тут же отозвался вахтенный матрос. В его голосе тоже слышалось сдержанное негодование. – Извольте обратить внимание, ваш-бродь, два судна, которые подошли к якорной стоянке после нас, уже взяли на борт лоцманов. А тот английский клипер и не останавливался вовсе, так напрямки и почапал в канал. Без лоцмана!!!

– Видел, братец, видел! – вздохнул капитан. – Что поделаешь – хозяева тут англичане! Наш российский флаг никогда не любили. А после турецкой кампании и вовсе носы задрали, черт побери!

«Нижний Новгород» лениво покачивался на якорной стоянке, отведенной для кораблей, ожидающих в очереди на проход. Сам вход в Суэцкий канал преграждали многочисленные сторожевые башни на небольших, искусственно насыпанных островках. С наступлением темноты и до самого утра между башнями огромные лебедки поднимали со дна цепи толщиной с торс человека. А днем вход сторожили многочисленные пушки.

– Кажись, плывет ктой-то, господин капитан! – вахтенный матрос, прищурившись, и без бинокля углядел движение у крайней башни. – Да, плывет! Но это не лоцманский катер, ваш-бродь! Помощник лоцманский! Поди, бакшиш просить будет, аспид!

– Вижу, голубчик! – Кази поймал окулярами шлюпку, отчалившую от острова и явно направлявшуюся к «Нижнему». – Ни гроша не дам мерзавцу! – взъярился капитан. – Положенную пошлину и сбор за проход каналом – пожалуйста! И никаких бакшишей!

Кази помолчал, некоторое время неприязненно вглядываясь в шлюпку, и, уже остывая, добавил:

– Если бы сразу отрядили лоцмана – ну тогда, черт с ними, дал бы, наверное… Обычай ежели у них такой… Но – ишь, негодяи, что делают! Сначала выдержали русский корабль на стоянке, радовались, что мы едва тут не сварились на солнышке. А, напарившись, торговаться не будем! Вот вам! – и капитан скрутил в сторону шлюпки внушительный кукиш.

Не желая смотреть более на шлюпку, Кази перевел бинокль на бросающее неподалеку якорь судно под греческим флагом. В лучах заходящего солнца на «греке» сверкнула короткая вспышка света – оттуда тоже рассматривали русский корабль в бинокль или подзорную трубу.

Капитан Кази всегда отличался недюжинным упрямством. Прервав пространные речи помощника лоцмана, объясняющего на приличном французском языке занятость своего начальства и большую загруженность судоходного канала, он категорично заявил:

– Милейший, мне здешние порядки хорошо известны! Передайте господину лоцману, что в намеренной задержке русского судна я усматриваю явное неуважение к российскому флагу. И непременно сообщу об этом возмутительном происшествии русскому консулу в Порт-Саиде. Все, милейший! Не смею, как говорится, задерживать! Бумаги и сбор за проход канала я направил вашей администрации своевременно. Адью, милейший! – и повернувшись, ушел в свою каюту.

– Напрасно вы так, Сергей Ильич! – тут же сунулся в капитанскую каюту князь Шаховской. – Горбатого, говорят, только могила исправит! Чего мы с ними тут будем спорить? Ну, берут взятки – и черт с ними! Кто ж не берет нынче на лапу? Хе-хе… Ну хотите – я заплачу этому мерзавцу?

– И не думайте даже, ваше сиятельство! Выбросите из головы! Настоятельно вам рекомендую – не делайте этого! Тут дело принципа…

– Принципы, принципы! – вздохнул Шаховской, выглядывая в иллюминатор. – Этот проходимец – гляньте! – к «греку» от нас направился. Ей-богу, это греческое корыто с парусами раньше нас пройдет! А мы со своими принципами тут до утра куковать станем… Ну в самом деле, Сергей Ильич! Есть же суммы на непредвиденные расходы в вашей кассе! А если уж никак невозможно – давайте, действительно, я уплачу! И в Порт-Саиде, между прочим, тогда больше простоим, а? Я слышал, тут местные мадамы чудо как хороши и изобретательны. Берут за свои услуги совсем пустяки, а что выделывают, негодные! А, Сергей Ильич?

– Ваше сиятельство! – капитан смерил князя недобрым взглядом. – Не заставляйте меня напоминать вам, что капитан на судне пока я! И решения здесь принимаю тоже я!

– Молчу, уже молчу, Сергей Ильич! – поднял обе руки Шаховской. – Может, вы и правы. Хотя… Впрочем, не буду. К ужину вас ждать, Сергей Ильич?

– Ужинайте сегодня без меня, господа. Извините – не то настроение, ваше сиятельство!

Когда за Шаховским закрылась дверь, Кази тут же схватил бинокль и стал наблюдать за шлюпкой с помощником главного лоцмана. С греческим капитаном сей вымогатель договорился, по всей вероятности, практически мгновенно: на шхуне вскоре стали с грохотом выбирать якорь. Фыркнув от злости, Кази упрятал бинокль в футляр, и вынул из шкафчика бутылку рома и две стопки.

Это было давней привычкой, и одновременно данью верности честному слову. Супруга капитана Кази, будучи еще невестой, серьезно опасалась, что будущий муж, как и многие моряки, в дальних морских походах может рано или поздно увлечься спиртным. И поставила условием своего «да» то, что Серж не будет злоупотреблять крепкими спиртными напитками. Подумав, жених дал слово: он будет доставать бутылку только раз в день. И наливать тоже один раз. Слово свое он держал – даже в одиночестве. То, что стопок было всегда две, слову не противоречило. А когда на душе было особо скверно, стопок оказывалось и три – но не более. Наливал-то их капитан за один раз!

Убрав бутылку и стопки в шкафчик, капитан захватил с тарелочки несколько орехов, а с полки рядом – первую попавшуюся книгу. Чтение всегда отвлекало капитана Кази от текущих неприятностей.

* * *

Капитан Кази не ошибся, заметив на соседнем греческом судне мгновенную вспышку света и предположив, что кто-то, в свою очередь, рассматривает «Нижний Новгород» через отполированные призмы бинокля. Он ошибался в другом: вовсе не хитрый и скуповатый шкипер-киприот по имени Тако отвалил пройдохе-помощнику лоцмана солидный бакшиш за внеочередной вход в канал. Заплатил единственный пассажир этого грузового судна, напросившийся в рейс в Константинопольском порту. Это было дополнительным условием шкипера, поначалу вовсе не собиравшегося брать на борт никаких пассажиров.

* * *

– Ум-му непостижимо! – князь Шаховской, наконец, оторвался от бинокля и с видимым сожалением вернул его капитану. – Второй день мы плывем по этому творению рук человеческих! С трудом, знаете ли, господа, осознаешь, что это – искусственное сооружение! А ваши ощущения, господа?

«Нижний Новгород», убрав все паруса, одной машиной второй день шел Суэцким каналом. Минувшую ночь провели на станции, у длинного причала для ночевки судов, а с рассветом снова двинулись к Красному морю. По берегам канала медленно уплывали назад бесчисленные рощи, сады и целые плантации фруктовых деревьев. Слабый ветер был влажен и доносил до пассажиров парохода чарующие тропические ароматы. Но стоило ветру усилиться – и знойная пустыня давала о себе знать. Сушила губы, вызывала в горле жжение, порошила глаза микроскопической пылью.

Капитан Кази любезно передал бинокль по кругу столпившимся вокруг него пассажирам. Старший помощник капитана Стронский и все свободные от вахты офицеры тоже были здесь – со своими биноклями.

Кази откашлялся и счел своим долгом просветить тех, кто шел Суэцким каналом впервые.

– Да, господа, сей канал – чудо человеческой мысли и непостижимого труда! Его протяженность составляет ровно сто верст. И строили его десять лет, господа! В этих песках работало двадцать пять тысяч землекопов – поначалу использовался труд заключенных, а потом, ближе к концу, условия для рабочих стали столь привлекательны, что из многих стран сюда потянулись добровольцы. Да-с…

– И во сколько же обошлось египтянам это чудо? – поинтересовался князь Шаховской.

– О, финансовая сторона строительства канала – не менее увлекательна! – усмехнулся Кази. – Идеей соединения Средиземного и Красного морей французы в свое время сумели заразить главу египетского правительства, Мохаммеда Саид-пашу. Оставался, как говорят в Одессе, «пустячок»: деньги! Саид-паша более всего рассчитывал на английское золото: ведь канал сокращал путь между британской крупнейшей колонией, Индией и метрополией более чем на шесть тысяч морских миль! Но англичане не верили в то, что такое грандиозное сооружение во власти человека. Деньги, правда, они дали – но под чудовищные проценты. И представьте себе, господа, что из ста миллионов фунтов стерлингов, занятых правительством Египта у лондонских банкиров, непосредственно на строительство пошло только шестнадцать! Менее чем пятая часть займа, господа!

– А остальное? – Шаховской, задавая этот вопрос, заранее понимающе покривил губы и украдкой оглядел пассажиров.

– Украдено, превратилось в комиссионные разным подрядчикам, пошло на выплату процентов… Акции раскупались с трудом, господа! Кстати, банкиры сумели пристроить пакет акций и в среде одесских богатеев. И если бы те через несколько лет не продали эти акции, Россия стала бы одной из совладельцев канала!

– А почему так случилось? Зачем было продавать?

– Англичане! – Кази поднял сокрушенно плечи. – Это, господа, все происки англичан! Сначала они, как я уже упоминал, нипочем не желали ввязываться в предприятие, казавшееся им дорогостоящей авантюрой. И деньги в виде займов давали, господа, не веря в осуществление идеи строительства – так, потакали прихоти под более чем солидное обеспечение и проценты. А позже, когда поняли, что канал вскоре будет действительно прорыт и буквально озолотит тех, кто им будет владеть, начали свою игру. Проценты от займа банкиров уже не устраивали! Они начали постепенно и осторожно скупать акции и при этом одновременно играть на их понижение. Пошли слухи о бесперспективности затянувшейся стройки. Нашлись ученые, которые доказывали, что весь затеянный проект – зряшное дело из-за разницы в высоте над уровнем моря у начала и конца канала. Владельцы акций, в том числе и в России, запаниковали, начали их продавать – пока хоть что-нибудь можно выручить. Ну вот так англичане и оказались у штурвала, так сказать.

– Мой брат был в числе приглашенных на торжество открытия, – кивнул князь Шаховской. – По его рассказам, это было нечто грандиозное! Со всего мира были приглашены пятьсот лучших поваров, тысячи лакеев обслуживали богатых и знатных гостей. Известному композитору, господину Джузеппе Верди из Италии была заказана опера, которая должна была прозвучать на торжестве открытия. Он, правда, не успел – «Аида» была сыграна, кажется, на первой годовщине со дня открытия Суэцкого канала.

– Совершенно верно, ваше сиятельство, – кивнул Кази. – Но и без оперы торжества были весьма помпезными. Кстати, англичане пригласили французскую императрицу Евгению – как бы в знак уважения нации, чьи инженеры осуществили сей грандиозный проект. Но все понимали, конечно, что это дипломатический щелчок по носу, господа! Англичане в очередной раз щелкнули Францию!

– Однако жара усиливается, господа! – князь Шаховской покрутил шеей в распухшем от зноя крахмальном воротничке. – И это весной, обратите внимание! Что же тут будет делаться через два-три месяца? Летом?

– Пекло адово, – согласился капитан. – Возблагодарите бога, господа, что мы все стоим тут, на свежем ветерке. А каково сейчас в трюмах? Там, где борта накалены солнцем, а палуба под ногами – жаром от работающей машины…

– Сергей Ильич, вы, кажется, изволите жалеть каторжников? – слегка поднял брови князь. – Там же воры, разбойники и убийцы!

– Они тоже люди, – капитан в упор посмотрел на князя. – Они уже наказаны лишением свободы, впереди у них – долгие годы каторги на вашем благословенном острове. К чему желать им большего зла? Да, я не стыжусь признаться в том, что в настоящий момент мне их жалко! Именно поэтому я принял решение после Адена расковать этих несчастных.

Шаховской хотел было снова возразить, но передумал. Пожав плечами, он промолчал.

Однако тему тут же подхватил судовой доктор Иванов.

– Позволю себе не согласиться с вами, господин капитан! – поддержал он князя. – Я тоже, в некотором роде, разделяю идеи либерализма, но к каторжникам они, извините, совершенно неприменимы! Уж кому, как не мне это знать!

Доктор отработанным жестом снял с мясистого носа пенсне, без надобности протер стеклышки изящным платком и снова водворил пенсне на место.

– Вы, господин капитан, судя по всему, относитесь к числу ученых, но чрезвычайно близоруких в определенном смысле интеллигентов, – доктор хихикнул. – Жизнь вас, видно, баловала, Сергей Ильич! Уберегла, так сказать, от близкого знакомства с этим сбродом. Не встречались с ними в темных переулках, да? Не обворовывали вас, не грабили-с?! Слава Богу, конечно! Иначе бы на них смотрели, уверен!

– А вы, доктор, встречались с кем-то в темных переулках? – насмешливо спросил Кази.

– Знаете, я ведь без револьвера на службу не ходил-с! – заявил Иванов. – И стрелять даже как-то пришлось, да-с! Впрочем, это дело житейское. А вот пообщались бы вы с ними, Сергей Ильич, как я! Насмотрелся, благодарю покорно! Я ведь последние годы по тюремному ведомству служил-с. И имею твердое, подтвержденное практикой убеждение: все сволочи! Мразь, которой неведомо ни почитание властей и законов, ни элементарная благодарность… Хитрецы, симулянты, поганцы без стыда и чести – вот кого вы расковывать собираетесь, Сергей Ильич! Пока вольными соколами летали – все, мерзавцы, здоровы были! А как попались, как тюрьмы нюхнули – откуда что и взялось! Болезней себе навыдумывают сразу – лишь бы в лазарет попасть! Пайку лишнюю получить-с… Ну, я их быстро на чистую воду выводить умею, – похвастал доктор. – У меня разговор короток: раз-два, и в карцер, на хлеб и воду! Посидит субчик пару дней – и про болезни свои забывает-с!

– Да, что-то такое я про вас слыхал! – с той же брезгливой насмешкой кивнул капитан.

– От кого же, смею спросить? – сразу ощетинился доктор. – Впрочем, догадаться нетрудно: наслушались, поди, в Одессе этого местного отставного докторишки из евреев? Не так ли? И совершенно напрасно, господин капитан! Откуда ему про меня что-то знать, ежели вместе, слава Богу, не служили-с? Известное дело, от арестантов, с которым этот Еврей Евреич якшался как с родными. А уж они порасскажут!

– А с чего это вы, доктор, так разволновались? – усмехнулся капитан.

– И вовсе нет! – запротестовал доктор. – Обидно просто, знаете ли, когда такой интеллигентный человек начинает всяких жидов слушать. Обидно и непонятно-с…

– Ну вот что, любезный господин доктор! – прервал словоизлияния Иванова капитан. – Попрошу вас в дальнейшем держать свои великодержавные измышления и оценки при себе! Неприятно просто, да и непонятно, выражаясь вашими же словами! Доктор, служитель Гиппократа – и с такой неприязнью отзываетесь о своем коллеге. Чем он вам дорогу перешел со своим иудейским происхождением? Прекрасный человек, знающий доктор, опытный… И вообще – не желаю больше на эту тему разговаривать, уж простите!

– Как угодно, как угодно! – пробормотал Иванов и подчеркнуто вежливо поклонившись, отвернулся в сторону.

Капитан нервно покрутил шеей, бросил в спину доктора сердитый взгляд и вновь принялся отвечать на вопросы пассажиров.

* * *

Между тем температура воздуха в тюремных трюмах действительно повышалась с каждым часом. Иллюминаторы по случаю тихой погоды были раздраены, но движение воздуха было еле заметным и ничуть не освежало. Многие арестанты давно сбросили с себя всю одежду и пребывали в чем мать родила. Испарения давно не мытых тел делали атмосферу в трюме еще более тяжелой.

Заветные места у немногочисленных иллюминаторов брались с боем и руганью – прослышав от часовых о том, что «Нижний Новгород» плывет по рукотворному каналу, каторжники жадно пялились на уплывающие назад берега с диковинного вида деревьями, громко обменивались впечатлениями.

Ландсберг с тревогой и состраданием глядел на полковника Жилякова: старик продолжал стремительно сдавать. Он практически перестал вставать, почти не ел, часто просил пить, надолго впадал в тяжелое забытье. Ландсберг то и дело смачивал водой нижнюю рубашку Жилякова; в жарком воздухе мокрая ткань, принося минутное облегчение, быстро высыхала.

Опыт туркестанских походов и молодость помогали Карлу Ландсбергу переносить жару гораздо легче, чем остальным. Он старался поменьше двигаться, в отличие от других арестантов, пореже подходил к питьевому бачку. По его просьбе караульный матрос Яков Терещенко принес в трюм выпрошенную у кока небольшую склянку с уксусом, и Ландсберг добавлял по несколько капель в питье себе и Жилякову. Подкисленная вода лучше утоляла жажду – эту хитрость люди пустыни знали еще много веков назад.

Свое давнее знакомство с караульным матросом Ландсберг старался никоим образом не афишировать, ибо вполне допускал, что среди арестантов могут оказаться фискалы, готовые за малую подачку сообщить об этой дружбе корабельному начальству. Тогда на Терещенко обратят серьезное внимание, могут допросить, попугать, а то и выведать про несколько золотых монет, отданных Ландсбергом на сохранение матросу. Сам он ничуть не дорожил этими деньгами, не считая их своими. Однако ответственность перед Жиляковым щепетильный Ландсберг остро сознавал.

Попросив же у матроса уксуса, Ландсберг, по сути дела, ничем не рисковал. Судовые караульные, не будучи профессиональными тюремщиками, в большинстве своем к арестантам относились с жалостью и состраданием, охотно выполняли их мелкие просьбы, без волокиты передавали судовому доктору жалобы на нездоровье, втихомолку снабжали арестантов табаком, спичками, а иной раз и картами фабричного изготовления.

Каждый раз, заступая на караульную вахту, Терещенко почтительно окликал Ландсберга, неизменно осведомлялся о здоровье, выражал готовность услужить чем может. Ландсберг же старался держать себя с бывшим однополчанином сухо-официально – главным образом, боясь того подвести.

Терещенко же, за годы службы так и не растерявший былой деревенской наивности, немало дивился холодности и отчуждению бывшего однополчанина, который ранее не кичился ни дворянством, ни баронским титулом, ни офицерским чином. И, подозревая виной в этой холодности непонятную ему гордость, даже обижался.

Увидев, что Жиляков снова впал в дрему, Ландсберг осторожно сменил ему мокрую примочку на лбу и, чтобы немного размяться, занялся приседаниями и упражнениями для дыхания.

Арестанты, поначалу втихомолку посмеивавшиеся над причудами Барина, давно уже к этим упражнениям привыкли и больше не смеялись. Не осмеливаясь мешать разговорам Барина со стариком, многие из них с нетерпением ждали возможности повыспросить у бывшего офицера, человека ученого, то, до чего не могли дойти их умы, образованием не отягощенные.

– Барин, слышь! А верно брешут люди, что мы второй день плывем не по море-океану, а по каналу?

– Верно, – усмехнулся Ландсберг, не прерывая приседаний. – А ты сам, любезный, разве не замечаешь отсутствия качки? Берегов разве не видишь?

– Мало ли! – арестант пожал плечами и яростно поскреб под мышками. Он был абсолютно гол – не считая кандалов, да густой растительности по всему телу. – Вдруг около самого по-над берегом плывем, вот и не качает…

Ландсберг опустил глаза и больно закусил губу, стараясь не рассмеяться – настолько вид чешущегося голого и волосатого арестанта напомнил ему обезьяну из зоологического сада.

– А еще брешут, будто канал этот не Всевышним создан, а людьми выкопан, – не отставал арестант. – Ну, то чистая брехня, понятно!

– И это не вранье, любезный! – перебил его Ландсберг. – Действительно, Суэцкий канал создан людьми и существует чуть больше десяти лет, с 1869 года.

Каторжник переглянулся с товарищами и настороженно вгляделся в лицо Ландсберга: не смеется ли тот над ним? Вроде не смеется…

– И мне не верится! – поддержал обезьяноподобного арестанта другой. – Помню, мы в деревне всем миром мельничную запруду копали. От снега до снега, по сорок – шестьдесят душ лопатами махали от зари до зари. А ямка-то получилась – тьфу, смех один! А энта? Энто ж река цельная! Ты погляди – берега другого еле видать.

Ландсберг закончил упражнения, вытер лицо, шею и грудь мокрой рубашкой, присел на нары.

– Сорок – шестьдесят душ, говоришь? Ну а здесь поболее народу работало. Да не одно лето, а десять годков. Если не ошибаюсь, в газетах называли цифру в двадцать пять тысяч рабочих-землекопов. Да и техника тоже была задействована.

– Все одно – не верится! – покачал головой первый арестант. – Вот смотри, Барин: тут же песок, верно? Ты мальчишкой не копался в песке, Барин? Нешто не замечал – роешь, роешь что-нибудь, а на другой день дождь пошел, ветер подул – и нету твоей работы! Как и не было будто…

– Это верно, песок – проклятье здешних мест, – согласился Ландсберг. – Но ты пойми, что канал-то не мальчишки строили! Не только рыли – но и одновременно укрепляли берега. Я ведь сапер, знаю – как это делается. В Туркестане, после усмирения диких орд, наша саперная рота оросительный канал в Голодной степи копала. Не чета этому, конечно – но принцип-то один! Впрочем, и здесь людям природа немного подсобила: канал прошел по нескольким озерам. Да и старое русло кое-где сохранилось, от прежних каналов.

– От каких-таких прежних? – раскрыл рот каторжник.

– От таких, что нынешний Суэцкий канал, любезнейший, это, по сути, четвертая попытка человечества поспорить с природой. Первый канал здесь люди пытались прорыть еще за пятьсот лет до рождения Христа. Слыхал про фараонов, борода? Да не про тех, коими полицейских кличут, а про настоящих, древних царей этой земли?

– Откуда нам, мы люди темные! – вздохнул арестант и снова яростно почесался. – Расскажи, Барин! Сделай обчеству уважение – все время быстрее пойдет, да и о жаре меньше думать станешь. А, Барин?

– Изволь, любезный! – пожал плечами Ландсберг. – Слушай: было это давным-давно, задолго до рождения Христа, когда на месте России были чащобы лесные и непролазные болота, а предки наши не знали огня и сами были звероподобными ордами. Здесь же уже в те давние времена вовсю царствовал человек. Древние египтяне знали науки, изобрели колесо, занимались земледелием и строили каменные пирамиды в сотни саженей высотой. Пирамиды эти до сих пор удивляют весь мир, ибо даже нынче, с развитием цивилизации, человек такое повторить не может. И вот в VI веке до нашей эры египетский царь Нехо повелел прорыть канал, рассекающий пустыню надвое и соединяющий два моря. Согнали сюда сто двадцать тысяч рабов с деревянными лопатами да корзинами – и начали рыть. Налетит песчаная буря – и засыплет все, а они снова роют. Тысячами гибли от болезней, от жажды, от солнца. Единственная ошибка у древних была – узким задуман был канал. Да… Потом Нехо умер, а его наследник, следующий царь, работы приказал бросить. Недорытый канал скоро пустыня бесследно поглотила, только письменные свидетельства о нем и остались. Много позже, уже за пятьсот лет до рождества Христова, могучий царь персов Дарий решил остаться в памяти потомков Великим Строителем Великого Канала. Тоже много тысяч рабов погубил в этих песках, а сделано было еще меньше, чем предками. Венецианские дожи – ну, правители, значит – тоже пытались здесь сократить морской путь в Индию. У французского короля Людовика Четырнадцатого были планы строительства канала, а позже и у Наполеона.

– И Наполеошка тута пробовал мир удивить? – развеселился арестант. – Ну куды ему – с Россией-матушкой справиться не мог, а все туда же…

– И в нынешний проект мало кто верил, – продолжал Ландсберг. – Долгое время считалось, что из-за разницы в уровне высот строительство канала здесь невозможно. Но, как видишь, построили.

– А как же его песком бури не засыпают? – все еще сомневался обезьяноподобный арестант.

– Все дело в ширине, глубине канала, в прочности его рукотворных берегов, – пояснил Ландсберг. – Да и чистят его все время, углубляют дно. Так-то, любезнейший!

Жиляков застонал, заворочался, и Ландсберг, прервав разговор, бросился к старику. Подал воды, смочил лоб и грудь.

– Умру я скоро, барон! – вдруг спокойно, с легкой улыбкой сказал Жиляков, с благодарностью чуть сжав рукой локоть Ландсберга.

– Что за мысли, Сергей Владимирович! – возмутился Ландсберг. – Такие мысли скорее свойственны какой-нибудь старой деревенской бабе, но никак не дворянину и офицеру.

– И дворян, и старых, тем паче, офицеров Бог к себе со временем прибирает, Карл Христофорыч! А мое время, чувствую, совсем близко… Дайте, голубчик, еще воды, пожалуйста!

– Оставьте эти мрачные мысли, полковник! Завтра-послезавтра капитан обещал снять с нас кандалы. Через две-три недели, как утверждают матросы, «Нижний Новгород» минует тропические широты и погоды по пути следования корабля станут гораздо прохладнее. А там, глядишь, и снова холод о себе напомнит, – но уже на Сахалине.

– Да, холод…

– К тому же у вас есть цель, не забывайте о ней, полковник! – нарочито строжась, улыбнулся Ландсберг.

– Цель? Цель… Не по Сеньке, видать, оказалась шапка, барон, – вздохнул Жиляков и посмотрел прямо в глаза молодого друга. – Умру я скоро, барон. Простите великодушно за все хлопоты, которые я причинил вам своим наивным сумасбродством…

– Сергей Владимирович, голубчик, о чем вы говорите?

– Не надо, барон! Я старый солдат, и в утешительном обмане не нуждаюсь! Я много думал… Знаете, Карл Христофорыч, как ни дико это может прозвучать, тот злополучный удар по голове в последнюю ночь в пересыльной тюрьме, перед этапом, меня словно бы отрезвил. Н-не возражайте, барон! Я рвался на Сахалин отомстить за сына – но что я, в сущности, могу? Что, барон? Первое же столкновение с уголовником напрочь выбило меня из седла! Да, и тогда, и сейчас рядом были и есть вы, моя защита и опора. Но что я буду делать один? Что я смогу? Старый, больной конь…

– Но я не собираюсь вас бросать, Сергей Владимирович! Даю вам в этом честное слово!

– Перестаньте, мой юный друг! Вы – такой же каторжник, как и я. И, стало быть, не хозяин своей судьбы. Нас могут разлучить на Сахалине, и это наверняка произойдет! И потом – неужели вы думаете, что я позволю себе втянуть вас в мою вендетту, подвергнуть риску строгого наказания? Ни за что, мой юный друг! Так что… Так что все к лучшему, барон! Все к лучшему!

– Позвольте, я скажу часовому, чтобы он позвал доктора, господин полковник! Вы серьезно больны!

– Не надо, прошу вас! Доктор мне не поможет. Как ни поливай старое дерево, как ни рыхли почву у его корней – молодым оно уже не станет. И когда-нибудь свалится – если раньше его не спилят. Теперь уже, видать, скоро…

– Сергей Владимирович! И слышать не желаю!

– Барон, я устал и, извините, хочу немного поспать, – улыбнулся Жиляков. – Простите уж меня великодушно…

* * *

Утро следующего дня вольные и невольные пассажиры «Нижнего Новгорода» встретили уже в Красном море. Длинные пологие волны усилили бортовую качку, берега исчезли за горизонтом. Ветер стих, и матросы убрали последние паруса.

Необычно багровый диск солнца выплыл из мутной дали моря. Удушливая жара с новой силой навалилась на корабль, беспрепятственно обрушилась в нижние трюмы.

Капитан Кази сдержал слово: сразу после прохода каналом, в десять часов утра по судовому времени две пары матросов, обливаясь потом, снесли вниз и поставили в проходе между решетками небольшие наковальни, разложили кузнечные и слесарные инструменты. Но даже расковка не слишком обрадовала арестантов, и они не толпились у дверей, через которые конвойные выпускали их по одному. Несколько ударов молота – и кандалы со звоном ложились в кучу. Каждому освобожденному из оков боцман давал большую кружку красного вина – сухого и терпкого.

К двум часам пополудни все цепи с каторжан были сняты. Капитан Кази спустился в тюремный трюм, прошел по проходу и, пытливо глядя на каторжан, сказал им несколько ободряющих слов. Смысл этой короткой речи был ясен всем. Капитан оказал арестантам доверие, проистекающее из хорошего их поведения и соблюдения порядка на судне. Кази выразил надежду, что арестанты оправдают выказанное им доверие до конца рейса. Ввиду усиливающейся жары капитан пообещал выпускать каторжан небольшими партиями на верхнюю палубу – для окатывания разгоряченных тел забортной водой. Для стирки белья было также обещано поставить на палубе несколько лоханей с пресной водой и мылом.

Впрочем, не обошлось и без сурового предупреждения: любой беспорядок, учиненный каторжанами, будет немедленно пресечен, а остальные арестанты будут в этом случае наверх более не выпущены.

Первая партия освобожденных от оков арестантов вернулась вниз через три четверти часа – несколько оживленная купанием под сильной струей из помпы. Однако, вместе с оживлением, счастливчики принесли и тревожную весть: прямо по носу парохода над морем стояла какая-то мутная непрозрачная мгла, в которой солнце совершенно скрылось и обозначало себя лишь еле заметным пятном. Матросы, как могли, успокаивали арестантов: это не буря, в противном случае корабельный барометр показал бы понижение атмосферного давления. Сие сильный туман, объясняли моряки. А густота и плотность его объясняется наличием в воздухе большого количества пыли и песка, поднятого предыдущими бурями.

Через час, задолго до наступления вечера, корабль, наконец, вошел в стену клубящегося тумана – настолько сильного, что караульные матросы прежде времени зажгли и развесили в тюремном трюме фонари.

Ветер стих совершенно, а «Нижний Новгород» максимально сбавил ход: в условиях плохой видимости капитан опасался столкновения со встречными судами.

Но даже при самом малом ходе «Нижнего Новгорода» лаг показывал, что пароход идет со скоростью шесть узлов! Такая скорость была рискованной для безопасного плавания в условиях нулевой видимости. Каждые двадцать – тридцать минут вахтенный помощник переводил ручку машинного телеграфа на «стоп» – чтобы еще более уменьшить ход и избежать риска возможного столкновения.

Матросы и офицеры «Нижнего Новгорода» страдали от несусветной жары почти так же, как и каторжники. И даже, пожалуй, еще больше, ибо не могли, подобно арестантам, сбросить с себя для облегчения одежду и стоять на вахте в костюмах Адама.

Одуряющая жара и частые остановки машины «Нижнего Новгорода» стали к вечеру первого дня плавания в Красном море причиной и первой серьезной аварии. Когда в очередной раз после короткой остановки вахтенный помощник капитана дал команду «малый ход», машина провернула вал три раза – и остановилась сама по себе…

Ретроспектива-5

Развлекая своего друга и подопечного полковника Жилякова, Ландсберг много рассказывал о первой своей войне и туркестанской кампании. К тому же, несколько дней плавания после Константинополя море основательно штормило, иллюминаторы в тюремных трюмах были наглухо задраены, и даже самые здоровые и крепкие из невольных пассажиров чувствовали себя очень неуютно.

Ландсберг в очередной раз покосился на задремавшего Жилякова. Сменил высохшую тряпицу на его груди на мокрую. И прилег на свою шконку, закинув сцепленные в замок руки за голову. Воспоминания о Туркестане не отпускали Ландсберга.

…Он мог бы приехать на побывку к родным после окончания школы вольноопределяющихся – и не приехал. В письме домой он объяснил это нехваткой времени. На самом деле, воспользуйся он тогда правом на отпуск, мог бы не попасть в Туркестанскую экспедицию генерала Кауфмана.

Фон Кауфман, немец по фамилии, но истинно православный и русский по духу, как называли его современники, считался при дворе «главным специалистом по инородцам». Он прошел трудный путь от поручика до полного генерала. Был участником подавления бесчинств Шамиля на Кавказе, к началу Крымской войны 1853–1856 годов стал уже полковником. Военное дарование Кауфмана помогло России в этой войне одержать едва ли не единственную победу при взятии Карса. Позже он получил от царя пост генерал-губернатора Северо-Западного края, сменив там Муравьева, прозванного поляками за жестокость подавления варшавского восстания Вешателем.

Наведя в Польше порядок, Кауфман вскоре получил новое назначение, связанное с его умением работать с инородцами. На сей раз путь генерал-адъютанта лежал из прохладных северо-западных областей России в знойную Азию.

Несмотря на все предыдущие карательные военные экспедиции, отправляемые туда из Петербурга, на южных границах России было неспокойно. Там требовалась смена политики – не «удары возмездия» по непокорным племенам, быстро забывающим эти уроки, а постоянное присутствие сдерживающей военной силы. Александр II лично назначил Кауфмана начальником Туркестанского края с нераздельной гражданской и военной властью и с чрезвычайными полномочиями на право объявления войны и заключения мира.

Попасть в экспедицию Кауфмана было непросто: генерал лично отбирал всех претендентов. Ничьи протекции во внимание им не принимались. Карл Ландсберг сделал ставку на протекцию, игнорировать которую Кауфман просто не мог: его собственную!

Главным противником Кауфмана, считавшегося во время своего губернаторствования на Северо-Западе фактическим наместником императора, была польская помещичья вольница. С противниками реформ наместник обходился довольно жестко. Столь же жестко и без оглядок на оппозицию Кауфман проводил в Северо-Западном крае и крестьянскую реформу.

Отец Карла Ландсберга оказался едва ли не единственным в Ковенской губернии помещиком, воспринявшим реформу не враждебно, а с пониманием. Выполняя высочайший указ, он выделил освобожденным крестьянам земельные наделы, безоговорочно признал дарованные царским манифестом крестьянские права. Польская и немецкая оппозиция царским реформам была поражена лояльностью Ландсберга. От потомка воинственных крестоносцев и тевтонских рыцарей здесь ожидали совсем другого!

Безоговорочному принятию Ландсбергом реформ был немало удивлен поначалу и сам генерал-губернатор Кауфман. Будучи с инспекционной поездкой в Шавлинском уезде Ковенской губернии, как-то раз он нарочно завернул в поместье Ландсбергов.

– Почему вы не противодействуете крестьянской реформе, герр Ландсберг? – отобедав, спросил он у хозяина.

– Ваше сиятельство изволили воевать на Кавказе? – помолчав, вдруг неожиданно спросил Ландсберг. – А доводилось ли вашему сиятельству мочиться в горах? – Ландсберг выразился, к ужасу свиты Кауфмана, гораздо прямее, по-солдатски. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Смею предположить, что, облегчая свой мочевой пузырь, вы никогда не делали этого против ветра, ваше сиятельство! При всей вашей храбрости такие попытки обречены на конфуз. Так и со мной, ваша светлость: никто не осмелится назвать Ландсберга трусом. Но ссать против ветра – не храбрость, а глупость. К тому же мои предки, отдавая меч царю Василию, поклялись всегда быть лояльными к своему сюзерену.

С того памятного визита и до конца своего генерал-губернаторства на Северо-Западе фон Кауфман пользовался всякой оказией, чтобы хоть ненадолго завернуть в поместье фон Ландсберга.

В самом начале лета 1875 года неотложные дела призвали Кауфмана из далекого Туркестана в Петербург. Эта командировка генералу была не ко времени: во вверенном его попечению крае было крайне неспокойно. В покоренном уже Кокандском ханстве вспыхнули беспорядки. Разведчики доносили, что муллы и дервиши призывают мусульман к священному восстанию против неверных. Торопясь закончить в столице все дела и поскорее отправиться обратно, Кауфман до предела сократил список собственных визитов и даваемых аудиенций. Многих визитеров отсеивали его адъютанты и порученцы, а из ежедневно подаваемого ими списка просителей Кауфман собственноручно вычеркивал, как правило, больше половины фамилий, даже «громких».

Однажды, просматривая уже изрядно «прореженный» адъютантами перечень лиц, добивающихся его аудиенции, инженер-генерал увидел уже вычеркнутое кем-то знакомое имя. Фон Ландсберг, вольноопределяющийся. К удивлению дежурного офицера, Кауфман велел разыскать сына человека, которого он глубоко уважал.

Поговорив пять минут с молодым кандидатом на офицерскую должность, Кауфман прямо спросил – не желает ли Ландсберг-младший, чтобы он, в память об его отце, исхлопотал ему место в столичном гарнизоне? Карл от этой возможности отказался и попросил у генерал-губернатора другой милости – быть зачисленным в один из отрядов, направляемых в Туркестан на подавление бунтовщиков в Хиве.

– Но у нас там идет настоящая война, молодой человек! И у меня, к сожалению, мало возможностей сделать быструю карьеру, – поднял брови Кауфман.

– Мне нужна не карьера, а боевой опыт под вашим предводительством, ваше сиятельство!

– Вот единственная милость, которую в роду Ландсбергов просят у власть имущих, господа! – Кауфман поглядел на свою свиту с торжеством, словно Карл был его родственником.

И уже на следующий день Карл фон Ландсберг, причисленный к 7-й Саперной роте, самолично старательно пришивал к мундиру и белой форменной полевой рубахе погоны прапорщика. А потом написал письмо домой.

«Дорогой Генрих, волею Божией я окончил школу вольноопределяющихся. Сумма набранных мною баллов за успеваемость и экзамены удержала меня в первой пятерке моих товарищей, которые готовятся нынче к экзамену на первый чин гвардейского офицера. Это будет происходить на военных сборах, в православный праздник Преображения Господня, т. е. 6 августа. Сборы всех петербургских юнкеров проходят в Красном Селе, в присутствии и с благословения Государя Императора. После экзамена всем будет выдано по 400 руб. подъемных и предоставлен 28-дневный отпуск.

Тем не менее, следуя твоим советам и пожеланиям, я решил не сдавать экзаменов на офицерский чин, т. к. служба в столичном гарнизоне, тем более в гвардейских частях, не подходит для недостаточно обеспеченных господ-дворян. Из рассказов офицеров, которые являются нашими отделенными командирами, я уяснил, что жалованье в первые годы службы составляет у них 39 руб. 75 коп., между тем как постройка одного парадного мундира обходится в Санкт-Петербурге у хорошего портного в 90 руб. Гвардейцам же, дежурящим в резиденциях Государя Императора и посещающим рекомендованные балы, таких мундиров в год нужно не менее трех. Весьма обременительны и текущие расходы, размер которых настолько велик, что многие гвардейские офицеры ужинают через день.

Для наглядности опишу тебе, любезный брат Генрих, частичные расходы моего командира – который не пьет вина, не тратит деньги на табак и не играет. Офицер платит взносы в библиотеку, в офицерское собрание, на аптеку и ремонт одежды 35 коп. в месяц. Кроме этого, обязателен взнос в заемный капитал, 7 руб. полковому портному, в собрание за обеды 9 руб., в полковую лавку за чай, сахар, ваксу, керосин, бумагу – 7 рублей. Платить надо прачке (2 руб.), а кроме этого надо платить за товарищеские обеды, по подписке на Пасху, на елку, на полковой праздник (1 р. 50 коп.). Много средств отнимают любительские спектакли, газеты и журналы, белье, баня. И прочая, и прочая, и прочая… Дефицит средств, по уверению господ офицеров, достигает 8– 10 рублей даже в провинции, что же касается службы в столице, то здесь он еще больше.

Таким образом, Генрих, я не чувствую себя вправе отнимать у нашего семейства двадцать и более рублей ежемесячно, не считая непредвиденных расходов. Благодарение Богу, мне удалось получить аудиенцию у генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана, который хорошо помнит как нашего отца, так и все семейство. Результатом аудиенции стало то, что я получил вакансию прапорщика в саперной команде и отправляюсь с нею в Туркестанский край. Поскольку там невыносимые человеческие условия из-за жары, а также подразумевается участие в боевых действиях против диких орд азиатов, то одно жалованье мое там будет выше, чем в столичном полку у командира полка.

По этой же причине я не приеду нынче в отпуск. Передай матушке и сестрам мой горячий привет. Обнимаю – Карл.

P. S. Прапорщик Карл фон Ландсберг – каково звучит, а?»

Седьмой саперной роте, направляемой в Туркестан, предстоял долгий путь – сначала по железной дороге до Волги, потом пароходом до самого Каспия. И лишь оттуда рота боевым маршем должна была пересечь бескрайние пески пустыни по пути в таинственный и далекий Ташкент, где была тамошняя резиденция Наместника императора России.

Годы правления Кауфмана в Туркестане были не только временем военных действий. Сделав своею резиденцией Ташкент, Кауфман начал последовательно превращать этот пыльный пустырь без единого деревца в будущий оазис. Генерал-инженер Кауфман Туркестанский – почетный титул, перешедший впоследствии и к потомкам Константина Петровича – пользовался всякой возможностью заполучить в свой край людей неравнодушных, как он любил говаривать – «с руками и с головой». Всякий раз, бывая по делам Туркестана в северной столице, Кауфман деятельно искал соратников и единомышленников для превращения далекой пыльной окраины России в цветущий сад.

Иной раз генерал-инженер Кауфман и ошибался в людях. Один такой случай Ландсберг хорошо помнил: скандал случился после очередной усмирения диких орд кочевников, в мирный период. Ошибкой генерал-губернатора был фон Нойман, с которым Ландсбергу довелось вместе служить.

Ландсберг к разразившемуся позже скандалу с мздоимством был не причастен. Однако громкая афера фон Ноймана бросила тень на многих офицеров с немецкими корнями. И Ландсберг написал рапорт с просьбой о переводе, уехал в столицу. Кауфман его не задерживал: после скандала генерал-губернатор стал с недоверием поглядывать на всех своих офицеров с немецкими именами. Недаром его называли «самым русским из немцев»…

Ландсберг на старика обиды не затаил. Он не верил тем, кто считал заслуженного полководца причастным к затеянным за его спиной финансовым аферам. Не поверил он и грязным сплетням о Кауфмане, с помощью которых в Литовском тюремном замке его пытались сагитировать стать цареубийцей…

* * *

Старый полковник, получивший ранение в Псковской пересылке, сильно занемог еще до прохода «Нижнего Новгорода» через Суэцкий канал. Он быстро угасал, терял интерес к жизни. Немного оживляли его только воспоминания о былых походах – неважно, своих или походах собеседника. Ландсберг знал, что Жиляков никогда не был в Средней Азии – значит, рассказы об особенностях войны в пустыне должны быть ему особенно интересны.

Так он и получилось. Жиляков, слушая своего молодого друга, действительно забывал о своей болезни. Однако воспоминания увлекли и самого Ландсберга. И неудивительно: тот поход был боевым крещением юноши, только что произведенного после учебы в команде вольноопределяющихся в офицеры.

– До первой стычки с хивинцами нам две недели пришлось по пустыне шагать, – вспоминал Ландсберг, глядя невидящим взором куда-то сквозь время. – О-о! Пески пустыни – ничего кругом, кроме них, да бледного неба над головой… Верите ли, Сергей Владимирович – море! Чистое море – только не водяное, а песчаное! Куда ни глянешь – один песок. Подымались в пять утра, около шести часов выступали. Строем? Кой черт строем! Песку по щиколотку… Строй у нас был понятием весьма относительным, и часам к одиннадцати, когда солнце подымалось над головой, это была уже просто бредущая кое-как толпа. Около полудня становились на днёвку – все вокруг так солнцем накалялось, что и привычные к жаре верблюды с ног падали, не то что люди. Офицеры и нижние чины закапывались в песок, укрывались от солнца и жара кто палатками из шинелей, кто полотняными тряпками. Пережидали до шести часов пополудни – и снова вперед! Сумерки в тех краях короткие: раз – и не видно уже, куда ногу ставишь. Шли до полуночи, по факелам.

– За две недели, выходит, верст пятьсот с гаком прошли, – подсчитал полковник. – И потери, конечно, имелись?

– Немалые, Сергей Владимирович! Хотя в нашу команду набирали людей покрепче, пустыня всех за четырнадцать дней проверила, по-своему. И обмундирование у нас было белое, и фуражки со специальными назатыльниками, и в самую жару отдыхали – однако люди, должен признаться, измотались на переходе донельзя! Только крикнут: «Привал!» – так все и валялся. Упадешь, бывало – да тут же и подскочишь: песок – что твоя печка, накаленный! Прежде чем палатки ставить, копать ямы надо было, чтобы добраться до прохладного слоя – иначе и минуты в палатке не высидишь! Да многие и палаток не ставили, силы берегли. Зароются в песок по горло, голову шинелькой прикроют – и слава Богу!

– И что, ваш бродь, цельные две недели – и все песок? – раздался голос откуда-то сбоку. – Земли-то там что – вовсе нету?

Ландсберг, увлекшись воспоминаниями, от неожиданности даже вздрогнул, оглянулся. И только сейчас заметил, что его рассказ собрал вокруг десятка полтора внимательных слушателей. Незаметно подобравшись поближе, они полукругом расположились за спиной рассказчика, и недовольно заворчали на пожилого арестанта-поморца, перебившего неспешное повествование Ландсберга вопросом.

Тот тоже было нахмурился: вмешательство вначале показалось ему бесцеремонным. Однако Жиляков, почувствовав раздражение друга, тут же слабо сжал его локоть:

– Мой юный друг, не сердитесь! Большинство наших собратьев по неволе – воистину чистые листы бумаги, пиши на них что хочешь! Им интересен ваш рассказ – не замолкайте, не прогоняйте их, голубчик! Рассказывайте дальше, отвечайте на их вопросы, прошу вас!

– Хорошо, господин полковник, – Ландсберг искоса глянул на поморца, хмыкнул. – Да, любезный, там, в пустыне, один песок – и никакой земли.

– А лерблюды эти, Барин? Боязно, поди, рядом с этакими страхолюдинами пребывать? – не унимался поморец. И, не дожидаясь ответа, «выстрелил» целую очередь новых вопросов. – А правду бают, что один такой лерблюд может месяц не пить, а потом зараз выдуть цельную бочку? А едят эти скоты, говорили, один чертополох – правда? И чем, интересно, тамошний народец воопче живет, ежели земли там и вовсе нету?

– Погоди, погоди! Ты меня, дядя, совсем вопросами засыпал! Давай по порядку, любезный! Земля в пустыне, скажу по совести, все-таки иногда попадается – там, где есть вода. Небольшой земельный клочок оазисом называется. Где побольше воды, вдоль рек, к примеру, – там большие поселения инородцев встречаются, а то и целые города. Живут в тех краях дикие племена киргизов, сартов… Много там разных племен обитает, точно всех и не помню. В общем, азиаты. Чем они живут, спрашиваешь? Скотоводством, в основном. И не в пустыне, конечно – там одни змеи да тушканчики могут выжить. Пустыня для тамошних жителей – это вроде щита, заслона от пришлых врагов. А по краям пустынь есть степи. Там уже земли побольше – она, правда, бедная. Летом степь тоже солнце выжигает, но весной, братцы! Весной та степь раем земным показаться может. Трава – по пояс. И цветы. Я вот видел в Туркестане целые поля цветов – можете себе представить такое? До самого горизонта – одни цветы! Даже глазам больно смотреть. Правда, тот рай земной недолог: пройдет несколько дней – и снова вокруг выжженная солнцем желтая земля. Да… Главное же, повторяю, в тех диких краях – вода. Там, где она есть, там и жизнь бурлит. Тамошние крестьяне арыки прокапывают для полива, сады разводят. В Хиве, Бухаре, в Ташкенте, братцы, такие изумительные сады есть!..

– А лерблюды как же? – не унимался поморец. – Харкаются знатно, говорили знающие люди. Жует, жует свои колючки, а потом своей отрыжкой ка-ак дунет! Чисто из пушки стреляет, с кочан капусты харчок! И ядовитый, глаза прям враз людям выжигает… Верно ли?

– Плюются верблюды действительно замечательно, – согласился Ландсберг. – Но не ради своего удовольствия. Если животное раздразнить – плюнет, конечно. Насчет кочана капусты тебе, братец, приврали. Но харчок изрядный – все лицо человеку залепить может, сам видел. Яду в верблюжьей слюне, конечно, нету – не змея ведь! Ну, что тебя еще интересует, дядя?

– Да хватит ему уже балаболить! – зашумели слушатели. – Цыц, Тишка! Пусть Барин дальше рассказывает! Подумаешь, лерблюды! Лерблюдов энтих мы и на Каре видали!

Дождавшись тишины, Ландсберг неожиданно предложил:

– А хотите, братцы, я вам тамошнюю легенду расскажу о том, как пустыня начало свое взяла? Ну, слушайте! Веруют азиаты, известно, не в нашего христианского Бога, а в своего Аллаха. И по старинной персидской легенде всю землю тот Аллах создал – реки, деревья, моря и горы – в общем, обустроил жилье людское. Долго трудился Аллах, а когда полсвета уже устроил, притомился. Велел своим ангелам начатую им работу закончить, а сам прилег соснуть. И стали ангелы-помощники усердно трудиться, продолжать дело Аллаха. Трудная работа была, тоже притомились – но работают! Но одному из ангелов тяжело показалось деревья насаждать, реки пускать… Чтобы поскорее отделаться от этого «оброка», взял он, да и разбросал на неустроенной части земли песок с камнями – авось, мол, сойдет для людишек и это! Напакостил, в общем, тот ангел от лени своей. А тут и Аллах проснулся, оглянулся и ужаснулся нерадивости помощника своего! И поделать уже ничего нельзя: там, где побывал сей ангел, образовалась мертвая пустыня. Проклял тогда Аллах своего ленивого помощника и в наказание повелел самому ему жить в той пустыне. Стал нерадивый ангел с тех пор, по персидской легенде, духом тьмы и зла, а страна, созданная им, стала именоваться Тураном. То есть, «туран» – «Страна тьмы». А свою, пригожую часть земли Аллах назвал Иран – «Страна света».

Арестанты зашумели, обмениваясь впечатлениями и дивясь схожести восточной легенды с христианскими сказаниями.

– А я вот тебе, Барин, нашу арестантскую притчу про Сакалин расскажу, хошь? – сипло подал голос один из каторжан, весь высохший и узловатый, как старое дерево. – Чтобы ты, Барин, да все другие протчие, которые впервые туды едуть, знали – куды вас везут! Хошь?

– Давай, сказитель! – заинтересовался Ландсберг.

– Начало той притчи я точняком не помню, – сразу предупредил «сказитель». – Тоже навроде твоей восточной сказочки – Бог наш, значить, землю-матушку создавая, старался, а один аггел, навроде того, азиятского, напакостил. Рассердился, стало быть, Бог на нерадивого аггела своего, крылья отобрал и сделал его чертом хвостатым. И велел жить не на земле, а под землей, в геенне огненной, вместе с грешниками. Ну, пожил черт хвостатый како-то время под землей, потом взмолился: несправедливо, мол, Боженька, ты со мной поступашь! Я, мол, хоть и грешен сильно, но твой я ведь аггел, не чей-нибудь! Дай мне, Боженька, на земле какое ни на есть местечко, пусть самое худое, чтоб я там мог иногда от подземелья своего отдохнуть, душу свою потешить… Подумал, значить, Боженька и разрешил черту самому поискать себе место на земле. Выбрался тот из подземелья смрадного в глухой Сибири, начал душу черную свою тешить… Поглядел Бог на энто место бесовское и не согласился: близко от людей хороших, говорит, вылез ты! Полезай обратно под землю, да поищи себе местечко подале! Несколько раз бес вылазил из геенны огненной – да Боженьке все не нравилась близость дьявола к людям. И всякий раз загонял он беса обратно, покуда тот на Сакалине не объявился. Махнул тогда наш Спаситель рукой – пусть, мол, сей остров твоей вотчиной станет! От людей остров далеко, вокруг моря-окияны со злыми волнами – живи там! Вот и стал Сакалин с той поры вотчиной дьявольской и местом, проклятым Богом и людьми. А в тех местах, где бес до острова Сакалина несколько раз из земли вылезал, в Сибири много лет спустя каторги образовались. Потому как дух бесовский оченно крепок там оказался.

– А про Сакалин энтот люди и загадки сложили, – поддержал рассказчика другой арестант. – Вкруг вода, а посреди беда. Что енто? Вот эта беда и есть остров Сакалин…

– Ну, спасибо, утешили! – невесело усмехнулся Ландсберг.

Вокруг повздыхали, немного помолчали – многим тоже было что вспомнить, собственные грехи и горькую судьбу помянуть. Наконец, поморец заерзал на месте, поглядел на Ландсберга и попросил:

– Барин, а ты дальше сказывай! На Сакалин ентот, небось, еще насмотримся… Вот мне непонятно – а зачем нашему царю те пески проклятые понадобились? Пошто он войско туда снарядил? Многие, небось, в том Туркестане головы-то сложили – а зачем? Что Расее в тех песках? Ну была б там земля добрая, промыслы каки богатые – тады понятно. А так – нет!

– Ну, история длинная, – вздохнул Ландсберг. – Да и сложная эта штука, политика. Не знаю, поймешь ли? Попробую коротко объяснить. Пески да пустыни, конечно, никому не нужны. Дело тут в другом – в том, что через Туркестан проходят многие караванные пути в южные страны. И Россия свой торговый интерес, значит, там имеет. А непокоренные орды этот интерес к себе повернуть стараются – разбойничают, грабят, торговле мешают. Это – раз. Второе, и, может, главное – это все-таки политика. Там – южная граница России. Плюнь мы на те пески сегодня – завтра англичане туда придут. Зачем они нам у самой границы?

– Ну а дальше-то что было? С походом-то вашим, Барин? Прошли войска через пустыню?

– Четырьмя отрядами войска к хивинским мятежникам двигались – только один отряд и не дошел, верблюдов и лошадей всех потеряли. А пушки на себе через пустыню не потащишь, верно? Но остальные три отряда прошли! По правде говоря, мало кто из новичков верил, что смогут пройти. И я, грешник, в числе прочих сомневался! Мальчишкой я ведь тогда был, пустыни доселе сроду не видал. И таких, как я, половина была в том походе – и офицеров, и нижних чинов. Несколько полков, конечно, имели уже опыт войны на Кавказе – казаки там, дагестанские части – но и им в пустыне нелегко приходилось! Они к горам да к равнинам больше привычные, а тут совсем другие условия: пески и дикая жара! Жажда! И миражи… Бредешь в песке по щиколотку – и вдруг впереди из-за барханов река, скажем, появляется. Зелень, люди, деревья – все как настоящее! Солдаты бросаются вперед, бегут из последних сил, котелки наизготовку для воды – а видение вдруг задрожит и растает в воздухе… А то и ложные тревоги были: солдаты по пустыне бредут – и вдруг впереди в туче пыли появляется войско, орда дикарей! Видимость самая явственная, клянусь! Разноцветные халаты, лошади, оружие на солнце блестит, пыль клубится. Дозорные наши, естественно, бьют тревогу, отряд спешно готовится к обороне. Развьючиваем верблюдов, кладем их на песок, окапываемся, пушки разворачиваем, готовимся к бою! И ведь не один человек сие видит – весь отряд! Лаучи – так у нас называли верблюжьих погонщиков, из местных – и те порой обманывались! Полежишь час-полтора – и все это видение исчезнет. Надо подыматься, снова в походную колонну строиться, поклажу вьючить – а сил-то уже и нету!

– Это же, поди, вам знамение Божие было! – подал голос кто-то из каторжников.

– Како Божье знамение – бесовские то происки! – уверенно возразил другой, осеняя себя крестом. – Я бы убег оттель, ей-богу!

– Убежать или отстать пытались многие, – кивнул Ландсберг. – Только куда в пустыне убежишь? В одиночку – сразу пропадешь. Офицеры поопытнее на привалах объясняли, что это за видения. Ни Бог, ни черт тут ни при чем. Миражи это, словом. Они, братцы, только в пустыне возможны!

– И как же это? – недоверчиво спросил кто-то. – Как такое возможно-то?

– Пески от солнца накаляются, и зной подымается кверху, – попробовал объяснить Ландсберг. – А высоко наверху горячий воздух перемешивается с более прохладным. И возникает, как ученые люди говорят, эффект гигантского зеркала. Эти видения – оазисы, люди, что мы там видели – все это реальные предметы, только очень далеко. Бывает, за сотни верст – а из-за небесного «зеркала» кажутся совсем близкими.

– Не, братцы, что ни говори, а без беса тут никак не обошлось! – упорствовал каторжник.

Но на него цыкнули, заставили замолчать: ну бесовское и бесовское! Что из того?

– Ну а дальше-то, дальше-то что, Барин?

– Дальше? Дошли мы до Хивы, соединились отряды. Повоевали малость – и взяли крепость сию.

– А ты, Барин, охвицером там служил? В антилерии, поди?

– Нет, братец, я взводом командовал в Туркестанской Седьмой Саперной роте. Сапер я.

– А-а, – разочарованно протянул из задних рядов молодой каторжник. – Пехота, что ли? В пехоте неантересно. То ли дело – антилерия либо кавалерия! Шашки – вон! И поскакал…

Тут же в окружившей шконку Ландсберга толпе возник горячий спор. Арестанты азартно гомонили, доказывая друг дружке преимущества службы в том или иной роде войск. Однако постепенно интерес к теме иссяк, и лица вновь повернулись к Карлу:

– Ты вот, Барин, драться могешь изрядно. А где ты, спрошу я тебя, этой науке обучался? На солдатах, поди, мордобой оттачивал? – спросил кто-то из задних рядов, хоронясь за спины.

– Солдата бить – последнее для офицера и дворянина дело, – серьезно возразил Ландсберг. – Не то что руку – голоса на солдата никогда не подымал, Богом клянусь!

– «Руку не подымал»! – передразнил тот же голос. – Кому говоришь, Барин?! Ну, ты, допустим, может и не подымал. А другие охвицеры? Я ведь тоже солдатчины нюхнул. И в арестанты через охвицерский мордобой попал. Не сдержался единожды, когда командир мой начал морду мне кулаками месить. Ударить-то я даже его не успел, замахнулся только – товарищи, спасибо, удержали. А все одно – под трибунал отдали! На тебе, говорят, Осип, «десятку каторжную» за намерение бунт бунтовать и господину охвицеру увечье причинить. За что, братцы, спрошу я вас? Десять лет! Уж лучше приложил бы я его в тую пору, не так обидно сейчас было б…

– За все офицерство, любезный, не ответчик, – угрюмо возразил Ландсберг. – Конечно, и среди них нелюди попадаются. Но у саперов мордобой, дядя, не в почете! Да и в Туркестане вообще такая дикость редкостью была. Вот наоборот – были случаи.

– Что – наоборот?

– А то, что офицеры жалели, поднимали упавших от жары да усталости солдат, амуницию и оружие нижним чинам нести помогали. Мне лично Скобелев такой пример подал! Белый Генерал, не слыхали про такого?

Про Скобелева слыхали многие – Белый Генерал после последней турецкой кампании и до неожиданной своей гибели в Петербурге был у простых россиян в большом почете. Вот и сейчас, узнав, что Ландсберг в Туркестане воевал в одном отряде со знаменитым Скобелевым, многие слушатели стали глядеть на него гораздо более уважительно. На Ландсберга посыпались вопросы о Белом Генерале.

– В Туркестане Скобелев служил еще не генералом, подполковником. Да, я был с ним в одном, Мангышлакском отряде под командованием полковника Ломакина. Скобелева тогда мало кто знал – он к отряду присоединился чуть не в последний день, из Петербурга примчался, – вспоминал Ландсберг. – Наши офицеры его поначалу не жаловали, «фазаном» меж собой называли. Он и вправду всегда франтом был, за собой следил весьма. А познакомился я с ним случайно. Брели мы как-то по пустыне вольным маршем, и солдат рядом со мной упал, ружье бросил. Сидит на песке и плачет. Я рядом с ним стою, и не знаю, что делать – сам-то офицером стал без году неделя, жизненного опыта никакого. Устав требует добиваться от подчиненного выполнения полученного приказа – а тут как поступить? Рявкнуть? Не встанет, вижу: совсем бедняга из сил выбился. Оставлять никак не возможно, приказать – боюсь, не послушает! Ведь если не послушает – офицеру принимать серьезное решение надобно. За ослушание солдату, как вы все знаете, трибунал полагается… Вот и топчусь рядом, не приказываю, а прошу, уговариваю…

Среди арестантов возник глухой ропот, но люди зашикали друг на друга – многим интересно было дослушать про Белого Генерала до конца. Карл, меж тем, продолжил:

– И тут догоняет меня какой-то франт-подполковник – я раньше его издали только и видел, знал, что из генштаба офицер. Вытянулся, конечно, перед ним, представился, отрапортовал – так, мол, и так! Скобелев к солдату наклонился, спрашивает: что, братец, устал? Тот плачет: сил нет, не встану, хоть расстреляйте! Так и так, мол, помирать… Скобелев ружье поднял, отряхнул от песка, головой качает. Говорит: а вот оружие, братец, кидать совсем негоже! Ну да ничего: раз, мол, ты совсем обессилел – придется мне твое ружье нести! Подхватил ружье, подсумок с патронами – и пошел дальше тем же бодрым шагом, каким всегда ходил. Мы с солдатом, честно сказать, рты ему вслед разинули. Солдат, господа, раньше меня спохватился: как же так, мол, его благородие мое ружье потащит? Встал кое-как, и следом поковылял, я за ним. Догнал солдатик Скобелева, просит: дозвольте ружье обратно, ваш-бродь! Скобелев серьезно так его спрашивает: а в другой раз, мол, не бросишь? Ну бери, коли так! Бери и береги, мол! Солдат без ружья не солдат!

Ландсберг помолчал, оглядел притихших слушателей, признался:

– Это, господа, и для меня, зеленого «прапора», урок был. После сего случая несколько раз в похожих ситуациях не криком или приказаниями порядка добивался, а своим личным примером. И Скобелева у нас в отряде скоро все узнали, уважать стали – за смелость его, за отчаянность, за быстроту и верность принимаемых решений. Фазаном никто уж и не называл, да-с!

Словно ставя точку в затянувшемся разговоре, «Нижний Новгород» дал протяжный гудок. Тут же и машина под палубой задышала реже, пароход начал сбавлять ход. Подал голос и только что сменившийся часовой в проходе меж двумя отделениями арестантов:

– Господа арестанты! Готовьте свои чашки-ложки, ужин скоро!

Арестанты – кто молчком, а кто оживленно обсуждая услышанное – начали разбредаться по своим местам, хватаясь за что придется: в дрейфе качка ощущалась гораздо сильнее.

Глава шестая

Авария

Только несколько человек на «Нижнем Новгороде» – да и то не сразу – оценили опасность внезапной остановки машины. Ни вольные пассажиры, ни каторжники, ни даже большинство матросов и членов экипажа парохода не увидели поначалу в стихшей вибрации паровой машины судна тревожных симптомов большой беды.

Не сразу оценил серьезность ситуации и капитан корабля, Сергей Ильич Кази. В момент остановки он как раз намеревался покинуть капитанский мостик, еще раз наказав вахтенному помощнику, мичману Владимиру Пуаре и рулевому матросу Михаилу Скокову глядеть в оба.

– Хотя глядеть-то особо некуда, – сердито вздохнул Кази, с отвращением глядя на мутное облако, медленно и неотвратимо накрывшее пароход плотной пеленой. И скомандовал. – Малый ход, мичман! А минут через десять снова остановку командуйте, батенька…

Ручка машинного телеграфа, звякнув, передвинулась на одно деление, и глубоко в недрах парохода вахтенный машинист Никита Соловьев, смахнув тряпкой пот с лица, взялся за рычаг хода. В который уж раз сегодня… Он первым и услыхал непривычный резкий звук в механизме, после которого одновременно с треньканьем предохранительного устройства паровая машина сама отключилась. Одуревший от жары машинного отделения, трехчасовая вахта в котором превращалась в пытку, Соловьев поначалу не вник в ситуацию. Подумав, что не довел рычаг хода до конца, он снова взялся было за него. Снова тренькнуло предохранительное устройство. Только теперь машинист осознал, что произошла беда.

Мгновенный взгляд на стрелку манометра, регистрирующего давление в котле – стрелка дрожала у самой границы красного сектора. Соловьев сделал отмашку своему помощнику, монотонно забрасывающему в жаркую топку уголь, и рванул тросик клапана, сбрасывающего излишек давления. Услышав рев пара, Соловьев наклонился к переговорной трубке, связывающей машинное отделение с мостиком, и закричал в нее:

– Авария! Машина на «стоп» сама встала!

Ревущий свист сбрасываемого из котла пара заглушил его крик, но на мостике и так все поняли.

Через минуту старший механик Семен Головня уже скатился по трапу в машинное отделение. Следом, поднятые по тревоге, мчались матросы аварийной вахты. Оттолкнув Соловьева, Головня буквально ввинтился в переплетение труб и исчез в глубине машинного отделения. Для оценки аварийной ситуации ему хватило одного взгляда: массивный шток от насоса, закачивающего воду для охлаждения машины, был чудовищно и неправдоподобно согнут. А тяжеленный балансир, словно пустая бочка, отброшен в сторону.

Обратно из раскаленных недр машинного отделения Головня выбрался помедленнее. Велев Соловьеву сбросить давление пара до минимума, он побежал с докладом на мостик.

Едва выслушав Головню, капитан Кази понял и причину аварии: слишком часты были вынужденные остановки парохода, едва ползущего в сплошной мгле. Слишком большое давление воды под поршнем насоса – и вот, изволите видеть, – шток не выдержал! Это произошло, конечно, не сразу, шток наверняка гнулся постепенно, и старший механик Головня при подобном вынужденном режиме работы машины должен был предусмотреть все возможные последствия частых остановок. Впрочем, разбираться с этим надо уже потом, после ликвидации аварии, в результате которой «Нижний Новгород» в условиях мертвого штиля потерял ход.

Кази знал, что на судне был и запасной балансир, и нужный шток. Вопрос был в другом: насколько быстро удастся заменить выведенные из строя тяжеловесные, да к тому же деформированные детали? В эту минуту только он, капитан, мог мгновенно осознать в полной мере всю серьезность ситуации, которая в средних широтах была бы досадной задержкой – и не более того. Но в условиях страшной жары и полного безветрия сия досадная задержка мгновенно обратилась большой бедой с непредсказуемыми последствиями. Остановка машины имела буквально смертельные перспективы – прежде всего для нескольких сотен каторжников, запертых в железном трюме, и без того накаляемом снизу жаром машинного отделения. Да еще и без малейшего доступа воздуха: вентиляторы при остановленной машине не работали.

– Сколько времени потребуется для устранения неисправности? Минимально? – потребовал капитан, заранее зная, что ничего обнадеживающего от старшего механика не услышит.

– Минимально? Сорок восемь часов, не меньше, – прикинул Головня. – Сначала надо охладить место аварии, ваш-бродь! К раскаленной машине и в рукавицах не притронешься, прожигает! Стало быть, только часов через пять-шесть можно будет начать демонтаж штока и балансира… Потом еще вытаскивать их оттуда как-то надо – они ж деформированные, в узких проходах не повернешься. Надо резать будет, и только потом…

– Ты, братец, никак спятил? Какие пять-шесть часов?! Нет у тебя этих пяти часов, господин старший механик! Люди в трюме перемрут от теплового удара гораздо раньше! Вентиляция-то не работает! А за бортом – полный штиль. Соображай, братец! И к тому же мы в открытом море, в условиях нулевой видимости, не забыл, стармех? Не дай Господь, встречное судно по курсу – оно же отвернуть не успеет, Головня! Про все остальное я уж и не говорю…

О том, что Красное море «славилось» в это время года неожиданно налетавшими штормами, что мертвый штиль через несколько часов вполне мог обернуться бурей, Кази говорить старшему механику не стал. Зачем накаркивать лишнюю беду – опытному моряку и так все понятно. Вот и Головня сразу покосился на барометр – значит, понимает. Но медлит с ответом – тоже понятно. Пообещаешь управиться быстро, да не сделаешь – плохо. Назовешь срок с запасом – опять получится, что он, старший механик, не на месте.

– Поднять по авралу всю команду! – не дожидаясь ответа, скомандовал капитан. – Всю, включая свободных от вахты конвойных и матросов машинного отделения! Шесть человек – на помпы, пусть качают забортную воду вручную. Поливать аварийный насос и все вокруг, пока не остынет. Мочить парусину и обкладывать ею паропроводы. Через час доложить о начале работ по демонтажу штока и балансира. Понял, Головня?

– Так точно, ваш-бродь! – старший механик мгновенно почувствовал облегчение от того, что срок устранения назван не им. И пулей вылетел с мостика.

– Боцмана ко мне, старшего помощника на мостик! – продолжил командовать капитан. – И доктора нашего сюда, немедленно! Вахтенный, подавать сигналы сиреной – для предупреждения судов на встречных курсах беспрерывно!

Старший помощник капитана Стронский прибежал на мостик первым.

– Слушаю вас, Сергей Ильич! – не тратя времени на расспросы, старпом был серьезен, спокоен и деловит.

Капитан коротко сообщил о случившейся беде, и, помедлив, взял Стронского за пуговицу:

– Вот что, батенька! Сейчас должен подойти наш доктор, и я хочу направить его в арестантский трюм. Каторжники у нас в самом отчаянном положении… Так?

– Согласен, Сергей Ильич. Полагаю, и корабельного священника не худо бы привлечь…

– Молодец, Роман Александрович! Теперь вы… Вы у нас отвечаете за арестантский трюм в первую очередь, батенька. Статейные списки арестантов, полагаю, досконально успели проштудировать?

– Так точно, господин капитан!

– Скажите мне по совести, как на духу, Роман Александрович: насколько безопасно будет пребывание среди возбужденных арестантов доктора и священника? Доктора – в первую очередь, ведь до сих пор он общался с ними поодиночке, под наблюдением караульных. Не любит он арестантов, да и они платят доктору, кажется, той же монетой. А сейчас ему придется зайти непосредственно в отделения.

Кази помолчал, потом продолжил:

– Ситуация аховая, батенька: температура и духота в трюме без вентиляции будет увеличиваться с каждой минутой… Вы понимаете мои опасения, голубчик? Там ведь у нас ангелов нет!.. Как, по-вашему, арестанты поведут себя в нынешней аварийной ситуации? Они наверняка будут требовать, чтобы их выпустили наверх – а это совершенно невозможно! Может, поставить в коридоре между решетками с десяток вооруженных людей? Для спокойствия нашего доктора, а?

– Н-не думаю, что это было бы правильным, – покачал головой Стронский. – Толпа мало предсказуема, как вы знаете, Сергей Ильич. Тем более – толпа арестантов. Ручаться тут ни за кого и ни за что совершенно невозможно! А вооруженные охранники скорее явятся последней каплей для перепуганных людей. Держать вооруженную команду где-нибудь поблизости, не на виду – одно дело… На мой взгляд, Сергей Ильич, одного доктора с отцом Ионафаном для успокоения арестантов и подачи им помощи будет мало.

– Что вы предлагаете, старший помощник? – тон капитана стал официальным.

– Полагал бы полезным, если бы для начала с арестантами поговорил капитан, – твердо заявил Стронский. – И лучше всего сделать это прямо сейчас, пока обстановка не стала критической. Вы спокойно объясните там, внизу, причину остановки, вынужденного дрейфа, и, как следствие, отсутствие вентиляции. Надо честно предупредить о том, что в ближайшие часы будет еще хуже. Скажите сразу, что всех арестантов выпустить наверх никак невозможно. Возбужденная и испуганная толпа будет мешать экипажу устранять причину аварии. Можно упомянуть о том, что не только арестантам – вольным пассажирам также запрещен выход из своих кают… Ну, а с доктором к нашим мазурикам пойду я!

– Стоит ли, батенька? – засомневался капитан. – Откровенно говоря, в случае бунта я предпочел бы потерять одного доктора. Вы ведь его не спасете, ежели что – давайте смотреть правде в глаза! И его разорвут на части, и вас заодно… А наверху вы понадобитесь, ежели арестанты, не приведи, Господи, все ж взбунтуются…

– Сергей Ильич, если бунт случится, никто и ничто на «Нижнем Новгороде» не сможет остановить шесть сотен паникующих арестантов! Поэтому надо всеми силами не допустить этого! Стало быть, я и иду с доктором, господин капитан! Будут успокаивать, кликну среди них охотников покрепче для помощи экипажу – на помпы…

– Такой необходимости нет, – покачал головой Кази.

– Согласен – пока нет! И, возможно, не будет. Но подобная просьба покажет арестантам, что им по-людски доверяют!

– Что ж, вы правы, – сразу же согласился капитан и повернулся к появившемуся на мостике доктору Иванову.

Кази быстро объяснил причину остановки, последствия аварии и закончил:

– Так что придется вам, батенька, идти в трюм. В компании моего старшего помощника.

Распоряжение капитана, облеченное в вежливую упаковку, Иванов выслушал, разумеется, без радости. Он молчал, и по лицу доктора было ясно, что он старательно выискивает разумную причину отказа для своего участия в столь опасном предприятии.

– Не знаю, стоит ли, Сергей Ильич? – проговорил, наконец, он. – Этим скотам-арестантам все можно объяснить и через решетку, из коридора. Призвать их к спокойствию, и объявить, что совсем больных или потерявших сознание они могут подносить поближе. Если случай будет серьезным, я распоряжусь вынести занемогших на палубу. Или перемещать в лазарет. Но идти туда, черту в зубы – увольте-с! Боюсь, господин капитан! Как на духу: боюсь! Да и вы должны отдавать себе отчет, господин капитан! А ну как останетесь без единственного доктора?!

Капитан и старший помощник переглянулись. Заметив это и приняв паузу в разговоре за колебания, Иванов воодушевился и продолжил, доверительно понизив голос:

– И вообще, Сергей Ильич, я решительно не понимаю вашего либерализма, извините! Называть это стадо людьми – ф-фу! Проявлять заботу об отбросах общества… Ну, передохнет там от жары десяток-другой – и слава Богу, если уж откровенно! Баба с возу, как говорится…

– Извольте держать подобные мнения при себе, господин доктор! – устало оборвал Иванова капитан. – М-да, фрукт вы, однако, господин эс-ку-лап! Не знал, не знал…

Пересилив себя, капитан решил разобраться с доктором и его настроением позже, в более спокойной обстановке. Сейчас же было не до того. Вздохнув несколько раз, чтобы успокоиться, капитан вновь повернулся к Иванову.

– Доктор, смею вам напомнить, что распоряжения и приказания капитана корабля не обсуждаются! Тем более в экстренной ситуации, – Кази постарался нивелировать жесткий смысл своего решения мягкостью тона. – Вы же врач, медик, батенька! Должны прежде нас, моряков, понимать, чем чревато долгое пребывание людей без вентиляции, в раскаленной железной коробке! Да и каторжники – люди все же, не скоты безмозглые. Они знают, что только доктор может их спасти – кто ж вас обидит-то? Ступайте, батенька! Надо!

– В конце концов, я сам плохо себя чувствую, – забормотал Иванов, отводя глаза и с силой растирая грудь рукой. – Люди они, как же! Скоты бесчувственные и есть эти каторжники… Что они понимают, господин капитан? Для них что тюремщик, что доктор – один черт! Почему нельзя через решетку с ними общаться? У меня ведь даже револьвера нету…

– Какого револьвера?! – не выдержал и сорвался Стронский. – Вам спасать людей должно, а не револьвером махать! Н-не понимаю! Решительно не понимаю вашего настроения! Вы же, в конце концов, клятву Гиппократа давали!

– Попрошу на меня не кричать! – взвизгнул Иванов, повернувшись к Стронскому так резко, что пенсне сорвалось с его носа, описало в воздухе дугу и закачалось на шнурке. – Да-с! И попрошу не учить меня, господин Стронский! Для меня вы вообще, извините, никто-с! К капитану я еще обязан прислушиваться, но в ваших moralite`s не нуждаюсь!

Иванов обеими руками бережно водворил на нос пенсне – пальцы у него дрожали и плохо слушались. Бросив на Стронского уничтожающий взгляд, он обратился подчеркнуто к капитану.

– Извольте, Сергей Ильич! Я, разумеется, пойду в трюм. Это мой долг, в конце концов… Но нуждающихся в подаче помощи арестантов буду осматривать по одному, в трюмном коридоре. Вы не вправе понудить меня очертя голову лезть в каторжные отделения! Да-с, не вправе! При необходимости в отделения будет заходить санитар… И попрошу вас, господин капитан, отрядить со мной не менее двух вооруженных матросов для предотвращения всяческих эксцессов. Зна-а-ю я эту публику! Симулянты, все до одного! Скоты!

– Хватит, доктор! – едва сдерживаясь, произнес капитан. – Позже мы вернемся к этому разговору. Сейчас, простите, некогда! Идите, господин Иванов! И никаких этих ваших «осмотров» через решетку! Понятно вам? Хотите вы того или нет, но двери в оба арестантских отделения будут отперты! Ступайте!

Иванов пожал плечами, снял и снова надел пенсне, потоптался рядом с капитаном, словно ожидая, что тот передумает. Однако Кази подчеркнуто отвернулся от доктора, и тому ничего не оставалось, как идти.

– Да, вот еще что, господин доктор!

Иванов резко остановился и глянул на капитана так просительно-жалко, что того даже передернуло.

– Я не советую слишком рьяно начать разоблачать в нынешней обстановке «симулянтов», – многозначительно завершил разговор Кази. – А то, знаете, до меня уже доходили жалобы. Не дай вам Бог, чтобы они получили фактические подтверждения, доктор…

Иванов открыл было рот, но капитан уже отвернулся от него. Потоптавшись, доктор оскорблено пожал плечами и вышел.

– Каков негодяй! – капитан возбужденно покрутил шеей в тесном воротничке. – Вот как, батенька, большая беда людей проверяет, а? Впрочем, меня еще тот одесский доктор – ну, старичок, из евреев, помните? – предупреждал относительно настроений и компетентности нашего эскулапа. Вот уж не знаю, что хуже – то, что господин доктор не считает каторжников за людей или не в состоянии увидеть признаки болезни, поставить верный диагноз… Впрочем, старпом, черт с ним! Позже разберемся и с ним, пока не до этого!

* * *

Очередная остановка парохода сама по себе поначалу не вызвала в арестантском трюме «Нижнего Новгорода» беспокойства. Гораздо большие опасения одуревшие от жары каторжане высказали стремительно наступившей средь бела дня темноте. Успевшие занять места у иллюминаторов напрасно силились разобрать в закрывшей свет мгле хоть что-нибудь – и не видели даже волн в двух саженях.

Посыпались предположения о нежданной мгле – поначалу грубовато-шутливые, маскирующие испуг. Однако вслед за остановкой парохода палуба перестала вибрировать от ставшей привычной работы машины. А мгновением позже ревущий звук сбрасываемого в машинном отделении пара убедил всех, что с пароходом случилась какая-то беда.

Люди замолчали, переглядываясь в неверном тусклом свете фонарей, днем через один, как обычно, погашенным.

В довершение ко всему заревел басовитый гудок парохода – раз, другой, третий… Пароход ревел, словно раненый зверь – монотонно, хрипло, отчаянно. Тут уже и самые завзятые игроки побросали свои карты. Каторжники отхлынули от иллюминаторов и кинулись с расспросами к единственному, кто мог сейчас объяснить и успокоить – к караульному в длинном коридоре между решетчатыми стенами отделений.

Однако караульный, и сам немало озадаченный, лишь задрал голову к квадрату люка над головой и вяло отмахивался от посыпавшихся вопросов: откуда ему здесь было знать, что случилось где-то наверху и в машинном отделении?

– Эй, малый! Нас что – поджарить решили тут?

– Пошто тилятор-то не вертится, мил-человек? Ты начальству-то доложи! Вишь, пот глаза уж выедает…

– Почему стоим, служба?

– Откель темень-то такая? День на дворе, а в окнах как у арапа в заде. Ох, грехи наши, грехи!

– Ребяты, а, може, нас прямо к преисподней подкатили, чтоб даром на Сакалин не возить…

– Господа арестанты, вы ж люди понимающие! – прорвало, наконец, караульного. – Ну как я начальству доложу, ежели мне пост покинуть никак невозможно? А вахлак наверху, верхний караульный, то есть, куда-то подевался. Подумайте сами, братцы!

– А нам како дело? Нет такого манифесту, чтоб, значить, невольных людёв травить! Пущай выпущают наверх, где дыхать есть возможность!

– Чичас всем калганом за решетку возьмемся, да сами выберемся! Тады уж не обессудь, служба! – не слишком шутливо пригрозили конвойному.

– Не шумите, братцы! Аврал, видать, – попробовал успокоить каторжников караульный и, задрав голову, закричал: – Эй, наверху, кто там есть? Что случилось-то?

Но в квадрате люка никто не появился. Прислушавшись и досадливо отмахиваясь от галдящих арестантов, конвойный все же сумел различить в перерывах между пароходными гудками трель боцманского рожка и топот бегущих ног.

Теперь беспокойство арестантов передалось и конвойному. Он знал, что по судовому расписанию на верхней палубе у люка в арестантский трюм должен неотлучно находиться вахтенный матрос. Да вот только что, минут пять назад, он заглядывал вниз и сообщил, что по курсу и по обе стороны до самого горизонта – стена плотного тумана.

– Куда он делся, чертяка? – пробурчал конвойный. Помедлив, он постучал увесистой связкой ключей по трубе, выходящей на верхнюю палубу.

За такую «музыку» вахтенный или любой оказавшийся поблизости офицер наверняка даст ему взбучку. Однако страх оказался сильнее устава службы, и караульный снова загромыхал ключами по трубе – уже в полную силу.

– Эй, наверху! Есть там хоть кто-нибудь? – кричал он. – Как службу несешь, оглоед! Бакланов считаешь?

И снова в люке никто не появился.

– Должно, учебный аврал, – попробовал схитрить конвойный. И обернулся к десяткам лиц, прилипших к решеткам. – Бывает на кораблях, братцы-арестанты! Должно, капитан решил проверить готовность команды к авралу и объявил тревогу. С него ведь тоже спрашивают…

Более ничего тревожного пока не происходило. Палуба под ногами не качалась и была ровной, запаха дыма от пожара (тьфу-тьфу-тьфу, сплюнул конвойный) не было. Необычным пока было только то, что лопасти огромного вентилятора, перемалывающего воздух на выходе из брезентового рукава, нынче вовсе остановились.

– Не дрейфь, публика! – крикнул арестантам сквозь их гомон и вопросы караульный. – Соображать надо: ежели бы что случилось, нас бы тут никак не обошли!

И снова караульный зашагал по коридору, досадливо шевеля лопатками под насквозь пропотевшей форменной блузой и с невольной завистью поглядывая на раздетых – иных и без исподнего! – арестантов.

– Хорошо вам, господа арестанты! – не удержался матрос. – Захотели – и хоть нагишом сидите… А тут единой пуговицы не расстегнешь, не положено! Сразу наряд внеочередной схватишь от начальства.

Всякий раз, приближаясь к той самой трубе, конвойный брякал об нее то ключами, то рукояткой штыка в ножнах у пояса. И всяких раз никто наверху не отзывался.

– Что-то больно долго твой верхний вахтенный где-то гуляет! – уже со злинкой в голосе загомонили арестанты.

– Нам тут что – от жары подыхать?!

– Зови начальство, служба! Хучь и тревогу подымай!

– А я не зову? – огрызался караульный. – Али ухи у всех позавесило, не слышите, какой я перезвон устроил? Ровно дьяк на колокольне, чес-слово.

– Сильнее шуми, стало быть, малахольный!

– А ты стрельни из ружья свово, служба! Враз прибегут, – посоветовали конвойному.

– Разуй глаза, дядя! Где ты у меня ружье видишь? Из штыка стрелять, по твоему? – парировал часовой. – И так шумлю, хотя за такие штуки по головке не гладют!

– А ежели мы не шутейно сейчас за решетку всем миром возьмемся? – в голосе каторжника слышалась уже настоящая злоба. – А ну-ка, навались, братцы!

Озлобленность задыхающихся людей за стальными прутьями всплеснулась, словно вода в тихом бочаге, потревоженная упавшим булыжником. Десятки рук затрясли решетку, и стальные прутья отозвались гулом и таким сотрясением, что конвойный ощутил толчки даже подошвами грубых матросских ботинок.

Мгновение – и обстановка в каторжном трюме накалилась до страшного. Конвойный, с надеждой поглядывая на дюймовой толщины стальные прутья, все же отступил в дальний угол, взялся за ремень, на котором висел штык. Зашуметь, поднять тревогу? Накажут, конечно, – черт с ним, с наказанием, с «фонарем», коим на пароходе называли тесную утробу основания полой мачты за медной выгнутой дверкой – этим «карцером» пугали нарушителей дисциплины. Пусть накажут – только бы не оставаться одному в страшном окружении взбесившейся толпы.

Все же матрос-конвойный, на глазах у которого мирные и безобидные досель люди за решеткой вмиг превратились в клокочущую злобой страшную стаю, еще попытался было образумить готовых к бунту арестантов.

– Погоди бунтовать, братцы-арестанты! – умоляюще закричал он. – Чичас все разъяснится, право!

– А ну, навались, братва! – вразнобой отвечали каторжники. – Счас растрясем решетку, наверх выберемся! А ну-ка, дружнее!

– Я те возьмусь! Я те возьмусь! – тут же с нервным смешком отозвался караульный, все же отступив ближе к люку, ведущему наверх. – Погодите, честью прошу! Сей момент вернется вахтенный наверху – и все узнаем! Ежели тревогу подниму, капитан и вас по головке не погладит, небось знаете! В момент опять браслетики прикажет надеть, а заводил – в «фонарь»! Охолонитесь, господа арестанты!

Гомон арестантов превратился в грозный рев теряющей управление толпы. Словно в ответ опять зазвучал сигнальный ревун парохода. Едва замолкнув, он снова и снова гудел с малыми промежутками.

Притихшие было каторжники снова загомонили.

– Никак топнем, братцы! – А нас тута заперли! Выпущай нас, мать твою, служба! Сей момент выпущай!

Шум в арестантском отделении, наконец, привлек внимание наверху. В светлом прямоугольнике верхнего люка показались чьи-то головы. Стараясь перекрыть гомон каторжников, караульный задрал голову и заорал:

– Братцы! Кликните начальника караула!

Головы исчезли.

– Счас позовут начальство! Сей момент! – караульный повернулся к арестантам, облепившим решетки по обе стороны прохода, умоляюще сложил руки на груди. – Не шумите, господа арестанты!

Но его не слушали.

Не был услышан в общем шуме и лязг металлической задвижки на задраенном выходе на верхнюю палубу. И лишь когда рядом с караульным оказался старший помощник капитана Стронский, арестанты на мгновение смолкли – чтобы тут же закричать еще громче, снова с остервенением затрясти металлические прутья решетки.

– Караул! Топнем!

– Выпущай нас наверх!

– В бога-мать, спасите!

Стронский, призывая к тишине, поднял над головой обе руки, замахал ими.

От этого ли жеста, от неожиданной ли широкой улыбки на лице офицера первые ряды каторжников постепенно смолкли и, призывая к тишине, даже принялись пихать локтями соседей и прикрикивать на напиравших сзади товарищей. Когда шум смолк настолько, что можно было говорить, Стронский опустил руки.

– Успокойтесь, господа! – зычно крикнул он. – Оснований для паники нет. У нас небольшая неприятность с машиной. С пароходом же все в порядке, потери плавучести нет. Так что не надо шуметь, господа!

– А пошто гудят все время?

– Темнотища какая-то – откель она?

– Зачем тилятор вертеть перестали?

Стронский снова поднял руки:

– Успокойтесь! – повторил он. – В машинном отделении, повторяю, произошла небольшая авария. Беда не великая, но весьма досадна. К сожалению, машину пришлось на время ремонта остановить. А без силовой установки вентиляция не работает! К тому же наш пароход, как назло, очутился в полосе мертвого штиля. Такое в море случается. Ни малейшего ветерка, господа! Потерпите, прошу вас! Господин капитан лично просит вас об этом, и намерен сейчас же спуститься сюда.

– Стало быть, не топнет пароход-то? Побожись, господин хороший! – к решетке протиснулся совершенно голый каторжник, прикрытый лишь бородой, да густой порослью на груди и ногах.

Стронский снял фуражку и с готовностью перекрестился. Арестанты успокоено загомонили, но теперь уже гораздо тише. Напор на решетчатые стены коридора ослаб, однако толпа не отступала.

– Сумнительно все ж! – закричал другой каторжник. – День на дворе, а тут темень египетская. Пошто так? Знамение божие, должно… Али как?

Стронский начал было рассказывать про бури, которые поднимают над пустыней огромные массы песка, про ветер, разносящий эти песчаные тучи на сотни и тысячи верст вокруг, но тут рядом с ним появился капитан Кази. Он вполголоса спросил что-то у замолчавшего Стронского, тот кивнул, и капитан выступил вперед, откашлялся:

– Господа арестанты, прошу внимания! Как вам уже сказал мой старший помощник, в машинном отделении произошла досадная поломка. Ремонт осложнен тем, что на месте аварии очень высокая температура, вокруг – раскаленные трубы и детали. Сильный свист слышите? Это в машинном отделении сбрасывают лишний пар, а место аварии охлаждается забортной водой. Как только температура там снизится и даст возможность работать, аварийная вахта тут же приступит к починке механизма. Придется потерпеть, господа! Уверяю вас, что наверху, на палубе, почти такая же духота, как и здесь. А матросам аварийной вахты несколько часов предстоит работать в истинно адских условиях. Им придется гораздо тяжелее, чем вам – подумайте об этом, господа! Я, капитан этого судна, недавно оказал вам доверие, распорядившись снять с вас кандалы. Надеюсь, что вы не заставите меня пожалеть об этом решении! Что все вы с пониманием отнесетесь к нашей общей беде…

Капитан помолчал, вглядываясь в заросшие угрюмые лица вокруг, и продолжил:

– Не хочу скрывать от вас, господа, что жара и духота в арестантском трюме скоро повысятся. Вас тут шесть сотен душ, да и огонь в пароходной топке, несмотря на остановленную машину, гасить никак не возможно. Потерпите, голубчики! Кому станет совсем плохо – тех доктор распорядится вынести наверх, под брансбойт. Но всех вас вывести наверх никак не возможно! Поймите, господа, что, оказавшись на верхней палубе, вы создадите помехи экипажу в устранении аварии. Если есть желающие встать на помпы и качать воду – извольте! Шестерых охотников помоложе и покрепче выберет мой помощник, господин Стронский. Сейчас сюда спустятся доктор и корабельный священник. Они помогут вам перенести тяготы этого нежданного испытания. Если вы дадите честное слово не своевольничать, я распоряжусь отпереть двери ваших отделений, чтобы доктор, священник и господин Стронский могли беспрепятственно оказывать вам помощь. Да и вам посвободнее будет… Ну, как?

Арестанты одобрительно загомонили.

– Благодарствуем, господин капитан!

– Не сумневайтесь!

– Беспорядков не допустим – люди ж, все-таки! Не бараны, чай, неразумные…

– Вот и славно, господа! – кивнул Кази, делая знак караульному передать ему ключи, а самому ему покинуть трюм. – И последнее, господа арестанты! – голос капитана посуровел. – Мне очень не хочется этого говорить, а тем паче делать, но… Если вы не сдержите своего слова и попытаетесь покинуть трюм, я прикажу задраить верхний люк! И тогда – спаси, Господи, ваши души!

Кази перекрестился, круто повернулся, и, отдав ключи Стронскому, исчез на трапе.

Стронский, позвенев ключами, несколько помедлил перед ближайшей дверью. Арестанты подались назад.

– Не сумневайся, господин хороший! – выкрикнул кто-то. – Ежели к нам с доверием – не сумневайся и не опасайся! Пальцем никто не тронет, вот те крест!

Покраснев, Стронский быстро отпер оба замка и распорядился:

– Бачки с питьевой водой вынесите сюда, в коридор. Воду на пол выливать категорически не рекомендую: легче дышать не станет, уверяю вас! Воду сейчас заменят свежей – правда, боюсь, она будет не намного прохладнее…

* * *

Остановка парохода, свист сбрасываемого пара и смолкнувший гул машины под палубой, последующая нескончаемая серия тревожных гудков – все это, разумеется, не прошло мимо внимания Ландсберга. Тревога арестантов, бросившихся к решетке, передалась и ему. Однако, легко спрыгнув со своей шконки, он тут же присел к ложу Жилякова. Старый полковник, пребывающий в полузабытье, очнулся от поднятого шума и попытался было приподняться на локтях, но тут же бессильно рухнул обратно. Ландсберг, как мог, успокоил старика, напоил подкисленной уксусом водой из кружки и смочил высохшую тряпку на лбу умирающего.

Что Жиляков умирал – сомнений у Ландсберга уже не оставалось. Вопрос был в другом – долго ли протянет полковник?

Ландсберг грустно поглядел на умирающего старика, осторожно погладил кончиками пальцев высохшую руку с возрастными пигментными пятнами и вздувшимися венами. И подумал: может, и впрямь надо было принять предложение начальника Псковской пересыльной тюрьмы? Остаться там вместе с Жиляковым… Ландсберг почему-то не сомневался, что сумел бы выторговать у начальника тюрьмы и эту невеликую милость. Жиляков был бы сейчас бодр и здоров…

Ландсберг вздохнул, бросил взгляд на поначалу расходившихся и теперь несколько успокаивающихся после возникшей паники арестантов.

Как и эту основную массу людей, Ландсберга встревожила необъяснимая тьма средь бела дня. За время службы в Туркестане ему случалось пару раз попадать в песчаные бури – но они совсем не походили на нынешнюю. Там выл ветер, песок забивал рот, нос, глаза – здесь же было настолько тихо, что даже вечно беспокойные волны превратились в едва заметное шевеление воды.

Отметил Ландсберг и то, что в отделении нашлись, кроме него, люди, не бросившиеся к решетке. Остались на своих местах с десяток «татар» и «политика» – восемь осужденных в каторжные работы политических заключенных.

Ну, с «татарвой», как огульно называли здесь выходцев с Кавказа и из Закавказья, было более-менее понятно. Вырванные из привычного жизненного уклада и не зная русского языка, они все время держались друг друга. Все, что происходило с ними и вокруг них, было непонятно, страшно. Жиляков, долго прослуживший на Кавказе и умевший с грехом пополам объясняться с местными жителями, утверждал, что почти все они вообще не понимают – за что их осудили, куда везут и что их ждет на каторге.

«Любопытно, а политические что – настолько хладнокровны, что не боятся смерти на дне морском?» – подумал Ландсберг.

Сам он остался на месте по двум причинам. Во-первых, не хотел бросать старого полковника. Ну и боевой опыт офицера удержал в стороне от толпы, где могли смять, раздавить, растоптать. Ландсберг за время прелюдии к стихийному бунту успел для себя определить стратегию поведения. Если опасность для парохода реальна, вряд ли экипаж бросит на произвол судьбы шесть сотен арестантских душ. Пусть паникеры давят и топчут друг друга – когда основная их масса вырвется наверх, он возьмет старика на руки и спокойно выйдет следом.

Однако капитан парохода и его старший помощник довольно быстро успокоили арестантов. Верным был, с точки зрения Ландсберга, и тактический ход, предпринятый офицерами. Распахнутые двери в отделения дали арестантам ощущение доверия к ним и даже некоторой свободы. Немногим больше риска было и для всего экипажа: арестантам из трюма деваться все равно некуда. Трап перекрыт, до верхнего люка не допрыгнешь…

Напрасно только капитан честно предупредил, что жара и духота будут усиливаться, – подумал Ландсберг. Не надо было бы… Человек мнителен, и непременно станет ждать «обещанного». Похужеет на гривенник – а человек со страху решит, что на целый рубль… И опять паника начнется…

Несмотря на отпертые и распахнутые двери, в коридор никто из арестантов выходить не спешил. Там суетились одни моряки. Несколько человек из команды спустились вниз по веревочному трапу, и, с опаской поглядывая на голых и полуодетых каторжников, стали принимать подаваемые сверху дополнительные фонари и бачки с водой.

Немного погодя в трюме появились корабельный священник отец Ионафан и доктор в сопровождении двух матросов-санитаров. Батюшка, помедливши и взявшись за крест обеими руками, шагнул в отделение, заговорил с оказавшимися рядом арестантами. Доктор же, задрав голову к люку, громко потребовал стул для себя, уселся на него и сложил руки на саквояже, украшенном красным крестом.

– Господа арестанты! – снова послышался громкий голос Стронского. – Кому станет совсем худо – обращайтесь без стеснения к господину доктору. Держитесь, братцы! Матросикам в машинном отделении сейчас гораздо труднее, чем вам. И доктора там нет, между прочим!

Держа в руке фонарь, старший помощник остановился неподалеку от Ландсберга, по-прежнему опекающего старика.

– Ну что, господа арестанты, есть желающие поработать на помпе? – весело поинтересовался Стронский, вглядываясь в смутно белеющие вокруг лица. – Денег за это не полагается, зато первыми солнышко увидите! Ну, есть охотники?

– На каторге успеется этак-то спину работой наломать! – буркнул в ответ кто-то из темноты. – Дыхать нечем, а ён туды же – «на помпу»!

Стронский вгляделся в темноту, пытаясь определить невидимого собеседника.

– Ну, тебя, дядя, я наверх не возьму, – добродушно хмыкнул старший помощник. – У тебя, видать, со слухом неважно, раз не понял, что сказано было… Сам-то откуда будешь, борода?

– Ухи у меня в порядке, ваш-бродь! – обидчиво отозвался каторжник, пробираясь несколько вперед. – Спину ломать тока зазря нет охоты. Пусть ломають те, значить, кто машине вашей башку свернул. Али не справедливо говорю, робя?

Окружающие вразнобой зашумели. Прислушавшись, Стронский понял, что в гомоне доминировали одобрительные интонации.

– А ты, старшой, политических бы на помощь позвал! Глянь: все молодые, здоровые, спиной не надорватые… Вот пусть и постараются для обчества!

Стронский, мгновенно сообразив, что от дискуссии с политическим насчет работы толку будет немного, попытался отвлечь внимание остальных арестантов вокруг, проявивших к разговору болезненный интерес. Заметив рядом с собой совершенно голого мужичка, едва прикрытого чем-то вроде набедренной повязки, сооруженной из портянки и веревочки, старший помощник подмигнул ему:

– Что, дядя, теперь, небось, в Дарвинову теорию уверовал?

Каторжник подозрительно посмотрел на офицера:

– У меня крест на шее, господин хороший! – отозвался он, шаря рукой в заросли волос на груди. – Вот он, али не видишь? Кака така дар… тев… тьфу, ты Господи! И не выговоришь. В обчем, православные мы, ваш-бродь!

– Одно другому не помеха, – с серьезным видом заметил Стронский. – Я не про веру говорю, а про происхождение человека. Ученый есть такой, англичанин – Дарвин. Так вот, он открытие сделал, дядя, что человек в своем развитии произошел от обезьяны. И растительность, которой ты покрыт с пяток до макушки, подтверждает это. Понял, борода?

– Не знаю я этих дарвинов, и с англичанами сроду не знался, – обиделся бородач. – Не знаю – с чего он взял про облезьян твоих. Я от родителев произошел, а не от энтих облезьянов! Да у нас в губернии и зверинцев, чай, сроду не было! Тока в Москве, когда на заработки туда подался, и увидел энтих облезьянов страхолюдных…

– Ну а откуда, по-твоему, на тебе сплошной волос? – посмеиваясь, продолжал балагурить Стронский.

– Известно от кого – от батюшки мово, Силантия. Его волос погуще мово был, у покойника. А он – от деда происхождения имеет. Так что напрасно ты, ваш-бродь! Не было в нашем роду облезьянов никаких. Все христиане, все православные, до седьмого колена. Англичанин твой, может, и от них, хе-хе, и произошел – а мы нет!

– Господин пароходный начальник, дозвольте вопрос? – к Стронскому протиснулся молодой арестант с жидкой бороденкой. – Отчего же, все-таки, беда с пароходом нашим случилась?

– Ну, дядя, тут коротко не скажешь. А длинно объяснять – боюсь, не поймешь. Впрочем, попробую! – Стронский небрежным жестом промокнул мокрое лицо платком. – Когда-то наш корабль ходил только под парусами. Потом люди изобрели паровую машину. С нею моряки уже не зависят от каприза стихий, ветров и прочее. Но пароходная паровая машина, как, наверное, понятно – механизм очень сложный. Кочегар бросает в топку уголь, вода в котле под действием жары закипает. А образующийся пар с большой силой давит на поршни. Поршни двигаются туда-сюда, и от этого происходит вращение вала, на конце которого расположен гребной винт. Вращением этого винта пароход отталкивается от воды и двигается вперед. Понятно пока излагаю?

– Разумеем, ваш-бродь. Дык как же насчет беды-то нашей?

– Ты слушай, дядя! Я тебе схематично, так сказать, обрисовал работу паровой машины. Она же весьма сложна в своем устройстве, и, помимо основного механизма, связанного с валом и винтом, имеет много дополнительных. Взять ту же вентиляцию, которая воздух в трюм гонит – это тоже от паровой машины. Есть устройство, которое предназначено для охлаждения – чтобы не выбрасывать отработанный пар в воздух, а снова использовать его для работы. Это называется система охлаждения. Она нужна еще и для того, чтобы от высокой температуры не перегрелись важные части самой машины. И вот это самое устройство для охлаждения у нас и поломалось – понял, дядя?

– Понял, ваш-бродь. А отчего поломалось-то?

– Ф-фу, ну ты и дотошный, дядя! Всякая механика нет-нет, да и ломается. Вот ты, к примеру, до приговора чем раньше занимался?

– Извозом, при лошадях состоял, ваш-бродь.

– И что – телега твоя никогда не ломалась?

– Как не ломаться – известное дело, ломалась. То сбрую чинишь, то колесо.

– Ну вот, видишь? Такая простая вещь, как телега – и та ломается. А тут этакая громадина, пароход.

– Дык я же не о том, ваш-бродь, спросил тебя. Я интересуюсь – почему твоя механизьма сломалась? Телега-то – и то по разным причинам ломается. Бывает, не доглядит возчик, ежели ленив или вино трескать любит. А, быват, и само по себе – от грязи непролазной, али, скажем, от камня на дороге. А тута, в море-окияне, ни камней, ни грязи нету – стало быть, от людского недосмотра беда стряслась, ваш-бродь? Так ведь?

– Кругом ты неправ, дядя, – усмехнулся старпом. – И в море камни на пути корабля попадаются. И неожиданностей много. А море, как и всякое серьезное дело, небрежности не прощает. А что до нынешней аварии, то насчет людского недосмотра ты, дядя, с обвинениями поспешил! То есть я не хочу утверждать, что такого на «Нижнем Новгороде» нет и быть не может. Может, и бывает… Вот починим машину – и будем разбираться. А сейчас не время, дядя! Людей сейчас спасать надо. Вас вот, например, горемычных. Или, – Стронский прищурился, склонил голову к левому плечу, – или правильнее, по-твоему, будет аварийную команду из машинного отделения отозвать и начать следствие по поиску виноватых?

– Господь с тобой, ваш-бродь! Пущай уж матросики стараются, дай им Бог сил. Я так просто спросил, из антиресу…

– Господин старший помощник капитана! – обратился через головы окруживших Стронского каторжников Ландсберг. – Позвольте обратить ваше внимание на моего товарища, Жилякова. Надо бы его наверх отправить, задыхается он. Он стар и болен, господин старший помощник…

– Давайте посмотрим на вашего товарища, – согласился старпом. – Где он? Позвольте мне пройти, господа…

Едва бросив взгляд на Жилякова, Стронский понял, что его дело плохо. Кивнув Ландсбергу, он приподнялся на носках, высматривая доктора.

Пока старший помощник капитана Стронский успокаивал обитателей тюремного трюма, судовой доктор Иванов, с опаской спустившись в трюм, обосновался все же в коридоре, под охраной дюжих матросов-санитаров. Он прочно утвердил на вытребованном сверху раскладном стуле свое седалище, и судя по всему, вставать с него не собирался. Он глядел прямо перед собой, и на арестантов даже не взглянул. Двум матросам-санитарам, откомандированным в его распоряжение, велено было стоять по бокам и чуть сзади, и с места, без особого на то распоряжения, боже упаси двинуться.

Доктора переполняли страх и бешенство. Для себя он не видел никаких оснований находиться в тюремном трюме – душном, вонючем, а главное – крайне опасном – но был вынужден исполнять приказание капитана. Ненависть к капитану Кази была по силе сравнима лишь со страхом, который Александр Венедиктович Иванов испытывал здесь ежесекундно. Струйки холодного пота, беря начало на лбу и за ушами доктора, давно уже насквозь промочили всю спину сорочки и даже верхнюю часть брюк. Успокаивало его только близость дюжих матросов. С нескрываемым удовольствием и облегчением Александр Венедиктович без конца повторял про себя, что за все время каторжного рейса ни разу не позволил себе прежних, привычных ему выходок по отношению к собранному здесь отребью. И не успел, стало быть, заслужить ответную ненависть здешних арестантов, которая раньше даже забавляла его во время службы в разных тюрьмах юга России.

На Стронского, чья белоснежная сорочка то и дело мелькала в недрах трюма, среди бледных и заросших арестантов, доктор старался и вовсе не смотреть, искренне полагая его поведение ненужной бравадой и никчемным либеральничаем, старанием выслужиться перед капитаном.

Сверху продолжали спускать дополнительные бачки с питьевой водой, и доктор Иванов злобно зашипел на матроса-санитара, двинувшегося было помочь в приемке тяжелых посудин.

– Стой, где тебе велено, негодяй! Кому было сказано – без моего приказа ни шагу от меня! Линьков боцманских захотел, подлец? Так я распоряжусь, ты меня знаешь…

– Напрасно вы, ваш-бродь, господин дохтор, каторжных опасаетесь, – наивно попытался успокоить Иванова санитар. – Арестанты у нас, слава Богу, смирные. Да и не до вас им чичас, нешто не видите? Опять-таки, ваш-бродь, дохтура им и вовсе ни к чему забижать, оне ж понимают…

– Замолчи, негодяй! Учить меня?! – так же тихо зашипел доктор, стараясь не привлекать выговором ничьего внимания. – Стой и молчи, знай свое дело! Ишь, умный тут выискался…

Доктор достал из кармана обширный платок и вытер залитое потом лицо, попытался протереть этим же запотевшие стеклышки пенсне. Однако усилия его были тщетны: платок был насквозь мокр, и пенсне осталось малопригодным для зрения. Тем не менее доктор отработанным движением водрузил его на мясистый нос и снова замер в неподвижности, отчаянно желая, чтобы все его мучения побыстрее кончились.

– Доктор! – крикнул Стронский. – Господин Иванов, извольте освидетельствовать больного! Санитары, сюда!

Иванов привстал со стула, но тут же уселся поудобнее и махнул двум матросам-санитарам:

– Ступайте к старшему помощнику, – ворчливо распорядился он. – Ежели что – тащите больного сюда. Да фонарь! Фонарь, дубина, один оставь!

Однако Ландсберг запретил матросам брать Жилякова за руки – ноги, как они намеревались. Обращаясь к Стронскому, он вежливо потребовал носилки.

– Что ж вы, братцы, без носилок-то? – выговорил Стронский матросам. – Несите сюда носилки живее.

– Так что доктор насчет носилок не распорядился, – развел руками санитар постарше. – Я-то спрашивал его благородие, а оне меня обругать изволили только.

– Давайте, давайте сюда носилки! – поторопил Стиронский. – И передайте там, наверху, боцману – пусть поставит четырех молодцов у люка, вытаскивать больного!

– А куда его, ваш-бродь, наверху девать? – поинтересовался санитар. – Часового прикажете рядом поставить?

– Господь с тобой, братец! – удивился Стронский. – Какого часового? Ты что – не видишь, что старичок в забытье? Присматривать за теми, кого наверх подавать будем, надобно, но только с медицинской точки зрения. Куда они с корабля-то денутся, братец?

– Известно, с корабля одна дорога! – шмыгнул носом санитар. – В парусину – и на вечную побывку, к морскому царю.

– Не каркай, братец! Не каркай, – Стронский повернулся к Ландсбергу. – Господин Ландсберг, если не ошибаюсь?

– Так точно, господин старший помощник капитана.

– За товарищем своим доселе вы ухаживали?

– Так точно…

– Как бывший офицер… э… И вообще, как человек образованный, Ландсберг, полагаю, вы не откажетесь помочь вашему товарищу и наверху? И не только ему, скорее всего. Доктор у нас один, и заниматься больными будет тут, внизу. А вы, Ландсберг, там побудьте, хорошо? Наверняка еще кого-нибудь поднимать придется. Ну воды им подать, или позвать в экстренном случае доктора…

– Разумеется, господин старший помощник капитана, – Ландсберг склонил в поклоне голову.

– Спасибо, голубчик. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам бросили трап – сумеете подняться?

– Думаю, что да, – чуть улыбнулся Ландсберг.

– Г-м… Надеюсь на вашу порядочность, Ландсберг! Ввиду, так сказать, недопущения всяких беспорядков.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Попыток побега и поднятия бунта не будет, господин старший помощник капитана!

– Ну, вы и сказанули: бунта! Впрочем, спасибо! Ну, господа, пока у нас все в порядке? Сознания больше никто не потерял? Держитесь, братцы!

Ретроспектива-6

Арестантов, своих бесправных пациентов, доктор Иванов панически боялся с первых дней службы по линии тюремного управления. Боялся и ненавидел одновременно, не упуская ни единой возможности при случае сотворить отбывающим наказание преступникам любую гадость. Разумеется, гадость должна была всегда быть абсолютно безопасной для самого доктора Иванова. Сознательно причиняя какому-либо несчастному боль, огорчение или страдания, Александр Венедиктович всегда просчитывал даже отдаленные возможности расплаты за свою подлость. И если приходил к выводу, что таковая возможность существует, искал менее опасную для себя безответную жертву.

Нельзя сказать, чтобы Александру Венедиктовичу были совершенно чужды минуты раскаяния в содеянной им очередной подлости. Иной раз, воочию видя результаты своих усилий или даже представляя себе их мысленно, доктор Иванов не только злорадно хихикал и довольно потирал руки, но и ощущал хоть и мимолетный, но весьма болезненный укол совести. Но тут же успокаивал себя тем, что боль и страдания причинены им не просто человеку. А плохому человеку, который своим преступлением уже доставил кому-то горе и боль.

Александра Венедиктовича совершенно не трогало то обстоятельство, что в силу особенности человеческой природы большинство жертв преступных посягательств не таили зла на своих обидчиков. Более того: доктора искренне поражало то, что кружки для пожертвований, издавна украшавшие ворота большинства российских тюрем и острогов, обычно быстро наполняются сердобольными подаяниями. А по большим праздникам продуктов и подношений арестантам бывало столь много, что тюрьмы едва ли не поголовно маялись животами, а тюремщики, бранясь, вывозили на городские свалки целые телеги протухшей рыбы, птицы, черствого и заплесневелого хлеба и даже мясо – то, что ни арестанты, ни конвойные команды просто не могли, не успевали съесть.

Впервые упоительность своей власти над беззащитным и безответным человеком Александр Венедиктович – тогда еще просто гимназист Сашка – испытал подростком, в загородном имении своего отца. Отец был известным и весьма уважаемым в Самаре человеком. Личностью Венедикт Григорьевич Иванов был действительно незаурядной. Смолоду и до преклонных лет живо интересовался новинками медицины и фармакологии, переписывался с известными специалистами из Германии и Швейцарии.

Увлеченность любимым делом не мешала, однако Венедикту Григорьевичу заслуженно пользоваться материальными результатами своего труда. Дом Ивановых был поставлен на широкую ногу, имелся собственный выезд и даже два кучера – не считая горничных, гувернеров и прочей прислуги.

Купив загородное имение, старший Иванов сочетал отдых на лоне природы с объездами окрестных деревень. Гонораров с крестьян он, разумеется, не брал. Скорее уж наоборот: частенько передавал в земскую больницу денежное вспомоществование малоимущим и лекарства для них же.

Увы, Иванов-младший, имея перед глазами столь наглядный пример беззаветного служения делу и людям, восхищался лишь финансовой стороной успешной практики отца. Довольно рано он начал потихоньку шарить в родительском бумажнике, и со временем его аппетиты возросли настолько, что пропажу денег стал замечать и отец, давно потерявший привычку пересчитывать наличность. Сашенька попал под подозрение, однако сумел выйти сухим из воды, подложив последнюю свою добычу – несколько ассигнаций и прихваченный из отцовского бумажника золотой значок участника Венского медицинского конгресса – прислуге из новеньких.

Не успевая тратить украденные у отца деньги, Сашенька начал копить их, пряча по разным углам. И однажды летом, в загородном доме, был искренне возмущен тем, что кто-то обнаружил его тайник в дупле старой груши и взял оттуда несколько мелких монет. Сашенька устроил засаду, и скоро обнаружил похитителя: им оказался беспаспортный бродяга, местный крестьянин, отпущенный в город на заработки и сбившийся там с прямой дорожки. Одно только беспаспортное пребывание в столице грозило в те годы бедняге сибирской каторгой, и он, пешком добравшись до родных мест, второй год прятался в лесном шалаше, перебиваясь мелкими кражами, а по летнему времени – грибами и ягодами.

Сашенька выследил убежище беглеца и стал думать, что делать дальше. Мальчика совершенно не тронула деликатность бродяги, имевшего возможность забрать все деньги из тайника, но ограничившегося несколькими медяками. Этот негодяй осмелился красть деньги у него, у Сашеньки Иванова!

Можно было бы, конечно, заявить о беглеце в лесу деревенскому старосте или прямо исправнику – но это было, по Сашенькиному разумению, слишком просто. И он решил отплатить «обидчику» по-другому.

Заявившись к перепуганному неожиданным появлением молодого барина бродяжке в его лесную берлогу, Сашенька заявил, что на него вот-вот будет организована облава, и вызвался помочь, спрятать беглеца. Тот поверил и был искренне благодарен своему «спасителю». Сашенька отвел бродягу к старому колодцу, высмотренному во время поиска новых тайников, велел сидеть там и обещал кормить.

Когда бродяга, благословляя «спасителя», спустился в глубокий колодец, Сашенька вытащил веревку и объявил несчастному, что теперь он – его пленник. И каждый кусок хлеба должен отрабатывать – петь, танцевать, лаять, кричать петухом.

Самостоятельно выбраться из колодца бродяга не мог: его стенки были выложены гладким камнем. Не боялся Сашенька и того, что вопли бродяги может кто-нибудь услышать: колодец был далеко от жилья. К тому же Сашенька накрыл колодец досками, тряпьем и набросал веток.

Больше недели ежедневно развлекался Сашенька, заставляя голодного бродягу исполнять все его прихоти и бросая вниз хлебные корки и куриные кости. А когда бродяга попробовал бунтовать – на него посыпался град камней, спрятаться от которых не было никакой возможности.

Забава кончилась, когда докторова семья осенью уехала в город. Сашенька мог выпустить бродягу, или, на худой конец, рассказать о нем взрослым. Однако он не сделал ни того, ни другого – лишь завалил колодец понадежнее, решив оставить бродягу умирать с тем, чтобы будущим летом обзавестись собственным скелетом – вроде того, что стоял в шкафу в городском кабинете его отца.

Мечта Сашеньки, впрочем, не сбылась. Приехав в имение на следующее лето, он обнаружил в колодце не чистенький скелет, а полуразложившийся смрадный труп, возиться с которым у мальчишки не было никакого желания…

Раскаяния Сашенька тоже не испытал. Плюнув в колодец, он лишь произнес ломающимся тенорком:

– Будешь знать, сволочь, как чужие деньги брать!

Вспомнил этого несчастного бродяжку Сашенька только один раз, через несколько лет, будучи уже студентом-медиком. И то случайно: старуха-служанка, доживающая век в загородном докторовом доме, как-то всплакнула, глядя на молодого, румяного и веселого студента-барчука.

– Вот и мой Петюнька таким же был, веселым да смешливым, пока в город на заработки с кумом не уехал…

– Ну и как, заработал? – равнодушно поинтересовался молодой барин, нетерпеливо похлопывая стеком по сапогу: ждал, когда конюхи переменят седло.

– Сгинул мой Петюнька! – перекрестилась старуха. – В городе-то, в столичном, его с пути-дорожки лихие люди сбили, пачпорт украли. Он от полиции, сердяга, сюда подался – а куды ж еще? Жил в лесу, аки зверь какой, в шалашике. Я батюшке вашему уже в ноги кинулась, обсказала все. И Венедикт Григорьевич, дай ему Бог всего-всего, добрая душа, обещал похлопотать за сыночка моего. Перед губернатором слово замолвить обещался – а уж тот батюшке вашему ни за что бы не отказал! Жди, грит, Семеновна, вот вернусь в Самару и сразу за сынка твово похлопочу! И похлопотал ведь, барин! Дён через несколько прислал Венедикт Григорьевич бумагу с нарочным, от самого губернатора, как и обещался! Только сыночка я уже в шалашике его не нашла – исчез. Сгинул куда-то…

Сашеньке стало как-то неловко. Пряча глаза, он попробовал успокоить старуху:

– Не плачь, Семеновна! Может, подался куда-нибудь твой сын. Вкусил вольной жизни, да и подался…

– Нет, барин, лихое с ним случилось, знаю! Он ведь в шалашике-то все барахлишко свое оставил. И котелок, и чашку, и образок, мною даденный. Словно отлучился куда ненадолго – и сгинул.

Старуха снова всхлипнула.

– Сколь годков-то уже прошло – не знаю уж, куда Петюньку мово в церкви на поминание записывать. В усопшие, должно – а нельзя! Грех, говорят: а вдруг живой?

Мелькнула тогда у Сашеньки мысль: может, посоветовать старухе поискать старый колодец: видел, мол, мальчишкой, тело там чье-то. Подумал, да передумал. Ничего не сказал старухе – да тут и коня ему подвели, недосуг стало…

* * *

…Позже, с грехом пополам закончив по настоянию отца курс медицины в университете, Александр Венедиктович Иванов чаяний и надежд старого доктора все же не оправдал. Хотя собственные честолюбивые планы имел во множестве. Во исполнение одного из своих планов он, вернувшись из столицы в Самару, скоропалительно женился – на перезрелой некрасивой дочери местного врача. От тестя ему перешла и более чем солидная практика, но теперь, с деньгами жены в скучной и пыльной Самаре Александр Венедиктович надолго задерживаться не планировал. И на второй день после свадьбы завел с тестем разговор о переезде в Санкт-Петербург и покупке там собственного особняка – за его, разумеется, тестевы деньги.

Однако тестюшка, несмотря на провинциальную наружность и, по убеждению зятя, недалекость и мужиковатость, оказался весьма умным и упрямым человеком. Немалое приданое, как выяснилось, было определено на банковский счет, открытый на имя дочери, которая не строила иллюзий относительно истинных чувств новобрачного и во всем слушалась батюшку.

– Поживи-ка в Самаре, мил-человек, – качал головой на все аргументы зятя тесть. – Отец-то твой, зятек, известнейший во всей губернии человек, я и практику тебе всю оставил – вот и покажи нам сперва, на что ты способен. А потом и о Петербурге подумать можно будет. А пока внучатами меня порадуй, зятек… А там поглядим…

Обозленный тем, как ловко его провели с приданым, Александр Венедиктович устроил новобрачной настоящий скандал и поставил перед ней ультиматум, во исполнение коего тут же демонстративно переселился из супружеской спальни в кабинет, не желая даже слышать ни о каких детях.

Доктором Александр Венедиктович, как вскоре выяснилось, оказался неважнецким. Пациентов он либо открыто презирал, либо ненавидел, убежденный в том, что и болеют-то они только с единственной целью – досадить ему. Он ни разу не заглянул в шкафы с богатой медицинской литературой, торжественно переданной ему отошедшим на покой отцом. Оставались неразрезанными и журналы, в изобилии выписанные старым доктором на несколько лет вперед.

Скучая по шумному Санкт-Петербургу, Иванов-младший с интересом занимался только одним: напропалую заводил скандальные романы с богатыми вдовушками, а со временем переключился и на скучающих замужних дамочек – тоже, разумеется, не бедных.

Усвоенный молодым эскулапом в беседах с пациентами покровительственно-насмешливый тон и откровенное равнодушие к их болезням и лечению весьма скоро сделали свое дело: практика понемногу начала таять и переходить к другим самарским докторам. К тому же диагнозы молодого Иванова очень часто оказывались поверхностными и неверными. Нескольких скандалов по этому поводу удалось избежать только благодаря вмешательству отца, весьма встревоженного отношением сына к своему долгу.

Несколько раз он пробовал поговорить с Александром по-серьезному, наставить его на путь истины и призвать к совести – и, разумеется, ничего не добился, кроме того, что сын перестал бывать в родительском доме.

Шло время, и вскоре в числе немногих постоянных пациентов у молодого доктора Иванова остались лишь особы женского пола – богатые и смазливые вдовушки, нуждающиеся в утешении особого рода. Супруга доктора молча терпела бесконечные романы мужа, покуда они не стали причиной и поводом для откровенных насмешек в обществе. Тогда в семье Ивановых состоялся еще один шумный скандал, причем на этот раз ультиматум был поставлен Александру Венедиктовичу. Впрочем, одна из альтернатив жены была при всей своей оскорбительности обнадеживающей. Отчаявшаяся супруга пообещала вернуться к рассмотрению вопроса о переезде в столицу, и уговорить отца купить там особняк либо просторную квартиру и даже практику для доктора через некоторое время. За это время ветреный муженек должен был, разумеется, в корне изменить свое поведение, перестать гоняться за юбками и стать добропорядочным семьянином.

Выхода у Иванова-младшего не было, и он, скрепя сердце, согласился образумиться и остепениться. Благонравия ему, впрочем, хватило ненадолго, и задолго до окончания испытательного срока, назначенного супругой, Александр Венедиктович вновь пустился во все тяжкие с еще большим рвением и бесшабашностью. Вопрос о столице был, таким образом, решен окончательно и бесповоротно. А докторова супруга, устав от насмешек за спиной, съехала под отчий кров. А немного погодя была отправлена отцом для успокоения нервов и от грешного мужа подальше, в длительную поездку в Европу.

Оставшись «холостяком», Александр Венедиктович немедленно завел открытый роман с такой же бесшабашной женой члена правления банка «Самарский кредит». Окончание сей роман имел еще более скандальное, нежели начало и бурное течение: эмансипированная дамочка была арестована за отравление ядом опостылевшего мужа.

Следствие по делу об отравлении было недолгим. Сразу выяснилось, что сильнодействующее снадобье было накануне куплено этой дамочкой в местной аптеке. Взятый было тоже под стражу немец-аптекарь предъявил судебному следователю рецепт, выписанный на имя отравительницы… доктором Ивановым-младшим.

Поначалу тот отрицал даже очевидное, потом попытался объявить свое преступное деяние профессиональной ошибкой, грозившей ему потерей докторской аттестации и лицензии на практическое лечение. Но тут и до глуповатой отравительницы, в конце концов, дошли два очевидных факта: отравление мужа пахло каторгой, а сердечный друг в Сибирь с нею явно не собирался. И даже не приходил на свидания в местную тюрьму, несмотря на отчаянные призывы вчерашней подруги.

Тогда ею было сделано ошеломившее публику признание об участии в заговоре на смертоубийство Александра Венедиктовича. Стало известно и о его подстрекательской роли в этом грязном деле. Обливаясь слезами, дамочка поведала следователю о своем пылком романе с доктором, и о том, что она неоднократно предлагала ему бежать вместе в Санкт-Петербург, однако доктор нипочем не хотел этого делать без средств к существованию, коими являлось дамочкино наследство.

Теперь Сибирью запахло уже и для Александра Венедиктовича. Он, разумеется, все отрицал, но улики были слишком серьезны. Нашлись и свидетели, с которыми доктор по пьяной лавочке неосмотрительно поделился планами скорого переезда в столицу и даже намекал на способы «фармацевтического» решения финансовой проблемы.

Единственным спасителем для Александра Венедиктовича в сложившейся ситуации мог стать отец, Иванов-старший, к которому блудный сын, разумеется, тут же бросился за помощью. Однако Венедикт Григорьевич, состарившийся за неделю от стыда и позора, не пожелал даже выслушать сына и выставил его за дверь. Тогда сын вспомнил о своей матушке.

Конечно же, мать не могла не пожалеть сына. Не могла не ужаснуться реальной перспективе увидеть, что ее Сашенька в сером казенном халате и с наполовину обритой головой вот-вот зазвенит кандалами в Сибирь…

Сцена, разыгравшаяся между старым доктором и его женой, трудно поддается описанию. Лидия Михайловна просила, требовала, умоляла, валялась у мужа в ногах. Когда весь арсенал был исчерпан, а муж по-прежнему был непреклонным, Лидия Михайловна вышла из кабинета, и взяла в спальне револьвер, который доктор когда-то брал с собой в дальние поездки.

Сашина мать никогда не была истеричкой. И когда хотела, тоже могла проявить недюжинную твердость. Муж знал это, и очень любил свою Лидушку, с которой прожил почти сорок лет. Лидушка стояла теперь перед ним с остановившимися, враз ставшими сухими глазами с револьвером в руке.

– Венедикт, если Сашу осудят, мне незачем жить, – спокойно сказала она. – Тебе надо сейчас же сделать выбор: похоронить жену-самоубийцу, отправить на каторгу сына и до конца дней нести это бремя, либо немедленно идти к губернатору, к председателю суда – к кому угодно! Ты можешь сейчас спасти и сына, и свою жену, которую, как ты уверяешь, любишь. Или можешь не спасать нас. Решай, Венедикт!

Потрясенный доктор схватил шляпу, перчатки и трость и бросился из дома. Лидия Михайловна перекрестила его вслед и тем же ровным голосом окликнула:

– Если ты вернешься ни с чем, я сделаю это. Даю тебе в том слово…

Через двое суток, на рассвете, Александр Венедиктович был выпущен из полицейской части. Днем раньше судебный следователь написал начальству пространное объяснение по поводу «таинственного» исчезновения из уголовного дела рецепта на яд и необъяснимого отказа от своих прежних показаний двух ключевых свидетелей.

На углу возле полицейской части стояла знакомая Иванову-младшему коляска с поднятым верхом. Александр Венедиктович бросился к ней, шепча: «Спасибо, отец! Спасибо тебе, Господи!».

Однако Венедикт Григорьевич не принял ни благодарности, ни извинений. Он швырнул на землю саквояж сына, следом полетело пухлое портмоне.

– Не благодари меня, – глухо сказал старый доктор. – Иди на железнодорожную станцию, через час должен подойти курьерский поезд. Возьми вещи и деньги на первое время, и не смей возвращаться сюда, пока я жив. О своем местопребывании напишешь тетке, она сообщит твоей матери. Возможно, когда-нибудь она захочет тебя увидеть. Я не захочу никогда. Ступай…

Доктор ткнул тростью в спину кучера, коляска рванулась с места и исчезла в переулке.

Больше Иванов-младший родителей своих не видел. Через два месяца мать прислала ему с коротким письмом и своим благословением докторский аттестат. А еще через месяц пришло письмо от тетки, которая сообщила Иванову-младшему о смерти обоих родителей. С Лидией Михайловной случился апоплексический удар, муж пережил ее только на три дня и тоже скончался – прямо на кладбище, на скамеечке у могилы жены. Все состояние и имущество Иванов-старший завещал на благотворительные и больничные нужды.

Иванов-младший к тому времени совсем успокоился, нашел службу в земской уездной больнице тихого южного городка, обзавелся пенсне и жил, верный привычке, у офицерской вдовушки. Никакой благодарности к отцу он не испытывал – было лишь глухое раздражение «старым дурнем», который вышвырнул его из Самары, как нашкодившую собачонку.

Известие о том, что «старый дурень» лишил-таки его и немалого наследства, окончательно озлобило Александра Венедиктовича. Он очень рассчитывал на эти деньги, не оставив мечту о возвращении в Санкт-Петербург. Ехать же туда бедняком он не желал. Земство платило доктору за службу сущие пустяки, вдовушка оказалась лгуньей без каких-либо капиталов…

Но как-то жизнь надо было все равно. Ночь доктор Иванов проворочался без сна, и к утру принял решение. Отправив вдовушку на утреннюю службу в церковь, он побросал в чемодан вещи, сел на извозчика и уехал, не попрощавшись.

Так он оказался в Одессе, где нашел старого друга отца, служившего в городской управе. Тот весьма огорчился по поводу смерти Венедикта Григорьевича и пригласил Иванова-младшего на семейный ужин.

За семейным столом очень скоро выяснилось то, что Александр Венедиктович не унаследовал не только богатейшей медицинской библиотеки отца, но и самого состояния Иванова-старшего. Да и о направлении научных исследований самарского доктора-подвижника его одесский друг знал, как оказалось, больше, нежели родной сын и «продолжатель семейного дела». О причинах разрыва с отцом Иванов-младший говорил весьма неохотно, уклончиво, и, разумеется, истинной причины не открыл. Он желал только одного: чтобы хозяин, в память об усопшем друге, подыскал бы ему достойное место для дальнейшей службы.

Почувствовав неладное и не получив разъяснений, отцовский друг стал сух и неразговорчив, решив для себя обязательно навести справки. А пока предложил Александру Венедиктовичу место доктора в местной тюремной больнице.

Это было совсем не то, на что рассчитывал Иванов-младший. Но и лучше, чем ничего. Он вынужденно согласился и поспешил откланяться.

Потекли серые будни. Александр Венедиктович был зол на весь мир. Он проклинал упрямство собственной жены и тестя, лишившее его беззаботной и полной развлечений жизни в столице. Клял «старого дурня-отца», ничего не видевшего, кроме своей проклятой медицины. Негодовал на самарскую любовницу за «неприятности» с отравлением мужа. С зубовным скрежетом честил отцовского друга, не захотевшего устроить ему приличную, спокойную и доходную службу.

Он ненавидел коллег, соседей, даже беззаботных прохожих, попадавшихся ему по дороге на службу. Ненависть переполняла Александра Венедиктовича и искала для себя выхода. Этот выход, самый безопасный, доктор нашел, вымещая злобу на весь мир на своих невольных пациентах. Он ставил им заведомо неверные диагнозы, превращал лечебные процедуры в настоящие пытки. Он радовался малейшей возможности ухудшить жизнь подневольных людей, и очень скоро, разумеется, тюремная братия стала платить ему такой же ненавистью, не упуская ни одного случая досадить неприятному доктору.

Не забывал доктор Иванов и писать доносы на своих коллег, обвиняя их в выдуманных им же проступках и прегрешениях. И хотя авторство этих доносов тщательно скрывалось, вскоре оно перестало быть тайной. От Иванова отвернулись, многие вообще перестали подавать ему руку.

Тюремное начальство только и искало случая избавиться от крайне неприятного доктора, однако Иванов был осторожен и не давал повода для отказа от места. Поэтому, когда организованные перевозки каторжников на Сахалин морским путем потребовали медицинского надзора, это стало спасением и для коллег Иванова, и для тюремного начальства. Иванову были даны самые лестные рекомендации, его же самого соблазнили изрядной прибавкой к жалованью и возможностью повидать мир.

По случаю отказа доктора Иванова от места в тюремной больнице коллеги даже устроили на радостях вечеринку – без приглашения самого виновника торжества, разумеется. И очень веселились, представляя себе физиономию новоиспеченного «моряка» в тот момент, когда он узнает, что особой высочайшей директивой капитанам судов Добровольного флота, перевозящим каторжников, было запрещено без случаев крайней необходимости заходить в порты по пути следования. А в таких случаях – для пополнения запасов воды, продовольствия и угля – капитанам предписывалось выбирать для швартовки самые отдаленные причалы, причем никому из членов экипажа не дозволялись даже краткосрочные отлучки.

Попав в незнакомую для него обстановку и будучи окружен новыми людьми, первое время Александр Венедиктович, как и в тюремной больнице, держался весьма осторожно, в конфликты вступать не спешил и лишь присматривался к будущим жертвам своих интриг. Авария в машинном отделении «Нижнего Новгорода» и распоряжение капитана застали доктора, можно сказать, врасплох. И одновременно словно разбудили злобную и мстительную натуру Александра Венедиктовича…

Глава седьмая

Арест Терещенко

Ландсберг вынес на верхнюю палубу потерявшего сознание Жилякова, принялся было обмахивать лицо друга мокрой тряпицей, изо всех сил стараясь заставить застывший в неподвижности воздух хоть чуть-чуть двигаться. Скоро его окликнули: надо было помочь вынести на палубу других потерявших сознание обитателей тюремного трюма. Таковых оказалось сначала четверо, потом еще трое.

А сил уже не было – ни у нескольких дюжих матросов, ни у закаленного Туркестанскими пустынями Ландсберга. В глазах временами темнело, подкашивались, становясь мягкими, словно из ваты, ноги. Однако, вытащив наверх очередного умирающего, Ландсберг упрямо вновь и вновь спускался в арестантский трюм и подхватывал на руки следующего – по указанию Стронского и священника отца Ионафана.

Когда все пострадавшие были вынесены и пристроены на палубе, Ландсберг снова бросился к другу, но возле него уже сидел на своем неизменном стуле доктор Иванов, с превеликой радостью выбравшийся из арестантского трюма. Капитанских упреков в том, что он покинул назначенное ему место, можно было не опасаться: здесь, на верхней палубе, разместили наиболее тяжело пострадавших от жары и духоты арестантов, в основном – преклонного возраста. И врачебный долг призывал доктора быть рядом с ними. На деле, правда, Иванов не обращал на стонущих либо потерявших сознание людей ни малейшего внимания. И лишь изредка покрикивал:

– Эй, санитар! Сунь-ка нашатырь в рыло во-он тому, рыжему! Что-то давно не шевелится, негодяй!

Заметив Ландсберга, пробирающегося к Жилякову через распростертые на палубе тела, доктор счел необходимым пресечь самовольство. Повернувшись всем телом, он властно махнул рукой:

– Идите отсюда, милейший! – и повысил голос с тем, чтобы его услышали вокруг. – Без вас тут разберутся с больными. Я говорю – ступай! Ты что, оглох?! А?

Стиснув зубы, Ландсберг отошел, и, хотя его никто больше с палубы не гнал, спустился вниз, утешая себя тем, что старый полковник все ж под медицинским присмотром. А вскоре все на «Нижнем Новгороде» буквально замерли в ожидании: по кораблю разнесся слух, что машина, наконец, починена, и ее вот-вот снова запустят.

Так оно и случилось: вскоре железо палубы в арестантском трюме мелко задрожало под ногами. Вот гул усилился, и, наконец, брезентовое жерло вентилятора ожило и дохнуло воздухом. А сам воздух задрожал от радостных воплей – вопили все, и арестанты в своем трюме, и вольные пассажиры, и команда наверху.

Паровая машина работала все сильнее и ритмичнее, и вскоре над знойным маревом Красного моря раздался торжествующий протяжный рев пароходной сирены: оживший «Нижний Новгород» снова двинулся вперед!

Теперь капитан Кази, спасая все еще гибнущих от жары и удушья пассажиров, стремясь разогнать неподвижный во время стоянки парохода воздух, передвинул ручку машинного телеграфа на «самый полный!». Сам стал у штурвала, до рези в глазах вглядываясь в серую мглу впереди и молясь о том, чтобы морской бог отвел с их курса встречные корабли. С юта корабля вперед по курсу боцман беспрестанно пускал вперед ракеты: боги богами, а лишняя предосторожность не помешает!

Не прошло и трех четвертей часа, как серая мгла, душившая корабль, стала редеть, и «Нижний Новгород», часто взревывающий сиреной, на полном ходу вырвался из мрачной ловушки Красного моря. Темное облако осталось за кормой и удалялось назад, в прошлое.

Видимо, морские боги посчитали, что экипаж и пассажиры русского судна достаточно натерпелись и с честью вышли из испытания: мертвый штиль скоро сменился легким, но быстро свежевшим ветерком. Глянув на барометр, Сергей Ильич Кази приказал уменьшить ход машины и ставить паруса.

К вечеру в арестантский трюм на своих ногах вернулись почти все, кто утром был вынесен на палубу. Не досчитались лишь семерых, в том числе и Жилякова. Ландсберг все еще надеялся, что старик жив и лишь оставлен по причине слабости в судовом лазарете. Однако капитан, самолично спустившийся в трюм вместе с запоздавшим ужином, чтобы поблагодарить каторжан за мужество и поддержание порядка и дисциплины на корабле во время ликвидации аварии, сообщил о смерти семерых арестантов.

Хоронить их предполагалось, по морскому обычаю, на рассвете следующего дня.

Протиснувшись вперед, Ландсберг обратился к капитану с просьбой: нельзя ли ему принять участие в морском погребении старого товарища, проводить того в последний путь? Кази поначалу отрицательно покачал головой, однако старший помощник Стронский вполголоса напомнил ему, что именно Ландсберг принял в спасении людей самое живое участие. И капитан тут же согласился: иной благодарности к этому человеку он выказать пока не имел никакой возможности.

Всем обитателям трюма капитан по случаю счастливого спасения распорядился выдать по внеочередной кружке красного вина…

О таинственном исчезновении доктора Иванова – в последний раз его видели на верхней палубе еще до починки машины – капитан арестантам говорить не стал. Сергей Ильич Кази, давно составивший о судовом докторе нелестное мнение и к тому же получивший от своего старшего помощника подробнейший отчет о поведении Иванова во время аврала, почти не сомневался, что с доктором в суматохе и неразберихе свели счеты. А кто именно – разве теперь узнаешь?

Лишь на следующий день один из вольных пассажиров, оправившись от вчерашнего потрясения, напросился на аудиенцию у капитана, и сообщил, что корабельного доктора на его глазах столкнул за борт какой-то матрос.

Потрясенный этим известием, Кази велел боцману выстроить на верхней палубе всю команду – за исключением вахтенных машинистов и кочегаров. Пройдясь вдоль строя, пассажир с опаской и некоторой неуверенностью указал на матроса караульной службы Якова Терещенко.

Все еще надеясь, что тут какое-то недоразумение, капитан отпустил матросов, а Терещенко был приведен в его каюту.

– Терещенко, этот человек говорит правду? – вглядываясь в лицо матроса, тихо спросил Кази.

* * *

…Всех семерых арестантов, не перенесших адово пекло, по морскому обычаю похоронили в море, на следующий день. Ландсберг по дозволению капитана принял участие в морских похоронах, и сам приподнял конец доски, на другом конце которой лежало обернутое парусиной тело его старого друга. Семь парусиновых свертков, утяжеленные звеньями якорных цепей, почти одновременно скользнули вниз, в зеленую морскую воду и под «ве-е-чную память!» отца Ионафана скрылись в ней.

Занятый скорбными мыслями, Ландсберг только через несколько дней обратил внимание на то, что среди караульных матросов, меняющих друг друга в проходе между отделениями тюремного трюма, перестал появляться его знакомый Яков Терещенко. Ландсберг, рискуя привлечь внимание к знакомству с ним и подвести тем самым однополчанина, все же спросил у одного из караульных с деланной небрежностью: куда, мол, Яшка-то делся? Обещал, мол, мне тут кое-что, да глаз не кажет…

Матрос насупился, бросил быстрый взгляд наверх, где у распахнутого настежь люка на верхней палубе маячил второй караульный, и, стараясь не перекрывать неумолчный гомон и бубнёж арестантов, негромко сказал:

– Нету больше в карауле твоего полчанина, мил-человек! В канатном ящике у боцмана запертый сидит.

– Что же он натворил? – деланно рассмеялся Ландсберг.

– А ты не смейся, мил-человек! – построжел караульный. – Бают, он гниду-дохтура нашего за борт пихнул в суматохе, когда машину еще ремонтировали, а на палубе черт-те что делалось. Так-то, мил человек!

– Быть того не может, что бы Яшка такое дело сотворил! – ахнул Ландсберг. – Не ошиблось корабельное начальство с ним? За что он доктора-то?

– Про то никто не знает. На следующий день, как тока пассажир-свидетель на Терещенко указал, его и заперли. Но я те скажу, мил-человек, что верно ты говоришь: Яшка матрос правильный, зазря пихать за борт даже энтого говнюка, прости меня, господи, не стал бы! Стало быть, было за что! А дохтуру энтому, между прочим, туда и дорога! Вся команда про то говорит. Попил кровушки – что нашего, что вашего, арестантского брата…

Матрос, заметив наблюдающего за ним через люк верхнего караульного, кашлянул, прошелся по коридору и снова с независимым видом прислонился к решетке, у которой замер Ландсберг.

– И что с Яшкой теперь будет? – поинтересовался тот.

– Была бы энта гнида доктор охфицером, разговор с Яшкой был бы коротким, – вздохнул матрос. – А так, бают, сдадут бедолагу в городе Владивостоке в трибунал. Глядишь, и свидишься, мил-человек, с полчанином своим опосля, в Сахалинской-то каторге. По головке его не погладют, точно!

Караульный вздохнул, перекрестился и продолжил:

– Еще и то плохо, что вахты наши, караульные, сразу вдвое увеличились. К канатному-то тоже человека на часы по уставу ставить надо! Хотя куды тут бежать, в море… Наши вот боцмана да господина старшего помощника уговаривают, чтобы сходили к капитану, поговорили бы с ним, чтобы Яшку до Владивостока капитан с-под ареста выпустил. Сил ведь уже нету, на ходу спим…

Вторая потеря близкого человека буквально ошеломила Ландсберга. Вспоминая бесхитростное лицо Яшки, он представить себе не мог, чтобы тот мог жестоко расправиться с человеком – пусть даже и не самым лучшим. О том, что у Терещенко были отданные на сохранение золотые монеты, Ландсберг вспомнил не сразу, и даже с какой-то досадой на себя: до денег ли, когда такое творится?

Глубокой ночью, через сутки после разговора с караульным матросом, его тронули за плечо:

– Слышь, Барин, проснись! Кличут тебя там, у решетки!

Ландсберг, недоумевая, все же соскользнул со своей шконки, тихо подошел к решетке, и в фигуре сменившегося караульного узнал своего знакомца и однополчанина Яшку Терещенко!

– Яков, ты?! – Ландсберг просунул сквозь решетку обе руки, ухватил Терещенко за плечи, радостно потряс. – Тебя выпустили? Боже, как я рад! Значит, все разъяснилось? Ты не виноват?

– Тихо, ваш-бродь! Выпустить-то выпустили, господин прапорщик, да что толку! – грустно вздохнул Терещенко. – Выпустили, потому как бежать отсель некуда, а караульных не хватает. Под трибунал иттить мне, ваш-бродь! И в каторгу, полагаю – потому как я простой матрос, а дохтур этот – из благородных. Дело известное!

– Значит, ты его…

– Богом клянусь – не трогал я дохтура! – горячо зашептал матрос. – Осерчал шибко на него, за грудки хотел схватить – это было, каюсь! Но не успел: этот поганец от меня шарахнулся назад, споткнулся об ящик, руками замахал, да через леер и кувыркнулся назад, за борт! Видно, обеспамятел, сдурел от страха и забыл, что близко к борту сидел. Я и поймать его хотел за рукав, ваш-бродь! Право слово, хотел, да не успел. А он, когда падал, ишшо и ногами за леер зацепился, и со всего маху черепушкой по обшивке приложился, аж треск слышно было! Ей-богу, господин прапорщик! Камнем на дно пошел, даже пузырей не было, я нарочно глядел!

– А по какой причине ты на доктора осерчал? Почему хотел за грудки схватить? Ты что, с ума сошел, Яков?

– Я-то? Я-то в своем разуме, ваш-бродь! И есть, и буду, ежели Бог даст. А вот дохтур наш… Он ведь что, подлец, делал – сиднем сидел на ящике и среди людёв беспамятных, палец о палец не ударил, чтобы помочь, – загорячился Терещенко. – Ни воды кому подать, ни лекарства какого… Только воду сельтерскую из бутылки лакал, да еще и нарочно причмокивал, крякал от удовольствия! Тут двое, из ваших, которые вкруг дохтура в сознании еще пребывали, а говорить не могут, хрипят только: дай, мол, глоточек – а он смеется, подлец! Я воду носил забортную, поливал людей для облегчения, говорю дохтуру: стыдно, мол, так-то! Образованный, мол, человек, а людёв водой дразнишь! Он на меня заорал – поставь, мол, ведро и марш отсюда! А ежели кто и подохнет, мол, – так невелика потеря! Отошел, стерпел я… А потом гляжу – он мое ведро взял и давай лить на беспамятных, да так, чтобы в рот и нос попасть им. Чтобы задохлись, значить… А те и увернутся, бедолаги, уж не способны… Ну, тут я и не выдержал, набежал на него…

Ландсберг помолчал, поиграл желваками. Только и спросил:

– А капитан что решил?

– А что господин капитан сказать может? Поверить-то мне, вроде, поверил. Допросил, сказывали, еще раз пассажира – тот и признался, что не все видал, о чем прежде говорил. Он ведь, ваш-бродь, «травил» у борта как раз. Напихал от жажды полный рот мокрых тряпок, сосал их, видать, да и подавился, блевать стал. Видал, говорит, что кинулся матрос к дохтуру. И что дохтур ногам брыкнул в воздухе – тоже видал. А чтоб я толкал его или бил – боже упаси! Ну а что не видал, то придумал, стало быть… Да я на него не в претензиях, ваш-бродь!

– Так сняли с тебя обвинение, Яков? Говори толком!

– Сняли – не сняли, не знаю. Однако добром, ясное дело, ваш-бродь, сие не кончится. Господин капитан мне поверил, я ж говорил! Так и сказал – я тебе, Терещенко, верю, а только без последствиев, извини, оставить не могу. За нарушение морского устава, как минимум, говорит, отвечать придется. За то, что не шумнул я про человека за бортом, мер по евонному спасению не принял. А про дохтура господин капитан показания снял с меня, с пассажира того – говорит, по прибытию в город Владивосток вместе со своим рапортом командованию передаст. Извини, говорит, брат Терещенко, нельзя иначе! Заступиться обещал, однако честно предупредил, что толку от того заступничества вряд ли будет много. Под трибунал, говорит, скорее всего пойду…

– Понятно… Яков, а доктор этот… Он что – и другу моему морскую воду в рот лил? Ну, господину полковнику, Жилякову?

– Чего не видел, ваш-бродь, того не видел, врать не стану. Да и то сказать, энтот знакомец ваш, старик, как на палубу его вынесли, и не шевелился более. Дохтур на него и не глядел вовсе. Упокой, господи, душу его…

– А до Владивостока тебя из-под ареста выпустили, значит?

– Выпустили! – вздохнул Терещенко. – Чего теперь делать-то мне? В каторгу неохота, ваш-бродь, иттить! Смерть как неохота… Деньги вот я, что ваше благородие мне в Одессе на сохранение давали, принес. Забирайте, господин прапорщик! А то, неровен час, найдет их кто-нибудь, или сам сбёгну в ближайшем порту – и будете про меня плохо думать.

– Я тебе не судья, Яков! И не заступник, к сожалению: сам понимаешь, ничем тебе помочь не могу. Каторжник! Только советом разве что…

Ландсберг принял из рук Терещенко увесистый узелок с золотом.

– Проверьте, сочтите, ваш-бродь: все ль на месте!

– Я тебе верю, Яков, – отмахнулся от пересчета Ландсберг. – Слушай меня внимательно: бежать тебе с парохода, наверное, глупо. А может, и нет – право, не знаю. Но в любом случае пока ты эту мысль оставь! Тебе, конечно, капитан доверие оказал, выпустил из-под стражи, но наблюдать за тобой первое время будут непременно! Поэтому тебе подозрения надо пока усыпить! Сколько заходов в порты до Владивостока будет?

– Ближайший заход – в Коломбо, потом Сингапур. Может, в Гонконг заходить будем, пока не знаю. И в японский порт Нагасаки, потом уж – Владивосток.

– Та-ак, значит, время у нас с тобой пока есть. В том числе и обдумать все, решить окончательно. Ну а коли решишь на чужбину бежать, то советую поближе к России. Ты ж языков не знаешь? С чужими обычаями не знаком… Если надумаешь все же бежать, надо в Японии попытаться остаться. Язык у них трудный, но русских, земляков, скорее всего, побольше, чем в Коломбо, Сингапуре или Гонконге. Есть к кому прибиться… Ты хоть что-нибудь об этих местах слышал? Знаешь?

– Откель, ваш-бродь? – уныло отозвался Терещенко. – Я ж говорил вам, забыть, верно, изволили – вся наша караульная команда – это же гальванщики, нас на Тихий окиян направили служить. Никто из наших моря и не нюхал ранее, кроме меня, да еще одного, да и тот не в здешних водах плавал. А чтоб мы, значит, хлеб даром не ели в дороге, нас караулить варнаков вот приставили. То исть, ваш-бродь, я не про вас, конечно, – смутился матрос.

– Ничего, Яков, я не в обиде! – усмехнулся Ландсберг. – Привык уже… Значит, совсем ничего про Японию не знаешь? Это плохо… Ну, денег я тебе, конечно, дам, поделюсь этим золотом, тобой же и сохраненным. Мне столько и не надо – может, и вообще не понадобится мне в каторге золото это. А господину полковнику, упокой, господь, его душу, деньги уже и ни к чему… Так что если и побежишь, то с деньгами. А вот без языка – совсем тебе плохо, Яков, там придется!

– Расспросить, конечно, у команды можно – что и как. Мы ж вместе спим, столуемся из одного котла…

– А вот про это забудь, Яков! – строго приказал Ландсберг. – Никаких расспросов! Я же тебе говорю – наблюдать за тобой будут обязательно! А если человек в твоем положении про порты, да про обычаи тамошние расспрашивать начнет – сразу определят, что в побег собрался. Тогда арестуют, и к нам в трюм, чего доброго, посадят. И все, уже не сбежишь.

– Оно понятно, – вздохнул матрос. – Страшно, ваш-бродь, вот так-то, как в омут головой, на чужбину… Да только каторги я еще больше боюсь…

Помолчали.

– Слышь, Карл Христофорыч, – осторожно начал, понизив голос, Терещенко. – А, может, мы вдвоем с вашим благородием в бега определимся, а? Вам, полагаю, в каторгу тоже неохота ведь? Вы образованный господин, опять-таки. И языки, чай, знаете. Да и воопще, вдвоем-то всегда сподручнее.

– Знаешь, друг мой, не ты первый мне побег предлагаешь, – помолчав, ответил Ландсберг. – Правда, те, другие, свою корысть в моем побеге имели. Не от чистоты сердца, не ради дружбы предлагали помощь. Мог я уйти, наверное… И из России, кстати, тоже – правда, там о Европе речь была. Отказался ведь я, Яков… Хотя и каторги, честно тебе скажу, тоже боюсь.

– Неужто и сейчас откажетесь? Отчего, ваш-бродь? Пропадете ведь там, в каторге-то…

– Сложно тут все, Яков. И все у нас по-разному, понимаешь? Ты, считай, под трибунал безвинно пойти должен – если по совести, а не по закону, конечно. Доктор этот утонувший много людям зла сделал, и останавливаться в своем зле не желал. Может, не по-христиански скажу, но туда ему и дорога! А что ты? Устав нарушил, конечно, да ведь если б в уставе, как и в законах людских, каждый случай особый прописать можно было! А я – дело другое. И свой крест нести должен, понимаешь? Двух безвинных старых людей я угробил. Одного по ошибке, шутки не понял. А вторую, старушку, и вовсе только потому, что свидетелем моего злодейства она стала. Так-то, Яков! А ты, небось, думал, что твой однополчанин, барон фон Ландсберг, чей род от крестоносцев считают, в каторгу агнцом безвинным идет? – горько усмехнулся Ландсберг. – Ну, теперь знаешь… Можешь свое предложение про совместный побег обратно взять, я пойму…

– Слыхал я про вас, – угрюмо буркнул Терещенко. – Ну и что с того? Ну согрешили… Стало быть, не могли тогда иначе поступить, так я думаю. Тяжел ваш грех, ничего не скажу – так и я вам не судья. Прежде чем судить, надо человека со всех сторон знать! Вы за Отечество кровь на войне проливали, охфицером порядочным были, я ж знаю! Солдата не обманешь! Охфицер еще только рапорт в полк подает, а солдаты уж все о нем знают! Нет, ваш-бродь, Яшка Терещенко не из таковских! Раз сказал вам – стало быть, от чистого сердца! И в Одессе, изволите вспомнить, предлагал вам помощь, и сейчас живот готов положить, ежели что. Все силы положу, чтобы вам помочь, если бежать решите – со мной ли али без меня!

– Спасибо, друг. Только ты меня не понял: я сам – понимаешь, сам! – вину свою знаю, и должен наказание за нее понести… И застрелиться мог после того, как понял, что наделал. Так ведь это, Терещенко, легче легкого – пулю в висок пустил, и все! А наказание, думаю, должно быть соразмерным греху. Вот я себе и выбрал…

Ландсберг прерывисто вздохнул, с силой провел ладонями по лицу, словно смывая нахлынувшие воспоминания.

– Так вот, Яков! Забудь обо мне, понял? Ты сейчас службу должен нести так, чтобы никто тебя ни в чем не упрекнул. А я сейчас пойду… на свою шконку. К свои мыслям долгим… И не забудь: никаких расспросов! И никому, даже самым верным товарищам, про свои намерения до поры не говори! Слаб человек, не надо его искушать лишним знанием… И ушки на макушке, конечно, держать надо. Прощай пока, Терещенко!

Терещенко продолжал в свой черед появляться на карауле в тюремном трюме, и всякий раз, появившись, смотрел на однополчанина умоляющими глазами: видимо, глубоко в сознании у Якова засела мысль о том, что рано или поздно Ландсберг может согласиться бежать с ним.

Ландсберг, между тем, был с Яковом искренен. И бежать никуда, действительно, не хотел – хоть и понимал, что без дельного советчика и верного друга-приятеля, всегда готового подставить плечо, простой матрос, вчерашний наивный мужичок-малорос, даже если и сбежит без поимки, то на чужбине очень быстро обратит на себя внимание тамошней полиции и властей. И попадет в новую переделку.

Ландсберг искренне хотел помочь старому знакомцу. Поэтому – а еще и боясь, что тот, не выдержав, начнет расспросы у знающих иностранные порты матросов и выдаст этим свои замыслы, – решил попробовать найти такого знающего человека в тюремном трюме.

Ландсберг понимал, что найти такого человека будет весьма непросто.

Разумеется, среди каторжан, плывущих нынче на «Нижнем Новгороде», было немало тех, кто уже успел побывать на страшном арестантском острове. Они, собственно, этого и не скрывали. И даже похвалялись знакомством с самой дальней каторгой России. Но практически все они в свое время попадали на тот остров пешими этапами, через необъятную Сибирь. А пароходами Добровольного флота арестантов начали возить на Сахалин совсем недавно, года два назад, размышлял Ландсберг. Да, года два – не более! И чтобы попасть в нынешний «сплав» на «Нижнем Новгороде», человек должен быть пойман и осужден в центральной части России. А для этого нужно еще было и сбежать с Сахалина и успеть до этого центра добраться! Опять же – через всю Сибирь, без документов…

В тюрьме и на пересылках Ландсберг не раз слышал досужие рассказы бывалых арестантов о всевозможных хитростях, помогающих беглецам избежать неволи. Наиболее распространенным и безопасным способом была так называемая «сменка». Бродяга или иван, получившие большие сроки или вовсе «бессрочку», находили среди огромной массы арестантов «сменщика» – осужденного, у которого срок каторги должен был вот-вот закончиться. Оставалось только угрозами или «серьезной подставой», как правило – карточным проигрышем, заставить такого человека поменяться с бродягой или иваном именем и статейным списком.

Однако существовало неписанное в среде каторжан правило: если бежавший таким образом «сменщик» снова попадался, то никогда не называл своего настоящего имени: за побег полагалась бессрочная каторга. Ландсбергу же для получения информации нужен был именно такой человек! Поди догадайся – кто тут беглый! Поразмыслив, он пригласил к своей шконке для серьезного разговора арестанта, «квартировавшего» у самой решетки.

Звали того Михайлой. Был он невысокого роста, неопределенного, как и всякий человек с бородой, возраста, с умными и ясными глазами. Ландсберг хоть и не расспрашивал об этом человеке, но определил, что на каторге тот уже не новичок, доводилось ему бывать в местах не столь отдаленных. Тем не менее, Михайла разительно отличался от прочих бывалых арестантов не только чистотой и опрятностью одежды, но и тем, что старался ни с кем не конфликтовать. Не показывая нарочито-снисходительного отношения к новичкам-«первоходкам», он сторонился и старокаторжных арестантов, старавшихся держаться вместе, кучкой. В общем, мужик был себе на уме, такие Ландсбергу нравились.

На приглашение Барина поговорить по душам Михайла откликнулся сразу, но без суеты, с достоинством. Подойдя, не встал столбом, как становились большинство арестантов серой массы, запуганной грозными иванами и безжалостными бродягами в ожидании, пока «сильненький» не предложит сесть, а сел сам – правда, на самый краешек дощатой шконки. Молча и выжидательно поглядел на Ландсберга чуть выпуклыми глазами. Слушаю, мол.

– Не хочу ходить вокруг да около. Кто я таков, ты знаешь, – Ландсберг, как мог, постарался смягчить свой тяжелый взгляд. – И ты, видать, человек с пониманием. И не новичок среди нашего брата – так ведь? Бывал ведь уже в каторге-то?

Михайло коротко кивнул, ожидая продолжения разговора.

– Тогда вот что: мне нужен человек, который уже проходил морским путем на Сахалинскую каторгу. Который знает, как охраняют нашего брата в портах, во время захода туда плавучей тюрьмы. В Порт-Саиде я на это как-то внимание не обращал… А сейчас нужно! Как полагаешь, Михайла, можно такого человека найти средь нас?

Михайла помолчал, поерзал на досках, уселся посвободнее, бросил на Ландсберга несколько коротких острых взглядов.

– Ну что же… Ты ко мне, Барин, с доверием подошел: понятно, што не из пустого любопытства интересуешься. Поглядим, может, и смогу тебе помочь. Допрежь только скажи: как тебя звать-величать-то? А то я к кличкам нашенским я так и не привыкший, хоть и не первоходок.

– Если несподручно Барином звать, то изволь: Карл Христофоров Ландсберг.

– А меня тогда Михайлой кликай. Так вот, Карл Христофорыч, дело ты затеял, полагаю, сурьезное. И опасное…

– Знаю, Михайла! – Ландсберг не стал до времени уточнять, что сведения нужны ему для другого человека. – Ты обо мне не печалься, а просто помоги, если можешь.

– А я и хочу помочь. Ты, Карл Христофорыч, хоть и в авторитете тут, а все одно, первоходок. И многого просто не знаешь. Вот ты, к примеру, наверняка полагаешь, что самое опасное в «свиданке с генералом Кукушкиным» – это так побег в каторге называют – мимо часовых как-то проскочить, так? Чтоб не подстрелили, значить?

– Разумеется. А чего же я не знаю?

– Того ты не ведаешь, Карл Христофорыч, что твой интерес к знающему человеку может и поопаснее часовых быть. Так-то!

– Это отчего же? – искренне удивился Ландсберг.

– А оттого, мил-человек, что надобен тебе варнак самый настоящий, «сменщик», который совсем недавно с Сакалина сбёг под чужим именем и под ним уже сызнова попался. Имена таких варнаков только верхушка каторжанская доподлинно знает, а в личность – и среди верхушки раз-два и обчелся.

– Да мне-то что до личности варнака этого? – усмехнулся Ландсберг. – Сумел сбежать с каторги – его счастье. Поймали – сам виноват, не попадайся!

– Вот то-то и оно, Карл Христофорыч, что не всегда сам! Ну, укажу я тебе такого байстрюка, согласится он с тобой, положим, поговорить. А потом, когда доплывем, Бог даст, до Сакалина – его кто-нибудь возьмет да и опознает как беглого! Ему – «бессрочка», а верхушка каторжанская на «толковище» соберется, будут решать: кто выдал? Кто начальству руку держит? А ты, Карл Христофорыч, не ихний ведь! Тебя иваны, слыхал, лютой ненавистью ненавидят – за силу твою, за то, что не желаешь по ихним законам жить, и им слабых забижать не позволяешь. На тебя в первую очередь и укажут, мил-человек! И на меня заодно – ежели припомнят, что я тебе на того байстрюка указал. И поставят нас с тобой «на ножи», разбираться никто и не станет…

Михайла помолчал.

– Нет, конечно, «сменщика» из нового сплава могут и не опознать как беглого, – признал он. – Всяко бывает! Иной раз и тюремщики, были случаи, узнавали в личность беглых. Узнавали, но непременно про то молчали – потому как сами в каторге живут, средь варнаков отчаянных. Там, в каторге, ходи да оглядывайся – целее будешь! Так-то, Карл Христофорыч! Думай хорошо о задумке своей, прикидывай – стоит она того али нет…

– Понятно. Спасибо, Михайла, что предупредил. Но я своих решений не меняю! Коли знаешь такого – покажи потихоньку, чтобы самому не рисковать.

– Тут потихоньку не получится, мил-человек, – Михайла печально покачал головой. – В трюме нашем кажный на виду, а дел у людей нету, кроме как смотреть за соседней шконкой. Вот ты меня нынче позвал, а народишко уже, знай, шушукается вовсю: и зачем это, дескать, Барин, личность известная и авторитетная, тихоню Михайлу из прочих выделил? А народишко наш, чего не знает, то придумает, наврет – чтоб осведомленность свою, значить, показать…

– Стало быть, я тебя уже подвел…

– Ладно, не печалься обо мне, Карл Христофорыч. Что сделано, того не воротишь. Только, извиняй, советом пока помогу: покличь-ка к себе ну хоть Леху Тамбовского! Его попытай! Леха – иван в авторитете, должен нужного тебе человечка знать. Ну, а ежели не сговоритесь с Лехой, тогда я тебе такого человечка укажу.

– Спасибо, Михайла, за науку. Должок, считай, за мной!

Узнав, что Барину «до зарезу» нужен человек, который раньше уже совершал морское «путешествие» на тюремном пароходе, Леха Тамбовский насторожился, и задал вполне естественный вопрос: зачем?

Ландсберг усмехнулся: хочу, мол, попробовать «сделать ноги» в каком-нибудь порту. Да вот беда: не знаю даже правил стоянки тюремного парохода в иноземных портах. Где и какая охрана выставляется? Только ли караульные матросы охраняют в чужих портах каторжников или местная полиция выставляет у причала второе кольцо оцепления?

– Что жа… Найду я тебе такого человечка, Барин! – прохрипел Леха Тамбовский. – Но с двумя уговорами. Коли побежишь, то и меня с собой прихватишь. Согласный? А коли забудешь прихватить, так я шум сразу подыму.

– А второй уговор?

– Тоже легче легкого: в личность этого человека тебе, Барин, зрить ни к чему. Поэтому ты сейчас ложись и на морду тряпицу накинь, тогда, может, я того бродягу и уговорю побалакать с тобой…

Условия Ландсберг посчитал приемлемыми – тем более что на самом деле бежать и не собирался. Иван ушел куда-то в темноту договариваться с нужным бродягой, а Ландсберг, накинув на лицо запасную рубашку, принялся терпеливо ждать.

– Ну провозили наш «сплав» чрез тот порт Нагасаки, – раздался через малое время голос. – Чего узнать-то хотел, Барин? Сбежать отсель, с парохода дело немыслимое, зряшное…

– Смелым и Бог помогает, уважаемый. Ты лучше расскажи – что и как?

– Ну слушай. Что знаю – расскажу. Становится такой пароход, как наш, в чужих портах в самых дальних углах причала. Чтобы народу поменьше вокруг крутилось местного, значить… Караульные наряды усиленные, с ружьями. И матросов с парохода в лодки содют, тоже с ружьями. Те лодки вкруг корабля становятся, и матросы следят, чтобы и отсель никто в воду не сиганул, и чтобы местные торгаши с товарами на лодках не подплывали. Японский городовой – один, много двое, для порядку больше стоит на причале. Уголь ежели на пароход грузят или воду – те грузчики на пароход по счету впускаются и выпускаются, и шляться тут без дела им никто не дозволяет.

– А вольных пассажиров на берег отпускают?

– Может, из важных господ кого и отпускают. Но на моей памяти – никого. А больше я, мил-человек, ничего и не знаю, – закончил рассказ невидимый незнакомец. И, помолчав, спросил с издевкой. – Ну, что, Барин, шибко тебе мой разговор помог?

– Поглядим… Караулы на причале одиночные выставляют? Или по двое? Сколько караульных стоит обычно?

– Стоят по одному, а вот сколько… Дай бог памяти… Рыла четыре, не меньше. То на причале, говорю, четверо, а еще и на корабле охраняют. У сходней, по бортам двое-трое, у трапа в трюм двое, да внизу ишшо одного добавляют…

– А в лодках караульные? Тоже по двое или как? Из команды караульной или матросы вахтенные?

– В лодках матросы сидят обычные. И по одному, это точно. И не из караульной команды…

– Понятно. Теперь, дядя, вот что мне скажи: торговцев туземных, что на лодке к кораблю подплывают, много бывает?

– Энтих много! Матросы их отгонять не успевают. Шумят по-своему, не понимают – почему их, дескать, не пущають? Норовят любым способом прорваться – матросы, бывает, даже в воздух палят из ружей для острастки, чтоб отогнать. Да куды там! Их же как тараканов. Одного сгонишь, пятеро за спиной проскочить норовят.

– Ну что ж… Спасибо, дядя…

Выждав несколько дней, чтобы интерес к нему со стороны каторжных иванов пропал, Ландсберг глухой ночью позвал к решетке вставшего на караул Терещенко.

– Слушай меня внимательно, Яков. Я тут порасспрашивал насчет стоянки в портах и порядка охраны. Бежать очень трудно, но в принципе возможно. Если повезет тебе, конечно… И для побега надо непременно попасть на тот пост, что на противоположном от причала борту будет. А еще лучше – чтобы ты в лодке караулил, торговцев-аборигенов отгонял. Но в лодки, говорят, караульную команду не садят. А план мой таков: первым делом тебе надо разжиться одеждой, как у местных торгашей. Или похожей – сможешь?

– Постараюсь ваш-бродь…

– И перед побегом заранее эту одежду под свою форменную рубашку со штанами надеть. Как торгаши появятся на лодках, ты кинешь им деньги – приготовь российских пятаков поболее, начисти их, чтобы блестели – издали они не разберут, подумают, что золото. Кинешь – они со всех сторон ринутся, цепь охраны наверняка прорвут. И тут тебе в суматохе надо быстренько форменную одёжку скинуть, а самому за борт прыгнуть. Смешаться тебе надо с местными торговцами, понял? Держи деньги – держи, не возражай! Одну монету заранее за щеку сунь. Вынырнешь возле лодки – аборигену отдашь, чтобы он тебя не выдал. Сразу на ту лодку не лезь, рядом в воде держись, пока подальше от корабля не отплывет. Все понял? Это единственный твой шанс, полагаю.

– А вы, ваш-бродь?

– Яков, прекрати! Я же тебе сказал уже – не побегу! Да и как мне отсюда выбраться? Нет, и не проси! Вдвоем точно поймают, а у одного тебя шанс есть. Маленький, но есть. Главное – незаметно в воде очутиться, и чтобы абориген тебя не выдал. И еще. Есть у тебя верный человек в караульной команде, который не выдаст?

– Жалеют меня ребяты-то… Авось не выдадут, если что…

– Ну, если уверен, тогда попроси – только прямо перед тем, как бежать решишь – помочь как-то отвести людям глаза подальше от тебя. Говорят, чтобы торгашей отогнать, матросам в воздух палить велят. Вот и попроси, чтобы твой человечек в нужный тебе момент пальнул. Все внимание на него будет переведено, а ты как раз в воду и прыгнешь. И все, Яков! Не поминай лихом. От всего сердца желаю тебе удачи! И варнацкого, как тут у нас говорят, фарту… Больше нам с тобой шептаться не надо, чтобы, неровен час, никто внимания не обратил. Прощай Яков!

И, не слушая более возражений Терещенко, Ландсберг круто повернулся, нацедил из бачка кружку воды и пошел на свое место…

Ретроспектива-7

– Ну вот вы и прибыли в Сингапур, – повторил Тако, не покидая своей излюбленного местечка на палубе. – Если желаете, мои матросы могут доставить вас на берег в шлюпке – чтобы вы не теряли время в ожидании портового чиновника.

Войда покосился на шкипера.

– А ваша шхуна так и будет стоять на рейде?

– Я всего лишь бедный моряк, и не собираюсь платить англичашкам лишние деньги за место у причала, – фыркнул Тако. – Сначала я разузнаю о попутном грузе, на который смогу рассчитывать, и только потом подведу мою старушку к причалу, чтобы совместить разгрузку и погрузку. Вы твердо убеждены, что намерены остаться в этом британском гнездовье, господин Власов?

Войда усмехнулся и утвердительно кивнул. Он давно уже решил про себя, что возвращаться в Россию смысла для него нет.

– Я интересуюсь только потому, что не знаю, – куда будет адресован новый груз отсюда, – Тако машинально опрокинул очередной стаканчик, с философским спокойствием глядя на пассажира.

Пока «Нижний Новгород», подобно обессилевший раненой рыбе, бессильно замер с поломанной машиной в темной мгле накрывшей его тучи, проскочившая Суэцкий канал сутками ранее небольшая шхуна «Клеопатра» под всеми парусами пересекала океан курсом юго-восток. Шкипер Тако, регулярно вышвыривая за борт опорожненные бутылки из-под любимого им «озо», проводил почти все дневное время за игрой в карты с единственным пассажиром судна.

Шкипер был разочарован: полагаясь на свое умение делать изящные вольты, на сей раз он столкнулся с противником, который владел искусством карточной игры, по крайней мере, не хуже него. Иногда греку казалось, что проклятый пассажир, сохраняя на лице спокойное выражение, забавляется с ним, как с котенком: он не давал шкиперу ободрать себя как липку, и в то же время не выигрывал сам. Небольшие кучки монет регулярно переходили с одного края бочки на другой, не давая Тако оснований заявить о завершении игры или повода обвинить противника в шулерстве.

Не могли помочь греку и верные помощники из числа матросов, время от времени словно невзначай мыкающиеся за спиной пассажира и готовые при удобном случае «просемафорить» боссу о комбинации карт у его противника. У того была словно лишняя пара глаз на затылке: почуяв за спиной самое легкое движение, Войда поворачивал голову и обжигал соглядатая столь тяжким взглядом, что тот поскорее спешил убраться прочь.

В карточной игре Тако был философом: поняв, в конце концов, что ему достался соперник не менее сильный, чем он сам, он смирился с невозможностью выиграть крупную сумму, и просто убивал время.

– Не беспокойтесь, шкипер, отсюда я как-нибудь выберусь. Да, и вот еще что: часть своего багажа, с вашего позволения, я оставлю на «Клеопатре» до вечера, пока не найду подходящего пристанища. Надеюсь, вы не возражаете?

Грек равнодушно пожал плечами и снова взялся за свою бутылку.

Войда спрыгнул с низкого борта шхуны в шлюпку, где его угрюмо поджидали двое матросов. Насколько помнил поляк, эти рожи могли объясняться только по-гречески.

Ничего, подумал он. Ничего, добраться до причала у них наверняка хватит ума и без долгих разговоров.

Матросы взялись за весла, и, не слишком налегая на них, начали грести в сторону причала, изредка перебрасываясь короткими фразами. Войде не нужно было глядеть на часы, чтобы напомнить себе о времени срабатывания «сюрприза», оставленного им в укромном местечке трюма «Клеопатры»: взрыватель бомбы должен был сработать не раньше, чем через восемь часов. Приглушенный хлопок вряд ли донесется до берега, зато специальный горючий состав, в изобилии разложенный вокруг бомбы, надолго, если не навсегда, отвлечет внимание алчного шкипера от воспоминаний о своем пассажире.

Чем ближе шлюпка подходила к берегу, тем грязнее было море вокруг нее. В воде плавали дохлые вздувшиеся крысы, какой-то мелкий хлам. Один раз Войде даже показалось, что в мутной глубине мелькнули очертания полузатонувшего человеческого тела.

Когда через полчаса после отбытия с «Клеопатры» нос шлюпки ткнулся в осклизлые бревна причала, Войда облегченно вздохнул, поднял голову и поглядел на кучку оборванцев разного возраста, предлагавших свои услуги по подъему на пирс. В руках двоих из них были веревки, привязанные самодельному устройству типа корзины – очевидно, пассажиру предлагалось сесть в это весьма хлипкое на вид сооружение, чтобы быть поднятому на высоту примерно трех ярдов.

Войда вздохнул: в руках других оборванцев были более сомнительные средства подъема: обрывки канатов с узлами и без, веревки….

Под хихиканье матросов-гребцов Войда забрался в корзину, зажав в руке две заблаговременно привязанные к чемодану и саквояжу веревки: он не исключал возможности, что гребцы, пока он карабкается на причал, вполне могут уплыть с его пожитками. Догоняй их потом… Или плати за возврат собственного добра.

Подъем, вопреки мрачным предчувствиям Войды, прошел без эксцессов. Оборванцы, галдя как стая ворон, помогли пришельцу вытащить его багаж и тут же окружили Войду с протянутыми ладошками, требуя мзду. Раздав мелочь, он попытался вырваться из круга оборванцев, чтобы найти извозчика – но все попытки объясниться были тщетны. По-английски Войда не говорил, а русского и немецкого языков аборигены не понимали.

В конце концов извозчик, привлеченный галдящей толпой, нашелся сам – им оказался рослый индиец, держащий в поводу запряженную в необычного повозку лошадь. Двухколесное средство передвижения под рваным тентом имело всего-навсего одну небольшую боковую скамейку и корзину для багажа.

Слово «отель» возница явно понял, и с поклоном откинул подножку. Убедившись, что багаж размещен в корзине и взгромоздившись на неудобную скамеечку, Войда с любопытством уставился на возницу, пытаясь понять – куда сядет он сам? Однако индиец и не думал садиться, а просто хлопнул лошадь ладонью по спине и побежал рядом с ней.

Солнце к этому времени поднялось высоко, от раскаленной мостовой дышало нестерпимым жаром. Поминутно утирая платком пот с лица и шеи, Войда невольно не сводил глаз с обнаженного по пояс индийца, быстро перебиравшего ногами наравне с лошадью: на его плечах не выступило ни капельки пота!

Наконец тележка остановилась у входа в двухэтажный дом в ряду других, который отличала от соседних гирлянда бумажных фонариков у входа и вывеска «Hotel ВRTTANIA». Навстречу тут же выскочили двое китайцев в подобие шорт и расшитых куртках с галунами. Непрерывно кланяясь, китайцы едва не на руках снесли Войду с тележки, подхватили из корзины его нехитрый багаж и повели в вестибюль отеля. Из его прохладной глубины навстречу гостю уже величаво шел китаец постарше, в традиционном синем халате и с длинной полуседой косой, прихваченной на макушке черепаховым гребнем.

Разговор был недолгим. Поприветствовав гостя по-английски и убедившись, что тот не понимает ни слова, хозяин вопросительно поднял брови, и, услыхав немецкую речь, тут же перешел на ломаное баварское наречие. Гость желает получить прохладную комнату? Нет проблем, герр э…

– Мюллер, – ответствовал Войда.

– О-о, вам повезло, герр Мюллер! – с достоинством поклонился хозяин. – У нас только недавно освободилась лучшая комната в отеле! Второй этаж, прекрасный вид из окна, просторная веранда. Меня вы можете называть господином Ваном, или Ван Ши Де. На сколько дней господин Мюллер намерен зарезервировать за собой этот номер?

Немного подумав, Войда назвал неделю – впрочем, хозяину, судя по всему, было все равно.

– Страшная жара, господин Мюллер, – снова поклонился он, протягивая гостю невесть откуда взявшийся в его руке запотевший стакан с ледяной водой. – Впрочем, может, господин желает лимонаду или пива?

Войда пожелал пива, заранее кривясь от предчувствия вкуса пойла, которое ему предложат. Однако темное пиво, напоминавшее по вкусу мюнхенское, оказалось вполне приличным.

– Позвольте лично проводить вас в вашу комнату, герр Мюллер, – вызвался хозяин, мимоходом приняв из рук постояльца пустой стакан и делая широкий жест рукой в сторону лестницы. – Ваш багаж уже там, в целости и сохранности.

– В целости и сохранности? – недоуменно переспросил Войда.

– Увы, мой дорогой господин! – сокрушенно взмахнул широкими рукавами халата хозяин. – Не хочу скрывать от вас, что в Сингапуре полно всякого сброда, который пользуется любой возможностью обокрасть добропорядочного человека! Нет-нет, в моем отеле достаточно надежных сторожей! Но тем не менее, настоятельно рекомендовал бы вам, покидая «Британию» хоть на час, сдавать свой багаж дежурному клерку на стойке.

Очутившись в своем номере, Войда сразу понял смысл предостережения хозяина. От соседних номеров его комнату отделяли хлипкие стены из стеблей переплетенного бамбука.

А входная дверь… Иисусе, мрачно подумал визитер. Иисусе, любой русский курятник более надежно защищен от вторжения, нежели трясущаяся дверца на проволочных петлях. Замок на двери был хорош, надежен на вид и даже старательно начищен – но что от него толку, если саму дверь можно выбить плечом!

За широкой аркой, завешенной бамбуковой шторой, но без признаков стекла, угадывалась веранда. Выйдя на нее, Войда убедился, что веранда опоясывает весь дом, и не представляет для непрошенных гостей никаких препятствий для проникновения в любую комнату отеля.

Вернувшись в номер, Война остановился напротив невозмутимого Ван Ши Де, прячущего руки в широченных рукавах халата.

– В ваш отель, любезный, не залезет только очень ленивый жулик, – буркнул он. – А есть ли поблизости хоть какая-то харчевня?

– Вам стоит только спуститься вниз, господин Мюллер! – поклонился хозяин. – По соседству с парадной дверью моего отеля – вход в первоклассный ресторан. Китайская, английская кухня – все, что вам будет угодно. Ресторан открывается в шесть часов пополудни, но если вы желаете перекусить…

– Не сейчас, – перебил Войда. – У меня есть к вам еще один вопрос, любезный. Мне нужно навести справки об одном здешнем обитателе. Можете ли вы порекомендовать достаточно ловкого субъекта, который знает здесь всех и вся?

– В Сингапуре полно ловких людей, – поклонился хозяин. – По правде говоря, иногда хочется, чтобы всяких ловких проходимцев было тут поменьше! А какого рода сведения вас интересуют, герр Мюллер?

– Дело в том, что я стряпчий, и прибыл сюда по делу о наследстве. Дело довольно деликатное, и мне нужна полная картина… Умерший господин отличался набожностью и высокой нравственностью, и главным условием наследования назвал безупречную репутацию наследников, среди которых в завещании был упомянут и проживающий в Сингапуре некий субъект. И душеприказчики настолько озабочены его прозвищем, что командировали сюда специального человека. То есть меня! Вы, надеюсь, понимаете деликатность ситуации, господин Ван?

– О ком же, если не секрет, идет речь, достопочтимый господин Мюллер? – чуть нахмурил брови хозяин.

– Этот человек известен в ваших краях как Сумасшедший Ганс. Говорят, он встречает в здешнем порту все пароходы с русскими каторжниками.

– А-а, вы имеете в виду господина Ляна, – закивал Ван. – Весьма достойный господин, осмелюсь заметить. Почти всю жизнь он прожил здесь, не считая пару отлучек – кажется, в Индию и на русский Дальний Восток. Смею заметить, что ваши душеприказчики напрасно сомневаются в его добропорядочности.

Войда бросил на хозяина многозначительный взгляд:

– Не сомневаюсь, господин Ван! Не сомневаюсь, – поджал он губы. – Но мои доверители хотели бы знать о нем гораздо больше. Сумма наследства, о которой идет речь, весьма значительна! И сомнений в добропорядочности наследника не должно быть! Вот, кстати, эти отлучки в Индию и Россию… И это странное его обыкновение встречать пароходы с арестантами…

– О-о, что касается его отлучек – господин Лян ездил искать невесту. Он непременно хотел, чтобы его жена была если не чистокровной немкой, то имела бы германские корни.

– Странно. А разве среди европейского населения Сингапура не было добропорядочной немецкой семьи с дочерью на выданье?

Хозяин развел руками:

– Увы, господин Мюллер! На протяжении долгих лет британское правительство видело главный смысл существования Стрейтс-Сеттлментс в обеспечении контроля над морскими путями в Юго-Восточную Азию и Китай. Англичане поощряли увеличение в Сингапуре дешевой рабочей силы, но не торговых конкурентов из развитых европейских стран. Нет, здесь, конечно, есть небольшая немецкая колония, есть голландцы и даже армяне. Но эти торговцы не желали рисковать своими семьями, и обычно приезжают сюда без семей, одни.

– Хорошо, господин Ван, – начал терять терпение Войда. – Хорошо, оставим историю! Так этот Ганс привез из странствий себе невесту?

– Да, откуда-то из Владивостока. Это была дочь каких-то тамошних немецких торговых представителей. Однако наследником господина Ляна она одарить не успела: через несколько лет она подхватила здесь тропическую лихорадку и умерла. Увы… Что же касается господина Ляна, то вряд ли вы найдете в Сингапуре хотя бы одного китайца, который плохо бы о нем отозвался. Предки Ляна появились на Побережье в незапамятные времена и много раз спасали китайских рыбаков от морских разбойников.

– Давайте оставим китайцев в покое, хозяин! Моих душеприказчиков интересует прошлое Сумасшедшего Ганса, а не китайские россказни о его предках.

– Тогда, полагаю, их не заинтересует и мнение о господине Ляне англичан – именно они дали ему это прозвище, – поджал губы хозяин.

– Тогда мы с вами топчемся на одном месте, – упрямо заявил Войда. – Мне нужен ловкий и много знающий человек, который сможет выкопать из прошлого вашего Ляна что-то нелицеприятное. Или признать, что такового просто нет. Вот и все, что мне нужно, господин Ван!

– Хорошо, – коротко поклонился тот. – Я найду вам человека, который любит совать нос в чужие дела и не пользуется уважением ни британцев, ни здешней китайской диаспоры. Вас это устроит, господин Мюллер?

– За неимением лучшего, – пожал плечами Войда. – А что это за тип?

– Полукровка. Он сын британского офицера и соблазненной им во время службы в Индии дочери какого-то махараджи. Ни индийцы, ни англичане не желают признавать его своим. Хотя, по слухам, индийская родня не просто выставила согрешившую дочь из дома, но и дала ей для воспитания отпрыска какие-то средства. Она уехала с младенцем в Европу и сумела дать ему прекрасное образование. Потом он объявился здесь. По слухам, занимается какими-то темными делишками и поддерживает связи с некоторыми китайскими гунсы. Однако главное его занятие – вынюхивание чужих тайн и последующие попытки шантажа…

– Подойдет! – оживился Войда. – А как мне его разыскать?

– Если желаете, господин Мюллер, я могу послать к нему мальчишку с запиской. И пригласить его, скажем, от вашего имени на обед. У себя в отеле видеть господина Вапсаранаи – так его зовут – я, извините, не хотел бы!

– Что ж, совместим тогда приятное с полезным, – оживился Войда. – Посылайте за этим бастардом своего мальчишку и приглашайте его от имени приезжего господина в вашу хваленую ресторацию!

– Бастард? – поджал губы хозяин. – Я не настолько хорошо говорю по-немецки, но мне кажется, что в нем содержится некий оскорбительный смысл. Учтите, герр Мюллер: Вапсаранаи – весьма гордый и, к тому же, злопамятный тип! Я рекомендовал бы вам обращаться с ним насколько более вежливо! Вапсаранаи – весьма опасный тип! И к тому же его вечно сопровождает парочка малайских телохранителей, которые по первому его знаку, не задумываясь, пускают в дело свои кинжалы!

– Спасибо за предупреждение, любезный хозяин! У нас говорят: кто предупрежден, тот и вооружен! Посылайте своего мальчишку!

* * *

Господин Вапсаранаи оказался одышливым толстяком с припухшими бегающими глазками и множеством перстней на пухлых пальцах. В ресторации он появился, как и предсказывал китаец, в сопровождении двух полуголых малайцев самого бандитского вида. Впрочем, за столик он своих телохранителей не усадил – те застыли, как статуи, у входа в ресторан.

«Бастард» с прожорливостью накинулся на заранее заказанную «стряпчим» еду и вино, перемежая трапезу быстрыми вопросами и похохатыванием. Он скептически выслушал «легенду» Войды о причине его появления в Сингапуре, однако вслух свои сомнения не высказал, ограничившись лишь подмигиванием и многозначительным поднятием кудлатых, сросшихся на переносице бровей. Заговорил Вапсаранаи лишь в конце обеда, когда прислуга, согласно английскому обыкновению, подала коньяк и сигары.

Впрочем, скорее это был не диалог, а монолог, ибо всякая попытка возразить собеседнику решительно пресекалась властным взмахом руки. Войде не слишком понравилась ни манеры гостя, ни его поразительная осведомленность о многих вещах, но, вспомнив предостережение хозяина отеля, он взял себя в руки и реагировал на слова собеседника лишь мимикой.

– Итак, мистер Мюллер, если я правильно понял, вы и есть тот самый пассажир этого греческого шкипера Тако, который около часа назад метался по причалу, как свинья в синагоге – ха-ха-ха! Очень, очень похоже, уверяю вас! Вы спросите – почему? Да потому что его «корыто», болтающееся на рейде, ни с того ни с сего вдруг загорелось – ха-ха-ха! Ну и болван же этот Тако! Распустил свою матросню! И пока он рыскал по Сингапуру в поисках выгодного груза, его оболтусы наверняка устроили на судне изрядную попойку, или драку, или еще чего – ха-ха-ха!

Войде, который прекрасно знал причину пожара, оставалось лишь сокрушенно всплеснуть руками и поцокать языком.

Словно подслушав его мысли, Вапсаранаи неожиданно подмигнул собеседнику, оглянулся по сторонам и понизил голос:

– Впрочем, этот дурень почему-то уверен, что тут дело не обошлось без некоего пассажира, который сошел с его посудины еще утром. Я краем уха слышал, как он жаловался портовому инспектору на этого пассажира, имеющего полный карман разных паспортов. А? Каково, мистер Мюллер? Ха-ха-ха! Или мне следует называть вас господином Власовым? Ха-ха-ха! Не делайте такое возмущенное лицо, мистер! Кто и сколько имеет паспортов – не должно никого касаться! Правильно? Если шкипер имел в виду вас, то вы поступили совершенно правильно, ступив на сингапурский берег под именем немецкого путешественника! Учитывая натянутые отношения между Британией и Россией, у вас было бы больше хлопот с местными властями, предъяви вы русский паспорт – ха-ха-ха!

– Уверяю вас…

– Помолчите, мистер, прошу вас! Я и так потратил кучу времени, выслушивая ваши россказни о каком-то наследстве, о дураках-душеприказчиках и вашем желании непременно познакомиться с Сумасшедшим Гансом. Вы обиделись? У вас оскорбленный вид? Ха-ха-ха! Не обращайте внимания, мистер Мюллер! Обед, которым вы угостили меня, был превосходен! А сигары! Я и не знал, что у этого прохвоста-ресторатора припрятана настоящая «гавана»! Так вот: угостив меня превосходным обедом, вы имеете право «кормить» меня всякими россказнями. Только умоляю: не переборщите, Мюллер! Я не люблю, когда из меня пытаются сделать дурака!

– И в мыслях такого не держал, господин Вапсаранаи!

– Ну и чудесно, ну и чудесно! Тогда конец россказням, и вы мне называете истинную причину вашего интереса к этому Сумасшедшему Гансу! Ха-ха-ха! Впрочем, сумасшедшим его тут называют одни англичашки – на самом деле, это, пожалуй, самый богатый человек в Сингапуре! А богатые люди всегда имею какие-нибудь причуды – так и господин Ландсберг имеет полное право чудить, сколько ему угодно!

Как ни старался Войда «держать лицо», при упоминании столь знакомого имени челюсть его непроизвольно отвисла. И это тоже не ускользнуло от заплывших глаз собеседника. Он всплеснул руками:

– Как?! Мюллер, кого вы приехали осчастливить наследством? Сумасшедшего Ганса, мистера Ляна, как его называют здешние китайцы, или Берга, как его именуют все торговцы жемчугом на островах? Весьма похоже, что настоящее имя Крейзи Ганса для вас стало открытием! Ха-ха-ха! Я предлагаю раскрыть карты, Мюллер, и сообщить мне истинную причину, по которой вы интересуетесь Ляном-Бергом-Ландсбергом! А если вы опять попробуете морочить мне голову, я немедленно встану и уйду. Причем не просто уйду – а нанесу визит нашему Гансу и расскажу ему, что им интересуется подозрительный тип с двумя паспортами в кармане! По крайней мере – с двумя! Итак, Мюллер?

Неудержанная страсть к болтливости сыграла Войде на руку: в конце концов, он прошел хорошую школу русской жандармерии, где его, помимо всего прочего, учили стратегии и тактике допросов. Он умел реагировать на неожиданные вопросы следователей. Поляк аккуратно загасил сигару и поднял на собеседника холодные водянистые глаза.

– Вы правы в одном, мистер Вапсаранаи: полное имя господина Берга действительно было для меня неожиданностью. Между прочим, легко объяснимой: ныне покойному господину, чьи интересы я сейчас представляю, ценную услугу в свое время оказал человек, представившийся Гансом Бергом из Сингапура. Разумеется, я не смогу удержать вас от весьма опрометчивого шага, на который вы изволили намекнуть: пойти к нему и рассказать обо мне. Не думаю, впрочем, что господин Берг осыплет вас золотом за ваше сообщение. А вот моих комиссионных за честные ответы на интересующие меня вопросы и секретность поручения вы лишитесь наверняка!

Вапсаранаи едва не поперхнулся коньяком:

– Комиссионные, мистер? Видит Бог, вы и намеком не упоминали про причитающиеся мне комиссионные! Ха-ха-ха! Давайте же немедленно обсудим их размер, герр Мюллер! Надеюсь – ха-ха-ха! – вы не предполагали оскорбить меня обещанием пары-тройки английских гиней в обмен на весьма ценные для вас и ваших шефов – ха-ха-ха – сведения?

– Пока что я не услыхал от вас об интересующем меня человеке и на пару фартингов, – сухо заметил Войда. – Размер комиссионных находится в прямой зависимости от ценности полученных мной сведений.

Вапсаранаи не перестал улыбаться, однако в его глазах мелькнула злая искорка. Он сделал повелительный жест рукой, и один из его телохранителей в несколько шагов пересек отделяющее его от повелителя расстояние и угодливо склонился в ожидании приказаний. Вапсаранаи что-то прошептал ему на ухо, и малаец, пятясь, вернулся на место. Войда с некоторым трудом разжал пальцы, обхватившие рукоятку пистолета, и небрежным жестом вынул из-за полы сюртука руку, облегченно перевел дух.

– Тем не менее, герр Мюллер, я предпочел бы сразу обсудить вопрос с моими комиссионными, – заявил Вапсаранаи. – Я почему-то уверен, что у вас широкие полномочия в этом вопросе. Да и сам вы, Мюллер, весьма обеспеченный человек, не так ли? Пройдоху шкипера во время долгого пути из Константинополя вы просто осыпали золотом, насколько я успел узнать! Кто его знает – возможно, у вас полный чемодан денег, которые вы должны передать Сумасшедшему Гансу, если сведения о нем будут благоприятны! А, Мюллер? Признайтесь, ха-ха-ха!

– Я уже упоминал, что являюсь простым стряпчим, – процедил Войда. – Что же касается моих или доверенных мне денежных средств, то этот вопрос по меньшей мере бестактен, уважаемый господин! Или выкладывайте все, что знаете о Берге, или я встану и уйду.

– Значит, не хотите играть с открытыми картами, Мюллер? Что ж, попробуем сыграть по-вашему! Господин Лан, или Берг – один из богатейших людей на всем побережье. Много десятков лет китайские ловцы жемчуга регулярно носят Бергу, как и его предкам, уйму чудесных раковин. Сколько всего у Берга жемчуга – знает только он сам: его полную коллекцию не видел ни один человек в Сингапуре. Я имею в виду европейцев, Мюллер, ибо Берг ни с кем из них не поддерживает отношений. Ему платят холодной учтивостью – как и мне, ха-ха-ха! Но я-то изгой, полукровка, как вы, вероятно, уже слыхали. Но его уважают даже британцы – несмотря на то, что в его жилах, кстати говоря, тоже немало китайской крови: найти в наших краях жену-немку не так-то просто!

Слушая говорливого собеседника, Войда время от времени поглядывал на его телохранителей у входа. Однако упоминание о несметном количестве жемчужин несколько отвлекло его. И когда он снова глянул на портьеру, малайцев там уже не было.

Это немного обеспокоило поляка, однако Вапсаранаи продолжал увлеченно тарахтеть, и он перестал думать о малайцах: мало ли куда они могли исчезнуть?

– Здешние торговцы жемчугом уверяют, Мюллер, что если в один прекрасный день Ландсберг выбросит на рынок весь свой жемчуг, все конкуренты пойдут по миру – ха-ха-ха! И это действительно так, Мюллер: сброс на рынок огромного количества жемчуга мгновенно обесценит его!

– Хорошо, любезнейший! Насчет жемчуга я все понял. А как насчет этой странной причуды Сумасшедшего Ганса встречать все пароходы с русскими каторжниками? Это имеет какое объяснение?

Вапсаранаи пожал пухлыми плечами:

– Не знаю, Мюллер. Просто не знаю. Обычная причуда богатого человека, как я уже говорил – в Сингапуре крайне мало развлечений. Хотя должен признаться, что слухи по этому поводу на Побережье одно время ходили – и самые разные! Одно время даже утверждали, что, общаясь с каторжниками, Ландсберг наводит справки о своих родственниках из России, ха-ха-ха! Когда-то его предок явился сюда из далекой страны на севере – может, это и была Россия? Но как, скажите мне, Мюллер, Россия может быть родиной немца? Ха-ха-ха!

– Значит, это все, что вы можете мне рассказать про этого чудака? – начал терять терпение Войда. – Мне крайне необходимо познакомиться с ним и завоевать его доверие, чтобы составить собственное впечатление, господин Вапсаранаи! Можете ли вы помочь мне, по крайней мере, в этом?

– Безусловно! Но это обойдется вам в пятьдесят золотых гиней, дорогой Мюллер! – Вапсаранаи откинулся на спинку кресла и самодовольно пыхнул сигарой.

– Пятьдесят гиней?! Не слишком ли, любезнейший?

В это самое время Войда краем глаза заметил синий шелковый халат хозяина гостиницы. Мистер Ван, встав так, чтобы его не видел Вапсаранаи, делал ему какие-то жесты. Сопоставив их с исчезновением малайцев, Войда сделал вывод, что те по приказу своего хозяина проникли в его номер и наверняка роются в его багаже. Он встал и учтиво поклонился собеседнику:

– Простите, я должен ненадолго отлучиться, мистер Вапсаранаи! Я хотел бы показать вам фотографию одного человека, который давно знаком с Сумасшедшим Гансом. Возможно, вы его тоже знаете…

Полукровка попытался задержать Войду:

– Это всегда успеется, Мюллер! Погодите, я как раз хотел рассказать вам о своем плане…

Но Войда почти бегом устремился к выходу из ресторации, обратив внимание, что мистер Ван успел исчезнуть. Ворвавшись в соседние двери своего отеля, он бросился к лестнице мимо явно напуганных служащих.

Взбежав на свой этаж, Войда едва не споткнулся о тело китайского клерка – тот лежал в луже крови. Вытащив на ходу пистолет, Войда подкрался к своему номеру и прислушался: там явно кто-то был! Поляк попробовал распахнуть дверь, но она была заперта. Шепотом ругаясь, он вспомнил, что оставил ключ у портье, внизу. Но времени терять было нельзя, и Войда, отступив на пару шагов, бросился на хлипкую дверь, с силой ударив ее плечом. Как и ожидалось, дверь немедленно слетела с петель, и поляк едва не упал на нее. Удержавшись на ногах, он поднял пистолет: один из малайцев без всяких признаков почтения рылся в его чемодане.

– А ну, положи мой чемодан! – крикнул Войда, целясь в малайца.

Тот попятился в сторону веранды. Войда продолжил свое наступление, на мгновение забыв, что малайцев-то было двое! И немедленно поплатился за это: в неверном свете светильника сбоку мелькнула чья-то быстрая тень и одновременно Войда получил сильнейший удар в бок. Что-то, показавшееся ему раскаленным, вонзилось в его тело чуть ниже ребер. Тут же пришла и боль: начав поворачиваться к новому противнику, Войда закричал от этой боли и выронил пистолет, начал оседать на пол.

Он уже не видел, как в дверном проеме появился сначала Вапсаранаи, а за ним – хозяин гостиницы в сопровождении полудюжины слуг с короткими дубинками в руках. Помутневшее сознание Войды восприняло лишь двойной звук пистолетных выстрелов, и он потерял сознание, так и не узнав никогда, что, опасаясь разоблачения, Вапсаранаи без колебаний застрелил своих телохранителей…

Глава восьмая

Лауден

Главный констебль Королевской полиции Сингапурской колонии Британской короны Эдуард Голдсмит в очередной раз провел по лбу обширным платком и, с отвращением поглядев на насквозь мокрую ткань, скомкал его и засунул поглубже в ящик стола. Покосился на полисмена, навытяжку стоящего напротив, и с раздражением уставился на почти пустой графин. Подумать только, какой-то час назад этот графин был доверху наполнен холодной водой из глубокого колодца и к тому же наполовину погружен в лохань с колотым льдом, на котором в этакую дьявольскую жару глаза просто отдыхали! А сейчас? Констебль снова перевел взгляд на замершего перед ним младшего чина колониальной полиции Лаудена, и со злорадством отметил, что тому приходится еще хуже, чем страдающему от несусветной жары начальству. Не смея пошевелиться, Лауден только смаргивал заливающий глаза пот, и, вероятно, не чаял вырваться вон из душного кабинета. Постой-ка тут, постой, мстительно подумал Голдсмит и вдруг рявкнул так, что Лауден вздрогнул от неожиданности:

– Смолл! Эй, Смолл!

Из приемной раздался громкий стук мебели, там затопали, и в кабинет главного констебля заглянул заспанный письмоводитель.

– Опять спали за рабочим столом, Смолл? – язвительно осведомился главный констебль. – Молчите и не возражайте! Это видно по вашей вечно опухшей физиономии! Впрочем, вы способны спать и стоя, как старый мерин, забытый конюхами в стойле. Возьмите графин вместе с лоханью, Смолл, и отправляйтесь в аптеку, к этому старому немецкому жулику Веберу. Скажете, что господин главный констебль кланяется и просит прислать еще воды на льду.

– Слушаюсь, господин главный констебль!

– Да двигайтесь поживее, Смолл! И постарайтесь не уснуть на ходу! За последний месяц вы уже разбили два графина – боюсь, что Британской короне такие помощники, как вы, влетают в копеечку. – Главный констебль перекатил глаза на стоящего столбом Лаудена. – Впрочем, ваша неспособность к элементарной дедукции, Лауден, обходится Британии еще дороже. Неспособность к дедукции и элементарная безответственность, Лауден!

Нижний чин благоразумно хранил гробовое молчание, глядя в сторону начальства по уставу – на несколько дюймов выше головы главного констебля.

Голдсмит немного помолчал, раздраженно переложил несколько бумаг на столе и снова впер пристальный взгляд в лицо стоящего перед ним человека.

– За все время моей службы Ее Величеству – а тому пошел двадцать второй год, Лауден! – мне довелось видеть на службе немало тупых ослов. Но такого, как вы, признаться, еще не попадалось. Напомните-ка мне, Лауден, сколько раз я просил вас найти законный повод и вышвырнуть из Сингапура этого грязного полукровку Вапсаранаи? Господи боже, да тут и повода искать не нужно – этот негодяй сам предоставляет их ежедневно! И более чем достаточно – он целыми днями рыщет по Сингапуру в сопровождении своих слуг, по которым давно плачет тюрьма, обделывает свои темные делишки, облапошивает уважаемых и излишне наивных людей, водит дружбу с пиратами и шпионит для них… Лауден, любого из перечисленных мной поводов с избытком хватило бы для того, чтобы посадить Вапсаранаи на первый попавшийся корабль и выслать его за пределы нашей колонии! Дайте мне только грамотно составленный рапорт, включающий показания свидетелей или жертв этого проходимца – и он вылетит отсюда быстрее, чем забредшая в синагогу бродячая свинья! Но ведь вы, Лауден, неспособны даже на это!

Главный констебль с отвращением глотнул теплой воды, с досадой отодвинул стакан на край стола.

– И вот теперь извольте видеть: этот проходимец Вапсаранаи снова втянул нас в неприятности! – продолжал Голдсмит. – Явился в китайскую ночлежку, которую почему-то называют отелем, со своими подручными убийцами, которые зарезали постояльца! И тут же, пряча концы в воду, пристрелил их, как собак. Впрочем, туда этим малайцам и дорога – он только избавил британскую казну от расходов по их содержанию в тюрьме! Черт с ними, повторяю! Но теперь выясняется, что и сам постоялец был весьма темной и подозрительной личностью. Не успел он испустить дух, как с жалобой на него явился греческий проходимец-шкипер, на шхуне которого случился взрыв и пожар. И грек утверждает, что зарезанный – тайный агент русской политической полиции!

Истекающий потом Лауден подавил в себе горячее желание опрокинуть на сварливого начальника его же письменный стол. Или, по крайней мере, указать: чем он, Лауден, виноват, что пришлый чужестранец оказался чьим-то там тайным агентом? Ему очень хотелось также напомнить главному констеблю, что за последний год только он, детектив Лауден, четырежды подавал мотивированные рапорты о темных делишках Вапсаранаи. Однако рапортам не был дан законный ход – уж не потому ли, что злые языки в Сингапуре правы, и главный констебль использует подаваемые ему рапорты лишь для того, чтобы в очередной раз содрать с Вапсаранаи дополнительную мзду?

Однако Лауден достаточно давно служил в королевской полиции Британии, чтобы с полной отчетливостью уяснить: спорить с начальством не только бесполезно, но и чревато неприятными последствиями. Одно такое возражение в свое время и явилось причиной того, что его вышвырнули – сначала из Лондона, а потом и вовсе из метрополии – и послали служить в этот богом забытый Сингапур, где-то на краю света. Уж лучше промолчать и ничего не отрицать. Впрочем, от одного замечания Лауден все же не удержался:

– Осмелюсь заметить, господин главный констебль, что прибывший на греческой шхуне иностранец, по показаниям хозяина, сам пригласил в ресторан этого Вапсаранаи, и, таким образ, накликал беду на свою голову…

– Вы – осел, Лауден! – торжественно объявил Голдсмит. – Были, есть и, подозреваю, останетесь им! Неужели вы не понимаете, что если бы вы выполнили бы в свое время указание начальства и потрудились принять меры к изгнанию с Побережья негодяя Вапсаранаи, то и убийства в гостинице вообще не произошло бы?

– А взрыв на греческой шхуне? К нему-то Вапсаранаи вовсе не имеет никакого отношения, – робко возразил Лауден. – Шкипер утверждает, что взрыв – дело рук русского тайного агента. И что в багаже этого русского, уже после пожара, он обнаружил неиспользованные компоненты взрывчатки.

– После пожара? А вот я в этом вовсе не уверен, Лауден! Скорее всего, этот греческий прохвост сунул свой синий нос в багаж пассажира, едва тот успел сойти на берег! И нашел там какую-то пакость, которая и взорвалась от неумелого обращения. Этот грек – тот еще фрукт, вспомните только его рожу! Нужно быть ослом, чтобы не заметить такого. Вы взяли, кстати, у шкипера официальные показания относительно взрыва и пожара? Не удивлюсь, если все это устроил он сам – чтобы скрыть следы своих грязных плутней.

– Так точно, взял, господин главный констебль! Мой рапорт случаю, письменные показания хозяина гостиницы и пояснения доктора Брэда, производившего исследование трупа иностранца, допрос шкипера «Клеопатры», а также перечень вещей и предметов из багажа подозрительного пассажира шхуны – должным образом оформлены и представлены вам во-он в той папке, – Лауден, не смея пошевелиться, указал на папку глазами. – К бумагам я осмелился приложить и документы иностранца – как из его багажа, оставшегося на шхуне, так и из гостиницы. Весьма любопытный набор, осмелюсь доложить, господин главный констебль!

– Вот как? – презрительно осведомился главный констебль, брезгливо берясь за папку. – Вы что-то там предполагаете, что-то думаете – или полагаете, что действительно способны думать? Делать какие-то, даже элементарные выводы вам просто не свойственно, Лауден! Что ж, поглядим…

Голдсмит раскрыл папку и мельком проглядел бумаги, скептически фыркая над каждым листом и багровея от злости все больше и больше. Накал страстей вовремя снизило появление в кабинете письмоводителя Смолла с графином свежей холодной воды. Главный констебль с жадностью выпил сразу два полных стакана, перевел дыхание и несколько остыл. Осушив лицо с помощью нового платка, он слабым жестом услал топтавшегося в ожидании дальнейших указаний письмоводителя и милостиво кивнул Лаудену:

– Можете сесть и не маячить у меня перед глазами, Лауден. Кстати, какой у вас все же отвратительный почерк, господин детектив! Я и половины нацарапанного вами не могу разобрать – ну-ка, Лауден, изложите-ка события своими словами!

– Слушаюсь! Итак, господин главный констебль, третьего дня, как вам известно, хозяин китайской гостиницы Ван Ши Де сообщил в полицию о прискорбном происшествии – убийстве поселившегося у него в тот день некоего иностранца, записавшегося в книгу под именем Мюллер. Позднее я отобрал у китайца официальные показания. Ван Ши Де утверждает, что Мюллер, поселившись в гостинице, заказал в соседней ресторации обед и заодно попросил поскорее свести его с каким-нибудь местным ловким субъектом, хорошо знающим обитателей Сингапура. Он хотел навести справки о человеке, известном у нас по прозвищу Сумасшедший Ганс. Ван Ши Де послал за Вапсаранаи, предупредив все же гостя о скандальной репутации этого субъекта. Однако приезжего это не остановило, и он через хозяина пригласил Вапсаранаи к обеду. Последний явился, как вам уже известно, господин главный констебль, в сопровождении двух слуг-малайцев. Пока Мюллер и Вапсаранаи о чем-то договаривались в ресторане, эти малайцы потихоньку проникли в комнату постояльца и начали рыться в его багаже. Между нами говоря, господин старший констебль, я уверен, что послал своих слуг пошарить у Мюллера в багаже сам Вапсаранаи!

– «Между нами»? – презрительно фыркнул главный констебль. – «Между нами», Лауден? Это вполне очевидный вывод, и не сделать его мог только конченный идиот. Разумеется, малайцы и шагу без приказа Вапсаранаи не сделали бы!

Лауден хрипло откашлялся и с надеждой поглядел на запотевший в лохани со льдом графин. Ему так хотелось пить, что он готов был придушить своего начальника, которому мучения детектива доставляли явное удовольствие. Предлагать подчиненному утолить жажду этот старый негодяй явно и в мыслях не держал… Подавив раздражение, Лауден продолжил:

– Виноват, господин главный констебль! Итак, Мюллер, что-то заподозрив, решил вернуться в свой номер, и застал там прихвостней индийского полукровки. Итогом стычки стал малайский нож, который один из негодяев воткнул ему в бок. К этому времени в номер подоспели Ван Ши Де с гостиничной обслугой и Вапсаранаи, который тут же, якобы в порыве гнева, застрелил своих слуг…

– И таким образом спрятал концы в воду! – понимающе скривил губы Голдсмит. – Продолжайте, Лауден!

– Хозяин гостиницы вызвал доктора Брэда и послал за полицией, предложив Вапсаранаи до нашего появления не уходить. Что тот с величайшей неохотой и исполнил – понимая, что его уход может быть расценен полицией как весьма подозрительное обстоятельство. Между прочим, Ван Ши Де уверяет, что Вапсаранаи хотел было самолично до прихода доктора вынуть из раны Мюллера тот злополучный нож, и только настойчивость китайца не дала ему это сделать. Китаец, понимающий в этом деле, уверяет, что Мюллер в этом случае умер бы сразу. И не сказал бы даже той малости, которую успел сообщить доктору и полиции.

– И что же рассказал о Мюллере сам этот полукровка? О поручении, который тот хотел ему дать?

– Он утверждает, что почти ничего. Что Мюллера он ранее не знал, а тот, пригласив его, представился поверенным по какому-то делу о наследстве и говорил в основном намеками. И что успел назвать Вапсаранаи только имя этого Сумасшедшего Ганса, о котором ему, якобы, и поручено было навести справки. А, между тем, сам Мюллер…

– Погодите, Лауден! – поморщился главный констебль и залпом выпил третий стакан воды. – Погодите, что вы скачете, словно заяц! Излагайте последовательно. Итак, Сумасшедший Ганс. Вам удалось выяснить об этом субъекте что-нибудь новенькое?

– Ничего криминального, господин главный констебль! Ганс Берг является едва ли не самым старым обитателем нашей колонии. Говорят, что здесь жили и его предки по мужской линии. Он немец, хотя присутствие в его жилах китайской крови видно и невооруженным взглядом. Много лет назад Берг уехал было отсюда на родину, в Германию. Но, судя по всему, сумел добраться только до Индии. Прожил там несколько лет, завел свое мануфактурное дело в Бомбее, но потом вернулся в Сингапур. Господин со странностями: нелюдим, со своими соотечественниками почти не общается – как, впрочем, и с другими европейцами нашей колонии. В совершенстве знает несколько китайских наречий, однако, вознамерившись в свое время жениться, невесту, как говорят, искал только немецких кровей. Прозвище Сумасшедшего закрепилось за ним после того, как он взял в привычку встречать заходящие в нашу гавань корабли с каторжниками и одаривать мелкими гостинцами арестантов. Сначала это были только британские корабли, возящие каторжников в нашу австралийскую колонию. А когда Россия последовала британскому примеру и стала заселять восточную оконечность Азии, то Сумасшедший Ганс принялся встречать и русские корабли с осужденными преступниками.

– Я слышал, что этот Берг составил значительное состояние на жемчуге, – задумчиво молвил Голдсмит, проявив тем самым некоторое знакомство с предметом разговора. – И что у него одна из самых замечательных и дорогих коллекций жемчуга в южных морях.

– Мне тоже доводилось слышать подобные разговоры, господин главный констебль. Однако коллекцию, о которой много говорят, почти никто не видел. Никто – из европейцев, я имею в виду. К Сумасшедшему Гансу часто приезжают китайцы из прибрежных поселений, известных добычей жемчуга – и это все, что известно наверняка. Ходят слухи, что внебрачный сын Берга и служанки-китаянки, долгое время жившей в его доме, некий Ли, расплатился за купленную им рыбацкую шхуну целой кучей жемчуга. Но так ли это, и где Ли на самом деле взял жемчуг – доподлинно неизвестно. Гм-м… Господин главный констебль, не сочтите за дерзость…

– Что такое, Лауден?

– У меня от этой дьявольской жары, господин главный констебль, просто кружится голова и язык во рту – словно рашпиль. Позвольте стакан воды, господин главный констебль!

– Вот как? – притворно удивился Голдсмит. – Ну, раз вам невмоготу, то выпейте, конечно. И заканчивайте, ради бога, свой рассказ!

– Благодарю, господин главный констебль! – Лауден с наслаждением проглотил полстакана залпом, а оставшуюся воду решил смаковать медленно. – Итак, теперь об этом иностранце с немецкими бумагами на имя Мюллера. В его саквояже были обнаружены еще несколько комплектов документов на разные имена, в том числе и на имя русского подданного Власова, что в какой-то степени подтверждает показания греческого шкипера. Еще несколько комплектов бумаг – весьма интересных, господин главный констебль! – нами было обнаружено в чемодане таинственного иностранца. Да и сам багаж его – чрезвычайно подозрительный! Различные документы и экипировка могли в считанные минуты превратить немца Мюллера в английского офицера, русского дворянина или коммерсанта из Северо-Американских Соединенных Штатов. Причем качество этих документов – я взял на себя смелость кое-что показать двум-трем консулам, аккредитованным в Сингапуре – превосходное. Превосходное, отнюдь не кустарное, не вызывающее ни малейших сомнений в подлинности бумаг. Разоблачить самозванца с подобными документами могла только глубокая и тщательнейшая проверка, чего в обычной практике обычно не происходит.

– И каков же ваш вывод, Лауден?

– Самый очевидный, господин главный констебль! С учетом того, что в багаже лже-Мюллера нами были обнаружен динамит, различные химикаты и компоненты, явно предназначенные для изготовления мощной взрывчатки, а также взрывателей, я вынужден разделить подозрения греческого шкипера. Майор Пристли из экспедиционного корпуса, расквартированного у нас, утверждает, что самодельная взрывчатка из багажа лже-Мюллера и сами взрыватели широко используются подрывными элементами – бунтовщиками в России. Найденная в саквояже склянка содержит, как уверяет наш аптекарь Вебер, сильный яд. Плюс небольшой оружейный арсенал – все это подтверждает утверждение греческого шкипера о том, что его пассажир – тайный агент из России.

– А самого этого… как его, Лауден? – Мюллера – допросить не удалось?

– Его рана была слишком серьезна, господин главный констебль! Доктор Брэд, вызванный в гостиницу сразу после инцидента, согласился с мнением хозяина, что попытка вынуть нож из раны лишь ускорит смерть пациента. Его переложили на кровать и попытались, как смогли, облегчить страдания. Лже-Мюллер несколько раз ненадолго приходил в себя, но болтал что-то несвязное. И попросил, кстати говоря, позвать к нему для причастия и исповеди католического священника, буде таковой здесь есть. Воля умирающего была выполнена, и Ван Ши Де послал слугу за священником. Но когда тот явился, раненый уже едва мог говорить. Исповедаться он не успел. Единственное, что сумел выяснить падре, было то, что умирающий – поляк, считающий себя большим грешником. И прибыл, по собственному своему признанию, сюда для того, чтобы кого-то убить. Потом у раненого начались конвульсии, и доктор Брэд из милосердия вынул нож из раны, после чего лже-Мюллер испустил дух.

– М-да… Немного же вы выяснили, Лауден. Ситуация только запуталась – если исключить совершенно очевидное признание этого самозванца в том, что он прибыл в Сингапур для какого-то убийства. Вот этому, Лауден, я совершенно не удивлен. Трудно поверить, что субъект с подобным арсеналом прибыл сюда для ловли бабочек!

– С вашего позволения, господин главный констебль, теперь я выскажу свое мнение по этому поводу…

– Давно пора, Лауден! – главный констебль, кряхтя, вытащил из жилетного кармашка часы, щелкнул крышкой и с насмешкой воззрился на подчиненного. – Давно пора! Итак?..

– Я подробнейшим образом несколько раз допросил греческого шкипера о его странном пассажире, обстоятельствах его появления на борту шхуны, и о беседах шкипера с лже-Мюллером. И выяснил, что тот искал в Константинополе любое судно, направляющееся в Сингапур с минимумом заходов в попутные порты. Найдя греческую шхуну, он не торговался и согласился на высокую, прямо-таки грабительскую оплату, назначенную шкипером. Кроме того, меня, в частности, насторожил интерес, высказанным лже-Мюллером к русскому пароходу с партией каторжников, направляющемуся морским путем из европейского центра России на ее восточную окраину. Интерес этот пассажир старался не афишировать. Однако грек заметил, что по пути из Константинополя в Порт-Саид лже-Мюллер явно нервничал и успокоился только после того, как увидел этот пароход на тамошнем рейде, ожидающим очереди на проход каналом. Пассажир без торга согласился заплатить лоцманской службе Порт-Саида бакшиш за внеочередной проход шхуны, и поинтересовался у грека ходовыми качествами русского судна. А также тем, не знает ли он, долго ли это судно стоит в попутных портах.

– Вот это уже интересно, Лауден! Как же этот грек определил, что тот пароход перевозит русских каторжников?

– Дело в том, что в Адене, где шхуна делала кратковременную стоянку, лже-Мюллер тоже занервничал. Его интересовало, долго ли грек будет стоять тут. Думаю, он опасался – не обгонит ли русский пароход его шхуну. И еще он бегал в телеграфную контору – отправлял депешу и потом посылал за ответом корабельного юнгу. Пройдоха-грек, разумеется, заглянул в этот ответ. Депеша была из Порт-Саида, и касалась именно этого русского парохода. Тогда шкипер не поленился самолично навести справки о русском пароходе у портовых властей Адена – и вот узнал… Отправлял лже-Мюллер депеши и из Коломбо – и тоже, как можно догадаться, интересовался русским пароходом.

– А здесь?

– А тут, господин главный констебль, иностранец интересовался человеком, который встречает все пароходы с каторжниками, заходящими в наш порт! – с торжествующим видом закончил Лауден.

– Надеюсь, Лауден, вы навели справки в порту относительно ближайшего захода в Сингапур русских кораблей с каторжниками?

– Непременно, господин главный констебль! Более того – я отправил депеши с запросами в Порт-Саид, Аден и Коломбо – и уже получил ответы. Со дня на день в наш порт должен зайти русский пароход «Нижний Новгород», направляющийся из Одессы во Владивосток и далее на небольшой остров-каторгу у восточного побережья России.

– Неплохая, совсем даже неплохая работа, Лауден! Признаться, вы меня приятно удивили. Не ожидал от вас, право… Итак, ваши выводы, Лауден?

– Наш иностранец явно выполнял тайную миссию, связанную с пароходом «Нижний Новгород». И намеревался убить кого-то, кто плывет на этом пароходе. Именно для этого ему и понадобился местный человек. Сумасшедшего Ганса хорошо знают – и здесь, и на пароходах, перевозящих каторжников. Знают, и, несмотря на строгие меры безопасности и ограничение контактов каторжников с публикой в портах, допускают к арестантам. Совершенно ясно, господин главный констебль, что этот лже-Мюллер намеревался вступить в сговор с Сумасшедшим Гансом – или же втереться к нему в доверие – и подобраться вместе с ним поближе к борту русского парохода, когда тот бросит якорь в Сингапуре! А теперь…

– Что – «теперь», Лауден?

– А теперь, когда лже-Мюллер убит, нам остается только хорошенько допросить Сумасшедшего Ганса и попытаться выяснить – не знает ли он чего-нибудь? А когда русский пароход зайдет в порт, вызвать сюда капитана, рассказать ему все, что нам известно, и попытаться установить объект интереса убийцы…

– Фи, Лауден! А я-то только что похвалил вас! – презрительно фыркнул главный констебль. – Чего это ради, Лауден, мы будем таскать за русских каштаны из огня и ломать себе головы над грязными происками их тайных правительственных агентов? У Британии и ее подданных есть дела и поважнее, Лауден, нежели хоть в малости помогать России. Или вы никогда не слыхали, что между нашими державами нынче весьма натянутые отношения?

– Осмелюсь заметить, господин главный констебль, что упомянутый русский агент намеревался совершить тяжкое преступление на территории британской колонии. И только волею судьбы это преступление не совершилось.

– И слава Богу, что не совершилось. Теперь мы можем забыть все это, и предоставить русским обделывать свои делишки в другое время и в других местах, Лауден!

– И все же… Хотел бы напомнить, господин главный констебль, что в багаже лже-Мюллера были обнаружены документы на имя русского подданного Власова. И греческий шкипер на допросе показал, что его пассажир, уличенный им в плохом знании немецкого языка, признался в том, что на самом деле является подданным Российской Империи Власовым. Под этим предлогом мы могли бы обратиться за разъяснениями к капитану русского парохода. Передать ему, как представителю русских властей, личные вещи убитого – разумеется, за исключением взрывчатки, оружия и прочих атрибутов рыцарей плаща и кинжала, так сказать. И понаблюдать за реакцией капитана… А вдруг что-нибудь да всплывет, господин главный констебль!

– Делайте что хотите, Лауден! – раздраженно отмахнулся от подчиненного Голдсмит. – Играйте сами в рыцарей плаща и кинжала, если вам угодно… И если, конечно, если у вас есть избыток времени, свободного от выполнения непосредственных служебных обязанностей. А когда наиграетесь досыта, Лауден, не сочтите за труд, – в голосе главного констебля зазвучала откровенная насмешка. – Когда наиграетесь, Лауден, примите меры к тому, чтобы ни Сумасшедший Ганс, ни прочие бесноватые обитатели нашей благословенной колонии не шлялись по причалу во время стоянки русских пароходов с каторжниками! Нам только не хватает здесь неприятных инцидентов с русскими!

– Но… Но на каком основании, господин главный констебль, я могу запретить господину Бергу появляться на причале? – тяжко вздохнул детектив. – Он же совершенно безобиден! И сами русские позволяют ему общаться со своими невольными пассажирами во время заходов в Сингапур вот уже много лет. К тому же, господин главный констебль, наблюдение за порядком на причале не входит в мои обязанности, это дело портовой стражи…

– Входит или не входит – разбирайтесь со своими коллегами-бездельниками из портовой стражи сами, Лауден! – бесцеремонно оборвал подчиненного Голдсмит. – Но запомните: если после моего предупреждения вы допустите еще одно убийство или международный инцидент с русскими, то дослуживать до пенсии будете на дальних островах, в качестве сборщика податей с туземцев! Ступайте!

* * *

Через два дня после появления в Сингапуре «Клеопатры», доставившей сюда жандармского агента Войду, на рейде бросил якорь русский пароход «Нижний Новгород». С него была спущена шлюпка, на которой трое дюжих матросов-гребцов сноровисто доставили к берегу старшего помощника капитана Стронского с бумагами и рундучком, в котором хранилась корабельная касса. Встретивший русского моряка портовый чиновник любезно пояснил, что начальник порта уже отбыл из конторы в свою резиденцию, и все вопросы, связанные со швартовкой судна и его бункеровкой углем и пресной водой, могут быть решены только утром следующего дня.

Детектив Лауден, давно уже топтавшийся на причале, с интересом наблюдал, как русский моряк, нимало не смущенный огорчительной новостью, ловко сунул чиновнику в жилетный кармашек блеснувшую в закатных лучах золотую монету. И на отличном английском языке заявил, что у него к начальнику порта есть неотложное дело. И что капитан русского парохода в его лице покорнейше просит начальника порта ненадолго прервать свой отдых. Моряк выразил готовность компенсировать хлопоты и беспокойство властей, связанные с внеочередным оформлением всех надлежащих бумаг.

Портовый чиновник, вмиг ставший любезным и предупредительным, тут же развил бурную деятельность. Один из отиравшихся поблизости портовых оборванцев был отправлен с запиской к начальнику порта в его резиденцию, второй послан на поиски конной коляски – чтобы доставить русского моряка в контору порта. Не желает ли господин моряк в ожидании ответа поужинать? Или, по крайней мере, глотнуть холодного пива в таверне?

Стронский от пива отказался. Однако тут же заметил, что идея насчет ужина кажется ему заманчивой, и он от имени русского флота пригласил портового чиновника откушать на борту парохода – только попозже, после завершения всех необходимых формальностей. «Нижний Новгород» перевозит особый груз, заявил чиновнику русский моряк. Поэтому время стоянки парохода во всех портах предельно сокращено. А ему, старшему помощнику капитана, еще предстоит закупить здесь уголь, пресную воду и организовать бункеровку. Вот если бы господин чиновник был настолько любезен и подсказал честных торговцев, которые готовы были бы продать уголь и воду, а также организовать ночную бункеровку судна… При этих словах русский моряк несколько раз встряхнул своим рундучком, и в нем что-то звонко забрякало…

Нет проблем, горячо уверил моряка чиновник. И тут же написал еще пару записок, которые очередные оборванцы помчалась доставлять адресатам. К тому времени на причале появились и конные коляски. Один из матросов остался охранять шлюпку, двое других уселись в одну коляску, Стронский с чиновником в другую, и процессия укатила в портовую контору.

Проводив коляски глазами, Лауден в задумчивости почесал в затылке: если русские решили потратиться на ночную бункеровку судна углем и водой, то и судно, пожалуй, может сняться с якоря рано утром. Значит, времени для приватного разговора с капитаном у него может и не оказаться. Поразмыслив, Лауден решил попросить русского капитана о встрече через его старшего помощника, когда тот вернется на причал. Оглянувшись, он кивком головы подозвал к себе ближайшего портового оборванца:

– Эй, ты! Да-да, ты!

Оборванец приблизился к полицейскому, мгновенно опознанному всеми портовыми аборигенами – несмотря на отсутствие форменного мундира. Приблизился с опаской: он справедливо не ожидал от полицейского ничего для себя хорошего.

– Отправляйся к конторе порта, и как только русские моряки выйдут от начальника, бегом ко мне. Найдешь меня здесь, в таверне, понял? И не дай тебе твой китайский бог опоздать или промедлить! – сурово предупредил посыльного Лауден. – Если моряки уплывут на шлюпке до моего разговора с ними, ты до конца своих дней будешь дробить камни вместе с каторжниками! Я запомнил твою рожу, так и знай! Отправляйся!

Оборванец уныло кивнул и мелкой рысью побежал прочь. На заработок у полицейского можно было и не рассчитывать – хорошо еще, если тот расплатится пинком или подзатыльником и не поволочет в участок на работы.

В таверне Лауден спросил пинту темного пива и расположился в ожидании гонца на открытой террасе. Здесь он окончательно продумал предстоящий непростой разговор с русскими моряками.

Он отдаст им под расписку багаж Власова-Мюллера – не весь, разумеется. Документы, одежда, личные вещи, целый чемодан каких-то древних кувшинов, амфор и черепков. Без взрывчатки и оружия – про это русским будет только сообщено. Заодно любопытно будет поглядеть и на реакцию русских моряков – и на столь странную экипировку своего соотечественника, и на сообщение Лаудена о том, что Власов намеревался убить кого-то с «Нижнего Новгорода».

Дождавшись своего гонца-оборванца, Лауден мигом покончил с пивом, бросил на стол монету и отправился на причал. Там он легко перехватил русского моряка, и легко договорился с ним о рандеву с капитаном судна. Если русский и удивился неофициальной просьбе полицейских властей Сингапура о встрече с капитаном, то виду не подал. И от себя радушно пообещал угостить Лаудена на борту «Нижнего Новгорода» настоящей русской водкой.

Оставалось только ждать. И Лауден в сгущающихся сумерках, в числе прочих праздных зевак, долго наблюдал за шлюпкой, удаляющейся от берега, а потом за маневрами русского корабля, вскоре поднявшего якорь и осторожно пробирающегося с рейда к самому дальнему и глухому углу причала.

К этому времени уже совсем стемнело, и в железных бочках, расставленных по всему причалу, уже горели огни.

Отказавшись от услуг лоцмана, капитан Кази подводил судно к причалу Сингапура своим ходом. К тому моменту, когда правый борт «Нижнего Новгорода» мягко, без толчков прижался к бревенчатому краю причала, и на берег с носа и кормы полетели концы причальных канатов, поблизости в ожидании начала погрузки уже топтались десятка три китайских грузчиков-кули. Их на судно допустили не сразу. Сначала с «Нижнего Новгорода» спустились четверо вооруженных карабинами караульных, потом с левого борта были спущены две шлюпки с матросами – они заняли свои посты с другой стороны судна.

Лауден вздохнул, поправил лихо сдвинутый котелок и решительно зашагал к трапу «Нижнего Новгорода». Давнишний офицер уже поджидал его у поручней и махнул рукой караульным и вахтенному матросу: пропустить!

– Об этом не может быть и речи, господин полицейский! – решительно заявил капитан Кази, щедро наполняя рюмку гостя в четвертый раз. – О том, чтобы взять на борт тело нашего погибшего соотечественника с тем, чтобы доставить его в Россию, не может быть и речи! «Нижний Новгород», к вашему сведению, не имеет лишнего ледника, а тот, что имеется, до предела загружен скоропортящейся провизией. Вы же понимаете – не считая экипажа, у меня шесть с половиной сотен душ арестантов, которые, между прочим, едят как все прочие люди, три раза в день! Я уже не говорю о санитарных нормах, не позволяющих перевозить в одном леднике продовольствие и тела усопших. К тому же, насколько я понимаю, это неофициальная просьба британских колониальных властей, не так ли? Пейте, господин Лауден! Это настоящая русская водка! Ваше здоровье! Рекомендую также вашему вниманию традиционную русскую закуску – вот тут, рядом с вашим прибором!

Лауден с удовольствием опрокинул в рот обжигающую жидкость, невольно крякнул и с жадностью набросился на маринованные огурчики.

Капитан, помедлив, пригубил свой коньяк и покосился на хронометр. Чертовы англичане! Втридорога дерут за уголь, пресную воду продают по цене «Мозельского», а теперь еще и развели какие-то малопонятные интриги с телом невесть откуда взявшегося в Сингапуре русского чиновника. Причем переговоры с ним, капитаном русского флота, ведет даже не начальник здешней полиции, а рядовой полицейский!

Детектив Лауден отдышался после крепкой водки, вытер платком вспотевший лоб и покивал головой:

– Вы правы, господин капитан! Наше предложение забрать тело – это только неофициальная просьба. Вариант, так сказать. Не имеете такой возможности – ради бога! Тело предадут земле здесь же: при господине Власове, как выяснилось, была с собой весьма значительная сумма и в фунтах, и в валюте других стран. Эти деньги по завершении следствия будут переданы в канцелярию господина губернатора, и если родственники усопшего в дальнейшем заявят на них свои права, то их претензии будут удовлетворены – за вычетом расходов на похороны, разумеется. Вот это я и прошу довести до сведения соответствующих русских властей. И присовокупляю к этому личные вещи покойного.

– Так в чем же тогда проблемы, милейший? – капитан Кази начал терять терпение. – Бумаги и личные вещи покойного надворного советника Власова будут переданы русским властям по прибытию судна во Владивосток. Расписку в их получении я напишу тотчас… Что же касается сообщенной вами конфиденциальной информации о том, что господин Власов ожидал здесь, в Сингапуре именно мой пароход и якобы намеревался убить кого-то с «Нижнего Новгорода», то увы! Ничем не могу быть полезен! Более того: как мне кажется, это чисто полицейское дело! Дело властей Сингапура, а никак не мое-с! Да, голубчик! С минуты на минуту мой помощник закончит проверку статейных списков перевозимых на «Нижнем Новгороде» арестантов. И если среди них окажется человек с такой же фамилией, либо господин Власов окажется упомянутым в этих списках в качестве родственника, то вам об этом скажут. Более ничем полезным быть вам, господин полицейский детектив, увы, не могу-с! Всякого рода дознания не являются ни моими обязанностями, ни любимым родом занятий. Извольте – могу довести результаты вашего следствия до русских властей во Владивостоке – но не более того!

Почувствовав раздражение русского капитана, Лауден пошел на попятную.

– Боже упаси, господин капитан! – Лауден молитвенно прижал руки к груди. – Боже упаси, я вовсе и не имел в виду перекладывать на вас либо на экипаж парохода свои полицейские обязанности! Просто я думал, что моя информация заинтересует вас…

– Ни в малейшей степени, любезный! – Кази, отбросив всяческую дипломатию, решительно убрал графинчик с водкой в шкаф и демонстративно щелкнул крышкой дорогого брегета. – Ни в малейшей степени! В настоящий момент, господин детектив, меня больше интересуют вопрос бункеровки трюмов моего парохода углем и пополнение судовых запасов пресной воды. А вместо того, чтобы лично проследить за этим, я, извините, выслушиваю в кают-компании какие-то полицейские истории. А мой первый помощник – которому, кстати говоря, тоже надо бы быть на палубе! – роется для вас в статейных списках арестантов. А-а, вот, кстати, и он! Заходите, голубчик! Ну-с, Роман Александрович, что у вас? Нашли что-нибудь?

Стронский протянул капитану бумагу, отчеркнув ногтем нужное место. Кази, нахмурившись, быстро пробежал глазами документ, потом принялся читать второй раз, уже внимательнее. Прочитав, он вопросительно посмотрел на старшего помощника, поняв, что у того есть что сказать приватно, он решительно повернулся к Лаудену:

– Господин полицейский, соблаговолите немного подождать. Я должен отдать необходимые распоряжения. Выйдем, Роман Александрович!

– О-о, разумеется, господин капитан! Сколько вам будет угодно!

Выйдя вслед за Стронским из кают-компании, капитан Кази плотно прикрыл дверь и вернул старшему помощнику бумаги.

– Расскажите своими словами, голубчик! – попросил он. – Тем паче, я вижу, у вас есть сообщить нечто такое, чего нет в документах…

– Ландсберг, господин капитан! – негромко доложил Стронский. – Снова Ландсберг! Человеком, из-за убийства которого Ландсберг попал под суд и получил каторгу на Сахалине, был Власов. Надворный советник Власов.

Капитан в растерянности уставился на старшего помощника, помолчал, потом ухватил Стронского за пуговицу кителя.

– Голубчик, у меня голова идет кругом. Так он что – не убил этого самого Власова? Тогда почему…

– Речь, полагаю, идет о брате убитого Ландсбергом чиновника в отставке, Сергей Ильич, – Стронский улыбнулся углами рта. – Дело Ландсберга, ежели помните, прогремело после этого убийства на всю Россию. О нем писали все газеты – а я, грешник, собираю подобные публикации. Делаю вырезки – начал для младшего брата, гимназиста: он у меня юриспруденцией бредит, в университет собирается. А потом, знаете ли, и сам вырезками увлекся. Очень поучительный матерьялец порой подбирается… Так вот, чтобы не отвлекаться! Фамилия Власова, как только этот полицейский упомянул ее, мне почему-то показалась знакомой. Но вспомнил я не сразу – времени-то сколько прошло, господин капитан! А нынче, когда я начал просматривать статейные списки, вдруг вспомнил. Нашел сопроводительные бумаги Ландсберга – точно!

Капитан Кази помолчал, осмысливая услышанное.

– Выходит, брат убиенного Ландсбергом чиновника решил отомстить и подкарауливал здесь, в Сингапуре, наш пароход? Святые угодники, ушам своим не верю, Роман Александрович! Чтобы человек, влекомый жаждой мести, предпринял этакую одиссею через полмира! Опера прямо! Шекспировские страсти, ей-богу!

– Да не шекспировские тут страсти, Сергей Ильич! – вздохнул Стронский. – Сюжетец здесь покруче рисуется! Я про вырезки свои вам не зря толкую – часть из них у меня с собой, здесь. Поглядевши статейный список нашего героя, взялся я за эти самые вырезки – так и есть! Газетные репортеры-то, когда судебный процесс над Ландсбергом уже завершался, наперебой землю носом рыли, искали, чем еще интерес читающей публики к своим изданиям подогреть. И раскопали-таки историю брата убитого Власова. Стали им интересоваться – а чего это ростовщик ближайшего родственника в духовной обошел? И все ценные бумаги в завещании своем Ландсбергу отписал?

– И что же там с братом, голубчик? Может, потом все это расскажете, на досуге? Неудобно все-таки, человек ждет…

– Сей момент, Сергей Ильич! Рассказ мой почти закончен, и имеет прямое отношение к нынешнему полицейскому визиту. Так вот: братец Власова, как раскопали газетчики, оказался провинциальным гимназическим учителем из уездного городишки где-то в Саратовской губернии. К тому же, как следует из газетных отчетов, он инвалид: правая рука у него высохла с десяток лет назад, после падения из коляски. А полицейский наш про сухорукость здешнего Власова и не поминал. Наоборот – помните? – рассказывал, что этот сингапурский Власов, обнаружив в своем гостиничном номере налетчиков, боролся с двумя дюжими малайцами. Это раз, Сергей Ильич! Второе: братья Власовы, по утверждению газетчиков, насмерть рассорились еще в молодые годы, и отношений почти не поддерживали! Так что роль мстителя младшему совсем не подходит. Скорее уж наоборот: завещание убитого в Петербурге Власова, по которому состояние было отписано им Ландсбергу, по решению суда было аннулировано. И деньги достались именно брату покойного! Так что, получается, не было у него никакого резона мстить убийце своего брата, Ландсбергу-то! И третье: газеты по завершению процесса писали, что, получив наследство, Власов-младший немедленно пустился во все тяжкие, завел содержанку-хористку и укатил с ней в Европу. Там он быстро спустил все наследство, попал в долговую тюрьму и чисто в российских традициях спился. Так что не наш это братец, Сергей Ильич! Путают что-то здешние англичашки, ей-богу! А вернее всего – темнят просто!

– Эк вас, голубчик, понесло: «темнят»! – недоверчиво покрутил головой Кази. – Я, признаться, англичан тоже не люблю, но это же не означает, голубчик, что на них всех собак вешать должно! Откуда бы они тут наши-то газеты читали, где все подробности и перипетии про братьев Власовых расписаны? Ну нашли при убиенном иностранце документы российского подданного – к кому же им еще обращаться-то? Не к туркам, чай, не к индусам же! Тем более что иностранец этот явный интерес именно к «Нижнему Новгороду» имел.

– Не скажите, Сергей Ильич! – упрямился Стронский. – Припомните, господин капитан: отчего это полицейский Власова несколько раз Мюллером назвал? И физиономия у него все время была этакая… Хитрющая! Словно проверял нас, за реакцией наблюдал. И потом – помните, он интересовался своим же, местным соотечественником, Бергом? Коего они тут Сумасшедшим Гансом окрестили? Не опасаются ли, мол, господа русские моряки допускать общение с арестантами хотя бы и безобидного, но все ж сумасшедшего немца? А, Сергей Ильич? Здесь какой-то немец – и наш Ландсберг. Да еще и некий Мюллер, отчего-то полицейским приплетенный…

– Не морочьте хоть вы мне голову, Роман Александрович! – взмолился Кази. – Нам-то что за дело до всех этих немцев? Своего бы до Сахалина довести и сдать, так сказать, с рук на руки тюремному начальству, со всеми прочими арестантами! Вы мне лучше, батенька, посоветуйте – полисмен-то ждет нас! – говорить ли ему про выявленные вами сведениями о Ландсберге и Власове? Он ведь понял, что мы что-то обнаружили, ждет-с!

– Полагаю, что не стоит! – покачал головой Стронский. – Мы с вами уже выяснили, что убитый здесь субъект никакого отношения к нам и перевозимым арестантам иметь не может. А здешняя полиция может за совпадение имен зацепиться – мы же не знаем, что у них на уме! Задержат выход парохода, чего доброго… Я вот что подумал, Сергей Ильич: а не попытаться ли нам англичашку этого подпоить, да у него побольше выведать? На русскую водочку он явно запал. Может статься, что-то интересное да полезное и узнаем, а?

– Не лишено резона, голубчик. Не лишено-с… Только меня, Роман Александрович, от этого дела увольте, за-ради господа-бога! Вы за арестантов на пароходе ответственность несете. И коли полагаете, что сие неформальное общение с англичанином будет небесполезным – вам и карты в руки, батенька! А за бункеровкой угля и воды я уж сам с боцманом и вторым помощником пригляжу. Заодно уж и за этим, как его? Да-да, Гансом этим местным, будь он неладен… А вы уж расстарайтесь, батенька! Вот вам ключи от нашего водочного погребка – действуйте!

– Слушаюсь, господин капитан! – хмыкнул Стронский и лихо повернулся на каблуках.

Хмыкнул в свою очередь и капитан Кази, направляясь на верхнюю палубу, глухо гудевшую под босыми пятками двух десятков местных грузчиков, бегом носящихся с рогожными кулями ньюкаслского угля.

Бункеровка судна шла под бдительным присмотром боцмана и двух старших матросов: они и считали кули с углем, и заодно присматривали за грузчиками-китайцами – чтобы те не шлялись по палубе без дела.

Подходить к боцману капитан Кази не стал, чтобы не сбить того со счета. Понаблюдав за деловой суетой несколько минут, он направился на бак судна, где другая команда грузчиков с участием матросов закатывала по сходням огромные бочки с пресной водой. Здесь же капитан нашел и своего второго помощника, делившего внимание между погрузкой и присмотром за причалом. Заметив капитана, второй помощник оправил китель и бодро отрапортовал о ходе работ.

– Молодцом, батенька! – похвалил помощника Кази и кивнул на причал. – А там как?

– Как обычно, господин капитан. Местная полиция допустила на причал, с нашего ведома и согласия, нескольких торговцев с фруктами. Наши караульные матросики их держат на расстоянии, дозволяют приближаться к иллюминаторам арестантского трюма по одному, и только по просьбе тех арестантов, которые изъявляют желание купить что-нибудь.

– Покупают?

– Мало, господин капитан. Видно, денег у них негусто, да и берегут последние медяки до Сахалина: здесь побалуешься ананасом, а там-то о брюхе голодном думать надо будет. Так что больше спрашивают, ценам здешним дивятся.

– А что немец здешний знаменитый? Который каждый пароход с каторжными встречает? Тут он?

– Был туточки, господин капитан. Как обычно, с двумя корзинами гостинцев.

– Как обычно? – удивился Кази.

– Так ведь я ж не впервой его вижу, господин капитан. Четвертый год на «Нижнем» служу, насмотрелся тут всего, осмелюсь доложить… Так вот, про Ганса этого. Он явился, разрешения спросил у начальника караула, все чин-чином… По-немецки поговорил с кем-то из арестантов, гостинцы роздал – разумеется, после того, как начальник караула корзины проверил и осмотрел. Как обычно, ничего недозволенного, господин капитан – табак, фрукты, хлеб, ерунда всякая – вроде носовых платков и каких-то книжек. Да вы не извольте беспокоиться, господин капитан, я не первый сплав каторжный на Сахалин везу, немчика этого хорошо знаю. Он чудак, но безобидный. Как не пустить его? И арестантам вспомоществование…

– Вспомоществование, говорите, голубчик? Действительно, радости-то у наших субчиков маловато, прямо можно сказать. А впереди, в каторге, и того меньше… Вы вот что, голубчик: распорядитесь, чтобы караульные торговцам передали – я закуплю шесть с половиною сотен ананасов, по числу арестантов. За их примерное, скажете, поведение во время продолжительного плавания. Чтобы каждый, черт возьми, мог попробовать сей фрукт. Ежели не найдется у торговцев потребного числа анансов – пусть подвезут, но не позднее семи часов утра местного времени.

– Не дороговато ли казне обойдутся ананасы для каторжан, господин капитан? Я к тому, что в упрек вам не поставит начальство сие гуманничание?

– А хоть бы и поставили, батенька! Шесть копеек, кажется, за штуку тут спрашивают? Невелики деньги. Да на круг и дешевле наверняка выйдет. Ничего, выдержим, батенька! Вы уж распорядитесь, не забудьте!

– Слушаюсь, господин капитан! Сей момент!

– Ну, сей момент не обязательно – погрузку сперва закончить надо, – Кази вздохнул, повернулся и пошел на мостик.

В дверь капитанской каюты постучали.

– Разрешите, Сергей Ильич?

Кази, обернувшись, увидел в дверях своего первого помощника Стронского.

– А-а-а, заходите, заходите, батенька! О-о, да и вид у вас совсем свежий, Роман Александрович! Никак ваша водочная «миссия» с англичанином не вышла?

– Как это она могла не выйти? – усмехнулся Стронский, закрывая за собой дверь. – Против русской водки, как известно, никакой англичанин не устоит! А что до моего бравого вида – так меня на юте полчаса, не меньше, холодной водой в порядок и в соответствие приводили. Да и пропускал я, конечно, рюмочки, когда англичанин отвлекался. Так что миссия моя выполнена, господин капитан!

– Ну тогда докладывайте. Да вы садитесь, садитесь!

– Благодарю, – Стронский присел на краешек стула, вынул из кармана несколько листов бумаги, аккуратно разложил перед собой. – Собственно, докладец мой небольшим будет. Англичане уверены, что убитый в местном отеле накануне прихода «Нижнего Новгорода» иностранец имеет самое прямое касательство к русскому Жандармскому корпусу. Какое именно – они и сами доподлинно не знают. Но в том, что это тайный правительственный агент – сомнений у них нет!

– Час от часу не легче! – простонал капитан, берясь за голову. – Что за фантазии этим британцам в их бедовые головы взбрели? С чего они взяли про Жандармский корпус? Только потому, что у убитого оказались русские документы на имя Власова?

– Ну документы у него, положим, не только русские при себе были, Сергей Ильич. Как выяснили в здешней полиции, бумаги у подозрительного иностранца оказались на все случаи жизни – и русские, и немецкие, и британские. И все – на разные имена. Но самое главное – багаж! В багаже у нашего соотечественника оказалось и оружие, и яды, и даже взрывчатка.

– Да почему же они думают, что это наш, русский? Если у него и немецкие, и английские бумаги были при себе?

– Я тоже на это внимание обратил, и в беседе с полисменом попытался откреститься от такого соотечественника. Но британцы не лыком шиты, Сергей Ильич! Во-первых, они дотошно и неоднократно допросили греческого капитана торговой шхуны, на которой Мюллер-Власов прибыл в Сингапур из Константинополя. Грек оказался человеком наблюдательным, и кое-что про своего пассажира узнал. Тот прибыл в Турцию из России, в Константинополе, замечено, побывал с визитом в Русской миссии. А оступившись где-то, невольно выругался по-польски. Во-вторых, умирая, он попросил призвать к себе католического священника. А британцы прекрасно знают, что Польша входит в состав Российской империи – вот и сложили два и два. В-третьих – эта клятая взрывчатка. Англичашка-детектив клялся, что здешний офицер-артиллерист, коему показали образцы найденного в багаже Власова бомбистского снаряжения, категорически уверен: взрыватели такого типа используют только русские нигилисты-революционеры.

– Так, может…

– Извините, не может, Сергей Ильич! – твердо заверил капитана Стронский. – Таковое предположение у здешней полиции тоже появилось, однако имеется нестыковочка! Если бы сей субъект был русским бомбистом-террористом, то качество его документов было бы гораздо ниже, чем те, что обнаружены у Власова – или как его там по-настоящему. Это – подделки высочайшего уровня, за которыми угадываются не недоучившиеся гимназисты и студенты-вольнодумцы, а мощная государственная система-с. Коей у нас в России, как вы и сами наверняка понимаете, может быть только Корпус!

– Стало быть, жандармский агент намеревался убить кого-то из наших арестантов, – протянул вслух Кази. – А иначе – зачем ему сводить знакомство с местным немцем, известным в Сингапуре тем, что он встречает все пароходы с каторжанами и общается с ними, гостинцами одаривает? И при этом, заметьте, батенька, не вызывает ни малейшего подозрения у экипажей и караульных команд! Ведь если бы сей агент намеревался расправиться с кем-то из экипажа либо из пассажиров «Нижнего Новгорода» – немец этот был бы ему совершенно не нужен! Нам ведь в портах визиты делают и чиновники разные по своим должностным обязательствам, и просто любопытствующая публика. Пассажирами вот просятся к нам – и все попадают на «Нижний» без препятствий… Я верно рассуждаю, батенька?

– Так точно, господин капитан! – кивнул Стронский. – И я пришел к тем же выводам. Но еще одна нестыковочка имеется, Сергей Ильич! Жандармский корпус, как известно, является полицией политического свойства. Уголовными преступниками они не занимаются, и никогда не занимались – а из политических у нас, согласно статейных списков и сопроводительных бумаг, всякая мелочь, извините, перевозится этим сплавом. Можно, конечно, еще раз их бумаги поглядеть… Но я совершенно убежден, Сергей Ильич, что среди наших политических арестантов фигурантов, достойных столь дерзкой, опасной, далекой от России и весьма затратной, смею предположить, карательной акции всесильного Жандармского корпуса, просто нет! Хотя…

– Что же вы замолчали, батенька? – подался вперед капитан.

– Разве что арестант Жиляков представлял для Корпуса определенный интерес, – протянул Стронский. – Если изволите помнить, господин капитан, это один из тех арестантов, которых мы схоронили в Красном море – ну после аварии в машинном отделении, помните? Из благородных, бывший офицер, полковник в отставке. Так вот, он, строго говоря, был из политических, однако еще в пересыльной тюрьме добровольно попросил перевести его к уголовникам. А осужден он был, я прекрасно помню, за убийство какого-то жандармского чина. Хотя то убийство было определено политическим, полагаю, по чисто формальным признакам. А на самом деле – из мести за случайную гибель сына Жилякова.

– Но ведь старик же умер в море, не выдержав тягот пути!

– Да, но жандармы-то не могли этого знать, Сергей Ильич!

– Хм, – задумался Кази. – Мистика и казуистика! Сомневаюсь я, батенька, в ваших умопостроениях. Не шефа жандармов ваш Жиляков убил, я полагаю! И не члена царствующего – Боже нас от этого упаси! – дома. Я бы знал, коли так было. Чтобы из мести за гибель какого-то рядового чина Жандармский корпус этакую карательную экспедицию через полсвета снарядил? Окститесь, батенька, не поверю никогда!

– Воля ваша! – вздохнул Стронский. – Я и сам эту свою версию, признаться, всерьез не принимаю – так ведь больше просто не на кого и подумать!

– Ну а раз не на кого думать, то и думать нечего! – Кази решительно прихлопнул ладонью по столу, словно ставя в разговоре точку. – Наплюйте, батенька, и выбросите эти глупые загадки из головы. У нас, слава богу, и своих задачек хватает. С британцем-полицейским, я полагаю, вы по-доброму расстались? Надеюсь, вы вместе с багажом нашего убиенного соотечественника не приняли от него для передачи властям во Владивосток взрывчатку и прочие эти мерзости из арсенала нигилистов?

Стронский криво усмехнулся:

– Да он, Сергей Ильич, и не предлагал. Бумаги, личные вещи, одежда, черепки какие-то доисторические. Ах, да – еще письменный настольный прибор. Тяжеленный! И для чего этот Власов-Мюллер его с собой через десять морей волок – непонятно! Забавная, конечно, вещица – из бронзы, между прочим.

– Может, антиквариат?

– Вряд ли, Сергей Ильич! Вряд ли – бронза совсем не потемнела от времени, а следов чистки на чернильницах и ручках нет. Да и сама отливка какая-то небрежная, заусенцы кое-где попадаются – вряд ли это работа настоящего мастера. Те марку берегут, такую небрежность не допускают… Не хотите ли взглянуть?

– Нет уж, батенька, увольте-с! – капитан встал, показывая, что разговор окончен. – Увольте! Вы приняли все по описи – вы и храните у себя, до передачи русским властям во Владивостоке. И хватит об этом! Что у нас с бункеровкой? С пресной водой?

– К семи утра никак не поспеваем, Сергей Ильич! – развел руками Стронский. – Вода в потребных количествах уже на борту, а вот уголька на портовых складах у них маловато оказалось, ждем-с еще одного торговца. Так что, имея в виду прилив, не раньше полудня выйдем.

– Ну сие беда невеликая, – махнул рукой Кази. – Нагоним отставание, путь не близкий. А вы, Роман Александрович, все же пойдите отдохните после ваших «застольных стараний».

– С этим всегда успеется, Сергей Ильич! – бодро встряхнул головой Стронский. – Сами изволите говорить – путь неблизкий! А у меня тут, кстати, и мыслишка появилась: не навестить ли мне здешнего немчика, Ганса этого?

– Помилуйте – это еще зачем? Как я понял из объяснений полисмена, наш убитый соотечественник добраться до него не успел…

– Это полисмен утверждает, что не успел! – многозначительно пошевелил бровями Стронский. – А как на самом деле было – Бог знает! Дозвольте провести небольшую разведку, господин капитан! Любопытство, знаете ли, разбирает. Да и все одно до полудня стоять будем тут.

– Идите, коли любопытно! – пожал плечами Кази. – Только, прошу, поосторожнее, там, Роман Александрович!

Ретроспектива-8

Человек, которого называли Сумасшедшим Гансом, проснулся в свое обычное время и звякнул серебряным колокольчиком в виде причудливой рыбки. Не успел стихнуть мелодичный звон, как внутренняя дверь спальни, обтянутая желтоватым пергаментом, отодвинулась, пропуская слугу с маленьким подносом, на котором красовалась миниатюрная, не более половины гусиного яйца, чашка чаю. Поставив подношение на край резного столика у кровати, слуга склонился в поклоне, отошел к раздвижной двери и замер в ожидании дальнейших распоряжений.

Накинув халат, Сумасшедший Ганс с наслаждением, очень мелкими глотками, выпил свой утренний чай, сунул ноги в шлепанцы и направился мимо пребывающего в неподвижности слуги-китайца в сад.

Утренняя прогулка по саду была традиционным утренним ритуалом хозяина поместья на окраине Сингапура. Гансу уже минуло пятьдесят лет, однако шаги его были упруги, а походка никак не походила на возрастную. Пройдя несколькими извилистыми дорожками, усыпанными дробленым белоснежным ракушечником, Ганс приветливо кивнул садовникам-китайцам, торопливо склонившимся при его приближении, и на несколько минут присел на скамейку, сделанную из куска исполинского ствола заморского дерева. Концы ствола, уходящие в землю, покрывал бурый мох, а на снятой середине были разбросаны небольшие подушки. Здесь Ганс обычно делал дыхательные упражнения, после чего следовал завтрак.

Завтрак… Ганс слегка нахмурился, представив себе традиционный китайский завтрак: рис, паровые и кунжутные хлебцы, сладкое соевое молоко, в которое окунают жареные кусочки хлеба. Но ведь он же европеец, черт подери! Вспоминая об этом, Ганс порой распоряжался позвать уличных торговцев, которые продают различные горячие закуски, жареные во фритюре. Обычно это были рисовые клецки, жареные блины, булочки с мясной начинкой, лапша и супы. И все равно ему часто хотелось чего-нибудь европейского – например, большой, подрумяненный на углях кусок истекающего жиром мяса. Но такое следовало всегда заказывать повару заранее. Не ждать же теперь, пока проворные китайцы раздобудут ему свежего мяса! Слегка нахмурившись от того, что нынешнее его желание несбыточно, Ганс слегка хлопнул в ладоши.

Не прошло и минуты, как перед ним возник слуга. Словно материализовавшись из воздуха, повар в белоснежном колпаке и фартуке, надетом на традиционную китайскую одежду.

– Ваш завтрак готов, господин Лян, – повар сломался в глубоком поклоне. – Где вы прикажете нынче накрыть стол? В саду или в доме?

Ганс внимательно поглядел в лицо разогнувшегося повара:

– Пожалуй, в столовой. Но в чем дело, Люй? – он покосился на повара. – Ты расстроен! Неужели ты нынче пережёг кунжутные хлебцы?

– У вас нынче не кунжутные хлебцы, господин! – с оттенком неодобрительности ответил повар. – Следуя указаниям вашего Провидца, я приготовил для вас европейское блюдо. Жареное мясо…

– Жареное мясо? – живо переспросил Ганс. – Но откуда ты… То есть, как он сумел узнать о моих тайных желаниях?

– Сие мне неведомо, господин, – снова сломался в поклоне повар. – Ваш Провидец еще вчера велел мне раздобыть парное мясо молодой телки, замариновать его на ночь и утром поджарить на углях…

– Хорошо, Люй, Провидец и ты не ошиблись, – широко улыбнулся Ганс. – Сегодня я с удовольствием отведаю мясо на углях… И впредь не рекомендую сомневаться в словах Провидца! Кстати, я хотел бы нынче разделить свой завтрак с ним…

– Он ожидает вас в столовой, господин…

Прожив всю жизнь в Сингапуре, как и его предки, Ганс не мог не впитать многих китайских обыкновений. От прадеда ему досталась глубоко почитаемая «Книга перемен», называемая здесь «Идзин». Копии этих книг можно было найти в лачуге самого бедного китайца. Считается, что владение книгой приносит удачу. И это было не суеверием. Ведь только тот, кому доступна истинная мудрость, может считать себя счастливым. Эта уникальное произведение, имеющее все права на первое место в китайской классической литературе, гораздо старше прочих распространенных в этой стране книг мудрости, а по времени своего составления вообще может считаться древнейшей книгой мира.

Впервые Ганс взял «Идзин» в руки будучи подростком, от скуки. Он не слишком верил разным предсказаниям, а тех, кто занимался ими, считал шарлатанами. В этом не было ничего удивительного: европейцы-учителя, которых нанимал для него отец, занимались с мальчишкой точными науками. Однако, когда обучение дошло до основ китайской философии, очередной учитель достал из своего мешка «Книгу перемен». И юный Ганс с удивлением узнал, что «Ицзин» – это не просто книга судьбы и гадательный оракул. Что это – источник глубокой мудрости, из которого можно почерпнуть много полезных сведений о китайском фольклоре и философии. «Книга перемен» на протяжении столетий оказывала огромное влияние на жизнь китайцев и играла важную роль в сохранении сущностной структуры китайского общества. И не удивительно, что эта книга – самая читаемая в Китае и столь же почитаема там, как христианская Библия у жителей Европы.

Предсказания, содержащиеся в «Ицзин», были неправдоподобно точными, что свидетельствовало о необыкновенной проницательности их составителей. Оставалось только удивляться, как мудрецам Древнего Китая стало доступно знание, которым не владел ни один самый ученый муж на Западе.

Императорам Китая «Книги перемен» было мало. Уже с древности, желая знать, что уготовило им будущее, они держали на службе множество прорицателей. Некоторые предсказатели пользовались особым благоволением императоров и занимали при дворе высокое положение. Правда, частенько подобное возвышение не было долгим, и казнь была обычной участью тех, кто разочаровал императора. И все равно многие из придворных прорицателей искушали судьбу и в стремлении угодить своему господину давали ему сомнительные прогнозы.

Самым известным из придворных прорицателей был Лю Цзи, занимавший должность советника при первом императоре династии Мин. Лю Цзи нередко называют китайским Нострадамусом, так как ряд его предсказаний, сбывшихся впоследствии, удивляет точностью и наших современников. Впрочем, кончил он плохо и был казнен, несмотря на свои заслуги и обещание императорской защиты. Лю Цзи не ошибался в своих предсказаниях. Причина была иной: император позавидовал его славе, и, возможно, даже устрашился масштаба знаний и влияния своего придворного на судьбы мира.

* * *

Провидец появился в доме Ганса несколько лет назад. Ганс случайно услышал о нем от ловца жемчуга, которым исстари жители небольшой рыбацкой деревеньки по традиции снабжали все поколения Ланов. Появление придворного Провидца столь далеко от Пекина было странным, и Ганс захотел познакомиться с этим человеком поближе.

Ожидая увидеть перед собой седобородого старца, Ганс был удивлен, когда в его дом постучался человек лет сорока. На нем была традиционная длинная рубаха-блуза, а голову венчал необычный для китайцев высокий колпак. Нижнюю часть лица незнакомца закрывала расшитая повязка с бахромой – что тоже было крайне необычно для Южного Китая. Заметив удивление хозяина, китаец провидец поспешил объяснить свое появление в Сингапуре:

– Ты удивлен, почтеннейший? При дворе императора жизнь Провидца никогда не бывает слишком долгой. Сильные мира сего не любят, когда истина расходится с их пожеланиями.

– Хочешь ли ты остаться в моем доме? Я буду считать тебя учителем и советником.

Незнакомец поклонился:

– Я прибыл к здешнему морю не слишком давно, но много слышал о тебе хозяин! Ты добр и открыт для новых знаний. Я с удовольствием останусь у тебя!

– Назови мне свое имя, Провидец, – попросил Лян.

– Мое имя необычно для здешних мест и трудно запоминается. Арюунэрэл, хозяин. Но ты и другие обитатели твоего дома могут знать меня Чжен…

Чжен остался в доме Ганса в роли учителя. О своем прошлом при императорском дворе он вспоминать не любил.

* * *

Отрезав первый кусочек дымящегося ароматным паром мяса, Ганс по-мальчишечьи не удержался:

– Чжен, как ты узнал?

– Вчера я помогал тебе разбирать твою коллекцию жемчуга, господин. Ты был рассеян и сложил на столике из новой партии жемчужин фигурку коровы. Потом ты долго думал о чем-то, и ноздри твои раздувались, как при обонянии чего-то необыкновенно вкусного. Ты европеец и потомок воинов. А они любят мясо… Вот и все, господин!

– Это делает честь твоей наблюдательности, Чжен.

– Да, прорицательство на домашнем уровне несложно, господин. Помнишь, я рассказывал тебе о «Бисквитной поэме» великого прорицателя Лю Бо Вэня? Император, желая поразить своих гостей способностями Прорицателя, воспользовался тем, что тот отлучился из пиршественного зала, и положил в чашу кусочек недоеденного бисквита, накрыл другой чашей, а когда Лю Бо Вэнь вернулся, предложил ему угадать – что под чашей? И Прорицатель без труда угадал…

– Да, я помню, – кивнул Ганс. – Эта поэма с легкомысленным названием была написана, кажется, около 1735 года. Она довольно загадочна и трудна для понимания. Тем более что в ней содержатся пророчества о завоевании Китая монголами, о возвышении императорского евнуха Чжэна Хэ, об основании маньчжурской династии Цин, об Опиумной войне и сражениях Китая с Японией…

– Будущее сокрыто для большинства людей, но не для Прорицателей, господин!

– Чжен, а ведь ты никогда не прорицал для меня, – припомнил Ганс. – Наверное, потому, что во мне нет императорской крови?

– Дело не в крови, господин. Прорицания могут поссорить даже друзей, а я не хочу ссориться с тобой!

– Ну хоть немножко, Чжен! – попросил Ганс. – Обещаю, что не обижусь!

Китаец немного подумал, прикрыл глаза и несколько минут просидел неподвижно.

– Я вижу два корабля, которые направляются к этим берегам. Один из них изнемогает под тяжестью грехов людей, отвозимых в место наказания. Другой корабль несет с собой смерть, но коварным замыслам злодея не суждено осуществиться…

* * *

Найти Сумасшедшего Ганса в Сингапуре Стронскому труда не составило. Первый же извозчик, которому моряк изложил свое пожелание, кивнул головой: да, он знает дом господина Берга. А знает ли господин моряк, что местные китайцы почему-то называют Берга иначе, Ланом? О-о, этот господин вовсе не сумасшедший. Это англичане так называют господина Берга. Англичане, да будет известно господину моряку, считают сумасшедшими вообще всех, кто не ест по утрам их отвратительную овсянку и думает иначе, чем британцы. А господин Берг – очень порядочный человек, добрый и рассудительный. Особо почитает его китайское население – между прочим, в жилах господина Берга есть, по-видимому, и китайская кровь. Но точно никто не знает, а сам он ничего об этом не говорит. А вот и дом господина Берга – самый красивый на этой улице, как может убедиться господин моряк!

Свой монолог возница-индиец произносил на бегу, держась рядом с одноместной коляской, нанятой Стронским, – чем немало того позабавил. Расплатившись с возницей, Стронский несколько мгновений рассматривал большой дом, видневшийся в саду за решетчатой калиткой, и, наконец, решительно дернул за витой шнур с кистями, свисавший из пасти каменного дракона, чья голова украшала вход.

– Неужели вы из самой России? – хозяин встретил гостя приветливо, но не подобострастно. – Стакан холодной воды? Лимонад? Или вы предпочитаете пиво?

По-английски господин Берг говорил совершенно свободно. Отдав распоряжение о напитках слуге, он провел моряка в дом, усадил на низкий диван и уселся напротив.

– Должен признаться, я впервые принимаю гостя из далекой России. Это большая честь для меня, господин Стронский! Хотя я подозреваю, что ваш интерес к моей персоне может быть вызван одной из моих безобидных причуд. Не так ли?

– И этим тоже! – улыбнулся в ответ Стронский. – Согласитесь, господин Берг, что сие достаточно необычно и даже загадочно: все русские пароходы с каторжниками на борту в далеком от России Сингапуре встречает здесь некий немец…

– Ну-у-у, положим, я не оставляю вниманием и английские корабли, которые также заходят в Сингапур по пути в Австралию, превращенную в каторгу, – возразил Берг. – Но вы правы, первоначальный мой интерес вызвала именно Россия. Хотите знать – почему?

– Если это не ваша тайна…

– Это не тайна, господин Стронский. Но двумя словами тут не обойтись. Скажите, вы располагаете временем, чтобы я распорядился насчет обеда?

– Только если вы рано обедаете, господин Берг. К полудню я должен вернуться на свой пароход.

Хозяин кивнул, звякнул колокольчиком и по-китайски отдал распоряжение появившемуся слуге. Тот что-то переспросил, Берг терпеливо произнес на том же языке несколько фраз.

– А вы прекрасно говорите и по-китайски! – заметил Стронский, провожая взглядом пятившегося с поклонами слугу.

– Что ж тут удивительного? – серьезно пожал плечами Берг. – Я всю жизнь прожил здесь – как мой отец, дед и прадед. Кстати, мой прадед и женат был на китаянке – правда, потомкам своим он завещал искать невест только в Германии. Или в России…

– Опять Россия! – рассмеялся гость. – Право, господин Берг, вы меня нешуточно заинтриговали!

– Я тоскую по вашей стране, – признался Берг. – Тоскую и ненавижу ее одновременно. Можете ли вы, русский, понять мои чувства?

– Ну пока не очень…

– Тогда слушайте. Мои предки когда-то жили в Германии и считали свой род от крестоносцев. Потом там что-то случилось – кажется, бунт черни. Поместье пришло в упадок, и двое братьев подались на восток, в русские земли. Один уехал раньше, другой позже – но на Руси они встретились. Оба предложили свои мечи царю Василию, и стали наемными гвардейцами – как это по-русски?

– Иностранного полка, – подсказал Стронский.

– Совершенно верно! Я потомок младшего брата, который прогневал царя Василия и был сослан из Московии куда-то за Уральские горы, в страну Сьибыр… Я правильно назвал ее, господин Стронский?

– Сибирь – это, собственно, не страна, а далекая окраина Российской империи. Да-да, правильно!

– Так вот, младший брат был отправлен в распоряжение наместника царя Василия и служил при нем. Вскоре этот наместник, по повелению своего московского сюзерена, отправил в Китай посольство, а наемник-немец из далекой Московии получил приказ охранять посольство в пути. Мои предки, знаете ли, виртуозно владели мечами, тем и были славны! Не желаете ли взглянуть, господин Стронский?

Не дожидаясь ответа, Берг снова брякнул колокольчиком, и вскоре слуги почтительно принесли откуда-то видавший виды древний меч и небольшую шкатулку.

– Это тот самый меч, с которым мои предки ходили в крестовые походы, господин Стронский! Доставшись моему прадеду, меч помогал ему отражать нападения диких орд кочевников по пути из Сьибыри в Китай. По дороге сюда Берг был тяжело ранен, но посольская дружина довезла его до Пекина. Там, в каком-то монастыре, прадеда и оставили: он не перенес бы тяготы обратного пути…

Стронский с некоторым недоверием оглядел древний меч, который, по словам хозяина, побывал в далекой Палестине и пролил там много крови «неверных».

– А в этой шкатулке, господин Стронский, памятные записи, которые мой прадед продиктовал своим детям.

Берг бережно достал из шкатулки несколько свитков желтоватой толстой бумаги, скрепленных по одному краю шнуровой прошивкой, приложил письмена ко лбу, немного подержал и столь же бережно положил обратно в шкатулку.

– Китайские лекари спасли умирающего иностранца – думаю, что это было заражение крови. Правда, одну руку Бергу пришлось отсечь. Поправившись, он намеревался вернуться либо на Русь, либо в Германию, однако не смог этого сделать. Он добрался до моря – этого самого, но так и не дождался нужного ему корабля. И остался здесь, в рыбацкой деревушке. Тут его стали называть Ляном, или Ланом. Так теперь называют и меня – кто Берг, кто Лан. Хотите узнать мое настоящее имя, господин Стронский? Настоящее имя моих предков – Ландсберги. По-видимому, оно было трудным для произношения и на Руси, и здесь, в Китае – и его сократили. Но что с вами, господин Стронский? Вы услышали от меня нечто неприятное?

– Н-нет, ничего неприятного, – Стронский постарался побыстрее прийти в себя от изумления. – Ваша история, господин Берг, удивительна и похожа на красивую древнюю легенду… Или мне следует называть вас Ландсбергом?

– Не надо, я привык к своим двум коротким именам. И слишком долго живу на этом свете, чтобы привыкать к имени своих предков… Еще холодной воды?

– Да, благодарю вас…

Воспользовавшись возникшей паузой, Стронский лихорадочно думал над услышанным. Совпадение имен было поистине невероятным! Может ли такое быть, чтобы капризная Судьба свела в далеком от центров цивилизации просвещенного XIX века Сингапуре двух потомков древнего рода Ландсбергов? И как свела – один отправлялся в каторгу, второй всю жизнь прожил здесь… Этот Ганс Ландсберг вчера приходил на причал, к «Нижнему Новгороду». Не исключено, что и говорил со своим родственником – интересно, назвал ли наш молодой Ландсберг свое имя? Вряд ли… Иначе этот Берг-Ландсберг просто так не ушел бы с причала… Да и сегодня он не задает никаких вопросов…

Отпивая маленькими глотками ледяную воду, Стронский пытался решить для себя главный, как ему казалось, вопрос: сказать ли сейчас этому Ляну-Бергу про его дальнего родственника, сидящего в тюремном трюме? Сказать очень хотелось, но Стронский колебался. Не сделает ли он тем самым ошибки? Кто его знает, этого местного Ландсберга! А ну как схватит свой меч и помчится освобождать родню? Называют же его здесь Сумасшедшим Гансом, в конце концов! А тут еще местная полиция и непонятная, мутная какая-то история с Власовым-Мюллером, намеревавшимся расправиться с каторжником Ландсбергом. Черт возьми, да ведь он, по словам детектива Лаудена, пытался собрать здесь информацию про Сумасшедшего Ганса! Неужели тайная полиция Российской империи знала или догадывалась о том, что в Сингапуре живет родственник человека, на которого была устроена охота?

Это казалось и вовсе уже невероятным.

Более всего Стронскому хотелось сейчас посоветоваться с капитаном Кази. Но он, увы, на корабле. И вряд ли удастся уговорить его прийти сюда, чтобы Кази мог своими ушами услыхать эту совершенно невероятную историю. Скорее всего капитан, и без того измученный тяжким бременем ответственности за шесть с лишним сотен душ своих невольных пассажиров, болезненно сморщится от услышанной новости, замашет на помощника обеими руками и поскорее укроется в своей каюте. Укроется, чтобы попытаться найти забвение в разрешенной супругой порции рома. Вот интересно – а сколько стопок капитан посчитает достаточным для «переваривания» подобных новостей?

Стронский весело хмыкнул про себя, поставил запотевший стакан на столик. Нет, он ничего не скажет хозяину про его родственника на борту «Нижнего Новгорода». Во всяком случае, сегодня не скажет. А вот другую авантюрку провернуть можно-с! Задать этому Ляну-Бергу ребус для решения, и заодно поглядеть на его реакцию…

– Знаете, господин Берг, я ведь пришел к вам не только из банальнейшего любопытства, – начал он. – Вчера к нам на борт поднялись представители местной полиции, которые сообщили нам вызывающую тревогу информацию. Поскольку она в какой-то степени касается и вас, то капитан уполномочил меня связаться с вами.

– Слушаю вас внимательно, господин Стронский, – Берг наклонил тяжелую лобастую голову.

– Несколько дней назад тут в какой-то местной гостинице – полиция не сказала, в какой именно – произошло убийство. При попытке ограбления погиб наш соотечественник. Русский. Этот человек прибыл в Сингапур на греческой торговой шхуне «Клеопатра». Она, кажется, и сейчас стоит у причала. Полиция сообщила нам, что пассажир с «Клеопатры» якобы намеревался убить кого-то с парохода «Нижний Новгород». То есть он знал о скором прибытии в Сингапур «Нижнего Новгорода» и искал лишь возможность беспрепятственно попасть на пароход. Он знал о вас и вашем обыкновении навещать перевозимых каторжников. Равно и о том, что вы знакомы экипажам и караульным русских пароходов и беспрепятственно допускаетесь к арестантам! Он собирал сведения о вас и наверняка планировал свести с вами знакомство, войти в доверие и воспользоваться возможностью подобраться к «Нижнему Новгороду», господин Берг!

Против ожидания Стронского, его собеседник не удивился, не возмутился и вообще не проявил сколько-нибудь явных эмоций. Выслушав Стронского, он лишь задумчиво кивнул головой:

– Это логично. Вероятно, он рассчитывал, что пойдет встречать «Нижний Новгород» со мной. Да, все знают, что я встречаю здесь все русские пароходы с каторжниками. Но уверяю вас, господин Стронский, что ко мне никто и никогда не обращался с подобными просьбами. А если бы и обратился – я не позволил бы никому в моем присутствии сотворить зло.

– Значит, до вас не доходили никакие слухи…

– Клянусь, нет! Однако, если позволите, я могу, в свою очередь, попытаться поузнавать – кто и зачем хотел меня использовать в своих интересах.

– Однако, боюсь, что уже поздно. Человек, который искал контактов с вами, мертв. С кем он встречался или намеревался встретиться – тоже неизвестно.

– Вы недооцениваете мои возможности, – хозяин улыбнулся уголками рта. – Вы назвали мне корабль, на котором прибыл сюда ваш предполагаемый убийца. Отелей в Сингапуре не так уж и много – я без труда отыщу тот, где он останавливался. Знаете ли, господин Стронский, в Сингапуре великое множество китайцев – незамечаемых важными господами посыльных, носильщиков, отельной прислуги, стирщиков белья… Они все видят, все замечают… И в Сингапуре нет ни одного китайца, который посмеет отказать в ничтожной или серьезной просьбе мне, потомку первого Ляна, поселившегося на этой земле!

– Боюсь, вы слишком близко приняли к сердцу то, что я сообщил вам, господин Берг, – пробормотал Стронский. – Стоит ли?..

– Стоит, стоит, господин Стронский! – протестующее поднял руку хозяин и снова достал из шкатулки свою реликвию. – Как я уже говорил вам, мой прадед незадолго до своей смерти продиктовал детям историю нашего года, а также свои наставления потомкам. Говоря современным языком, это мемуары и духовное завещание одновременно. Сожалею, что не имею права дать вам возможность прочесть это послание – предок оставил на сей счет совершенно недвусмысленное распоряжение, согласно которому все написанное им адресовано только мужчинам из рода Ландсбергов. Так что вам придется поверить мне на слово…

– Да я и не претендую, господин Берг!

– Погодите! Несколько поколений моих предков в давние времена были, как я упоминал, крестоносцами. Их походы были кровавыми и весьма греховными, как считал Иоганн Ландсберг. Часть этих грехов по справедливости должна, пишет он, принять на себя Церковь, направлявшая крестоносцев и благословлявшая их мечи. Но много греха и на душах самих рыцарей Святого Креста. Они были простыми и грубыми людьми, господин Стронский! Они убивали своих противников в боевых походах, и, не задумываясь, убивали людей и в мирной жизни.

– Это были жестокие времена, господин Берг. Я читал исторические хроники…

– Терпение, господин Стронский! В своих мемуарах мой предок, Гуго Ландсберг, первым из братьев приехавший на Русь, пишет о тяжком грехе своего старшего брата, Иоганна. О грехе, в котором тот раскаивался всю жизнь. Вернувшись из последнего похода, Иоганн узнал, что потерял за это время и всю семью, и все фамильное золото, оставленное им на хранение. Ослепленный горем и гневом, Каменный Иоганн велел пытать всю деревню. Он пытал и убил даже прекрасную молодую женщину, давно его любившую и готовую раскрыть ему тайну фамильного золота. После жестоких пыток женщина умерла, а перед смертью прокляла род Ландсбергов до десятого колена. В мемуарах утверждается, что та женщина была колдуньей. А ее проклятье – это приступы необузданного гнева, которые заставляют потомков Ландсберга совершать страшные ошибки и нести за это наказание. В своем наставлении потомкам Гуго заклинает мужчин рода Ландсбергов неустанно творить добрые дела и по мере сил искупать грехи предков.

Жаль, подумал Стронский. Жаль, что Карл Ландсберг, сидящий нынче в тюремном трюме «Нижнего Новгорода», ничего не знает об этом завещании своих предков. Знай он – может, и не совершил бы того, за что и попал на каторгу…

В комнате вновь появился слуга-китаец. Хозяин поднялся:

– Я взял на себя смелость распорядиться, чтобы трапезу нашу накрыли в саду. Прошу вас, господин Стронский! И последнее: я не говорю за столом о делах, поэтому давайте завершим наш разговор сейчас. Желаете ли вы, чтобы я информировал вас и капитана «Нижнего Новгорода» о расследовании, которое я тотчас велю предпринять? И если да, то как мне поставить вас в известность о результатах?

– Были бы вам премного обязаны, господин Берг. Знаете, примерно через месяц, на обратном пути в Россию, наш пароход непременно снова зайдет в Сингапур. И если к этому времени ваше расследование даст какие-то плоды, мы могли бы встретиться и все обсудить.

– Прекрасно, господин Стронский! Так мы и сделаем!

Глава девятая

Компаньоны

«Нижний Новгород», утюжа мутноватые волны, продолжал свою «каторжную одиссею» на восток, через моря и океаны. Во время погрузки угля в Коломбо Ландсберг имел случай убедиться, что система охраны на пароходе во время его захода в порты именно такая, как и рассказывал ему многоопытный каторжник.

Корабль миновал кишащие, по утверждению матросов, пиратами воды узких проливов перед Сингапуром – там «Нижний Новгород» должен был сделать лишь кратковременную стоянку для пополнения запасов угля и пресной воды. Сам порт запомнился невольным пассажирам парохода лишь благодаря неординарному событию – беглому знакомству с каким-то местным чудаком. Это был единственный человек со стороны, проявивший во время странствия из Одессы через южные моря какой-то интерес к каторжникам. Получив разрешение капитана, он с причала под приглядкой караульных роздал арестантам через иллюминаторы корзинку немудрящих гостинцев и особо интересовался лишь тем, есть ли среди них немцы.

Ландсберг не имел ни малейшего желания отвечать на досужие вопросы какого-то чудака либо бездельника. Поэтому немецкий язык, услышанный в Сингапурском порту, не произвел на него ни малейшего впечатления и не вызвал никакой ностальгии. И к иллюминатору он подошел только потому, что сгрудившиеся там каторжники зашумели и настойчиво его позвали.

Сингапурского незнакомца звали Гансом. Он предложил соотечественнику несколько пачек табаку. Ландсберг, к тому времени еще не курящий, тем не менее отказываться от подарка, по усвоенному тюремному обыкновению, не стал. Передав табак, Ганс поинтересовался – откуда его соотечественник, за что он попал в тюрьму и сколько лет ему предстоит провести на Сахалине. Ландсберг, стараясь быть вежливым, отделался грубоватой шуткой, поблагодарил за гостинцы и отошел от иллюминатора.

Что же касается капитана Кази и его старшего помощника Стронского, то стоянка «Нижнего Новгорода» в Сингапуре, как читатель уже знает, преподнесла им немало сюрпризов – большей частью неприятных.

Вскоре после Сингапура «Нижний Новгород» повернул на север, к китайскому Гонконгу и японскому Нагасаки. Смена курса не прошла незамеченной: удушливая жара, донимавшая экипаж, невольников и вольных пассажиров, скоро сменилась приятной прохладой. А ночами и вовсе холодало, и арестантский трюм начал терять свой экзотический вид. Голышом уж больше никто не ходил. Портянки, превращенные каторжниками в набедренные повязки, тоже отправились в мешки и котомки. Арестанты облачились в привычные порты и рубахи, а кое-кто уже достал и приготовил залежавшиеся армяки.

Во время короткой стоянки в Сингапуре Ландсберг, по протекции старшего помощника Стронского и с разрешения капитана, раздобыл себе палку для гимнастических упражнений.

Гимнастические упражнения с палкой, разумеется, привлекали внимание его соседей по тюремному трюму. Боясь рассердить Барина, арестанты без комментариев наблюдали за его выпадами, стойками, а впечатлениями обменивались лишь вполголоса. По большей части впечатления и оценки «чудачества» были недоумевающими, и если доходили до слуха Карла, сильно его раздражали. Но поделать он ничего не мог: если до ареста и осуждения он выбирал для физических упражнений и время, и укромные места, то в тюрьме, кроме карцера, укромных местечек не было. Жизнь каждого арестанта была у всех на виду, и Ландсберг, хоть и смирился с этим, привыкнуть к тому, что днем и ночью находится на людях, так и не смог.

Старательно избегая общения с Терещенко, Ландсберг все же имел с ним еще один, по-настоящему последний разговор. Как и ожидалось, Яков не оставлял надежды на то, что сослуживец-однополчанин все же решится бежать вместе с ним. И наивно полагал, что придумать план побега из тюремного трюма Ландсбергу труда не составит. Однако тот только качал головой и невесело улыбался. Над планами своего побега Ландсберг даже и не размышлял, но наставление для Терещенко продумал досконально.

В Нагасаки все прошло в точности так, как он и предполагал: Терещенко сумел заполучить у разводящего назначение на пост в носовой части судна, причем на правом борту – при левобортной швартовке «Нижнего Новгорода». Следуя советам Ландсберга, он не слишком старательно отгонял лодки с местными торговцами, буквально облепившими судно – так, лениво покрикивал на них, больше для порядка. Одновременно он, незаметно для своих, показал японцам несколько пятаков, начищенных до солнечного блеска, и те, разумеется, заинтересовались этим.

Сумел Терещенко и убедить земляка, занявшего пост на корме, поднять в нужный момент отвлекающий шум. Когда со стороны кормы грохнул первый выстрел, Терещенко прислонил карабин к лееру, живо скинул темно-серую «форменку» и притаился за тюками палубного груза. Как и предсказывал Ландсберг, все внимание на причале и на судне было обращено на корму. Терещенко сполз с тюка, перекрестился и присел, ожидая второго выстрела, о котором договорился с земляком.

Земляк не подвел, пальнул «для острастки» в воздух второй раз, и по палубе загремел топот бросившихся на корму людей, послышались раскаты и переливы боцманской отборной брани. Терещенко перекрестился еще раз и на глазах изумленных лодочников-торговцев скользнул в воду. Он сразу нырнул и до ближайшей лодки доплыл под водой.

Осторожно вынырнув, он ухватился за борт японской лодки и сразу же, как учил Ландсберг, показал испуганному и удивленному торговцу большую блестящую монету. И тут же махнул рукой в сторону берега. Тут уж и японец все понял. Покачав головой, он тут же показал беглецу два пальца. Терещенко кивнул, и торговец тут же принялся ловко орудовать единственным длинным веслом. Держась за борт, Терещенко сумел, таким образом, незаметно отдалиться от парохода.

Беглеца хватились не сразу, искали не слишком тщательно и задержались ради его поисков в японском порту только на сутки.

Ландсберг же так и не узнал, что капитан Кази, вслух бранивший караульную команду и беглеца, испытал от побега Терещенко искреннее облегчение. Стычка с доктором Ивановым грозила матросу по прибытию судна во Владивосток неминуемым трибуналом и могла обойтись несправедливо дорого. Утонувший же доктор ничего, кроме неприязни у офицеров и ненависти у нижних чинов и команды «Нижнего Новгорода», не снискал.

* * *

Когда «Нижний Новгород», оставив за кормой Японию и отчаянно дымя трубами, пробирался вдоль побережья островов к Владивостоку, к Ландсбергу подошел давнишний мужичок-тихоня, познакомивший Карла с каторжником. Тот бродяга дал ценную для готовившегося побега Терещенко информацию, и Ландсберг этого не забыл.

Мужичок Михайла, приблизившись, показал взглядом на шконку и вопросительно поднял брови, спрашивая у Барина разрешения присесть.

– Теперь уж я к тебе разговор имею, Карл Христофорыч, – начал Михайла. – Я б и раньше подошел – да думал, если побежишь в Нагасаки, ни к чему разговор сей будет. А коли ты остался, может, и сговоримся…

– Про должок я не забыл, Михайла, – кивнул Ландсберг. – Говори, чем могу быть тебе полезен.

– Забудь, Карл Христофорыч! Какой такой должок! – махнул рукой Михайла. – Все мы люди, все человеки. И помогать друг дружке завсегда должны… Ну а насчет пользы твоей… Do manus, как римляне в старину говаривали… Тоисть руку на отсечение давали. Коли согласишься на мой сказ, и мы с тобой кумпаньонами станем – очень полезны друг дружке в каторге будем.

– Компаньонами? – подивился Ландсберг. – Это в чем же ты компаньонство наше усматриваешь, дядя?

– А вот послушай! Я к тебе, Карл Христофорыч, с самой Одессы приглядываюсь. Мыслю, значить. И намыслил я, что в каторге нам держаться друг дружки способнее будет. И мне, убогому, выгода, и тебе, сильненькому…

– Ну-ну, мыслитель Михайло, говори! – заинтересовался Ландсберг.

– Я и говорю! Ты, Карл Христофорыч, на в тюрьме и на пересылках в авторитете, конечно. Иваны тебя побаиваются, бродяги сторонятся – потому как ты в каторге всем им чужой. Случайный ты в острогах человек. И своим нашему брату, каторжанину никогда не станешь – это ж видать сразу! Поэтому в Сакалине туго тебе придется, уж не серчай за правду.

– Догадаться нетрудно, Михайла…

– Слушок ходит, что иваны, которые нашим сплавом нынче плывут, станут на тебя и свои обиды челом бить каторжанской верхушке. В Сакалине, стало быть…

– И что с того? В Литовском тюремном замке, в Санкт-Петербурге, на меня гуртом кинулись – слава богу, отбился…

– То в тюремном замке было! – мягко перебил Ландсберга собеседник. – Слыхал я про ту драку: сидел в пересылке с сурьезными человеками с города Петербурха. Но то тюрьма, говорю, была! Солдатики, как свара промеж тебя и отпетыми началась, небось, сразу на шум кинулись? Надзиратели тут же набежали, как я мыслю?

– Это точно! – усмехнулся Ландсберг. – Шум был изрядный, Михайла, признаюсь тебе!

– А в Сакалине никто и не прибежит, Карл Христофорыч! Вот те крест, святый-истинный! И не почешется никто! В каторге у разбойников да душегубов своя вольница. В камеры острожные либо к кандальникам с «тачечниками» надзиратели ежели и сунут носы, так только с караульной командой. И, боже упаси, никогда ночью! А есть такие камеры, куда надзирателю, допрежь как зайти, позволения у сидельцев спросить надо…

– Ну ты уж и скажешь! – усомнился Ландсберг. – Чтобы надзиратель у арестанта дозволения спрашивал!

– Не веришь? Сам увидишь, – покачал головой Михайла. – Верно тебе говорю: очень страшное это место, каторга сакалинская! Там, ежели кого начнут в остроге бить-убивать, так караульный еще и подальше отойдет, чтобы не видеть ничего, не слышать. А ежели солдатик какой неразумный шум сдуру подымет или, скажем, в случае смертоубийства укажет на зачинщиков-виновников, так его самого вполне могут спустя самое малое время ножиком чикнуть, Карл Христофорыч!

Ландсберг только вздохнул.

– Так-то! Слышь – вот случай расскажу сейчас! – Михайла понизил голос, глянул сторожко по сторонам. – Полы я как-то в канцелярии тюремной мыл, по уроку. И как раз приводит в канцелярию смотритель «первоходка» одного, только что прибывшего, из нового сплаву. Только «первоходок» тот беглым оказался! В Сакалин под другим именем пришедшим. Признал его смотритель – тот кучером у него до побега служил! Признал – а на людях не сказал! Поберегся, вот и привел для тайного разговору в канцелярию. Веришь ли – чуть на колени перед варнаком энтим стоял: признайся, мол, голубчик, что беглый ты, богом прошу! А тот смеется: какой-такой, дескать, беглый? Я, мол, крестьянин Саратовской губернии, Семен, родства не помнящий, как и сказано в моем статейном списке. Смотритель вскипел: да какой ты крестьянин? Ручки белые у тебя, ты, окромя ножиков да кистеней ничего в них не держал! Ты ведь Гришка, говорит! Кучером у меня был! Я твою рожу, мол, сразу признал! А Гришка опять смеется – ну раз признал, так и объяви, дескать!

Ландсберг, поначалу слушавший Михайлу с досадливой скукой, постепенно начал выказывать интерес к невероятной, на его взгляд, истории. Михайла же продолжал:

– Я тогда в чулане затаился, дыхнуть боюсь – а ну как увидят свидетеля досадного? Одна надёжа – что темно там было. Как говорится, dum spiro, spero… А смотритель чуть не плачет тем временем: как же, мол, я тебя признать могу, ежели и сам в каторге живу, и жену с детками малыми тут имею? Я тебя, ирода, признаю, а варнаки меня с детками потом топором по башке? Признайся сам, мол, Гришенька! А то, неровен час, кто-то другой тебя признает за беглого кучера, и с меня тогда спросят – как ты, такой-сякой, кучера своего мог в личность не узнать?

– Слушаю тебя и диву даюсь, – признался Ландсберг. – Неужто правду говоришь? Как же вся каторга тогда не разбежится, если такие нравы? Если тюремный смотритель – и тот беглого боится?

– То-то и оно, Карл Христофорыч! – вздохнул Михайла. – То-то и оно, что истинные хозяева в Сакалине – варнаки. И живут по уставу своему, варнацкому. Там ведь как? Солдат из караульной команды, скажем, без опаски могет беглого из ружья подстрелить – потому как он свою службу исполняет. Вор бегать должон, а караульщик – ловить, у кажного своя планида в жизни, так они рассуждают. А вмешаться караульщику в бузу, ежели меж каторжными в остроге начнется, – уже невозможно! И выдать беглого тоже, особенно если беглый – бродяга. Энти бродяги, что всю жизнь с каторги на каторгу кочуют – самый авторитетный среди арестантов народ!

– Тогда я не понимаю, Михайла, зачем тебе такой компаньон, как я, нужен – которого, выходит, в каторге сразу «на ножи поставят»? – устало возразил Ландсберг. – Смерти, никак, ищешь за компанию?

– Ты погоди, дослушай сперва, мил-человек! Я ж говорю – уставу ты варнацкого совсем не знаешь! В каторге казнить тебя за то, что ты в других местах каких-то разбойников жизни лишил, никто не станет! Это не по ихнему «уставу», Карл Христофорыч! И потом: навряд ли тебя тюремное начальство в остроге, вместе с отпетыми держать станет. Ты ж человек с понятиями, образованный, офицером был – зачем тебе кайло в руки давать, коли ты начальству иную пользу принести смогешь? Оно тебя поближе к себе определит – в канцелярию, скажем, бумаги сочинять. Или в мастерскую какую – за работами надзирать. А там и тюремщики к тебе присматриваться станут, и варнаки. И только со временем, полагаю, верхушка каторжная испытание тебе назначит. С тем, чтобы ты подвел варнаков, маху дал. Или чтобы ты по гордости своей или незнанию ихний «устав» нарушил. А я, коли рядом с тобой буду, вовремя подскажу, что и как. Упрежу, тоисть.

– И что же это за испытание будет? Если против совести моей – так я хоть и с подсказкой твоей у них на поводу не пойду! Уж лучше нож в спину…

– Понимаю, Карл Христофорыч, – вздохнул Михайла. – Понимаю и потому не собираюсь тебя уговаривать против совести поступать. Потому как сам совести еще не лишился! Но подсказать, как объехать «устав» этот варнацкий, будь он неладен, смогу. И потом: не забывай, Карл Христофорыч, что меня, как старокаторжного, народишко в Сакалине чураться не станет. Где что услышу, где узнаю – подсказать, упредить тебя смогу. Как старик Гораций говаривал в свое время – предан тебе буду ab ovo usque ad mala! Вот в чем задумка моя о кумпаньонстве, мил-человек!

Ландсберг рывком сел на шконку, обхватил руками колени, испытующе поглядел на собеседника:

– Стало быть, ты, Михайло, ангелом-хранителем моим в каторге стать собираешься? Ну а твой-то каков интерес в таком компаньонстве? Ты извини, конечно – но не за спасибо мои интересы блюсти ведь думаешь?

– Не за просто так, известное дело! – солидно покивал головой Михайла. – Хотя, видит бог, человеку, который мне не по душе, я ни за какие коврижки свою кумпанию навязывать не стал бы. А интерес мой вот какой: жить в каторге ты, я тебе говорил, будешь вольно, на квартире. Не держат в Сакалине образованных в остроге, как я уже поминал. И воопче власти сакалинские норовят мужиков сурьезных, навроде тебя или меня, из камеры тюремной на свободное поселение турнуть. Чтобы нахлебников на казенных пайках поменее, стало быть, было. Вот я к тебе тут и прислонюсь, Карл Христофорыч. Потому как я, хоть и старокаторжный, а все одно человек маленький, которого всяк обидеть хочет.

– Ну а если ошибаешься? Если не пустят меня на свободное поселение, в тюрьме оставят – тогда как тебе быть?

– А я и там к тебе прислонюсь – ты ведь кумпаньона в обиду не дашь, полагаю? – хитро прищурился Михайла. – Недаром говорят ведь: tide, sed cui fidas vide.

Ландсберг рассмеялся, легко соскочил со шконки, взял Михайлу за плечи, легонько встряхнул:

– Тут ты маху дал с латынью, друг Михайла! Сей афоризм не безусловное доверие означает, а дословно так: доверяй, но смотри кому!

– Могет быть! – пожал плечами тот. – Я ведь человек простой, латынь редко вспоминаю…

– Слушай, простой человек, а откуда ты вообще латынь знаешь? Говор у тебя простой, обличье крестьянское – и вдруг латынью козыряешь! Ну-ка признайся компаньону – чтобы полное доверие друг дружке у нас было!

– Правда твоя, Карл Христофорыч, из крестьян я, – усмехнулся Михайла. – А вот науки разные мне с барчуком довелось постигать. Меня в господский дом из деревни взяли, чтобы сыночку барыни нашей, одному-единственному, учеба скушной не было. Игрались мы с ним, с малолетства самого. Потом, как барчук подрос малость, ему гувернеров и учителей выписали в имение, – а он без меня ни в какую учиться не желает! А на кой оно мне? Сбёг в деревню – нет, вернули, да еще березой барыня попотчевала за строптивость. Вот и пришлось вместе с барчуком науки постигать… Через те науки, можно сказать, я потом и в каторгу попал…

– Расскажи, Михайла! – заинтересовался Ландсберг. – Как это так, через науки да в каторгу?..

Поломавшись немного и свернув цигарку, Михайла рассказал собеседнику свою историю.

* * *

Барыня, вдова помещика из отставных военных, воспитывала единственного сына Андрея одна. Родственников рядом не было, и сын стал для нее единственным светом в окошке. Когда наследник вырос и получил первоначальное домашнее образование, настало ему время ехать учиться в город. Смышленого деревенского мальчишку, обучавшегося наукам вместе с барчуком, при доме прислугой оставили. А барыне в последнем приступе молодости в большом доме без мужчины совсем тоскливо стало – вот она последнего гувернера и оставила при себе, назначила управляющим в имении. Новоиспеченный управляющий вскоре, как и следовало ожидать, переехал из флигеля в господскую половину, одеваться стал из гардероба покойного барина, курил его трубки и спал на его кровати.

Молодой барин, приехав к маменьке погостить на следующее лето, был увиденными переменами в доме потрясен. Хорошо помня отца, он поначалу попробовал было устроить маменьке сцену. Но барыня успела крепко привязаться к любовнику, и расставаться с ним не пожелала. Да и экс-гувернер, освоившийся с новым своим статусом, с юношей держался сурово и несколько свысока. В доме произошло несколько громких скандалов, Андрей грозился навсегда покинуть поместье, а его мать, не в силах сделать выбор, плакала и ломала руки.

Смертельно обидевшись на мать и возненавидев занявшего место отца бывшего гувернера, молодой барин целыми днями пропадал на речке, бродил по лесу, уезжал в самый дальние уголки поместья. Михайла, разумеется, повсюду его сопровождал: юноше надо было хоть кому-то излить душу, выговориться…

В одном из таких походов Андрей с Михайлой как-то наткнулись на бивак веселой хмельной компании охотников во главе с экс-гувернером. Углядев в его руках любимое ружье отца, молодой барин вскипел, и, не стесняясь в выражениях, высказал все, что думал по поводу его присутствия в поместье. Охотники захихикали, экс-гувернер побагровел и надавал Андрею по щекам. Плача от унижения, тот кинулся к матери, – но ни сочувствия, ни поддержки от нее не получил. И тогда он впервые сказал Михайле, что обязательно убьет негодяя-гувернера.

С той поры он не мог больше говорить ни о чем, и строил бесконечные планы убийства человека, оскорбившего память отца и отнявшего у сына мать. Михайла, с юных лет отличающийся рассудительностью, поначалу откровения молодого барина всерьез не принял. Но когда тот стал брать с собой на прогулки заряженную берданку, Михайла забеспокоился и стал отговаривать приятеля-барина от греха. Однако его в гневе прогнали прочь, и лесные прогулки барин стал совершать один.

Кончилось все плохо. Однажды барчук ворвался в чуланчик Михайлы весь в слезах, растрепанный, со следами крови на рукаве сюртука, и попросил приятеля спрятать ружье. Выплакавшись, он признался, что застрелил своего обидчика. С Михайлы была взята клятва молчания.

Барыня, не дождавшись вечером возвращения своего любовника с охоты, снарядила на поиски целую экспедицию слуг и деревенских мужиков. Труп экс-гувернера, разумеется, был вскоре обнаружен, а у барчука был столь испуганный и виноватый вид, что никаких объяснений, собственно, и не потребовалось.

Уже под утро барыня разбудила Михайлу. Поначалу его обвинили в том, что он потакал легкомыслию молодого барина и не сообщил ей, матери, о его намерениях. Его корили в неблагодарности и легкомыслии. Не смея сказать в свое оправдание ни слова, Михайла молчал. Ему тоже было жалко до слез товарища своего детства, за которым должен был приехать исправник. Выхода из случившейся трагедии Михайла не видел – зато его видела барыня. Выплакавшись, она как-то очень быстро успокоилась и приказным тоном попросила его… взять убийство на себя!

Трудно обвинять женщину, которая только что потеряла последнюю свою сердечную привязанность и вот-вот могла потерять сына, ставшего убийцей. Да Михайла и не думал никого обвинять – но и брать на себя чужой тяжкий грех не желал.

Барыня же снова принялась плакать и перешла к уговорам. Простодушному подростку пообещали нанять лучшего адвоката. Ему сулили помощь, поддержку, даже учебу за границей – и всего-то, уверяла барыня, за месяц отсидки в «холодной» у исправника, с которым она, конечно же, сумеет договориться!

Только потом, уже на суде, он узнал, что в то время, пока барыня уговаривала его взять на себя вину ее сына, вызванный ранее исправник в присутствии свидетелей уже обнаружил в чуланчике Михайлы злополучное ружье и записывал «правдивые показания» молодого барина. А тот, путаясь и краснея, показал, что бывший гувернер «побаловался» с деревенской девчонкой, к которой Михайла собирался засылать сватов. И якобы поклялся отомстить обидчику и даже попросил у него, Андрея, старое ружье.

Не было на суде, разумеется, никаких адвокатов – ни дорогих, которых обещали выписать из уездного города, ни прочих. Судья не обращал внимания на явные противоречия в показаниях свидетелей и самого Михайлы, и торопливо приговорил его к десяти годам каторжных работ. Через два месяца вместе с партией других арестантов юноша уже звенел кандалами по Владимирскому тракту…

* * *

– Так-то, Карл Христофорыч, бывает в жизни нашенской! – закончил Михайла свой рассказ и ожесточенно растоптал третью цигарку.

– М-да, вот бедняга! – Ландсберг покачал головой, поколебался и все же спросил. – А за что второй раз тебя? Нынче-то?

Подняв голову, он увидел, что вокруг его шконки незаметно столпились соседи-каторжники, молчаливые и угрюмые. Каждый думал о своем…

– В другой раз? – переспросил Михайла. – А все за то же, мил-человек! За простоту мою! Семь лет в каторге я бревна таскал и уголек кайлом рубил, да на поселении потом пять годков отбыл. Разрешили мне уехать в город Тобольск, только я, дурак, «умных» людей послушался, и решил свидеться с той барынькой и барчуком, что меня в каторгу заместо себя определил. Научили «умники» меня: поведешь себя правильно, мол, и отвалят тебе деньжонок за обиду да за твое молчание от своих богатств. А ты, дескать, купишь себе чистый пачпорт и домишко где-нибудь в Твери, и жить станешь кум королю. Я и послушал… Руки у меня мастеровые, думаю: с деньжонками найду себе дело небольшое, и астрономию стану потихоньку постигать – больно мне эта наука нравилась еще с малолетства, Карл Христофорыч!

– И что же?

– А ничего! Поехал я в Центральную Рассею, нашел барыню с сыном. Да только они не слишком рады встрече-то были. Барыня сразу полицией пригрозила, да и взашей меня. Мне б сразу уехать от греха, да денег ни полушки, все прожил. И на совесть людскую понадеялся, дурак… Два дня на улице барина молодого караулил – хотел с ним по-хорошему объясниться. Дождался, добром денег попросил, хоть на обратную дорогу в Тобольск, к месту приписки. Назначил мне барчук встречу на следующий день, а заместо себя околоточного прислал. Тот меня за воротник, да в участок. Барынька-то пожаловаться успела, что я у нее мильены требовал, да фатеру ихнюю грозил спалить. Дворник потом на суде присягнул, что у черного хода охапку соломы да жестянку с керосином нашел – и ну, мне еще одну каторжную «десятку» и сунули. Плыву вот теперь, науку астрономию в Сакалине постигать…

– Что ж, Михайла, быть нам с тобой компаньонами! – вздохнул Ландсберг и тронул собеседника за плечо. – Не горюй, астроном! Живы будем, и науку твою одолеем!

Арестанты, на которых Ландсберг бросил выразительный взгляд, стали потихоньку расходиться. Поднялся с места и Михайла. Хмыкнул, покрутил головой:

– Вот ведь как человек устроен, Карл Христофорыч, а? Давно все прожил, пережил, – а начнешь вспоминать, и снова в грудях щемит что-то. Почему так?

– Потому что человек ты. С совестью, со своими понятиями. Да и в каторгу незаслуженно попал – разве можно с этим смириться?

Ландсберг обнял Михайлу за плечи, слегка тряхнул:

– Выше голову, компаньон! Проживем и в каторге! Кстати, Михайла, вот ты недавно Горация мне процитировал… В русском переводе сей афоризм означает «от сих до сих», «от начала до конца» – а почему на латыни говорится «от яйца до яблока»? Знаю я этот афоризм, сам употреблял в разговорах, а вот сейчас задумался – при чем тут яйца с яблоками?

Михайла испытующе глянул на Ландсберга – не проверяет ли его новоиспеченный компаньон? Не насмешки ли строит? Не углядев подвоха, солидно огладил аккуратную бороду, крякнул:

– Ну коли не знаешь – скажу. На Руси трапезу с супа либо со щей начинают, а у римлян древних иные обычаи были. Те с яиц начинали и яблоками непременно застолье кончали.

– Ну спасибо, компаньон! Теперь знать буду, – серьезно кивнул головой Ландсберг. И отвернулся, пряча легкую усмешку на губах.

Ретроспектива-9

Бухта Золотой Рог встретила российских моряков традиционным туманом. Его клочья лениво плыли над серыми волнами, между тем как высокий берег был и вовсе скрыт за мутно-белой стеной. Перед тем как распорядиться бросить якорь на рейде в ожидании лоцмана, капитан вызвал на мостик старшего механика Головню.

– Старший механик, вы помните мое распоряжение относительно сирены «Нижнего Новгорода»?

– Так точно, господин капитан! Сделано все возможное, и форсунка также заменена. Голос у нашего «Нижнего» не узнаете, зычным стал, басовитым, – довольно осклабился стармех. – Паровой вентиль на полную открыт… Изволите сами проверить?

– Да, Головня, уж позвольте это сделать своему капитану! Все-таки к русским берегам прибыли-с!

Капитан Кази скомандовал:

– Отдать левый якорь! – и взялся за тросик, ведущий к клапану пароходной сирены.

От громоподобного рева «Нижнего Новгорода», извещающего Владивосток о своем прибытии, вздрогнуло, казалось, само небо.

– Уважил, уважил, Головня! – пробормотал Кази. – По-адмиральски гудим прямо, солидно! Всех лоцманов в округе перебудили, это точно!

– Рад стараться, ваше высокоблагородие! – вытянулся старший механик, четко бросив ладонь под козырек.

Зычный голос «Нижнего Новгорода» был услышан не только лоцманом. Едва его буксир шаркнул кранцем по борту парохода, как матрос-сигнальщик доложил:

– Слева по борту подходит катер под вымпелом губернатора! С катера семафорят: сам на борту!

– Приготовить правый парадный трап! – приказал капитан.

Тем временем все свободные от вахты матросы и даже офицеры «Нижнего Новгорода» собрались у левого трапа, по которому уже ловко поднимался седоусый лоцман. Мальчишка-юнга волок за лоцманом объемистый полотняный мешок.

– Здорово, братцы-«добровольцы»! – гаркнул лоцман. – С прибытием, значить, вас! Поздравляем! Где боцман? А ну, принимай, старая акула, дальневосточные гостинцы!

По сложившейся традиции, пришедшие из дальнего плавания русские корабли во Владивостоке встречались свежеиспеченным ржаным хлебом. И хотя в корабельных закромах чаще всего тоже была ржаная мука, а коки регулярно выпекали для экипажа «черняшку», у моряков такой хлеб считался ненастоящим. А первых гонцов, приносивших на борт настоящую «ржануху», щедро одаривали бочонками рома.

Боцмана не надо было и звать, он стоял тут же, придерживая ногой ведерный бочонок ямайского рома. Благоговейно приняв из рук лоцмана мешок, боцман раскрыл его, полной грудью вдохнул теплый хлебный дух и восторженно покрутил головой:

– Настоящий ржаной хлебушко, братцы!

– Пятнадцать караваев! – гордо отрапортовал лоцман. – Мне как третьего дня сообщили, что «Нижний» из Нагасаки вышел и сюды дует, я сразу к куму, на пекарню. Говорю: кровь с носу, выметай свои сусеки подчистую, а для робят расстарайся! А сёдни слышу – ревун знатный, всех бакланов в бухте подняли – ну, думаю, они, «добровольцы», больше, вроде, и некому! С самой Одессы, поди? На ананасах кишки скисли, а?

– Спасибо, Афиногеныч, уважил! Но и нижненовгородцы с пустыми руками в гости не ходят – принимай рому бочонок! Мы хоть на Ямайку и не заходили нынче, а для тебя нарочно в Сингапуре расстарались!

– Слева по борту на подходе катер начальника порта! – снова доложил сигнальщик. – А за ним еще кто-то…

– Буфетчика к капитану! – помяв подбородок, приказал Кази и распорядился удвоить число приборов и бутылок с горячительными напитками в кают-компании.

Два предшествующих прибытию «Нижнего Новгорода» во Владивосток дня Сергей Ильич Кази трудился над подробным рапортом на имя начальника порта. Предстояли, конечно, неприятные объяснения по поводу сбежавшего перед самым прибытием к русским берегам матроса Терещенко, однако больших неприятностей для себя в этом капитан Кази не видел. Во-первых, сбежавший в японском порту матрос, строго говоря, был неэкипажным, из караульной команды. А, во-вторых, сами обстоятельства и причины его побега были таковыми, что матрос наверняка попал бы под трибунал и в каторгу.

В третьем катере, вслед за губернаторским, на борт «Нижнего Новгорода» прибыл, как вскоре выяснилось, начальник местного жандармского отделения подполковник Михайловский.

– Этому-то в голубом мундире что от нас надобно? – успел шепотом спросить Кази у старшего помощника Стронского.

Тот пожал плечами: скорее всего, просто скучна служба на самом краешке материка. Тёще клятой рад будешь, а тут первый за полгода корабль, из самой России!

Портовому и жандармскому начальству было доложено, разумеется, и о полицейском визите на «Нижний Новгород» в Сингапуре. В своем рапорте Сергей Ильич Кази, потолковав со Стронским, посчитал излишним излагать предположения полицейского чина из Сингапура относительно того, что погибший там соотечественник дожидался именно парохода «Нижний Новгород» и имел при этом некие тайные и злонамеренные планы. Доложил устно: так и так, накануне прихода «Нижнего Новгорода» в Сингапур там при невыясненных обстоятельствах трагически погиб некий русский путешественник по фамилии Власов. О чем власти британской колонии и поставили официально в известность капитана Кази, предложив ему доставить в Россию не только багаж соотечественника, но и его бренное тело. Бумаги и вещи покойного, таким образом, были капитаном приняты, от перевозки тела он отказался по причине отсутствия возможностей.

– Все верно, все правильно! – рассеянно одобрил решение капитана начальник Владивостокского порта Коршунов.

Жандармский агент Власов-Мюллер, таким образом, начал «тонуть» в бумажном море – под чужим именем.

* * *

Провалившаяся операция по устранению Войдой Ландсберга в Сингапуре не оставила следов в анналах тайной полиции. Расходы по этой миссии, как и гонорар за выполнение убийства, были, как мы уже знаем, частично оплачены из личных средств бывшего шефа III Отделения Дрентельном, а в остальном надежно укрыты среди «прочих расходов» тайной полиции. Комплекты документов, которыми снабдили уже «несуществующего» Войду, тоже попали в список утраченных. Судейкин счел возможным предупредить о некоей проводимой «выездной» сверхсекретной операции лишь шефа жандармского отделения во Владивостоке, Георгия Александровича Михайловского – да и то весьма туманно. Шифрованной депешей тот был поставлен в известность о том, что к нему за содействием может обратиться некий агент Мюллер, которому и следовало всемерно помочь – после обмена обусловленными паролями. Кто такой Мюллер, откуда он и когда может появиться во Владивостоке – Михайловскому сообщено не было.

А через несколько дней, уже следующей шифровкой, Владивостокскому шефу жандармов было предложено отследить прибытие во Владивосток парохода Добровольного флота «Нижний Новгород», подробно расспросить капитана и офицерский состав экипажа о прохождении плавания и происшествиях во время оного, а также предоставить в Петербург полный список перевозимых на Сахалин ссыльнокаторжных. Мотиваций такого приказа в шифровке не содержалось, и никакой связи с предыдущей депешей Михайловский не усмотрел.

Когда «Нижний Новгород» бросил якорь на Владивостокском рейде, он самым педантичным образом выполнил приказ столичного начальства – побеседовал с капитаном, его старшим помощником и прочими офицерами экипажа. Итогом этой беседы стал подробный рапорт с приложенными к нему полным списком ссыльнокаторжных и коротким списком осужденных, умерших во время длительного плавания. Имя Мюллера-Власова в жандармский рапорт не попало по той простой причине, что его убийство произошло не на борту «Нижнего Новгорода» и никакого отношения к его плаванию не имело. Прочим перевозимым грузом жандармский офицер не интересовался, поскольку не имел на этот счет никаких распоряжений.

Однако для полноты картины чуть позже мы еще вернемся к событиям, предшествовавшим отчаянной попытке политической полиции «достать» Ландсберга.

Ни капитан Кази, ни старший помощник капитана Стронский и не собирались делать из просьбы сингапурского полицейского о передаче бумаг и личных вещей погибшего там русского подданного русским властям тайны. И лишь упомянули о сем факте, как и о том, что просьба выполнена, и бумаги покойного с его вещами переданы в канцелярию порта.

Дальнейшая судьба личных вещей покойного пана Войды оказалась любопытной и даже несколько мистичной. Чиновник портовой канцелярии, к которому попали бумаги на Мюллера-Власова, вообще решил, что речь идет о двух разных людях. И в соответствии с полученной резолюцией начальства он отправил бумаги по принадлежности – в полицейские ведомства Твери и Выборга. К бумагам были приложены короткие уведомления о гибели упомянутых людей в Сингапуре и о том, что прочие вещи покойных, равно как и значительная сумма в валюте разных стран, хранятся в канцелярии губернатора Сингапура и будут возвращены родственникам и наследникам покойных в случае их обращения по принадлежности.

Ленивые околоточные надзиратели в Твери и Выборге, получив каждый в свое время невнятные указания своего начальства о поиске родственников Власова и Мюллера, потащились по указанным в липовых бумагах адресам. Никого из родственников, разумеется, они не обнаружили, о чем и были составлены соответствующие донесения. На донесения вскоре легли начальственные резолюции: «По ненахождению адресатов сообщить об оном по месту требования». Таким образом, запросы канцелярии начальника порта Владивосток через много месяцев вернулись обратно и были списаны в архив.

Донесение жандармского офицера Михайловского со списками ссыльнокаторжных на борту «Нижнего Новгорода» было полковником Судейкиным своевременно получено. Увидев в списке фамилию Ландсберга, тот понял: миссия его тайного посланца не выполнена. Сопоставив сей факт с тем, что Войда-Мюллер никак не дал о себе знать, жандарм крепко выругался и сделал единственно возможный вывод: сбежал, негодяй. Сбежал с тем, чтобы никто и никогда старого агента больше не нашел…

Впрочем, вопрос с Ландсбергом к тому времени уже потерял для гения русских провокаторов беспокоящую его остроту. Судейкину было просто недосуг. Он курировал одновременно множество операций с внедрением своих людей в грозную «Народную волю», в самых важных принимал личное участие. «Сдохнет на каторге, – решил он судьбу Ландсберга. – Такие там долго не заживаются. Черт с ним!».

Однако судьба распорядилась иначе, и вскоре сам полковник Судейкин погиб страшной смертью в петербургской квартире завербованного им народовольца Дегаева. Тот вместе с единомышленниками Стародворским и Конашевичем забили гения русских провокаторов… банальным железным ломом.

Генерал-губернатору Киева, Подольска и Волыни Александру Романовичу Дрентельну в те годы, как уже упоминалось, тоже было не до Ландсберга. Последний раз он мельком вспомнил о нем, когда узнал о смерти Судейкина, и с досадой подумав о том, что тот так и не удосужился сообщить ему о результатах операции по уничтожению Ландсберга. Впрочем, последнее Александр Романович отнес не к забывчивости, а к хитромудрости и предусмотрительности старого жандармского волка. «Не сообщил, потому как рассчитывает и далее держать меня на крючке!», – рассудил генерал-губернатор, генерал-адъютант и генерал от инфантерии Дрентельн. И решительно забыл о Ландсберге до самой своей скоропостижной смерти от апоплексического удара во время проводимого им смотра войск по случаю 900-летия крещения Руси…

Чемодан Мюллера-Власова с соответствующей биркой был отнесен в кладовую канцелярии Владивостокского порта, где хранились старая переписка и сломанная мебель. Он простоял в темном углу почти три года, никем, разумеется, не востребованный, кроме вездесущих спутников всякой канцелярии – мышей и тараканов. Чемодан был извлечен на свет божий во время ревизии, устроенной новым начальником канцелярии. Чиновник брезгливо осмотрел жалкие остатки бирки, попорченной грызунами и велел курьеру выбросить непрезентабельный чемодан вместе с прочим хламом и мебельной рухлядью.

Сторож, чистивший «авгиевы конюшни», разумеется, не преминул заглянуть в тот чемодан. И не обнаружил в нем ничего, кроме попорченных мышами предметов мужского гардероба и тяжелого настольного письменного прибора, который и утащил к себе домой, отчистил до блеска и незадорого сдал в ближайший ломбард. Там прибор пылился еще несколько лет, после чего был приобретен владельцем лавки колониальных товаров. Этот владелец лавки и пал первой жертвой смертельного «послания в будущее» жандармского агента Войды.

Дело в том, что еще в Одессе, получив приказ о командировке в Сингапур и уничтожении Ландсберга, Войда-Мюллер перед переброской в Константинополь посетил святая святых тайных жандармских канцелярий того времени. Это был своего рода склад аксессуаров «рыцарей плаща и кинжала», где и он получил оружие, реквизированную у революционеров взрывчатку и несколько видов сильнодействующих ядов. Пока мрачного вида каптенармус добросовестно заносил выдаваемые «специальные принадлежности» в журнал учета, Войда скучал и скуки ради разглядывал прочие «экспонаты» тайного склада. По рассеянности он потянулся было к настольному письменному прибору, невесть как очутившемуся на пыльной полке среди прочих орудий смерти.

– Не рекомендую сие в руки брать, – просипел каптенармус, не отрываясь от своего журнала. – Может быть весьма опасно. С сюрпризцем приборчик-с!

– Вот как? А в чем сюрпризец? – поинтересовался Войда. – Может, и мне сгодится? Кто знает…

Каптенармус охотно показал «сюрпризец», которым были входящие в комплект письменного прибора ручки.

– Обе они, как изволите видеть, имеют некий дефект, внешне схожий с небрежностью изготовившего их мастера, – пояснил каптенармус. – Часть ручки, в кою вставляется стальное перо, не закреплена. При смене пера, а также при энергичном макании ручки в чернильницу через эти малюсенькие отверстия высовываются кончики игл, покрытые сильным ядом. И человек, взявший одну из этих ручек, при писании неизбежно укалывает палец.

– Понятно, – кивнул головой Войда.

– Вот именно, дальнейшее понятно! – хихикнул каптенармус. – А что, позволю себе спросить, делает человек, неожиданно уколовший палец? Он машинально берет уколотый пальчик-с в рот. Но даже и без этого яд попадает в кровь и начинает свое действие.

– Хитро! – одобрил Войда. – Стало быть, и в руки брать опасно?

– Смотря как быть. Вообще-то до поры до времени дырочки, из которых высовываются иглы, для сбережения свойств яда залиты желатином-с.

– Понятно, – повторил Войда. – Пожалуй, и приборчик этот любопытный запишите за мной. Не возражаете, любезный?

– Как можно! – каптенармус угодливо улыбнулся. – Получен приказ снабдить вашу милость необходимым по литере «А» – всем, что вы пожелаете! Прикажете упаковать?

О смертельных свойствах письменного прибора, разумеется, не знали и не догадались ни чины Сингапурской полиции, ни старший помощник капитана парохода «Нижний Новгород» Стронский. Чудом избежал смертельного укола и сторож из канцелярии капитана Владивостокского порта, когда начищал потемневшую бронзу перед визитом в ломбард. Милостива оказалась судьба и к старьевщику, купившему прибор. Не повезло хозяину лавки колониальных товаров, прельстившемуся солидным бронзовым прибором и купившим его для своего письменного стола. Через короткое время он решил заменить брызгавшее перо и чем-то оцарапал указательный палец. Пососав ранку, лавочник рассеянно ругнул горе-мастеров: он и раньше, при чистке бронзы, несколько раз натыкался на острые заусенцы. Острия иглы он не увидел: после того, как перо встало на место, оно исчезло. Через два дня лавочник слег с сильнейшей температурой и головной болью, а к вечеру впал в забытье. Позже соседский врач, приглашенный к умирающему, констатировал заражение столбняком и развел руками: поделать было ничего уже нельзя.

На письменный прибор подозрений никаких не пало…

Торговля в лавочке усопшего перешла к его вдове. Очень скоро лавочница узнала, что финансовые дела покойного мужа оказались, как это частенько бывает, запущенными. В дом зачастили кредиторы. Махнув на все рукой, вдова продала лавку и квартирку при ней, и дальнейшие следы ее потерялись. А письменный бронзовый прибор с таящейся в нем смертью снова занял место на полке среди прочих колониальных товаров и простоял там до конца века, и восемь лет в веке новом, двадцатом. А потом этот прибор нашел свою новую жертву. Ею оказался некий крупный коммерсант, покидавший Дальний Восток России и в долгом железнодорожном путешествии до Санкт-Петербурга решивший не прерывать свои литературные заметки.

Глава десятая

Приплыли…

– Во-он ён, Сакалин энтот проклятый!

– Точно, приплыли, мать его так и этак…

Кричали от иллюминаторов с надрывом, и так страшно, словно на пожаре голосили. Услыхав эти вопли, всполошились все каторжники в тюремных трюмах «Нижнего Новгорода». Места у иллюминаторов брали с боем, отчаянно ругаясь и отталкивая друг друга даже обитатели левого трюма, хотя с их борта каторжный остров разглядеть было никак не возможно.

Ничего не увидали поначалу и обитатели правого трюма – только низкие облака, словно сгустившиеся у горизонта. Посыпались недоуменные и скептические вопросы и снисходительно-насмешливые ответы – «разуть поширше» глаза, постучать по «котелку» и вообще проснуться. Постепенно крики смолкли: в грязно-серой мешанине облаков – там, где они сливались с водой, стали видны силуэты черных скал, словно выросших из моря.

Береговая линия приближалась, и зазубренные очертания горизонта теряли густоту, размывались проступающей мутной зеленью растительности. Чем ближе подбирался к Сахалину пароход, тем ярче и зеленее в последних лучах заходящего солнца становились поросшие лесом отвесные склоны. Вот появилась и ярко-белая узкая полоса пенного прибоя, опоясывающего все побережье.

И никаких признаков людского присутствия… Это обстоятельство поразило невольных пассажиров «Нижнего Новгорода» едва ли не более всего. Многие, отхлынув от иллюминаторов, забросали вопросами караульного в проходе: кому, как не вольному матросу, знать все! Нешто остров необитаем?!

– Ти-ха, братцы, – взмолился караульный. – Галдите, словно бакланы… Сахалин этот только на карте невелик, а на самом деле сами видите… Жалко, что мне из колидора не видать, что за иллюминатором деется! Это, должно, самая южная оконечность острова, люди тут вовсе не живут. Линию прибоя видать там? Ага, где волны с пеной – сие есть подводные скалы, торчащие из воды на мелком месте. Из-за этих камней не то что пароход – шлюпка к берегу туточки не подойдет, разобьется в щепки! Дальше к северу берега пониже будут, там есть более удобные для высадки места. Но туды мы по темноте навряд ли поплывем.

– А пошто? Берег-то, эвон, далече…

– Это вам, братцы-мазурики, не открытое море-окиян, а Татарский пролив! – со знанием дела пояснил матрос. – И для большого корабля в этом проливе тесновато, а к северу и еще потеснее будет. А еще, братцы, в этом самом проливе бури налетают внезапно, да такие, что ни приведи Господи! Мелких островов, опять же, в здешних водах хватает, а вкруг каждого скалы с мелями. Понесет корабль ветром – и «Отче наш» прочесть не успеешь! Не-ет, братцы, наш капитан – дядька битый! Вот увидите, как стемнеет, мы якорь бросим и до утра ждать станем.

– Стало быть, в тутошних местах людёв и вовсе нету? – допытывались у матроса.

– Отчего ж… Ежели вот сейчас рулевой взял бы к осту… ну к востоку, то мы попали бы в самый крайний на юге населенный Сахалинский пост Корсаковский. Там берега песчаные, заливы обширные. И люди живут, конечно – как без людёв-то? И рыбалка морская знатная, знающие люди говорили. «Нижний» туда обязательно зайдет, кого-то из вашей братии там высадит.

– Нынче, что ли, зайдет?

Матрос и сам точно не знал, но высказал предположение:

– Нынче никак невозможно, потому как смеркается уже. У парохода нашего осадка глубокая, а близ берега мели кругом. Должно, чичас на якорь станем, а поутру ближе к берегу подойдем. С берега баржу спустят, а наш катер паровой ее зацепит и сюды приволочет. И часть вашего каторжного брата туточки высадится. Да ишшо груз – слышал, боцман говорил, двести пудов. А как разгрузимся, так Татарским проливом дальше на север поплывем – потому как столица каторжанская на севере. Александровским постом зовется. Туда и генеральный груз назначен, и вы, братцы. И вообще – чего вы всполошились-то? Успеете еще, наживетесь туточки, насмотритесь! Расходитесь, братцы, богом прошу! Скоро ужин вам доставят. Поспите потом, а завтра к вечеру и на месте будете. Идите, господа арестанты, по шконкам! Неровен час, разводящий заглянет, и достанется мне на орехи тогда за болтовню с вами!

Удовлетворив первое любопытство, по местам арестанты расходиться, однако, вовсе не спешили. И снова тесно облепили, к лютой зависти своих товарищей из левого трюма, все иллюминаторы, показывая друг другу то на тучу птиц, кружащих над скалами, то еще на какую-то выдающуюся деталь пейзажа.

«Левобортникам» была видна, да и то смутно, лишь материковская береговая линия. И от досады они принялись дразнить своих товарищей по правому борту:

– Эй, вахлаки, не нагляделись ишшо на каторжанские берега? А от нас-то свободные места видать!

– Точно! Оне, придурки, на тюрьму свою зенки пялят, а мы на бережок любуемся, куды свободными бродягами скоро подадимся…

Ландсберг вернулся к своей шконке одним из первых и вытянулся на отполированных досках, подложив под голову сжатые кулаки, закрыл глаза. Сколько ни плыли, а все ж приплыли, мелькнула в голове банальная мысль. Приплыли! Теперь не через месяц, не через неделю – завтра уже и каторга дни свои отсчитывать начнет. Долгие его пять тысяч сто одиннадцать дней – без учета високосных годов, разумеется. Сколько же ему из этих пяти тысяч деньков прожить-то отмерено?

Он вздохнул, перевалился на левый бок: особых иллюзий относительно будущего своего каторжного житья-бытья у Ландсберга не было. Иваны недаром осмелели в последнее время. На Барина поглядывали уже без прежнего почтения, дерзили, а то и откровенно провоцировали конфликты и стычки. И Михайла, и он сам не раз слышал за спиной злой шепоток:

– Погоди ужо, Барин! Поглядим, чего твой фарт да силища немереная на Сахалине стоят! Нас-то ты гнешь тутока – попробуй головку каторжанскую на острове согнуть! Оне те согнут… Головка нашенская там тебя живо на «правёж» поставит… Жить тебе, Барин, тока до «кандальной» тюрьмы…

Шептали, конечно, не просто так.

За долгие недели плавания и вынужденного безделья невольные пассажиры «Нижнего Новогорода» боролись с одуряющей скукой кто как умел. На десятке-другом шконок по обе стороны трюмного коридора, как уже было сказано, шла почти непрерывная карточная игра. Те арестанты, у которых не было ни денег, ни одежки, годящейся на кон, много спали либо коротали время за досужими разговорами. Были и такие, кто, одурев от вынужденного безделья и не имея возможности играть, искали только повод для того, чтобы выместить на ком-то кто послабее и безответнее накопившуюся лютую злобу.

Игра же тут шла, в основном, на пайки и одежду: деньги у большинства арестантов отобрали еще во время обыска перед погрузкой в Одессе. Отобрали, разумеется, не всё и не у всех: многие сумели какими-то одним им ведомыми путями уберечь и сохранить от зорких глаз тюремщиков свои «нычки». Однако сберечь утаенные деньги от глотов на пароходе оказалось куда сложнее, и те уже в первые недели плавания сумели разными хитростями либо силой выманить последнюю мелочь у арестантов-первоходков, на воле деревенских мужиков либо мещан.

Впрочем, у большинства глотов выманенные гривенники и смятые рублевки долго не залежались, и, как правило, тут же были поставлена на кон. Проигравшись в очередной раз до нитки, глоты целыми днями рыскали между шконок тюремного трюма, прислушивались, выпытывали, клянчили последние медяки, выпрашивали или воровали одёжку поприличнее. Одёжка, разумеется, тоже немедленно ставилась на кон.

Ландсберг еще в самом начале тюремной одиссеи заступился за татар – так здесь именовали всех арестантов неславянского обличья и происхождения, в основном – выходцев с Кавказа.

Взятые под стражу во время войсковых и жандармских «чисток» после кавказских экспедиций русской армии, эти несчастные, почти поголовно не знающие русского языка, так до сих пор и не понимали – за что их арестовали, судили, куда и зачем везут. Большинство этих детей гор было арестовано и осуждено только за то, что они самым естественным образом пытались защитить от солдатни или пьяных офицеров своих жен, дочерей, а то и вовсе последнюю курицу или барана со своего жалкого подворья. Попав за решетку и на тюремный пароход, «татарва» держалась здесь тесной испуганной группой. И, разумеется, почти сразу же эти несчастные стали лакомым кусочком и для глотов, и для любителей «почесать кулаки».

Глоты бесцеремонно выхватывали у них миски с едой и куски хлеба, нахально рылись в тощих мешках с нехитрыми арестантскими пожитками, насмехались над безмолвными, ничего не понимающими людьми, задирали их. Ландсберг, поначалу решивший не вмешиваться в тюремную жизнь и не уподобляться «скотам и скотскому поведению», однажды все же не выдержал. Увидав, что кучка глотов отобрала у «татарвы» последнюю одежонку и недвусмысленно намерилась напоследок избить бедолаг, он подошел и ухватил самого горластого и агрессивного мужичонку за плечо. Тот обернулся с поднятым кулаком – однако, узнав Барина, мгновенно сник и искательно ему улыбнулся.

– А-а, Барин! А мы тут ето… Татарву учим маненько…

– Все вернуть этим людям, скоты! – негромко распорядился Ландсберг и перевел тяжелый взгляд на других глотов, замерших в растерянности. – Ну! Кому сказал!

Повторять ему не пришлось. На шконку к кавказцам тут же посыпались отобранные было у них перед этим жалкие «трофеи».

– А теперь пошли отсюда! Увижу рядом с татарами кого здесь еще раз, пожалеете! – пообещал Ландсберг, и, подумав, с целью «доведения воспитательного момента до логического конца», перехватил руку глота пониже и сжал. Послышался тошнотворный хруст костей и дикий вопль, от которого «агрессоры» шарахнулись во все стороны.

К татарам дорогу надолго забыли.

Свои выводы из наглядного урока тут же сделала серая безответная шпанка, которой тоже немало доставалось от наглых глотов. Мужички-первоходки, не сговариваясь, мгновенно заселили ближайшие к спасителю шконки, глядели на Ландсберга искательно и едва не дрались за честь подать ему кружку воды, сообщить о принесенном обеде или ужине… Все глоты в трюме тоже поняли изменившуюся диспозицию, и обходили сгруппировавшихся вокруг молчаливого Барина людей.

Наблюдая за татарами почти все сорок девять дней плавания, Ландсберг заметил, что их первоначальные испуг и растерянность постепенно уступали место отчаянию и даже озлобленности. Кавказцы по-прежнему редко покидали свои шконки и держались кучкой, но это уже не были безобидные и затравленные люди! Двое православных первоходков, к примеру, вынуждены были вскоре перебраться с ближней к татарам шконки подальше – кавказцам явно не нравилось, что мужички творили православные молитвы рядом с местом, где они отправляли мусульманские обряды.

Доходило порой дело и до кулаков – особенно после того, как один из караульных решил подшутить над мусульманами и бросил им через решетку свиное рыло-«пятак», которое специально выпросил ради этого у кока на корабельном камбузе. Татары, разглядев «подарок», всей группой бросились к решетке с дикой яростью, долго кричали что-то по-своему, плевали в шутника. Под горячую руку попало тогда и двум-трем арестантам из славян, из любопытства подошедшим поглазеть на «театр» поближе.

После случая со свиным пятаком поведение татар в трюме резко изменилось. Русских они и близко к себе не подпускали, мгновенно вскакивали и были готовы кинуться в драку. Памятуя первоначальное заступничество за кавказцев Ландсберга, братья-славяне отпор им давать не решались, хотя татары частенько и провоцировали стычки, и были их инициаторами.

Противостояние славян и татар особенно наглядно проявлялось во время нескольких авралов, когда шальная волна, невесть откуда берущаяся при тихой погоде и спокойном море, вдруг заливала тюремный трюм через иллюминаторы и верхний люк, и вода начинала плескаться у самых коленей невольных пассажиров. В этих случаях по свистку караульного вахтенные матросы спускали вниз бочки, раздавали арестантам черпаки, и те начинали дружно вычерпывать воду. В этих авралах «татарва» во второй половине плавания участия не принимала, лишь забиралась с ногами на шконки и зло посверкивала оттуда глазами, явно считая неожиданный «потоп» очередной каверзой со стороны «неверных», – особенно если авралы случались в те моменты, когда мусульмане творили свои молитвы.

В немалой степени способствовали ссорам и стычкам теснота в арестантском трюме и монотонность бытия. Жестокие потасовки по самым пустячным поводам вспыхивали часто и мгновенно. Не осталось незамеченным и откровенное игнорирование татарами участие в общих водных авралах. Каторжники-славяне возмущались бездельем кавказцев, а под конец пути к Ландсбергу как-то раз явилась целая депутация:

– Ты, Барин, заступился как-то за татарву, а оне, вишь, как обнаглели! – шумели мужики. – Чисто звери какие-то! Я ему, идолу, черпак даю, маячу: мол, подмогни, общинное ведь дело! А ён энтим черпаком да мне по башке! Ты, Барин, из благородных, не нам, сиволапым, чета – и то воду собираешь! Уж на что «политика», чистоплюи энти – и то помогают обчеству, когда аврал! А оне, нехристи татарские, глянь, с места не стронутся! Тока глазищами бешеными своими сверкают со шконок – чисто филины…

Справедливость требований была налицо, и Ландсберг обещал при случае разобраться с несправедливостью.

Такой случай вскоре представился, и Карл отправился на переговоры. Кавказцы помнили своего заступника, и встретили его с уважением, но без улыбок. Они явно поняли то, что Ландсберг попытался объяснить им жестами и через единственного толмача-переводчика из кавказцев, с грехом пополам могущего объясниться по-русски. Поняли – но участвовать в общих работах категорически отказались. Причину отказа Ландсберг не понял, пожал плечами и оставил свои попытки постичь мусульманскую логику татар.

Уже после того, как «Нижний Новгород» после Сингапура повернул на север, случился еще один водный аврал, и обозленные бездействием «нехристей» русские мужики с черпаками в руках обступили кавказцев, требуя их участия в общем деле. Татары молча кинулись в драку.

Будучи в меньшинстве, дрались они, тем не менее, с отчаянием обреченных. И с такой яростью, что нападавшие дрогнули и начали отступать. Караульный в проходе между двумя отделениями отчаянно свистел, вызывая подмогу. Каторжники с другого борта, отделенные от дерущихся двумя решетками, орали, улюлюкали и рвались на выручку к славянам.

Ландсберг, в который уж раз давший себе слово не принимать решительно никакого участия в «междоусобице», все же передумал – когда заметил, что во втором «эшелоне», состоящем из иванов и бродяг, засверкали самодельные ножи и «заточки». Дело могло кончиться общим бунтом и смертоубийством, ответными мерами капитана, и Ландсберг решил вмешаться.

Пробившись в первые ряды, он схватил одного из беснующихся кавказцев за пояс, поднял и швырнул его в тесные ряды «татарвы», сбив нескольких человек. Приструнил он и «христианское воинство»: от сильного удара по голове махавший кулаками каторжник кубарем покатился по покрытой водой палубе. Потасовка на мгновение стихла, но Ландсберг остался один между дерущимися, вся злоба которых мгновенно переместилась на него.

Неизвестно, чем бы кончилось для Ландсберга это вмешательство, но как раз к этому времени подоспевшие на свист караульного вахтенные матросы пустили на толпу арестантов упругие струи морской воды из брезентовых «рукавов». Драка закончилась так же внезапно, как и началась. Карл, отплевываясь, поднял плавающий у ног черпак и протянул его ближнему татарину. Тот, поколебавшись, нерешительно взял его. А Ландсберг, более не обращая на него внимания, скомандовал:

– А ну, ребята, давайте бочку поближе!

И принялся сноровисто собирать воду другим черпаком.

Инцидент тогда был исчерпан. Но надолго ли в тюремном трюме воцарился мир?

* * *

«Если иваны будут меня убивать, то сподручнее всего сделать это ночью, – буднично размышлял Карл. – На глазах десятков свидетелей нападать поостерегутся, да и слухи про мои „подвиги“ до нынешних „сплавщиков“ дошли».

«Обидно-с! – покрутил головой Ландсберг. – Обидно умирать – тем более, что еще до каторги не доехали Ну, бог даст, успею нескольких негодяев с собой на тот свет прихватить!.. Может, прав был Яшка Терещенко, когда в бега с собой звал, а? Полковник Жиляков наверняка бы присоветовал бежать», – подумал Ландсберг. Он покрепче прижмурил глаза, вспоминая последние встречи с Яковом, его молящие глаза, затаенный страх в каждом вопросе.

Вспомнив Терещенко, Ландсберг снова тяжко вздохнул: это воспоминание пробудило в душе другую, более глубокую тему. Старый полковник Жиляков, Сергей Владимирович, царствие ему небесное… Единственная родная душа в длинном каторжном странствии. Так и не добрались вы, господин полковник, до убийц своего единственного сына… И хлопотно, и беспокойно было с вами, господин полковник – и светло одновременно. Было о ком беспокоиться, кого опекать и защищать…

Тяжелый гул под трюмной палубой чуть изменился, и тут же мостик «Нижнего Новгорода» откликнулся хриплым ревом пароходного ревуна. Каторжане-пассажиры, выучившие за долгие недели плавания все звуки пароходной машины наизусть, поняли, что скоро тяжелое биение корабельного «сердца» поутихнет, машинист сбросит пар, а потом послышится грохот якорных цепей в носовых клюзах. Так бывало всегда, когда плавучая тюрьма становилась на ночевку вблизи берегов. Нынешняя ночевка, правда, отличалась от десятков предыдущих тем, что она была последней в длинной тюремной одиссее, начавшейся в Одессе. Завтрашнюю ночь, скорее всего, ссыльнокаторжные уже проведут на Сахалине.

Эта мысль, наверняка дошедшая до многих, сразу изменила атмосферу в трюме «Нижнего Новгорода». Арестанты помрачнели, призадумались. Самые ярые картежники – и те как-то сразу потеряли к игре интерес, самодельные и фабричные карточные россыпи сиротливо белели на темных досках шконок-помостов, в то время как игроки – уже без всякого азарта – обменивались впечатлениями у иллюминаторов.

Многие арестанты опять, как при отплытии из Одессы, вдруг вспомнили о Боге. Тут и там мужики, достав из мешков сохраненные образки, усердно молились, обмахивались крестным знамением, клали поклоны. Тут же рядом творили свой вечерний намаз татары, что-то заунывно то ли пели, то ли бормотали.

Даже звяканье бачков с ужином и незамысловатые матросские прибаутки не привнесли нынче в тюремный трюм обычного оживления. Арестанты вяло и без спешки полезли за мисками и ложками, на раздаче ужина не толпились и не переругивались. Дождавшись, пока в миску шлепнется увесистый ком каши, несли ужин к себе на шконки и вяло ковыряли ложками, поминутно бросая их, как только оставшиеся у иллюминаторов мужики во всеуслышанье объявляли о чем-то новеньком на темном сахалинском берегу.

– Что, Карл Христофорыч? Тяжко на душе перед каторгой-то? – Задумавшись, Ландсберг и не заметил, как на краешек его помоста осторожненько, как всегда, присел Михайла.

– А-а, это ты… Я с утра тебя поджидаю, а ты что-то не объявлялся. Я уж думал, обиделся на что… Спрашиваешь – тяжко ли на душе? Тяжко, скрывать не хочу, – Ландсберг сел, обхватил руками колени. – Да и не только у меня, как погляжу… А ты что, неужели рад концу плавания, Михайла?

– Кой там рад! Глаза б мои его не видали, Сакалин этот, – вздохнул Михайла. – Но я-то там был уже, насмотрелся, вот и тихо печалюсь, про себя. А ты, Карл Христофорыч, ноне постарайся не грустить – успеешь еще! Думай о веселом! Хошь, я вина дам?

– Вина дашь? Откуда оно?

– Так нам же сколько разов давали, нешто забыл? Капитан распоряжался, за хорошее арестантское поведение. А я последние две чарки не выпил, грешник, в посудинку слил. Да еще две порцайки выменял на сухари у басурман, да и припрятал. Так хошь?

– Ну разве что с тобой… Один пить не стану, – предупредил Ландсберг.

– Ага, – Михайла соскользнул со шконки, растворился в полутьме трюма и тут же появился снова с помятой жестяной фляжкой и кружкой. – Давай, Карл Христофорыч, завьем горе наше веревочкой! Подставляй-ка свою кружку!

Компаньоны выпили некрепкого сухого вина, отдающего железом, помолчали. Михайла встряхнул жестянку, разлил остатки.

– Завтра, мил-человек, как нам на палубе прикажут строиться, ты постарайся в задние ряды встать, – негромко посоветовал Михайла. – Чтоб, значит, не попасть в команду, которую в Корсаковском посту выгружать станут. Там худо, в Корсаковском-то! Нам с тобой в Александровский пост надобно попасть!

– Какая разница – тут, там ли… Все одно – каторга! – пожал плечами Ландсберг.

– Э-э-э, мил-человек, не скажи! – Михайла, задрав бороду, вылил в рот остатки вина, причмокнул. – Тутошний Корсаковский пост совсем маленький, сказывали мне. Сотни три-четыре каторжников, богадельня для старых и немощных арестантов, надзиратель, офицер воинской команды, телеграфист да фершал. Ну и солдаты, конечно… Начальства тут над энтим гарнизоном, считай, нету! Оттого и пьют все так, что не приведи господи! А через питиё энто над арестантами один сплошной мордобой да издевательство. Ежели заболел – считай, пропал! Никто и лечить не станет. Так-то, Карл Христофорыч! А нам с тобой – тебе, конечно, в первую голову – надо к начальству поближе. Там, в Александровском, образованные людишки в цене! Там – столица каторжанская!

– Ну, Михайла, даешь! Смотри-ка, как фельдмаршал, все наперед рассчитал! – с отвычки даже слабенькое вино ударило Ландсбергу в голову, он искренне рассмеялся, покрутил головой.

– А ты как думал? – не принял насмешки Михайла. – Мы же с тобой кумпаньоны, думать друг об друге должны! Вот, к слову, помнишь, Карл Христофорыч, я тебе жестянки пустые с-под консервов давал и наказывал беречь?

– Помню, да только на что они мне? Эти жестянки все в море выбрасывали…

– Не сберег, значит? Эх, кумпаньон! Это в плавании, на пароходе такие посудины цены не имеют, за борт летят, а в Сакалине ты их попомнишь ишшо! Что в Расее копейка, много пятак, на Сакалине рупь – полтора тянет! А что из железа сделано – то особенно! Уху или кулеш сварить, чайку согреть захочешь, а и не в чем! Ладно, скажи спасибо – я припас жестянок изрядно! И на твою долю хватит. И вот что, Карл Христофорыч: давай-ка спать будем, а не разгуливаться. Пока вино в брюхе бродит – уснуть легко. А силы тебе и завтра понадобятся.

– Слушаюсь, господин компаньон! – Ландсберг шутливо отдал честь, похлопал Михайлу по плечу и лег на спину.

Как и предсказал Михайла, сон скоро навалился на Ландсберга, и тот заснул легко, а спал без сновидений.

Проснулся он тоже легко. В иллюминаторы тянуло прохладой, где-то над морем вовсю горланили чайки. Арестанты начали просыпаться, кое-кто поспешил к иллюминаторам. Люди мрачно глазели на сахалинский берег, накрытый клочьями тумана.

Жизнь на пароходе продолжалась. Наверху несколько раз брякнула рында, пронзительно засвистела боцманская дудка, послышался топот бегущих ног. Караульный матрос в проходе между решетками отчаянно зевал, нетерпеливо топтался и, с надеждой ожидая скорую смену, поглядывал в светлый зев люка над головой. Прислушиваясь к происходящему наверху, караульный вслух комментировал:

– К подъему якоря готовятся, ага… Боцман разоряется – чайка сверху нагадила на евонную форменку, на рукав, хы-хы! Грехи наши, господи… А мои-то ноженьки, прямо гудят внутре! Натоптался я тут с вами… Счас смеюсь и храпака задам знатного… Эй, братцы-мазурики, что там на берегу видать-то?

– А ничего! – охотно откликнулись арестанты от иллюминаторов. – Молоко сплошное, туман! Ничего не видать пока!

«Нижний Новгород» реванул – коротко, словно боясь разбудить спящий берег. Снова послышались неразборчивые слова громкой команды.

Ландсберг встал, потянулся и, разгоняя кровь, занялся гимнастическими упражнениями – традиционными наклонами и приседаниями. Он уже заканчивал упражнения, когда от иллюминаторов снова загалдели:

– Глянь-ка, туман поднимается… И на берегу ктой-то появился, люди ходют… Чего делают? А бес их разберет отсюда – что… Возются.

– Должно, баржу на воду стаскивают! – откликнулся караульный. – Чичас и наши катер спущать будут, за тою баржею побегут. И ктой-то из вас, братцы-мазурики, на жительство съедет… Отплавались, стало быть!

Не закончив рассуждений, караульный вдруг оправил блузу, бескозырку, вытянулся во фронт: вниз спускался старший помощник капитана Стронский с несколькими матросами позади.

Выслушав рапорт караульного, старший помощник покивал, вгляделся в сумрак тюремных отделений по обе стороны прохода и зычно заговорил:

– Подъем, господа арестанты! Слушай все сюда! Сейчас вам будет подан завтрак, а через полчаса милости прошу наверх, на построение. Выходить будете порядком. Сначала с левого борта, потом с правого. На верхней палубе вам укажут, где строиться. От имени капитана корабля благодарю вас, господа арестанты, за примерное и благонравное поведение в течение всего плавания! Надеюсь, что и напоследок вы не испортите о себе впечатление. Наверху мы отберем команду, которой предназначена высадка в посту Корсаковский. Команда будет помогать в разгрузке адресованного сюда груза. Хворые и немощные поедут на берег с первой баржею. У меня все, господа! Есть ли у кого вопросы ко мне или капитану корабля, его благородию господину Кази? Нету вопросов? Тогда у меня все…

Двумя часами позже весь «Нижний Новгород», включая арестантов, – их выстроили на верхней палубе в несколько неровных шеренг – следил за пыхтящим паровым катером, за которым в крупной зыби прыгала баржа с низкими бортами. Когда катер, приблизившись, сбросил пар, капитан Кази с мостика проревел в рупор:

– Эй, на катере! Вы что, господа, пикник на берегу устраивали?! Почему так долго не возвращались?

Рупор с катера, деликатно откашлявшись, с промедлением доложил:

– Ждали старшего офицера, ведающего приемкой арестантского пополнения. Водой, осмелюсь доложить, отливать пришлось, господин капитан, гм… И экипаж с баржи тоже, того-с…Вповалку, как один! Так что на берегу их всех оставили-с…

– Они пьяны, мерзавцы?! Они что – парохода нашего вчера не видели?! Потерпеть не могли?

В арестантских рядах откровенно загоготали, посыпались шуточки и насмешливые выкрики. Спохватившись, Кази сухо и без дальнейших комментариев потребовал к себе старшего партионного офицера местного гарнизона. «Несите сюда, каков ни есть!»

Какого ни есть партионного офицера матросы подали на борт «Нижнего» буквально как рогожный куль. Оставив за себя на мостике старшего помощника, Кази, брезгливо морщась, погнал впереди себя спотыкающегося «аборигена» в свою каюту. По дороге распорядился:

– Боцман, хворых арестантов на баржу. И начинайте, бога ради, разгрузку…

Два десятка каторжников, заблаговременно назначенных в помощь матросам, взялись за мешки и тюки, сложенные в центре палубы. Остальные арестанты, изрядно иззябшие на не по-летнему холодном ветре, начали тихо роптать:

– А чего нас тута держут? Отобрали бы по спискам, кого сюды, а остальным-то чего? Зябко!

Но их нынче никто не слушал, не до них было. Вновь появившийся на мостике капитан Кази отдал Стронскому распоряжение:

– С первой партией и грузом отправьте пятьдесят человек арестантов покрепче на берег, Роман Александрович. Боюсь, там и помогать в разгрузке некому. Разгрузитесь – и поскорее назад. И сами, батенька, съездите, сделайте милость. Этак мы неделю простоим здесь, с такими-то работничками. Проследите уж…

Но, как ни спешил капитан, как ни подгоняли хмурых арестантов старший помощник и боцман, разгрузка двухсот пудов груза для Корсаковского поста и высадка двухсот пятидесяти душ ссыльнокаторжных растянулась до вечера. Не рискуя в темноте вновь огибать южную оконечность Сахалина и входить в Татарский пролив, капитан Кази, в конце концов, махнул рукой и распорядился с якорей до утра не сниматься. Арестантам, оставшимся на пароходе, и промаявшимся целый день на верхней палубе, было приказано выдать к ужину по двойной порции красного вина.

Вечером экипаж живо обсуждал – отчего это весь день на палубе не было видно и слышно его светлости, князя Шаховского? Отчего это начальник всех тюрем острова, прибыв в свою «вотчину», самолично не приструнил нерадивых подчиненных?

Ретроспектива-10

Поздним вечером, когда «Нижний Новгород» одной машиной обогнул юго-западную оконечность Сахалина и вошел в Татарский пролив, капитан Кази послал вестового за своим старшим помощником.

– Роман Александрович, батенька мой, надо бы нашего князя, навестить, а? Мне буфетчик рапортовал, что его светлость нынче уже за третьей бутылкой шустовского посылал! А сколько он этого зелья после Коломбо выдул, и упоминать страшно! Буфетчик попробовал было отказать его светлости – тот его едва не придушил! Буен, короче говоря, нынче князь…

– Прикажете полотенцами его светлость до прибытия в порт назначения связать? – сухо осведомился Стронский.

– Голубчик, да вы что? Бог даст, не дойдет до этого! Вы уж того, Роман Александрович, с добром сходите к нему, что ли… Поговорите, усовестите сколько возможно. Напомните, что его светлость завтра в родные пенаты прибывает, целая депутация его встречать придет, надо полагать. А он… Гм! И мне, как старшему офицеру, как-то неудобно, право… Не судно, скажут, а какое-то гнездо разврата… Сходите, голубчик!

– Воля ваша, Сергей Ильич, схожу, – развел руками Стронский. – Только в результатах своих увещеваний очень сомневаюсь! Насколько я слышал его сетования относительно гибели «тоннельного прожекта», о котором его светлость уже и победные реляции к монаршему двору составил, тот взял да и приказал долго жить. Про рухнувшие планы князь еще на стоянке в Коломбо догадываться начал. А во Владивостоке его светлость, как изволите помнить, первым делом в телеграфную контору побежал. По прямому проводу с Сахалина его и просветили… Между тем свою дальнейшую карьеру князь только с тоннелем и связывал – я так из всех разговоров понял. Что я тут могу сказать утешительного человеку, у которого вся карьера рухнула? Выпить разве что с ним, гм…

– Роман Александрович, голова у вас светлая, что-нибудь да придумаете. Вы же понимаете – нам бы его светлость сбыть с борта, как говорится, в здравом уме и трезвой памяти – а там, на своем острове, пусть хоть колесом ходит, хоть перестреляет своих подчиненных! Идите, голубчик, я на вас надеюсь!

Стронский козырнул и пошел, но не к Шаховскому, а прежде в свою каюту. Лукавил старший помощник с капитаном: он с самого начала разговора с капитаном сообразил, как одним выстрелом добыть сразу двух зайцев. Но прежде надо было заглянуть в статейные списки каторжников, хранимые в особом, окованном железом сундучке старпома.

Найдя искомые документы, Стронский бегло перечитал бумаги. Потом раскрыл некий справочник, давно и без применения стоявший на полке и удовлетворенно захлопнул его. Так и есть! «Дуплет» получится отличный!

Мурлыча под нос что-то из оперетки Штрауса, Стронский бодро направился к князю Шаховскому.

* * *

Тем временем «Нижний Новгород» сбавил ход до самого малого. Заревела корабельная сирена, извещая берег о прибытии парохода, и вслед за этим на верхней палубе засвистела боцманская дудка, послышался топот матросов, спешивших к якорным лебедкам. Загремела цепь – «Нижний Новгород» встал на рейде Дуйского поста. Из-за мелководья и угрозы внезапно налетавших штормов к ветхим деревянным береговым причалам осмеливались швартоваться разве что шкиперы самых маленьких яхт да паровых катеров.

В отличие от Корсаковского поста, здесь корабль из далекой России явно ждали. Даже без бинокля было видно, что на пристани столпилось немало народа. А в ответ на басовитую сирену «Нижнего Новгорода» тут же сипло рявкнул разводивший пары катер начальника острова. Не успели якорные цепи парохода размотаться до конца, как катер отчалил от пристани и направился к «Нижнему Новгороду».

Капитан Кази опустил бинокль, в который с интересом разглядывал берег и повернулся к князю Шаховскому – тот загодя поднялся на мостик и молча, с самым мрачным видом, простоял рядом с капитаном последние час-полтора. Капитан был осведомлен о причинах дурного настроения его светлости, однако виду не подавал. И даже участливо заметил:

– Что-то вы невеселы, князь. Или не рады завершить долгое плавание?

– Да уж куда как рад! – буркнул Шаховской. – Позвольте бинокль?

Скрывая ехидную улыбку, Кази протянул князю бинокль. Старший помощник Стронский уже успел во всех подробностях доложить капитану о своей удачной миссии.

Как уже знает читатель, князь Шаховской еще во Владивостоке получил окончательное подтверждение убийственному известию. Все дело было в трижды клятом тоннеле на мысу Жонкьер. Том самом, который Сергей Николаевич в недобрый для себя час решил построить на проклятом острове.

Задуманное великое строительство было заранее наречено монаршим именем Александра Второго – еще до трагической гибели императора. Ну кто ж мог знать, что проклятые народовольцы кинут в него бомбу? Кинули, и не стало государя. С «Инженерным проектом тоннеля» князя Шаховского государь успел ознакомиться, и даже наложил на титульный лист одобряющую резолюцию. Однако после его трагической гибели проект Шаховского, срочно им перебеленный – назван будущий тоннель был уже именем наследника убиенного государя – застопорился, сел на мель.

Недруги князя в Главном Тюремном управлении, воспользовавшись неизбежной сумятицей и неразберихой, случающимися во время всякой смены верховной власти, тоннельный проект совсем было положили под сукно. А монаршая резолюция в прочтении и толковании недругов получила какой-то двойной смысл. С одной стороны, покойный монарх незадолго до своей безвременной кончины вроде как и одобрил верноподданническую инициативу князя. С другой, судя по тексту резолюции, вроде как допустил сомнение в нужности тоннеля на далеком от столицы, богом забытом острове. В общем, проект надо было представлять новому государю, Александру Третьему.

А у него, как уверяли князя Шаховского при дворе, нынче и так государственных дел и неотложных вопросов сверх всякой меры.

– Помилуйте, князюшка: какой-то тоннель, где-то на задворках империи, на каторжном острове Сахалин – право, до него ли государю? – разубеждали Шаховского придворные. – Сей проект и подождать лучших времен может!

Сколько усилий и нервов стоило Шаховскому добиться того, чтобы его детище все же было представлено на новое высочайшее рассмотрение – знал только он один.

Новому государю, как и предсказывали оппоненты князя в Северной столице России, проект тоннеля на каком-то далеком острове был совершенно не интересен, да и не надобен. Что не помешало Александру, однако, начертать на княжеском прожекте невнятную, но в целом не запретительную резолюцию. Смысл ее был таков: коли денег на тоннель от казны не просите, так и Господь с вами, копайте. А что получится – там поглядим…

Вдохновленный монаршим соизволением, князь перед последним отъездом с каторжного острова в отпуск самолично обмерил сползающую в воды Татарского пролива гору Жонкьер, и вбил с противоположных сторон склона два колышка – в швейцарской газетке, откуда и была почерпнута идея «великой стройки», бойкий газетчик описывал именно такой способ начала прокладки тоннелей в Европе.

– Ну-те-с, с Богом, как говорится! – И князь выразительно при этом глянул на исполняющего должность горного инженера на тюремных копях Сахалина Лозовского, тут же назначенного Шаховским начальником строительства нового объекта. – С-смотри у меня тут, Виктор Евграфыч! Землекопов поставь сюда самых лучших. Штрек какой-нибудь там у себя закрой, коли надобно будет. Динамиту не жалей! Бить тоннель в две смены, результаты докладывать мне каждый день до моего отъезда лично, а когда отъеду, то еженедельно, телеграфом!

Виктор Евграфович Лозовский кивнул, преданно глядя начальству в глаза.

– Будет исполнено в наилучшем виде, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться!

Горушка не казалась ему чересчур великой, а порученное дело – сложным. Не смущало тогда Лозовского и то, что ни горным инженером, ни просто инженером он сроду не был. И даже в университете долго учиться Лозовскому не пришлось: был с позором отчислен за беспробудное пьянство уже со второго курса. Родитель и старший брат Лозовского несколько раз пристраивали непутевого школяра-недоучку на разные теплые местечки, но карьера все как-то не шла, пока Лозовский не прослышал однажды про остров Сахалин и про имеющиеся там вечные вакансии.

Родительская протекция помогла и в Главном тюремном управлении: там, не слишком внимательно глянув на бумаги жаждущего послужить Отечеству на окраине империи, скучающий чиновник направил его в распоряжение князя Шаховского для назначения «на усмотрение». Благо заведывающий тюремной частью острова Сахалин, будучи в отпуске, по пути на воды Баден-Бадена, сделал традиционную остановку в Санкт-Петербурге. Здесь Шаховским попутно решалось множество казенных и личных дел.

Князь, «отловленный» Лозовским после двухдневного бдения в швейцарской Главного тюремного управления, в бумаги просителя вчитывался тоже не слишком внимательно – гораздо важнее было то, кто именно рекомендует ему молодого человека.

– Учились на горного инженера? Прекрасно, молодой человек! Если вас ничто не удерживает в Петербурге, то я рекомендовал бы вам немедленно отравляться на Сахалин. Там работы у нас много. Уголь, знаете ли…

Шаховской торопливо начертал на прошении Лозовского размашистую резолюцию и протянул просителю долгожданную бумагу.

– Поезжайте, голубчик! – напутствовал он. – Детали мы с вами обо всем обговорим позднее, когда я вернусь на наш благословенный остров…

Вернувшись на Сахалин через семь месяцев, князь Шаховской, в ту пору идеями строительства тоннеля пока не обремененный, без особого огорчения узнал, что благословленный им «инженер» Лозовский оказался вовсе не горным. И вообще не инженером.

– Но хоть что-то этот Лозовский делает? – допытывался у подчиненных князь. – Судя по статистическим данным, которые вы мне дали, добыча угля возросла за время моего отсутствия на четверть.

Чиновники пожимали плечами: к увеличению добычи угля Лозовский никакого отношения не имел. Однако раскрывать начальству глаза на его явную кадровую ошибку помощники не торопились. Кто его знает, как Лозовский сию должность получил? Принимал-то его сам Шаховской. Может, попросил кто сильненький за бедолагу, а они, помощники, с плохой аттестацией нового «горного инженера» некстати вылезут. Нет уж, пусть князь сам определяет – того ли он человека взял или нет.

Уголь на Сахалине в ту пору добывали самым что ни есть варварским способом: рыли наклонные штреки в местах выхода каменного угля на поверхность. Надо было увеличить добычу сего полезного ископаемого – просто увеличивали число каторжан-шахтеров. И те принимались копать новые «штреки» рядом со старыми.

Справедливости ради отметим, что, вопреки прогнозам столичных чиновников, уголь далекого острова Сахалин не сделал его вторым Ньюкаслом. И что на рейде поста Дуэ не было очереди отечественных и иностранных кораблей, жаждущих заполнить свои судовые угольные ямы. Неважнецкий был уголек по своим качествам. Да и не мог он другим быть в верхних пластах. К тому же и каторжники в погоне за лишней пайкой щедро разбавляли уголь «для весу и объему» пустой породой.

Новый «горный инженер» Лозовский, не будучи способен произвести техническую революцию в угледобыче на Сахалине, но не желая лишаться не слишком обременительной должности, сообразил вывернуть суворовский принцип наизнанку. И брать если не уменьем, то числом. В каторжниках на Сахалине недостатка не было, добытый же ими уголь до возникновения на него спроса складировали в отвалах недалеко от причала. Лозовский распорядился увеличить число каторжников-шахтеров впятеро – и цифры добычи поползли вверх!

Ни Шаховской, ни прочие чиновники на людские ведомости внимания не обратили: этого «дерьма» на Сахалине было в избытке! И вникать в причины подскочившей производительности никто не стал. Угля-то стало больше! И на Лозовского махнули рукой: пусть работает! Заменить-то его все одно некем.

К тому моменту, когда князь Шаховской решил остаться в истории освоения Сахалина как создатель тоннеля, к Лозовскому привыкли, незавершенным высшим образованием не попрекали. Тем более что Виктор Евграфович был душою любой компании – и тост умел умный и со значением произнести, и анекдотец к месту рассказать. Да и каторжники, как могли, трудились, угольные отвалы на причале росли, «горному инженеру» если не аплодировали, то по плечу похлопывали вполне одобряюще. Чего ж тут удивляться, что реализацию тоннельного прожекта и поручили-то именно ему. Ему, Лозовскому!

Он же, получив в свое ведение «проект века», к прокладке тоннеля приступил с большим энтузиазмом. День и ночь на мысе Жонкьер гремели взрывы. После каждого ватаги угрюмых каторжан с кирками наперевес бросались выбирать потревоженную породу и бить шурфы для закладки новых динамитных зарядов.

Укреплением сводов туннельных проходов Лозовский себя не озабочивал – да и просто не знал азов проходческого дела. И когда каторжане под неизбежными завалами и обрушениями сводов неизбежно и бессчетно гибли, в тюрьмы рассылались разнарядки на новых проходчиков.

Когда встречные туннели насчитывали уже шагов по пятьдесят в глубину, князю Шаховскому подошла пора уезжать в очередной отпуск. К тому же, надо было лично пресечь новые подлые происки врагов и завистников князя в столичных коридорах власти. Велев Лозовскому «держать темпы» и «не осрамить его перед целым светом», Шаховской отбыл с острова, посулив вернуться через восемь-девять месяцев.

Телеграммы Лозовского с рапортами о строительстве тоннеля он получал регулярно, до самого отбытия из Одессы. Правда, разнообразием содержимое депеш почти не отличалось. Пройдено столько-то саженей – и все. Депеши Шаховский сохранял, и во время плавания на «Нижнем Новгороде» как-то от нечего делать занялся несложной арифметикой, сложил все указанные в сообщениях Лозовского сажени. Результат его насторожил: судя по пройденным саженям, а также исходя из ширины основания горы Жонкьер, тоннели должны были бы по меньшей мере два раза пройти туда и обратно!

– Врет, собачий сын! – поделился он своими сомнениями во время обеда в кают-компании. – Приписками, сукин сын, занимается! Нешто не понимает, что по моему приезду все откроется?

О своем тоннельном проекте он рассказывал сотрапезникам – старшим офицерам «Нижнего Новгорода» – едва ли не ежедневно, и успел всем им сильно надоесть. И как-то раз старший помощник капитана Стронский не утерпел:

– Не хотелось бы вас огорчать, ваше сиятельство, но мне кажется, дело не в приписках. Или не только в приписках, как мне думается…

– Что вы хотите этим сказать, Роман Александрович? – не чувствуя подвоха, благодушно осведомился Шаховской.

– Так ведь сами же изволили говорить, что ваш горный инженер весьма в своем деле слабоват-с… И курса университетского не закончил, и опыта не имеется…

– Ну так что ж? Там горушка-то, тьфу! Не Кавказский хребет, чай!

– Не скажите, не скажите, ваше сиятельство! Прокладка тоннелей – дело сложное, большого умения и опыта, знаете ли, требует. А вы изволили говорить, что одновременно с двух сторон ваш тоннель бьют. Так что рабочие, в случае инженерной ошибки, вполне могут в толще горы и разминуться! Бывали такие случаи и у зубров, как говорится, сам читал в газетах.

– Да ну, ерунда! – не слишком уверенно возразил князь. – Я же говорю, гора Жонкьер невелика. Как там разойдешься?

– Ну, дай вам Бог, как говорится. Потерпите уж тогда, скоро на Сахалин прибудем, а там и сами все и увидите.

Однако сомнения у князя множились ежедневно. Не утерпев и потратив кучу денег, он отправил из Коломбо на Сахалин длиннейшую депешу своему верному человеку, старшему делопроизводителю канцелярии округа. В депеше с оплаченным ответом он перечислил все сообщенные ему ранее цифры «успешной проходки» тоннеля и потребовал от верного человека всей, какая ни есть, правды.

Ответ он получил покороче, но не слишком вразумительный. Ссылаясь на свою полную некомпетентность в горном деле, делопроизводитель от прямой оценки результатов инженерствования Лозовского уклонился. Однако прибавил, что знающие люди говорят, что тоннель отчего-то кривым получается.

И вот теперь, по прибытию во Владивосток и «севши» на прямой провод с Сахалином, князь получил подтверждение самым своим неприятным догадкам. Лозовский с другого конца провода покаялся: длинна каждого из двух штреков такова, что рабочие в толще горы должны были давно встретиться, да вот не встретились. И что делать дальше, он, Лозовский, просто не знает. Прошение об увольнении с должности-де им уже подготовлено.

Шаховской немедленно ответил, что в случае конфуза одним отрешением от должности горный инженер не отделается. Грозил отдать виновного под суд, сгноить в тюрьме и прочее.

После этой переписки князь замкнулся, сделался невесел, в кают-компании предпочитал не показываться и почти все время проводил в своей каюте, разделяя общество лишь с шустовским коньяком.

Буфетчик «Нижнего Новгорода», доставляя князю очередную бутылку, не раз возможно деликатно доносил капитану и старшему помощнику о неладностях Шаховского:

– Верите ли, ваше высокоблагородие – захожу в каюту, а оне в слезах этикетку коньячную целуют – там, где портрет фабриканта Шустова. И в голос просют: Господи, всемилостивый, не оставь раба своего! – буфетчик размашисто крестился и склонялся к уху капитана. – Фабриканта Шустова с небожителем в пьяном затемнении его светлость путают!

А князь, никогда не отличавшийся набожностью, действительно часто вспоминал о Боге. Просил: подскажи, вразуми, научи – что делать-то? Но небеса молчали.

Не находил ответа его сиятельство, как уже знают читатели, и на дне множества бутылок. Заменить Лозовского было некем. Во время стоянки «Нижнего Новгорода» во Владивостоке князь на сутки съехал на берег и втайне от экипажа отчаянно выспрашивал всех и каждого о наличии в этом удаленном форпосте какого ни есть горного инженера, сведущего в горном деле. В Купеческом собрании ему указали было на некоего типа, щеголявшего в фуражке Горного ведомства, однако ставший осторожным князь навел о «кандидате» тщательные справки и выяснил, что в тоннельном деле тип понимал еще меньше Лозовского. Что же касается фуражки, то сия «инженером» была попросту выиграна в карты.

Таким образом, последняя попытка князя найти нужного человека на окраине материковской России провалилась.

Потом «Нижний Новгород» прибыл в Корсаков, и Шаховскому доставили на судно целую кипу депеш и донесений. В одной из них было сообщено о трагической смерти горного инженера Лозовского, последовавшей «при невыясненных обстоятельствах». Между тем до открытия тоннеля, дату которого Шаховской заблаговременно озаботился сообщить в Петербург, оставалось ровно две недели…

* * *

В каюте первого класса, занимаемой его светлостью, дух стоял прямо-таки трактирный. Князь принял Стронского с пьяной настороженной подозрительностью.

– Что, милостивый государь? Явились, чтобы успеть забить в крышку моего гроба последние гвозди? Вы, господин Стронский, с самого начала нашего знакомства искали случая досадить мне, уязвить – и вот дождались! Милости прошу! Язвите! Топчите! Ваш час настал!

– Прекратите, ваша светлость! Извините, но вы просто пьяны!

– А-а, какая разница! – махнул рукой князь. – Пьян ли, трезв… Все едино! Кстати, не составите компанию? По единой рюмахе, а?

– Сергей Николаевич, я не пить сюда пришел, а спасать вас. Если вы, конечно, еще желаете спастись. Может, я что-то путаю, и ваше положение вовсе не трагическое? Тогда извините…

– Вы?! Спасать? Меня? – Шаховской истерично хохотнул, однако тут же стер с лица веселость. – Ваше глумление, господин старший помощник, право, заходит слишком далеко!

– Я не шучу, ваша светлость. К тому же признаюсь: если бы речь шла только о вашем спасении, то вряд ли этот наш разговор состоялся бы вообще. Однако, протянув вам руку помощи, я надеюсь сделать доброе дело для человека, которому симпатизирую. Симпатизирую – и, увы! – лишен возможности помочь иначе.

– Н-ничего, решительно ничего не понимаю! – затряс головой Шаховской. – Сплошные загадки, интр-р-риги, мистификация! Извольте выражаться яснее, сударь!

Князь снова потянулся за бутылкой, однако Стронский проворно сделал шаг вперед и загородил дорогу.

– И еще два условия! – предупреждая взрыв возмущения, быстро произнес Стронский. – Первое: предваряя свое предложение и с вашего дозволения, я тотчас зову вестового, и приказываю принести сюда лед, кувшин с холодной водой и лохань. С помощью матроса ваше сиятельство приводит себя в порядок и обретает, таким образом, способность ясного мышления. Второе – вы дадите мне слово, что до высадки в Дуэ к бутылке более не притронетесь. Принимаете мои условия, князь? Ежели да, то сразу после этого я укажу вам путь спасения. Если вы не принимаете, я поворачиваюсь и ухожу! Решайте, ваша светлость!

– Но позвольте! – забормотал князь. – Позвольте, каким образом вы можете помочь мне? Вы – мне!

– Время идет, князь! У меня, поверьте, множество дел, а я стою тут и уговариваю вас, взрослого человека, дворянина, в конце концов! Решайтесь: вестовой надежен, никому ничего не разболтает – хотя ваше гусарство последних недель для всего экипажа тайной не является. Кстати: если мой план спасения не будет вам угоден, то тогда пейте свой коньяк – на здоровье или во вред себе. Итак? Ваше решение?

– Но хоть намекните, Роман Александрович! – взмолился князь. – Хоть пол-слова!

– Пока не приведете себя в порядок – я замолкаю…

– Черт с вами, – махнул рукой Шаховской. – Согласен! Зовите вашего вестового, боцмана, авральную команду – хоть черта с копытами!

Через полчаса заметно посвежевший тюремный начальник, продолжая держать на затылке пузырь со льдом, истово внимал выкладкам Стронского. Речь старшего помощника, впрочем, была короткой. Когда он закончил, сиятельный собеседник порывисто схватил Стронского за обе руки:

– Голубчик! Спаситель мой! Да я теперь для вас – что хотите! А? Что вы хотите? Не стесняйтесь!

– Мне от вас ничего не нужно, ваша светлость! Прошу одного: не бросайте, этого человека потом. Поклянитесь!

Шаховской размашисто перекрестился.

– Вот! – поклялся он. – Пусть только поможет! Вот только захочет ли? А, Роман Александрович? Захочет ли он помочь после той постыдной сцены, которую я ему в начале плавания учинил? Да и умеет ли он вообще?

– Насчет умения – не сомневайтесь! Я нарочно заглядывал в справочник учебных дисциплин – там означены и горное дело, и фортификация, и еще масса наук, о которых в статских университетах только слыхали, полагаю. А вот захочет ли? Думаю, что моя настоятельная просьба будет им услышана…

– Так давайте тотчас же позовем его сюда! – спохватился князь. – Или, если угодно, спустимся вниз. Чтоб я наверняка знал, не мучился до завтра, а?

– А вот этого делать нельзя-с! – покачал головой Стронский. – Неужто сами не понимаете? Вы заведываете на Сахалине тюремной частью – должны же знать неписанные законы и обычаи каторги! Неурочный вызов арестанта наверх привлечет к нему внимание всех остальных. Могут подумать, что он, выражаясь каторжанским языком, держит руку начальства. Доносит на товарищей, короче. Понимаете? Слышали о таком? И там, внизу с ним без свидетелей не поговорить. Только завтра, когда начнется разгрузка, и я прикажу поднять наверх партию каторжан.

– Да понимаю, понимаю… Только и вы меня поймите, Роман Александрович! Я ведь тоже человек! – простонал Шаховской. – А тут получается… Ну словно я в колодец попал. Сидел, сидел там, охрип от криков о помощи и тут появляется спаситель! И говорит: я тебя спасу, человече, вот веревка, мол – видишь? Только я тебе ее завтра сброшу, а ты потерпи покамест!

– Ну нельзя! Нельзя, ваша светлость! Неужто вы хотите, чтобы вашего спасителя – не меня, его! – иваны зарезали до того, как он успеет работу свою исполнить? – Стронский помялся, покрутил головой и все же сказал. – К тому же мне завтра, видимо, придется кое-кого из каторжан выпороть приказать. Постараемся, конечно, без этого обойтись, но уж как получится. Наверняка злые они после сей процедуры будут. Не дай бог – с неожиданным вызовом нашего человека порку свяжут. А злость – она всегда, знаете ли, выхода найти может! Гм…

– Да-да, вы правы! Вы бесконечно правы, голубчик! Спешить не надобно, верно! А что до порки… Выпороть, говорите? Так они на каторге к этому привычные. Порите! Раз собрались – знать, есть за что. А я потерплю! Ступайте с богом, Роман Александрович! И бутылку забирайте! Мое слово верное: сказал, что не буду, стало быть, не буду! Я уж дома потом «разговеюсь», а?

– Это сколько вам будет угодно! Я ухожу, ваша светлость!

Глава одиннадцатая

Первый подряд Ландсберга

Серое мутное утро началось самым обыденным и привычным образом, с поданного завтрака. Как объявил караульный матрос, последнего флотского завтрака для арестантов. Потом выкрикнули построение на верхней палубе, с казенной амуницией, и невольные пассажиры «Нижнего Новгорода» угрюмо потянулись из своих трюмов в проход, к трапу.

Стоящий на выходе старший помощник капитана Стронский, заметив в толпе Ландсберга, поманил его пальцем:

– А вы, любезный, задержитесь тут!

Когда отобранная партия каторжников поднялась наверх, Стронский опять поманил Ландсберга и повел его наверх по железным ступеням другого трапа. Где-то на середине пути Стронский остановился, отпер неприметную дверь:

– Проходите сюда живее, Ландсберг! Сюда! Времени у нас мало…

Недоумевающий Карл, не ожидая для себя ничего хорошего, шагнул через комингс.

Прежде всего старший помощник задал неожиданный вопрос: имеет ли Ландсберг представление о том, как следует строить тоннели? Тот, помедлив, пожал плечами: горное дело, в том числе и прокладка подземных ходов к вражеским укреплениям для закладки мин, входило в число дисциплин, которые изучает каждый сапер.

– Это замечательно! – обрадовался Стронский. – Значит, я не ошибся! Ландсберг, у вас есть очень хороший шанс изменить свою судьбу!

Насколько мог коротко, Стронский рассказал о тоннельном прожекте князя Шаховского, его крушении и перспективах, которые сулят умному человеку эти обстоятельства.

– А вы человек умный, Ландсберг! И прекрасно понимаете, что в рудниках, в общей массе арестантов вы просто пропадете. Эта масса не любит бывших «благородий», к тому же в ваших сопроводительных документах говорится о двух стычках с уголовным отребьем. Стычки эти для иванов и их подручных закончились весьма печально – тем меньше у вас, Ландсберг, оснований считать себя на этой земле долгожителем! Настоятельно рекомендую вам без колебаний согласиться на предложение князя Шаховского – он сделает его вам тотчас же – и получите возможность жить и приносить пользу людям.

– Пользу людям? – невесело усмехнулся Ландсберг. – Скорее уж, пользу княжеской карьере! Благодарю за заботу обо мне, ваше благородие, однако, видимо, откажусь.

– Не глупите, Ландсберг! – загорячился Стронский. – Карьера князя – это ничтожная частность! Задуманный им тоннель будет служить людям – вы не можете не понимать этого! Какого черта, Ландсберг! Неужели погибнуть от ножа уголовного негодяя где-нибудь под забором для вас предпочтительнее? Зачем тогда, позвольте, вы оказывали в драках сопротивление отребью? Подставили бы грудь или бок под ножи – и не страдали бы на пересылках, по крайней мере!

– Не люблю бросаться громкими словами, ваше благородие, но вы меня вынуждаете. Скажем так: я спасал свою жизнь для того, чтобы здесь, в заслуженной мной каторге, искупить свою вину перед людьми назначенным наказанием.

– Хотите медленно погибнуть здесь от физического и нравственного истощения? Ландсберг, одумайтесь! Сие не есть искупление вины! Спасите княжеский тоннель – и вы, не получив освобождение от каторги, получите, по меньшей мере, возможность продлить свое пребывание на этом «благословенном» острове!

– Хм… Интересный поворот взгляда на проблему бытия, – задумался Ландсберг. – Почти как по Ницше, знаете ли… Об этом я, признаться, не думал! И все равно, наверное, откажусь: уж больно неприятен князь как «инструмент» познания страданий.

– Ландсберг, взываю к вашему благоразумию! – начал терять терпение Стронкий. – Вы мне симпатичны! К тому же, я видел вас в тяжелейшие минуты и часы аварии. Вы любите людей, и ваша самоотверженность спасла тогда, в Красном море, немало жизней! Не сомневаюсь, что этот потенциал вами не исчерпан. А Шаховской – да, он мне тоже неприятен, не скрою! Но это единственный ваш шанс спасти себя для людей! Для своих родных, в конце концов! Ваша мать жива?

– Да, ваше благородие…

– Ну и каково ей будет узнать, что ее сын кончил так, как предполагаете для себя вы сами? Нежели полагаете, что, будь она здесь, то благословила бы вас?.. Ландсберг, наше время истекло! Мне нужно наверх, да и ваша задержка здесь может показаться арестантам подозрительной. И вас убьют еще раньше, чем вы предполагаете!

Стронский, явно расстроенный, отпер и распахнул дверь на трап, сделал приглашающий жест рукой.

– Не ожидал, право не ожидал от разумного человека такого вот мальчишеского фатализма… Ну что ж, пора, Ландсберг! Я все же надеюсь…

Не закончив, Стронский махнул рукой, посторонился.

Ландсберг, не колеблясь, вышел, и только чуть задержался на ступенях:

– Князь сделает мне это предложение там, наверху?

– Да. Он выкликнет знатоков горного дела среди ожидающих отправки на берег каторжников. И если вы не отзоветесь, он сам позовет вас.

– Тогда сделаем так, ваше благородие! Поставлю на судьбу. Будет мне какой-то знак свыше – соглашусь. Прощайте, ваше благородие! И еще раз благодарю за участие.

На верхней палубе было удивительно тихо – несмотря на наличие двух с лишним сотен арестантов, выстроенных по команде в две неровные шеренги. Люди стояли молча, без обычного гомона и переругивания, и все до единого смотрели на тусклый берег острова, где им предстояло провести много лет. Тишину на палубе лишь подчеркивали резкие крики чаек, носившихся над мачтами.

Все получилось так, как и говорил Стронский. Князь Шаховской, стоявший перед арестантами, откашлялся и громко сказал:

– Слушай сюда, народ! Знакомые с горным делом – выйти вперед!

Каторжане начали переглядываться, тихо загомонили. Вперед, разумеется, никто не вышел. Стоял в строю и Ландсберг.

– Так есть кто по горному делу или нет? – Шаховской пробежал глазами по серой толпе, сделал вбок несколько шагов, остановился напротив Ландсберга. – А ты? То есть… А вы, Ландсберг, отчего не отзываетесь? Вы ведь, если не ошибаюсь, военный сапер?

Ландсберг по уставу сдернул шапку без козырька, вышел вперед:

– Ваше сиятельство, горное дело мне знакомо по военной службе, однако…

– Понятно, – не дал ему закончить Шаховской и повернулся к Стронскому. – Господин старший помощник, с вашего позволения, я заберу для короткого разговора осужденного Ландсберга.

– Разумеется, князь… Караульный, сопроводить осужденного в каюту его сиятельства князя Шаховского!

В каюте Шаховской замялся. Предложить стул осужденному каторжнику? Да еще будучи высоким начальственным лицом? И так, в нарушение писанных и неписанных традиций, приходится обращаться к арестанту на «вы». Подумав, князь нашел для себя выход из положения: не стал садиться сам. Стоя перед Ландсбергом и раскачиваясь на носках, он сдержанно изложил суть своего дела и закончил:

– Вот таким образом, Ландсберг. М-да… Так возьметесь за окончание тоннельных работ? С учетом того, что завершить их надо в самые короткие сроки.

– Прокладка тоннелей мне знакома, ваше сиятельство. Однако, не имея перед глазами ни схем, ни чертежей местности, ни инженерной проработки предстоящих работ, я затрудняюсь ответить на ваш вопрос. Зря обещать не могу, ваше сиятельство!

– Вам будут предоставлены все необходимые бумаги и материалы, Ландсберг. Вы получите полный карт-бланш, всю потребную помощь и рабочую силу. И, надеюсь, вы понимаете, что, оказав услугу островной администрации и лично мне, вы приобретете огромные преимущества в отбытии всего назначенного судом наказания.

– Надо посмотреть начатые работы на месте, ваше сиятельство! Только потом я смогу дать вам окончательный ответ, – словно не слыша посулов князя, твердо ответил Ландсберг.

– Спасибо, голубчик, – не сдержался Шаховской. – Я надеюсь на вас! Прямо сейчас мы поедем ко мне, потом на место строительства. Вы получите все необходимое! Приличную одежду, квартиру, должность в округе – словом, все! Только спасите мою честь, Ландсберг! Христом-богом прошу!

Шаховской подбежал к двери, распахнул ее и закричал на дожидающихся распоряжений чиновников округа:

– Мой катер готов? Экипаж? Нам с этим… господином Ландсбергом необходимо срочно обревизовать тоннель. С моим багажом разберемся после.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство! Катер под парами, ждет-с под левым бортом парохода. Экипаж ожидает ваше сиятельство на берегу! Прикажете распорядиться насчет конвоя для… э…

– Остолопы! Какой конвой? Совсем с ума посходили тут!

Кучер княжеской тройки, заждавшийся своего барина на берегу, ловко поймал на лету бутылку дорогого коньяку, щедро брошенную расчувствовавшимся хозяином. Услышал властное:

– Домой! А ну, гони, скотина, как тысяча чертей! Жи-ва!

Кучер крякнул, поглубже надвинул на лоб мохнатую шапку, и, не оглядываясь на барина, зачем-то посадившего с собой в экипаж арестанта с его мешком, по-разбойничьи засвистал и заработал кнутом так, что неполную версту от пристани до княжеского особняка тройка буквально пролетела, распугивая многочисленных прохожих и давя кур. А в посту потом на неделю хватило разговоров и пересудов обывателей по поводу этой бешеной езды вернувшегося князя…

Уже подъезжая к своему особняку, Шаховской сообразил, что всесильному заведывающему всей тюремной частью островной администрации вести в свой дом каторжника все же не годится. Выскочив из экипажа, он скорректировал решение, поманил пальцем своих чиновников, подъехавших следом на тарантасе:

– Семенов, ты с господином Ландсбергом поезжай-ка прямо к тоннелю, покажи – что и как. А ты, Илья, бегом в окружную канцелярию – духом сыщи там все чертежи тоннеля, все бумаги, имеющие к нему отношение, и тоже бегом к тоннелю. А я следом подъеду, умоюсь хоть с дороги, с домочадцами поздороваюсь.

* * *

Кучер осадил взмыленную тройку лошадей на окраине Дуйского поста, у подножья горы Жонкьер. Здесь к прибывшему начальству едва не бегом кинулись двое дожидавшихся князя чиновников – главный смотритель каторжной тюрьмы и инженер, заведывающий в округе строительными работами.

– Ну, что тут? – нетерпеливо спросил князь.

– Он взял с собой десятников и пошел осматривать начатые работы, ваше сиятельство. С этой стороны уже осмотрел, и сейчас ревизует второй вход в тоннель.

– Давно он здесь? Что-нибудь говорил?

– Никак нет, ваша светлость! Ничего не говорил пока. С четверть часа смотрит…

– Господа, пока его нет, нам необходимо решить серьезнейшие вопросы о статусе этого… э… господина. Где нам определить его на жительство? Каким образом, учитывая каторжное состояние этого Ландсберга, передать ему распорядительные полномочия по строительству тоннеля?

Чиновники переглянулись.

– Ваше сиятельство, а ежели он наобещает, да ничего не сделает? Каторжник, как-никак, известное дело! Изволите ли видеть, он с энтой стороны в тоннель и не заходил вовсе! Так, заглянул, факел бросил внутрь, поглядел, да на ту сторону и пошел…Все они врать горазды…

– Дурак ты, братец! Он же военный сапер, офицер, хоть и разжалованный! Должен уметь! Ну а если Ландсберг окажется неспособным исправить и закончить тоннель, разговор с ним будет коротким! В кандалы мерзавца и в острог! Тут-то все ясно – хотя не приведи господи, как говорится! Десять дней ведь осталось, господа! Так давайте не каркать, а думать о хорошем!

– Коли так, полагаю, что жить этому саперу довольно и в карантине будет, ваше сиятельство, – откашлялся главный смотритель. – Проведем по канцелярии надзирателем вне штата – и вся недолга!

– Идет, идет он, ваше сиятельство! – показал рукой на группу людей инженер. – Скоро же он с осмотром, прямо даже сомнительно…

Ландсберг издали заметил князя и направился сразу к нему. Загодя снял круглую шапку без козырька, приблизился и молча встал напротив, ожидая вопросов.

– Ну что, Ландсберг? Что вы молчите? Есть, по-вашему, возможность завершить работы в самый короткий срок?

– Не знаю пока, ваше сиятельство, – отозвался Ландсберг, не поднимая глаз.

– Как? Как это, позвольте – «не знаю пока»? А чего вы тут делали все это время? К тому же говорят, вы и не заходили в тоннель!

– Совершенно верно, ваше сиятельство, не заходил. Потому и не знаю. А не заходил потому, что это просто опасно! Пока могу сказать, что работы велись совершенно неграмотно и безответственно. Своды никоим образом не укреплены, даже площадки у начала штреков не очищены от породы и земли.

– И что же делать теперь?

– Если вам, ваша светлость, угодно поручить завершение тоннеля мне, то я попрошу у вас широчайших полномочий и полной поддержки.

– Говорите, Ландсберг!

– Прежде всего, потребуется много древесных материалов для постепенного, с углублением в толщу горы, укрепления и одновременной очистки свода тоннеля. На первый случай, не менее двух-трех сотен шахтных стоек, большого запаса двухдюймовых досок. Потребуется не менее двух десятков рабочих-проходчиков с опытом работы в подземных шахтах, а также неквалифицированные рабочие для вывоза породы, потребное количество подвод. Кроме того, мне необходимы измерительные инструменты.

– Голубчик, так вы мне главное скажите: есть ли возможность поспеть за оставшееся время?

– Не знаю, ваше сиятельство! Извольте поглядеть сами: после проведенных взрывных работ своды не освобождены от потревоженных динамитом нависших кусков и целых глыб породы. Они могут обрушиться в любой момент, даже от сотрясения при ударе кайлом либо ломом! Чтобы сделать вывод о возможности исправления тоннеля, мне требуется безопасное пространство в толще горы для проведения измерений.

Шаховской повернул сумрачное лица к заведывающему строительной частью:

– Что скажете, милейший?

– Это разумное решение, ваше сиятельство. Позволю себе заметить, что господину Лозовскому, назначенному вами начальником сего строительства, стойки и лес для укрепления сводов отпускался трижды. Но следов этих работ действительно не видно…

– С этим мы разберемся позже, – скрипнул зубами Шаховской. – А нынче – есть ли в наличии на складах то, о чем говорит Ландсберг?

– Сотню стоек я, пожалуй, нынче же изыщу, – задумался инженер. – А остальные придется заготавливать. Пиломатериал потребной толщины имеется, однако предназначен на иные нужды, в том числе и на завершение строительства церкви, ваше сиятельство!

– Чушь! Уж недельку-другую отец наш небесный без нового своего храма в Дуэ потерпит, – фыркнул Шаховской. – А в Петербурге, извините, срывов сроков с тоннелем не поймут-с! Да-с! Все, о чем говорил сейчас Ландсберг, должно быть немедленно доставлено сюда! Господин главный смотритель, извольте нынче же направить урочных рабочих в тайгу на заготовку стоек! Не завтра – нынче же! Немедленно! Работать дотемна, ночью с факелами! Подводы и разнорабочих для вывоза мусора и породы – то же самое! Рабочих с угольных шахт – сюда! Закрыть добычу угля, пока тоннель не будет укреплен! Господин инженер, на вас возлагается задача надзора за подготовительными работами. Завтра утром извольте доложить о результатах. Что еще, Ландсберг?

– Инструменты, – напомнил тот.

– Ага, инструменты! Не знаю, о каких инструментах вы говорите, но в портовом управлении какие-то есть. Семен Петрович, пожалуйте с Ландсбергом в мою тройку, и духом в порт! Пусть открывают склады и показывают все, что есть! Чего нет – мой катер под парами! Возьмете у Ландсберга список необходимого – и в Николаев либо в Де-Кастри! Иван Степанович, а ты пока подыщи для Лан… для господина Ландсберга чистую комнату в избе с хорошим хозяином. И тарантас в распоряжение господина Ландсберга! Ему в сорок мест успеть нынче надо. Все, господа! Все за дело!

Лишь поздним вечером Ландсберг, усталый и голодный – покормить нового «тоннельного инженера» за весь день так никто и не догадался – повалился на самодельную кровать в найденной для него комнате, в домишке поселенца Фомина. Ошарашенному нешуточной суетой вокруг неожиданного постояльца поселенцу толком ничего не объяснили. Надзиратель, что привел к Фомину высокого молодого человека в арестантской форменной одежде польского образца, лишь поднес к носу хозяина внушительный веснущатый кулак и пригрозил:

– С-смотри у меня!

А чего смотреть, куда смотреть – так и не сказал. И Фомин, от греха подальше, затаился на своей половине, решив для себя не докучать постояльцу, покуда не выяснит доподлинно – кто он таков.

Ландсберг же повалился навзничь на шуршащий нечистый соломенный тюфяк с брошенной поверх серой куцей тряпицей и лениво перебирал в уме события дня, оказавшегося таким длинным и таким насыщенным. От тюфяка отчаянно несло прелью и какими-то трудно определимыми гадостями. Ландсберг поерзал на своем ложе, закинул руки за голову, улыбнулся своим мыслям: никаких чертежей и прочей технической документации касательно строительства тоннеля в окружной канцелярии так и не нашлось.

Посланный за ними чиновник вернулся лишь с охапкой каких-то счетов, калькуляций, многочисленных требований на взрывчатку, лесоматериал и пр. Поняв, что технической документации проекта нет и не было, Ландсберг лишь спросил про прежнего начальника тоннельного строительства: можно ли побеседовать хоть с ним?

– Навряд ли, – насупился чиновник, который до сей поры держал с каторжниками требуемую дистанцию и не снисходил до подобного общения с ними. – Навряд ли…

– Он, вероятно, в отъезде? – Ландсберга сразу разгадал причину досады чиновника на необходимость общаться с арестантом и его этот разговор начал забавлять. – Или болен?

– Послушай, как тебя там… Его сиятельство, я гляжу, тебе много позволяет! Ты, прохвост, место свое знать должен! И разницу чувствовать – кто есть я, и кто ты!

– Точно так, ваш-бродь! Прощения просим! – Ландсберг вытянулся в струнку, и лишь в глазах его плясали злые искорки.

– То-то! – снизошел чиновник по имени Илья. – Помер господин Лозовский, отвечавший за строительство тоннеля. Скоропостижно помер, царствие ему небесное!

Он не счел нужным объяснять «прохвосту», что помер господин Лозовский от неумеренного потребления горячительных напитков. А в великий запой впал по причине страха перед возвращением Шаховского, который грозил нешутейно спросить с господина «горного инженера» за срыв своих планов и прожектов.

Занятый своими мыслями, Ландсберг не сразу услышал, что в косяк дверного проема кто-то робко скребется. Кошка? На всякий случай он крикнул:

– Входите, открыто!

И в дверь просунулся мужичонка, хозяин избы, в которую Ландсберга определили на постой.

Ландсберг скинул ноги с кровати, встал, сделал приглашающий жест:

– Заходите, хозяин! Чего вы так робко-то? В своем доме, чай…

– Не знаю, как звать-величать, – забормотал мужичонка. – Как обращаться к вашей милости… Так что рекомендуюсь: поселенец свободного состояния Фомин! Не будет ли каких распоряжений от вашей милости?

– Вот чудак-человек! – рассмеялся Ландсберг. – Чего тянешься передо мной, дядя? Мою обмундировку не видишь? Арестант я, прибыл сюда для отбытия наказания. Ну а то, что поселился у тебя на квартире, да начальством опекаем – так потому, что надобен я ему! Инженер я, дядя! Военный в прошлом инженер! Так что не тянись, садись лучше, поговорим, раз зашел!

– Воля ваша, – согласился Фомин. – Арестант так арестант. А насчет распоряжений как быть?

– Какие могут быть распоряжения? Впрочем, с утра крошки во рту не было, дядя! Как бы поесть чего? Я заплачу, не сомневайся! – Ландсберг побренчал в кармане мелочью, которую перед вызовом к князю успел ему сунуть заботливый и мудрый компаньон Михайла.

– Это можно, ваша милость! – снова вскочил на ноги Фролов. – Только в доме, то есть, шаром покати! Один я живу, без бабы. Хлебца горбушку разве предложить вашей милости? Не побрезгуете?

– На крайний случай и хлеб сгодится, – согласился Ландсберг. – А разве в поселке вашем ничего купить нельзя? Яишенку сообразить, к примеру? Молока, говядины отварной, а? Вот, возьми-ка, дядя! Погляди – хватит ли? Здешних цен я, извини, не знаю…

Он выложил на стол несколько монеток. Фролов, близоруко щурясь, сгреб монетки, рассмотрел их близко, покачал головой.

– Маловато, ваша милость! Яйца нынче в посту по гривеннику штука, говядина сырая тридцать пять копеек за фунт, да молоко в три гривенника за бутылку…

– И в самом деле! – смутился Ландсберг, поспешно выгребая из кармана остальную мелочь. Счел, положил на стол. – Вот, забирай, дядя, все! Купи полдюжины яиц, молока и говядины. Сделаем с тобой яишницу и славно поужинаем! А завтра меня на довольствие, полагаю, поставят – проживем!

– Так что сковороды у меня нету, ваша милость… Чтоб яишенку-то… Разве что у соседа одолжить?

– Одолжи, дядя! И перестань меня вашей милостью называть! Если угодно – Карл я. Карл Христофоров Ландсберг. Иди, дядя, живот с голоду подводит уже, право…

Поклонившись на всякий случай, хозяин вышел за дверь. Однако через малое время снова просунулся с испуганной физиономией:

– Так что, ваша милость, Карл Христофорыч, там у крыльца тарантас с конюхом дожидается…

– Ну и что? – зевнул Ландсберг. – Это за мной прислали. Рановато только что-то: я на стройку тоннельную съездить в ночь должен, поглядеть там – как своды крепить начали. Ты ступай, дядя, не томи!

Поужинав с хозяином, который упорно называл постояльца вашей милостью и мостился к столу, как не уговаривал его сотрапезник, на самом краешке колченогого табурета, Ландсберг узнал о жизни на острове много интересного. Коньком Фролова были цены на продукты и товары, растущая едва не с каждым днем дороговизна и каторжанские «шалости», от которых «смирным людишкам» в посту никакого покоя не было.

Изба Фролова о двух комнатках, одна из которых называлась кухней, была хоть и чистой, но совершенно пустой. Кроме корявой печи, сложенной самим хозяином, в кухне наличествовали длинная лавка и пристроенная у печи полка, на которой сиротлива стоял единственный предмет утвари – гнутый котелок.

– А куды мне еще, ваша милость? Кашу сварить хватит, и все. Чай? Дык кашу съем, котелок вытру, да и чайком побалуюсь. Воруют, ваша милость! Ташшат все, что в доме есть! И то сказать – когда из дома ухожу, котелок под крыльцом прячу, чтоб не уташшили, значит. Православный, а божьих образов, как изволите видеть, в избе нету – тоже упёрли, ваша милость.

Комната, где поселился Ландсберг, обилием меблировки тоже не выделялась. Кровать, стол да два табурета – вот и вся обстановка.

– На поселение я вышел три года назад, – продолжал меж тем рассказывать Фролов. – Два года с земляком избы себе ладили – иначе нельзя! Домообзаводства начальство требует! Покмест какой ни есть домишко не слепишь – не отпустют в Рассею, когда срок поселения выйдет. Вот и рвешь жилы, таскаешь на себе из тайги лесины… А на кой мне этот дом, ежели в нем ничего не оставишь? Тока отвернешься – сопрут! Тут в посту таких домообзаводств брошенных, без хозяев, воз и тележка!

Фролов судорожно вздохнул, помолчал, потом продолжил:

– А без избы, начальство говорит, никак нельзя! Бабу, опять же, не дадут… А без бабов ой как плохо! Ни огородишко наладить, ни по хозяйству присмотру нет. Я вот, ваша милость, и кровать-то сделал в расчете на бабу – тока не выдает мне никого смотритель. Просил хоть самую завалященькую – хоть косую, хромую, горбатую… Не дает! Потому как смотрителю за тую бабу поклониться денежкой надо – а откуда у меня? Заработать в посту никак невозможно! Вязанку-другую дров – и то господам чиновникам не продашь! Им бесплатно носют…

Ландсберг слушал, сонно кивая головой. Длинный день и сытный ужин настраивали на отдых. Однако отдохнуть нынче ему, пожалуй, не удастся: работы по укреплению сводов тоннеля должны были начаться сразу после его ревизии и продолжаться, по распоряжению князя, всю ночь – с тем, чтобы с утра следующего дня можно было детально осмотреть тоннель изнутри.

Часов, между тем, ни у хозяина, ни у Ландсберга не было. И о времени можно было только догадываться. Шаховской посулил появиться на стройке «часика этак через два после полуночи». Ничего не поделаешь, надо собираться, решил со вздохом Ландсберг.

Кучер тарантаса, дожидающегося Ландсберга, как и его квартирный хозяин, не знал, как держать себя с «начальством в каторжанской форменке». При появлении на крылечке Ландсберга он соскочил было с козел, потянулся снять шапку, однако передумал, и только почесал в растерянности голову.

– К тоннелю, на Жонкьер, любезный! – распорядился Ландсберг, залезая в тарантас.

У жерла тоннеля было многолюдно. Горели многочисленные факелы, воткнутые в расщелины между камнями и прямо в землю, мелькали фонари. Арестанты в халатах с полами, заткнутыми за пояс, таскали в тоннель стойки. Другая группа рабочих-каторжан ставила опоры, мостила поверх них доски. Охрипшие десятники с руганью поторапливали рабочих.

При виде подъехавшего тарантаса работы приостановились. Арестанты, еще не видя, кто приехал, побросали лесины и доски, поснимали шапки. Десятники и надзиратели подтянулись, поспешили навстречу с фонарями. Арестантское обличье визитера опять-таки произвело легкое замешательство. Кое-кто даже заглянул в тарантас – не скрывается ли начальство там? Каторжники начали переглядываться, тихо загомонили.

Ландсберг, не обращая внимания на суету и недоумение, быстро прошел к жерлу тоннеля, протянул руку к ближайшему десятнику – за факелом.

– Позвольте, – он взял факел и зашел в тоннель. – Ну-с, поглядим…

Свод был обихожен саженей на пятнадцать в глубину. И укреплен он был скверно. Ландсберг вздохнул: снова предстояло пренеприятнейшее, видимо, объяснение. Может, дождаться Шаховского, чтобы заручиться его поддержкой?

Выйдя наружу, он поискал глазами давешнего инженера, который присутствовал при дневном визите сюда Шаховского – как его там? – Семен Петрович, что ли? Не найдя, спросил у ближайшего десятника:

– А что господин инженер? Семен Петрович, кажется… Он тут?

– А ты хто таков будешь, человече? – грозно засопел десятник. – Хто таков? Откель взялся? Шапку не ломаешь, говоришь не по уставу… Из нового сплаву, никак? На «кобылу» захотел, прохвост? Порядку не знаешь?!

Кто-то дернул десятника за рукав, что-то зашептал в ухо. Ландсберг молчал, лишь стянул с головы шапку. Наконец, десятнику было втолковано, что чудной арестант, «не знающий порядку», отмечен вниманием самого князя, и птица, судя по всему, непростая.

– Его благородие инженер Давыденков с той стороны тоннеля, там работами руководит, – остывая, буркнул десятник. И, не удержавшись, спросил: – А тебе чаво от него надобно?

– Отчета о проделанной по укреплению тоннеля работе, – не удержался Ландсберг. – Здесь, к примеру, переделывать кое-что надо! Вот хотел указать…

Десятник, опять закипая, открыл было рот, однако ругань застряла у него в глотке: откуда-то из темноты надвинулся бешеный стук колес и лошадиный топот подлетающей тройки Шаховского.

По ночному времени князь был нынче в статском сюртуке. Выбравшись из экипажа, он прямиком направился к Ландсбергу.

– А я, знаете ли, не утерпел до двух пополуночи, раньше решил приехать. И вы тут уже? Молодцом, Ландсберг! Ну как? Что с работами?

– Только что приехал, ваше сиятельство, второй проход осмотреть не успел. Работы движутся изрядно, однако нуждаются в поправке. Стойки забиты под доски кое-где неплотно, висячие пласты породы не убраны.

– Давыденков где? Сказали ему?

– Не успел, ваше сиятельство…

– Позвать немедленно! Единым духом чтобы был тут! Ну а пока что скажете, Ландсберг?

– Позвольте прежде осведомиться – а который теперь час, ваше сиятельство?

– Четверть второго.

– Если темпы работ сохранятся до утра, и все огрехи в укреплении свода будут устранены, то утром, не позднее десяти часов, надеюсь, смогу с точностью доложить вам о перспективе успешного завершения работ, ваше сиятельство!

– Дай-то Бог! Дай-то Бог! – перекрестился Шаховской и грозно повернулся к почтительно молчащим чиновникам и десятникам. – Чтобы слушались нового инженера, господина Ландсберга! Его слово – мое слово, понятно? Да-с! Кстати, а вы, Ландсберг, часов, кажется, не имеете? Они вам необходимы!

Князь полез было за своим брегетом, однако в последний момент передумал. Поманил пальцем ближайшего надзирателя:

– Эй, как тебя! Где твои часы? Ну вот что, любезный: передай-ка их господину Ландсбергу. А сам завтра зайдешь к счетоводу в округ и скажешь, что я велел справить тебе за счет казны другие…

– Как прикажете, ваше сиятельство. Тока позволю себе обратить ваше внимание, что эти часики мне в пять с полтиной обошлись в прошлом годе…

– Пять с полтиной? Хо-хо, здоров заливать, братец! – усмехнулся Шаховской и тут же покосился на Ландсберга. – А, впрочем, не знаю. Очень может быть. В общем, скажешь в конторе…

– Право, мне неудобно, ваше сиятельство, – начал возражать Ландсберг. – Лишать человека часов…

– Пустое, Ландсберг! – махнул рукой князь. – Этот, как его… даже в прибыли, по-моему, останется. Пять с полтиной, хм! А вы, голубчик, у меня на жалованье пока не состоите! Ни средств, ничего-с… Вот погодите, Ландсберг, погодите! Если мы поладим, я вас так устрою, что все завидовать будут!

Покрутившись возле горы Жонкьер еще немного и раздав немало грозных обещаний распорядителям работ и каторжникам, Шаховской, наконец, отбыл домой. Ландсберг же, поразмыслив, решил никуда отсюда не отлучаться: темпы работ после появления всесильного князя явно возросли, и к рассвету можно было бы наверняка произвести съемку местности и сделать необходимые тригонометрические измерения.

Под утро к Жонкьеру прибыло пять подвод со свежесрубленными, только из тайги, стойками: распоряжение князя насчет немедленной заготовки недостающих лесоматериалов выполнялось неукоснительно. Отойдя к штабелям ранее завезенных досок, Ландсберг прикинул: теперь всего должно хватить.

Сегодня он, как никогда остро, почувствовал свою обособленность и пустоту вокруг. Он был чужим и для арестантов, и для тюремного и окружного начальства. И те и другие не считали его ровней себе.

Каторжные рабочие, беспрестанно понукаемые начальством, трудились без перерывов. Единственно, что позволили им десятники – так это развести в сторонке костерок и наскоро, по пять-шесть душ, «баловаться» пустым кипятком. Подумав, Ландсберг решил попробовать наладить отношения с каторжными, и решительно направился к костру. При его приближении шестеро рабочих, жевавших хлебные пайки, замолкли, двое даже попытались встать.

– Погреться разрешите, ребята? – нарочито бодро поинтересовался Ландсберг, присаживаясь у огня на корточки. – Что-то под утро совсем холодно становится!

Сказал последнюю фразу, и сразу пожалел: от халатов и рубах рабочих валил пар. Арестанты же немедленно отреагировали:

– Кому холодно, а кому, как лошадям запаленным, жарковато…

– Ты потаскай-ка лесины, как мы – тож погреешься, мил человек… Али тебя его благородием звать должно?

– Ага, и вставать, и шапку ломать! – зло хмыкнул кто-то из темноты.

– Что ж вы такие колючие, братцы? – попробовал сгладить напряженность Ландсберг.

– Станешь колючим, как в каторге спину с наше наломаешь! – зло бросил один. – Тебе-то, небось, фарт! Ходишь рядом с начальством, ручкой указываешь, распоряжения даешь!

– А что толку, что ён рядом с начальством держится? – словно не замечая Ландсберга, изрек второй. – Скока не крутись рядом, сколько жопки барские не лижи, все одно ровней начальству не станешь! Каторга, брат! Не считает начальство нашего брата за людёв, так-то!

– Та-а-ак! – покивал Ландсберг. – Не получается, стало быть, у нас с вами людского разговора… Ну, что ж… насильно, как говорят, мил не станешь. Спасибо, ребята, за приют и ласку, пойду уж…

Ландсберг легко поднялся на ноги, пошел от костра в сторону, попутно заметив кривые ухмылки надзирателей и презрительные их взгляды в его сторону. Нелегко, ох, нелегко ему придется на каторжном острове!

Content

Вячеслав Каликинский
Легионер
Книга вторая
Через два океана

Пролог

Глава первая На причале

Ретроспектива-1

Глава вторая В кают-компании

Ретроспектива-2

Глава третья Последняя попытка Судейкина

Ретроспектива-3

Глава четвертая Капитан знакомится с Карлом

Ретроспектива-4

Глава пятая Порт-Саид. Перед аварией

Ретроспектива-5

Глава шестая Авария

Ретроспектива-6

Глава седьмая Арест Терещенко

Ретроспектива-7

Глава восьмая Лауден

Ретроспектива-8

Глава девятая Компаньоны

Ретроспектива-9

Глава десятая Приплыли…

Ретроспектива-10

Глава одиннадцатая Первый подряд Ландсберга