Вячеслав Каликинский

Легионер. Книга третья

Пролог

Остров Сахалин, самую дальнюю окраину Российской империи, от Евроазиатского материка издревле отделяли буйные волны Татарского пролива. Его обитатели были до неприличия охочи до каждого мало-мальски интересного события в их серой каждодневной жизни. Неважно, что именно случалось — выбросило ли на побережье дохлого кита, или у кого-то рождался шестипалый младенец — событие это неизменно обсуждалось на все лады целыми неделями. Любопытные продолжали ходить на место события даже после того, как оттуда исчезали последние следы происшествия. Надолго становилось главной темой всех пересудов и каждое появление в водах острова парохода либо парусника.

Стоило на рейде поста Дуэ появиться какому-нибудь норвежскому китобою, североамериканской торговой шхуне или английскому фрегату, как по обжитой людьми полоске западного побережья Сахалина словно смерч прокатывался. Чиновный люд спешно доставал из сундуков и проветривал от едучего нафталина парадные мундиры, жены чиновников устраивали слезливые и не без истерических ноток смотры своим нарядам. Чаще всего гардеробные страдания сопровождались беготней и походами к немногочисленным островным портным. В дни корабельных визитов напрочь забывались всяческие вечеринки и суаре с карточными играми и без оных, и все вольное население островной столицы и ближних поселков и постов совершало длительные променады по причалам и вблизи оных. Высоко ценилась всякая возможность свести с заезжими хоть короткое знакомство, а уж если счастливчик получал приглашение подняться на борт залетевшего в сахалинские воды судна, он тут же становился героем дня и на долгое время — самым желанным гостем в любом доме.

Сахалинские аборигены — в основном, отпущенные на волю поселенцы, бывшие ссыльнокаторжные — в такие дни тоже одевались поприличнее, сообразно свои доходам, и держались поближе к причалам. На приглашение в гости на корабль они, конечно, и не рассчитывали — слава богу, если подворачивалась возможность хоть как-то услужить хмельному норвежскому или британскому матросу, а паче того — иностранному офицеру. Услужить, выпросить у него если не купюру, то визитную карточку, чтобы тут же выставить ее на видное место в своей торговой лавчонке либо в избе, рядом с образами.

Оживлялись при появлении кораблей и многочисленные обитатели сахалинских тюрем, и преступный люд острова, мыкавшийся на воле. Новые люди на острове представляли для них желанную мишень для грабежей, разбоев, краж. Поэтому редкий визит в сахалинские воды какого-либо судна обходился без того, чтобы кого-то не избили, не ограбили, а то и вовсе не проломили бы голову.

А уж если судно было из далекой России…

Прибытие парохода из Европейской России живо обсуждали и в тюремных бараках, и на квартирах всех без исключения чиновников как тюремной, так и гражданской администрации острова. Немалый ажиотаж и живое обсуждение населения вызвало суетливое поведение прибывшего из очередного отпуска князя Шаховского. Его возвращения недруги его светлости ждали с особым злорадством, а маячивший на недалеком горизонте конфуз с «заблудившимся» в толще горы тоннелем обсуждался практически в каждом доме. Выдвигались самые нелепые предположения относительно реакции князя на случившийся позор и срам. И даже пари заключались — будет ли его сиятельство дожидаться разгромного разноса из далекой столицы, или сам подаст прошение об отставке?

Однако те, кому довелось попасть на пристань, единодушно отмечали бодрый вид его сиятельства, былое начальственное покрикивание на чиновную братию. Особо было отмечено то, что в коляску князя Шаховского был усажен ничем не приметный с виду каторжник, отличающийся от прочих арестантов разве что тюремной одеждой польского образца.

Впрочем, свидетели клялись, что в дом князя таинственный гость приглашен не был, а сразу же был отправлен на коляске его сиятельства к злополучному тоннелю.

Еще через полчаса кухарка князя, выскользнув из дома по какой-то кухонной надобности, доложила товаркам и подругам, что «сам» приехал вроде как довольный, туннельным конфузом ничуть не расстроенный. А если чем и оказался огорчен, так это свиданием со свояченицей, которой еще до отъезда в отпуск строго-настрого приказал уезжать с острова хоть к чертовой бабушке.

* * *

— Серж, я решительно не понимаю — что происходит? Вы возвращаетесь из отпуска один, без моей любимой сестрички Анастасии, и при этом ничего не желаете объяснять… Я задаю вам вопросы — а вы мечетесь по дому как дикий зверь и словно не слышите меня! Неужели заботы о каком-то каторжнике для вас важнее, нежели спокойное обсуждение семейных дел?

Князь Шаховской, не переставая мерить кабинет быстрыми шагами, искоса и с неприязнью поглядел на свояченицу. Сестра его супруги, собственно, никогда не отличалась ни умом, ни тактичностью. С самого своего появления на Сахалине Лидия Афанасьевна вообразила, что, приехав сюда, она сделала тем самым великое одолжение и сестре, и ее мужу, и двум своим малолетним племянникам. Подумаешь, облагодетельствовала!

Князь, наконец, остановился напротив свояченицы и откашлялся:

— Лидия Афанасьевна, я еще из Петербурга телеграфировал вам о том, что Настя с детьми остается там. И что я возвращаюсь сюда, собственно, ненадолго. Необходимо завершить здесь кое-какие дела и дождаться распоряжения относительно моего нового места назначения и места службы. Надеюсь, что это будет Санкт-Петербург.

— Да, но почему я не могу поехать к родной сестре в Петербург вместе с вами? Почему вы категорически возражали против того, чтобы я поехала на воды с Анастасией?

— Потому что это решительно невозможно! Своего дома в столице у меня нет, как вы знаете, а в доме моего отца вам жить несколько… э… неудобно. В конце концов, у вас есть собственное имение, куда я давно предлагал вам отправиться!

— Серж, вы не любите меня и не даете себе даже труда скрывать свою неприязнь. Вы же прекрасно знаете, что имение запущено, собственных средств у меня после смерти мужа нет. Неужели вы намерены отказать в уголке родной сестре вашей супруги — пусть даже это не ваш дом, а дом вашего отца? А как же мои племянники, которым так необходимы и мой присмотр, и жизненные наставления?

Шаховской фыркнул. «Жизненные наставления»! Не понимает дура, что ни она сама, ни ее нудные наставления ни сестре, ни ребятишкам не нужны! Нет, необходимо раз и навсегда покончить с этим! Разговор, конечно, достаточно неприятен, да и закончится, можно смело держать пари — слезами и обвинениями в черной неблагодарности. Но что прикажете делать, ежели ни намеков, ни деликатностей это старое чучело не понимает?!

— Лидия Афанасьевна, присядьте, прошу вас! И давайте начистоту, как это принято между родственниками! Смею напомнить, что вы приехали к нам погостить после смерти своего супруга четыре года назад. Да, Настя не могла отказать вам в приюте после этого несчастья. Но ваше гостевание, прошу прощения за прямоту, слишком затянулось! Да и бог бы с вами, живите уж, коли приехали! Но ваш характер, Лидия Афанасьевна! Вы измучили и моих детей, и меня, и родную сестру! Вы перессорились решительно со всеми дамами в нашем скромном обществе! Мне перестали делать визиты — потому что жены моих сослуживцев и подчиненных отказываются бывать там, где их оскорбляют. Вы намереваетесь последовать за нашей семьей в Петербург, в дом моих родителей — нимало не смущаясь тем, что уже побывали там и оставили о себе самую недобрую память!

Свояченица громко зарыдала. Князь поморщился: началось!

— Сударыня, прекратите! Позвольте напомнить вам еще кое-что! Не далее как два года назад, уступая просьбам своей супруги, я выкупил часть закладных на ваше имение, погасил самые крупные просроченные векселя вашего покойного мужа и даже дал вам некоторую сумму с тем, чтобы вы привели усадьбу в порядок. Чем не добронравное занятие для одинокой женщины, которая направо и налево учит всех тому, чему сама решительно не желает следовать? И что же потом?

Шаховской, увлекшись обличениями, уткнул в свояченицу указующий перст:

— Вы со скандалом уехали, но уже через пару месяцев снова вернулись на Сахалин! Вы возвратились сюда, наделав в «альма матер» новых долгов. Позже мне шепнули, что вы вторично заложили имение, продав перед этим последнюю рощицу. И сюда вы вернулись, пардон за бестактность, без копейки денег! А нынче? Вспомните, сударыня: уезжая нынче в отпуск с семейством, я договорился с вами, что вы поедете в свое имение тотчас после нашего отъезда и попытаетесь все же привести его в порядок. Ежели помните, — ядовито напомнил князь, — я снова ссудил вам шесть тысяч рублей ассигнациями и обещал финансовую помощь и в дальнейшем!

— Серж, вы мелочны и жестокосердны!

— Сударыня, довольно! Позволить вам поехать в Петербург, к моей супруге и детям — значит не желать им добра. Позволить вам поселиться в доме у моих родителей я тоже не могу! Извольте: я немедленно подпишу еще один банковский чек — но при условии, что вы уедете отсюда нынче же, на «Нижнем Новгороде». Тверской банк будет ежемесячно выплачивать вам назначенный мною пенсион — но только при непременном условии вашего проживания в своем поместье! Выплаты прекратятся, как только вы покинете поместье! И — все! Все, сударыня! Довольно! Перестаньте плакать и займитесь своим багажом! А мне, простите, недосуг! Тут и без вас голова кругом идет!

Не слушая дальнейших возражений и слезливых жалоб, князь выскочил из кабинета и с треском захлопнул за собой двери. Вызванные им еще с парохода трое чиновников окружного управления терпеливо дожидались начальства в прихожей.

— Едем, господа! В этом доме даже спокойно поговорить нет никакой возможности! — на ходу бросил им князь, сбежал с крыльца и ткнул в спину кучера. — Сначала в контору, потом к Жонкьеру, дурак!

Глава первая. Первое испытание Ландсберга

Доставленный с «Нижнего Новгорода» к недостроенному тоннелю, прямо с «корабля на бал», Ландсберг ругательски ругал себя за неуклюжую попытку познакомиться и наладить отношения с местными арестантами. Встретили его настороженно, отвечали на простые вопросы со злой издевкой. Их можно было понять: такой же арестант, как и они, только каким-то образом сразу «фарт за хвост ухватил» и у начальства в милости оказался.

Раздосадованный своим промахом, Карл тогда поспешил отойти от костра, и невольно вздрогнул, когда кто-то вполне дружелюбно окликнул его:

— А ты, ваша милость, на них не обижайся! — вдруг шепнул кто-то рядом, почти в ухо. — Каторга людёв злыми делает до невозможности…

Ландсберг обернулся: за его спиной с доской на плече стоял невысокий арестант с приятной улыбкой на молодом, но уже потасканном, оплывшем лице. Даже в неверном свете факелов были хорошо видны пронзительно-голубые глаза под свалявшейся паклей соломенным волос. Ландсберг слегка нахмурился: лицо этого человека показалось ему знакомым — хотя где он его мог видеть, пробыв на Сахалине всего лишь день? Может быть, эти голубые глаза и соломенные волосы напоминают ему другого старого знакомца, Васю-Василька из Литовского тюремного замка, где Карл сидел до суда?

— Какое же я тебе «благородие»? — осторожно возразил он, в любую минуту ожидая подвоха. — Такой же арестант, как и ты! Только, извиняй уж, с инженерным образованием…

— Такой, да не совсем! — покачал головой арестант.

Голос у него оказался не таким приятным, как внешность — хриплым и сорванным. Да и улыбка подкачала — зубов во рту, как разглядел Ландсберг, осталось совсем мало, да и те порченные.

— Лицо твое, друг мой, мне почему-то кажется знакомым…

Новый знакомец моргнул и так быстро отвел глаза, что Ландсберг не мог не насторожиться.

— Да тут, ваш-бродь, новому человечку все каторжники на одну морду. Известное дело!

Ландсберг продолжал сосредоточенно хмуриться и вспоминать. Псковская «пересылка»? Причал Одесского порта, где было собрано несколько железнодорожных эшелонов арестантов из многих российских тюрем и «централов»? Нет, никак невозможно: тогда этот голубоглазый должен был попасть в один «сплав» с Ландсбергом. А он тут явный старожил…

— Барин, может, тебе прислужник требывается? — не отставал голубоглазый. — Принести чего, подсобить? Я гляжу — ты большим человеком на каторге станешь. Вишь, как начальство вокруг вьется! Сам князь уважение выказывает…

— Барин, говоришь? — спохватился Карл. — А почему ты меня так назвал? Откуда кличку, в тюрьме мне даденную, знаешь?

— Дык земля слухом полнится, ваш-бродь. Личность ты известная, пароход ишшо в Корсаковском посту стоял, а здешняя каторга про твое прибытие уже знала, так-то! Дык что — возьмешь в прислужники?

— А ты кто будешь, мил-человек?

— Антоха я, Кукишем прозываюсь. «Пятнашку» тяну здесь.

— Понятно. Много уже «оттянул»?

— Четвертый годок пошел.

— Понятно, — повторил Ландсберг. — Ничего тебе пока сказать не могу, Антоха, ибо и сам про свое будущее не знаю. Поживем — поглядим. А помощник мне нынче и вправду потребуется, когда утром съемку геодезическую здесь делать буду. Мне в прибор оптический глядеть надо, а помощник рейку держать должен в нужных мне местах. Может, видел — к тарантасу прислоненная длинная полосатая жердь? Вот это и есть рейка. Только учти, заплатить мне тебе за услуги пока нечем, у самого в кармане пусто. И неизвестно — будет ли?

— А и не надо! — повеселел Антоха. — Лучше жердь энту полосатую таскать играючи, чем камни да лесины ворочать! Дык я пойду, скажу десятнику, что ты меня берешь?

— Скажи, — усмехнулся Ландсберг.

Провожая глазами только что обретенного «помощника», он внезапно вспомнил, где его видел: на пароходе, куда для разгрузки местное начальство отрядило ватагу арестантов. Белоголовый паренек, улучив момент, «под шумок» сумел пробраться в буфет парохода и умыкнул оттуда несколько серебряных ложечек из капитанского прибора. Воришка был, впрочем, тут же «вычислен», да вот поймать его вахтенные матросы не успели: сбежал ловкач на берег.

Тогда Карл еще не знал, что неслучайным было то беглое знакомство. И что Антоху Кукиша отправил на пароход — приглядеться к каторжанскому новичку — сам «патриарх» Сахалинской каторги, Пазульский.

* * *

— Работы идуть, Барин! — доложил Кукиш. — Только десятники «крысятничать», по моему разумению, стали. Ты уж того, меня не выдавай, а лучше во-о-н на те телеги последние погляди, Барин! Полупустые пригнали! Я тут с возчиками поговорил: тем было велено у дома войскового начальника полсотни лесин скинуть…

— Ты прямо у меня разведчик, Антоха! — усмехнулся Ландсберг. — За информацию спасибо, конечно. Но, во-первых, я тебя уже просил Барином меня не кликать. А во-вторых, с местным начальством мне пока ссориться не с руки, сам понимаешь. Скажут: не успел приехать, а уже людей гнет. Пусть воруют — лишние ходки с лесом придется делать, вот и все! А коли князюшка недовольство выразит темпами работ — вот тут и скажу при случае, что телеги полупустые из тайги идут. А дальше пусть сам разбирается. Понял, Антоха?

— Как скажешь, Ба… То исть, а как же мне тебя обзывать-то? Вашим благородием вроде не по чину. Господином начальником?

— Называй Карлом Христофорычем, Антоха, в самый раз будет.

— Будет сполнено, Христофорыч! — шутливо взял под козырек Кукиш. — А мне чего делать прикажешь? Жердину полосатую таскать уже не надобно, надзиратели и так уже волками глядят, норовят кайло опять дать. А, Христофорыч?

— Скажу, чтобы посыльным тебя записали при конторе. Половину писарского жалованья получать станешь! Устраивает?

Кукиш сразу поскучнел, потупился.

— Спасибо, конечно, Христофорыч. Благодарствую. Только просьбу имею к тебе: коли окажешь такую милость с жалованьем, в руки мне денег не давай! Пусть у тебя денюжки лежат, копятся. Как ни буду просить — не давай! Я ж игрок, Христофорыч! Игрок и пьяница — мигом все спущу, да еще долгов понаделаю…

— Это хорошо, что ты честно признался, Антоха! Ладно, будь по-твоему: скажу, чтобы записывали на тебя жалованье, а в руки не давали.

— Вот и ладно! — снова расцвел Кукиш. — Ну а нынче чего сделать прикажешь?

— Пока учетчиком поработай! Ты же вроде грамотный?

— А то!

— Вот и считай телеги, лес, рабочих. Считай и в тетрадку записывай. Тетрадки нету? На, мою пока возьми…

* * *

…Лишь за час до полудня второго своего дня на каторге Ландсберг сумел сделать все необходимые для завершения строительства расчеты и вычисления. Набело чертеж делал уже в окружной канцелярии, где для него была срочно освобождена одна из комнат.

К двум часам пополудни Ландсберг уже был в присутствии заведывающего тюремной частью острова Сахалин князя Шаховского. Тут тоже ждать не пришлось: загодя предупрежденный князем порученец без доклада распахнул перед Ландсбергом двери начальственного кабинета.

Карл разложил перед князем чертеж и схемы местности, чуть в сторонке, для себя — листки с расчетами и записями.

— Мой отчет будет короток, ваше сиятельство, — начал он. — Съемка местности на месте сооружения тоннеля и произведенные мной расчеты позволили выявить серьезные ошибки, допущенные и при проектировании, и при проходке горизонтальных штреков. Не были также соотнесены уровни входов в тоннель. Не желая обременять ваше сиятельство дальнейшими техническими подробностями, продемонстрирую вам результат. На этом чертеже нанесены проделанные проходы — это, чтобы вам было понятнее, как бы вид на срез горы Жонкьер сверху. А вот вид сбоку. Как видите, ваше сиятельство, начальная ошибка в сажень в толще горы достигла, по моим расчетам, от двух с половиной до четырых, ежели не поболее, саженей. Это в горизонтальной плоскости. Что же касается вертикальной, то тут…

— Не томите, Ландсберг, — почти простонал Шаховской. — Я, конечно, не специалист, но расхождение-то совсем пустяшное! Как-то можно исправить сие в короткое время?

— Разумеется, ваше сиятельство. Я вижу два пути исправления. Первый: примерно с двух третей уже проделанных штреков следует начать плавные повороты с одновременным заглублением одного, либо повышением горизонтального уровня второго. Иной путь более радикален и более короток: соединить два прохода коротким штреком. Взгляните на чертеж, ваше сиятельство: в проекции тоннель во втором случае будет иметь вот такой вид. Кривой, будет, прямо скажем-с…

— А время? Какого времени потребует каждый из предлагаемых вами путей?

— Первый — не менее двух-трех недель, при круглосуточной работе. Второй, с неизбежной кривизной — четверо суток максимум.

— Кривой, говорите? Черт с ним, Ландсберг, пусть будет изогнут, как собачий хвост, — лишь бы тоннель готов был! Давайте, голубчик! Приступайте!

Пообещав заведывающему всеми ссыльнокаторжными Сахалина и Приморской области полковнику князю Шаховскому исправить злополучный тоннель на мысу Жонкьер и спасти, тем самым, его карьеру, Ландсберг слово сдержал. По его указанию в одной из тупиковых ветвей тоннеля начали бить шурфы, направленные в сторону и вниз. К вечеру первого дня работы в тоннеле прогремела первая серия направленных взрывов. Самолично проверив состояние тоннеля и убедившись в его безопасном состоянии, Ландсберг направил туда проходчиков с кирками, лопатами и тачками. Потом серии взрывов гремели регулярно, и боковой проход стал углубляться в сторону второй ветки.

На третьи сутки безостановочной работы во второй ветке тоннеля стал явственно слышен шум ударов пробивающих смычку рабочих-каторжан, а ладони, приложенные к стене, ощущали близкое сотрясение породы. Увеличить темпы работы было невозможно, оставалось только ждать и надеяться на верность произведенных расчетов.

Шаховской приезжал сюда по несколько раз на день. Не шумел, не поторапливал, не просил и ничего не спрашивал — ждал. К исходу четвертых суток, послушав в пустой ветке тоннеля приближающийся шум ударов кирки, князь с тяжким вздохом собрался было уезжать домой, однако Ландсберг задержал его.

— Рекомендую задержаться часика на полтора, ваше сиятельство, — чтобы потом за вами не посылать, — негромко сказал он. — Минут через сорок с той стороны закончат бить последний шурф под заряд динамита. Ну а потом, надеюсь…

— Я тоже надеюсь, голубчик…

После последней серии взрывов, едва дождавшись, пока осядет пыль, Ландсберг взял приготовленный загодя удлиненный лом, примерился, и со всего размаху воткнул его в мешанину камней и породы. Вонзил — и чуть не упал: лом с легкостью проскочил последний завал и почти весь исчез из виду.

— Расчищайте, ребята! — Ландсберг махнул рукой каторжникам с лопатами и кирками наготове, отступил в сторону. — Похоже, пробились!

— Пойдемте на другую сторону! — Это уже было сказано князю.

Пока обходили горушку и шли по тоннелю, смычка ветвей тоннеля уже произошла. Два чумазых каторжника пролезли в образовавшийся сквозной проход и бросились навстречу начальству:

— Так что поздравляем, ваше сиятельство, с благополучным завершением строительства! — едва не хором закричали они.

— Спасибо, братцы! — голос князя дрогнул, но тут же окреп. — Всей ватаге двое суток отдыха, мяса от пуза, два ведра вина! Ничего, ничего, возьму на себя и сей грех! Десятнику — предоставить списки рабочих, буду ходатайствовать о снижении сроков наказания. А на расчистку прохода — новую ватагу. А вы уж не обессудьте, проследите тут, господин Ландсберг! И вам бы отдохнуть, конечно, да пока недосуг!

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство…

— Да-да, мы с вами, разумеется, еще увидимся. Сможете убедиться, что князь Шаховской слово держать тоже умеет, господин Ландсберг! Отныне вы — окружной инженер!

— Благодарю, ваше сиятельство. Не сочтите за дерзость — но нельзя ли каторжанскую одёжку на цивильное платье сменить?

— На цивильное? — насторожился князь. — Не лишком ли круто для начала будет, господин бывший военный сапёр?

— Прошу понять правильно, ваше сиятельство: не для себя прошу — для дела!

— Это как? — не понял Шаховской.

— Очень просто, господин начальник. Четыре дня, пока я работами по тоннелю распоряжался, показали вполне очевидную вещь. Тюремные чиновники, десятники и прочее начальство, всякий раз меня арестантским халатом попрекали. И распоряжения выполняли крайне неохотно. Работы через пень-колоду делали, все на мое каторжанское обличье оглядывались. Вольная же одежда сбросит, надеюсь, с их глаз шоры. Им будет легче инженерские указания воспринимать. И мне легче будет их отдавать.

Князь продолжал барабанить пальцами.

— Впрочем, — решился Карл. — Впрочем, если вашему сиятельству моя просьба покажется несоразмерной порученному мне делу — готов отправляться в барак, к прочим арестантам!

— Экий вы скорый, Ландсберг! «В барак!» Легкой жизни захотелось? Идите пока, мне подумать требуется! Сами понимать должны: дозволение сменить арестантский халат на сюртук вольного инженера может вызвать нежелательные последствия! И не столько для вас, сколько для меня! Меня могут обвинить в пренебрежении Уставом службы надзора над ссыльнокаторжными!

* * *

В контору князь Шаховской, собственно говоря, заскочил без особой на то надобности: надо было хорошенько обдумать дальнейшее использование осужденного военного сапёра. Не обращая внимания на поздравления сопровождающих его чиновников с благополучным завершением тоннельной «эпопеи», ближайшие полчаса князь провел в напряженных размышлениях.

Жизнь давно отучила князя от слепого доверия к кому бы то ни было, и в первую очередь — от доверия к самому ближайшему окружению. Доносы, склоки и подсиживания начальства издревле были в чиновной России делом самым обыденным. Немало карьер на памяти князя было разрушено, и не по злому умыслу, но благодаря чрезмерному стремлению окружающих подхалимов услужить начальнику.

Доносительство и склочничество, характерные для российского чиновничества, на окраинном Сахалине, по глубочайшему убеждению Шаховского, были развиты до степеней чрезвычайных. И в первую очередь потому, что далекая окраина империи изначально была превращена в чиновный отстойник, собирающий на острове и неудачников, и просто бездарных, равнодушных к делу людей.

Разумеется, среди серой чиновной массы, не нашедшей себе достойного применения в центральной России, попадались порой людские «жемчужные зерна». Попадались — но очень быстро, как правило, оказывались в безжалостных жерновах зависти, злобы, стремления низвести всё выдающееся до скотского уровня. Миновать эти жернова можно было всего лишь двумя путями — либо стать такими, как все, либо уехать отсюда куда глаза глядят.

Откровенное «гуманничье» князя с только что попавшим на каторгу Ландсбергом чиновное общество Сахалина ему, разумеется, не простит. «И „первый камень” в меня бросит эта старая ведьма, моя свояченица Лидия Афанасьевна, ни дна ей ни покрышки, — мрачно размышлял князь. — Эта кикимора попытается всячески избежать отъезда на «Нижнем Новгороде», и для этого наверняка попытается найти сочувствие у общества. Непременно найдет заступников, которые начнут кампанию против домашнего «деспота»! Но даже если и смирится с изгнанием, то за несколько дней, что судно простоит на рейде под разгрузкой, непременно по дамочкам окрестным подолом засвистит — рассказывать новость о невиданном доселе вольничанье Шаховского. А там и мужья тюремных дам подхватят — новость про «потакание» арестанту гораздо пикантнее, нежели, скажем, недавняя тягомотная история с чужой курицей, приблудившейся ко двору поселкового священника».

Вспомнив про эту несчастную курицу, князь невольно поморщился, ибо и сам был в свое время невольно втянут в долгое и нудное «куриное дело». Дело-то было пустяшное, совсем зряшное, и могло быть порождено только отчаянной скукой сахалинских обывателей — а вот поди-ка! Ну не досчиталась бабенка своей курицы, пошла искать по посту. И обнаружила свою хохлатку во дворе у дьякона. И что, спрашивается, тут ужасного? Как поступит в подобной ситуации любой нормальный человек? Правильно: постучит к соседям и укажет на свою беглянку и случившееся недоразумение. Чиновница же вообразила, что священнослужитель дерзко похитил курицу! Позвав на подмогу мужа, она ворвалась в чужой двор, и, топча чужих кур, принялась прямо на грядках ловить свою собственность. Поп со своей матушкой, естественно, возмутились, и принялись гнать захватчиков со двора.

Тьфу, стыд и срам, вспоминал Шаховской. В тот громкий скандал и перебранку немедленно включились все соседи дьякона и даже прохожие. Изгнанные со двора, куровладельцы обратились за помощью к полицейскому исправнику. Тот явился к «виновнику» и принялся пересчитывать куриное стадо. Дьякон возмутился нахальством вторгшейся в его владения полиции, пожаловался смотрителю округа — и пошла писать губерния! Взаимные жалобы участников склоки уже через пару дней разбирал, кажется, весь чиновный Сахалин. Даже ему, заведывающему тюремной частью острова (тюремной, но ведь не куриной, прости, господи!) — и то несколько жалоб на «куриное дело» поступило…

Тоннельная эпопея князя Шаховского, помимо всего прочего, позволила ему выявить в своем окружении немало врагов, доселе умело скрывавших свою сущность. Собственно, они и продолжали умело маскироваться, и не будь у князя связей в высших сферах Санкт-Петербурга, сумели бы причинить ему немало неприятностей…

Целую пачку доносов на князя приватно показал ему дальний родственник, служащий по министерству сельского хозяйства. Министерство это ведало многими вопросами жизни и деятельности Сахалина — причем порой к аграрной и скотоводческой сферам никак не относящимся. Кроме того, дальний остров на окраине империи был «епархией» Главного тюремного управления — там у Шаховского, слава создателю, тоже нашлись вполне добропорядочные знакомые. В Главном тюремном управлении доносов на князя, кстати говоря, оказалось еще больше, причем имена доносителей уже были ему гадостно знакомы.

Первым чувством князя после знакомства с доносами на свою персону была, разумеется, жажда немедленной мести. С этим чувством, а также с предвкушением того, как уличит и растопчет гнусных «жаб, пригретых на груди», он по окончании своего отпуска сел на пароход «Нижний Новгород». Однако длительное путешествие доставило ему много времени для размышлений, и с местью князь в конце концов решил не спешить. Тем более что отныне за «петербургские тылы» он мог не беспокоиться: и родственник в министерстве сельского хозяйства, и знакомец по Главному тюремному управлению клятвенно пообещали Шаховскому доказывать свою лояльность и впредь. Да и тоннельный прожект сулил в самом скором времени радужные перспективы — что само по себе должно отметать большую часть обвинений в княжеский адрес, вытекающих из жалоб и доносов.

Той несчастной курице на полгода обывательских пересудов хватило. Ландсберг — не курица, тут до Санкт-Петербурга жалобы на «гуманничание» князя непременно докатятся! Может, не стоит лишний раз рисковать нарушением тюремного устава, бога гневить? Помог разжалованный военный сапёр с тоннелем — теперь можно и списать его со счетов.

Шаховской прошелся по кабинету, остановился у окна, забарабанил пальцами по стеклу.

Ландсберг обещал закончить исправление тоннеля в четыре дня. Невелик срок, потерпел князь! И грамотный арестант слово сдержал! Что же касаемо дальнейшего, в том числе обещанной должности и жалования… Тут слово придется держать, ничего не попишешь! И не от того, что перед осужденным стыдно будет — чувствовал заведывающий островными ссыльнокаторжными князь, что Ландсберг острову может еще пригодиться!

Шаховской вернулся за стол, так и не придя к окончательному решению. Ну не нравился, решительно не нравился ему этот Ландсберг! Еще со времени неприятной сцены во время плавания Шаховского взбесило его спокойствие и тяжелый, давящий взгляд. Нынче, во время опять-таки неприятного для князя и его болезненного самолюбия разговора, и уже на острове — Ландсберг держался с должной учтивостью, скромно. И давящего его взгляда на себе Шаховской больше не ловил. Но в том, что подобный Ландсбергу человек вряд ли забудет нанесенную ему обиду, Шаховской был уверен! И пароходную сцену он, конечно, помнит. И тут, обмани его князь с должностью и жалованием, — запомнит тем более! А вызывать гнев умного человека, будь то трижды каторжник, князю никак не хотелось. Долго Ландсберг будет ждать обещанного — а потом, видя, что обводят его вокруг носа, возьмет да и учудит большую гадость. С тем же тоннелем…

Черт с ним, решил Шаховской. Черт с ним! Желает ходить в статском — извольте, ваше каторжанское благородие! Он, схватив со стола серебряный колокольчик, яростно тряхнул им. Крикнул засунувшемуся делопроизводителю:

— Давыденкова ко мне! Жи-ва! Старших надзирателей, всех служащих по строительной части сюда! В бога, душу, и в сердце пресвятой богородицы!

— Слушшшсь, в-в-ше с-с-тво. Только, изволите ли видеть, почти все наши на Жонкьере! Шами же прикаж-жали, вашш-ство!

— Ты чего на меня шипишь как удав, Иван Сергеич? Знаю, помню про Жонкьер! Спохватились, мерзавцы! Раньше бы усердие показывали, когда Лозовский дурака с тоннелем валял! Найти всех, позвать!

— С-сл-ш…

— Опять?!

— Так что в видах отсутствия жу-жубов, ваш-ш-ш…

— Молчи, аспид! Иди и молча исполняй! И вот еще что, Иван Сергеич: как организуешь, съезди-ка сам, голубчик, на казенной коляске к портному! Как его там — право, не помню… Соломон, Мордехай, Иаков… В общем, который мне в последний раз мундир строил. Уразумел, Иван Сергеич?

— С-с-сл-ш…

— Не шипи, вижу, что уразумел. Так вот: и с тем Мордехаем поезжай на Жонкьер, и, пока я тут нашим «хвоста накручиваю», пускай он быстренько сымет мерку с Ландсберга этого. Скажешь: я велел! Статскую пару к вечеру этот Иаков чтоб построил! Скажешь, с меня потом и получит за заказ, прохвост иудейский. То есть, с канцелярии, — поправился князь.

— С-сш-л… То исть, того Ландсберга на накрутку к вашш-ст-ш… то исть, не звать?

— Умный ты, Иван Сергеич! — устало покивал Шаховской. — Умный и догадливый… Аж чрезмерно, иной раз! П-шшел, аспид!

Дверь за делопроизводителем захлопнулась, дрогнули тяжелые портьеры.

* * *

В тоннеле еще вовсю шли работы, но князь Шаховской, держа слово, подписал распоряжение, коим официально назначил ссыльнокаторжного Ландсберга на должность архитектора-инженера в Дуйском округе. Всем чинам тюремного администрации было еще раз приказано: Ландсберга, боже упаси, не трогать!

Явившись принимать дела по инженерно-строительной части округа, Карл убедился, что «пожалованная» князем должность ни в коей мере не является синекурой и выражением начальственной благодарности за оказанные услуги. Строительные дела на Сахалине находились в состоянии крайнего запустения, а их ведение, хоть и весьма педантичное, скорее, было заслугой многочисленных писарей и всей бюрократической машины.

Прежний исполняющий инженерную должность чиновник Чепланов, к тому же, исполняющий ее крайне невежественно и без знания предмета ведения — чувствовал себя оскорбленным тем, что не только вынужден сдавать дела каторжнику, но и, в конечном итоге, в дальнейшем работать под его патронажем! Он без конца нервно вертел головой в тесном воротничке мундира, к месту и не к месту отрывисто вопрошал: «Что-с?» и делал глубокомысленные замечания типа «Не думаю, что сей вопрос является предметом вашей компетенции, любезный!», или «С этим без вас разберутся, милейший!»

Под стать Чепланову вели себя с «каторжным инженеришкой» и многочисленные мастера и десятники, собравшиеся в конторе. Они не давали себе труда проявить к Карлу чуточку уважения как к специалисту, громко обменивались едкими замечаниями в его адрес, без конца курили отвратительные папиросы, нарочно стараясь пускать дым в его сторону.

Над объемистой грудой снесенных со всей окружной канцелярии бумаг, имевших к строительству прямое и косвенное отношение, пришлось призадуматься. Вместе с должностью окружного инженера-архитектора на Ландсберга свалились обязанности мастера, прораба, чертежника и счетовода, а также множество прочих. Тут был и многострадальный причал в Дуэ, регулярно сносимый каждым штормом, и прокладка дорог на север и на юг от каторжанской столицы, проектирование телеграфных линий и ремонт и строительство многочисленных здания в Дуэ и на Александровской ферме, сооружение новых тюрем в Тымовском…

К тому же, в архитектурной службе округа, к немалому удивлению Ландсберга, не оказалось не только чертежников, но и соответствующих вакансий. Подвинутый с места «архитектор» так и не смог вразумительно объяснить — каким образом сия служба раньше обходилась без столь необходимых специалистов. Зато сразу отрезал: штатами на сей счет округ не располагает — а посему, любезнейший, обойдетесь без чертежников. А коли не можете, так и занимайтесь этим сами…

Пришлось опять идти на поклон к князю.

Визит к полковнику Шаховскому оказался весьма своевременным: тот как раз собирался посылать за Ландсбергом, чтобы тот проиллюстрировал подробнейший доклад в столицу об открытии тоннеля имени самодержца Александра III наглядными чертежами.

— В вашей канцелярии нет чертежников? Ну, это вы сами, голубчик, поищите — вам с ними работать. Штатным расписанием, говорите, не предусмотрены? Ну, это мы поправим! Какое число чертежников вы полагаете достаточным, господин Ландсберг? Два-три человека на первое время? Ну и прекрасно, я распоряжусь. А уж людей потребных вам знаний сами ищите!

— С одним грамотным человеком, сведущим в архитектуре, я познакомился еще во время плавания, ваше сиятельство. Его бы…

— Из нового сплава? За что осужден? Впрочем, какая разница… Составьте прошение на мое имя, укажите его фамилию.

Помолчав, князь решил сразу определить новому инженеру-архитектору круг его обязанностей:

— Ландсберг, вы уже получили в окружном управлении должность инженера по строительству. Работы у нас много! Извольте ознакомиться с планами тюремной и гражданской администрации по строительству и благоустройству Дуйского поста. Полагаю, саперы, умеющие взрывать дома и мосты, должны знать и то, как они строятся, не так ли?

— Непременно, ваше сиятельство. Я также знаком с инженерными решениями по прокладке каналов, оросительных систем, дорог и мостов, ваше сиятельство…

— Тем более! В нескольких верстах от поста Дуэ есть сельскохозяйственная ферма Александровская. Туда в ближайшее время будет перенесена наша островная столица, и, соответственно, большинство казенных учреждений. Думаю, что по строительной части у вас будет очень много работы. Полагаю, этот род занятий покажется вам более привлекательным, нежели… э…

— …Нежели каторжные рудники, ваше сиятельство.

— Да-с. Так вот — должность эта ваша. Жалование вам по первому времени положат весьма скромное. Не как вольному чиновнику — ну, это вы, надеюсь, понимаете? Потом, с течением времени что-нибудь придумаем. Будете пользоваться полной свободой передвижения — в пределах острова, разумеется. Ну и рассчитывайте на мою полную поддержку!

— Благодарю, ваше сиятельство. Однако нынче меня более интересует день сегодняшний. Если изволите помнить, вы забрали меня прямо с парохода. И, как говорится, прямо на бал! Не будучи поставлен на довольствие и с полным отсутствием денежных средств, я второй день голодаю, ваше сиятельство…

— Бог мой, Ландсберг! Что же до сих пор молчали? Это моя вина! Знаете, просто как-то в голову не пришло, — Шаховской достал объемистый бумажник, вытащил оттуда несколько мелких ассигнаций. — Вот-с, не сочтите за обиду!

— Если позволите, я буду считать это одолжением, и непременно верну вам из первого же жалования.

— Пустое, не беспокойтесь, Ландсберг! Что-нибудь еще?

— Ваше сиятельство, меня также смущают некоторые нюансы моей будущей работы… Возможно, я попрошу сейчас у вашей светлости слишком многого, но, поверьте, только в интересах дела! Я тут только второй день, а мне уже бесконечно часто напоминают, что я господам чиновникам и надзирателям не ровня. Все мои вопросы, а паче того — самые деликатные пожелания по строительной части встречают у господ чиновников некое брезгливое сопротивление. Все мои рабочие распоряжения и указания воспринимаются едва не в штыки. Приходится повторять по несколько раз и грозить за ослушание моим обращение к вашей светлости. Глядя на это, и каторжные рабочие начинают дерзить и ослушничать, причем на глазах чинов тюремной администрации и при их явном одобрении…

— Одобрении?! — Князь соскочил с места и забегал по кабинету. — Ну я им сейчас хвоста-то накручу! Долгонько не забудут, бездельники!

Ретроспектива-1

Еще до прибытия «Нижнего Новгорода» в прибрежные воды Сахалина телеграфисты каторжного острова из постов Корсаковский и Дуйского, разъединенные сотнями верст тайги и глухого бездорожья, не спали вторую уж ночь напролет, обмениваясь длинными депешами, причем отнюдь не служебного характера.

В нестриженный затылок телеграфиста из Дуэ Старковского, склонившегося над стрекочущим аппаратом, шумно дышали водкой и сопели с полдюжины приятелей-чиновников, которых интересовали самые различные подробности. Они поминутно просили оказавшегося нынче в центре внимания связиста уточнить те или иные детали.

— Господа, господа, помилуйте! — для вида сопротивлялся тот. — Как-никак это служебный провод… Не приведи господь, начальство прознает, про что мы тут с вами по казенному проводу о пустяках спрашиваем — нагорит-с!

— Да брось ты, Тимофей Капитоныч! Какое начальство? Ты тут и есть самый главный телеграфный начальник! Орел! Все видишь, все знаешь. — Его хлопали по плечам, подливали водки. — А ну-ка, спроси у Корсакова вот еще что…

Было уже за полночь, когда в комнату, где был установлен телеграфный аппарат, просунулся сторож.

— Чего тебе, Ефим? — раздраженно отвлекся телеграфист. — Недосуг мне, нешто не видишь? Потом…

Однако сторож не только не уходил, но и продолжал делать телеграфисту какие-то таинственные знаки, зовя того в коридор. Потеряв наконец терпение, Старковский выскочил за сторожем, прикрыл за собой дверь.

— А? Что? Кто, говоришь, спрашивает? Какой татарин? Ты что, Ефим, пьян? В холодной давно не ночевал, прохвост? Щас я тя вместе с татарином твоим туда и определю!

Ефим, не обращая внимание на брань и угрозы, просунулся к самому уху телеграфиста и шепотом назвал фамилию, от которой телеграфист сразу начал трезветь.

— От Пазульского, говоришь? Чего ж раньше молчал, дубина? Где татарин-то?

Посланец-татарин ждал на улице. Сдернув картуз, он сдержанно, с достоинством поклонился выскочившему на крыльцо Старковскому:

— Извиняй, нашальник! Я не свой воля к твоя милость ношью пришел. Пазульский прислал. Он просить тебя хочет, нашальник, чтобы ты у Корсаковский телеграфный нашальник через твой провод спросил про один шеловек. Отшен просил он, Пазульский…

— Твоему Пазульскому откажешь! — хмыкнул телеграфист. — Конечно, запрос сделать можно-с… Про кого он знать желает? Про Барина? Это что — кличка, поди? А фамилия как у Барина энтова? Не знаешь? Ну вот — а как же я узнаю? Клички арестантские, любезный, только в статейных списках прописаны. А статейные списки пока на пароходе, понимать должно… Да и то — в общих списках-то только фамилии прописаны, кличек там может и не быть.

— Про фамилий я не знай, нашальник. И Пазульский не знай — он сказал только, что из немцев тот шеловек, клишка евонная — Барин. А спросить можно у корсаковский вертухай, он спросит у тех, кого там высадили с парохода. Они точно знают, нашальник. Спроси, сделай милость! А то Пазульский шибко сердитый будет!

— Попробую, — в сомнении покрутил головой Старковский. — Но не обещаю… Ты передай — это в Корсакове карантинного надзирателя просить надобно, вертухая по-вашенски. Ночь на дворе — может, он спит, а, может, и вовсе пьян. Передай — постараюсь, а там как получится. Сторожа пришлю, ежели узнаю. Где тебя искать-то?

— Как где — в кандальный турьма, нашальник! — усмехнулся в жидкую бороденку гонец. — Пусть майданщика спросит — меня там все знай.

Вернувшись в аппаратную контору, Старковский был встречен нетерпеливым гомоном заждавшихся чиновников.

— Ты куда пропал, Тимофей? Корсаков застучался уже. Кто там тебя звал-то?

— Ты вот что, Тимофей! Еще спроси, а как…

Старковский принял поданную стопку, махнул ее без закуски, замахал перед открытым ртом ладонью, отгоняя сивуший дух, зачерпнул щепотью жменю квашеной капусты, прожевал, и только потом заговорил:

— Погодите, господа! Тут сам Пазульский гонца прислал, его запрос исполнить требывается…

Чиновники на минуту примолкли, поразинули было рты, но быстро опомнились и снова столпились вокруг телеграфиста, засыпали его новыми вопросами:

— Надо же — сам патриарх! Не врешь, брат?

— Надо же — Пазульский! А чего ему-то надобно?

— Сей минут, господа! Сейчас все расскажу, — Старковский склонился над аппаратом, отбивая в Корсаковский пост внеочередную депешу. — С Пазульским, с этим живорезом, шутки плохи, сами знаете! Очень он интересуется одним человечком из нового сплава, с «Нижнего Новгорода». Барином каким-то — есть ли он на пароходе…

— И кто ж таков Барин этот?

— Висельник, поди, какой-то? Судя по кличке — из благородных, должно…

— Сам ничего не знаю, господа! Бог даст — скоро узнаем, ежели мой корсаковский коллега справочки наведет. Ясно одно, господа: Пазульский просто так интересоваться кем попадя не станет.

— А откуда он про Барина этого прознал? Пароход-то в Косаковском еще! Дела-а…

— Сей вопрос не ко мне, господа! Одно скажу — в кандальной тюрьме, в нумере Пазульского, самые отпетые сидят, сами знаете. Вот у Акима Иваныча спросите, он у нас старший надзиратель. Аким Иваныч, вот как на духу: говорил мне, что без дозволения Пазульского в камеру к нему сам заходить опасаешься? Было дело? Верно?

— Верно, да не совсем, — несколько смутился старший надзиратель. — Не так немного, Тимофей: в саму кандальную заходить-то захожу, потому как — служба! А вот в «партамент» Пазульского, врать не буду, не ходок-с! Не велено-с. Не любит он этого-с… Самому чего надо — передаст. И мы туда не суемся просто так — потому как, честно признаюсь, жизнь дорога. Пазульскому мигнуть только — его прихвостни если не задавят, так зарежут, никакой караул не спасет. Да и чего я там забыл, у Пазульского? А про то, что живорезы наши все всегда знают — это точно! А вот откуда — шут его знает…

* * *

Знаменитого Пазульского, этого хилого и немощного уже в 90-е годы XIX века старика, действительно боялась вся каторга.

…Настоящих окон во всей Дуйской каторжной тюрьме для испытуемых было два — одно в казенном помещении, у входа, второе — в четверном номере, где доживал свой долгий век патриарх сахалинской каторги, Пазульский.

В трех больших камерах-номерах тюрьмы половицы при постройке бросили прямо на землю, и со временем тяжелые лиственничные плахи буквально вросли в нее и только угадывались под слоем жидкой вонючей грязи, хлюпавшей под ногами двух сотен тюремных обитателей. В своем нумере Пазульский велел сделать полы по-настоящему, на лагах. Он же распорядился и прорубить в стене настоящее окно, со стеклами и даже занавесками. Тюремная администрация ничего против сего самоуправства не имела: бежать Пазульскому было некуда, да уже и незачем. Да и захоти он покинуть острог — вряд ли кто осмелился бы встать на его пути.

В трех остальных номерах для света и вентиляции тюремные строители оставили в бревнах завершающего венца световые колодцы. Ни света, ни тепла сии колодцы не давали, ибо местные обитатели постоянно затыкали их тряпьем. Зимой для сохранения тепла, а в жаркую пору — для того, чтобы шум и крики арестантов лишний раз не привлекали внимания караульной команды и надзирателей со смотрителями. Вентиляция здесь и вовсе оставалась понятием чудным, незнакомым и, стало быть, совершенно ненужным.

Визит в тюрьму для испытуемых человека с воли не был для Сахалина чем-то необычным. Не чинилось препятствий для выхода из острога и самим арестантам, а дремавшие у ворот солдаты караульной команды лениво окликали лишь тех, у кого на ногах звякали кандалы. Да и кандальникам, впрочем, было достаточно столь же лениво соврать про распоряжение господина надзирателя, и караульный снова погружался в дрему.

Сутки напролет в тюрьме чадно коптили светильники, понаделанные из глиняных черепков и наполненные свиным жиром. Свечи, впрочем, тоже были в ходу, однако использовались только при большой карточной игре. Игра же обычная, «будничная» шла в трех номерах тюрьмы сутками напролет, и прерывалась на одних нарах лишь с тем, чтобы с новым азартом продолжиться на соседних.

Там, где игра затухала, обычно оставалась проигравшаяся до последней нитки жертва — нередко голышом, лишь прикрытая жалким тряпьем, плачущая. Вот и в тот день тихо подвывал на нарах вольный мужик, заглянувший накануне в тюрьму на карточный «огонек» ради «спытания своего фарту». Разумеется, «фарт» здешних «мастаков» оказался удачливее, и к утру поселенец остался не только без гроша, но и проиграл с себя все, включая видавшие виды обувку и картуз.

Держась за голову и подвывая, поселенец совершенно не замечал, что с верхних нар ему на голову сыплется подсолнечная шелуха — так лениво выражали ему свое «сочувствие» оставшиеся без развлечения зрители и свидетели только что закончившейся игры. Время от времени жертву однообразно окликали:

— Эй, дядя, как же ты без порток-то домой пойдешь?

Поселенец не отвечал, лишь вой его становился громче. Этот вой и привлек в нумер пожилого татарина-майданщика. Заглянув в дверной проем, майданщик прикрикнул:

— Чего воешь, сволош? Проиграл — и иди себе домой, к свой баба. Или Пазульского разбудить хочешь? Разбудишь — совсем по-другому выть станешь. Ступай вон, кому сказал?!

— Так ён же без порток, Бабай! — хохотнули с верхних нар. — Как ему по посту идтить-то?

— Мой какой дело? Его никто сюда не звал. Штаны, халат надо — пусть покупает.

— На что покупать-то? — всхлипнул мужик. — Обувку — и ту отобрали, даром что подметки совсем отвалились. Слышь, Бабай, я тебе курицу принесу, вот те крест! Соседу в ноги упаду, он зажиточный. А то украду где-нито. Ты ж меня знаешь, не сбегу никуда с Сахалина ентого. А, Бабай? А ты мне штаны какие-нибудь и рубашку, а?

— Много вас тут шастает, штанов на всех у меня нету, — покачал головой майданщик. — И тебя я знай. Штаны возьмешь — и тут же на кон поставишь. Не дам!

Майданщика окликнули из темноты коридора, и тот заспешил на зов: просыпался Пазульский.

Для жизни на покое Пазульский, как уже упоминалось, выбрал один из четырех нумеров каторжной тюрьмы, поселившись там с пятью самыми верными дружками и телохранителями. Остальные две с лишком сотни испытуемых без ропота разместились в трех оставшихся нумерах.

Камеру, по повелению Пазульского, арестанты благоустроили как могли. Навесили дверь (остальные номера таковых по тюремному уставу не имели), прорубили окно. Лишний ряд двухъярусные нар Пазульский выбрасывать почему-то не велел. И часто прогуливался по своему номеру, перебирая руками стойки нар.

Изредка он выходил из своей камеры в длинной, ниже колен рубахе серого холста и таких же серых чистых портках, в неизменных обрезанных валенках, по непогоде дополняемых галошами, с посохом в руках. Гулял Пазульский всегда в одиночестве: приближаться к нему никто не смел, разве что сам покличет кого. В таком виде, с длинными седыми прядями и белоснежной длинной бородой, он поразительно походил на некоего библейского пророка, снизошедшего на грешную землю.

В то утро, 14 июня 1880 года, Пазульский проснулся, как всегда, в девятом часу утра. Без кряхтений, стонов и обычного для каторжников сквернословия открыл глаза, повернулся и не спеша сел на кровать, мастерски врезанную в нары. Захоти он — и сюда бы притащили настоящую кровать, хоть купеческую, с пологом и перинами, никто бы и слова не сказал. Но Пазульский велел сделать именно так — и сделали.

Стороживший каждое движение патриарха каторги глухонемой Гнат, состоявший при Пазульском в услужении еще с молодости, соскользнул с нар, выглянул в коридор, пихнул первого попавшегося арестанта, жестом велел позвать майданщика. А сам поспешил обратно, подхватив по дороге кувшин с водой для умывания и лоханью.

А там и майданщик Бабай подоспел с кринкой молока и теплой белой сайкой, завернутой в чистую тряпицу. Пазульский, не глядя, протянул руку, долго мял белый хлеб беззубыми деснами, запивал молоком. Бабай стоял рядом по-солдатски, не шевелясь и молча: вдруг Пазульскому чего понадобится еще? Такое редко, но случалось, а ждать патриарх каторги не любил.

— Ну, рассказывай, — наконец открыл рот Пазульский. Закончив завтрак, он желал услышать каторжные новости.

Нынче главной новостью Сахалина — и вольного народонаселения, и арестантов — было прибытие «с России» парохода, «Нижнего Новгорода». Пароход, правда, еще только стоял на рейде у поста Корсаковского, но на Сахалине телеграф уже действовал, и новость о пароходе по проводам исправно прилетела в островную столицу.

— Значит, новые души-страдальцы в нашу островную обитель прибыли, — понятливо кивнул Пазульский. — «Нижний Новгород», говоришь? Что-то я слышал насчет этого «Новгорода», от кого только, дай бог памяти… Покличь-ка мне Архипа, Бабай!

— Слушаюсь, уважаемый! Булошка унести? Или оставить прикажешь?

— Оставь. Сегодня погоды вроде приятные, выйду потом, птах покормлю. А ты ступай…

— Публика в новом сплаве плывет как публика, обнакновенная, — докладывал вскоре вызванный к Пазульскому бессрочный каторжник Архип, наперечет знавший по именам и кличкам почти всех иванов России. — Галетники, одно слово.

Галетниками на сахалинской каторге презрительно именовали каторжан, попадавших сюда пароходами. «Настоящими» каторжанами, по разумению местных обитателей, считались лишь те, кто «измерил Расеюшку» ногами, прозвенел кандалами через необъятные сибирские просторы, прошел через ад печально известной Карийской каторги.

— Канешно, и среди галетников стоящие людишки водятся! — спохватился Архип. — Люди баили ишшо прошлой осенью, что с пересылок собирают на нынешний весенний сплав многих страдальцев истинных.

Загибая корявые пальцы, Архип начал быстро перечислять Пазульскому клички иванов, которых должен был доставить на Сахалин «Нижний Новгород».

— И Барин, уважаемый, непременно должен из Псковского централа прибыть, — со значением закончил свой перечень Архип.

Пазульский кивнул:

— Слышал, как же. Из благородных он вроде. И несколько душ не токмо в Псковском централе, но и в Петербургском тюремном Литовском замке загубил. Из офицеров он?

— Все ты помнишь, уважаемый! — восхитился Архип. — Точно! Из охвицеров, баили, сволочь! Дык ён и во Пскове бузу поднял перед самым этапом, несколько наших положил. Силищи, грят, необнакновенной тот Барин.

Пазульский усмехнулся, коротко взглянул на Архипа:

— Чего же ты за глаза сволочишь человека, Архип? Только за то, что благородное происхождение имеет? Так ведь и про меня говорят, что не простого роду-племени Пазульский. А?

Архип сжался, похолодел: хоть и не было злости в голосе патриарха, однако ясно было, что зазря он, Архип, неуважительно об арестанте из благородных отозвался. И примеры тому были — вот так же, негромко да ласково, Пазульский не раз и не два к лютой смерти людей приговаривал. А то и молча поглядит на немтыря своего Гната, тот неугодного тут же и придушит враз. И не вырвешься: лапы у немтыря нелюдской величины, лопату пальцами обхватить может.

— Извини, уважаемый, я со сна, должно, не то языком своим что ляпнул, — заюлил Архип. — А про тебя — что ты! Боже упаси! Про тебя плохо и подумать-то страшно, не то что сказать! Да и что сказать, коли ты всей каторге голова!

— Ладно тебе тарахтеть-то! — Пазульский отвернулся, сплюнул прилипшую к десне крошку. — Ступай, не трясись тут, Архип, не серчаю нынче я на тебя! Поживи покуда, горемычный…

Тот, кланяясь, рванулся к выходу, на ходу мелко крестя пупок: пронесло вроде. Ан нет: окликает патриарх:

— Слышь, Ахипушка, уважь старика…

— Слушаю, почтеннейший! — мигом остановился Архип, замер в ожидании приказаний.

А Пазульский не спешил, «вхолостую» жевал мелко беззубыми деснами, размышлял о чем-то, заботливо собирал с подола длинной рубахи хлебные крошки. Наконец, удумал:

— Пришли-ка мне, Архип, попроворней кого… Хоть бы и Кукиша… Поищи, будь добр!

— Сей момент, с-под земли Кукиша предоставлю, почтеннейший! — с тем Архип и был таков.

Но «сей момент» не получилось: Кукиша в нумерах не оказалось. Проклиная все и вся, Архип искал проклятого Кукиша везде, пока случайно не столкнулся с ним в карантинном помещении другого тюремного здания.

* * *

В канун прибытия «Нижнего Новгорода» в Дуэ карантин для новоприбывших арестантов являл собой человеческий муравейник. Там царило суетливое оживление. Смотрители тюрем, обычно не озабоченные санитарным состоянием камер и самих тюрем, к прибытию каждого парохода с новым сплавом карантин, по неписанной традиции, приводили в «божеское» состояние. Плотники из числа арестантов посылались наскоро заменить самые гнилые доски и стойки нар, уборщики отскребали с полов часть вековой грязи и непременно натаскивали в карантинное отделение уйму еловых лап, разбрасывая их для «хорошего духа» под нары и на них.

Известие о прибытии парохода с новичками вносило радостное оживление и в нумера Дуйской и Александровской каторжных тюрем. Почти все каторжане, за исключением разве что самых забитых «поднарников», предвкушали скорую разживу за счет новоприбывших. А наиболее отчаянные глоты, стремясь поспеть к разживе первыми, не упускали случая заранее спрятаться в карантине под нарами — чтобы успеть прежде прочих «остричь шерсть» с новичков.

Уловка была старой, всем знакомой, и поэтому надсмотрщик Ерофей Павлович Симеонов, доложив начальству о готовности карантина к заселению новоприбывшими, решил все же самолично обойти все помещения и потыкать длинной палкой с нарочно вбитым гвоздем во все подозрительные груды лапника — больше в камерах карантина спрятаться было просто негде.

Сопровождающий Симеонова староста отделения суетливо бежал впереди, с негодованием отбрасывал ногой с пути начальства мусор и кусочки лапника, поминутно оглядывался и всем своим видом показывал готовность услужить.

— Так что, ваш-бродь, наши-то оглоеды все вроде на месте. Да и я туточки в оба глаза глядел, когда лапник-то заносили. Самолично! Не должно тут непорядку быть, ваш-бродь!

— «Не должно, не должно»! — передразнил старосту Симеонов. — А найду кого в карантине?

Кряхтя, надзиратель согнул спину и ткнул палкою в кучу елового лапника под нарами, откуда тут же послышался сдавленный вопль.

— Самолично, говоришь?! — надзиратель грозно и с торжеством поглядел на старосту. — А тут кто? Эй, морда! А ну-ка, вылазь на свет божий! Вылазь, говорю, пока не стрельнул!

Лапник под нарами зашевелился, и к ногам надзирателя выполз полуголый человек, едва прикрытый какой-то рваниной. Опасливо поглядывая на подбоченившееся начальство, человек судорожно поправил сползающие с тела тряпки и скорчил жалостливую гримасу:

— Так что заснул я под нарами, ваш-бродь! С устатку и по нечаянности…

— Кто таков?

— Так это ж Кукиш, ваш-бродь! Ён не в своем уме маненько, дело известное! — поспешил с ответом староста. И, оборотившись к арестанту, грозно добавил: — Я т-тебе, сволочь, покажу кузькину мать! Прятаться удумал, паскуда!

Симеонов, открыв было рот для гневной тирады, обреченно махнул рукой и отвернулся. Кукиш и есть Кукиш, чего с него взять?

— Гони его в шею отседа! — распорядился он и пошел тыкать палкой дальше. — Впрочем, погоди-ка! Закончу здесь осмотр, сведу негодяя в канцелярию. Три десятка «лозанов» по филейным частям в самый раз твоему Кукишу будут… За мной иди, сволочь!

Брел Антоха Кукиш за надзирателем понурый, в ожидании «лозанов» руки невольно тянулись к битой-перебитой спине.

Однако нынче повезло Антохе. Подталкиваемый старостой, он безропотно, лишь тихо поскуливая, шоркал босыми, в струпьях и грязи ногами впереди надзирателя получать розги. Но в тюремном дворе, уже перед самой надзирательской, дорогу Симеонову дерзко заступил Бабай. Майданщик, за спиной которого топтался посланец Пазульского Архип, сдернув, не слишком торопясь, шапку, поклонился надзирателю:

— Нашальник, Кукиша Пазульский к себе требует! Ищу, ищу его — а он вот где, сволош!

— Вот высекут сейчас твоего Кукиша, и пусть идет куда хочет, на здоровьице! — буркнул, не останавливаясь Симеонов.

— Твой воля, нашальник. Только Пазульский шибко быстро его звал. А если этот сволош после «кобылы» встать не сможет? Пазульский шибко сердитый тогда будет, нашальник…

Симеонов остановился, поскреб щеку. Вызывать недовольство патриарха каторги не хотелось. Черт с ним, с Кукишем, таких секи не секи — толку не будет, себе дороже выйти может. Он махнул рукой:

— Ладно, забирай своего Кукиша, Бабай!

Пазульский на оставленного пред очи патриарха Кукиша едва глянул, скривился и велел:

— Оденься поприличнее, мил-человек, и на причал ступай. Попасть тебе надобно в ватагу грузчиков. Пароход с Расеи пришел, а там есть человечек один. Барином кличут. Попадешь на пароход, присмотрись к нему, потом обскажешь, что и как. Ступай…

— А ну как не возьмут меня в ватагу? — робко поинтересовался Кукиш.

Пазульский на него только глянул еще раз и отвернулся, показывая, что разговор закончен. Пятясь, Антоха выбрался из «нумера» патриарха, пошел искать майданщика — больше взять приличную одежку в тюрьме было негде.

Бабай, прослышавший про поручение патриарха, безропотно выдал Антохе целые порты, почти чистую рубаху и арестантский халат с «бубновым тузом» на спине, без которого арестантам в поселке появляться было строжайше запрещено. Только предупредил:

— Пропьешь барахло — в земля по уши забью! Наказ Пазульского исполнишь — и ко мне бегом, сволош! Весь барахло вернешь!

Поручению Антоха обрадовался: на корабле, если держать ушки на макушке, легко можно поживиться. Мелкого и крупного добра там — пруд пруди! И в ватагу каторжников, поставленных на разгрузку, он легко попал, — только и понадобилось, что упомянуть старшине про приказ Пазульского.

Утомляться перетаскиванием с корабля на баржу тяжеленных ящиков и тюков Кукиш посчитал невместным. Сделав пару ходок, он заметил в распахнутом иллюминаторе вывешенную для просушки матросскую форменку, стянул ее, приметный арестантский халат скинул и спрятал. Накинул форменку и, хоронясь от караульных, сумел-таки пробраться в буфетную и сунуть за пазуху дюжину серебряных ложек. Выбрался на палубу, снова надел халат и, донельзя довольный, стал высматривать интересующего Пазульского человечка. Высмотрел, увидел, как того с почетом увезли вместе аж с начальником всей каторги на тройке.

Сумел Кукиш и перекинуться парой-тройкой фраз кой с кем из новоприбывших иванов, которых свозили на берег в баржах. Как и ожидалось, ничего доброго от них о Барине узнано не было. А Антохе все равно — лишь бы было что Пазульскому рассказать, да краденые ложечки уберечь. Покрутившись на «Нижнем Новогороде» часа три, он ковырнул в носу щепкой: добился, чтобы потекла кровь. И как пострадавший на очередной барже был отправлен на берег.

На барже везение Кукиша и кончилось: кто-то из караульных матросов увидел у него под халатом форменку. Антоху обыскали, нашли умыкнутые ложки. Провожаемый пинками и затрещинами, Кукиш был с баржи выброшен.

Ну что поделаешь: не было нынче для Антохи фарта! Смыл он наскоро кровь с физиономии и побрел с докладом в тюрьму.

— А-а, Кукиш! Проходи, проходи, мил-человек! Спасибо, что не забыл старика, что вспомнил! — Пазульский был в хорошем настроении с утра: видно, ничего в нутрянке не болело, не ёкало. Шутил, посмеивался старческим дребезжащим хохотком. — Что скажешь, Кукиш? Как поручение мое сполнил? Всё про Барина разузнал?

— Сколь мог, уважаемый! Старался, уж старался ради тебя! Вот и задержался…

— Ну, рассказывай! — прижмурившись, кивнул Пазульский. И так же, не открывая глаз, медленно откинулся назад, на заботливо подставленную верным Гнатом подушку.

Глава вторая. Ландсберг обживается

Покидая княжеский кабинет, Ландсберг был донельзя доволен тем, что нашел повод похлопотать за своего «кумпаньона», Михайлу Карпова. Сначала Карл думал было взять его к себе писарем — эту братию в островные канцелярии набирали из грамотных каторжников. Однако свободных писарских вакансий на момент появления Ландсберга в канцелярии архитектора-инженера не оказалось, и чтобы взять Михайлу, новому инженеру пришлось бы кого-то увольнять — то есть с самого начала напрочь испортить отношения с многочисленной писарской братией. Пришлось рискнуть: князю Михайла был представлен чертежником. Впрочем, Карл не сомневался, что смышленый мужичок с «нечаянным» гимназическим образованием под его руководством справится с простейшими чертежами.

Не теряя времени, Ландсберг тут же составил прошение на укомплектование штата инженерно-архитектурной конторы чертежниками. Во втором прошении он указал фамилию Михайлы. Оба прошения князь, не читая, размашисто подписал — лишь через секретаря-порученца напомнил о необходимости завтра же получить перечень самых неотложных работ.

Передав подписанные прошения начальнику канцелярии и, не обращая внимания на насмешливые и озлобленные реплики Чепланова и его команды, Карл покинул контору, и на закрепленной за ним коляске поехал вершить свои дела. Первым делом он завернул на предоставленную ему квартиру, передал все еще перепуганному домохозяину полученную от князя сумму и распорядился насчет столования.

Приняв ассигнации обеими руками, поселенец Фролов преисполнился еще большего ужаса:

— Это куда ж, ваш-бродь, этакую уйму деньжищ мне прятать прикажете?

— А ты не прячь, Фролов! Походи по лавкам, сделай необходимые закупки продуктов, посуды прикупи — чтобы всякий раз за сковородкой к соседу не бегать.

— Сопрут! — пригорюнился Фролов. — Как Бог свят, сопрут! Да еще и башку проломят!

— Не сопрут! — рассмеялся Ландсберг. — Я нынче же компаньона своего к нам поселю, Михайлу Карпова. Он в каторге второй раз, в авторитете у сволоты здешней. Слушок о том, что здесь «свой» для варнаков живет, быстро разлетится — никто больше тебя не ограбит, не обидит. Понял? Я к вечеру вернусь: в Воеводское съездить надобно по строительным делам. Так что насчет ужина расстарайся уж, мил-человек!

— В Воеводское ехать? — переспросил кучер, сдвигая картуз на самый затылок и с сомнением поглядывая на колеса брички. — Сумневаюсь тады, господин анжинер, что к вечеру возвернёмся! Скорее, колесья на первой же версте отлетят. Туды на ломовике ехать сподручнее, господин анжинер. В контору надо вертаться и просить у начальства ломовика.

— Ну, на конюшне я и без начальства телегу вытребовать взять могу, — пожал плечами Карл. — Неужели в Воеводское такая дорога плохая?

— Дорога? Энто тока название одно, что дорога, — сплюнул кучер. — Сам увидишь, господин анжинер. Так что, без записки из конторы на конюшню прикажешь ехать?

— Поехали, поехали, дядя!

* * *

Вопреки планам Ландсберга потратить на недалекую поездку несколько часов, вернуться в поселок пришлось гораздо раньше. И не на взятой с конюшни телеге, а пешком, ведя охромевшую лошадь в поводу. Саму телегу, не выдержавшую противоборства с пнями и мощными корнями, вылезавшими из глинистой заболоченной земли, точно гигантские змеи, пришлось бросить на так называемой дороге.

С этой, самой первой своей поездки по острову, Карл был поражен и состоянием дороги, и крайним невежеством ее строителей. Напрасно кучер, пряча в кудлатой бороденке ехидную улыбку, уверял «господина анжинера» в том, что на острове иных дорог просто нет. Ландсберг недоверчиво качал головой и был убежден, что сия дорога в Воеводскую падь находится в удручающем состоянии по причине своей невостребованности, и что туда существует нормальная дорога; кучер же, желая поиздеваться над сахалинским новичком, просто повез его по какой-то богом забытой первобытной тропе.

Прошло совсем немного времени, и новый инженер окончательно убедился, что кучеру и в голову не пришло издеваться над ним, а на острове словно никогда и не слыхали о несложных, в общем-то, правилах строительства и содержания проезжих путей. Если на Сахалине дорогу били через тайгу, дело ограничивалось вырубкой неширокой просеки, причем пни вырубленных деревьев корчевать никто не удосуживался. Просека засыпалась обрубленными сучьями, и дорога считалась пробитой. Через месяц, много через два «засыпка» из сучьев между пнями размывалась дождями, растаскивалась колесами проезжающих экипажей и телег, пни и корни вылезали наружу так, что переставлять здесь ноги могли лишь привычные местные лошади. Что же до колес и осей телег, то они «летели» здесь на каждом шагу.

Ландсбергу с его не столь давним саперным опытом нетрудно было догадаться, что сырой и дождливый сахалинский климат через самое малое время заболачивал проделанную просеку так, что конному путнику проще и безопаснее было пробираться не по такой «дороге», а рядом с ней.

Водоотводных канав вдоль дорог на Сахалине тоже не делали. Как будто, дивился Ландсберг, местные жители, родившись на острове, сроду не бывали на материке и никогда не видали, как устроены дороги там.

Сдав на конюшне повредившую ногу лошадь и вытребовав новую телегу, Ландсберг приказал кучеру ехать в сторону Тымовского. Но и тут приличная дорога кончилась, едва путники миновали Александровскую ферму: путников встретили те же пни и корни в узкой, петлявшей по тайге просеке.

Вернувшись в Дуэ к концу рабочего дня, Ландсберг, внутренне противясь, все же завернул в свою контору и попробовал расспросить Чепланова о наличии на складах строительного управления песка и щебня, однако просто был поднят на смех.

— Ты что, издеваешься надо мной?! — взъярился под конец настойчивых расспросов Чепланов. — Какой щебень? Какие-такие водоотводные канавы?! Ты что же, сударик, ежели начальству ко двору пришелся, так полагаешь, что и над приличными людьми имеешь право зубы свои каторжанские скалить?!

Поняв, что в конторе единомышленников ему не найти, Ландсберг со всем почтением поспешил откланяться, осведомившись под конец у начальника канцелярии о «движении» подписанных князем бумаг.

Против его ожидания, оборот документов на Сахалине, в отличие от прочего, оказался на высоте. Бумага о перечислении ссыльнокаторжного Карпова для чертежных работ в канцелярию, как его уверили, уже у начальника тюрьмы. И ежели господину инженеру угодно, то он волен поселить означенного Карпова где ему заблагорассудится. Хоть и на своей квартире.

Михайла, уже наслышанный о переменах в своей судьбе, поджидал «кумпаньона» на крылечке карантинного отделения со своим тощим мешком. Хотя приятели не виделись всего-то неделю, встреча вышла искренне-теплой.

— Ну, говорил я тебе на «Нижнем Новгороде», Христофорыч, что в таких людях, как ты, Сакалин оченно нуждается? А? Гляди: не успел приехать, а уже в начальствах пребываешь. И меня, молодец, не забыл, — похвалил Михайла. И, оглянувшись, поинтересовался. — Что в чертежники меня определил, Христофорых, то добре! Только надо было прежде меня спросить: способен я к этому делу или нет? Черкать карандашом по бумаге я умею, конечно, но тебе ж не это мыслю я, требуется?

— Разберемся, Михайла! — махнул рукой Карл. — Дело сие нехитрое. Садись в экипаж, поехали ко мне на квартиру. А то Фролов, боюсь, заждался уже нас с тобой.

Но тут Карпов проявил упорство. На квартиру идти он не отказывался, но садиться в бричку рядом с начальством, хоть и каторжным, но с таким же «бубновым тузом» на спине, категорически не захотел.

— Не по чину мне пока, Христофорыч, ты уж не обижайся! Тебя в тележку энту сам князь посадил, потому как ты человек все ж подневольный, хоть и инженер. А мне рядом с тобой никак нельзя! Не поймет каторга! Так что давай так: ты поезжай потихоньку, а я «пристяжкой» рядом воспоследую. Только прикажи кучеру не гнать во весь опор, как местное начальство разъезжает, а то не поспею. Ноги-то у меня не те, что раньше…

Спорить с Михайлой Ландсберг не стал, вполне доверяя опыту и чутью каторжанина со стажем. Раз говорит, что нельзя — значит, и вправду нельзя. Велел кучеру пустить лошадь небыстрым шагом, а сам, не утерпев, выскочил из брички и пошел рядом с Карповым, не забывая зорко поглядывать по сторонам. Не приведи, Господи, начальство по дороге попадется — за двадцать шагов шапку снимать положено.

Фролов и вправду еле дождался своего квартиранта. Сложив купленные припасы у печки, он сам сидел на крыльце, держа на коленях древнее разбитое ружьецо, ствол которого был «для верности» подвязан к цевью веревочкой. При виде квартиранта Фролов соскочил с места, только что «на караул» не отдал.

— Наконец-то, ваш-бродь, возвернулись! Я наказ ваш выполнил, все купил, что велено было. И у земляка, вишь, ружье одолжил, — потому как варнаки к избенке нашей уже присматриваются, — Фролов покосился на Карпова, оглядывавшего избу в поисках икон и не зная, на какой угол креститься. — А это и будет второй наш квартирант? Сумневаюсь я, что оборону нам укрепит он… Ну да ладно, доброго здоровьичка и вам, господин хороший! Тоже анжинером будете?

Поужинали, поговорили о том о сем. Михайла заверил: хозяину сего дома бродяжек и воришек опасаться более нечего. Каторга наверняка уже все знает, «статус» бродяги тут чтут.

* * *

С утра пораньше Ландсберг с Михайлой отправились на службу. Вопреки сомнениям Карла, его «кумпаньон» зашел в контору без признаков робости, как свой. Убедившись, что никто Михайлу обижать не собирается, Карл пошел с докладом по начальству.

Настроение у князя сегодня было с утра отличное: свояченицу удалось-таки «изжить» из дому и отвезти на разводящий пары «Нижний Новгород». Однако, увидев, что Ландсберг пришел один, его сиятельство нахмурился:

— А где же эти пентюхи? Коллеги ваши, так сказать? Я ж вчера велел всем вместе явиться! — набрав побольше воздуху, Шаховской рявкнул: — Иван Сергеич! Аспид ты мой шепелявый! А ну-ка, духом сюда!

«Аспид» испуганно засунулся в кабинет и получил категоричное указание немедленно собрать всех «бездельников». Немного погодя, с извинениями, начала собираться строительно-архитектурная «головка» Дуйского поста.

— Извинений просим, ваше сиятельство! Не поняли — думали, вы только с новым инженером совет держать будете…

— Заходите, заходите, соколики! — обещающе приглашал князь, выстукивая пальцами по столешнице какой-то марш. — Совет все вместе держать станем, и ответ кое-кто держать будет!

Не дождавшись, пока присядет последний приглашенный, Шаховской повернулся всем корпусом к Ландсбергу:

— Ну-с, господин главный инженер, начинайте! Кстати, не вижу списка первоочередных работ, Ландсберг!

Тот пожал плечами:

— Список сей настолько короток, что нет смысла его записывать: дороги и пристань, ваше сиятельство!

— Ну, с пристанью понятно, — буркнул Шаховской. — На соплях держится, каждый шторм ее разносит. Да и то сказать: своим умом делали, специалистов-мостовиков тут нет. А чем вам дороги не понравились, Ландсберг?

Карл внимательно поглядел на князя: не шутит ли? Да нет, вроде серьезно недоумевает. Сдержавшись от резкого ответа, он ответил:

— Вчера, ваше сиятельство, я попытался добраться до Воеводской пади, причем, по рекомендации кучера, сменил коляску на ломовую телегу. Увы: даже это крепкая повозка не выдержала единоборства с так называемой «дорогой» уже на второй версте. Кучер уверяет, что и дорога на Тымовское немногим лучше — разве что пеньки пониже срезаны и грунтом засыпаны. А грунт — глина сплошная, только по сухому времени и можно кое-как проехать. А после дождя, коих на Сахалине выпадает с избытком, проезда нет!

— Так это тебе не Петербург, любезный! — хмыкнули из угла. — Известное дело — Сахалин! Тут другой земли нетути…

— И Петербург некогда на болотах построен был, господа! — не сдержался Ландсберг. — Само устройство здешних дорог, прошу прощения на грубом слове, бездарное! Извините, господа, но можно подумать, что вы никогда с острова не выезжали и мало-мальских приличных дорог не видали! Здесь не дороги — просеки в лесу!

Собравшиеся обиженно зашумели, и князь пристукнул обеими ладонями по столу, прищурился на Ландсберга.

— А ну, тихо, вы! Та-ак, Ландсберг, стало быть, дороги наши вам не нравятся? И каким же образом вы полагаете возможным их исправить?

— Просеки расширить, пни повыкорчевать. Ямы от пней засыпать, а поверх положить «подушку» из щебня, с уклоном в обе стороны. С обеих сторон выкопать водоотводные канавы глубиной не менее аршина — только тогда дороги станут проезжими во всякое время!

— В теории все правильно, — кивнул Шаховской. — И народу на каторге хватит, чтобы пнями заняться: основные работы по лесозаготовкам у нас ведутся только зимой. Так что нынче даже уроков на всю каторгу не хватает. Только и пней в просеках, полагаю, побольше, чем каторжного контингента. Сколько лет потребуется, чтобы все расчистить, Ландсберг?

— Смотря как корчевать. Если вручную подкапыпать — работа для несколько тысяч рабочих, на много лет. Если химический способ использовать, с применением селитры, то это работа для трех-пяти десятков рабочих, вооруженных бурами. Скорость начинки пней селитрой — верста в сутки. Правда, потом пять-шесть месяцев ждать надо, пока селитра в глубь корневой системы проникнет.

— Ну проникнет — а что потом? — в наступившей тишине поинтересовался князь.

— Потом пни поджигают, и они сгорают, как рождественские свечки, ваше сиятельство. До последнего корешка…

— Слыхали, пентюхи? — развеселился Шаховской. — А вы, небось, и не слыхали о такой методике?

— Но есть еще более быстрый способ корчевки, — не унимался Ландсберг. — Те же ватаги рабочих бурят в каждом пне две-три дыры поглубже, начиняют их динамитом, заделывают верхушку вязким варом и подрывают. Динамита на Сахалине, я слыхал, в избытке запасено для добычи угля, искать не надобно. Скорость такой расчистки — верста в сутки.

В кабинете князя поднялся шум. Люди повскакивали с мест, говорили и кричали все враз — пока Шаховской не рявкнул чисто по-медвежьи:

— А ну, цыц! — Он обвел собрание налитыми кровью глазами и остановил взор на Ландсберге. — Сами придумали, господин инженер?

— Боже упаси, ваше сиятельство, — улыбнулся Карл. — Сей способ в ходу еще во время моей учебы в полку вольноопределяющихся был!

— Та-ак… А вы, господа строители, о сем и не знали?! Ну, конечно откуда! Папеньки вас в университеты поустраивали не для постижения наук, а для пьянства и разгильдяйства! Правильно мне говорили: добрый инженер на Сахалин не попадет! Он в России надобен! А сюда одни бездари едут, пользуются тем, что специалиста сюда никаким жалованьем не заманишь… Ну, погодите у меня, дрянь этакая!

Не обращая внимания на притихших чиновников, князь достал из шкапа пузатый графин, налил полстакана темной жидкости и залпом выпил, отдышался — от чего по кабинету сразу понесло хорошим коньяком. Ноздри у присутствующих, как мимоходом отметил Карл, сразу расширились, а кадыки едва не враз прыгнули вверх и вниз.

— Все это хорошо, — неожиданно миролюбиво продолжил князь. — Светлая голова у тебя, мил-человек, сразу видать. Может, заодно и подскажешь, где потребную для твоих дорожных «подушек» уйму щебенки взять? Морем из России, через два океана возить?

— Помилуйте, ваше сиятельство! — едва не опешил Ландсберг. — Нешто своего камня на Сахалине нет? Я, извините, пока с борта «Нижнего Новгорода» берегами любовался, отметил выходы на поверхность значительных каменных массивов. Камнедробилка нужна, только и всего…

— Камнедробилка! — крякнул князь. — А знаешь ли ты, господин инженер, что Главное тюремное ведомство, чьему управлению доверен наш благословенный остров, финансирует только строительство новых тюрем да острогов? Одна переписка по вопросу приобретения сего механизма год, если не два займет! Да и то без гарантии благоприятного решения… А доставка дробилки из Европейской России еще год!

— Япония гораздо ближе, — не отступал Ландсберг. — Там можно купить.

— На что? На что покупать-то? Ты меня не слышишь, что ли? Сметой не предусмотрено!

— У японцев на юге Сахалина, я слышал, под сотню рыбных промыслов. Предложить им на время с десяток новых — вот вам и дробилка! Не пароход, чай, механизм-то простенький!

— Это с губернатором нашим решать надо! — полез в затылок Шаховской. — А с его высокопревосходительством иной раз труднее договориться, нежели с Петербургом… Ладно, попробую… Показать бы его высокопревосходительству хоть кусок порядочной дороги с твой «подушкой» — глядишь, легче говорить было бы.

— И это решаемо, — пожал плечами Ландсберг. — Рабочих рук на острове предостаточно, на первое время можно послать ватаги по берегу камни нужного размера пособирать и корзинами наносить. Крупняк покамест можно молотами, вручную дробить. А я бы пока, с позволения вашего сиятельства, начал бы пни корчевать динамитом, да полотно дороги готовить. Глядишь, недели через две и показали бы его высокопревосходительству образцово-показательный участок правильной дороги. С полверсты, для начала.

— Дела, дело говорит ведь человек! — Шаховской забегал по кабинету. — А с пристанью что?

— Судя по колебаниям помоста, доски настелены на каменную гряду, отсыпанную вручную? — Ландсберг повернулся к своему предшественнику на инженерной должности Чепланову.

Тот молча кивнул.

— С пристанью вопрос сложнее, ваше сиятельство! — нахмурился Ландсберг. — Тут насыпью не обойтись. Если позволите небольшую, так сказать, просветительскую лекцию, то без ряжей и свай тут не обойтись. Ряж — это вертикальная или наклонная клетка, изготовленная из брусьев или бревен. Она имеет прямоугольную или квадратную форму и заполняется грунтом или камнем. В пристанских сооружениях, где сильно влияние приливов и отливов — о штормах и разговора нет — ряжи ставят обычно на свайное основание. Их водонепроницаемость обеспечивается плотной рубкой лицевых стен и шпунтовыми линиями в основании. Нижний конец сваи заостряют, и на него надевают стальной наконечник-башмак, предохраняющий заостренный конец сваи от разрушения во время его погружения в грунт. На верхний конец сваи надевают стальное кольцо — бугель, предохраняющий древесину от раскалывания во время ударов молота.

— И кто ж молотить по твоей свае станет? Илья Муромец? — захохотал Чепланов.

— Зачем Муромец, ежели люди давно придумали паровую «бабу» системы Лакура либо системы инженера Арциша? — невозмутимо парировал Ландсберг. — Этот механизм представляют собою тяжелый полый цилиндр, который ходит по штоку, снабженному на одном конце поршнем, а на другом — керном. Пар гибким трубопроводом подводится от отдельно стоящего котла к парораспределительному механизму, расположенному в голове «бабы». Для производства попеременного впуска-выпуска пара на головке «бабы» установлено качающееся коромысло, приводящее в действие клапаны. Пар, входя в верхнюю часть цилиндра, давит как на поршень, так и на головку цилиндра, благодаря чему цилиндр начинает скользить по штоку вверх. Это движение продолжается до тех пор, пока рабочий не откроет выпускной клапан. При этом пар выйдет из верхней части, и «баба», скользнув по штоку вниз, ударит о голову сваи…

В наступившей тишине первым опомнился Шаховской:

— А «бабу» твою тоже прикажешь у япошек покупать? — с долей ехидства поинтересовался он.

— И вовсе не обязательно, — покачал головой Ландсберг. — Таковой механизм, насколько я знаю, имеется в Де-Кастри, по ту сторону пролива. Нешто соседи нас не выручат?

* * *

Несмотря на внутреннее сопротивление и ехидные реплики вольных инженеров, его сиятельство весьма быстро понял, что предложения чудом попавшего к нему инженера с саперным образованием дельные. И что практический эффект будут иметь больший, нежели с барабанным боем и литаврами построенный тоннель.

Свернув совещание, в конце которого он строго-настрого предупредил вольных чиновников об уважительном отношении к каторжному инженеру и необходимости без оговорок выполнять все его распоряжения, князь взялся за бумаги. Помимо пояснительной записки и прошения на имя губернатора, надо было сочинить не менее десятка прочих распоряжений, требований, прошений.

Ландсберг, не желая оставаться один на один с чиновниками, которых он только что «уел» своими практическими знаниями, поспешил ретироваться из конторы. Благо предлог был: укрепление сводов тоннеля требовало постоянного присмотра.

С Михайлой, оставшимся в конторе, Ландсберг встретился только вечером. Карпов явился сумрачным, долго и без особой нужды обивал от грязи обувку на крыльце. И лишь за чаем рассказал о причинах своего плохого настроя.

— Слишком яро, Христофорыч, ты за строительные дела взялся. Инженеры и мастера цельный день твоим «прожектам» косточки перемывали. У писарей ушки на макушке — они же все из каторжных. Так что ноне, мыслю я, станут докладывать о твоих задумках каторге. Первым делом — о корчёвке пней! Да ишшо и от себя прибавляют страстей. Так что озлится на тебя каторга с первого дня.

— Чего ж злиться? Чай, понимают, что не к теще на блины сюда приехали, — упрямо покачал головой Карл. — Наделали делов — исправляй грех свой кайлом!

— Так-то оно так, кумпаньон. О конторе сейчас речи нет — ихнее злобствование ожидать стоило. А вот арестанты… Одно дело, когда их на тяжкие работы начальство ставит. И совсем иное — когда свой брат, каторжник, «горбатиться» заставляет.

Не пошло и недели, как сотни каторжников, следуя задумке Ландсберга, покинули тюремные остроги и были поставлены на работы по сооружению «образцово-показательного» участка дороги в Воеводскую падь. На корчевку и засыпку ям были поставлены и не имеющие постоянной работы ссыльпоселенцы. Разумеется, от арестантов и не пытались скрыть, кто именно нашел им тяжкую, несмотря на всю механизацию, работу. Это не прибавило Ландсбергу популярности в каторжной массе. Как и предсказывал Михайла, его проклинала вся каторга. И Шаховской счел необходимой предосторожностью приставить к Ландсбергу вооруженную охрану.

На четвертый день начала расчистки просек вернувшийся из конторы на квартиру Михайла долго кряхтел, шмыгал носом, и, наконец, объявил:

— Ты тока не подумай ничего такого, Христофорыч, а только я от тебя съеду.

— Каторга требует? — понимающе улыбнулся Карл, хотя ему было вовсе не до смеха.

— Требывает не требывает, а только я полезней для тебя буду, ежели в тюрьму переселюсь. Не ндравится кой-кому наше «кумпаньонство». Горлопаны да глоты впрямую людишкам говорят, что вдвоем мы тут перед начальством на задних лапках ходим, чужим горбом лишнюю пайку зарабатываем.

— Значит, бросаешь меня?

— Да не за себя боюсь я, Христофорыч! Мне-то каторга ничего не сделает, потому как бродяга я. Неприкасаемый для обид… Вторая ходка, как-никак! Но против тебя людишки оченно злые! Козни, мыслю, строют против тебя. Ну а ежели я рядом с ними буду, то упрежу тебя, ежели что серьезное удумают. Понял, кумпаньон?

— Понял, Михайла. Только как тебе самому на шконку переселяться после того, как неделю со мной под одной крышей жил? Не опасно ли? Не примут за шпиона?

— Бродягу-то? Христос с тобой, Христофорыч! Да и не в тюрьму я на жительство переселюсь, а на фатеру: жалованье, чай, платит начальство?

— Не платит, а записывает заработок каждого в особую тетрадку, на его лицевой счет. Для меня исключение князюшка обещал сделать, а вот насчет тебя не знаю… Хотя о чем это я? — спохватился Карл. — Если его сиятельство воспротивится выдаче тебе жалованья на руки, я всегда подкинуть смогу, Михайла! Мне ведь и деньги тратить-то, кроме столования, некуда. И не спорь, компаньон. Какие же мы с тобой друзья-приятели, коли помогать друг другу не станем. А разрешение жить на вольной квартире я тебе легко выхлопочу: ты чертежник, на дом работу брать должен. А в казарме у тебя мигом украдут и карандаши, и бумагу.

На том и порешили. Ландсберг провожал «кумпаньона» со смешанным чувством тоски и облегчения. Он опять оставался один на один с каторгой и тюремным начальством. Облегчение же наступило оттого, что теперь можно было не беспокоиться на счет судьбы Михайлы: Карл в последние дни всерьез опасался, что озлобленные его кипучей деятельностью арестанты однажды накинутся на «выскочку». В таком разе мог пострадать и Михайла, предложивший «кумпаньонство» еще во время плавания на «Нижнем Новгороде».

Ретроспектива-2

Имя Пазульского с почтением и страхом повторяли во всех централах Российской империи. Этот человек стал легендой преступного мира еще при жизни.

Его много раз судили, но ни в одном следственном либо судебном документе не было достоверных сведений о его сословном происхождении, месте рождения, его родителях и родственниках. Невероятно, но казалось, что этот человек взялся ниоткуда — сразу двадцатилетним и «в агромадном авторитете» главарем дерзкой шайки, совершавшей серии налетов на богатые поместья и дома Малороссии. Никому и ничего Пазульский не рассказывал о своем детстве и отрочестве, однако многое в его поведении, манерах речи и привычках говорило о том, что он родился и воспитывался отнюдь не в крытой соломой бедной хате. Таинственность рождала легенды о его дворянском, а то и великокняжеском происхождении. Так это или нет — не знал никто. Порой в тюрьмах проскакивали слушки о неразумных арестантах, которые осмелились задать Пазульскому прямые вопросы о его происхождении. Результаты были разными. Иной раз Пазульский, будучи в хорошем настроении, просто отшучивался. Чаще всего отечественный «монтекристо» отмалчивался. Особо назойливые любопытные порой скоропостижно умирали… Однако всей правды не знал никто.

Громкая уголовная слава пришла к Пазульскому во время его второй отсидки в Херсонском централе. Короли преступного мира, иваны, в то время еще не считали его равным себе и держали, несмотря на все его подвиги во главе шайки, от себя на расстоянии. Да и Пазульский, казалось, вовсе не стремился занять высшую воровскую ступень — он жил так, как считал правильным сам.

Старшим надзирателем в Херсонском централе служил тогда некто Назаров — личность также в уголовных кругах довольно известная. Недюжинная физическая сила Назарова всегда была дополнена револьвером и тяжелым кастетом, которые он пускал в ход не задумываясь. И пользовался охраной закона: только за попытку напасть на представителя тюремной власти в те годы полагался суд специального трибунала и петля. К тому же Назаров всегда был настороже, а рядом с ним постоянно находились верные и бдительные помощники.

Назаров был очень тщеславным человеком, обожал демонстрировать силу и свое превосходство, никогда ничего не забывал даже через много лет, в отличие от многих своих сослуживцев относился к иванам так же, как и к мелкой уголовной сошке. Порой доходило до немыслимого: при всяком удобном случае он норовил нарочно унизить главарей уголовного мира и тех, кого тюрьма уважала. Иваны терпели, матерились и разводили руками: ну что тут поделаешь? Сила, она и солому ломит. И петля верная тому, кто попытается отучить Назарова…

Однажды судьба свела Назарова и Пазульского в прогулочном дворе централа: старшему надзирателю показалось, что молодой, но весьма авторитетный в тюрьме бандит недостаточно быстро снял при встрече с ним шапку. Не тратя лишних слов, Назаров жестом подозвал караульных и кивнул на наглеца: поучите-ка…

Пазульского сбили с ног и «учили» ружейными прикладами до тех пор, пока тот не потерял сознание. Потом солдат принес ведро воду и окатил Пазульского. Тот открыл глаза, увидел усмехающееся лицо старшего надзирателя, кое-как поднялся, выплюнул несколько выбитых зубов. Спросил — достаточно вежливо, видимо, искренне не понимая причины наказания:

— За что меня этак-то, ваш-бродь?

— А просто так! — хохотнул Назаров. — Настроение у меня нынче такое. Веселое! Да и шапку ты, ублюдок, в следующий раз проворней сымай — для верности, как говорится!

— Во-первых, я не ублюдок, ваш-бродь. Папенька с маменькой в законном браке меня родили. И шапку я снял по уставу — за десять шагов, коли не больше.

— А хотя бы и так! — еще больше развеселился Назаров. — Мне-то что? Не забывай, щенок, кто тут хозяин — и весь разговор. Ну, пшел отсель, а то еще велю добавить!

Пазульский оглянулся: на них смотрел весь тюремный двор.

— Что ж, ваш-бродь, урок я твой запомню, — Пазульский выплюнул под ноги Назарову еще один зуб. — Только и ты запомни, ваш-бродь, что убить мне тебя придется.

— Ой, испугал, сопляк! — насмехался Назаров. — И как же ты меня убьешь?

— Горло перережу. Вот так! — и Пазульский провел по своему горлу пальцем от уха до уха.

— Сие есть публичная угроза смертью чину тюремной администрации, — кивнул Назаров. — И подлежит рассмотрению суду специального трибунала. Ну, а пока дам-ка я тебе сейчас, морда, месяц карцера. И каждый день тебя там навещать стану. Чтоб не скучал, значится. В «холодную» его!

Еще месяц после «холодной» Пазульский отлеживался на нарах, скрипел зубами от боли и молчал. А когда начал потихоньку вставать, к нему подошел один из авторитетных иванов, напомнил про воровской «кодекс»:

— Ты, паря, молод ишшо, но знать должон. Иваны тя к себе приблизили, а ты языком размахался. Ну, перед Назаровым тогда! Да ты помнишь ли? — Громила всмотрелся в опухшее лицо Пазульского. — Может, ты не в себе был опосля прикладов-то? Тогда ничо, ничо, паря! Тогда люди поймут, и словом нечаянным тя попрекать не станут. Наверное…

— Ты про что, уважаемый? — ровно поинтересовался Пазульский. — Никак про то, что я Назарова убить пообещал? Все помню, уважаемый. И слово мое крепкое. Сказал — сделаю!

— Тебе жить! — пожав плечами, сплюнул громила. — Тока и про законы нашенские не забывай. Не сделаешь, как сказано — тебя иваны на сходняке самого на ножи могут поставить. Чтоб люди, стало быть, знали цену слова варнацкого… Дурак ты, паря! Зачем тебе все это? Тут петля, там нож… сказал бы — не помню, мол — и дело в шляпе.

Пазульский промолчал. А на следующий день Херсонский централ был изумлен его дерзким, почти невозможным побегом. Удаль и фарт Пазульского иваны одобряли, а относительно его будущего сомневались: и так, и так не жилец, Пазульский-то… Поймают ведь все равно, рано или поздно. А тюрьма ничего не забывает.

Гулял на свободе Пазульский, действительно, недолго. И через пару месяцев снова был пойман, судим и отправлен обратно в Херсонский централ. Уже потом ушлые уголовники догадались, что Пазульский дал себя поймать. И на судебном следствии, и во время самого процесса даже взял на себя «лишку» в обмен на негласное соглашение: суд должен был послать его отбывать наказание именно в Херсон…

Причина была вот какая: до Пазульского дошли слухи, что старший надзиратель Херсонского централа Назаров собирается в отставку. Здоровье у него было по-прежнему отменным, но случай поставил крест на его карьере: распарившись как-то в баньке, Назаров выдул целый жбан ледяного пива и в результате напрочь потерял голос. Начальство потерпело безголосого надзирателя сколько возможно, потом развело руками — должность зычного голоса требует, а не шипения.

Со дня на день Назаров должен был уйти в отставку, Пазульский, прослышав про это, поспешил за решетку.

Потом его не раз спрашивали: зачем, мол, в тюрьму-то торопился? Назарова на воле сподручнее было даже зарезать. К тому же за убийство партикулярного лица смертной казни не полагалось… Но Пазульский решил выдержать форс, сдержать свое слово там, где его давал — в Херсонском централе… А петля его, по всей видимости, не пугала.

Но это было потом. А пока весь централ, затаив дыхание, ждал развития событий — либо обещанной расправы лихого Пазульского с Назаровым, либо сходняка с ножами за несдержанное слово молодого атамана. И ждал, надо сказать, недолго: несмотря на постоянные обыски, Пазульский нашел-таки возможность сохранить «заточку» и подобраться к Назарову.

Все случилось как по заказу. Расстроенный скорым концом своей карьеры, Назаров в последние дни службы бдительность подрастерял. Да и к стакану стал прикладываться, объясняя товарищам, что на службе не пьет, а только горячим грогом лечится. Пытается голос прежний, стало быть, вернуть. Товарищи с начальством уж и рукой на бедолагу махнули: пусть его!

В такую-то минуту глубокой задумчивости брел как-то Назаров по тюремному двору в надзирательскую, едва поглядывая по сторонам, и очнулся от невеселых дум только при виде фигуры арестанта, сломавшегося в поклоне чуть не пополам. Была в том поясном поклоне столь явная насмешка, и Назаров остановился, присмотрелся к фигуре. Прошипел:

— А ну, разогнись, морду покажи, сволочь! Кто таков будешь? Чего тут цирк устраиваешь, негодяй?!

Фигура послушно разогнулась, и Назаров немедленно узнал в ней Пазульского.

— А-а, вернулся, брат Пазульский! Как ни бегал, а все одно вернулся, ублюдок польский!

— Дозвольте доложить, вашь-бродь, вернулся! — весело отрапортовал Пазульский. — Все опасался опоздать, так уж спешил, так спешил, ваш-бродь!

— Опоздать боялся? Куда опоздать-то? — Назаров закашлялся, схватился за горло.

— На казнь твою опоздать, ваш-бродь, мною обещанную! — снова сломался в шутовском поклоне арестант. И тут же ерничать перестал, глянул вверх исподлобья, коснулся длинными пальцами разношенной обувки — и стремительно разогнулся, уже с острой как бритва заточкой в руке. Рванулся вперед, мимо опешившего конвоя, длинно взмахнул рукой — и рассек надзирательское горло, как и обещал, от уха до уха.

Тело Назарова еще нелепо махало руками и загребало ногами, когда опомнившийся конвой схватил бунтовщика, кинул на землю, прижал руки сапогами. А Пазульский весело, скороговоркой, предостерегал:

— Только глядите, братцы-солдатики, прикладами не машите! А то ведь и вас такая же смерть лютая дожидаться станет… Тащите меня в карцер!

От неминуемой тогда петли Пазульского спасло вскоре случившееся рождение в монаршей семье великого князя: по этому случаю был издан царский манифест, дарующий прощение всем убийцам. Прощение, правда, было сомнительного свойства: смертная казнь Пазульскому была заменена на бессрочную каторгу без права помилования.

И пошла гулять с тех пор по тюрьмам и острогам, по ближним и самым далеким каторгам Российской империи слава Пазульского. Периодически он в одиночку или с сообщниками совершал дерзкие побеги — порой из тех тюрем, откуда до него никто и никогда не бежал. Особенностью этих побегов было то, что к намеченной цели Пазульский шел напролом, без колебаний убивая тех, кто стоял на его пути или мешал ему — тюремщиков, солдат караульных команд, своих же товарищей, заподозренных в измене или трусости.

Рано или поздно Пазульского ловили, снова судили и сажали, выбирая для него каторги и тюрьмы все более далекие от центра России. В неволе его встречали поистине с королевскими почестями. Матерые иваны дрались за честь услужить Пазульскому, на лету ловили каждое его слово или пожелание. Тюремщики уже не осмеливались не то что окрикнуть или ударить короля преступного мира — даже сделать ему замечание за грубое нарушение считалось смертельно опасным. «Пазульский идет по крови как посуху!» — крестились поседевшие на службе тюремщики.

Шли годы, «гарный хлопец» Пазульский старел. У него рано пробилась плешь, и к пятидесяти годам длинные седые пряди остались только над ушами и на затылке. К этому времени он попал на Сахалинскую каторгу. И тут объявил: «Баста! Больше бегать не стану, устал. Поживу на покое…»

Почти все время «патриарх» проводил в своем «нумере», и лишь по хорошей погоде да под настроение выходил на прогулку. В длинной чистой рубахе почти до колен, плисовых шароварах и неизменных обрезанных валенках-катанках, с распущенными по плечам волосами бело-желтого цвета, с посохом в руках, он необыкновенно походил на благонравного старца из монастыря. С рук кормил крошками воробьев и синичек, добродушно посмеивался, когда птицы устраивали на его ладонях шумную перебранку.

Вечерами к Пазульскому порой шли иваны — советовались перед крупным «делом», докладывали о новостях, спрашивали дозволения наказать нарушивших варнацкие уставы. Во всех подробностях ему было доложено и о Барине и его прегрешениях. Четверых убил и покалечил «уважаемых людей» бывший «охфицерик из благородных» в Литовском тюремном замке, да столько же в Псковском Централе. Держит себя «охфицерик» обособленно, о варнацких уставах отзывается пренебрежительно. Силы, правда, тот Барин просто необыкновенной, даже и не подумать вроде. Правда, в каторге сила одиночки — тьфу! Мешок на голову, да всем обчеством и порешить за загубленные души… Что скажешь, почтеннейший?

— Пусть Барин покуда поживет, ребятушки, — вынес свой приговор Пазульский. — А мы поглядим, что он за птица такая.

— А «спытание каторжанское» ему назначить? — не отступали иваны.

— Всему свое время, ребятушки. Каждому свое. Я сам вам скажу опосля, как пригляжусь к Барину, — подтвердил «приговор» Пазульский и поднял на иванов выцветшие глаза с таким выражением, что те невольно отступили на шаг.

И самовольничать с Барином, если кто и думал, зарекся.

Пазульский жил на покое, но вожжи пока держал в руках крепко. О будущем, видно, думал…

Глава третья. Ультиматум

Потянулись сумрачные, как сахалинское небо над головой, каторжные будни. Чтобы не мучили тяжкие мысли и воспоминания, Ландсберг старался работать как можно больше. Он переворошил всю скудную тюремную библиотеку, выкупил у декастринского спившегося инженера чудом сохранившиеся у того старые технические журналы и сидел над расчетами, бывало, целыми ночами. А по утрам, ополоснувшись холодной водой, спешил в контору, где временно сменял арестантский халат на справленную по приказу Шаховского полугражданскую-полувоенную униформу и устраивал для десятников и надзирателей утреннюю раскомандировку.

Уразумев, что новое начальство — его «каторжанское полублагородие» — терпеть не может утреннего перегара, привыкшие к водочному «завтраку» надзиратели оставляли полуштофы и «мерзавчики» с казенным спиртом где-нибудь в сенях, и едва дожидались конца распределения поручений на день, чтобы гурьбой вылететь из конторы и торопливо залить в глотку утреннее «возлияние». И уж потом шагать к ожидающим ватагам каторжников, чтобы дать урок-задание на день. Многое из порученного Ландсбергом его помощники и чиновники искренне считали ненужными благоглупостями и добрых полдня отводили душу в ругани в адрес «анжинера» и его благодетеля, князя Шаховского. Тот же, отправив в Санкт-Петербург цветистый рапорт об окончании строительства тоннеля, ко всем прочим делам и заботам по благоустройству Сахалина явно остыл, перепоручил все Ландсбергу и со дня на день ждал долгожданного высочайшего одобрения своим тоннельным инициативам и рвению.

Возненавидела Ландсберга не только вечно полупьяная тюремная администрация. Два с лишним месяца каторга, матерясь, терпела «выдумки выскочки-анженера». Но в конце концов терпение кончилось, и иваны, заручившись молчаливым одобрением Пазульского, мстительно приговорить поставить перед Ландсбергом страшную дилемму: от него потребовали принять участие в заговоре с целью убийства ненавистного надзирателя. За отказ каторга традиционно сулила «поставить на ножи». А третьего просто не было!

Приближение «каторжанского испытания» прошедший две войны Ландсберг ощущал буквально кожей. И этот день настал. Как-то вечерней порой в избу поселенца Фролова, где квартировал Ландсберг, постучались. Перепуганный хозяин поначалу не хотел открывать: в темную пору добрые люди на Сахалине в гости не ходили. Но в конце концов пришлось отпирать: ночные посетителя могли и сжечь домишко вместе с упрямым хозяином. Бывали, бывали такие случаи на Сахалине…

Вечерним гостем оказался тот самый Кукиш, что помогал Ландсбергу с геодезической съемкой местности при тоннельных работах. Потом он упросил Ландсберга оставить его при себе — посыльным не посыльным, курьером не курьером. Покрутившись рядом с инженером пару-тройку недель, Кукиш куда-то исчез. И вот, поди-ка, снова объявился!

Сегодня, правда, его было трудно узнать — одет Кукиш был в немыслимую рванину, и более походил на какого-то опереточного мусорщика, нежели на работягу-аккуратиста, коим предстал тогда перед Ландсбергом.

— Доброго здоровьица, Барин! — Кукиш поглядел на свои босые ноги, едва не до колен покрытые густой грязью, и, чтобы не следить в кухне, сел прямо под порог избы, свернув ноги по-татарски.

— Здравствуй, Антон! Что, снова пришел работу искать? — поинтересовался Ландсберг.

— Работа не волк, в лес не убежит, — отмахнулся Кукиш. — По делу я к тебе, Барин. Шлют тебе сурьезные люди сердечный привет и просют нынче пожаловать для разговора в кандальную, в нумер третий.

Ландсберг прислонился к стене, скрестил на груди руки.

— Что за люди? Имена-то есть у твоих «сурьезных» людей? И что за номер третий — я, извини, не в курсе…

— Нумер третий — это в кандальной тюрьме, Барин. Камера, одним словом. Ну, а насчет-просчет сурьезных людей — не сумневайся! Лёха Кучерявый, Иван Пройди-Свет, Капитон Московский, Баранов… Все иваны известные, авторитету немалого. Слыхал, поди?

— Про кого слыхал, про кого услышу еще, наверное, — уклончиво кивнул Ландсберг. — Ты меня только вразуми, Антоха, как мне в кандальную тюрьму-то попасть? Я ведь человек в каторге новый, многого просто не знаю. Прошение, что ли, написать, чтобы тюремное начальство пустило? Или преступление совершить, чтобы я наверняка туда определился?

— Не, насовсем не надо! — юмора Кукиш не понял, замотал головой. — А пройтить к нам — это только ленивый не пройдет! Хоть в тюрьму, хоть оттедова… Туда, случается, солдатик остановит — чтобы поселенцы, стало быть, вольные не ходили тюрьму обжирать. Пятачком, много гривенником поклонишься — и проходи на здоровьишко!

— Шучу я, Антоха, знаю про порядки здешние, — вздохнул Ландсберг. — И приглашение лестное, такими не бросаются. Только вот что, друг мой парламентер, невместно мне в тюрьму идти при моем нынешнем положении. Сам знаешь, начальство меня на должность определило, должность серьезная, среди «вольняшек» день-деньской кручусь. А как прознает начальство, что я в тюрьму визиты делаю — так и погонит из канцелярии. Не за себя так обидно будет, как за каторгу — я ведь на инженерном месте каторге много чем помочь при случае могу. Так и передай: от приглашения, мол, Барин не отказывается, а просит только назначить другое место. Передашь?

— Передам! — вскочил на ноги Кукиш. — Только, боюсь, не пондравится людям твой ответ. Мне-то что? А ты гляди, Барин!

Кукиш, к великому облегчению Фролова, ушел, однако вскоре вернулся:

— Говорил я тебе, Барин… Теперь идтить все одно придется: сам Пазульский тебя кличет. А от евонных приглашений не отказываются…

— Конечно, конечно, идти вашему благородию требуется! — тут всполошился и квартирный хозяин, не без основания опасавшийся, что в случае отказа квартиранта и избу спалят наверняка. — Сам Пазульский зовет, надо ж!

— И когда?

— Дык прямо счас и пошли, Барин.

В тюрьме все получилось, как и ожидалось. Солдат караульной команды сидел на лавочке, за частоколом. Входящих даже не окликнул — то ли не захотел по темному времени вставать, то ли дремал.

Кукиш завел Ландсберга в темный смрадный коридор, молча ткнул рукой в сторону «апартаментов» патриарха и куда-то исчез. Помедлив, Карл направился в указанном направлении, однако дорогу ему молча преградил здоровенный детина с плоским и болезненно-белым широким лицом. Детина что-то мычал, и не стоило много труда догадаться, что это и есть известный всей каторге телохранитель Пазульского, Гнат-«немтырь».

Не зная, что и делать в таких случаях, Карл, как мог, объяснил на пальцах, что не своей волей пришел, а по вызову Пазульского. Но детина продолжал отрицательно мотать широкой бледной башкой. Спасибо, майданщик Бабай мимо проходил, выручил.

Ландсбергу было сказано: занят нынче старец, ужинать сел, после покличет. Делать было нечего, и Ландсберг направился на переговоры в третий «нумер».

«Нумер» третий разительно отличался от камеры Пазульского. Еще в коридоре под ногами у Ландсберга стала жирно чавкать грязь, а едва он миновал дверной проем, как в лицо ощутимо ударила плотная душная волна вони, испарений немытых тел.

В камере чадно горело десятка два плошек с салом, кое-где на шконках трепетали огоньки свечек — там, по обыкновению, шла карточная игра. Выкрики игроков-«мастаков», хриплый хохот, неумолчный шум десятков голосов смешались в дикую какофонию тюремной «музыки».

Появления Ландсберга никто особо не заметил, только какая-то фигура скатилась с ближайших нар, ухватила его за рукав:

— Барин, уважь полтинничком! Ей-богу, до петухов! Ты меня помнить должон — на «Нижнем» вместе сплавлялись! Дай, томно мне!

— Не при деньгах я, дядя! — буркнул Ландсберг, вглядываясь в темноту и пытаясь определить — куда идти? И надо ли идти — может, правильно ждать, пока окликнут, позовут?

Фигура продолжала ныть и клянчить, тянуть за рукав. Тут к ней и еще одна присоединилась: человек дурашливо сломался перед Ландсбергом в поклоне, громко закричал:

— Гляди, народ, кто припожаловал в нашу хату! Евойное благородие, сам Барин! Милости просим, Барин! Тока гляди, ножки не испачкай, тут у нас не контора, дерьма по колено!

Гомон в камере стал несколько потише, Ландсберг почувствовал, что на него наконец обратили внимание, начали присматриваться. Теперь рядом с ним появился еще один силуэт, приглашающе махнул рукой:

— Туда, уважаемый! Там тя народишко дожидает, Барин!

Ландсберг направился в душный сумрак и наконец очутился перед нарами, на которых в живописных позах расположились пятеро иванов — все как один в косоворотках с расшитыми воротниками, низких сапожках-«хромачах» и заправленных в них плисовых штанах. Посреди шконки, на чистой тряпице был накрыт «стол» — бутылка «казёнки», порезанное сало, кружки темной колбасы, ломти хлеба.

— Милости просим, уважаемый! — пошевелилась крайняя фигура, неопределенно махнула рукой. — Эй, морды, табурет подайте гостю!

В окружающей шконку толпе глотов произошло движение, над смутно белеющими лицами возник и поплыл к Ландсбергу самодельный табурет. Наслышанные о кознях для новичков, Ландсберг, прежде чем сесть, крепко пошатал табурет руками — у него могли быть подпилены ножки. Сядет человек, и очутится на полу, в жидкой грязи, под радостный гогот дожидающейся развлечений толпы. Табурет оказался без сюрпризов, и гость сел, выжидающе глядя на иванов.

— Откушать с нами? — Перед Ландсбергом оказалась почти чистая чашечка, из которых в сахалинских тюрьмах предпочитали пить водку.

Отказываться не следовало, и Ландсберг взял в руку чашку, другой отломил кусочек хлеба.

— Ну, со знакомством, уважаемые! — Он опрокинул в рот скверную, отдающую керосином водку, пожевал сыроватый хлеб.

Иваны тоже выпили, под жадно-голодными взглядами окружающих шконку лиц разобрали кружки колбасы, куски белой булки, ломти сала. Лениво закусывали, иногда не глядя швыряли в толпу недоеденные куски, разговор начинать не спешили.

— Значится, вот ты каков будешь, Барин! — начал наконец один. — Наслышан о тебе народ, слушок сюды раньше твово парохода прибёг. Нехорошо про тебя говорили, Барин, как на духу тебе скажу… Забижаешь, говорили, народишко. Калечишь, а то и вовсе до смерти убиваешь… Уставов тюремных признавать не желаешь, к авторитетным людям без почтения…

— Другие говорили, что правильный ты арестант, Барин! — сипло подхватил соседний переговорщик. — Баили, что ты хоть и из ихних благородий, а не чистоплюй. В тюрьму по крови пришел, по сурьезной статье. К начальству не примазываешься, ихнюю руку не держишь, товарищей не выдаешь.

— Дырку в горе здеся на Жонкьере доделывали — не забижал арестантов, калечиться не посылал, в опасные места сам первым шел. Выпей-ка ишшо с нами, Барин!

— Благодарю, не могу, уважаемые! Желудок не позволяет много пить! — Ландсберг решительно перевернул вверх дном свою чашку, взял еще кусочек хлеба.

— Гляди сам. Ты нам свое уважение уже выказал, не побрезговал.

Иваны снова выпили, закусили.

— Ну, теперя слушай наш сказ, мил-человек! — Иван по фамилии Баранов тоже перевернул свою чашку и уставился на Ландсберга тяжким взглядом. — Каторга тебя прощает покамест, Барин, — за то, что уважаемых людёв в Литовском замке, да во Псковской пересылке жизни лишил. Дело то давнее, далекое — кто знает, можеть, тебя не поняли, можеть, ты чево не знал, не разумел. Помогать каторге, канешно, придется — ты ж при начальстве. Слово там замолвить за кого, или с бумажкою какой помочь. Это — само собой. Но спытание нашенское ты пройти должон, Барин! Исполнишь каторжанский приговор — живи потом как знаешь. Не откажешь каторге, Барин?

— Не откажу, коли смогу. А что за приговор каторжанский?

— Давай о деле, — согласился Баранов. — Есть тут человечишко один, оченно для всей каторги вредный. Карагаев его фамилиё. Слыхал, поди?

— Да, надзиратель Карагаев. Слышал.

— Во-во! Лют энтот самый Карагаев до невозможности! Драть приказывает всё, что ноги-руки имеет. Лютует, собака! Эй, народ, ну-ка, подведите-ка сюда Никишку, пусть Барин поглядит!

Толпа, обступившая нары, зашевелилась, раздалась, и двое каторжников почти поднесли поближе повисшее на их руках полуголое тело, поворотили спиной к Ландсбергу, подвинули поближе свечи. Спина Никишки была вздута и буквально взлохмачена розгами, сам человек висел на руках без сознания.

— Вишь, каков Никишка стал? — кивнул на несчастного Баранов. — Не жилец, точно тебе говорю. А сколько уж схоронили таких, после карагаевских-то милостев? А перепоротых сколь? Вот и приговорила, значить, Карагаева каторга. А ты помочь должон, Барин!

— Смертного греха на душу не возьму! — твердо заявил Ландсберг. — Что хочешь со мной делай — нет моего согласия!

— А тебе и не надо свои ручки марать! — усмехнулся Баранов. — Желающих поквитаться с Карагаевым и без тебя хватит! А исделать тебе надобно вот что будет…

— Погоди, уважаемый! — Ландсберг протестующее поднял обе руки. — Погоди, не говори более ничего! Пойдем-ка, на воздух выйдем отсюда! Не обговариваются такие дела — чтобы сотня ушей вокруг была!

— Ты что же, каторге не доверяешь? — прищурились на Ландсберга иваны. — Каторга по уставу живет, болтать никто не станет, за длинные языки на ножи у нас положено ставить!

— Устав уставом, а любой человек слабину дать может! — Ландсберг поднялся. — Здесь я слушать больше ничего не желаю, уважаемые! Хотите — на дворе подожду?

— Ну жди, — усмехнулся Баранов. — Может, кто и выйдет…

Ждать Ландсбергу пришлось недолго. Вскоре рядом с ним проявились из темноты фигуры двух иванов.

— Горд ты, все ж, чрезмерно, Барин! — длинно сплюнул на землю Иван Пройди-Свет. — Без оглядки живешь!

— Как раз с оглядкой, уважаемый! — возразил Ландсберг. — Ты говори, чего от меня требуется.

— А требуется от тебя, уважаемый, чтобы ты Карагаева в день, который мы тебе укажем, привез в Ведерниковский станок. Туды ведь столбы сейчас с проволокой ставят? И народишко арестантский на тех столбах корячится. Так вот, соберешь в тую ватагу, что столбы ставит, людишек, которых мы тебе укажем. Они все и сделают. Твое дело — Карагаева туды привезть.

— Карагаев гнида умная. Лютует, собака, а себя бережет, — ввернул второй иван. — С двумя револьвертами ходит. Твое дело — привезть его на место так, чтобы ён ничего не заподозрил.

— А с чего это ему доверяться мне? Он со мной и не говорит никогда…

— Ты сюды слухай, Барин. Ты ведь на разнарядках бываешь? Бываешь! Заказываешь рабочих — туды столько-то, сюды… Вот и сделай так, чтобы в Ведерниковский станок дополнительную ватагу попросить. Кого — я те после скажу. Пожалуйся: мол, каторжные рабочие плохо работают, не слухают тебя. Попроси, чтоб надзирателя тебе в помощь дали, для соблюдения порядка. Понял?

— А если другого пошлют? Не Карагаева?

— Надо исделать так, чтоб он сам напросился в Ведерниковский станок! Когда на разнарядке будешь на каторжных жаловаться, упомяни Трифонова и Афанасьева. Они, мол, более всех воду мутят, других сбивают с толку. Как тока Карагаев про этих двоих услышит — сам вызовется ехать с тобой!

— С чего это?

— На Трифонова да на Афанасьева у него давно зуб вырос. Того и другого не раз на «кобылу» посылал. Одного за дерзкие разговоры, другого за бабу. Бабенку одну, из прошлогоднего сплаву, Карагаев к себя в сожительницы всё сманивал. А она взяла да и к Афанасьеву сама пошла. Он на морду красивый шибко, Афанасьев, вот бабы к ему и липнут. Верно говорю, Барин: как услышит Карагаев про энтих двух — сам вызовется ехать к ним, порядок наводить!

— Ну поедет он. А далее что?

— А ничего! Заранее место подберешь, чтоб немного не доехать до станка. Чтобы лошадь на том месте придержать — на повороте, али камень на дороге мешать проезду будет. В том месте людишки из кустов выскочат, на Карагаева насядут — тут ему и конец.

— А я, испугавшись, в станок поскачу, тревогу поднимать? Напали, мол… Так, что ли?

— Так. Только шибко не спеши, с тревогой-то. Дай людишкам дело сделать. Двое после того, как Карагаева кончат, в бега подадутся. В Ведерниковском станке солдат караульной команды всего трое. Все за беглыми не побегут, не положено. И все едино — дай беглым подальше уйти.

— Так ведь все равно поймают. Я слышал, на Сахалине долго не бегают… А как поймают — допросят. И всё наружу выйти может…

— А енто уже не твое дело, Барин! Твоя забота — Карагаева на место привезть, спытание нашенское сдюжить. Ну и, канешно, когда людишки из кустов выскочат — гляди, чтобы Карагаев за револьверты свои не успел схватиться. Если что — придержишь, силенки, чай, не занимать. Понял?

— Так! — понятливо покивал Ландсберг. — Сначала разговор был — привезти Карагаева на нужное место, и только. Потом говоришь — людишек нужных в ватагу, что столбы ставит, собрать. Теперь, оказывается, еще и придерживать надо Карагаева… Не пойдет, уважаемый!

— То исть, отказываешься каторге помочь, Барин?

— Так ведь выходит, что и так, и этак мне конец, мил-человек! Чего ж мучиться-то понапрасну стану? Про назначенное вами испытание сотня человек в тюрьме, не меньше, слыхала. Донесет кто-то, схватят меня, людей повяжут, которых каторга исполнителями назначила… И Карагаев цел останется, и мне конец. Вот и все ваше «испытание»!

— Отказываешься?

— Отказываюсь. Раз каторга надумала Карагаева порешить, так и без меня порешат. Меня ведь иваны убрать вместе с ним хотят. Разве не так? Я вам поперек горла, уважаемые! Зло на меня держите, что не желаю быть на вас похожими. Что в каторгу пришел, чтоб не по-волчьи жить, а принять наказание, людьми за мой грех назначенное. Так что отказываюсь! — вздохнул Ландсберг, без страха поглядывая на темные фигуры. — Делайте что хотите! Только учти сам, и другим передай, уважаемый! Захотите со мной посчитаться — дорого жизнь моя вам обойдется! Я солдат, и убивать умею. Слыхал, небось? Сколько смогу — стольких варнаков на тот свет с собой и захвачу, понял?

— Понял, Барин! Только и ты не торопись! Гонор гонором, а все ж подумай! Каторга до завтрева ответ твой окончательный ждать станет.

Завизжала дверь, в светлый прямоугольник проема высунулся кто-то, окликнул:

— Барин, ты тута? Пазульский откушал уже, зовет тебя. Иди поскореича!

* * *

— Стало быть, ты и есть тот самый Барин! — подслеповато прищурился на Ландсберга патриарх каторги. — Слыхал, как же… Молодой ты… Сколько годков?

— Двадцать семь, уважаемый.

— Двадцать семь, — покивал старик. — А присудили тебе пятнашку?

— Четырнадцать лет, уважаемый.

— Я ж говорю — молодой. И выйдешь молодым, коли правильно себя вести станешь. Ладно, Барин, мне пока до тебя дела нету. А позвал потому, что народишко попросил: гордый ты, говорят, очень. Вот, гордый-гордый, а к старику пришел, хе-хе… Да и посмотреть в личность твою любопытно было, каюсь, грешник! Был в третьем нумере-то?

— Был.

— Спытание каторжанское принимаешь, Барин?

— До завтра подумать можно, сказали.

— Ну, стало быть, думай!

— Откажусь я, уважаемый. Слыхал я, что иваны своему слову истинные хозяева. Захотят — дадут, захотят — обратно возьмут. Так и с моим испытанием. Одно пройдешь — второе назначат, потом третье.

Пазульский усмехнулся, потеребил длинную желтоватую бороду.

— Насчет спытания я тебе слово свое, варначье, даю, Барин! Пройдешь достойно — никто тебя второй раз трогать не станет. Мне-то веришь?

— Верю, уважаемый. Тебе вот — верю.

— Вот и ступай с богом! — Пазульский зевнул, широко распахнул пустой, без зубов рот. — А я спать лягу. День прошел, завтра другой настанет — всё мне, старому, радость. Ступай, Барин!

Вернувшись в избу к Фролову, Ландсберг на осторожные расспросы хозяина отвечал уклончиво, а то и рассеянно, невпопад. Чем и перепугал осторожного Фролова окончательно. Что квартирант, что хозяин до утра проворочались без сна, молчали, да изредка покашливали, пили воду.

Утром, явившись на службу, Ландсберг сразу заметил, что атмосфера в канцелярии ощутимо изменилась. Писари из каторжных многозначительно переглядывались, говорили слегка развязным тоном, а двое и вовсе не по имени-отчеству, а Барином окликнули — несмотря на строжайшее, с самого первого дня службы Ландсберга, его предупреждение и настоятельную просьбу.

На первый раз нынче Ландсберг кличку, резавшую слух, стерпел. После второго велел всем собраться в его комнате. Сесть, вопреки обыкновению, никому не предложил, сразу перешел к делу:

— Господа хорошие, мы с вами, кажется, с первого дня договорились: собачьих кличек в присутствии не произносить. Тем не менее, меня сегодня дважды окликнули по-каторжному. В чем дело, господа?

Ответное молчание затягивалось. Наконец, один из писарей, поощряемый взглядами и толчками товарищей в бок, развязно проговорил:

— А что же ты… то есть вы… Что же вы, себя каторжным не считаете, Ландсберг? Должность, она ведь из категории, знаете ли, преходящих… Сегодня инженер, а завтра под нары полезет! А клички, извините, каторжанская традиция-с! Вот вы меня, Ландсберг, тоже можете по кличке звать — я не обижусь!

— Понятно! — Ландсберг побарабанил пальцами по столу, словно мимоходом согнул и разогнул отполированную подкову, доставшуюся ему от предшественника в качестве пресса для бумаг. — Стало быть, мой вынужденный вчерашний визит в кандальную для вас, господа хорошие, тайною не является? Как, вероятно, и сделанное мне предложение? Вы уж не молчите, господа хорошие, честью пока прошу!

— А чего на каторге скроешь, Карл Христофорыч? — миролюбиво отозвался другой писарь.

— Каторга — там, в кандальной! — резко оборвал его Ландсберг. — А здесь, милейшие, казенное присутствие! Говорю последний раз: еще раз услышу кличку — хоть свою, хоть чью — уволю к чертовой матери! И прослежу, чтобы уволенные в древотаски были определены! Всем всё понятно? А теперь пошли вон! Впрочем, Михайла Карпов пусть останется! Остальные — вон!!! И — работать! К обеду проверю исполнение поручений.

Оставшись с Карповым наедине, Ландсберг походил по комнате, успокоился, присел напротив компаньона.

— Ну, Михайла, что скажешь? До тебя, конечно, тоже слухи уже дошли?

— Так — каторга, Христофорыч! Она слухом полнится… Худо дело, Христофорыч! — сплюнул компаньон. — Не знаю, что и подсказать, язви их всех в бога, душу и прочее! Откажешься от испытания — смерть скорая, лютая. Не спрячешься, не схоронишься нигде. Согласие дашь да попытаешься схитрить — каторга дознается до правды, то ж самое будет! Выполнишь, что велено — власти непременно дознаются! И всплывет, как то дерьмо в крещенской проруби.

— И что же мне делать теперь, друг Михайла?

— Не знаю, Христофорыч! Покуда одно могу сказать — не отказывайся!

— Вот чудак! Да ведь если не откажусь — значит, согласен!

— Посидим, обмыслим это дело, авось и выкрутимся, кумпаньнон!

Всецело доверяя «кумпаньону», целиком полагаться на его «обмысливание» Карл тогда все же не стал, и решил провести предварительную разведку местности, где намечалась расправа с Карагановым.

Закончив на следующий день побыстрее дела в конторе, Ландсберг отправился на конюшню и велел заложить коляску для поездки в Ведерниковский станок.

Конюхами при окружной конюшне состояли те же каторжные, в основном из деревенских мужичков. Те, кому посчастливилось в каторге быть приставленными к лошадям, выполняли привычную им извечную работу, своими местами очень дорожили. Нехитрое конюшенное хозяйство они старались содержать в образцовом порядке, чтобы, не приведи господь, не заслужить нареканий начальства и не очутиться опять в душной вони тюремных нумеров. Двор и денники всегда были подметены и чисто прибраны, лошади вычищены, а конская упряжь и экипажи содержались исправными.

Подводя к инженеру запряженную в таратайку лошадь, один из конюхов потоптался рядом и вдруг неожиданно спросил:

— Прощения просим, ваша милость…

— Что такое? — нахмурился Ландсберг, ожидавший после своего «визита» в тюрьму все что угодно.

— Не изволите ли быть господином прапорщиком Ландсбергом, ваша милость? — смущенно вопросил конюх. — То есть, не сейчас, канешно, а в прежние, то исть, времена?

Карл всмотрелся в лицо конюха. Было в этом лице что-то знакомое, однако мрачные мысли мешали сосредоточиться.

— Допустим, — осторожно признался он. — А ты кто таков? Откуда меня знаешь?

— Ну как же, ваш-бродь! Я сразу вас признал. Под вашим началом в 7-й саперной роте службу проходили. Через пустыню шли вместе, в Туркестанском походе! Помните?

Карл еще раз всмотрелся в лицо конюха, покачал головой:

— Извини, брат, что-то не припоминаю!

— Оно так, оно канешно, — опустил голову конюх. — Солдат-то там скоки было, где всех упомнить! А вот я ваше благородие запомнил! Совсем мальчишкой ведь, извините, были! Только из «вольнопёров», видать… Наши-то, ротные, спорили об вас даже: долго ли «прапор» бодрячком шагать по пескам будет? Скоро ли скиснет? Прощения просим, канешно…

Первый Туркестанский поход, боевое крещение прапорщика Ландсберга… Такое не забывается! Карл через силу усмехнулся:

— Ну и как спор-то тот? Кто выиграл?

— Вы, ваш-бродь, и выиграли, — посветлел лицом конюх. — Так впереди роты две недели и шагали. Хотя и видать было, что иной раз еле идет человек.

— Понятно, — кивнул Ландсберг. — Полчанин, стало быть? А зовут как? Сюда как попал?

— Мироном крестили, ваш-бродь. А сюды… Жениться я после службы надумал, девицу приглядел, сватов заслал. Да и женился, собственно. А потом отца родного на вилы поднял, — перекрестился Мирон.

— Отца?!

— Отца ваш-бродь. Очень даже обычное в деревне дело. Нас, братьев, четверо в доме было, трое до меня женились, невесток отцу привели. А батюшка мой, царствие ему небесное, крепким мужиком был еще. Жаловались браться промеж собой, что «пользует» батюшка невесток своих в отсутствие сыновей. Я не верил, пока моя Верка со слезьми не покаялась мне, что только я из избы, а старый мерин на сеновал ее силком ташшит. Я два дня как мешком оглушенный ходил, не знал — верить ли, нет ли? Потом решился, напрямки батюшку спросил: правда ли? А он, аспид, хоть бы для порядка отказался, Верку мою бы обвинил в наговоре! Нет, смешки начал строить… Ну я и не сдержался, ваш-бродь. Теперь тута, при лошадях состою.

Ландсберг вздохнул, ободряюще похлопал конюха по плечу, забрался в таратайку. Лишь спросил напоследок:

— Долго еще тебе тут, Мирон?

— Три годка осталось, ваш-бродь. Сдюжу как-нибудь! Ну а вам счастливенько съездить, ваш-бродь! Упредить тока хочу, ваш-бродь: в варнацком спытании, кое вам назначено, хитрить боже упаси! Прознают иваны про хитрость — смерть лютую примете! Оне, варнаки, уж и человечка приставили к вашему благородию — чтобы следил да им докладывал. Кукишем прозывается, гаденыш! Знаете таковского?

— Как не знать! — невесело усмехнулся. — Верно говорят в народе: не делай добра — не получишь зла! А тебе, Мирон, спасибо за упреждение!

Ретроспектива-3

Если бы Антоха Фролов по кличке Кукиш, записной глот из каторжной тюрьмы для испытуемых, имел склонность и способности к объективному анализу и самооценке, то наверняка бы давно и основательно поправил свой собственный статус вечного тюремного сидельца. Еще подростком отпущенный с благословения родного дядьки-старосты из деревеньки под названием Змеевка Тульской губернии на вольные хлеба, Антоха от природы имел вид человека, которому хотелось верить и доверять. Этому в немалой степени способствовали широко раскрытые на мир голубые глаза, умение на лету схватывать пожелания нужного человека и исполнять поручения быстро и даже с некоторой лихостью. И слушать он умел внимательно, и поддакнуть вовремя…

Те самые вольные хлеба начались для Антохи буквально на второй день после его отъезда с обозом из Змеевки — даже до Тулы клешнястые и рахитичные кони довезти его не успели. Обозники после ночевки на постоялом дворе только готовились хлестнуть веревочными вожжами по плешивым лошадиным бокам, да не успели, привлеченные шумом и гамом на заднем крыльце кабака. Там хозяин постоялого двора «учил» выволоченного за вихры парнишку-прислужника. Парнишка привычно подвывал после хозяйских тумаков, извивался, однако рвануть прочь, хоть и мог, не пытался — зачем бежать? Поколотят, да и простят небось.

Однако терпение у хозяина на сей день кончилось. Наградив парнишку очередным пинком и сбросив его с крыльца, он поманил ближайшего возчика:

— Слышь, ты, как тя там… Заберите отсель с собой этого аспида! Глаза б мои на него, кривого, не глядели! Увези, право слово, пока до греха не довел! До смертоубийства.

— Подворовывает малец? — догадался мужик. — А мы его куда?

— Да хоть до ближайшего омута! — махнул рукой хозяин. — Ну правда, увезите его, мужики, отсель хоть до ближайшей деревни! Авось там прибьется где ни-то. А то поленится, воровская душа, пешедралом возвращаться. Заберите, мужики! Ей-богу, на водку дам, коли увезете с глаз. У меня и порядочные клиенты порой ночуют, стыдно, говорят, такую кривую воровскую образину при людях держать.

— Увезти хитрость невелика, — согласился мужик-возчик, приняв на ладонь пару медяков на водку. — А тока где ты, хозяин, при нонешних порядках, неворовитого полового себе найдешь?

— Тож правда, — вздохнул хозяин. — Только у этого и рожа-то, видишь, такая, что порядочный человек, увидя, загодя за свои карманы хватается. Мне б попроще, деревенского малого найти. Вот хоть вроде вашего пострела!

— Э-э, дядя, наш пострел нам и самим надобен! — быстро сообразил второй возчик, с завистью поглядывая на медяки у товарища. — Племяш старосты нашего, в город везем, в городскую прислугу отдавать. Расторопен, услужлив, бога боится и старших почитает, во как!

Хозяин поглядел на Антоху еще раз, оценил увиденное и услышанное. Оглянулся на распахнутую дверь, за которой шумели оставленные без присмотра посетители. Много их нынче, а без расторопного помощника и впрямь трудно. Невелика птица, конечно, деревенский староста, а все ж кого попадя бляхою народишко не отметит. А староста, раз в деревне за порядком следит, то и в семействе своем, небось, того пуще.

В общем, ушел тот обоз из постоялого двора без Антохи. И тот до самой зимы при кабаке на тракте прокормился. И поколачивали его, конечно, и за вихры хозяин таскал, однако в общем и целом Антохой был доволен. Он не кусошничал, на копейки, иной раз нарочно хозяином оставленные, не зарился. Всё найденное по-честному, в глаза глядя, приносил и сдавал.

Скоро кое-кто из частых гостей и постоянных проезжающих Антоху отмечать стал. Одним из таких постояльцев был картежник Савичев, на старости лет испортивший руку пристрастием к шустовскому коньяку. В приличные клубы Савичева уже не пускали, все чаще били по традиции подсвечниками, вот и осталось ему на постоялых дворах искать скучающих любителей перекинуться в картишки. Изящные и незаметные для «лохов» карточные вольты Савичеву уже удавались не всякий раз, вот и задумал он завести способного помощника-подсказчика.

Савичев сделал Антохе конкретное предложение. Тот, недолго поломавшись, согласился войти в шулерскую долю.

И хозяин не без прибыли остался. Отгородил на втором этаже специальный кабинет с солидной мебелью для карточной утехи господ проезжающих, выписал из Тулы несколько ящиков дорогих вин и коньяков. А обслуживал картежников всякий раз непременно Антоха.

Чисто одетый, умытый и аккуратно подстриженный, молчаливый и расторопный — само собой. И у Савичева был вид весьма располагающий, а уж Антоха — с его наивными глазами и застенчивой улыбкой, опрометью бросающийся исполнять даже не высказанные еще, а только зарождающиеся пожелания господ проезжающих — вскоре стал своего рода живой вывеской честности и респектабельности карточного промысла.

Систему условных знаков Антоха освоил в совершенстве. И к немалому удивлению Савичева, даже предложил несколько придуманных им же приемов облапошивания простаков, рискнувших сесть за стол с матерым шулером.

— Тебя, парнишка, мне бог послал на старости лет! — откровенничал порой после удачного вечера Савичев. — Эх, будь я помоложе, а ты постарше — мы с тобой, Антоха, такое бы предприятие завернули…

Антоха и такие откровения на ус мотал — до поры до времени. И каждую свободную минуту, запершись в своем чулане, разрабатывал картами пальцы по показанной старым картежником методе, осваивал шулерскую ловкость рук. Только мизинцы долго не соглашался специально ломать, чтобы в лубке срослись они чуть гнутыми и более способными для шулерских вольтов.

Хоть и осторожничал Савичев, большую игру на постоялом дворе затеивал не каждую неделю, а при малейшем подозрении нарочито проигрывал, нехорошие слухи все-таки вскоре поползли. Надо было, пока не поздно, убираться из-под Тулы куда подальше. А куда? Как? Без Антохи Савичев уезжать не хотел — где такого другого помощника сыщешь?

И хозяин постоялого двора, привыкший к щедрым отчислениям от картежного промысла, нипочем не желал добром отпустить парнишку. Паспорт вольноотпущенного Антохи Фролова он подальше запрятал, и в полицию грозил сообщить, ежели тот, польстившись на уговоры, без паспорта все же сбежит. Савичев с горя ударился в очередной запой. Антоха, ввиду своей ненужности прислуги при картежном кабинете, вновь был поставлен хозяином на работу в общую залу, чему вовсе не обрадовался — привык за несколько месяцев к приличным, хоть и шумным порой гостям, чаевым и господской еде, коей в кабинете всегда оставалось изрядно.

Проблему — то ли волею случая, то ли по наитию — решил опять-таки он, Антоха!

Думал-думал, да и снес местечковому еврею-портному пожертвованный ему Савичевым нечаянный выигрыш — фрачную пару. Попросил мастера подогнать господскую одежду на свою фигуру. Еврей пожал плечами — если оборванец-половой из кабака желает тратить денежки на совершенно не нужную ему вещь, почему он, честный портной Соломон, должен отказываться от такого заработка?

Надо заметить, что за несколько месяцев сытой жизни Антоха из тощей деревенской «оглобли» превратился в статного юношу, да и выглядел старше своих пятнадцати лет. Даже старый Соломон ахнул и всплеснул руками, когда оборванец обрядился в подогнанный по его фигуре фрак и брюки французского покроя. «Уж не послал ли бог в его скромную мастерскую графа Монтекристо, или, на худой конец, чьего-то незаконнорожденного сына из благородной фамилии, вынужденного скрывать свое высокое происхождение?» — пошутил даже Соломон. И предложил Антохе дополнить фрачный наряд манишкой и галстуком-бабочкой.

Нагруженный обновками, Антоха пробрался в комнату Савичева, где тот храпел в обнимку с очередной бутылкой. Тихо переоделся, намалевал перед зеркалом тоненькие усики и разбудил учителя и наставника.

Пробудившись, тот поначалу просто не узнал Антоху и обратился к нему как к милостивому государю. Потом замолчал, старательно протер глаза, перекрестился. Вылив себе на голову над лоханью целый кувшин холодной воды и даже не вытираясь, Савичев подвел Антоху к окну, придирчиво осмотрел со всех сторон, вздохнул и опустился в кресло.

— Я говорил — мне тебя бог послал! — от души отозвался он. — Подай-ка мне бумажник из-под перины, господинчик хороший! А сам быстренько переодевайся, да зови хозяина. Будем твой паспорт выкупать, сколько бы этот скряга ни запросил! Да, Антоха, удивил! Прямо граф Монтекристо! И унеси отсюда, к чертовой матери, весь этот коньяк!

— А чё такое — монтекристо какое-то? — поинтересовался Антоха, облачаясь в обычную одежду. — Яврей тот обозвал, и вы, ваш бродь, тож самое говорите.

— Я тебе потом объясню, Антоха! Тебе, кстати, подучиться грамоте и наукам не помешало бы. В приличном обществе вращаться скоро будем!

Савичеву удалось-таки убедить хозяина постоялого двора расстаться с паспортом Фролова. Обошлось это недешево, и «лопатник» старого шулера после выкупа изрядно похудел.

— Да я за такие деньги два паспорта куплю! А то и три! — кричал на кабатчика Савичев в пылу спора.

— Так те фальшивые будут! — стоял на своем хозяин. — А энтот любую проверку пройдет.

— Ну что мил-человек! Мой ты теперь! — Савичев обнял Антоху за плечи. — Да ты не бойся, не обижу! Это я так, любя! Наследником сделаю. А только мизинцы тебе теперь непременно ломать надо — сам судьбу выбрал!

Антоха и сам понимал, что надо. Он не раз с завистью наблюдал за вольтами своего наставника, когда карты, как по волшебству, словно сами собой ложились в тасуемую колоду в нужном порядке. Сам он, как ни бился, повторить такого не мог — хотя Савичев и признавал изрядную ловкость парнишки.

— Не бойся, — повторил Савичев. — По дороге в Петербург заскочим в Москву-матушку, там доктор один живет, свой человек! Он и сломает не больно, и лубок правильный наложит, чтобы косточки срослись как надо. За три недели заживет, потом месяца три придется былую ловкость пальцев восстанавливать. И еще столько же на совершенствование техники. А там!..

— Долгонько что-то — пожаловался Антоха.

— Ничего! Потерпим! Во-первых, — увлеченно загибал пальцы Савичев. — Во-первых, мы эти полгодика можем потихоньку, не зарываясь, нынешнюю игру играть. Не в кабаке, конечно — приличный дом найдем, прислугой туда тебя устрою. Во-вторых, учителя наймем, чтобы он тебя, неуча, за это время поднатаскал в науках разных. Рожа-то у тебя, мил-человек, самая что ни на есть подходящая. Наивная, простецкая — а разговор с благородным «лохом» поддержать не способен.

Поначалу у них и получалось так, как планировали. Московский доктор без расспросов произвел требуемую операцию. В Санкт-Петербурге Савичев снял внаем небольшую квартирку и целыми днями рыскал по северной столице, разыскивая старых полезных знакомых и обзаводясь новыми. Антоха начал ходить к учителю-надомнику, однако особыми успехами в науках похвастать не мог.

— Не лезут в меня эти науки, хоть тресни! — жаловался он Савичеву. — Как зачнет этот немчура талдычить, глаза сами слипаются.

Наставник сердился, подумывал над тем, чтобы сменить учителя, да не успел, помер. Пал жертвою собственных страстей, как успел он напоследок шепнуть воспитаннику.

Случилось это на третий месяц проживания Антохи в Петербурге. Савичев, несмотря на клятвенные обещания, стал вновь прикладываться к любимому шустовскому коньячку. И играть начал — чтобы не потерять, как уверял, мастерство. И сел однажды «не за тот стол и не с теми людишками».

У столичных шулеров было свое, крепко сбитое сообщество. Пришлых здесь не любили, справедливо видя в них конкуренцию, а хуже того — провинциальную шантрапу, способную «испортить прикормленное место». К тому же, попытки мухлевать со своими считались у шулеров и вовсе дурным тоном.

То ли Савичев сболтнул по пьяному делу о своих наполеоновских планах покорения столицы, то ли применил в игре запрещенный среди своих прием — Антоха так и не узнал. Савичев куда-то пропал на три дня, а на четвертый за Антохой на квартиру пришел какой-то хмурый дядька из больницы для бедных, куда полиция свозила побитых да покалеченных искателей счастья.

— Сродственник твой преставляется, — без волокиты объявил он Антохе. — Думали, так и помрет не в себе, а он сёдни очухался, меня позвал и адрес сей дал. Двугривенный посулил, ежели потороплюсь. Так что пошли, отрок! А то помрет твой родственник, и кукиш с него тогда получишь.

Жестоко избитый коллегами-шулерами, Савичев «крестника» все ж дождался. Сказать, правда, успел немного, больше хрипел и харкал кровью.

— Пропадешь ты тут без меня, Антоха! Верно говорю — пропадешь. Малец ты способный, да толком мастерству карточному обучить я тебя не успел. Уезжай в свою деревню, свои деньги я тебе жертвую, наследство. Корову там купи, что ли… Надел земли…

Разумеется, Антоха никуда из Петербурга не уехал. Несколько дней бродил по каменным лабиринтам столичных улиц в свое удовольствие, едва ли не в каждой лавке покупал сладости и пряники, глазел по сторонам. С квартиры съехал, чтобы не «вязалась» полиция — койку сговорился снять у дворника того же дома. Несколько раз ходил на Сенной рынок, наниматься в прислугу, однако без рекомендаций на приличное место пристроиться было невозможно.

Потом познакомился Антоха с гулящими девками, у одной стал «котом». Девка, на свою голову, и научила Антоху уму-разуму, даже добыла фальшивые рекомендации для устройства на хорошее место. С тем Антоха от нее и ушел.

Руки чесались, а в доме, куда попал прислугою Антоха, в карты вообще не играли. Едва отработав восемь недель, он смиренно попросил расчет, и получил на руки уже настоящую рекомендацию. С нею да с двумя прежними, фальшивыми, он довольно легко нашел место прислуги в приглянувшемся ему доме. Однако первая же попытка склонить хозяина к «хитрой» игре закончилась для Антохи конфузом. Из дома он был изгнан.

Потом Антоха снова попал к продажным девкам, какое-то время обретался у них. Снова попытался устроиться в приличное место — да ничего не вышло. И покатился несостоявшийся «мастак» Антоха по наклонной. Украл раз, второй — был пойман, бит и попал под арест. Поймали еще раз — тогда Антоха прибился к шайке воров-домушников, «работавших» по наводке. Во время очередного ограбления вышло нехорошо: хозяева проснулись и подняли шум. У домушников был уговор: уходить без крови. Тем не менее самый отчаянный налетчик, разозленный неудачей, взялся за топор и порешил старую хозяйку и горничную.

Через несколько дней полиция шайку взяла, и налетчики решили «повесить» убийство на самого молодого, на Антоху. Тут и каторга ему вышла!

В каторге Антохе тоже не везло. Владея приемами карточных вольтов, но не имея жизненного опыта, он решил было играть сам по себе. Такое каторга не прощает. Антоху стали бить едва не каждый день, не давали проходу, и в конце концов загнали под нары, где по жестокому каторжанскому «уставу» обитали самые бесправные арестанты.

Сломанный таким образом, Антоха со своим жалким положением свыкся, в глаза всем заглядывал искательно и отыгрывался лишь на каторжанах-«первоходках» и мужичках, взятых от «от сохи» на время.

Тем не менее, испитое и быстро постаревшее на каторге лицо Антохи каким-то образом все же сохранило прежнюю наивность, и на незнакомого человека еще могло произвести впечатление, вызвать к себе доверие. И это спасало Фролова от окончательного падения: каторжные иваны время от времени поручали ему деликатные делишки на воле.

Глава четвертая. Настоящее испытание

До Ведерниковского станка было двенадцать верст пути, с одним попутным станком, в восьми верстах от поста Дуэ. Собираясь в дорогу, Ландсберг, еще не сообщивший иванам о своем решении, кое-что все же предпринял. В лавке Бородина он, ощутимо тронув первое полученное жалованье, купил пять фунтов сахару, а в следующей лавчонке дрожжей. Покупка предназначалась для смотрителя того самого попутного к Ведерниковскому станка, отчаянного пьяницы. Уединенность и малопроезженность тракта подвигли смотрителя на незаконное и преследуемое по закону занятие — винокурение. Ландсберг уже знал, что в полуверсте от станка, в землянке, смотритель ставил брагу и потихоньку гнал пьяное зелье. Случалось это, правда, не часто — сахар на Сахалине был весьма дорог, а ягодный сезон еще не наступил.

За последнюю неделю дождей на Сахалине не было, и благодаря этому обстоятельству дорога в станок была в приличном состоянии. Лошадь исправно перебирала мохнатыми ногами, колеса экипажа не ныряли в выбоины и промоины, не застревали в липкой грязи.

Наслышанный о Карагаеве, Ландсберг знал, что тот был из военных фельдшеров, в свое время попал в Карийскую каторгу за какое-то воинское преступление, отбыл там десять лет. А потом, как это нередко случалось с осужденными нижними воинскими чинами, изъявил желание стать надзирателем. Доказывая тюремному начальству свою преданность и старательность, такие надзиратели из бывших острожников обычно становились самыми жестокими притеснителями арестантов. Почти у каждого из них, как правило, была в прошлом темная история обиды на бывших товарищей и яростное желание мстить за эту обиду либо унижение. Неутолимую злобу к каторжникам у таких людей подпитывало и то, что и в вольном обществе они продолжают оставаться изгоями. Карагаев был изгоем и для каторги, и для тюремной администрации Сахалина.

Но, как понимал Ландсберг, всеобщие презрение и ненависть к Карагаеву не означало то, что расправа с ним будет расследована спустя рукава. Скорее уж наоборот: тюремная администрация положит все силы, чтобы найти и примерно наказать исполнителей и зачинщиков расправы. Иначе было нельзя: на Карагаеве и ему подобных держалась вся каторга, дисциплина среди самых темных и отчаянных отщепенцев и отбросов общества.

Лениво пошевеливая вожжами, Ландсберг машинально отмечал в голове и рельеф местности, по которой катилась его коляска, и профиль дороги. Иногда он натягивал вожжи, выскакивал из коляски и более внимательно осматривался вокруг, определяя наиболее удобные точки будущей засады. Его ничуть не смущало при этом, что до указанного иванами места еще далеко: верить до конца каторге и ее иванам у него не было никаких оснований.

Чуть кривоватая шеренга телеграфных столбов новой линии тянулась вдоль всей дороги в Ведерниковский станок. Провод на столбах еще не был провешен. Огромные черные вороны изредка взлетали и тяжело усаживались на верхушках столбов, внимательно следили за проезжающей коляской.

Лошадь подняла на ходу голову, коротко фыркнула, и тут же Ландсберг ощутил в воздухе легкий дымок, признак приближающего человеческого жилья. Да, пора бы уже и быть Силинскому станку, названному по имени давнего смотрителя Афанасия Силина.

Домишко смотрителя был сооружен чуть в стороне от тракта. Низкая кривая труба курилась дымком, однако ни на шум подъехавшей коляски, ни на оклик и посвист Ландсберга никто не ответил.

Опять Афоня в своей смолокурне пребывает, отметил про себя Ландсберг. Набрал в легкие побольше воздуха и свистнул громко. Лошаденка от неожиданности присела было на задние ноги, и только натянутые предусмотрительно вожжи удержали ее от бега.

Немного погодя откуда-то из леса донесся приглушенный ответный свист, и Ландсберг присел на крыльцо в ожидании хозяина.

Смотритель Силин при виде гостя засуетился, при виде гостинцев по-детски обрадовался. Улыбался щербатым ртом, пересыпая из ладони в ладонь колотые куски сахара. Долго и истово нюхал дрожжи.

— Ну, теперя дён через десять добро пожаловать на мой первачок, ваш-бродь! У-ух, и знатный первачок будет! — радовался Силин. — А то я, ваш-бродь совсем уже измучился — на кореньях да березовой водице бражку ставить! Одна видимость, а не вино! А ты тут чего? По делу, в Ведерниковский собрался? За столбами доглядывать? Тогда упрежу тебя, хорошего человека: был я в Ведерниковском станке днями, за солью ходил. Гляжу — еловый лапник народ жгёт. Откель у вас ельнику взяться, спрашиваю, коли на столбы вы лиственницу непременно валить должны?

Силин присел рядом с Карлом на крылечко, не выпуская из рук гостинцев.

— Ель — дерево хлипкое, гниет быстро, а вы чево, спрошаю? — продолжил он. — А они мне: далече за болотом листвяк подходящий добывать надо, говорят. Таскать оттель несподручно, топко! Вот мы, дескать, и приспособились: на короткие столбы, что в землю закапывать, смолы погуще намазать — авось за лиственничную подпорку и сойдет!

— Ну, спасибо, Силин! Погляжу там, — поблагодарил Ландсберг. — На обратном пути остановлюсь у тебя, чайком побалуемся, Силин!

* * *

Работы на Ведерниковском станке шли, как сразу определил Ландсберг, ни шатко ни валко. Ватага из дюжины рабочих-каторжников была разбита десятником на тройки. Одна валила лес, две других обрубали сучья и таскали лесины к дороге. Остальные копали под столбы ямы, курили смолу, железными обручами притягивали короткие опоры к длинным столбам. Трое солдат из караульной команды, разморенные жаркой погодой и бездельем, составили ружья в пирамиду и занимались кто чем: один полоскал в ручье бельишко, двое лениво шлепали картами. При виде подъезжающей коляски солдаты и десятник было встрепенулись, однако, узнав в приезжем начальстве Ландсберга, успокоились и занялись прежними делами.

— Ну-с, Петраков, давай докладывай о результатах работы. Я был здесь у тебя ровно неделю назад. Хвались, — Ландсберг привык не обращать внимание на подчеркнутую демонстрацию малозначимости его как начальства.

Десятник Петраков, сам из каторжных, назначенный на свою должность еще до появления на острове Ландсберга и все время подчеркивающий свою близость к иванам, бросил на инженера короткий неприязненный взгляд, но оговариваться не посмел. Сопя, достал из кармана обрывок бумажки, исписанный каракулями, сунул в бумагу нос.

— Значить, с прошлой среды заготовлено три десятка, да еще четыре столба. Двадцать два уже поставлено, ишшо парочку дотемна сёдни поставим, должно…

— Выходит, в один день ставите по три столба, — перебил Ландсберг. — Плохо, Петраков! Исходя из имеющихся у тебя душ рабочей силы, положено ставить не менее пяти-шести столбов за световой день. Так и ставили раньше. Я глядел отчет прежнего десятника — и по семь, бывало, ставили. В чем дело, любезный? Грунт трудный? Так и на пройденных участках грунт такой же был, Петраков. Плохо! Дай-ка топор, пошли поближе на твои столбы поглядим. А пока вели вырубить шест из тонкомера. Длиной в три четверти столба с опорой.

Ландсберг быстро зашагал от одного столба к другому, замеряя складным метром высоту вкопанных в землю опорных столбиков. Все последние опоры были чрезвычайно густо вымазаны смолой — так что ее потеки образовали под каждой опорой немалую лужицу.

— Не жалеешь смолы, Петраков? — покосился на десятника Ландсберг.

Он подобрал с земли щепку, очистил от смолы участок опорного столба и начал стесывать топором верхний слой древесины.

— Так-так-так, Петраков! Смолы тебе не жалко, значит? А себя? Что сие означает? Это же не лиственница, а ель!

— Не доглядел, должно, за работничками своими. Вот собаки какие! Ну, я им кузькину мать-то покажу! — десятник грозно обернулся на рабочих. — Случайность вышла, господин инженер! Мигом справим!

Дойдя до последнего столба, Ландсберг зашагал дальше — туда, где трое каторжных кирками и лопатами копали очередную яму.

— Здорово, ребята! Бог в помощь!

— И вам здрассте, ваш-бродь.

— Какой глубины ямы копаете, ребята?

— Известно какой… Полторы сажени.

— Точно полторы? Не меньше? Чем замеряете?

— Струментов у нас нетути, замерять-то. Ветку сунем в яму, прикинем, ишшо копаем, если надоть…

— А десятник проверяет глубину?

Каторжные переглянулись.

— Дык когда как, ваш-бродь. Иной раз подойдет, заглянет…

— Понятно, — Ландсберг подошел к лежащему неподалеку столбу с привязанной уже опорой, замерил ее длину. — Почему опора на четыре вершка короче, чем положено?

— Не могем знать, ваш-бродь. Мы-то землю копаем тока. Столбы-то готовые иные людишки подносят.

Убедившись, что и последняя опора сделана из еловой лесины, Ландсберг пошел обратно к биваку. Взял вырубленный по его приказу шест, наугад подошел к одному из столбов. Упер его в верхнюю часть столба, с силой качнул в одну сторону, в другую. Подошел к другому столбу, проделал и там ту же процедуру. Вернулся к бросившим работу и сгрудившимся арестантам, попросил:

— Покажите-ка, ребята, где ночуете, где кашеварите…

Оглядел ветхие шалаши с грудами тряпья, покачал головой и поманил десятника.

— Проводи до коляски, Петраков. Делать мне тут нечего. Как и тебе, похоже…

— Дык не сомневайтесь, господин инженер, все исправим в лучшем виде! Недоглядел, извиняйте уж!

— Недоглядел, говоришь? Слушай внимательно, Петраков! Последние три десятка столбов надо будет из земли вынимать. Думаешь, я не вижу твою хитрость? Ямы копаете мельче, чем положено. До глубины промерзания грунта зимой не доходите. А чтобы незаметно было, столбики опорные короткими делаете. Ты что, не понимаешь? Придет зима, ударят морозы. Грунт смерзнется, столбы выдавливать начнет, они покосятся. Далее: по какому праву ель вместо лиственницы на опоры ставишь? Ее хоть вымочи в смоле, все одно через пару лет сгниет в земле. И что это за телеграфная линия будет? А спрос с кого? С меня, Петраков, начальство на следующий год спросит! А то и в саботаже обвинит.

— Дык ведь все переделывать надоть, господин инженер! Откель я про промерзание твое знал? Мы люди темные.

— Не валяй дурака, Петраков! Не валяй! Про границу промерзания, может, ты и не знал, а вот про то, какой глубины ямы под столбы копать, сорок раз было сказано. И потом — сам-то где спишь? В избе? А рабочие почему на голой земле, под дырявыми шалашами?

— Дык с места на место переходим, чаво напрасно городить-то?

— Петраков, я вернусь сюда через два-три дня. Привезу еще рабочих. Все, что сказал — к моему возвращению должно быть исправлено. Не сделаешь — вылетишь из десятников белым лебедем! И докладную напишу про все твои «недогляды». Сам ямы копать станешь, а раньше тебя начальство на «кобылу» положит, сам знаешь! Всн понял?

— Понять-то понял, господин инженер! — Петраков смотрел на Ландсберга недобро, зло усмехался. — Не по-людски у нас с вами получается… Вы ведь, извиняйте, тоже из… нашенских? С последним сплавом пришли? Нешто не знаете, что наш брат, каторжный, держаться друг за дружку должон? Не гадить на голову своему брату-арестанту. А вы «кобылой» меня стращаете, агромадную работу переделывать велите. Твой же брат, каторжник, будет по твоей указке лишний раз спину ломать!

— Значит, меня подводить ты считаешь вправе, Петраков? Ответственную работу, за которую я в ответе, абы как лепить можешь? Это по-братски, как ты изволишь выражаться? А я молчать должен про твои грехи?

— Воля ваша, господин инженер. Молчать заставить не могу, как и разум свой дать. Тока гляди сам, народ у нас на каторге злой. Ты вот один по тайге на колясочке ездиешь — а в тайге, господин инженер, всяко разно бывает…

— Ты, Петраков, злостью народа здешнего не прикрывайся! За рабочих я и без твоей подсказки заступлюсь. А где чисто твоя вина — тебе и отвечать. И моргать перед ватагой за зряшную работу, которую ты же и допустил — тоже тебе. А пугать меня, Петраков, не советую! Я ведь и без начальства с тобой разобраться могу. По-нашенски, как ты изволишь выражаться.

Вернувшись к вечеру в пост, Ландсберг предпринял первый решительный шаг: попросил Михайлу Карпова передать иванам про свое согласие на испытание. Михайла покивал:

— Разумно, Христофорыч, решил! Поглядим! Я сегодня, как в кандальную с твоим ответом схожу, покручусь там сколько можно. Может, с кем из людишек потолкую, что и как… Поглядим, говорю!

Два дня «головка» каторги, получив согласие Барина на «спытание», проверяла лишь его терпение, никаких указаний Ландсбергу не давала. Разведка Карпова тоже пока результатов не принесла: если иваны что и замышляли, то вслух это не обсуждалось.

Об увиденных на Ведерниковском станке безобразиях Ландсберг на утренних раскомандировках пока тоже говорить не спешил. Как и обещал, на третий день он снова съездил туда — поглядеть, правильные ли выводы сделал для себя десятник Петраков? Оказалось, что верные. Каторжники работали как проклятые: почти все дефектные столбы были вынуты из земли, еловые опоры заменялись на лиственничные. На Ландсберга рабочие, конечно, глядели все как один злыми глазами, однако вслух не роптали. Пообещав еще раз прислать дополнительных рабочих, он уехал в пост, дожидаться указаний иванов.

И дождался. В тот же вечер один из канцелярских писарей передал ему клочок бумаги с несколькими фамилиями, среди которых были Трифонов и Афанасьев, упомянутые иванами как приманка для Карагаева.

И уже на следующей утренней раскомандировке Ландсберг объявил, что темпы работ по прокладке телеграфной линии неудовлетворительные, и что количество рабочих на Ведерниковском станке необходимо увеличить. Тюремный смотритель не возражал: бери арестантов сколько хочешь, господин инженер!

— Шестерых пока будет достаточно, — уверил Ландсберг. — Вот только не абы кого… Позволено ли будет мне самому отобрать рабочих?

— Выбирай, коли охота возиться с этими скотами! — махнул рукой смотритель.

— Слушаюсь, ваше благородие. Я же и сам, с вашего позволения, отобранных завтра на станок бы и отвез.

— А пешком не дойдут? — фыркнул кто-то из надзирателей. — Не много ли чести арестантов на телеге возить?

— Пеший переход с инструментами и имуществом потребует потом отдыха, — возразил Ландсберг. — Доставленных же на телеге рабочих можно будет сразу же по прибытию на Ведерниковский станок приставить к делу.

И вопрос был решен. Карл не мог решить для себя другого, главного вопроса: везти на верную смерть Карагаева или нет? Следующий ход в этой «игре» был за иванами.

Не без основания полагая, что они не сегодня-завтра снова могут пригласить его на «толковище» в кандальную тюрьму, Ландсберг решил сделать упреждающий ход. Он снова отправил к иванам «кумпаньона».

Приняли Карпова иваны не то чтобы неласково, но с изрядной долей настороженности.

— От Барина я, — как и положено «серой шпанке», Карпов стоял перед нарами Ивана Пройди-Свет смирно, шапку мял в руках, в глаза не глядел.

— Смотри-ка, народ, Барин-то тоже «шестеркой» обзавелся, — хохотнул Пройди-Свет. — Ты сам-то хто таков будешь?

Карпов скромно, но с достоинством, по «понятиям», представился. Вторая «ходка» Михайлы в каторгу иванов впечатлила.

— Ну, с чем пришел, Михайла? Что Барин передать-то велел?

— Завтра с рассветом Барин новых людишек на Ведерниковский станок везет, — доложил «парламентер». — А через два дня после того снова туда поедет, работу проверять. Просил передать: работа ему не понравится, и после той поездки он на раскомандировке об том доложит.

Пройди-Свет быстро переглянулся с сообщниками, потихоньку обсевшими нары.

— А ты, Михайла, значить, при Барине в конторе состоишь? Доверяет он тебе, значить? Про наши с ним делишки знаешь?

— Нет, он не говорил, а я не спрашивал! — затряс головой Михайла. — Мне лишнее ни к чему, сам знаешь, уважаемый.

— Верно рассуждаешь, куманек! — снова хохотнул Иван Пройди-Свет. — Скажешь Барину: передал все, как есть. А мы ему весточку дадим, как будет чего давать. Ступай себе с Богом, Михайла!

Спровадив Михайлу, иваны сели тесным кружком, заговорили приглушенно — предварительно цыкнув на вертевшихся поблизости глотов, чтобы те уши подалее держали.

— Соображает, Барин-то! Сюды лишний раз не ходит, бережется. Срок спытания сам, почитай, назначил. Ну, что делать станем? Упредить бы надо тех, кого Барин на станок повезет. Чтобы готовились, значить. Где кончать-то Карагаева?

— После Силинского станка, не доезжая малёхо до Ведерниковского. Там пусть и сядут людишки наши в низинке, — решил Баранов. — Овражек там есть, я те места знаю хорошо! Петракову шепнут, от нас привет передадут — он сполнителей-то и отпустит потихоньку!

— А Барина о месте засады упреждать станем?

— Не, ни к чему. Вот замазать его замажем, — Баранов вынул из подкладки щегольской шапки свернутую бумажную четвертину, показал остальным. — Бумажку эту мне со стола Барина упёрли писарюги. Евонная рука, все честь-честью. И найдут тую бумажку рядом с Карагаевым задушенным.

— Ага, и пусть повертится ужом тогда, Барин-то наш!

Иваны сдержанно посмеялись.

— А чего? Спытание есть спытание! — рассудил напоследок Иван Пройди-Свет. — Выплывет после Карагаева Барин, значить, его фарт! Заметут ежели его, засудют — стало быть, не евонная судьба!

* * *

В день каторжного «спытания» Михайла Карпов, явившись на квартиру «кумпаньона» ни свет ни заря, без обиняков спросил едва не с порога:

— Что делать-то решил, Христофорыч? Примешь грех на душу, или как?

И, не дожидаясь ответа медлившего «кумпаньона», зачастил:

— Христофорыч, а, может, дьявол с ним, с Карагаевым? Ну, какой это грех, прости мою душу, ежели кто-то такого аспида жизни лишит? Ну не сам же будешь в смертоубийстве участие принимать, а?

— Эх, компаньон, компаньон! Да разве в Карагаеве этом дело? Здесь вот чувствую, — Ландсберг постучал пальцами по груди. — Здесь чувствую, что не только его, но и меня закопать иваны хотят! Если не в прямом смысле, то кровью карагаевской замазать!

— И что делать станешь? Начальство упреждать нельзя: следствие образуется, начнут иванов трясти, а те не дураки, чтоб в сознание идти. От них отступятся, а сколько тебе, Христофорыч, жить опосля останется? Каторга не простит! Упредишь Карагаева? То ж самое, в конечном итоге, выйдет…

— Знаю, Михайла. Только одно мне остается: повезу Карагаева на Ведерниковский станок, да не довезу. Коляску переверну, будто лошадь понесла, что ли…

— А Карагаев твоих хитростей не заметит? — насмешливо прищурился Карпов. — Он тебя, в таком разе, Христофорыч, в злоумышлении на свою личность обвинит!

— Да пусть хоть и меня! Надеюсь, князь Шаховской меня в обиду не даст, не дозволит по такому поводу под суд отдавать. И потом — тут, на Сахалине, столько дел для меня нашлось. Сам же видишь, загрузили строительными и архитектурными делами до макушки. Кто без меня это делать станет?

— «Не даст в обиду»! — в сердцах сплюнул Михайла. — Больно хорошо ты про людей думаешь, Христофорыч! Ты для князя главное уже сделал, с тоннелем помог. Сам говорил — он ныне одной ногой здесь, а другой в Петербурге, при новой должности. Что ему теперь Сахалин, что всякие дома и мосты, которые ты тут строить начал, да не закончишь? Тьфу!

— Не кипятись, Михайла! По-умному ведь все сделать можно. По-хитрому! Упряжь заранее подрежу, а в нужном месте вожжи сильно рвану. С одного бока постромка лопнет, лошадь в сторону пойдет. Вот коляска и перевернется.

— Мотри, Христофорыч, сам себя не перехитри! — предостерег Михайла.

В тот день друзья едва не поссорились, и расстались холодно.

* * *

К восьми часам, как ему было велено, Ландсберг подкатил на коляске к канцелярии тюремного управления. Соскочил с коляски, и с шапкой в руках, придерживая по уздцы лошадь, дожидался у крыльца Карагаева. Тот вскоре вышел — грузный одышливый мужчина лет под пятьдесят, в нечистом мундире, трещавшем на нем по всем швам. Смерил Ландсберга неприязненным взглядом, к чему придраться не сыскал, спросил только:

— С лошадьми-то управляться способен, инженер?

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, с детства управлялся. Да и на военной службе тоже…

— Не тарахти. Никому про твою службу слушать не интересно! — оборвал Карагаев, забираясь в коляску и обдавая все вокруг густым перегаром. — Езжай, да не шибко гони: я солдат вперед пешим ходом отправил, чтоб на полпути догнать их.

Это для Ландсберга было сюрпризом: про солдат вчера на раскомандировке никто и не поминал. Что ж, все, что ни делается — к лучшему, подумал он, трогая лошадь.

Едва выехали за околицу поста, Карагаев принялся возиться с револьверами, которых у него, как и говорили иваны, оказалось два. Изрядно пьяный седок за спиной, с заряженным оружием невольно заставлял Ландсберга нервничать, и он искоса, чтобы не раздражить вспыльчивого надзирателя, постоянно поглядывал назад.

И все-таки выстрелы оказались для него неожиданностью. Ландсберг вздрогнул, лошадь храпнула и рванула было с места. Он натянул вожжи, обернулся. Карагаев, как выяснилось, стрелял по собачонке, увязавшейся за коляской с поста.

— Чего встал? — прикрикнул на него Карагаев. — Не бойсь, каторга, твой час еще не пришел!

Примерно через полчаса он сам велел остановиться, раскрыл захваченный с собой саквояж, выпил водки из дорожного лафитника и наскоро закусил. Заправившись таким образом, Карагаев закурил и велел трогаться. Ландсберг молчал, седоку было явно скучно, и он начал придираться:

— Как же ты мог, как тебя там… Инженер, в общем… Как же ты посмел сволочню эту каторжную распустить? Почему дисциплины на Ведерниковском станке нет?

Ландсберг пожал плечами:

— Сам, как изволите видеть, арестантский халат ношу, ваш-бродь. Вот и слушают меня рабочие в пол-уха, как говорится.

— «В пол-уха»! А за сие на каторге бьют в ухо! — со смехом скаламбурил Караганов. — Сам-то, слыхать, из бывших благородий будешь? Науки-то свои где постигал?

— На военной службе, ваш-бродь, постигал. Как вы изволили заметить, из офицеров. Служил по саперной части.

— Из охвицеров, стало быть? Ох, не люблю вашего брата! Оне мне, сволочи, всю жизнь как есть поломали… Сам-то, поди, на военной службе нижних чинов поедом ел? Не так, скажешь, инженер?

— У гвардейских саперов это не принято, ваш-бродь!

— «Не принято»! Все вы так поёте, как в каторгу попадаете! Ты-то, небось, сразу к князюшке нашему прибился-притулился. Вишь, на должность инженерную устроился, вместо того чтоб на нарах гнить! Неохота на нары, инженер, а?

— Кому ж туда охота, ваш-бродь? — дипломатично отозвался Ландсберг.

— Ишь, вежливый какой! Обходительный с начальством, ваше бывшее благородие! Смотри, попадешь мне под горячую руку — не погляжу, что охвицер да инженер! Вмиг на «кобылу» пошлю. Князь твой и спохватиться не успеет.

Экая скотина, с досадой подумал Ландсберг. Экая скотина этот Карагаев! А я еще стараюсь, спасаю это неразумное животное…

Солнце, скрытое за пеленою сплошных серых облаков, между тем поднималось все выше. Становилось душно, и Карагаева развозило от выпитого все больше и больше. Он продолжал брюзжать и сыпать угрозами, коротко вздрёмывал, просыпался, тут же требовал остановиться, чтобы выпить очередную стопку водки…

По причине частых остановок продвигалась коляска весьма медленно, и, не видя впереди солдат, которых они должны были нагнать, Ландсберг начал уже беспокоиться. Свой план он мог осуществить только на одном участке дороги, весьма коротком. И если коляска нагонит солдат именно там, то весь план оказывался под угрозой.

Но вот впереди, слава создателю, показалась группа бредущих по дороге солдат. Трое. И с ними, чуть в стороне, фельдфебель. Карл оглянулся — седок спал, открыв рот, из которого на мундир свесилась длинная нитка слюны.

— Солдат догнали, ваш-бродь! — окликнул Ландсберг, и, видя, что Карагаев не просыпается, гаркнул погромче. — Солдаты впереди, ваш-бродь!

Карагаев мигом проснулся, заозирался, шаря по карманам и выдирая из них застрявшие револьверы.

— А? Кто? А-а, солдаты! Ну-ка, останови-ка рядом с ними, я им сейчас задам перцу!

Посмеиваясь, Ландсберг потянул вожжи и добрых пять минут слушал виртуозную ругань, обрушившуюся из коляски — неизвестно за что — на фельдфебеля и солдат. Отведя душу, Карагаев велел Ландсбергу трогать, а команде солдат — не отставать от коляски.

Такой конвой Ландсберга совершенно не устраивал, и он незаметно для седока стал подбадривать лошадь. Солдаты сначала прибавили шагу, однако жара и усталость стали брать свое, и караульная команда постепенно отстала.

Дорога почти вплотную подошла к основанию поросшей кустарником сопки и круто повернула влево, огибая ее. Ландсберг обернулся — солдат караульной команды уже не было видно за поворотом. Карагаев снова задремал — все шло удачно! Еще несколько минут, и…

Слева к дороге уже подступил ручей. Теперь коляска катила по узкому серпантину вдоль сопки. Ландсберг снова обернулся, проверяя — спит ли седок? Достал из-под сиденья шумовой заряд, самолично изготовленный из части динамитной шашки и охотничьего пороха. В короткий запальный шнур были вставлены головками наружу две шведские спички. Ландсберг чиркнул головками спичек по отполированному облучку, услышал шипение загоревшегося запального шнура и бросил свой снаряд через голову лошади — вперед и чуть вбок.

Рассчитано все оказалось верно: заряд взорвался, когда коляска почти миновала его. От неожиданности лошадь рванула и, пока не сдерживаемая, понесла по узкой дороге.

— Стой! Стой, кому говорят! — закричал Ландсберг, искоса поглядывая назад, на Карагаева.

Тот уже очнулся от пьяной дрёмы и теперь дико озирался вокруг, пытаясь понять — в чем дело?

Ландсберг, делая вид, что натягивает изо всех сил вожжи, привстал, внимательно следя за рельефом дороги. Вот крутой поворот начал понемногу выпрямляться. Пора!

— Эй, кто стрелял? — заорал сзади Карагаев, тоже вставая в коляске и размахивая револьвером. — Гони, скотина!

— Лошадь с испугу понесла, ваш-бродь! — закричал в ответ Ландсберг. — Дорога плохая, разобьемся!

Теперь он с силой натянул вожжи, и одна из них, как и планировалось, лопнула — в нужное время и в нужном месте. Лошадь, повинуясь рывку справа, сошла на полном ходу с дороги, коляска наклонилась и медленно упала на бок. Готовый к этому, Ландсберг успел ловко соскочить на землю и отпрыгнуть в сторону. Подскочил к лошади, бившейся в постромках, начал поднимать и успокаивать ее.

Карагаев от резкого толчка вылетел на дорогу, прокатился кубарем и замер в канаве, не выпуская, впрочем, из руки револьвера.

Оставив лошадь, Ландсберг осторожно приблизился к Карагаеву — как бы тот с перепугу не начал палить во все стороны.

— Ваше благородие, целы? Ваш-бродь!

Карагаев, наконец, зашевелился, поднял голову. Лицо его было разбито, из носа капала кровь.

— Ваш-бродь, это я, Ландсберг! Давайте помогу подняться! Вы целы, ваш-бродь?

— Цел, цел вроде… Кто стрелял? Что случилось? — Карагаев с опаской поднял голову, вставать не спешил.

— Из кустов стреляли, ваш-бродь. Я гляжу — впереди кусты зашевелились. То ли зверь какой, то ли человек — никого не видел, ваш-бродь! Думаю — то ли остановиться, то ли вперед от греха рвануть — а тут выстрел! Лошадь понесла, и вот…

— Варнаки беглые, должно, — прошептал Карагаев. — А солдатики где? Почему солдат нету?

— Отстали, ваш-бродь. Но вроде не очень, сейчас догнать должны, надеюсь, — Ландсберг привстал, делая вид, что прислушивается. — Может, мне один револьвер дадите, ваш-бродь? Я ведь военный, стреляю изрядно. Вдвоем сподручнее отбиваться будет, ваш-бродь!

— Еще чего захотел! Револьвер ему дай… За солдатами беги лучше, скотина!

— Да вот и они, ваш-бродь! Легки на помине!

Из-за поворота показалась караульная команда, бегущая с ружьями в руках.

Ландсберг вторично рассказал свою версию случившегося. Посовещавшись, Карагаев с фельдфебелем оставили одного солдата с собой, а двоих послали в разведку по обеим сторонам дороги. Разумеется, «разведчики» никого не сыскали, и через полчаса вернулись обратно. Ландсберг тем временем снял с лошади упряжь и осмотрел ее.

Убедившись, что в ближайшее время нападения варнаков не ожидается, Карагаев вспомнил о Ландсберге и накинулся на него.

— А ты почему лошадь не удержал, прохвост? Почему коляску опрокинул, меня едва не убил до смерти?

— Так что сами смотрите, ваш-бродь! — Ландсберг показал Карагаеву и фельдфебелю упряжь. — Ремешок перетерся, совсем ветхий оказался — вот и лопнул, когда я вожжи потянул! Я чувствую, ваш-бродь, что поползли вроде вожжи в руках, ослабил их, пока вдоль пропасти лошадь несла. Только потом и потянул — а тут ремешок возьми да и лопни!

Фельдфебель, видно из крестьян, взял из рук Ландсберга упряжь, поглядел, помял, даже понюхал для чего-то. С опаской поглядел на крутой обрыв, в глубине которого сердито журчал ручей. Кивнул:

— Точно, гнилой ремешок. Бога благодарите, да возницу своего, господин Карагаев! Ежели б не он, лежали бы чичас во-он там, внизу! Костей бы не собрали…

— Ладно, без тебя разберемся! — сердито буркнул Карагаев, и не думая благодарить Ландсберга. — Ты лучше скажи — почему отстала твоя команда? Я ведь приказал рядом держаться, а?

— Задохлись, притомились на жаре-то, господин Карагаев! — начал оправдываться фельдфебель. — И потом, как выстрел услыхали, мы тут же мигом здеся очутились!

— Погодите, мерзавцы! Даст бог вернемся — всё начальнику воинской команды доложу!

— Воля ваша, господин Карагаев! Что дальше-то делать прикажете?

— А черт его знает, что делать! Эй, инженер! Что с коляской-то?

— Не глядел еще, ваш-бродь. Ежели солдатики помогут мне на колеса ее поставить, осмотр ей дам, доложу-с…

— Ну, чего ждете, вахлаки? — обернулся Карагаев к солдатам. — Живо коляску на дорогу вытаскивайте! Да мой саквояж там посмотрите, принесите, живо!

Коляску поставили на колеса и выкатили на дорогу, саквояж был найден и принесен хозяину. Однако бутылка с водкой оказалась разбитой, и это настроения Карагаеву, разумеется, не прибавило. Причитая над каждым осколком, вынутым из саквояжа, он виртуозно сквернословил и так явно переживал, что воинская команда, памятуя про револьверы надзирателя, благоразумно отошла подальше от греха. В довершение ко всем напастям этого дня, Карагаев, вынимая из саквояжа осколки, сильно рассадил стеклом руку и в конце концов опять обратил свой гнев на Ландсберга.

— Эй, инженер хренов! Так мы поедем сегодня или нет, так-разтак-переэтак?! — заорал он, тряся окровавленной рукой. — Чего ты там вокруг коляски без толку цельный час ходишь?!

Стараясь сохранить серьезное выражение лица, Ландсберг подошел поближе.

— Ехать никак невозможно, ваше благородие! — доложил он. — Упряжь, изволите ли видеть, починить наскоро можно. Бечевкой подвязать, и до Силинского станка дотянем потихоньку. А вот ось колеса лопнула, еле-еле держится.

— Эх ты, а еще инженер! Коляску починить не можешь, мерзавец! И что же теперь нам делать?

— Если дозволите, ваш-бродь, выход вижу один. До Силинского станка отсюда не более версты будет, пешком дойти потихоньку можно. Если б солдатики коляску туда докатили, я бы верхом мог вернуться в пост. Добуду на конюшне новую ось и к вечеру все будет в порядке. А вы бы, ваш-бродь, на станке отдохнули бы до вечера. А то и заночевали бы тут, а с утра пораньше, благословясь, и в Ведерниковский станок.

— Гм… В этом клоповнике ночевать? Не знаю… Там хоть кто-нибудь живой-то есть, в Силинском станке?

— Есть, ваш-бродь! Смотритель там… Насчет клопов не знаю, а вот горячительное, извините за дерзость, у него водится. Рану продезинфицировать вашему благородию, к примеру…

— Гм… Дело говоришь, инженер. Да, пожалуй, больше и делать-то нечего… Гм… А откуда у твоего смотрителя тут это… как его…

— Не спрашивал, ваш-бродь! Но на вкус совершенно божественно! С дымком-с!

Карагаев поглядел на Ландсберга с недоверчивым интересом — как мог бы посмотреть на собрата собиратель изысканных раритетов, встретивший такого же любителя где-нибудь среди диких племен. И уже рот было открыл, чтобы спросить что-то, но махнул рукой, промолчал. И только вслед крикнул:

— Инженер, ты в посту-то, на всякий случай, возьми мне в «монопольке» это самое… дезинфицирующее! Погоди, слышь? Записку в «монопольку» дам!

Предложив съездить в пост на лошади, Ландсберг вдруг подумал, что последний раз ездил верхом без седла в туркестанском походе. Тогда конь под ним был убит, а на поле битвы метались только лошади кочевников, все сплошь бесседельные. Вот конфуз-то будет, если не смогу запрыгнуть, подумал он, поглаживая лошадь и примериваясь.

Запрыгнуть, вопреки его опасениям, все же удалось.

Захватив упряжь, Ландсберг неспешной тряской рысью направился в Александровский пост, донельзя довольный тем, что его план удалось успешно осуществить. Поблагодарил Ландсберг и судьбу — за то, что уберегла его от того, чтобы заранее подрезать упряжь в нужном месте. Надрез могли бы заметить. А вот размочаленный камнем ремешок, к тому же обильно смоченный перед дорогой кислотой, у фельдфебеля, к примеру, никаких сомнений не вызвал. Значит, не вызовет и у конюхов.

Так оно и вышло. «Головка» каторги, взявшая у «патриарха» Пазульского «санкцию на спытание» Ландсберга, нехотя, но отступилась. Пазульский объявил иванам: Барина более не трогать! Пусть ходит по земле как желает…

У Ландсберга после этого приговора старейшины словно камень с души скинули — однако Михайла Карпов все же предостерег:

— Ты, Христофорыч, все одно ходи да оглядывайся почаще! Пазульский у здешних иванов и бродяг в агромадном авторитете, канешно, но жизнь-то переменчива! Блатной ведь своему слову истинный хозяин — сегодня дает, а завтра обратно забирает. С этакого «отступника» и не спросишь: по каторжанским законам, обещание свято лишь то, что один иван другому дает. Аль бродяга бродяге. А обмануть чужака, не ихнего то есть — это и за грех не считается. Скорее наоборот. Так что смотри, ваш-бродь!

Тем не менее Ландсбергу никто из блатных больше дороги не заступал, даже после смерти Пазульского, случившейся месяца через два после «спытания». Блатная верхушка каторги словно перестала замечать Карла.

Ретроспектива-4

Несмотря на загруженность Ландсберга инженерными и деловыми обязанностями, у него все же было вдосталь времени для размышлениями над превратностями судьбы. Не умри в раннем детстве Карла его отец, младший Ландсберг вполне мог и не стать военным. Остался бы в поместье помощником старшего брата, Генриха, стал бы помогать ему по хозяйству, а со временем заделался заправским сельским помещиком, женился бы на скромной немецкой девушке из соседнего поместья, которая нарожала бы ему трех-четырех наследников…

Не произойди под Плевной, в период Второй русско-турецкой войны, случайной встречи с инженер-генералом Тотлебеном — наверняка не было бы впоследствии и знакомства с его дочерью, Марией, и не пережил бы Карл состояния безумной влюбленности.

Не случись в его жизни перспективного знакомства с Марией Тотлебен из высшего общества — вряд ли Карл рискнул бы одалживать огромные суммы денег у своего квартирного хозяина, Власова.

Да и само знакомство с Власовым — вряд ли состоялось, не набреди вольноопределяющийся Карл в свое время в поисках комнаты на билетик в его окошке…

А грязное предложение старика Власова поживиться за счет казны — разве предложил бы тот Карлу мухлевать с подрядами и прочим, если бы Ландсберг не получил в батальоне должность финансиста?

Но история, как утверждают, не знает сослагательного наклонения. И со временем Ландсберг стал фаталистом и уверовал в то, что все, что с ним случилось, было предопределено судьбой. И каторга стало для него концом прежней жизни и началом новой.

Какой? Этого он не знал… Как не знал пока и того, что та же самая каторга, которую он мучительно проклинал, подарит ему новую и весьма неожиданную любовь…

* * *

Ольгу Владимировну Дитятеву вполне можно было считать жертвой Сахалина, необъятной российской географии и собственного романтического сумасбродства, свойственного молодости во все времена.

Она была дочерью обедневшего тверского помещика, выросла в дряхлеющей усадьбе, получила кой-какое домашнее образование и взапой читала французские романы. Повзрослев, Ольга поняла, что никакой принц на белом скакуне никогда не доберется до скучной и серой тверской глубинки, а все попытки суетливой маман пристроить дочь за приличного обеспеченного соседа обречены на провал из-за отсутствия перспективных соседей. Впрочем, о замужестве Ольга думала своеобразно — просто этот путь был единственной тропинкой, могущей перенести провинциальную девицу из скучных сельских кущей в интересный и яркий мир. Слава богу, что дальняя родственница в Санкт-Петербурге, давным-давно овдовевшая и к тому же похоронившая двух компаньонок-приживалок, предложила Дитятевым отправить свою дочь к ней.

Радость Ольги, впрочем, была недолгой. Вырвавшись из провинциальной глубинки в блистающую столицу, она быстро поняла, что просто поменяла одну клетку на другую. Тетушка и не мыслила выводить молоденькую провинциалку в свет — да если бы даже и захотела это сделать, то возможностей к этому решительно никаких не имела. Тетушка давно одичала в своем столичном особнячке, жила настоящим анахоретом и неделями не выходила из дома. А когда выходила, то не добиралась дальше мясной и зеленной лавок по соседству, где нудно и с пристрастием проверяла счета кухарки. Единственное исключение, которое она сделала для юной компаньонки Ольги, да и то после долгих уговоров, были редкие походы в ближайший публичный сад.

Впрочем, и садом-то единственную аллею, обсаженную чахлыми деревьями, назвать можно было с большой натяжкой. По причине большой удаленности от центра столицы он был запущен и мало посещаем. Одну Ольгу тетушка, разумеется, никуда не отпускала, и та целыми днями читала ей вслух, а по утрам пыталась разгадывать тетушкины сны — такие же сумбурные и пустые, как у оставшейся в имении под Тверью маман.

Визитеров у тетушки тоже практически не было, за исключением дряхлого сослуживца давно скончавшегося супруга. Да и тот приходил только по большим праздникам, неизменно жаловался на дороговизну жизни, воровство прислуги и упадок нравов нынешнего поколения.

Постоянным гостем в доме был доктор, за которым тетушка посылала прислугу не реже, чем раз в неделю. Доктор был тоже стареньким, основную практику давно потерял по причине собственного склероза и пользовал лишь нескольких старых пациентов, не доверяющих «всем этим нигилистам» моложе пятидесяти лет и не желающих платить за визит больше рубля. Впрочем, скуповатая тетушка частенько ухитрялась сэкономить и этот несчастный рубль, частенько заявляя склеротическому доктору, что в прошлый раз-де она по его же просьбе выдала ему аванс. Старичок же всякий раз смущался, долго извинялся и жаловался на «анафемское беспамятство», и спешил поскорее откланяться. Попав в такую ситуацию впервые, Ольга Дитятева смутилась от нахального тетушкиного заявления об авансе едва ли не больше самого доктора.

— Как же так, тетушка? — Еле дождавшись его ухода, Ольга пробовала восстановить справедливость. — Как же так? Вы же в прошлый раз изволили дать Семену Михалычу всего семьдесят копеек, я хорошо помню! А вы, должно, запямятовали…

— Ничего, не обеднеет твой Семен Михалыч, — ворчала тетушка, упрятывая сэкономленный рубль в ветхий ридикюль. — Он всю жизнь меня пользует. Посчитай-ка, сколько он от щедрот моих поимел за сорок с лишним годков! То-то же! Молода еще мне указывать! Ты бы лучше родителям своим написала, чтобы на содержание твое присылали, хотя бы пять рублей в месяц.

Робкие попытки Ольги напомнить тетушке о том, что та регулярно получает от ее родителей денежные письма, успеха не имела. Девушку тут же обвинили и в отсутствии уважения к благодетельнице, и в дерзости — в общем, все кончилось обоюдными слезами. Сцены эти повторялись с тоскливой регулярностью, и в конце концов Дитятева дала себе зарок не лезть более в денежные дела.

Через полгода, отчаявшись от такой беспросветной «столичной» жизни, Ольга написала родителям о том, что хочет вернуться в родное имение — а в ответ неожиданно пришло письмо отца с известием о скоропостижной кончине Ольгиной матери. Денег на дорогу отец не прислал, да и намерению дочери вернуться явно не обрадовался. Наоборот — ссылаясь на запутанные денежные дела и многочисленные тяжбы с кредиторами, отец велел Ольге с возвращением повременить.

Еще через полгода Ольга получила от отца новое письмо, из которого узнала, что те же стесненные денежные обстоятельства вынудили Дитятева-старшего, не взирая на его скорбь по горячо любимой усопшей супруге, заключить новый брак с соседской помещицей. И что новообретенная супруга очень больна, нервна и раздражительна, и он боится, что Ольга, в случае возвращения, не сойдется с ней характерами.

Ольга была в полном отчаянии, и просто не знала, что ей делать дальше. Тетушка ворчала, брюзжала, жаловалась на безденежье и бессовестных нахлебников, совершенно забывая о том, что Ольга в ее доме и так живет практически на положении прислуги. Подает, приносит, вытирает пыль, выколачивает перины — но, в отличие от прислуги, жалованья за свои хлопоты не получает.

Бежать от тетушки? При всей дикости этой мысли она всё чаще и чаще мечтала о том, как однажды выйдет из опостылевшего особняка и никогда туда не вернется. Но куда идти? И на какие средства жить? Своих денег у Ольги никогда не было, если не считать золотого полуимпериала, который маман при расставании тайком сунула дочери «на счастье».

Конец мучениям Ольги неожиданно положила сама тетушка. Заглянув как-то утром в ее спальню, Ольга обнаружила старушку мертвой. Пославши за доктором, тем же старичком Семеном Михалычем, девушка в ожидании его прихода чуть с ума не сошла, совершенно не представляя себе — что надобно, собственно говоря, делать в таких случаях? И весьма при этом сомневаясь в организаторских способностях самого старичка. К счастью, услыхав от прибежавшей к нему перепуганной кухарки о кончине тетушки, доктор захватил с собой кстати случившегося у него в гостях племянника.

Тот и вразумил — что и как следует делать. Да к тому же оказался настолько любезен, что совершенно добровольно взял на себя тягостное бремя похоронных и всех сопутствующих хлопот. Он же, разбирая по просьбе Ольги тетушкины бумаги, нашел должным образом выправленное завещание, согласно которому девушка получила скромное наследство. Впрочем, большую часть денег пришлось отдать нотариусу и лавочникам — в счет тетушкиных долгов, которых оказалось великое множество. Но Ольга не роптала — главным в наследстве она видела полученную свободу и возможность не просить денег у отца, ставшего ей в одночасье чужим человеком.

Столь неожиданно обретенная свобода для Дитятевой оказалась, впрочем, понятием относительным. Друзей и подруг за четырнадцать месяцев пребывания в столице Ольга так и не обрела, Петербурга по-прежнему боялась, и лишь по утрам, отчаянно труся, в одиночку выбиралась в тот самый ближайший публичный сад, где присаживалась на краешек скамейки и кланялась даже угрюмым дворникам, ожесточенно шоркающим метлами по опавшим листьям. Высидев в саду часок, она спешила поскорее домой.

А потом Дитятева случайно, в том же саду, познакомилась с некоей девицей из «новых» — коротко стриженной, курившей мужские папиросы и глядевшей на весь белый свет с усталым презрением. Девица, увидев в Ольге провинциальную непосредственность, вяло заинтересовалась знакомством. И вскоре свела ее с друзьями — небольшой группой «свободномыслящих» молодых людей.

Кое-кто из группы учился в университете, часть уже была отчислена из оного. Молодежь регулярно собиралась на разных квартирах «на чаепития», долго и до хрипоты спорила о неизбежности революционных преобразований, корила общество и Россию за пассивность и долготерпение. Та же новообретенная подруга дала Ольге свою рекомендацию для вступления в некое тайное общество, где много говорили о революции, тиранах, грезили переменами в обществе и России.

Однако у Ольги, несмотря на всю ее провинциальную непосредственность, оказался живой склад ума, и очень быстро она сумела понять, что за пламенными речами «бунтарей» и бурными дискуссиями о будущем ничего, собственно, и не стоит. В «тайном обществе» много и красиво говорили — но ничего не делали для того, чтобы это самое прекрасное и призрачное будущее из запрещенных к чтению романов оказалось реально близко. И Ольга Дитятева понемногу стала отдаляться от скучных «бунтарей», решив для себя сначала выучиться какому-нибудь действительно полезному делу, а потом применить свое новоприобретенное умение в практической жизни.

Она закончила женские акушерские курсы при Петербургском университете, и совсем было собралась вернуться в Тверскую губернию, помогать темным и забитым крестьянкам. Однако новая подруга Татьяна Аржанникова, закончившая курсы вместе с нею и «доподлинно знавшая» об ужасном и бесправном положении женщин, волею судеб оказавшихся в российской каторге, рвалась ехать и «делать дело» не просто в провинцию, а на… Сахалин. И подруги, мало представлявшие себе истинное положение женщин на каторгах и жизнь каторжан вообще, с горячностью и упорством молодости вступили в неравный поединок с мощной бюрократической машиной чиновничьей России, испрашивая дозволения поехать на каторгу добровольно.

В больших и малых кабинетах сначала над ними просто посмеивались, потом рвение подруг стало вызывать у чиновников Главного Тюремного управления империи естественное раздражение людей, хорошо понимающих, что от добра добра не ищут. И, наконец, на них просто махнули рукой: глупые романтичные барышни желают принести свою молодость на алтарь Отечества? Извольте, кладите…

Бюрократическая машина скрипнула, задвигала шестеренками и пришла в движение. Письменные прошения девиц украсились надлежащими резолюциями, и однажды курьер в фуражке с гербом Тюремного Управления принес Дитятевой большой конверт с множеством сургучных печатей, в котором содержалась бумага с дозволением следовать в каторгу за казенный счет.

Аржанникова, получившая такой же казенный конверт, вовремя опомнилась, неожиданно стала задумчивой, и частенько, к слову и просто так, стала заговаривать о стариках-родителях, которых этот ее сахалинский анабасис просто убьет. Видя непоколебимость Ольги, Аржанникова сменила тон и стала жаловаться на собственное нездоровье, а под конец, когда все необходимые разрешительные бумаги для поездки в каторгу были собраны, просто отказалась ехать, призывая одуматься и подругу. Ольга же, переживая от предательства Татьяны и в глубине души боясь ехать на край света в одиночестве, все же посчитала для себя зазорным отступать в последний момент. И… уехала-таки в Одессу, где и получила билет второго класса на пароход Добровольного флота, готовый отправиться через полмира на далекий остров Сахалин с очередной партией «живого груза» каторжан.

Потом, спустя самое малое время после начала выполнения своей миссии «помощницы страждущих», Ольга Дитятева много раз жалела о глупом своем упрямстве. О том, что тысячу раз была права оставшаяся в Петербурге «предательница» Аржанникова. О том, что напрасно не послушалась она офицеров из экипажа парохода, неоднократно и проникновенно советовавших ей не дурить и сойти на берег во Владивостоке. О том, что не послушалась голоса сердца и интуиции уже здесь, в каторжной столице далекого острова, когда буквально на второй день пребывания услыхала множество неприличных намеков и откровенно грязных предложений, а после гордого и презрительного отказа всякий раз слышала вслед:

— Ничё-ё-ё, девка! Ничё! Сахалин и не таких обламывал…

Перестала вскоре Дитятева дивиться тому, что и грязные предложения, и сальные намеки она получала не от «дремучих и погрязших в пороке каторжан», которые на деле показались ей серыми и одинаково робко-предупредительными в своих серых халатах и картузах без козырька. А от тех, кто носил мундиры Тюремного ведомства, кто должен был в первую голову помогать ей. Пароход стоял на рейде Дуйского поста еще целых четыре дня — ну что бы ей не внять голосу рассудка и не поспешить обратно на борт, где корректные и предупредительные морские офицеры в свободное от вахты время наперебой ухаживали за редкими на этом маршруте дамами и рассказывали им массу интереснейших историй о дальних странах и удивительных чужих обычаях…

Скажи кто в Петербурге Ольге Владимировне Дитятевой, дворянской дочери просвещенного XIX века, что в эру таких прогрессов, как телефон и электричество, на каторге женщин деловито, как домашнюю живность, раздают в сожительницы сильным этого далекого и страшного мира и тем, кто просто может заплатить… Она бы просто не поверила! Корова для сахалинского поселенца стоила десять-двенадцать рублей — лишь немногим дороже обычной мзды тюремному смотрителю за бабу из нового сплава…

Ступив на сахалинскую землю с небольшим чемоданом и сундучком с медицинской литературой и запасом лекарств на первое время, наивная Дитятева ожидала, что местные власти, явно не избалованные вниманием учеников и последователей Гиппократа, примут ее в качестве акушерки с распростертыми объятьями. Что радушно предоставят для медицинских процедур новую чистую избу, снабдят лекарствами или средствами на их приобретение и вообще будут носить прогрессивную женщину из самого Санкт-Петербурга на руках…

Едва сойдя с парохода, Дитятева поспешила с визитом в местное Тюремное управление каторжной столицы острова. Однако все большое и малое начальство было занято, и пребывало не в присутствии, а на берегу, где правдами и неправдами пыталось получить приглашение в кают-компанию парохода. Писари же и письмоводители, едва начав выслушивать сбивчивые просьбы посетительницы, моментально вспоминали о собственных срочных делах и неизменно предлагали подождать начальство. Гостиницы в посту не оказалось и вовсе, и только к вечеру первого дня пребывания на Сахалине едва держащаяся на ногах от усталости и обилия впечатлений Ольга Дитятева сумела попасть на постой к дьяконице.

Дьяконица, ведя жиличку к себе в домик, задала ей сотни вопросов — как наивных, так и показавшихся Ольге бестактными. Она же и просветила Дитятеву насчет ближайших перспектив рандеву с островным начальством:

— И-и, милая, покамест пароход не уйдет, вы ни к кому не попадете. Зряшное дело, верьте слову! Тут как пароход приходит, все как с ума съезжают, право! Всем недосуг, вас никто и слушать не станет. Отдыхайте покамест, я вам и постельку приготовлю, а вечером мой супруг придет, почаевничаем. У вас, поди, конфетки петербургские найдутся — порадуете старичков, а?

Снятая комната в домике дьяка оказалась темной и сырой, кровать отчаянно скрипела от малейшего движения, а хозяева были столь назойливыми и любопытными, что Ольга, измученная бесконечными расспросами, дала себе слово при первой же возможности сменить квартиру.

Пришлось все четыре дня, пока пароход не снялся с якоря, оставаться на постое у дьяка и его супруги. На пятый день, придя на пристань и не увидав парохода, Ольга вздохнула и решительно зашагала в Тюремное управление округа.

Все начальство оказалось, как и предсказывала дьяконица, на месте. Дитятева без труда получила аудиенцию у главного смотрителя тюрем, однако петербургская бумага не произвела на того ни малейшего впечатления.

Поначалу вся чиновничья братия, узнав о прибытии на остров одинокой молодой и красивой (и, увы, наивной!) вольной поселенки, наперебой стала предлагать ей жилье, обещать защиту и ласковое обхождение с такими сальными взглядами и даже намеками, что их прозрачность казалась вполне очевидной. Получив гневный отпор, братия пожимала плечиками и многозначительно переглядывалась. Погоди, мол, барышня! Что ты потом запоешь…

В помещении под акушерскую амбулаторию Дитятевой было категорически отказано: казной не предусмотрено-с… Попробуйте сходить в канцелярию губернатора, хотя особых надежд и не питайте-с. Приличное жилье? А где вы на сей момент изволили остановиться? У дьяка? И что же, вы, милая барышня, почитаете сие жилище малоприличным? Гм… Ищите, в таком разе, сами, раз вы, барышня, такая привередливая.

В канцелярии губернатора Ольгу Дитятеву тоже приняли поначалу ласково и внимательно. Чиновники ахали и не смели верить тому, что барышня из самой столицы (!) совершила столь дальнее и трудное путешествие одна, без всякой поддержки.

Как, мадмуазель Дитятева не замужем?! Очень, очень опрометчивое и, с позволения сказать, неразумное решение. На Сахалине, знаете ли, это некий нонсенс. Дальнейшая беседа с чиновным людом, как по шаблону, плавно перетекала в длинные рассуждения о необходимости непременно иметь здесь мужское покровительство и поддержку. А расправленные плечи, томные взгляды и покручивание усов должны были, как казалось их обладателям, убедить молодую и красивую посетительницу в том, что требуемая ею поддержка и опора — вот тут, напротив!

Ольга терпеливо выслушивала всё сказанное, и снова пыталась перевести беседу в русло акушерской помощи неимущим островитянкам. Однако эта тема чиновникам была совершенно неинтересна. Потеряв терпение и надежду на благосклонность одинокой столичной мадмуазель, чиновники начинали часто поглядывать на часы, подвигать поближе свои отложенные было бумаги, а тон речей становился все холоднее и суше.

Известно ли мадмуазель, что все сахалинские служащие и их супруги живут хоть и в весьма отдаленных от материковской России пенатах, но всё же не среди диких племен и обычаев? Что тут, на Сахалине, имеются уважаемые медицинские доктора — мужчины, кстати говоря! И что получить здесь медицинскую практику приезжим барышням, хоть и столичным, представляется, мягко говоря, проблематичным.

Ах, мадмуазель, к тому же, намерена оказывать бесплатную медицинскую помощь всяким плебейкам каторжанского сословия? Фи, они этого не стоят! Да и, откровенно сказать, едва ли в подобных услугах нуждаются — не говоря уже о том, что вряд ли смогут оплатить медицинские услуги… И, коль скоро речь идет о каторжанках, то мадмуазель вообще обратилась не по адресу. Такие вопросы находятся в ведении Тюремного управления. Ах, барышня там уже была? И что же? Вы не нашли там понимания? Мадмуазель, здесь мы занимаемся другими вопросами, поэтому настоятельно рекомендую вам всё же обратиться туда.

Делать нечего, Дитятева вновь побрела в Тюремное управление, где повторный ее визит вызвал откровенно кислые взгляды. Барышня изволит настаивать на своем? Ради бога! Занимайтесь акушерской практикой — но не за счет казны, как уже было сказано. За свой счет-с! Ни содержание акушерки для бедных, ни предоставление под эти занятия казенного помещения не предусмотрены-с! Как и закупка медикаментов. Мадмуазель намерена жаловаться? Извольте! Однако смеем заметить, ваши жалобы вряд ли будут услышаны. В ваших бумагах из Петербурга говорится о содействии — так ведь вам никто и не противодействует, милая барышня! Что же касается денежных средств для ваших занятий, то никаких указаний на сей счет из столицы мы не имеем-с…

Вернувшись к себе на квартиру, Дитятева пересчитала невеликую свою наличность, пробежала список захваченных ею на первый случай медикаментов и решила: раз так, она начнет практику за свой счет! И при этом непременно напишет прошения во все инстанции, от петербургских до генерал-губернаторских! Не может того быть, чтобы ее никто не услышал! Нужно только запастись терпением и настойчивостью в преодолении препятствий.

Позже, когда скудные сундучные запасы медикаментов у Дитятевой иссякли, ей столь же нагло было отказано и снабжении таковыми из казны. За свои средства? Это сколько угодно-с…

Сделать заем было просто не у кого: сахалинские чиновницы еле отвечали на ее поклоны, а заниматься поденной работой Ольге Владимировне мешали элементарные приличия и гордость.

Самцы в мундирах тюремного ведомства, между тем, уже заключали пари о сроках, когда нужда и голод заставят-таки «строптивую дворяшку» позабыть про гордость и пойти в сожительницы к тому, кто согласится взять акушерку на содержание…

* * *

Ландсберг несколько раз видел Ольгу Владимировну в канцелярии управления, где служил. Не было для него секретом и ужасное положение, в которое она попала: и чиновники, и писари вовсю смаковали «пикантную ситуацию» с гордой «дворяшкой». Ее было жалко, Ландсберг очень хотел ей помочь — но как?

Случайная встреча с приезжей барышней произошла на квартире у начальника окружного управления Таскина, которому Ландсберг принес проект и смету строительства пристройки к зданию дворянского собрания в посту. Дитятева же была приглашена супругой начальника, наслышанной о том, что у приезжей есть ноты последних музыкальных новинок. Молодые люди были представлены друг другу и из дома начальника вышли вместе. Правда, Ландсберг тут же поспешил распрощаться с Дитятевой, с удивлением глядящей на серый каторжный халат, в который облачился перед выходом из дома ее новый знакомый.

— Да, я каторжник, Ольга Владимировна. Неужто не знали? Не обессудьте, и прощайте…

Вторая и последующая встречи произошли в единственной публичной библиотеке Александровска. К тому времени Ольга Владимировна уже знала о Ландсберге довольно много. Ее воспитание и правила приличия, в рамках которых она жила доселе, протестовали против продолжения этого странного и весьма предосудительного знакомства. С другой стороны, этот каторжник, в прошлом дворянин и офицер, разительно отличался от всей местной публики, был на голову выше любого представителя сахалинского «приличного общества». И уж, во всяком случае, Ландсберг решительно не походил на убийцу в традиционном для Дитятевой представлении.

Канцелярский артельщик-кассир ежемесячно выдавал Ландсбергу его «инженерское» жалованье, по ведомостям проходившее как надзирательское — восемнадцать рублей. Тратился же Карл только на квартиру и стол, и за короткое сумел накопить весьма внушительную для Сахалина сумму. Он с радостью предложил бы Дитятевой деньги — но разве приняла бы она такую помощь от едва знакомого ей человека, да к тому же еще и каторжника?

Выход нашелся: Ландсберг попросил мадам Таскину, весьма к нему благоволившую, передать Дитятевой сто рублей на организацию акушерской амбулатории в качестве пожертвования от некоего якобы существующего в Александровском посту благотворительного фонда. Деньги от «фонда» были с благодарностью приняты, и Ольга Владимировна принялась снова хлопотать о помещении, закупке медикаментов и возобновила поиск помощниц.

Пожертвование Ландсберга, как он сам понимал, денежную проблему Дитятевой решило лишь частично. Одинокая молодая женщина продолжала оставаться объектом назойливого преследования. Выход для Дитятевой был только один: как можно скорее обрести в посту покровителя, способного оградить молодую женщину от гнусных приставаний. Таким покровителем мог стать только законный супруг. Предлагать себя в качестве такового, пусть даже чисто формального, для «галочки», Ландсберг и подумать пока не смел.

Молодые люди продолжали раз-два в неделю встречаться в библиотеке. О пеших прогулках и даже о том, чтобы проводить Ольгу Владимировну до снимаемой ею квартиры, речи не было. Ландсберг откровенно рассказал Ольге Владимировне и об обыкновении чиновного люда поста придираться на улицах к арестантам, и об особом к себе отношении.

Так прошло короткое сахалинское лето. А через четыре месяца после знакомства с Ольгой Владимировной Дитятевой Ландсберг попал в карцер.

…Явившись в библиотеку и не дождавшись там своего знакомого, Ольга Владимировна поначалу решила, что того направили в какую-то срочную служебную поездку. Так уже бывало — удивило Дитятеву лишь то, что пунктуальный до педантичности Карл Христофорович не прислал в этом случае обычной записки с извинениями.

Не явился Ландсберг в библиотеку и на следующий день, и Ольга Владимировна нашла предлог зайти в окружную канцелярию. Там ей тоже ничего толком не сказали. Смотритель Ковалев, отправив инженера в «холодную», строго-настрого запретил писарям кому бы то ни было говорить об этом. Михайла Карпов, служивший в той же канцелярии чертежником, запрет счел к себе не относящимся.

Сам он проведывать в «холодной» своего компаньона по очевидным причинам поостерегся. А вот сообщить о случившемся «казусе» молодой женщине, с коей Карл встречался, Михайла решился. Выскочив вслед за расстроенной непонятным отсутствием Ландсберга Дитятевой, «кумпаньон» торопливо рассказал ей главное, и посоветовал сообщить о случившемся с Карлом Таскину — через его супругу, разумеется.

— И начальник округа, и его супруга, дай им бог здоровья, к Христофорычу очень хорошо относятся. Ежели узнают о самоуправстве господина Ковалева, то ему не поздоровится. А Карла Христофорыча, полагаю, тут же из «холодной», то есть, из карцера, на волю выпустят. Так-то, госпожа-барышня, а покуда прощайте!

Дитятева хотела сразу же, по совету Михайлы, отправиться к мадам Таскиной. Однако, подумав, решила с этим повременить. Господин Ландсберг, рассудила она, прекрасно знает о добром к нему отношении начальника округа. И уж наверняка бы нашел способ за два дня пребывания под арестом дать ему знать о своем заключении. А раз не дал — значит, тому есть причины. И решилась, хоть и отчаянно трусила, навестить Карла в карцере.

Глава пятая. В карцере

Пятую годовщину своего пребывания на каторге Ландсберг встретил в карцере.

К этому моменту на острове он стал признанным авторитетом по строительной части. Решив вопрос с прокладкой «грамотных» дорог на Сахалине, он в первое же лето своего каторжанства переключился на приведение в «божеский вид» ветхой пристани, сносимой каждый штормом. Князь Шаховской лично нанес визит в Де-Кастри и торжественно вернулся оттуда с паровым молотом для забивки свай, одолженным на целый год.

Его сиятельство вовсе не был дураком, и отлично понимал значение для Сахалина надежной пристани. Александровский рейд летом был очень оживлен. Стоянка нескольких пароходов сразу была тут довольно обыденной. Особое оживление не только на пристани, но и во всем посту производили пароходы Общества Добровольного Флота, регулярно два раза в год, весной и осенью, приходившие прямым рейсом из Одессы и привозившие на Сахалин арестантов, груды товара, зерно и почту.

Кроме пароходов Доброфлота и судов Сибирской военной флотилии, Александровскую пристань десятки раз в году посещал почтовый пароход компании Шевелева «Байкал» Он совершал срочные рейсы между городами Владивосток и Николаевск через пост Дуйский на Сахалине.

Однако частые и непредсказуемые шторма в Татарском проливе вносили в морскую жизнь острова малоприятные задержки. Как только налетала очередная непогода, все стоявшие на рейде суда спешно выбирали якоря и спешили пережидать шторм подальше от негостеприимного сахалинского берега. Самые предусмотрительные моряки пережидали непогоду на другой стороне пролива, у Де-Кастри: материковское побережье и небольшие острова гасили порывы ветра и снижали риск выброса судов на берег.

Причина была в структуре дна: по сути дела, дно Татарского пролива представляло собой сплошную ровную каменную плиту, за которую не мог зацепиться ни один якорь. От них не было толка, и даже самое большое судно в шторм становилось игрушкой свирепого ветра, огромных волн и коварных подводных скал. Не один десяток моряков нашли свою могилу на дне Татарского пролива…

Организованные Ландсбергом работы на причале производились тремя паровыми катерами: «Князь Шаховской», «Генерал-адъютант Корф» и «Мицуль» с приданным этой «флотилии» десятком деревянных барж с грузоподъемностью от одной до семи тысяч пудов каждая.

Для пристанских сооружений каторжный инженер распорядился вбить множество свай. Тем временем на берегу готовились ряжи — своего рода деревянные клети без дна. По мере готовности они наполнялись камнями и опускались на сваи.

Несмотря на открытое недоверие чиновного люда и обвинения в «растранжиривании» леса и времени, Ландсберг настоял на высоких опорах, на которых и была возведена собственно пристанская площадка. Пристань представляла из себя обширный помост в виде буквы «Т», поднятый над уровнем моря во время приливов до двух саженей. Ширина пристани доходила до десяти саженей. На головной ее части помещался теплый павильон для служащих, приезжих и для конторы. Кроме этого, здесь же находилась еще одна служебная постройка с паровым котлом, который обеспечивал работу трех лебедок мощностью до 50 тонн. Головная часть пристани была устроена так, что за ее стенами укрывались от штормов мелкие плавучие средства.

Пристань состояла в непосредственном ведении начальника Александровского округа, ежедневная служба во время навигации направлялась дежурными на пристани чиновниками. Грузов Александровская пристань принимала по тем временам очень много; одни лишь пароходы Добровольного Флота за один раз доставляли десятки тысяч пудов всевозможного груза как для казны, так и для частной торговли.

Несмотря на дозволение князя Шаховского носить статскую одежду, Ландсберг этим правом не злоупотреблял. В конторе он неизменно носил каторжанский халат, в нем же ходил на службу и возвращался с нее домой. В статское он переодевался только во время своих контрольных выездов на строительные объекты, да и то проклятый халат все время был у него под рукой: мало ли что! Зловредная чиновная братия, особенно из числа тех, кто не состоял в прямом подчинении у его сиятельства, постоянно «забывала» о княжеской воле и пользовалась всяким случаем, чтобы унизить «выскочку-инженера».

Так произошло и со смотрителем Ковалевым.

Конфликт с ним наметился у Карла еще две недели назад, после публичного разноса, устроенного окружным начальством смотрителям поселений за нерадение в расчистке улиц новоявленной столицы Сахалина — Александровска. Ковалеву досталось более всех — вместо того, чтобы признать грех, он попробовал не к месту перевести серьезный разговор в шутку, сгладить остроту момента. Раздосадованное его легкомыслием, начальство прошлось по Ковалеву уже злее, с намеком на неприятные для него последствия.

Присутствовавший на том совещании Ландсберг сидел в сторонке в накинутом на плечи, как он непременно делал в казенных помещениях, арестантском халате. Как и всегда, он старался держаться незаметнее, в обсуждении вопросов участия не принимал, и лишь делал в блокноте какие-то пометки. Тем не менее, Ковалеву показалось, что при упоминании его имени «его каторжанское благородие» как-то по-особому усмехнулся. Да и наябедничал на него наверняка именно этот Ландсберг, почему-то решил болезненно-мнительный смотритель. И про себя решил при случае отыграться на «выскочке-инженере». Чего ему, спрашивается, до чистоты улиц и тротуаров? Занимайся своими стройками, да и будет с тебя — так нет же, всюду лезет, всякой бочке затычка…

Конфликт случился малое время спустя, когда Ковалев проезжал с приятелем мимо строящейся в посту библиотеки. Ландсберг, с разрешения начальства, на стройках носил статское. И стоял спиной к дороге в обыкновенном пальто, что-то живо объясняя некоей даме, со спины Ковалевым неузнаваемой.

Ковалев велел кучеру остановиться и заорал с руганью:

— Ты почему, прохвост, шапку не ломаешь? Воли много взял, такой-сякой-разэтакий???

«Прохвост» живо обернулся, с поворота снимая, как и предписывал устав, шапку. Обернулась и дама — и только тут Ковалев с оторопью заметил, что беседовал Ландсберг не с кем иным, как с женой начальника округа, мадам Таскиной. Мадам, разумеется, ругань Ковалева не услыхать просто не могла, возмутилась, подошла поближе и публично отчитала смотрителя за сквернословие.

— К тому же, господин Ковалев, у людей глаза на затылке не растут, — заметила госпожа Таскина напоследок. — А прежде чем пенять занятому человеку на невнимательность, не худо бы и самому в рабочие часы делом заняться!

Пробормотав какие-то извинения, Ковалев ткнул кучера кулаком в спину: пошел, мол! А тут еще и приятель масла в огонь подлил:

— Ловко тебя, брат, инженеришка каторжный через окружную начальницу «умыл»!

Разозленный Ковалев лишь утвердился в мысли отыграться на «выскочке», и вот вскоре такой случай ему представился. Ландсберг в конторе оживленно спорил с несколькими чертежниками из вольных, а поскольку Ковалев зашел в комнату, по обыкновению, без стука — много чести! — то не сразу обернулся.

— Та-ак, негодяй, ты и в казенном присутствии позволяешь себе без халата находиться! Почему не встаешь, когда начальство входит?!

Ландсберг к тому моменту уже был на ногах, однако спорить не стал, молчал.

— Ну, смотри у меня! — Брызгая пером, Ковалев уже писал записку дежурному надзирателю. Дописав, торжествующе швырнул ее на стол перед Карлом. — На, отнеси! Трое суток «холодной»! И скажи спасибо, что на «кобылу» не послал! Пшел вон отсель!

— Благодарю, ваше благородие! — невозмутимо поклонился Ландсберг, подхватил свой арестантский халат и пошел искать надзирателя карцера.

Тот, прочтя записку смотрителя, только крякнул: сажать в карцер инженера, ведающего всем строительством в посту и за его пределами, пусть и каторжного, показалось ему неуместным и даже чреватым. Но кто он таков, чтобы спорить? Слава богу, что записочка самоличная от Ковалева имеется, сохранить ее надобно! А то ведь иные господа чиновники посылают наказанных за провинности каторжан с устным приказанием — выдрать, или в «холодную» определить.

Препровождая Ландсберга в карцер, надзиратель Дронов, предвидя могущие произойти неприятности, на всякий случай поинтересовался у наказанного: не надо ли сообщить кому о настигшей его неприятности? Услыхав отрицательный ответ, вздохнул про себя. Доложишь начальству — потом от Ковалева неприятностей жди: наябедничал, скажет. Промолчишь — начальство спросит: почему допустил такое несуразие, не доложил?! А теперь, ежели поднимется насчет наказания шум, он присягнет: сам Ландсберг, мол, не велел!

* * *

Дверь карцера распахнулась, ухнула мягко куда-то внутрь, в черном сыром пространстве за нею высветился косой прямоугольник светлого пятна на полу.

— Извольте стоять здесь пока! — Сопя, надзиратель протиснулся мимо Ландсберга в душную темноту, затеплил свечу в фонаре, выбрался обратно и скомандовал. — Руки можно держать свободно-с! Заходите, ваш-бродь…

Ландсберг шагнул в «холодную», остановился посреди небольшого помещения, по-прежнему держа руки сцепленными за спиной. По полу и стенам заметались быстрые робкие тени — надзиратель прилаживал фонарь в глубокую нишу рядом с дверью, запирал его решеткой.

— Мелют медленно божьи мельницы, — бормотал нараспев надзиратель Дронов, посопел, пошаркал ногами. — Я ж сказал, руки сва-а-бодно держать можно, нешто непонятно, господин хороший? Во-о-от так-от! Лежанка в углу, как изволите видеть, имеется, однако до ночи в карцере разрешается только сидячее нахождение. Прошу не нарушать-с!

Надзиратель Дронов потоптался у двери, гулко откашлялся, избегая глядеть на доверенного его попечению узника. Блуждая глазами по стенам, продолжил:

— Я-то, допустим, слова вашей милости про лежание не скажу, коли отдохнуть пожелаете, а вот ежели кто заглянет из начальства, может и того… В общем, вы поаккуратней, Ландсберг! Не подведите старика! Тюфяк выдается только на время сна, после ужина, в десять пополудни… Так что счастливо оставаться, господин Ландсберг!

Как ни сдерживал эмоции надзиратель, а ехидная нотка в голосе все ж проскользнула, прямо-таки запела на слове «господин».

— Так что р-располагайтесь, отдыхайте-с! — Дронов затопал к двери, загремел ключами, закашлял и, сменив тон с официального на приглушенно-приватный, осведомился. — Может, все-таки сообщить кому чего? Известить-с начальство о произошедшей с вами неприятности?

— Не трудитесь, господин надзиратель! — от Ландсберга не ускользнула фальшивинка в голосе своего стража. — Действуйте согласно устава!

— Ну-ну! — Дверь тяжко захлопнулась, и Ландсберг, сделав вперед пару шагов, опустился на деревянный лежак. Доски были совсем сырого дерева, непросушенные, машинально отметил он.

Неприятность, как изволил выразиться надзиратель, была совершенно ожидаемой. Ее ожидание прямо-таки носилось в воздухе все последние месяцы, сгущалось — и вот, пожалуйте! Что-то подобное должно было произойти, просто напрашивалось из двойного положения ссыльнокаторжного Ландсберга. И вот случилось!

Карл невесело скривил губы, погладил сыроватые доски лежака. Спрятал руки в карманы — и тут же левая рука наткнулась на выпуклость в брючном кармане. Он покрутил головой, и в карцере прозвучал короткий смешок: даже обыскивать не стали, что за идиотская ситуация! Извольте видеть — у наказанного арестанта папиросы и спички в карцере! Покосившись на дверь и черную ямку «глазка» в ней, он вынул папиросу, размял, закурил. Что ж, господа, раз проморгали — какой арестант такой фарт упустит?

И лишь сделав пару затяжек, Ландсберг вдруг подумал: а, может, нарочно не обыскали? Так и ждут от него подобной вольности, чтобы наказать еще больнее, жёстче? Ну и пусть! Только не на «кобылу»! На «кобылу», под розги — не посмеют! Розги — это публичность, такое не скроешь, как объявленные ему трое суток ареста в «холодной».

А я еще нужен этому проклятому острову! — с холодной яростью убеждал себя Ландсберг, снова и снова делая глубокие затяжки, нещадно паля папиросу «Байкал».

Докурить удалось без эксцессов — никто не ворвался, не окрикнул. Он встал, на ощупь нашарил в углу за лежаком отверстие приточной вентиляции. Спрятал там окурок, покрутил головой: насмешка судьбы, не иначе! Он ведь сам проектировал и это новое здание тюрьмы в посту Александровском, и пристройку к нему, включая два карцера и надзирательскую. Проектировал и руководил строительными работами, а теперь «испытывает» на себе — потеха, да и только!

Ландсберг снова уселся на нары, закинул руки за голову. Когда же это было? Да года полтора назад, не более!

Ему вдруг стало любопытно: а хватится ли кто-нибудь из власть предержащих за трое суток инженера-арестанта? Конечно, у смотрителя поселений Ковалева наверняка хватило ума прямо приказать чертежникам-«вольняшкам», молчать про инцидент с его арестом, или прямо запретить болтать про наказание «выскочки». Свидетели люди маленькие, на поселение-то вышли из каторжных без году неделя, до сих пор вскакивают при виде любого чиновника как на пружинах — молчать будут наверняка!

Пожалуй, что и не хватятся его: не появится завтра инженер в конторе — подумают, что строящуюся дорогу уехал инспектировать. Либо в Дуэ, на пристань — на очередной ремонт снесенной штормом причальной стенки. Все наряды на десяток-другой объектов утверждены и розданы подрядчикам, поставки камня и лесоматериалов налажены и отработаны до мелочей — разве «чэпэ» случится, не приведи, господи! Тут уж обязательно потребуют: а подать-ка сюда такого-сякого инженера по строительству Ландсберга!

* * *

Долгие часы, а то и сутки ожидания Карлу были привычны еще с военной службы. Устроившись на неудобном лежаке сколь можно комфортнее и обхватив руками подтянутые колени, он прикрыл глаза и принялся мысленно шлифовать свой последний, пока еще не законченный литературный «пустячок» для газеты «Владивосток».

Пописывать короткие рассказы, называемые в газетах того времени фельетонами, он начал с год назад. Первая публикация родилась случайно: описывая впечатления и настроения от сахалинской природы в личном дневнике, он вдруг понял, что невольно подражает прочитанному недавно в газете путевому очерку о приамурской тайге. Не дословно, конечно, а стремится точными и короткими словами, как тот неизвестный автор, передать приглушенный хруст валежника, шепот ветра в вершинах кедров, птичью перекличку.

Подумав, он тогда перебелил страницы из дневника, вместо имени поставил в конце инициалы «К.Х.Л-г», и, не заклеивая конверта, отнес его в почтовую контору. Запечатывать письмо с Сахалина, да еще адресованное в редакцию газеты, не имело смысла: всё едино распечатают почтовые служащие. Администрация Сахалина — и не без оснований — опасалась утечки на материк жалоб на произвол и беззаконие, ставшие на изолированном острове явлением обыденным.

Отправил Карл письмо — и думать о нем забыл. И вдруг через четыре месяца, листая библиотечную подшивку «Владивостока», Ландсберг наткнулся на свое творение! Ревниво пробежал текст глазами — редакторская правка и сокращения оказались минимальными. А в разделе «Почтовый ящик» обнаружилось и редакционное обращение к автору «К.Х.Л-г» с просьбой сообщить свое имя и адрес для получения причитающегося ему гонорара.

С той счастливой для каждого новичка в газетном деле поры Ландсберг отправил во Владивосток еще два своих фельетона, однако имени и адреса опять же не указал. Во-первых, неизвестно, как расценят в редакции писательство героя судебных отчетов громкого петербургского процесса, не столь уж и давнего. А, во-вторых, реакция чиновного мирка Сахалина прогнозировалась совершенно отчетливо. И не сулила Ландсбергу ничего хорошего.

Когда-нибудь… Когда-нибудь, быть может, он смело переступит порог редакции этой газеты и, не скрываясь, назовет свое имя… А может, и не переступит, и не назовет, и лишь иногда будет со снисходительной усмешкой вспоминать литературные «грешки» своей молодости. Пока ему было достаточно убедиться, что писать для печати он, как и многое другое, может без особых усилий.

Вот уже без малого пять лет как Ландсберг здесь, на каторжном острове Сахалин. Если точнее — четыре года, десять месяцев и восемь дней. Все они, эти 1756 дней неволи, отмечены чернильным карандашом на страницах блокнота в некогда черном, а теперь порыжевшем от времени переплете. Еще около семи десятков крестиков появится в блокноте — и, видимо, придется делать уже другие пометки. Потому как тюремная администрация Александровского округа вряд ли сочтет невозможным по отбытию Ландсбергом трети срока перечислить его, согласно Уложению о наказаниях, в разряд ссыльнопоселенцев.

И не надо будет тогда за десять-двадцать шагов до встречи с любым чиновным мундиром или кринолином мадам чиновницы соскакивать с хлипкого дощатого тротуара в вечную грязь Александровских улиц, торопливо сдирать шапку и ждать — не придерется ли? Не усмотрит ли мнительный чиновник или злая скучающая дамочка дерзости во взгляде, в позе арестанта? Не придумает ли от скуки либо тщеславия какого-нибудь обидного поручения?

А арестантский халат, это проклятая «каинова отметка» невольного и бесправного человека? О-о, халат можно будет сжечь, либо мстительно напялить на чучело в огороде! Впрочем, чучело в халате «щеголять» будет недолго, сопрут халат через полчаса, много через час…

Нет, ни сжигать, ни выбрасывать, ни дарить свой халат Ландсберг не станет. Пересыплет нафталином и бережно уложит на самое дно сундучка. На память — если уж не оставит ему Сахалин другой памяти, пусть будет хоть эта, решил Карл.

Впрочем, с перечислением его в «вольное племя» для Ландсберга тут мало что изменится. Он был и останется чужим — и для каторги, и для вольных переселенцев, и для чиновного люда. Так уж ему на роду написано, видимо: одни не простят ему, что не дробил в рудниках камень, не загнулся от угольной пыли в узких, похожих на норы «шахтах». Другие — что не спился, не загнулся от чахотки, не промышлял грабежами и убийствами. Что сумел выжить на этом страшном острове…

Где-то в коридоре послышались тяжелые шаги, замерли перед дверью «сушилки», как еще называли на Сахалине карцер. Шаркнула заслонка дверного глазка, за дверью посопели, потом загремел замок. Ландсберг давно уже спрятал окурок папиросы, к появлению надзирателя встал.

Дронов протиснулся в камеру, поставил на лежак рядом с Ландсбергом кувшин с водой, пристроил рядом обернутый тряпицей фунт черного хлеба.

— Вот ваш казенный — хе-хе-хе-с — обед, мил-человек… Хм…

— Благодарю, господин надзиратель!

Тот потоптался на месте, кашлянул:

— Может, доложить все же начальству об вас, Ландсберг?

— Не стоит, господин надзиратель! Здесь тепло и не дует… Не зима, чай… Посижу, отдохну от трудов праведных. Заодно и обдумать надо кое-что. Вот, ежели будет на то ваша милость — бумаги бы мне раздобыть, ваш-бродь, а? Знаю, конечно, что не положено, впрочем…

— Об чём речь, господин инженер! Сделаем-с! Бумагу я вам попозже принесу, Ландсберг. К вечеру, как начальство по своим фатерам разойдется, — в задумчивости помял руками небритый подбородок Дронов. — А разойдется оно нынче, полагаю, не скоро: пароход нынче с новым каторжанским сплавом прибыл, «Ярославль». Может, слыхали? И бабенок полторы сотни, слышно, привез.

— Нет, не слыхал. Да и что мне за дело, господин надзиратель, до этих бабенок?

— Оно так, оно конечно… Ну а я все-таки сбегаю на причал, полюбопытствую. Может, прислугу себе подыщу, хе-хе-хе. Не прикажете ли из кабака ужин заказать на вечер? Не выдадите старика, небось…

— Поглядим с ужином. Прежде все же бумаги бы мне…

Дождавшись ухода надзирателя, Ландсберг принялся отщипывать по кусочку хлеб. Жевал его не торопясь, продолжая прокручивать в памяти события пятилетней давности, свой первый контакт с арестантами у костра. Он еще не знал, что прибывшая нынче на «Ярославле» знаменитая в России и всей Европе Сонька Золотая Ручка — со временем сильно отметится в его судьбе. И что еще через пять лет их дорожки неминуемо пересекутся…

* * *

К вечеру первого дня своего карцерного заключения Ландсберг вдруг обнаружил, что изрядно проголодался, и посему от вторичного предложения надзирателя послать за ужином отказываться не стал. Согласие арестанта поужинать порадовало и надзирателя Дронова, который волей-неволей чувствовал себя неудобно из-за необходимости держать в «сушилке» столь неординарного арестанта.

Кабатчик прислал суточные щи и нечто в глиняном горшочке, поименованное «мясом по-господски». Дронов сгрузил доставленный из трактира поднос на лежак в карцере, помявшись, извлек дополнительно полубутылку коньяка, о которой Ландсберг в своем «заказе» и не поминал.

— Простите великодушно, господин инженер, как говорится, сухая ложка и рот дерет. Я вот подумал…

— Не стоило хлопот, ваше благородие, — запротестовал Ландсберг. — Еще узнает кто о вашем попущении, вам же и попадет! Оставьте напиток себе, сделайте милость!

— Какое я вам благородие, господин Ландсберг! — замахал руками Дронов. — Разве что на людях. А так — с полным моим удовольствием Иваном Ильичом зовите! Я б вас и домой на ночь отпустил, да опасаюсь: Ковалев человечишко вредный, с него станется и ночью прийти сюда, проверить…

— Ничего-ничего, Иван Ильич, отсижу и здесь, не беспокойтесь! В таком узилище да не посидеть, — Ландсберг обвел рукой принесенный ужин. — Грех!

— А всё ж напрасно не дозволили мне о вашем аресте сообщить кому следовает, — сокрушался Дронов, отступая к двери и пряча поглубже полубутылку. — Такого человека в «холодную» определить — это ж совсем из ума выжить нужно! Ну да начальство все одно про ваш арест прознает! И Ковалеву энтому, надо полагать, не погладят головку! Счастливо оставаться, как говорится, а посуду я утром приберу, господин Ландсберг!

Ландсберг принялся за щи — тепловатые, но наваристые. Он поначалу подивился: в заштатном сахалинском кабаке — и неординарные блюда! Неужто всем посетителям такое подают? Потом, поразмыслив, посмеялся своей наивности — конечно, не всем! Но тюремный надзиратель — для кабатчика немалое начальство, вот для него и расстарались, из особого горшка щи наверняка наливали!

Поужинав, Ландсберг снова с удовольствием закурил — теперь уж безо всякой опаски. Уважает Дронов окружного инженера, ишь как стелется! Да и вообще, строго рассуждая, пять лет на каторге для него не совсем даром прошли. Вольным чиновникам он, конечно, ровней никогда не станет — да и не стоит, наверное, к недостижимому стремиться. А вот простые, «заштатные», как тут принято выражаться, люди к нему потянулись. И не только потому, очевидно, что не последний Ландсберг человек в посту по должности. Видят люди отношение к себе, ценят искренность.

Ландсберг докурил папиросу, достал свою книжечку, аккуратно зачеркнул крестиком еще день в календаре. Тысяча семьсот пятьдесят восьмой день назад в историю отъехал, можно сказать…

Он переменил позу, покосился на дверь и снова закурил.

* * *

Утром третьего дня заключения, едва в окошке под потолком карцера посветлело, замок заскрежетал, дверь распахнулась и в карцер заскочил надзиратель Дронов.

— Не спите, господин Ландсберг? А то к вам посетители с утра пораньше, хе-хе-с! Давайте-ка, я посуду приберу, а вы тюфяк сверните пока! Вот так вот!

— Кто же это ко мне, Иван Ильич? Из канцелярии? Михайла Карпов, поди?

— Не Михайла! Но личность для вас, полагаю, оч-ченно даже приятственная, господин Ландсберг!

— Неужели господин Таскин? Иван Ильич, я же вас нарочно просил: никому про меня не сказывать! — укорил Ландсберг.

— И опять не угадали! Хе-хе… Впрочем, сейчас всё разъяснится!

Дронов, подмигивая, едва не на цыпочках, пробежался по камере с веником, сгреб кабацкую посуду и, не заперев дверь, угрохотал сапогами куда-то по коридору. Ландсберг пожал плечами, вынул и повертел в руках портсигар, снова спрятал его, пригладил зачем-то волосы.

В коридоре снова послышались шаги, приглушенные голоса, громкое «хе-хе-хе-с» Дронова. А потом в дверях карцера показалась она — Ольга Владимировна Дитятева, недавняя знакомая Ландсберга. Она остановилась на пороге камеры, не решаясь переступить его. Двумя руками Ольга Владимировна держала перед собой то ли кастрюльку, то ли горшок — нечто, закутанное в теплый платок.

— Здравствуйте, Карл Христофорович… Я вот услыхала про вас и решила… В общем, господин Дронов позволил… Тут каша с мясом, Карл Христофорыч… Узников ведь положено кормить! Не обессудьте, ничего более я раздобыть не смогла… Вы не сердитесь?

— Сердиться на вас? Что за нелепость, простите? Разумеется, нет! — Карл бережно взял Дитятеву под локоток, подвел к нарам.

— Господи, Ольга Владимировна! Какими судьбами? Впрочем… Проходите, сделайте милость… Тьфу, о чем это я — в карцер приглашаю!

Растерянность Ландсберга, и нелепость ситуации были столь очевидны, что Дитятева невольно рассмеялась. Ойкнула, прикрыла смеющийся рот ладошкой, испуганно оглянулась на надзирателя. Дронов же, распустив по лицу умильные морщины, кивал как китайский будда: ничего, мол, ничего, дети мои!

— Не извольте беспокоиться, госпожа Дитятева! В отделении никого, кроме господина Ландсберга, нынче не содержится. Так что можете чувствовать себя совершенно свободно! Да-с! Проходите, ежели вам будет угодно. А желаете, я вас и господина Ландсберга в надзирательскую провожу? Там посидите… Желаете-с?

— Нет-нет! К чему это беспокойство? Впрочем… Как вы полагаете, Карл Христофорович?

— Мне все равно. Проходите сюда, Ольга Владимировна!

Вот уж кого Ландсберг сегодня не ожидал увидеть, так это ее. Ольгу Владимировна Дитятеву.

— Карл Христофорович, с кашей-то как? — жалобно спросила Дитятева. — Она остывает, знаете ли… Хоть и в платках.

Пряча улыбку, Ландсберг принял теплый сверток из рук посетительницы и предложил:

— Не сочтите за дерзость, Ольга Владимировна — может быть, и вы присоединитесь к завтраку узника? Знаете ли, будет потом что вспомнить — как вы на далеком Сахалине кушали в карцере окружной тюрьмы. Ложку, я смотрю, вы захватили, а у меня своя имеется тут. Из одной посуды есть, правда, придется — зато как романтично!

— А надзиратель? Он не воспротивится?

— Ну что вы, Ольга Владимировна! Да вы садитесь, садитесь вот сюда! Тут чисто, тюрьма совсем новая, сам проектировал и строил, как говорится. Вот так… Это называется — нары. Или, по-тюремному, шконка.

Смущаясь и неуверенно улыбаясь, Дитятева присела на краешек нар, взяла в руку ложку.

— Не стесняйтесь! И расскажите мне, что там на воле делается, Ольга Владимировна? Узникам, знаете ли, первым делом сообщают о том, что происходит за тюремными стенами.

— Да что тут особенного может происходить? Знаете, Карл Христофорович, мне кажется иногда, что на этом острове жизнь давным-давно остановилась, а время течет как-то по-иному, чем во всем другом мире!

Ландсберг держался просто, все время шутил и подбадривал посетительницу, и ее смущение необычной ситуацией мало-помалу проходило.

Под конец своего визита Дитятева, наконец, спросила — почему он не дал знать о случившемся с ним своим друзьям?

Ландсберг сразу стал серьезным.

— Друзьям? Милая Ольга Владимировна, у меня здесь нет и не может быть друзей.

— Но господин начальник округа Таскин и его супруга, как мне кажется, очень тепло к вам относятся…

— Да, это так. Но друзьями их не назовешь при всем желании. Они ценят во мне небесталанного, простите за нескромность, инженера и архитектора. Уважают мои знания и опыт, ценят то, что я усердно тружусь, по мере сил, во благо этой отдаленной части России. Но моего прошлого они, уверяю вас, не забывают! И никогда не забудут обстоятельств, благодаря которым я здесь очутился. Они поддерживают меня, как мне кажется, лишь в той мере, что достаточна для сохранения моей работоспособности. Так-то, Ольга Владимировна!

— Ну хорошо, пусть так! Но то, что вы здесь, и наказаны не за проступок, а лишь по своеволию господина Ковалева — разве здесь они не могли бы вмешаться?

— Могли бы, Ольга Владимировна. И вмешаются, ежели узнают. Но мне это вмешательство вряд ли пойдет на пользу.

— Отчего же?

— Ну, посудите сами! Карцер вполне комфортен, трехдневное заключение здесь не пойдет мне во вред. Только отдохну, знаете ли, от ежедневных текущих забот и суеты. И Ковалев будет удовлетворен. А теперь давайте рассмотрим ситуацию с моим досрочным освобождением. Меня выпускают, Ковалеву делают строгое внушение. Его досада и злость всех других моих врагов на «любимчика» начальства не исчезнут! За мной будут продолжать следить в десятки глаз, ждать случая, что я оступлюсь, нечаянно нарушу что-нибудь! Зачем мне это, Ольга Владимировна?

— Ну, коли так! — вздохнула Дитятева.

— Именно так! К тому же могу открыть вам «страшную» тайну: буквально через два месяца истекает пятилетний срок моей каторги, одна треть определенного судом наказания. И по закону я получаю право выйти на поселение — то есть становлюсь практически свободным человеком — правда, без права покинуть этот остров. Боже мой, Ольга Владимировна, вы только представьте — через самое скорое время я смогу сбросить этот проклятый каторжный халат! Мне не надо будет соскакивать с тротуара в грязь всякий раз при встрече с чином местной администрации! Так что пусть все идет так, как идет, Ольга Владимировна!

— Вы лучше меня знаете эту жизнь, Карл Христофорович. Простите, ежели сказала что не подумав. Конечно, поступайте так, как считаете нужным, но… Я полагаю, что, узнав о вашем несправедливом наказании, господин Таскин все равно накажет Ковалева!

— Ну и пусть! Господин Ковалев в этом случае все равно будет доволен тем, что я отсидел трое суток! Лучше расскажите, Ольга Владимировна, как ваши дела? Что с амбулаторией? Когда начинаете прием?

Дитятева просидела вместе с Ландсбергом в карцере почти два часа. И только долгое деликатное покашливание потерявшего вконец терпение надзирателя заставило Ольгу Владимировну подняться и распрощаться с Карлом.

Оставшись снова в одиночестве, Ландсберг с досады даже ударил себя кулаками по голове: и случай-то был удобный, и разговор о продолжающихся приставаниях к Дитятевой в посту затеялся… А он так и не решился предложить ей то, что прямо-таки напрашивалось. Почему?

Да и надзиратель Дронов, проводив посетительницу и снова зайдя к Ландсбергу, словно вскользь заметил:

— Уезжать бы надо отсель госпоже Дитятевой. Проходу ведь не дают ей наши постовые донжуаны… Впрочем, не мое это дело…

Успокоившись, Ландсберг сам ответил на свой вопрос: в нынешнем году до прибытия последнего парохода осенней навигации на Сахалин еще есть немного времени. Если Ольга Владимировна успеет понять, что ее затея с амбулаторией на каторжном острове зряшная, у нее будет возможность уехать отсюда. И в этом случае замужество, даже фиктивное, будет только связывать ее.

Ретроспектива-5

В середине июня 1886 года на рейде поста Дуэ встал пароход общества Добровольного Флота «Ярославль», доставивший на самую отдаленную сахалинскую каторгу империи очередную партию арестантов. Партия та была не совсем обычной: из пятисот невольников было сто семьдесят женщин. А среди них — знаменитая Сонька Золотая Ручка.

Сколько ни бегала знаменитая аферистка от полицейских чинов и сыскарей, а все ж однажды добегалась: осудили и посадили. В пересыльной тюрьме чуть не привалило нечаянное счастьишко Соньке: влюбился в нее надзиратель Михайлов, устроил ей отчаянный побег. И сам с ней сбежал, потеряв окончательно голову.

Однако в бегах парочка была недолго: подарив Михайлову ночь любви в стоге сена, Сонька оставила его спящего с безмятежной улыбкой на лице и попыталась в одиночку добраться до ближайшей железнодорожной станции. Там ее и поджидали сыскные. Надзиратель Михайлов был также арестован, прошел поспешную процедуру судебного разбирательства, и вскоре зазвенел кандалами по дороге на страшную Карийскую каторгу. Там он пробыл недолго, получил от помнившего его арестанта удар кайлом и был захоронен в безымянной могилке за околицей каторжанского поселения.

А беглянка под усиленной охраной и в кандалах была доставлена в Новгородский Централ, а оттуда через малое время в Одессу, где формировалась партия арестантов для отправки на Сахалин морем.

* * *

Женщины в этой партии оказались почти как на подбор: почти все молодки, осужденные за убийства и отравление мужей. Шестеро постарше попали под суд по вине соблазнителей и любовников, уговоривших любимых устроить пожары с целью получить страховое возмещение за сгоревшие дома и имущество. Несколько старух в партии получили каторгу за содержание притонов.

Практически всех невольных пассажирок объединяло то, что недолгое странствие по пересылкам быстро развратило их и сделало лютыми ненавистницами мужского племени. Поставив крест на своей добропорядочности, каждый день за решеткой они проживали как последний. Проституция и разврат были для каторжанок настолько обычным делом, что они занимались этим практически открыто.

Несмотря на то, что женское отделение на «Ярославле» было отделено от мужского решеткой, узницы охотно и не безвозмездно отдавались соседствующими арестантами через железные прутья. А когда «Ярославль» вышел в море и попал в тропические широты, путь к пароходным куртизанкам нашли и изголодавшиеся по женской ласке матросы экипажа.

Жара усиливалась с каждым днем. Первыми до «костюма Адама» разоблачились арестанты-мужчины. Женщины продержались на день-два дольше — сначала обматывая телеса неким подобием индийских сари, а потом, плюнув на стыдливость, тоже стали тоже расхаживать по плавучей тюрьме в чем мать родила. На крайний случай — прикрыв треугольники внизу живота чем-то вроде набедренных повязок. Напрасно старший помощник капитана Промыслов взывал их к совести или хотя бы естественной женской скромности — назло ему, из женского упрямства, они вскоре поскидывали с себя последние лоскутки.

В отчаянии Промыслов написал капитану докладную, в коей снимал с себя всякую ответственность за нравственную обстановку в тюремных трюмах. На капитанский совет был приглашен и пароходный доктор Паламарчук.

— А шо я могу поделать с этими бесстыдницами? — развел тот руками. — Прикажете забинтовать их? Так шо толку-то? От этакой жары у арестантов неминуемо возникают гноящиеся язвы. И нагота — лучшее лекарство для их лечения…

Однако если от вида обнаженных женских тел, в большинстве своем молодых, мужчины-арестанты из соседнего трюма испытывали только моральные страдания, военные морячки из караульной команды, пользуясь своим свободным состоянием, весьма скоро нашли практический выход из положения.

Матросы прорезали в парусиновых рукавах принудительной вентиляции дыру, горловина которой моментально в случаях тревоги стягивалась. И в тот же вечер, когда «Ярославль» встал на ночную стоянку у одной из станций в Суэцком канале, в женском отделении из вентиляции вылезли первые «пластуны».

Для порядка повизжав (впрочем, не слишком громко), женщины-арестантки тут же доказали, что у них практический склад ума.

— Чаво приперлись? А подарочки принесли? — встретил моряков разноголосый хор.

Старухи же, выскочив вперед и заслонив собой аппетитных товарок, начали ставить условия:

— Молодого тела захотелось, господа матросики? Извольте-позвольте! Только нынче у нас молодухи в полтинник идут! Да нам, старым, за «сватовство» по гривеннику! А иначе шум подымем!

Матросы переглянулись: такого оборота они не ожидали.

— Да на что вам деньги, бабочки? — попробовали они пойти на хитрость. — Все одно старший помощник на обысках все поотбирает! И потом: кто со служивых деньги-то за енто дело берет?

— Нет полтинничков — нет молодух! — стояли на своем старухи.

Пошептавшись, матросы решили пойти в обход, и стали обещать женщинам «важнеющие» подарки — не сейчас, разумеется, а чуть погодя, после прибытия парохода на острове Цейлон.

— Такие платочки из увольнительной вам принесем, бабочки — все на Сахалине вашем обзавидуются!

Но арестантки стояли насмерть:

— На Цейлоне вас то ли пустют на берег, то ли нет — неизвестно! А денюжки нам нынче требуются! Так что другого разговора не будет!

Матросы опять пошептались, потом один из них, кряхтя, уполз через лаз в парусине на волю — добывать у товарищей мелочь.

— Как зовут-то тебя? — спохватился после «сеанса любви» один из матросов, торопясь попасть ногами в штаны.

— Тебе кака разница? — хихикнула новоиспеченная «жрица любви». — Думаиш, тебя единого дожидаться тута буду?

Удовлетворенные матросы выползли через лаз, на ходу обмениваясь впечатлениями. А через несколько минут через «тоннель любви» полезла следующая тройка матросов, держа в зубах приготовленные полтиннички.

Простая и бесхитростная жизнь в женском арестантском отделении продолжала бить ключом и в следующую, и в последующие ночи. Не помогли и устраиваемые капитаном и его помощниками засады. Вскоре к караульным матросам присоединились многие из членов экипажа «Ярославля» — у тех с наличностью было получше. «Жрицы любви» подняли тарифы, но и это никого не останавливало!

Сонька в этих оргиях участия не принимала. Ей, хлебнувшей немало грязи в детстве и юности, все эти «непотребства», тем не менее, были чужды и противны. Может, оттого, что 35-летняя женщина была для молодых «кобелей» не слишком «лакомым кусочком»? Скорее уж наоборот: европейская знаменитость привлекала и самых молоденьких матросов — всякому было бы лестно при случае небрежно упомянуть о том, что нынче вот «оприходовал» ту самую Соньку Золотую Ручку. К ней подступались с недвусмысленными предложениями — она только сверкала глазами и недобро ухмылялась. А на слишком настойчивых в упор глядела своими глазами цвета стали так, что матросики мгновенно тушевались и отступали от знаменитости, ища женщин попроще и посговорчивее.

Заняв самое прохладное место в трюме, Сонька с недоброй улыбкой обмахивалась веером, сделанным их тряпочек и щепочек, и проводила время в размышлениях. О чем? О чем могла думать мадам Блювштейн, кроме как о свободе?

Надо заметить, что в последние годы она часто задумывалась о дочерях и их будущем, о своей старости. В свое время в российских городах и даже в Европе она благоразумно сделала несколько тайников, в которых хранила наиболее ценные ювелирные изделия, драгоценные камни. Ни одному следователю, ни одному суду она так и не призналась, что где-то хранится ее добыча. Дерзко отшучивалась, ссылалась на свое мотовство, на «слабую женскую память».

Часть драгоценностей она в свое время сумела превратить в звонкую наличность — но, увы, ее было немного. Чтобы выгодно, не за гроши продать легко узнаваемую «ювелирку», было нужно время, и, конечно же, свой, доверенный мастер. А с этим Соньке никак не везло! Мастера или бездарные попадались, или совсем бессовестные: когда она после очередной неприятности с арестом или короткой «отсидки» являлась за своим отданным на сохранение добром, ее «не узнавали», гнали прочь.

И все равно припрятанной добычи должно было хватить надолго — нужна была только свобода…

Единственным человеком, с Сонька охотно общалась во время более чем двухмесячного плавания на «Ярославле», был известный в воровском сообществе иван по прозвищу Сенька Блоха. Сближение было чисто деловым. Практичная Сонька отговорила Сеньку от планируемого им бунта на корабле, внушила ему, что эта затея изначально бессмысленна. Взамен она предложила вору побег во время стоянки парохода в Сингапуре. Подсказала она Сеньке и способ добыть цивильную одежду, необходимую для побега.

Попытка сбежать была неудачной: местный полисмен обратил внимание на подозрительную парочку, покидающую пустой причал Сингапура: оба были босиком. Сонька знала несколько иностранных языков и вполне могла бы заморочить полисмену голову. Однако у Сеньки Блохи не выдержали нервы, и при приближении стража порядка он попытался убежать. Парочку поймали, «разъяснили» и вернули беглецов на «Ярославль».

Побег грозил им новым судом и дополнительными годами каторги, однако капитан, поразмыслив, решил, что недосмотр наверняка обернется последствиями для него самого. И, не желая портить карьеру, не отразил попытки побега в судовых документах и рапорте начальству по прибытию «Ярославля» во Владивосток.

В каторжной столице напарникам пришлось расстаться: женщин на Сахалине в тюрьмы не сажали. А Сенька должен был направиться сначала в карантин, а потом в кандальную тюрьму для испытуемых. Однако перед расставанием он успел шепнуть подруге имя своего должника, который непременно должен был помочь аферистке разжиться деньжонками на первое время.

Надзиратель карантина, прилежно записавший прибывшую Софью Блювштейн в книгу прибытия и выдавший ей казенное платье взамен сданного, объявил:

— Мадам, поскольку женских тюрем на нашем острове нет, вы останетесь тут женщиной свободного состояния. После карантина, разумеется…

— У меня сродственница в посту Александровском живет, — перебила чиновника Сонька. — К ней хочу на постой! Я слышала, это не возбраняется?

— Родственница? — скривил губы надзиратель. — Поглядим! Вытряхните для начала свой мешок, мадам!

Сонька молча вывернула на прилавок тощий мешок. Надзиратель покосился на других досматриваемых женщин, у которых в мешках были отрезы индийских тканей, яркие платки, дешевые бусы.

— А тебе, значит, в этот рейс не подфартило? — чиновник по-свойски подмигнул Соньке и загоготал. — Или гордая очень оказалась?

— Не надо мне «тыкать», господин надзиратель! Мы с вами не кумовья…

— Гордая, значит, — констатировал чиновник. — Ну тогда мне остается напомнить вам про правила нашего «курорта». В сожительницы, полагаю, вы не попадете-с! Ежели обитать будете у родственницы в Александровске, поста не покидать ни при каких обстоятельствах. Завтра в семь утра явитесь в карантин на перекличку, доложите надзирателю адрес своего проживания. И так — каждое утро. Отсутствие на перекличке либо попытка покинуть пост приравниваются к побегу. Тогда уж не обессудьте, мадам: попадете в камеру. Завтра же вам выдадут казенный провиант. Довольствие здесь получают на месяц вперед — крупа, немного муки, соленая рыба. Настоятельно рекомендовал бы, мадам, явиться на перекличку с носильщиком, чтобы не бродить по посту с тяжелыми мешками. Несподручно, говорят, — и чиновник снова злорадно захихикал.

Намек на то, что Сонька выглядела старше своих тридцати пяти лет и по этой причине вряд ли будет востребована в качестве сожительницы, был достаточно прозрачен. Тюремный чин, донельзя довольный тем, что вот так, запросто и свысока беседует со знаменитой аферисткой, ожидал испуганных вопросов типа: а что же мне, бедной, делать теперь? И не дождался.

— Не извольте беспокоиться, господин начальник, — спокойно ответила Сонька. — Жилье в посту я еще до ночи сыщу, а за провиантом завтра кого-нибудь пришлю.

— У мадам есть средства? — насторожился надзиратель. — По закону это воспрещено!

— У меня нет денег, но есть друзья повсюду, господин начальник. В том числе и на вашем острове. Неужели вы не знаете русской поговорки: не имей сто рублей — и так далее?

— Как знаете, мадам. Я вас более не задерживаю, — чиновник побагровел, но сдержался, небрежно сдвинул в сторону арестантки ее нехитрые пожитки. И крикнул вслед все-таки, не сдержался:

— Хоть ты и Сонька Золотая Ручка, а правила у нас для всех едины. При встрече с начальством за двадцать шагов с тротуара сойти, поклониться непременно.

Покидав в мешок скудные пожитки, Сонька покинула канцелярию, и, не обращая внимания на откровенно любопытные взгляды писарей и мелких чиновников, вышла за дверь. Без жалости, холодно оглядела дожидавшихся своей очереди товарок с парохода. По существовавшей на острове неписанной традиции прибывших сюда для отбытия наказания особ женского пола оставляли на воле. Тех, кто помоложе и посмазливее, сразу разбирали в сожительницы зажиточные поселенцы, успевшие «подмазать» начальство. Старухи и немощные арестантки были предоставлены самим себе: пригреет кто — их счастьишко. Не пригреет — ходи по людям, проси милостыню Христа ради, или нанимайся для прокорма на самые грязные и тяжелые работы.

Вдоль сарая, как водится, фланировали разодетые «соискатели» сожительниц — «женихи». Накануне они уже все пороги в канцеляриях оббили:

— Ваше высокоблагородие, явите начальническую милость, дайте сожительницу!

— Это, брат, прежде было, что баб без ихнего спроса раздавали. Теперь только дозволяют брать. По согласию!

— Ну дозвольте взять бабу. Уговорю какую ни есть, всё едино!

— Да зачем тебе баба? Ты же пьяница, игрок!

— Помил-те, ваше высокоблагородие! Для домообзаводства!

— «Для домообзаводства»! — передразнивал «соискателя» чиновник. — Знаю я твое домообзаводство — тут же «на фарт» отправишь бабенку!

Вышедшую из сарая Соньку «женихи» удостоили лишь беглым взглядом. «То ли знают, кто я, то ли действительно постарела, — невесело подумала она. — Ладно, как бы там ни было — сожительство с кем попало в мои планы не входит!»

Никаких родственников у Соньки на Сахалине не было, да и быть не могло. Этот ход подсказал ей тот же Семен Блоха: проверять наличие родства никто не станет, зато «фатеру», мол, сыщешь по своим надобностям.

Буквально через несколько шагов она нашла небольшую стайку мальчишек, которые отличались от материковских оборванцев лишь необычно серьезными и даже какими-то взрослыми лицами. Поманив мальчишек поближе, Сонька заговорила специальным голосом классной дамы — звучным, строгим и в то же время привлекающим:

— Мальчики, я ищу квартиру с одинокой пожилой и чистоплотной хозяйкой. Желательно, чтобы она хорошо стряпала. Поможете — денежку получите. Ну как — по рукам?

Через четверть часа — поселок был совсем не велик — Сонька уже сговаривалась с хозяйкой, гренадерского роста бабой в таком же сером, как и у нее, грубом платье.

— Хорошо, пусть будет два рубля в месяц, с твоими дровами. Стряпня — еще рубль, за продукты буду платить по мере необходимости. Как тут с продуктами, кстати? Можно ли купить свежую телятину? Дичь?

— Коли деньга водится, все купить можно, — усмехнулась баба, бережно приняла в лопатообразные ладони три рублевые бумажки и ушла их прятать.

Решив вопрос с жильем, Сонька, не задерживаясь, вышла на улицу, к ожидающим ее оборванцам. Выдав провожатым гривенник, одного провожатого она задержала для особого поручения.

— Где-то тут есть кабак Гришки Рваного. Знаешь такого? Вот и отлично! Поди сейчас к нему и передай, что с «Ярославлем» приехала барыня, привезла ему привет с города Иркутска и просит вечером подойти к ней для разговора. Дом покажешь сам или объяснишь, как найти.

— Рваный — мужик свирепый, — шмыгнул носом посланец. — Да и к бабе нипочем не пойдёт. Ишшо и мне по шеям надает… Пойду к нему, коли чашечку винца нальешь потом!

— Во-первых, не к бабе, а к барыне, — поправила Сонька. — Во-вторых, скажешь ему, что привет с города Иркутска передает ему Семен Блоха. И что Семен очень сильно огорчится, коли Рваный не придет. И, в-третьих, детям вино пить никак нельзя. Ну, ступай, оголец!

Вернувшись в избу, Сонька прошла в отведенную ей половину, повалилась на кровать с соломенным тюфяком и стала терпеливо ждать визита Рваного.

Кабатчик, разумеется, пришел. В сенях послышался грубый голос, что-то загремело. Баба-гренадер встрепенулась, закрестилась, начала через дверь расспрашивать — кто да зачем? Вместо ответа вечерний визитер дернул дверь так, что нехилый засов, затрещав вылезающими гвоздями, тут же отлетел в сторону. Хозяйка, отскочив, тут же вооружилась здоровенной суковатой палкой и заняла оборонительную позицию.

Визитер, не обращая на дубину внимания, прошел к столу, тяжело сел, и только после этого повернулся к хозяйке:

— У тебя, что ль, Шурка, приезжая фря остановилась? Ну и зови ее, дура! Да не держись за свою щепочку, пока я те ее в зад целиком не засунул!

Сонька уже стояла в дверях, внимательно оглядывая визитера. Всё было так, как рассказывал Семен Блоха, старый вор. Росту Рваный не великого и не маленького, держался вольготно, говорил грубо. Однако прибежал на зов быстро, глаза беспокойные — значит, ничего хорошего от привезенного с города Иркутска привета не ожидает.

— Здравствуй, Григорий! — Сонька прошла к столу, села напротив кабатчика. — У вас тут на Сахалине все такие — неотесанные? Барыню, еще не видя, «фрёй» называешь, двери ломаешь, в дом входя, не здороваешься?

Кабатчик помолчал, тяжело мигая на «барыню» глазами и осмысливая услышанное. Осмыслив, решил пока держаться прежнего.

— Смелая ты, фря, однако! На «Ярославле», гришь, прибыла к нам? И, судя по понтрету морды лица и прочему обличью, на арестантской палубе? Хто такая будешь?

— Кто я — неважно. Важно то, от кого я привет тебе, Григорий, привезла. Семена Блоху-то помнишь?

— Был один косорылый в городе Иркутске вроде, — согласился Рваный. — Ходил еще так потешно — ровно подпрыгивал на кажном шагу. Словно блоха… От него, что ли?

— От него, от самого, — Сонька, прежде чем продолжить, повернулась к хозяйке. — Александра, любезная, не знаю, как тебя по батюшке, но у меня, как видишь, разговор с гостем серьезный. Ты бы в лавку сходила, что ли… Мыла хорошего купи, душистого. А мы с Григорием пока поговорим. Деньги вот возьми.

Дождавшись уходя недовольной хозяйки, Сонька поплотней прикрыла дверь и снова подсела к столу.

— Слушай сюда, Рваный, повторять не стану. Сенька Блоха со мной прибыл сюда, на «Ярославле». Да, я с арестантской палубы, ты прав. И он на той же ехал. Сейчас Сеня в карантине тюремном. Велел мне найти тебя, привет передать и про должок напомнить. Деньги пока не ему, а мне надобны. И побыстрей. Понятно?

— Ты, фря, в сурьезные мужские дела не лезь, — посоветовал Рваный с угрозой. — Наши счеты-расчеты — это не твоего ума дело! Сами с Блохой разберемся, коли свидеться удастся. Я ведь, милая, своё кандалами-то отзвенел, остепенился, заведение вот открыл, от начальства патент имею. Может, и свидимся с ним, а, может, и нет — это уж как я решу.

Сонька засмеялась. Смеялась долго, заливисто, и, как Рваному показалось, очень для него обидно. Впрочем, так оно и было.

Одна смеялась, другой тяжело ворочал мозгами — никто не обратил внимания на легкий скрип и шорохи под половицами. А если и обратил, то значения тому не придал: мало ли живности под полами в каждой избе живет! Мыши ли, крысы… Никто и не подумал, что хитрая хозяйка избы Шура, снедаемая беспокойством за немудрящее свое барахлишко, воспользовалась запасным лазом из старого огородного погреба в новый, вырытый под домой. И решила послушать, а паче того — убедиться, что новая жиличка и кабатчик Рваный не покушаются ее обокрасть. Отсюда и выплыла тайная встреча Соньки Золотой Ручки со старым должником ее нового «сердечного друга»: не утерпев, баба-гренадер позже рассказала об услышанном своему приходящему «хахалю». Тот — еще кому-то… Так и до Михайлы слушок докатился. И Ландсбергу было все доложено — как, впрочем, и многое другое из Сонькиных дел и делишек на каторжном острове Сахалине.

— Отзвенел, говоришь? — Сонька вдруг оборвала смех, презрительно оскалилась. — Остепенился? Врешь, Рваный! Ты ведь свою «пятерку» за два ограбления получил, да за кражонку в полтораста рублей. А хочешь, напомню, какое «погоняло» у тебя в городе Таганроге было, до Рваного еще? Дудошником тебя кликали — за то, что душить любил баб да барышень не сразу, а пальцами на горле играл, как на дудке. То перехватишь совсем воздух, то отпустишь маленько, чтобы засвистел горлом, захрипел человек. Тебе и морду порвала ножницами барышня недодушенная. Ты ее кончил, конечно, а сам из Таганрога съехал, потому как очень сильно тебя искать стали. Сказать — почему?

Даже при слабом свете единственной свечки стала хорошо видна смертельная бледность Рваного. Подавшись назад и вцепившись руками в стол, он молча открывал и закрывал рот, тряс пегой бородой.

— Потому тебя искать стали, Рваный, что не захотели господа сыщики такого убийцу больше в осведомителях держать. Глядишь, такого живореза пригреешь — и свои головенки полетят. Вот и отступились от тебя, платить за проданные тобою души воровские больше не стали, велели с глаз подальше убираться.

Сделав эффектную паузу, Сонька снова заговорила:

— Так-то, Дудошник! Не хочешь должок Блохе через меня возвращать — выбирай! Или снова кандалами зазвенишь за души погубленные, или шепнет Блоха иванам про тебя, стукача мерзкого… А иванам, сам знаешь, следствие да суды ни к чему, у них свое толковище.

Рваный вскоре покинул избу бабы-гренадера Шуры, оставив Соньке всю наличность, которая была при нем. Наличности этой было, к слову сказать, не слишком много — опасался сахалинский люд денежки по улицам носить, тем паче — по темному времени. Сонька же удовлетворилась клятвенным обещанием Рваного-Дудошника в самое близкое время вернуть должок с лихвою. Знала, не обманет.

Но слегка ошиблась Сонька в своих расчетах. Принеся на следующее же утро половину оговоренной суммы, Рваный ушел в глубокий запой. И через неделю, так и не «просохнувшим», был найден под воротами собственной своей избы с проломленной головой. Убийц, разумеется, так и не нашли… Да никто их, собственно, толком и не искал: сыщиков на каторжном острове отродясь не было, а тюремным властям хватало хлопот и забот со своими арестантами.

Впрочем, на первое время Соньке хватило и того, что удалось получить с кабатчика. Жила она весьма скромно, из роскошеств прежней свой вольной жизни оставила лишь вкусную еду. На свежую телятину и дичь и тратила, не торгуясь, все добытые деньги. И про Сеньку Блоху, нового сердечного своего друга, не забывала: редкий день не кланялась караульному солдатику из кандальной тюрьмы пятачком или гривенником и не шушукалась о чем-то с Сенькой где-нибудь в укромном уголке.

Прочие обитатели тюрьмы, включая самых отпетых, относились к сенькиной визитерше с большим уважением, отдавая должное редкой воровской масти и удачливости Соньки на этом поприще. Свиданиям старались не мешать, в разговор с Золотой Ручкой вступали только тогда, когда та сама заговорит. А Сонька, особо не чинясь, в такие разговоры вступала все чаще и чаще. Особо интересных ей людишек любезно приглашала на чашку чаю к себе на квартиру.

По посту Александровскому мадам Блювштейн ходила в платке и мышиного цвета платье тюремного покроя — правда, без желтого «туза» на спине, как предписывалось Уложением о наказаниях. Однако — с поднятой головой, с дощатых тротуаров при встрече с тюремным начальством, так требовалось по правилам, не спрыгивала. Между тем, за двадцать шагов до встречи с человеком в мундире арестантам предписывалось сойти с тротуара, снять шапку и низко поклониться. Кланялась Сонька лишь «самому-самому» начальству, остальных еле удостаивала коротким кивком.

Больше всего таким поведением мерзавки негодовали жены чиновников островной администрации, на которых распространялись общие требования к тюремному населению насчет уступания дороги и поклонов. Их Сонька и вовсе, казалось, не замечала. А, будучи окликнута и распекаема местной «дамой полусвета», глядела на нее обычно так, что со стороны и не понять, кто тут выше.

— Ну что тут поделаешь, матушка! — морщась, оправдывались после встреч мадам Блювштейн с негодующими женами местные чиновники. — Ну что поделаешь — сам знаю, что мерзавка эта Сонька! Дерзка и непочтительна, да! Но в «холодную» ее за это не запрешь! А про высечь «березой» особу женского полу с европейской известностью — и думать забудь! Порядка во всем прочем не нарушает, на проверки является вовремя, за околицу поста не выходит… Что-с? Ну да, валандается, она, конечно, с самыми подозрительными элементами. Так ведь и то сказать, матушка — ты ж ее к себе на «суаре» не приглашаешь, хе-хе! С кем ей тут разговоры еще говорить? То-то и оно, матушка! Что ходит к ней в избу всякая сволочь — про то властям тоже известно. Проверяли эти сборища, и не раз. Верь слову — не к чему придраться! Водки, собравшись, и то не пьют! Так что, плюнь, матушка, не обращай на мерзавку своего драгоценного внимания!..

Понемногу и перестали на хитрую мадам Блювштейн внимание обращать. Ей же, видимо, только и мечталось — бдительность окружающих усыпить, да чтобы о ней хоть на короткое время забыли.

Не прошло и полугода, как стылой и промозглой сахалинской зимой с одной из почтовых «собачьих» экспедиций из Николаевска пришло неожиданное по своей сути письменное распоряжение генерал-губернатора относительно Сеньки Блохи. Кандалы с Сеньки предписывалось снять, а по истечении годичного пребывания в каторге, при условии примерного поведения, перечислить его в ссыльнопоселенцы. Допросили с пристрастием насчет неожиданной милости генерал-губернатора самого Сеньку — тот божился и клялся, что никаких прошений не писал, и писать не мог по причине полной своей темноты и неграмотности. Улыбался, правда, он при этих клятвах так, что и слепому было видно: генерал-губернаторская милость неожиданностью для него не стала.

Нешто Сонька для своего разлюбезного друга расстаралась? Но сахалинские чиновники и помыслить не могли о том, чтобы Его высокопревосходительство мог благосклонно отнестись к просьбе хоть и всероссийской, но все же пребывающей на каторге знаменитости. Самого генерал-губернатора же, понятное дело, спрашивать не посмели. Позвали кузнеца для расковки, и стал Сенька Блоха, не дожидаясь перечисления в ссыльнопоселенцы, практически вольным человеком — если читатель, конечно, помнит о порядках в сахалинских тюрьмах того времени.

Жить он, естественно, переселился к той же бабе-гренадеру, где квартировала его подруга. Надзиратели, и, как поговаривали, сам начальник тюрьмы, получили хорошего «барашка в бумажке», и не беспокоили Сеньку требованиями об обязательных явках на ежедневные проверки и переклички. Старый вор и так, считай, каждый божий день объявлялся в тюрьме, шушукался с дружками-приятелями. А Сонька, наоборот, в кандальной появляться и вовсе перестала, чем огорчила разве что караульных солдатиков, приученных ею к ежедневной «копеечке».

Глава шестая. Фиктивный брак

По истечению третьих суток назначенного Ковалевым наказания Ландсберг из карцера был выпущен. С надзирателем Дроновым расстались сердечно: несмотря на его протесты, Ландсберг насильно засунул ему в кармашек денежную ассигнацию «за беспокойство».

Уже подходя к снимаемой квартире, Ландсберг был встречен посыльным из окружной канцелярии, разыскивающим его по приказанию Таскина.

— Господин начальник еще вчерась вас, господин Ландсберг, оченно разыскивали. И сёдни с утра спросил. Сердитый! А вас нигде нету — не знаем, что и думать…

— Где изволите пребывать, Ландсберг? — с порога обрушился на него окружной начальник. — Что за вольности? Вы, кажется, числитесь на казенной службе-с! Уезжаете из поста по делам — извольте ставить в известность! Тут строительство встало — а вас нету нигде! Итак?..

— Был подвергнут трем суткам ареста в карцере, господин окружной начальник. Только что освободился.

— Та-ак! — Таскин отскочил назад, вернулся за свой стол, переложил на нем бумаги и вновь поднял взгляд на Ландсберга. — Кем и за что были наказаны?

Не вдаваясь в подробности, тот коротко, по-военному ответил.

— Понятно, — протянул окружной начальник. — Ну, с господином Ковалевым я, разумеется, побеседую по душам. Но почему, скажите мне, ни одна собака не доложила мне о сём инциденте? Не в пустыне, чай, обитаем!

— Не могу знать, господин начальник.

— Стало быть, Ковалев и запретил докладывать о вас… Ладно, Ландсберг, ступайте, срочно займитесь стройкой! И… простите, ради создателя, что накинулся на вас сгоряча! Ступайте, ступайте!

Хлопоты по устранению непорядков на стройке отняли у Ландсберга всю первую половину дня. Закончив с делами, он пообедал в трактире, подумал и решил навестить Дитятеву. Повод был — поблагодарить за проявленное внимание к вчерашнему узнику.

Его визиту Ольга Владимировна явно обрадовалась. Вскочила из-за стола, за которым занималась фасовкой лекарственных препаратов, разгладились две симпатичные вертикальные морщинки на лбу, простое лицо ее осветила широкая улыбка.

— Здравствуйте, Карл Христофорович! Вы уже на свободе — я так рада! Проходите — вы у меня в амбулатории впервые, кажется? Проходите, проходите — посетителей у меня, как видите, нет! — невесело рассмеялась Дитятева.

— Не прониклись, значит, пока наши поселянки идеями амбулаторной помощи столичного акушера? — пошутил Ландсберг. — Не переживайте, проникнутся! В очередь еще стоять будут — вот когда вы вспомните с тоскою эти дни без посетителей!

— Да уж… Хотите чаю, Карл Христофорович? Я сегодня у Есаянца в магазине четверть фунта свежего, как нарочно, взяла. Говорит, что из последнего сплаву чай…

— Да вы уже и по-сахалински говорить начали, Ольга Владимировна! «Сплав»! Коммерсантов здешних по именам величаете… Даже и не знаю, хороший это признак или нет, право…

— Уезжать мне надо, наверное, Карл Христофорович! Последний пароход, мне говорили, месяца через три придет… Хотя обидно, — Дитятева с досадой прикусила нижнюю губу.

Ландсберг деликатно промолчал, не стал задавать очевидного вопроса. Он знал, что даже палубный билет 3-го класса до Одессы нынче стоит не менее ста тридцати рублей. Денег же у Дитятевой просто нет: сто рублей, переданные им на нужды амбулатории от имени несуществующего благотворительного фонда через супругу окружного начальника, наверняка потрачены на лекарства и аренду помещения. Сейчас или никогда, решил он.

— Ольга Владимировна, у меня есть к вам разговор, — осторожно начал он. — Надеюсь, что поймете вы меня правильно… Знаете, когда вы посетили меня вчера в карцере, мне показалось, что мы… мы с вами понимаем… Способны понять друг друга. Вам не кажется?

— И у меня возникло такое же ощущение, — слабо улыбнулась Дитятева. — Прошу вас, говорите, не смущайтесь! Знаете, после всего того, что мне довелось услышать на вашем острове…

— Ольга Владимировна, нравы здесь ужасные! Не мне вам об этом говорить — на себе испытали, я знаю! В том числе и отношение к женщинам… Причем не только простолюдины, но и интеллигентные, какими они, во всяком случае должны быть, люди исповедуют какое-то скотское, извините за слово, отношение к женщине. Ну, вы знаете…

— Знаю, к сожалению…

— Ну а поскольку вы приехали одна, то данное обстоятельство пробудило к вам повышенный интерес местных… не сказать ли донжуанов? Так вот, Ольга Владимировна, перед вами стоит непростой выбор. Либо просто уехать отсюда, признав при этом свое поражение и похоронив благородную идею помощи нуждающимся. Признав, что напрасно потрачены время, средства. Либо… Либо остаться, одновременно положив конец всем этим гнусным преследованиям. Что вы предпочитаете? Скажу сразу: я готов от всей души, искренне, поверьте, помочь и в том, и в другом вашем решении! Что скажете?

— Спасибо, Карл Христофорович! Но я… Я решительно не понимаю, как вы можете мне помочь? И смогу ли я, извините, принять вашу помощь? Говорите прямо, прошу вас!

— Если вы решите уехать, я легко ссужу вам сумму, достаточную для покупки билета второго класса на пароход до Одессы и далее до города, который вы укажете. Не качайте головой, я получаю за свою службу неплохое по здешним меркам жалованье, и за пять лет у меня образовалась изрядная сумма накоплений. Тем более что тратить тут деньги особо и некуда. Дружеский заем, ни к чему не обязывающий, поверьте! Как сможете — вернете, мне тут еще долго оставаться…

— Такой вариант можно было предположить, — Дитятева встала, подошла к окну, немного помолчала и резко повернулась к вскочившему следом Ландсбергу. — Ну а если я решу остаться?

— В этом случае я вижу единственный выход, Ольга Владимировна. Фиктивный брак. Своего рода сделка, освященная церковными, тем не менее, узами. Такой брак сразу положит конец назойливому вниманию здешних донжуанов и положительно изменит ваш общественный, так сказать, статус.

— Но… Но у меня нет жениха, Карл Христофорович! Ни здесь, ни где бы то ни было, — Дитятева залилась краской до основания высоко взбитых впереди волос. — Не могу же я пойти к кому-нибудь из здешних холостяков, предлагавших мне пойти к нему в сожительницы и заявить, что согласна — только через венчание в церкви!

— А что бы вы сказали, если бы такую сделку предложил вам я?

— Вы?!

— Я понимаю — каторжник. Осужденный преступник, да! — горько покачал головой Ландсберг. — Лишенный, к тому же, по приговору суда и дворянства, и прав состояния. Я понимаю ваши чувства, Ольга Владимировна. Простите за дерзость, я не желал вас обидеть или оскорбить. Наверное, мне лучше сейчас уйти…

— Погодите, не уходите! — попросила Дитятева, видя, что Ландсберг направился к двери. — Я действительно удивилась столь неожиданному… предложению. Однако я вовсе и не думаю, что вы хотели оскорбить меня. Но все это так внезапно! Мы почти не знаем друг друга, и вы предлагаете мне свою жертву…

— Давайте я уж договорю, Ольга Владимировна, — Ландсберг решил немного схитрить. — Во-первых, это не жертва, а сделка, сулящая выгоду не только вам, но и мне. Видите ли, относительная свобода, которой я пользуюсь здесь, по сути своей незаконна. В том числе и мое проживание на съемной квартире. Это воля здешнего начальства, которому нужны мои опыт и инженерные знания. На вольное поселение я могу быть перечислен по истечению трети назначенного судом наказания — через два месяца. Если завтра я стану неугоден начальству, или оно сменится — меня снова отправят в тюрьму. Однако законный брак дает осужденному право на собственное домообзаведение. И наш фиктивный брак узаконил бы мою свободу — то есть, был бы небезвыгоден и для меня, Ольга Владимировна!

— А что во-вторых? В-третьих?

— Согласившись на фиктивный брак со мной, вы вольны расторгнуть его в ту самую минуту, когда захотите. Это тоже предусмотрено законодательством в отношении супругов осужденных. Ну и, наконец, прошу не забывать о том, что я все-таки потомственный дворянин! И никакой суд не в силах лишить человека его сущности. Вы должны знать, Ольга Владимировна, что я никоим образом и никогда не посягну на вашу честь, на вашу свободу. Вы были и останетесь вольным, свободным человеком!

— Я… Я не знаю. Карл Христофорович! Право, не знаю! Это так неожиданно…

— Понимаю. К тому же считаю своим долгом предупредить вас об «оборотной стороне» медали, так сказать. Приняв мое предложение, вы избавитесь от назойливого внимания женолюбов, но за спиной наверняка будете слышать — по крайней мере, первое время — злые голоса типа «каторжанка», «жена убийцы» и прочее. Так что вам стоит подумать. Ну а я засим все же покидаю вас, Ольга Владимировна. Решайте, я вас не тороплю!

На улице Ландсберг постоял на крыльце, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул пахнущий прелыми листьями прохладный осенний воздух. Признаться, он и сам себе удивлялся, предложив Ольге Владимировне хоть и фиктивный, но все же брак. А если она согласится? Писать ли об этом матушке? Брату Генриху? Наверное, стоит им сообщить — ведь если, не приведи господи, с ним что-то случится, известие о тайной женитьбе сына и брата неприятно поразит их.

В том, что Дитятева останется на Сахалине и примет его предложение, он не сомневался. Слишком далекий путь сюда она проделала для того, чтобы бросить выбранное дело на полпути и уехать. Кроме того, из немногих бесед с Ольгой Владимировной он сделал вывод о том, что семья ее небогата, и мысль о невозможности вернуть в обозримом будущем крупный долг угнетает девушку.

После состоявшегося разговора он дважды встречался с Дитятевой в обычном их месте — поселковой библиотеке. Говорили о чем угодно — только не о решении, которое Ольге Владимировне предстояло принять уже совсем скоро. Ландсберг постоянно ловил ее пытливые вопрошающие взгляды, но корректно молчал, не торопил.

В третью встречу замалчивать решение было уже недосуг: на рейде Дуэ ошвартовался пароход Добровольного флота — тот самый, который пять лет назад привез Ландсберга на остров в тюремном трюме — «Нижний Новгород».

— А свадебное застолье нам тоже надо будет устраивать? — неожиданно, но как уже о решенном вопросе спросила Ольга Владимировна.

Ландсберг ободряюще улыбнулся:

— Непременно, Ольга Владимировна! Скромное пиршество — но придется! Для всех, включая моего самого близкого друга и компаньона Михайлу, наш брак должен выглядеть настоящим. И жить нам придется под одной крышей, вы уж не обессудьте! Сниму целый дом — хотел было купить что-нибудь, но подходящего в посту нынче ничего нет. Построю со временем — я ведь инженер-архитектор, в конце концов!

— Ну, такие траты, по-моему, вовсе ни к чему! — запротестовала Дитятева.

— Отчего же? — усмехнулся Ландсберг. — Отчего же — я ведь вам еще не рассказал о своих дальнейших планах на будущее. Мне понадобится большой дом…

Обвенчаться Ландсберг и Дитятева решили через два месяца: при всей условности их брака подготовка к подобному событию требовала времени. Взять то же подвенечное платье — вряд ли его сошьют местные портнихи. Значит, надо ехать либо в Николаевск, либо во Владивосток. Да мало ли еще что… А вот о помолвке следует объявить не мешкая, чтобы пресечь все приставания местных донжуанов.

К тому же, через два месяца истекала треть срока Ландсберга, и можно было с полным правом ходатайствовать о перечислении в ссыльнопоселенцы.

Первой о предстоящей свадьбе Ландсберга и Дитятевой была поставлена в известность супруга окружного начальника — сам он был в это время в отъезде во Владивостоке. Если мадам Таскина и удивилась, то очень ловко это скрыла. Она поддержала и ободрила Ольгу Владимировну, хорошо отозвалась о «женихе».

— Он, конечно, каторжник, милочка. И даже убил кого-то, говорят, — чего уж тут скрывать. Но даже Библия учит: не судите, да не судимы будете. Помните? Не знаю, право, то ли тут трагическая ошибка молодости, то ли еще что, — но человек он глубоко порядочный, это сразу видно. Да и знаем мы его с мужем давненько — три года, почитай, как супруг сюда назначение получил. Достойный молодой человек! Люди судачить будут? Не стоит на это обращать внимание, милочка! Люди в большинстве своем злы по своей природе.

С Ландсбергом мадам Таскина говорила более откровенно:

— Скажите мне по совести, Карл Христофорыч: ваше решение продиктовано лишь желанием оградить Ольгу Владимировну от назойливости наших поселковых кобелей? Или же… Или тут примешаны и чувства? Скажите честно, я даю слово сохранить вашу тайну!

— Хм… Мария Петровна, а почему вы решили, что мой будущий брак с Ольгой Владимировной является фикцией? — чуть растерялся Ландсберг.

— Вы не умеете лгать, Карл Христофорыч! — погрозила пальцем Таскина. — Я ведь давненько с вами знакома, успела многое в вас понять. На мой взгляд, вы принадлежите к немногочисленной, к сожалению, категории мужчин, которые к браку относятся весьма серьезно и ответственно. Такие мужчины женятся только на истинно любимых ими женщинах. И не умеют скрывать свою любовь. А у вас… У вас, Карл Христофорыч, нет того огня в глазах! Нет, я прекрасно понимаю и одобряю ваш поступок — но ведь это только жалость, не правда ли? Желание сильного человека взять под свою защиту того, кто слабее. Я не права?

— Сдаюсь, Мария Петровна! — шутливо поднял руки Ландсберг. — Сдаюсь и преклоняюсь перед вашей прозорливостью. И еще надеюсь, что никто в нашем Александровске таковой больше не обладает! Действительно, мы с Ольгой Владимировной решили, что статус замужней дамы — единственный выход в ее положении, не считая отъезда с Сахалина.

— Скажите, а она вам совсем не нравится? Или ваше сердце занято другой, Карл Христофорович?

— Мадмуазель Дитятева очень добрый, простой и славный человек, Мария Петровна. К перечисленным качествам стоило бы добавить ее целеустремленность, упорство в достижении цели и смелость. Да-да, Мария Петровна, именно смелость! Согласитесь, что дать согласие на бракосочетание с нынешним каторжником и вчерашним… преступником — это вызов нашему обществу. Впрочем, все эти дополнения я бы отнес к качествам, более ценимым мною в мужчинах, нежели в женщинах.

— А вы не ответили на мой второй вопрос, хитрец этакий! — засмеялась мадам Таскина.

— Извольте! — пожал плечами Ландсберг. — Когда-то, в моей прошлой жизни, в Санкт-Петербурге, у меня была невеста. Я любил ее всем сердцем, и она, мне кажется, платила взаимностью. Но потом все рухнуло, Мария Петровна. Она вернула мне обручальное кольцо, а ее отец прислал гневное письмо с требованием навсегда исчезнуть из их жизни. Два года назад, как сообщали петербургские газеты, моя невеста вышла замуж и, кажется, покинула с супругом Россию. Разумеется, я помню свою Марию. Помню, и если кого-то и виню, то только себя. Вот так-то…

— Вы славный человек, Карл Христофорыч! — Таскина встала, давая понять, что беседа закончена. — Надеюсь, что когда-нибудь и вы будете счастливы. Разумеется, я непременно сразу же сообщу своему супругу вашу новость — не раскрывая ему ваших с Ольгой Владимировной тайн. И уверена в том, что он тоже будет рад за вас. И, конечно же, никаких препятствий для вашего бракосочетания не будет-с!

Так оно и случилось. По возвращению начальника округа из служебной поездки во Владивосток, Ландсберг был немедленно им вызван.

Получив нынешнее свое назначение относительно недавно, Таскин сразу прослыл у сахалинских чиновников большим либералом и даже любителем «излишнего гуманничания» с арестантами. Последние же не могли нарадоваться новому начальнику, практически изжившему в округе процветавшее наказание розгами. Будучи строг и требователен к лентяям и бездельникам, Таскин все же особо выделял среди прочей ссыльнокаторжной публики людей интеллигентных и образованных, отлично понимая, что на каторге им приходится тяжелее, нежели простолюдинам. Таскин не раз устраивал разносы надзирателям и тюремным смотрителям, если узнавал, что те ставят на тяжелые общие работы попавших на каторгу образованных людей. И доказывал, что те принесут округу гораздо больше пользы, ежели будут заниматься не добычей угля в шахтах или тасканием бревен, а более привычными занятиями в школе, на метеостанции или в канцелярии.

— Ландсберг, я тут только что случайно узнал, что вы, отбыв по приговору суда уже без малого треть назначенного вам наказания, не воспользовались своим правом. И даже не написали прошение о перечислении вас в ссыльнопоселенцы. Это тем более странно в преддверии скорых перемен в вашей судьбе, о которых мне сообщила Мария Петровна. Не мне вам говорить, Ландсберг, что и божьи, и человечьи мельницы мелют медленно. Пока бумага пройдет все инстанции… Словом, могу я узнать причину такого равнодушия к собственной судьбе?

Ландсберг чуть заметно пожал плечами:

— Грех мне на судьбу жаловаться, ваше превосходительство! Я и приговорен был, как изволите видеть из моих документов, к каторжным работам в рудниках. А между тем занимаюсь бумагами в канцелярии. Как говорят, от добра добра не ищут. Да и срок не вышел пока. Так что не смею никоим образом искушать судьбу-с…

— Перестаньте, любезный! — махнул рукой Таскин. — Кому бы была польза от того, что вас, формальности ради, назначили бы на работу в каменоломню? Вас бы, наверное, и на свете уж не было. Тогда как на своем месте вы приносите округу ощутимую практическую пользу… Да вы садитесь, садитесь, Ландсберг! — спохватился Таскин.

— Благодарю, ваше превосходительство…

— Значит, скромничаете, Ландсберг? Уверяю вас, это не тот случай, когда скромность уместна! Ну, я еще могу понять, когда ссыльнокаторжный не торопится с прошением, если у него нет ни гроша за душой на домашнее обзаведение. — Таскин вышел из-за стола, сделал несколько быстрых шагов по кабинету и столь же стремительно вернулся за стол. — Ведь выделяемая казной сумма на домообзаведение, чего уж тут, невелика и несоразмерна предстоящим тратам выходящего на свободу ссыльного поселенца. Но вы-то, батенька, жалование тут получаете! Пусть не великое, вашим знаниям и умением мало соответствующее — но ведь вы и живете скромно! Я, признаться, и справки о вас наводил — в карты не играете, водку не пьете… И женитесь, к тому же! Черт возьми, Ландсберг, до конца нынешнего же дня ожидаю от вас прошения о перечислении в ссыльнопоселенцы! Полагаю, что легко смогу присоединить к вашему прошению и свое ходатайство — не думаю, чтобы его высокопревосходительство губернатор отказал нам с вами, гм! Место в моей канцелярии, разумеется, остается за вами, коли вы этого пожелаете. Более того — я буду просить вас не покидать этого места! И готов ходатайствовать о прибавке вам жалования. — тем более, что в качестве поселенца вам уже не будет нужды числиться по нашему ведомству простым надзирателем. Ну, что скажете, Ландсберг?

— Что вы слишком добры, ваше превосходительство. И коль вы уверены, что я не получу унизительного отказа в своем прошении… Благодарю, ваше превосходительство!

— Ну вот и славно, Ландсберг! Вот и славно! Место вы оставляете за собой, надеюсь?

— Почту за честь, ваше превосходительство! — Ландсберг, поняв, что разговор закончен, легко поднялся на ноги и поклонился.

— Ну а на свадьбу-то позовете? — прищурился Таскин.

— Непременно, ваше превосходительство! Первыми гостями с супругой будете!

— Так я жду, Ландсберг, вашего прошения до конца дня! — напомнил Таскин. — Жду и надеюсь, что очень скоро вы сможете выбросить этот ужасный халат с тузом на спине, а я стану обращаться к вам иначе: «господин Ландсберг»…

Как и предсказывал Таскин, прошение о перечислении осужденного в ссыльнопоселенцы высоким начальством было легко подписано. Не возникло никаких проволочек и в дальнейших «странствиях» необходимых бумаг относительно перечисления в бюрократически-отлаженном механизме островной тюремной администрации.

Выйдя на вольное поселение, кое-какие свои привычки, сложившиеся за пять лет каторги, бывший офицер с некоторыми колебаниями, но изменил. Заказал себе у портного скромное платье наподобие полувоенного мундира и темное, статского покроя пальто с барашковым воротником. Вновь, как некогда на военной службе, отрастил усы. Исхлопотал он и разрешение на возведение дома, выбрав место недалеко от речки, на самой окраине поста, выправил заказ у казны на заготовку потребного леса и досок, а потихоньку от начальства пообещав артельщикам-лесорубам по дополнительной полтине за каждое доброе бревно. Лес на Сахалине заготавливали только в зимнее время, и само строительство, таким образом, автоматически отодвигалось на следующую весну. Зато материал для строительства, в видах приближающейся зимы, можно было заготовлять.

С квартиры Фролова пришлось съезжать из-за тесноты и неудобства для будущей семейной жизни. Новое жилье удалось найти без особых хлопот, причем с новой квартирной хозяйкой Ландсберг уговорился и насчет столования.

На службе Ландсберг держал себя так же, как и раньше — скромно и незаметно. От дополнительного приработка — оплачиваемой переписки бумаг и сочинения всяческих прошений — он отказался в пользу товарищей-писарей, изрядно их этим порадовав. Двух из писарей, наиболее сообразительных и порядочных, позвал к себе на открывшиеся вакансии помощников по архитектурной и строительной частям.

На Сахалине выпал первый снег наступающей зимы, завыли первые метели — поначалу слабые, вполсилы. В это время и до прихода весны жизнь в посту словно замирала. Закончился здесь и строительный сезон: то, что запланировано, было построено, а незавершенные здания были заколочены до тепла. Как и прежде в это время года, Ландсберг обнаружил, что у него появились свободные от службы и чтения часы, которое решительно нечем было занять.

Второе «открытие» он сделал в лавках и магазинчиках Александровского поста, куда часто стал заглядывать в поисках всяких хозяйственных мелочей для будущего дома. Местная торговля, как оказалось, имела удивительно убогий ассортимент предлагаемых сахалинцам товаров. Размышляя над этим и другим обстоятельствами, Ландсберг однажды поймал себя на мысли: а что, если и ему заняться торговлей? И показать всем местным горе-торгашам, как надо грамотно вести дело?

Сначала Ландсберг лишь улыбнулся от нелепицы, вдруг пришедшей в голову — ему, дворянину и офицеру, заняться коммерцией! Потом улыбаться перестал, припомнив, что к прошлой жизни возврат просто невозможен. Балы в дворянских собраниях, шумные вечеринки с товарищами-офицерами, театральные ложи и даже тяготы боевых походов — всё это, увы, уже не для него… Стать анахоретом, книжным червем в тридцать с небольшим лет?

Долгими же зимними вечерами, то и дело беря в руки скуки ради давно вычерченный им план будущего дома, он стал ловить себя на мысли о том, что невольно прикидывает пропорции, которые надо соблюсти при устройстве в этом своем будущем доме небольшого магазинчика.

Наконец, зима — первая свободная зима Ландсберга на каторжном острове — полностью вступила в свои права. На пустыре будущего подворья начал расти штабель бревен — правда, рос он не слишком быстро, ибо при лесозаготовках сначала исполнялись казенные подряды, а «на сторону» канцелярия тюремного управления официально могла продавать только некондиционные, забракованные десятниками лесины. Впрочем, на острове все, от мала до велика, знали, сколь зыбка и призрачна граница сговорчивости заведывающих заготовкой деловой древесины для казенных надобностей, и сколь велика убедительная сила «барашка в бумажке». Деньги у Ландсберга, благодаря его аскетическому образу жизни, водились, и при желании он легко и моментально мог бы решить свой «древесный вопрос». Однако, чувствуя стойкое неприязненное внимание к себе со стороны большинства чиновников тюремного ведомства, он совсем не желал осложнять себе жизнь, болезненно дорожа теми крохами спокойствия, которые имел.

Опять же, скуки ради, Ландсберг без труда выправил в тюремной канцелярии дозволение на покупку охотничьего оружия, и вот тут уже скупиться не стал. Дрянные дешевенькие берданки из лавочек местных коммерсантов его никоим образом не прельщали, и по случаю Ландсберг выписал себе из Владивостока несколько великолепных ружей льежской работы, а к ним маузеровский карабин. Оружие, чтобы не ждать начала навигации, было решено отправить из Владивостока в Николаевск по «зимнику». А уже оттуда, через Татарский пролив, его доставят на остров гиляки, возившие на собачьих упряжках на Сахалин почту. Таким образом, Ландсберг рассчитывал, что вторую половину зимнего охотничьего сезона он не упустит.

Свадьбу вскоре после рождества сыграли более чем скромную. Гостей в откупленном по этому случаю трактире набралось шесть человек — окружной начальник и начальник канцелярии с супругами, Михайла и новый квартирный хозяин Ландсберга, не пригласить которого он посчитал просто неудобным.

Возвращаясь ежевечерне — Ландсберг со своей службы, а Ольга Владимировна из амбулатории — новоиспеченные «супруги» ужинали и, испытывая смущение от своего положения, спешили разойтись по своим комнатам. Ландсберг боялся, что любое проявленное им внимание может быть расценено как приставание, усугубленное зависимым положением Ольги Владимировны. Она же, по всей вероятности, опасалась примерно того же самого — за исключением мотивов.

Зная о фиктивном характере брака Ландсберга, Таскин благородство своего заведывающего архитектурной частью оценил. И со своей стороны предложил идею ввода Ольги Владимировны Дитятевой в дамское общество поста Александровский. Главным «инструментом» и действующим лицом предстоящей акции была достопочтенная супруга Таскина, второе «дамское лицо» в высшем сахалинском обществе после генеральши.

Дело в том, что в акушерскую амбулаторию Дитятевой пациентки по-прежнему не спешили. Простолюдинки, для которых, собственно, и был открыт прием, не ходили сюда по причине недоверия. Традиционно докторами во всех городах и весях России были только мужчины, — а тут молодая женщина!

— Барыня, известное дело! — судачили в посту. — Скучно ей, вот и решила пользовать простой народ. А чё оне понимают в болезнях, барыни-то? Дохтура, известно, наукам всяким обучаются. Деньгу за визиты, опять же, берут. Раз берут — значить, умеют! А энта фря за бесплатно к себе приглашает. А то и гривенник-двугривенный еще сама сунет, ежели поплачешься на бедственное свое положение. Не-е, энто не дохтур! А ежели дохтур — то почему, скажите-ка мне, бабоньки, к ей благородные дамы да чиновницы не ходют? То-то же!

Жены сахалинских чиновников в амбулаторию Дитятевой, действительно, не ходили — однако причины столь явного саботирования были иными. Во-первых, «дворяшка»-акушерка приехала на Сахалин, в нарушение всех приличий, одна, без мужчины. А кто в приличном обществе в одиночку появляется? Известно, либо легкомысленные особы безнравственного статуса, либо эти нигилистки, из новомодных. Якшаться с такими — глядишь, и свою репутацию подмочишь.

Во-вторых, ходить в «заведение для бедных» представлялось для дамочек сахалинского «света» вообще зазорным.

Мария Петровна Таскина идею мужа всецело поддержала, и вскоре дамское общество сахалинской столицы стало перешептываться о том, что экипаж окружного начальника стал довольно часто доставлять к акушерской амбулатории супругу окружного начальника. Таскина не спешила протежировать «новое светило на медицинском небосводе» Сахалина и терпеливо ждала вопросов по этому поводу. И они, разумеется, последовали.

— Нет, со здоровьем у меня все в порядке, милочка! — снисходительно улыбалась Мария Петровна. — Просто, знаете ли, надо не только модные журналы читать. Живем-то на краю света, вдали от новых идей и веяний, в том числе и медицинских. А вот петербургский профессор Ростоцкий, европейское светило в области женских болезней, пишет об огромном значении профилактических врачебных осмотров. Понимаете, милочка, важно обратиться к доктору не тогда, когда болезнь уже проявилась и изрядно подкосила женский организм, а гораздо раньше, пока мы действительно здоровы. И когда есть только признаки заболевания, внешне порой совершенно не заметные. Мой супруг рассказывал мне, что в китайской медицине, к примеру, доктора получают свои гонорары только пока пациент здоров — сами понимаете, милочка, что их доктора крайне заинтересованы в благополучии своих пациентов! Кстати же, Ольга Владимировна Дитятева и училась на курсах, где преподавал профессор Ростоцкий!

— Знаете, не хочу сказать ничего плохого о наших сахалинских докторах, но спросите-ка у них, мон шер, когда они последний раз были в Петербурге либо в Москве! — рассуждала мадам Таскина с другой подругой. — Им просто некогда оторваться от здешней практики! Ведь они, бедняжки, вольно или невольно, но давно стали заложниками нашей отдаленности от центров цивилизации! Дикарями, отставшими в медицине на десятилетия! И потом, милочка, — практика у наших сахалинских докторов почти исключительно мужская, согласитесь! А наши женские организмы, вы это прекрасно знаете, устроены гораздо сложнее, нежели примитивные мужские. Читали, что пишет об этом в последнем нумере журнала «Ланцет» профессор Ростоцкий?

О «Ланцете» никто из сахалинских дамочек, разумеется, и не слыхал. Издание это приходило на Сахалин в единственном экземпляре, доктору Лобасу и не пользовалось, к его великому сожалению, популярностью даже у его коллег-докторов. Каково же было удивление заведывающего медицинской частью Сахалинской каторги, когда у него стали наперебой выпрашивать нумера этого журнала!

Идея оказалась продуктивной. С помощью мадам Таскиной сахалинские дамы постепенно признали Ольгу Владимировну, и зачастили к ней с визитами. Вслед за благородным женским сословием пересмотрели свое отношение к молоденькой «докторице» и малоимущие пациентки. Видя популярность Ольги Владимировны у сильных мира сего, они перестали дичиться и начали посещать амбулаторию. По совету той же многомудрой мадам Таскиной Ольга Владимировна разделила часы приема посетительниц так, что бесплатные пациентки приходили с утра, а обеспеченные чиновницы после полудня. «Приличия света», таким образом, были внешне соблюдены.

Ольга Владимировна, как и предсказывал Ландсберг, очень скоро перестала скучать в своей амбулатории без дела и даже вынуждена была нанять помощницу. И жизнь уже перестала казаться ей такой мрачной и безысходной. Дитятева прекратила считать дни до открытия весенней навигации и невольно стала внимательно приглядываться к Ландсбергу, пытаясь разгадать молчаливую натуру своего официального «сожителя».

Тот же, не желая докучать Ольге Владимировне своим постоянным присутствием, стал часто отправляться в охотничьи экспедиции.

Первая «семейная» зима Ландсберга на Сахалине оказалась весьма «урожайной» на лисиц. Среди них частенько попадались и чернобурки, представляющие собой особую ценность. Добывали лисиц на острове преимущественно не ружьем, а раскладыванием начиненных стрихнином приманок. И здесь между поселковыми охотниками частенько возникали нешуточные дрязги и ссоры относительно принадлежности ценных пушистых трофеев. Поди-ка, докажи, что чернобурка, позарившаяся на чью-то отравленную приманку близ поста и найденная спустя какое-то время где-нибудь в распадке, подохла именно от твоей! Поэтому Ландсберг не занимался промыслом в окрестностях островной столицы, а всякий раз нанимал гиляков с собачьими упряжками и уезжал за лисицами за несколько десятков верст, далеко на север. Из этих экспедиций он, как правило, с пустыми руками не возвращался и частенько после таких вылазок с затаенной гордостью присовокуплял к своим пушистым трофеям пару-тройку соболей.

Шкурки Ландсберг тоже выучился обрабатывать сам, однако занимался скорняжим ремеслом без особого желания и от случая к случаю — и не потому, что помнил о своем дворянском происхождении или брезговал. Блеск мехов, их шелковая нежность неизменно вызывала у него ностальгические воспоминания о Петербурге, об оставшейся где-то по другую сторону перейденного раз и навсегда Рубикона невесте, о Марии Тотлебен. О своем похороненном раз и, видимо, навсегда будущем…

Но с каждым прожитым и пережитым на Сахалине днем это прошлое становилось все призрачнее и дальше…

В один из необычно ясных и солнечных февральских дней местные гиляки, нанимаемые зимой для доставки с материка почты, доставили ценное денежное письмо от отца Ольги Владимировны. Сообщая о скоропостижной смерти ее мачехи, отец прилагал к письму триста рублей.

Не слишком огорчившись известию о смерти женщины, которую она так ни разу и не повидала, денежному переводу Ольга Владимировна обрадовалась, как ребенок. Два-три месяца назад Ландсберг настоял, чтобы ссудить ей в долг — иначе она не соглашалась — небольшую сумму на аренду помещения, лекарства и медицинские расходные материалы. Теперь у Дитятевой появилась возможность не только вернуть долг, но и произвести дополнительные закупки, а также оказывать благотворительную помощь своим неимущим пациенткам. Кроме того, был решен отложенный до начала весенней навигации вопрос с возможностью покупки билета второго класса до Одессы — если, паче чаяния, ей все же придется уезжать.

Но придется ли? И хочет ли она нынче уехать? Акушерская практика у Ольги Владимировны с помощью жены окружного начальника вроде наладилась. Более того: деньги за визиты состоятельных пациенток стали представлять хоть и тоненький пока, но все же постоянный финансовый ручеек. Этот ручеек позволял ей в полной мере заботиться о неимущих сахалинках.

И, конечно же, Ландсберг. Если у Ольги Владимировны и были поначалу какие-то сомнения относительно правильности сделанного ею выбора в пользу фиктивного брака, то время показало полную их беспочвенность. Более того: Дитятева стала ловить себя порой на досаде, которую вызывает у нее неизменная холодная корректность этого человека. Неужто он и вправду совершенно равнодушен к ней? Ольга Владимировна одновременно и боялась того, что когда-нибудь увидит в глазах Ландсберга нечто большее, чем почтительное внимание, и чисто по-женски огорчалась тому, что мужчина, с которым она живет под одной крышей, совершенно не проявляет к ней интереса.

Ретроспектива-6

Пролетела незаметно первая зима на каторжном острове для Соньки Золотой Ручки. С опозданием, но все ж пришла на Сахалин и весна 1887 года. Майское солнце окончательно растопило снег в посту Александровский, и лишь помойки, засыпанные шлаком и золой, почти до середины июня хранили в своей зловонной глубине последнюю наледь минувшей зимы.

С первой весенней зеленью на Сахалин пришло время «генерала Кукушкина» — время почти массовых побегов из-под надзора бродяг и самых отпетых арестантов-кандальников. Побег зимой — дело совсем гиблое, а вот весной прокормиться в тайге и попытаться добраться до самого узкого места Татарского пролива, а там и до материка желающих хватало. Обычные разговоры в тюрьмах так или иначе сходились на весеннее поре и кукушке («генерале Кукушкине»): вот, мол, как зазеленеет в тайге, так и я подамся кукушку слушать. Как вариант — пойду-ка я, послужу «генералу Кукушкину»…

На поимку беглых обычно отряжали гиляков. Те охотно, рассчитывая на призовые три рубля, установленные на Сахалине той поры за каждую пойманную «голову», шли по следу беглецов. И редко возвращались с пустыми руками. Солдаты, а паче чаяния тюремные надзиратели, крайне неохотно принимали участие в экспедициях по поимке беглых, особенно из бродяг, этой тюремной элиты. За бродягу запросто могли и зарезать — если не он сам, то дружки.

Не обошлось в эту весну и без «подснежников», как называли на острове страшные находки в облике человеческих тел, порой расчлененных. В одном из вытаявших по теплому времени и почти не обезображенных тел обыватели поста признали лавочника из кавказских инородцев, Махмутку, пропавшего куда-то еще по осени. Сожительница Махмутки со звучным именем Зоя, сосланная в свое время в каторгу по приговору Рязанского городского суда за отравление мужа, уверяла, что тот поехал по каким-то своим делам в село Рыковское, да так и не вернулся.

Нашлись свидетели, уверявшие, что никуда Махмутка не ездил. А в смерти лавочника винили Зою: что, мол, с нее взять? Если уж за отравление законного мужа в каторгу попала, то тут горло перерезать «нехристю», который сожительницу свою частенько поколачивал, и вовсе пустяшное дня нее дело. А тут — не успел Махмутка исчезнуть, как Зоя, ставшая хозяйкой в лавке, тут же привела в дом нового сожителя. Они и убили — кому больше-то, решили в поселке.

Зою и нового ее сожителя арестовали, допросили. Признания, разумеется, не добились, однако уголовное дело отправили с первым каботажным пароходом во Владивосток, чтобы тамошний судья вынес приговор заочно. Это была обычная практика того времени: должности судьи в островных штатах не было.

Однако дело Зои и ее сожителя едва не получило новый, неожиданные поворот. Гиляк-охотник привел в пост пойманного им беглого «слушателя кукушки», и тот, всеми силами пытаясь избежать обычного наказания плетьми — а из рук штатного каторжного палача Комлева люди здоровыми не выходили — заявил, что знает убийцу Махмутки. И, коли его освободят от плетей на специальной лавке-«кобыле», он «убивцев» укажет. И указал на… Софью Блювштейн.

Якобы та, будучи постоянной покупательницей в лавке Махмутки, в самом скором времени вошла к нему в доверие и предложила купить у нее недорого драгоценности. Те драгоценности, оставшиеся от прежней жизни, она, дескать сумела не только сохранить, но и тайно привезти с собой в каторгу.

Надо заметить, что история похождений Соньки Золотой Ручки, растиражированная практически всеми российскими газетами того времени, изобиловала домыслами и выглядевшими вполне достоверно легендами о несметных богатствах виртуозной аферистки. При аресте же у нее практически ничего не нашли — ни драгоценностей, ни денег. Словом, почва для утверждений о припрятанных Сонькой сокровищах была. Махмутка, на свою беду, оказался не только грамотным, но и весьма начитанным лавочником. К тому же, он считал себя хорошим знатоком драгоценных камней.

Беглый, служивший у Махмутки по осени истопником и дворником, утверждал, что мадам Блювштейн даже оставила хозяину одну из сережек с «голубенькими такими камушками». И назначила ему свидание, куда тот должен был прийти с деньгами.

Известие о возможной причастности Соньки к убийству моментально облетело островных чиновников. В новость поверили сразу, и у полицейского исправника, разбиравшего поначалу смерть Махмутки, дело сразу же забрал товарищ Владивостокского областного прокурора фон Бунге. У него тут же появилось десятка два добровольных подручных во главе с помощником адъютанта начальника местной воинской команды штабс-капитаном Домницким. Фон Бунге едва успевал осмысливать и фиксировать поступавшие ему едва ли не ежечасные донесения своего добровольного помощника.

Частью этих «проверенных фактов» выглядела просто смехотворно, но попадались и такие, отмахнуться от которых было просто нельзя.

На квартире мадам Блювштейн провели тщательный обыск. Нашлась и сережка с голубыми камушками — позолоченная дешевая побрякушка, через час опознанная продавшим безделицу Соньке лавочником. Вразумительного ответа на законный вопрос — а где же пара сережке? — следствие не получило. «Наверное, потеряла» — спокойно ответила подозреваемая.

Ничего не дал и допрос Сеньки Блохи, осуществленный скорее для проформы: чиновники тюремной администрации не понаслышке знали о том, что профессиональные преступники практически никогда не меняют ни своей «масти», ни привычных способов действий. Сенька был вор, Сонька — аферистка-мошенница. Ни по одному из дел, связанных с ними, убийства не значились.

В общем, получилось «много шума из ничего» — прямо по Шекспиру. От Соньки и ее сожителя отступились. Вдове убиенного Махмутке по приговору судьи из Владивостока дали-таки десять лет каторги. С досады был высечен освобожденный было от наказания беглец-доносчик, а Сонька и ее сожитель продолжали прежнее свое житье-бытье.

— Не «дотумкал», Карл Христофорыч, товарищ прокурора тело Махмутки раскопать, одёжку его как следует обыскать, — шептал потом Михайла своему компаньону. — А напрасно: мне верный человек сказывал, что Сонькино это дело! И сережка парная к той, что у Соньки нашли, у Махмутки в потайном кармане так и осталась на веки вечные! Он, слышь, сразу определил, что вещица не золотая — а на свиданку с Сонькой пошел-таки. Зачем — бес его знает. Может, Соньку хотел в обмане уличить, а потом шантажировать. А «порешил» Махмутку закадычный друг-приятель Сеньки, Митька Червонец. Так-то, брат Карл Христофорыч!

С докладами о том, чем «дышит» преступная головка Сахалина, Михайла бывал у Ландсберга регулярно. Поначалу тот досадовал на компаньона.

— Ну зачем, скажи, компаньон, ты мне все это рассказываешь? — сердился Ландсберг. — Какое мне дело до всех этих Червонцев, бродяг, до Соньки, наконец? Неужели поговорить нам с тобой больше не о чем?

— Ты коммерсант, Карл Христофорыч! И кумпаньон мне первейший! А посему все про наше воровское народонаселение знать должен! Где живем-то, друг любезный? То-то: среди варнаков! Ту же Соньку, опять-таки, взять — ведь бредит прямо свободою! Тесно, скучно ей тут, были бы крылья — давно улетела б! С другой стороны — понимает, вредная насекомая, что без солидных денюжек ни сбежать, ни укрыться на материке невместно! Вот и кружит, кружит по острову, ищет большого «хабара». А где его взять, «хабар», как не у купцов да лавочников богатых?

В другой раз Михайла советовал:

— Ты, кумпаньон любезный, рассчитал бы приказчика своего Герасимова. От греха подальше! Он днями, мне верный человечек сказывал, в питейной у Пантелеймона назюкался изрядно и ну про тебя хвалиться! Богатеющий, мол, коммерсант на острове, даром что немец и молчун.

— И за что же я Герасимова прогнать, по-твоему, должен? — хмыкал Ландсберг. — За комплименты?

— За язык длинный его, Карл Христофорыч! Сидел-то он в питейной с другими приказчиками, а по суседству «шестерки» Сеньки Блохи пребывали и все слышали! Потом и сам Сенька, как по волшебству, объявился. Посидел в сторонке, а как Герасимов домой собрался, он с ним вышел. Тут же знакомство свел, и повел его в ресторацию «Прибой». Пьяному-то всякий друг и сват! А уж что он у Герасимова в «Прибое» вызнал — про то не знаю! Гони его, Карл Христофорыч, верно тебе говорю!

— Ладно, поглядим, — помрачнел от неприятного известия Ландсберг.

Когда скудное сахалинское лето закончилось, и из речушек и ручьев гигантские иссиня-черные вороны повытаскали всю заморную рыбу, Михайла в очередной свой визит к Ландсбергу снова вспомнил Соньку.

— Слышь, друг Карл Христофорыч, каторга не сегодня-завтра громкого дела ждет. Нашла жидовка-то наша тельца златого, прости меня, боженька, грешного…

— Это кого же? — машинально спросил Ландсберг, и тут же прикусил язык: расспрашивать про подробности таких дел, еще не сотворенных даже, считалось здесь, на острове, не то что малоприличным, но и порой опасным.

И Михайла тут же сию истину подтвердил:

— Считай, я ничего не говорил, а ты ничего не слышал, Карл Христофорыч. К чему тебе лишнее?

— Ну мы ж с тобой и друзья, и компаньоны, Михайла…

— Не про нас речь, Карл Христофорыч! Вот гляди, какой расклад получиться может: брякну я тебе сейчас, что именно и от кого новость услыхал, а вслед за мной к тебе исправник припожалует. И потребует: ну-ка, господин коммерсант, выкладывай, что знаешь о готовящемся либо совершенном преступлении! Не скажешь — снова в каторгу угодить можешь за недонесение. Скажешь — каторга определит: Барин «руку начальства держит». Доносчик, ату его! А коли не знаешь, так и перекреститься можешь по-своему, по-лютерански — знать ничего не знаю, господа хорошие!

— С тебя тоже спросить могут, Михайла…

— С меня спрос невелик! Звание мое — бродяга, про «устав бродяжий» даже дети малые знают. Каторга — она, канешно, спросить за язык может. Вот я и помолчу лучше, ты уж прости, Карл Христофорыч! Тебя б касалось — предупредил бы, не сомневайся! Однако знай — Сонька вплотную «на дело» нацелилась!

Не прошло и двух дней, как Сахалин потрясла предсказанная Михайлой криминальная новость: в своем доме были найдены зарубленные топором лавочник Никитин и его жена. Потряс, впрочем, не способ убийства и не число жертв: топор на острове был «расхожим» средством вынесения приговора. Найденная тетрадка лавочника позволила точно определить добычу, унесенную злодеями из железного ящика, хранимого Никитиным на потолке спальни. Пятьдесят две тысячи двести рублей — сумма, прямо скажем, умопомрачительная! Для сравнения: ялая корова стоила на Сахалине в те времена «целых» десять рублей. Или с другой стороны: жалование военного губернатора острова, включая сюда и «столовые», и «разъездные» деньги, составляло в год одиннадцать тысяч.

Велика означенная сумма была и для лавочника, даже не последнего «пошибу». Но с Никитиным вопросов «как» и «откуда» не возникало: вся каторга знала, что до выхода из тюрьмы на поселение Никитин держал «майдан», дело весьма и весьма доходное. А став лавочником, не брезговал скупать-перепродавать краденое барахлишко, пушнину и старательское золотишко.

Злодеи-убийцы, впрочем, были вскоре схвачены: их подвела, как водится, глупая алчность: взяв «агромадейший слам» грабители польстились на серебряные часы-луковицу Никитина, красная цена которым была в два рубля серебром. С каковыми часами и были схвачены при попытке заложить их в трактире.

Трое злодеев-убийц были вскоре схвачены: их подвела глупая алчность. Взяв «агромадейший слам», грабители польстились на дрянные часы-луковицу Никитина. С каковыми часами они и были схвачены при попытке заложить добычу в трактире.

Грабители оказались из ближнего Сонькиного окружения. Все трое были изобличены свидетельскими показаниями и уликами. Денег, однако, как ни старались военные и гражданские власти, не нашли ни копейки.

Подозрение в соучастии и вероятном подстрекательстве опять пало, разумеется, на мадам Блювштейн. Но трое грабителей упорно на ее счет молчали и даже «отмазывали», несмотря на посулы спасти убийц от верной виселицы. Двоих в марте следующего года сахалинский штатный палач Комлев и повесил, третьему горемыке в последний момент виселица была «милостиво» заменены сотней плетей и бессрочной каторгой с приковыванием к тачке в первые пять лет.

Бить Комлев, как знала вся каторга, мог по-всякому. Поклонится перед экзекуцией наказанный горемыка палачу «копеечкой» — плеть Комлева ложилась на спину хоть и звучно, «взаправдишно», но бережно. Такой наказанный сам мог встать с «кобылы». Тех, кто поскупился, или чья родня либо дружки-приятели деньжонок не имели, Комлев сёк «сурьезно», сотня плетей имела следствием до костей просеченную спину и скорую мучительную смерть наказанного.

Все ожидали, что Сонька Золотая Ручка непременно нанесет перед экзекуцией Комлеву визит, «поклонится» денежкой — если не сама, то пришлет кого. И сам Комлев ждал — да напрасно! Наказанный, рассказывали, тоже потихоньку спросил у Комлева, уже лежа на «кобыле» — не заступился ли кто за него?

— Не-а, паря, не заступились, — ощерился Комлев, доставая из лохани с соленой водой тяжелую многохвостую плеть. — Так что поддержись-ка!

И высек так, что бедолагу два раза водой отливать пришлось, для чего экзекуция по команде надзирающего медика, младшего врача Александровской окружной лечебницы надворного советника Ромуальда Антоновича Погаевского, дважды прерывалась. В камеру наказанного тоже отнесли без памяти. В сознание тот так и не пришел — так в забытье и помер, избежав, во всяком случае, приковывания к тачке.

— А у Соньки энтой бессовестной, слышь, Карл Христофорыч, уже новый хахаль объявился, — докладывал накануне экзекуции «кумпаньону» Михайла. — Сеньке отставку дала, вроде как Колька Богданов к ней похаживать стал. Не иначе, новое дело готовится! Попомнишь меня, Карл Христофорыч!

— Ну хоть намекни! — не выдержал Ландсберг. — Или вовсе тогда не рассказывай, что ли…

— Намекнуть, говоришь? Да ты и сам умный, Карл Христофорыч! И местных богатеев наперечет, не хуже меня, знаешь. Ну тебя, братьев Бородиных да Есаянца из сонькиного списка исключить легко можно: коммерсанты вы все сурьезные, денежки не под полом, а в банке да в ссудно-сберегательной кассе держите. А Соньку больше интересуют те, кто кубышку предпочитает. Всё, Карл Христофорыч, более не скажу ничего, и не пытай даже!

Допытываться, разумеется, Ландсберг не стал. И через неделю сам узнал имя новой жертвы, коим оказался опять-таки лавочник и тайный ростовщик Лейба Юровский, из евреев. Ограбленного и убитого Юровского перед смертью, судя по следам на теле, изрядно пытали. Сколько у него было взято, — точно так и не было установлено: осторожный ростовщик либо не вел никаких денежных записей, либо хранил их как зеницу ока. Жена Лейбы, Ривка поначалу сгоряча заявила было следствию про двести украденных у мужа тыщ. Но в такую цифру просто не поверили, да и сама Ривка вскоре от своих слов отказалась.

По подозрению опять были взяты под стражу уголовники из Сонькиного ближнего окружения. И на нее, опять-таки, пало подозрение в подстрекательстве. Однако доказать ничего не удалось, и арестованных по делу вскоре выпустили. Денег, как и в деле Никитина, не нашли и следа.

— Теперь жди Сонькиного побега, — докладывал Ландсбергу Михайла. — Ежели теперь мадам Блювштейн в бега подастся — значит, точно она это дело спроворила. С такой добычей и бежать сподручно!

Как в воду глядел Михайла. Сонька не явилась на очередную проверку, к следующему утру хватились и Сеньки Блохи. На поимку беглецов была отряжена воинская команда с двумя охотниками-гиляками в проводниках.

Гиляки-таежники быстро нашли след, солдатам был указан и наиболее вероятный маршрут беглецов. Воинская команда, совершив марш-бросок, села в засаду в указанном гиляками месте.

Хитрая Сонька и в организации побега не обошлась без столь любимой ею всю жизнь театральщины. Сенька Блоха шел как есть, а она надела солдатскую форменную одежду, изображая конвоира, ведущего пойманного беглеца в пост. Не ожидали беглецы только одного: обозленные трехдневной погоней солдаты сговорились при обнаружении беглых стрелять на поражение.

И едва «беглый с конвоиром» показались на опушке, солдаты прицельно открыли огонь. Сеньку Блоху пуля нашла с первого залпа, и он, завопив, бросился ничком на землю, зажимая рану листом лопуха. Соньке опять-таки повезло, пули ее миновали. И она вслед за дружком проворно легла в высокую траву и заголосила:

— Не стреляйте, сдаюсь я!

Никаких денег при беглецах не оказалось. Обманулись в ожидании и те, кто предвкушал непременное последствие всякого пресеченного побега — наказания Соньки плетью. К десяти ударам плетью ее все-таки приговорили — однако по заявлению мадам Блювштейн перед экзекуцией она была освидетельствована медиками на «предмет подтверждения беременности». И по ходатайству врачей Александровского лазарета Сурминского и Перлина, подтвердивших беременность Соньки, от плетей она была освобождена.

Разговоров после этого ходило множество. Одни утверждали, что сей диагноз обошелся мадам Блювштейн в кругленькую сумму. Другие, не оспаривая «липовый» характер медицинского заключения, уверяли, что ни копейки Соньке сие ходатайство не стоило. И что врачи пошли на этот шаг, будучи принципиальными противниками телесных наказаний, особенно для женщин. Последнее было логичным: медики, неоднократно присутствуя на экзекуциях, как никто другой знали страшные последствия телесных наказаний.

И еще обыватели каторжной столицы Сахалина шептали о том, что медицинское заключение о «беременности» Соньки было подписано с подсказки самого генерал-губернатора. А кто-то и вовсе уверял, что Сонька отправила на освидетельствование вместо себя какую-то беременную поселянку. Как в таком случае медики не обнаружили подмены — Сонька ведь была весьма знаменита и легко узнаваема всеми на острове — досужие сплетники не уточняли.

В общем, темной оказалась эта история с Сонькиной беременностью. И время на нее свет истины не пролило до сих пор. Бесспорны только две вещи: что никакого ребенка в результате той беременности на свет не появилось. И что Сонька наказания за побег все же не избежала: кандалы на ней все же защелкнули. И в одиночку, где ее и лицезрел прибывший на Сахалин писатель Антон Павлович Чехов, посадили.

В кандалах мадам Блювштейн провела меньше года, однако и этого хватило для того, чтобы от постоянного ношения пятифунтовых оков у нее начала сохнуть левая рука. Выпущенная из тюрьмы, она, спустя малое время, снова пыталась бежать — и опять была поймана. На сей раз беглянку приговорили к пятнадцати ударам плетью, и наказания ей избежать не удалось.

— Вот те и сонькин «фарт»! — шушукались в Александровском посту.

Как могли убедиться многочисленные зрители экзекуции, сонькину спину Комлев хоть и «взлохматил», однако ее криков никто не услыхал, слез никто не увидел. И встала она с «кобылы» сама, прикрылась содранным платьем и своими ногами ушла в камеру — что, по свидетельству искушенных лиц, само по себе говорило о том, что Комлев, получив свою мзду, «клал плети» на ее спину не всерьез.

Наказание Соньки после второго побега было совсем не долгим. Прямо из камеры она была выпущена на поселение — в пределах острова. И вместе с бешеным, как его называли сами уголовники, Богдановым вскоре перебрались в пост Корсаковский, на самый юг острова. Там она испросила позволения на открытия квасной лавки, а чуть позже попробовала организовать в Корсаковском что-то наподобие кафе-шантана с фокусником, шпагоглотателем и жонглерами-акробатами.

Досужая молва утверждала, что перебралась на юг острова Сонька не просто так, а имея цель сбежать в Японию: малые и большие рыболовные суда из этого соседнего государства дневали и ночевали в посту Корсаковском безвылазно. Но не сбежала, хотя возможность таковая имелась. Почему — молва и на этот вопрос знала ответ: Сонька не желала бежать без огромных денег, зарытых где-то на острове после ограблений Никитина и Юровского. Добраться же до этих сокровищ возможностей никаких не было, к тому же Сонька опасалась и нового своего сожителя, Кольки Богданова, которому случалось с легкостью убивать людей и за гораздо меньшие деньги.

Глава седьмая. Сближение чувств

Получив от отца денежное письмо, Дитятева в тот же вечер робко постучала в дверь комнаты Ландсберга, пригласив его распить бутылочку шампанского, сохранившуюся у нее на самом дне дорожного сундучка.

Избегая смотреть друг на друга, супруги распили искристый напиток, обмениваясь односложными замечаниями и поспешили опять разойтись по своим комнатам. Тем не менее, это шампанское стало своего рода мостиком взаимопонимания, помогло двум молодым и очень одиноким людям осознать, что у них общего больше, чем у шапочных знакомцев, силою обстоятельств вынужденных делить один кров.

Ольга Владимировна настояла на том, чтобы вернуть Ландсбергу долг и рассказала о том, что теперь имеет возможность самостоятельно купить билет до Одессы. Говоря об этом, Дитятева не удержалась, чтобы исподтишка не бросить на собеседника взгляд, оценить его реакцию на свою новость. Ландсберг, разумеется, поздравил супругу с решением финансовых проблем, однако едва заметная вертикальная морщинка между бровями у него все же появилась. И Ольгой Владимировной была, разумеется, отмечена…

Через несколько дней после вечера с шампанским Ольга Владимировна нашла повод снова постучать в комнату супруга. Ландсберг чистил ружья, готовясь к очередной охотничьей вылазке. Карл улыбнулся:

— Прошу вас, Ольга Владимировна! Руки, извините, не могу подать — в масле весь!

— Я на минуточку, не хочу вас отвлекать, Карл Христофорович. А вы снова уезжаете? Надолго?

— Думаю, что дня на три-четыре. После последней метели была оттепель, а потом опять морозец прижал, если помните. Мышковать лисичкам сейчас, таким образом, затруднительно — так что, надеюсь, мои приманки они своим вниманием не обойдут!

— Мышковать? А что сие означает?

— Мышкование — это охота на мышей и прочих мелких грызунов, которые проводят зиму под снегом, Ольга Владимировна. У лис очень острый слух и обоняние дай боже. Лиса может услышать, как мышка бегает под глубоким снегом. Услышит — и прыгнет, пробьет передними лапами сугроб. Сунет нос, учует добычу — и схватит. А вот после оттепели снег покрывается ледяной коркой — ее и пробить труднее, и лапки можно поранить. Тогда лиса голодает, и уже с меньшими предосторожностями может позариться на приманку охотника…

— И не жалко вам разных зверушек, Карл Христофорович? — вздохнула Дитятева. — Я имею в виду всех охотников, не только вас. Травите, стреляете в них…

— За всех не поручусь, Ольга Владимировна, а мне бывает жалко. Зайцев, к примеру, не стреляю — хотя их здесь великое множество.

— Отчего именно зайцев не убиваете?

— Кричат, если не сразу убьешь, очень жалобно. По-человечьи прямо…

— А другие не кричат?

Ландсберг пожал плечами:

— Многие молча умирают. А что касаемо лис — так я и не вижу ничего такого. Приманку разложишь — никого нет. Пришел через несколько дней — лежит лисичка, уже замерзшая. Не осуждайте меня, Ольга Владимировна, для меня ведь в охоте не убить кого-то главное.

— А что же? Вы простите мою назойливость, я понять хочу, Карл Христофорович!

— Хм… А смеяться не станете?

Дитятева затрясла головой: ни за что!

— Ну, тогда слушайте. Охота, ежели говорить высоким стилем, это духовное общение человека с природой. Единение с нею. Ну а ежели попросту… Вот работаешь, работаешь с людьми, с кем-то ссоришься, вступаешь в перепалку, потом, наедине с собой снова и снова мысленно возвращаешься, переживаешь… Ночь прошла — и опять день начался… Новые встречи, новые проблемы. А у природы не так, Ольга Владимировна! Какой бы ни была взведенная пружина внутри человека — наедине с природой умиротворение к людям приходит. Зимой, допустим, идешь на лыжах посреди этакой тишины благостной, среди великолепия снежного. Остановишься, прислушаешься, снега пригоршню к лицу поднесешь — дух чистый, ясный… А вокруг — ели величественные замерли, березки-осинки под тяжестью снежных шапок согнулись… Нет, Ольга Владимировна, боюсь, не могу все свои чувства лесные словами передать. Здесь талант литератора нужен.

— Отчего же? Я вас прямо заслушалась, Карл Христофорович. И самой захотелось в этаком благолепии побывать. Только боюсь я тайги этой, право. Вот вы говорите — тайга, а я сразу рассказы шепотком вспоминаю поселковые: звери, бродяги, страсти всякие…

— Не без этого, Ольга Владимировна. Только эта публика вокруг жилья людского вертится. А там, куда я забираюсь, им делать нечего: ни прокормиться, ни разжиться ничем… Вот мы с Михайлой заимку в глухой тайге свою соорудили — ну, домик охотничий. Больше года как стоит заимка — и все там цело, никто не добрался. Домишко маленький такой, всего-то одна комната. Доберешься туда — усталый, замерзший, а там полешки сухие, березовые, с осени еще заготовлены. Зажжешь печку — загудит пламя, потечет тепло… Сидишь, слушаешь, как за дверями вьюга воет, на огонь смотришь и мысли приятные сами в голову идут. Сидишь, философствуешь… Хорошо!

Ольга Владимировна слегка прикусила нижнюю губу, вприщур поглядела на супруга, и, решившись, несколько нерешительно начала:

— Вы так всё живописно рассказываете, Карл Христофорович… Слушайте, знаете что… Если вам не в тягость будет, конечно — не возьмете ли меня с собой как-нибудь в вашу экспедицию? Самой хочется поглядеть на всё это…

— Ради бога, Ольга Владимировна! Когда вам угодно? Пожалуйста — однако, как быть с вашей практикой, с пациентками? — спохватился Ландсберг. — До моей заимки целый день, почитай, добираться надо. Да на обратную дорогу день положим… День там пробыть, самое малое, да на пургу возможную поправку сделать. Сможете на три-четыре дня свою практику оставить?

Дитятева подумала, прикинула.

— Серьезного у меня сейчас ничего нет — так, профилактические осмотры. Ежели завтра по посту пробежать, предупредить тех, кто явиться должен в ближайшие дни… Думаю, смогу!

— Ну и отлично! Мне тоже завтрашний день на всяческие улаживания потребуется. Только вот что, Ольга Владимировна… На лыжах вы, полагаю, ходить раньше не пробовали? Так я и думал. И одёжки таежной подходящей у вас, разумеется, нет. И на собачьих упряжках не ездили никогда… Ну, теплую одежду я вам подберу. До Рыковского на санях доедем, тройку найму — хоть и не в охотничьих сие обыкновениях, — слегка усмехнулся Ландсберг. — Гиляки со своими собаками могут нас там дожидаться, сколько можно по тайге доедем. Ну а последние три-четыре версты до заимки на лыжи встанем, там нарты не пройдут. Учиться будем. Как — не страшен вам такой план?

— У меня есть теплая одежда! — возмутилась Дитятева. — Кофты, юбки шерстяные, шаль…

— Это не таежная одежда, — покачал головой Ландсберг. — Ежели в зимнюю тайгу без соответствующей экипировки попасть — пропасть можно! Я вам, Ольга Владимировна, у знакомого гиляка, Василия, подходящую одёжку найду. У него жена сама шьет, из меха. Штаны, телогрейки, полушубки. Арктическое, пардон, белье у меня лишний комплект найдется, я у норвежских китобоев прошлой зимой разжился.

— Мужское белье? — Дитятева сморщила нос и вздохнула. — Ну, раз так положено, извольте! Оденусь, как китобой. Вернее, как китобой, потерпевший кораблекрушение и попавший на дикий остров. Только тогда, прошу, давайте пораньше из дома выйдем. Не приведи господь — пациентки меня увидят — последние разбегутся!

Супруги посмеялись, а потом Ландсберг вспомнил:

— Да, но вы пришли по какому-то делу, а я вас отвлек своими ружьями и таежным живописанием, Ольга Владимировна. Я вас слушаю?

— Я, собственно… Я хотела… Право, вы меня действительно заговорили, Карл Христофорович! — не нашлась Дитятева и очень мило покраснела. — Я попозже зайду, ежели вспомню…

В назначенный для экспедиции день сытая тройка лошадей из конюшни окружного начальника мигом домчала Ландсберга и Дитятеву до села Рыковское, где на околице их уже ждали нарты и каюр-гиляк с христианским именем Аввакум. Восемь гиляцких лаек, обличьем и статью необыкновенно похожих на волков, при приближении седоков нетерпеливо заскулили.

— Здравствуй, Аввакумка! Вот и мы! Не тяжело будет твоим псам троих везти?

— Здравствуй, Карла, — гиляк языком и губами ловко перебросил короткую трубку в угол рта, прищурился на Дитятеву. — Однако, бабу свою на охоту взял? Одет баба правильно, а стрелять, капканы ставить умеет?

— Аввакумка, сколько раз тебе говорить — нельзя так женщин называть, — рассмеялся Ландсберг. — Не баба, а женщина! Дама! Моя женщина всё умеет, даже лечить!

— Тогда правильный бабу взял, — серьезно кивнул Аввакум и протянул Ландсбергу бич. — Держи! Однако, нарта сам поведешь. Я брата дождусь и по следам твоим поеду. Долго на заимке своей будешь? Когда за тобой нарта прислать?

Ландсберг повернулся к спутнице:

— Два дня, как договаривались? — и уже Аввакуму: — Через два дня на третий, с утра пораньше. Сможешь?

— Твоя платит, мой возит! — пожал плечами гиляк. — К собакам сам не подходи, однако. Злые шибко. Нарты к трем соснам привяжешь, я найду.

— Хорошо, Аввакумка. Не забудь — на третий день меня заберешь! — Ландсберг протянул гиляку обусловленную плату и пригласил спутницу. — Прошу, Ольга Владимировна! Садитесь ближе к краю нарт, я на ходу запрыгну, когда собаки ход наберут. Заранее прошу прощения, если толкну или задену вас — тут, знаете ли, своя специфика!

Ландсберг дождался, пока спутница неловко с непривычки усядется на нарты, щелкнул бичом, засвистел по-разбойничьи. Лайки напряглись, налегли на постромки, завыли и понеслись вперед. Ландсберг побежал рядом с нартами, улучил момент и повалился на них, впереди Дитятевой.

— Держитесь! Ниже держитесь, Ольга Владимировна. Лучше всего прилягте на меня, не стесняйтесь. На кочках нарты сильно мотает. И лицо от ветра берегите…

Разогнавшаяся упряжка вихрем пронеслась по опушке леса и малое время спустя свернула в редколесье. Здесь собаки, проваливаясь в глубокий снег едва не по брюхо, сами сбавили ход. Ландсберг взялся за шест, направляя нарты между кустами и могучими стволами лиственниц.

Миновали перелесок, упряжка снова очутилась на опушке, и Ландсберг закричал на собак, защелкал бичом. Так двигались около двух часов — то быстрее, то медленнее. В ложбинах Ландсберг соскакивал с нарт, облегчая собакам тяжкую работу. Тайга обступала со всех сторон, серое небо в сплошных тучах лишь обрывками мелькало над головой.

Дитятева полулежала на нартах, уткнув голову в свернутую валиком меховую полость, и лишь изредка с опаской поднимала глаза.

Наконец упряжка по команде Ландсберга остановилась: перед путешественниками была сплошная стена могучих стволов.

— Все, Ольга Владимировна, приехали! Дальше нарты не пройдут, встанем на лыжи. Вставайте, вставайте, надо размять ноги!

Собаки уселись в снег, выгрызая лед, образовавшийся между подушечками на лапах и с любопытством поглядывая на седоков. Дитятева с трудом поднялась на ноги, начала топать затекшими ногами в меховых гиляцких сапожках.

— Далеко ли еще до вашей заимки, Карл Христофорович?

— Версты три, не более. Я на лыжах за час пробежал бы. С вами — не знаю, — засмеялся Ландсберг. — Ну что, Ольга Владимировна, сколько раз уже пожалели, что ввязались в сию лесную авантюру?

— Пока интересно. — Дитятева все ж с опаской огляделась по сторонам. — А здесь и правда диких зверей нет? Медведей, волков?

— Волки только изредка с той стороны пролива по зимнему времени переходят, своих на Сахалине, как местные охотники-гиляки уверяют, нету. А медведи зимой в берлогах своих спят, до весны их не увидеть. Разве что потревожить… Видите во-о-он там, под корнями упавшей ели сугроб? Вполне может быть, что как раз там Михайла Потапыч и лежит, зиму пережидает, лапу сосет.

— Ой… А мы говорим громко… Пойдемте поскорее отсюда, Карл Христофорыч! — взмолилась Дитятева.

— Шучу я. Вряд ли здесь медведь на зиму устроился — они в самую глушь забираются обычно. Но идти надо, вы правы. Часа через три стемнеет совсем. Вот ваши лыжи, Ольга Владимировна. Позвольте, я помогу их закрепить. Стойте ровнее, обопритесь на меня, пожалуйста!

Ландсберг присел на корточки, привязывая широкие самодельные охотничьи лыжи к сапожкам Дитятевой.

— А отчего на лыжах мех снизу? — полюбопытствовала она. — Нешто для тепла?

— Для тепла — ваши сапожки и прочая обмундировка, — рассмеялся Ландсберг. — А сей мех придумали умные люди к лыжам прибивать, чтобы по склонах вверх легче забираться было. Чтобы назад не скатываться. Это с оленьих ног мех. Когда лыжа вперед по снегу едет, шерстинки скользить помогают. А ежели назад, против шерсти, то в снег упираются.

Ландсберг привязал свои лыжи, дал последние указания:

— В тайге рядом не ходят, к сожалению. Я пойду вперед, лыжню пробивать, а вы, Ольга Владимировна, след в след идите. Не спешите, приноровитесь. Ну, давайте попробуем!

Не обошлось без казусов. Не привыкшая к подобному способу хождения молодая женщина несколько раз запиналась, падала. Ландсберг дружески, необидно посмеиваясь, всякий раз помогал ей подняться, заботливо отряхивал от снега, указывал на ошибки. Ольга Владимировна раскраснелась, хохотала над своими падениями звонче спутника и упрямо шла и шла вслед за ним. К концу пути, когда между молодым осинником замаячила долгожданная заимка, Дитятева почти совсем уже освоилась с лыжами, и с последнего пригорка лихо скатилась самостоятельно и даже не упала.

— Ну, вот и пришли, Ольга Владимировна. Вот мои лесные, так сказать владения, — Ландсберг широким жестом показал на низенькую избушку с пристроенными большими сенями. — Добро пожаловать! Сейчас печку затопим и чаем греться будем!

Испытующе поглядев на чем-то явно озабоченную спутницу, Ландсберг сообразил: весь день с утра они были в дороге, не расставаясь ни на минуту. Он и сам чувствовал явную потребность уединиться где-то в укромном уголке.

— Вот что, Ольга Владимировна, — решительно сказал он. — Домишко выстыл, там сейчас неуютно. Вы пока обойдите сторожку, оглядитесь, воздухом таежным подышите, пока не стемнело. А я в домике всё приготовлю и позову вас. Хорошо?

— Да-да, Карл Христофорович! — с благодарностью и облегчением улыбнулась Дитятева. — А я пока погуляю тут…

Минут через десять она без приглашения зашла в избушку. За это время Ландсберг успел вынуть из сделанного в сенях тайника под полом свечи, лампу, несколько оленьих и медвежьих шкур, немудрящие припасы. В печке весело трещали березовые поленья, небольшой запас которых также хранился в сенях. Иней на стенах съежился, потемнел, на полу блестели лужицы воды.

— Максимум через час тут все высохнет, сырости не будет чувствоваться, и будет очень уютно, — сообщил Ландсберг. — Вы проходите, проходите ближе к огню! Тулупчик пока не снимайте, я сейчас все приготовлю…

— Давайте я на стол помогу собрать, — решила Дитятева. — Мешок наш где?

— Вот он, — Ландсберг поднялся от печки. — Я вам помогу. Хозяйство таежное, не городское. Специфика-с!

Немного погодя, сидя за столом и держа обеими руками кружку с горячим чаем, Дитятева критически обозрела стол, покачала головой:

— Надо же! Сколько мы всего, оказывается, с собой везли! Вы даже пельмени где-то ухитрились раздобыть! И лампу керосиновую…

— Ну что вы, Ольга Владимировна! С собой, кроме ружей и самого необходимого, у меня ничего и не было! Таежные припасы — это что-то вроде закона лесного. Соль, спички, сухари, бутылку с чем-нибудь согревающим таежники в заимке всегда держат. Не хозяину, так другому путнику пригодится, если набредет на заимку. Пельмени замороженные я еще с месяц назад здесь оставил. И лампу с собой не вез. Дровишки сухие, видели, наверное, в сенях припасены. Запас керосина. И шкуры медвежьи — видите, целый угол заняли! Не всё открыто, правда, держать приходится — Сахалин все-таки не Сибирь-матушка. Это там обобрать лесную избушку страшным грехом почитается. В Сибири, мне бывалые люди рассказывали, у лихого человека и рука не поднимется что-нибудь из заимки украсть. А в наших сахалинских пенатах добрые люди, почитай, и не ходят по тайге… Забредет беглый бродяга голодный — что не съест, то с собой утащит. Ну какой с него спрос…

К концу таежного ужина избушка окончательно протопилась, стало жарко. В щелях бревенчатых стен кое-где заблестели капельки выступившей смолы. Пока Ландсберг курил на улице, Дитятева снова переоделась в привычную одежду — длинную темную юбку и кофточку, лишь прибавила к наряду неизвестно для чего захваченную нитку бус.

Убрали со стола. Ландсберг расстелил на полу перед печкой несколько шкур, принес из сеней короткие чурбачки.

— Это вместо кресел, — пошутил он. — А печка пусть камином будет на сегодня. Устраивайтесь, Ольга Владимировна! Спать захотите — говорите без стеснения! Вы сегодня такой променад совершили — спать крепко будете, обещаю! Без сновидений!

— Мне всегда сны сняться, — покачала головой Дитятева. — Иногда такие странные, двойные какие-то.

— Это как же?

— Ну, один сон обычный — ходишь где-то, бежишь, разговариваешь. И тут же вроде я со стороны наблюдаю за собой, опекаю себя спящую. Ежели падать, допустим, во сне приходится — я-вторая себя первую успокаиваю: не трусь, мол, это же сон! Смешно?

— Не знаю, право…

— Расскажите что-нибудь о себе, Карл Христофорович! — попросила Дитятева. — Я ведь много чего о вас не знаю, хоть и женой перед людьми почитаюсь… Ну, хоть о детстве своем. Я ведь, признаться, никак вас маленьким представить не могу!

— У меня было очень холодное детство, Ольга Владимировна, — вздохнул Ландсберг. — Но это я понял, когда повзрослел… А пока был мальчишкою — полагал, что все так живут. Взрослые занимались хозяйством, я с сестрами был предоставлен самому себе. Старший брат Генрих помогал отцу и вместе с работниками целыми днями пропадал в полях или в кузнице. Зимними вечерами семья собиралась в каминной — но и там каждый занимался своими делами. Генрих возился со счетами и какими-то бумагами, мать вязала в уголке вечные носки. К отцу часто приходили соседские старики-помещики. Они пили пиво и говорили о старых временах. Мне только и оставалось слушать их рассказы — причем задавать какие-то вопросы я никогда не осмеливался — это в нашей семье не было принято. Больше всего я любил слушать про своих далеких предков-крестоносцев. Про их походы во имя спасения гроба господня, про сражения… Потом брат отвез меня в Санкт-Петербург, на военного учиться. Фельдфебель, классный дядька в школе вольноопределяющихся, был чем-то похож на моего отца. Он был очень строг и совершенно не обращал внимания на мальчишек-юнкеров. И в то же время ни одна наша проказа или отступление от военного устава не проходила мимо его внимания… Но вы, кажется, спите?

Ландсберг, не получил ответа, прислушался к ровному дыханию молодой женщины, подбросил в печурку дров и поглубже зарылся в шкуры в своем углу.

* * *

Ко времени пробуждения Ольги Владимировны Ландсберг успел совершить лыжную вылазку к местам, где были разбросаны отравленные приманки для лисиц. Вернулся Карл не с пустыми руками: два охотничьих трофея, один из которых оказался чернобуркой, уже лежали в сенях, упакованные в мешки.

К его возвращению избушка уже заметно выстыла, и холод заставил Ольгу Владимировну во сне с головой залезть под покрывала и медвежью шкуру. Стараясь не шуметь, Карл принес из сеней несколько поленьев, затопил печку и поставил на огонь чайник. Однако, как Ландсберг не старался, Ольга Владимировна все-таки проснулась. Из-под шкуры показались глаз и прядь волос.

— А я, кажется, уснула вчера и не дослушала ваш рассказ, — повинилась Дитятева. — Так что вам вечером кое-что придется повторить! Вы не возражаете?

— Доброе утро, Ольга Владимировна! — улыбнулся Ландсберг. — Разговоры разговаривать — не мешки таскать: конечно, расскажу, коли интерес имеете. Извините, разбудил своими хозяйственными делами… Впрочем, таежникам долго спать не положено-с! Как вам на новом месте?

— Ой, вы знаете, выспалась! И ничего во сне не видала, спала как убитая. Доброе утро, Карл… Христофорович.

— Я сейчас выйду, а вы вставайте, «чистите пёрышки»! Десяти минут вам хватит?

— Хватит и пяти! — весело сообщила Дитятева.

Когда Ландсберг через пять минут вернулся, чайник уже весело шумел на печке, а Ольга Владимировна, привела в порядок свое ложе и грызла найденный сухарь.

— Вчера ваша слушательница бессовестно заснула, — с милой улыбкой сообщила она. — Кажется, вы рассказывали о том, как над вами строжился фельдфебель… А когда вы расскажете мне, что было потом? Сначала, наверное, вы займетесь своими охотничьими делами? Или… Или мы вместе займемся?

— Как вам будет угодно, Ольга Владимировна. Тем более что в дальний распадок я уже успел с утра пораньше сбегать. Осталось проверить четыре приманки — это совсем близко. Так что — как хотите. Либо отпустите меня на часок, либо вместе прогуляемся.

— Прогуляемся! — сразу решила Дитятева. — Хочу проверить, как усвоила вчерашний урок хождения на этих ваших лыжах!

— Тогда предлагаю отправляться прямо сейчас. Нагуляем аппетит, вернемся и позавтракаем, согласны?

Вечером, когда «супруги» снова улеглись по своим углам избушки, Ландсберг, словно вспомнив, вдруг спросил:

— Не жалеете, что мое брачное предложение осенью приняли? Если честно, а? Я ведь знаю, Ольга Владимировна, нелегко вам в посту приходится. Супругом-каторжником попрекают вас «добрые» люди, презрение выказывают.

— Привыкла уже я. Приспособилась, знаете ли… Не ругаюсь в ответ, обиду и боль свою не показываю. Обидное что-то скажут постовые кумушки — а я в ответ улыбаюсь им. По-доброму улыбаться стараюсь. И вы знаете, Карл Христофорович, помогает!

— Спасибо вам. Вот, видите, а говорят, что мудрость только в старости приходит к человеку. Вы такая молодая, а способ действий выбрали верный.

Поленья за открытой дверцей печки давно уже прогорели, съежились и стали черно-багровыми, пышущими жаром остовами. Лишь изредка короткие язычки огня вырывались на тлеющую поверхность, ярко вспыхивали и тут же обессилено гасли. Ландсберг накинул овчинный полушубок, вышел из избушки, закурил, прошелся по нетронутому снегу небольшой полянки. Тишина в тайге стояла прямо-таки оглушительная, до звона в ушах. Черные силуэты деревьев еле виднелись на фоне такого же темного, беззвездного неба.

Он покосился на единственное оконце заимки, тускло желтевшее через навешенную изнутри тряпицу. Вздохнул: может, действительно не стоило так откровенничать? Не спрашивала ведь ни о чем… Теперь уж наверняка уедет с первым пароходом, ни за что не останется рядом с… убийцей. А что будет с ним? Неужто вот так и проживет на проклятом острове до старости? Будет, конечно, что-то делать, занимать ум и руки работой. Охоться вот так станет, торговлишку заведет. Михайле, компаньону своему, он пока еще нужен, тот надолго к нему «прислонился». Но поговаривает уже про скуку смертную, «наядам» сахалинским с тоскою вслед смотрит. Заведет себе скоро утеху в виде сожительницы, и останется он, Ландсберг, совсем один…

Он докурил сигару, аккуратно затоптал в снег окурок, растер лицо жестким снежком. Сам себе Ландсберг не хотел сейчас признаться, что просто боится возвращаться в избушку. Ольга Владимировна, наверняка шокированная услышанным за эти два дня, будет, скорее всего, холодна и молчалива. Скрипнула дверь, в светлом прямоугольнике возник силуэт Дитятевой в накинутом на плечи платке.

— Карл Христофорович, вы где? — окликнула она. — Замерзнете ведь, возвращайтесь в дом! Наконец, я тоже хочу прогуляться перед сном, неужели не понимаете?

— Иду уже! — Ландсберг боком прошел мимо посторонившейся Ольги Владимировны, притянул дверь и побыстрее улегся на шкуры, в противоположном от лежанки углу.

Она быстро вернулась после «прогулки», потопталась у двери, ища на ней какой-нибудь запор или, на худой конец, крючок. Не нашла, недоуменно спросила:

— А дверь на ночь как запирается, Карл Христофорович?

— Гм… От кого ж в этакой глухомани запираться? Впрочем, извольте, я могу что-то наскоро придумать, но…

— Боязно… Но если вы считаете, что не надо…

Дитятева легко прошла к своей лежанке, задула лампу, пошуршала одеждой. В избушке стало совсем тихо, только последние угли тихо потрескивали в печке.

— Так я жду продолжения, Карл Христофорович! — напомнила Дитятева. — На чем вы вчера остановились?

Ландсберг подкинул в печь несколько поленьев, забрался в свою «берлогу» под дверью.

— Как я уже упоминал, Ольга Владимировна, детство у меня было холодным. Да и потом, в Петербурге, куда меня отвез учиться на военного брат, было, откровенно говоря, не теплее…

Голос Ландсберга звучал ровно. Время от времени он замолкал, прислушиваясь к дыханию Дитятевой: не уснула ли? Но та всякий раз немедленно уверяла:

— Я не сплю! Продолжайте, пожалуйста!

— Извольте! Итак, после окончания школы вольноопределяющихся я сразу же попросился на войну, в Туркестанскую экспедицию генерала Кауфмана. Мог бы, признаться, остаться и в Петербурге — но… Лишних средств моя семья не имела, а я был слишком горд, чтобы просить. Между тем, офицерская жизнь в столице предполагала большие расходы, а в боевых походах офицерское жалованье было несравнимо выше…

Ландсберг говорил еще с полчаса, и замолк, когда рассказ вплотную подошел к убийству Власова.

Помолчав, Дитятева тихо сказала:

— Спасибо вам за откровенный рассказ, Карл Христофорович. Я… Я чувствую, что жизнь вам пощады не давала…

— Полагаю, что раз мы супруги, хоть и фиктивные, то вы должны все обо мне знать, Ольга Владимировна. Извините, если моя откровенность вас расстроила…

— Бедный вы, бедный мой… С этаким грузом жить!

— Да уж… Живу-с, — неопределенно ответил он. — Знаете, Ольга Владимировна — только не смейтесь, ради Бога! — мне иногда кажется, что моя жизнь давным-давно проклята. Как и жизнь всех мужчин нашего рода.

— Проклята? — удивилась Дитятева. — Но кем и когда? И разве можно в наш просвещенный век верить в какие-то проклятья? В заговоры?

Ландсберг вздохнул:

— Люди, наши предки, не всегда жили в упомянутые вами просвещенные времена. Хотите, я расскажу вам про грех своего пра-пра-прадеда, Иоганна Ландсберга? Его называли Каменный Иоганн, или Скала. Он принял участие в нескольких Крестовых походах. Мой отец редко рассказывал о нем, и всякий раз напоминал мне и Генриху о проклятии нашего рода.

Дитятева бросила на Карла быстрый взгляд и пожала плечами:

— Ну, если это не слишком личное — пожалуй!

— Ну, тогда слушайте!

Ландсберг пересел поближе к пылающей печке, взглядом спросил разрешения закурить сигару и, глядя в огонь, начал свой рассказ.

Ретроспектива-7

На вершине холма, венчающего правый берег Рейна, всадник тяжело соскочил с коня. Смахнул полой синего плаща с черным крестом на спине пыль с огромного валуна и устало присел на него, оперев руки на рукоять длинного меча. Взгляд светлых глаз уперся в некогда недостроенную, а теперь уже полуразвалившуюся стену замка. Человек не шевелился, даже не моргал тяжелыми веками.

В такой неподвижности Иоганн Ландсберг мог пребывать часами. И за это удивительное свойство его называли Иоганн Каменный, или Скала. Он обычно не обращал внимания на грубые шутки — или просто не слышал их, глубоко задумавшись о чем-то своем. Было о чем задуматься Каменному Иоганну и сегодня.

Шесть долгих лет Ландсберг вместе с другими рыцарями провел в далеком южном походе по повелению своего сюзерена, и вот только вчера вернулся сюда, в Вестфалию. В место, которое считал своим родовым гнездом. Нерадостным был поход, нерадостным стало и возвращение Каменного Иоганна. Замок, который должен был стать родовым гнездом Ландсбергов, не только не был достроен, но был пуст и нес печать разрухи. Вчера Каменный Иоганн нашел в его развалинах лишь нескольких бродяг, жаривших на костре украденную курицу. Одному из бродяг Ландсберг успел походя размозжить голову, остальные в страхе убежали. Деревенский пастух, пасший неподалеку общинный скот, рассказал вернувшемуся рыцарю короткую и грустную историю того, что здесь случилось.

Гуго Ландсберг недолго оставался здесь после того, как старший брат отправился в поход. С двумя слугами подался далеко на восток, где жили русичи: там он надеялся получить сытую и спокойную службу. Многие другие рыцари и до него уезжали на восток, и, по слухам, все получали у русских князей земли и деревни. Гуго обещал матери и жене старшего брата скоро вернуться, да так и сгинул где-то. Впрочем, проезжие купцы недавно рассказывали, что Гуго Ландсберг жив и здоров, пожалован имением и деревнями где-то на северных рубежах Московии и не хочет возвращаться на Рейн.

А вот с семьей Ландсберга — его матерью, женой и тремя детьми все было плохо.

Пастух, дрожа от страха, поведал рыцарю, что стылой и снежной зимой голодная чернь совершила набег на недостроенный замок Ландсбергов. Мужичье перебило его слуг, прикололо вилами к воротам старуху-мать, а его жену и детей поначалу заперли в подвале. Несколько дней чернь пировала в кладовых замка, и в конце концов надругалась над Луизой, женой Каменного Иоганна, отчего та вскоре сошла с ума и бросилась вниз головой с самого высокого участка недостроенной стены. Старой служанке Ландсберга вместе с его малыми детьми удалось бежать от черни в деревню. Там, в доме священника, они пережили страшные дни и дождалась королевской дружины. Рыцари согнали всех мужчин на деревенскую площадь и повесили за бунт каждого второго — как будто это могло вернуть мертвых! Служанка же с детьми Иоганна вскоре куда-то исчезла — по слухам, увела их куда-то на юг, откуда и сама была родом.

И опустело родовое гнездо Ландсбергов. Почти шестнадцать лет назад отец братьев, умирая, оставил им тяжелый медный котел с золотом, накопленным в боевых походах. Он взял с сыновей клятву построить здесь, на высоком берегу Рейна, родовой замок. Десять лет скрипели телеги деревенских мужиков, свозя сюда огромные валуны с далеких каменоломен. Десять лет мастера под руководством зодчего возводили стены замка. По прикидкам братьев, для окончания постройки надо было еще лет десять-пятнадцать. Но сюзерен совершенно не вовремя увидел как-то очередной вещий сон, и вскоре повелел своим верным рыцарям собираться в новый поход, снова освобождать от неверных Гроб Господень.

Иоганн, разделив золото из отцовского котла, отвез половину в королевский дворец и упросил освободить от похода младшего брата. Гуго во исполнение священной клятвы должен был достраивать замок. А Каменный Иоганн ушел в крестовый поход и не закопал в тайное место оставшееся золото Ландсбергов, как делали все его предки. Послушавшись приятеля по прозвищу Большой Петер, он отдал золото на сохранение и в рост ростовщику. Многие рыцари, уезжая в боевые походы, все чаще стали не закапывать где-нибудь нажитое, а отдавать золото в рост. Это, впрочем, не мешало им по-прежнему считать ростовщичество грязным занятием, недостойным благородных людей.

Сюзерен вскоре нарушил данную Иоганну клятву не трогать его брата и, отправляя в Палестину второй отряд рыцарей, повелел Гуго встать под свои знамена. Тогда-то Гуго и подался к русичам, оставив не только семью старшего брата, но заодно бросив и строительство замка. Деревенское мужичье, шесть дней в неделю трудившееся на каменоломнях и вывозке валунов, обнаглело, стало дерзким и перестало слушаться мастера-строителя.

Перестали скрипеть телеги, а кучи валунов, навезенных для строительства, сначала поросли травой, а потом стали растаскиваться тем же деревенским мужичьем для сооружения дамб, запруд и прочих деревенских надобностей. А потом случились несколько неурожайных годов подряд, и голодная чернь стала алчно поглядывать на жилище своего господина.

Сейчас, неподвижно сидя у развалин, Каменный Иоганн ощущал в душе страшную тяжесть, пустоту и безысходность. Что толку, если сейчас его оруженосец и слуга Ян принесет сюда золотые монеты? Наверное, их окажется достаточно на то, чтобы нанять новых зодчих и достроить замок — но хватит ли у него самого сил и времени на возведение родового гнезда? А самое главное — кого он введет в замок, кто будет его наследниками? И почем знать, не привидится ли вновь сюзерену новый вещий сон? И не пошлет ли он снова герольдов собирать рыцарей в неведомые края, неведомо зачем?

За спиной у Каменного Иоганна тоненько звякнуло железо удилов. Конь, перестав щипать траву, поднял голову и пристально глядел на дорогу в деревню, на которой возникло далекое облачко густой желтой пыли. Ландсберг, сколько ни пытался, не мог разглядеть никого, но не сомневался в том, что его конь чует Яна.

Странным он был, этот слуга Каменного Иоганна с таким трудным именем, что он и не пытался никогда его выговорить и называл по-своему, Яном. Слуга был нехристем-язычником с далекого моря, которое тамошние обитатели называли Мертвым. У него была оливково-желтая кожа, курчавая шапка волос и дар понимания животных. Иногда Ландсбергу даже казалось, что его Ян колдун и может разговаривать с каждым зверем на его языке.

Самые злобные псы затихали и лизали Яну руки, когда он заговаривал с ними на своем непонятном и певучем языке. Свирепые жеребцы покорно подставляли ему спины под седла и тяжелые доспехи, позволяли причинять себе боль и лечить раны, получаемые ими в схватках наравне с наездниками.

Когда явившиеся к Мертвому морю пришлые рыцари сожгли селение, где жил Ян со своими соплеменниками, то всех мужчин копьями заставили спрыгнуть с высокого обрыва. Яну повезло: прежний оруженосец Каменного Иоганна накануне сломал ногу, и тот уже добил его, не желая обременять себя заботами о раненом. Забираться же на коня без посторонней помощи в тяжелых доспехах было невозможно. И Ландсберг в последний момент опустил копье, перед которым пятился курчавый язычник с редкой бородкой и непонятной улыбкой-гримасой на лице. Подумав, он перевернул копье, слегка стукнул им язычника по плечу и знаком велел следовать за собой.

Спасенный им язычник удивительно быстро выучил чужой язык, понимал жесты и настроение своего господина, не пытался убежать и верно исполнял свою службу. Вскоре Ландсберг с удивлением обнаружил, что для дикаря-язычника Ян был очень умен, и даже позволяет себе дерзко давать советы своему господину! Неслыханная вещь для слуг из своей земли, тупых и невежественных мужланов.

Услыхав совет Яна впервые, Каменный Иоганн молча стукнул слугу тупым концом копья так, что тот потерял сознание. Замахивался на слугу Ландсберг и позже, — но больше не бил: его суждения были верны, а советы, как показывало время, правильны. Впрочем, Ян не обижался, если его господин, вопреки советам, поступал так, как считал нужным. По приказу своего господина Ян и убивал — быстро и безжалостно.

Вот и конь Ландсберга: он был послушен хозяину и дисциплинирован, как солдат. Он прибегал на свист Ландсберга, неистово грыз чужих коней в бою, но любил — и Ландсберг это знал точно — только этого язычника Яна. Только ему он доверчиво клал на плечо голову, только из его ладоней безбоязненно брал мягкими губами хлебные корки.

Вглядевшись в дорогу еще раз, Каменный Иоганн различил, наконец-то, силуэт верхового.

Еще через несколько минут стало видно, что рядом с лошадью его слуги, держась за стремя, движется какая-то фигура в длинном плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Фигура была, несмотря на мешковатый наряд, явно меньше пузатого, как помнил Ландсберг, ростовщика. И было в этой фигуре что-то гибкое, женское…

Как же жить дальше, вновь спросил себя Каменный Иоганн, перестав пока думать о возвращающемся слуге и его странном спутнике. Может, купить большую галеру, рабов-гребцов и морем отправиться на поиски младшего брата Гуго? Не исключено, что, он поселится рядом с ним и проживет остаток жизни на нетрудной службе какому-нибудь русскому князю, в тишине и покое. Отцовского золота, как полагал Ландсберг, хватит на всё — и на галеру, и на рабов, и на долгий покой в неведомой Московии.

Конь Ландсберга приветственно заржал, и, покосившись влажным взглядом на неподвижно сидящего хозяина, сделал несколько шагов навстречу подъехавшему Яну. Тот соскользнул с седла, бросил поводья спутнику. И, жестом велев тому оставаться на месте, приблизился к господину. Мимоходом ласково тронув хозяйского жеребца, Ян легко опустился на одно колено и низко склонил голову — ожидая, чтобы первым заговорил господин.

— Ты что же, не нашел ростовщика? — помолчав, спросил Каменный Иоганн.

— Плохие вести, мой господин! — слуга вынул из-за пазухи кожаный мешочек с денежной распиской, которую дал ему утром Ландсберг и протянул его Иоганну. — Ростовщик умер три месяца назад. Он не оставил наследников своего ремесла, и я не привез твоего золота, о мой господин!

— Отчего подох этот грязный негодяй? Надеюсь, он хорошенько помучался перед смертью? — все так же ровно, не поворачивая голову, продолжал расспрашивать Ландсберг.

— О да, мой господин! Люди говорят, что ростовщик умер в мучениях. Он умирал долго и тяжело. Его сильно побили слуги знатного рыцаря — так, что ростовщик всю зиму болел, харкал и мочился кровью. Но что толку от его смерти, если у тебя больше нет денег?

— И что, в деревне никто не нашел после смерти ростовщика его сокровищ? — недоверчиво спросил Ландсберг. — Ведь он хранил, надо думать, не только мое золото?

— Люди в деревне начали искать золото ростовщика еще до его смерти, мой господин! Они перерыли на его глазах его погреб и весь его двор — а он, умирая, только смеялся и плевал кровью в тех, кто спрашивал его про деньги. А когда ростовщик умер, люди разобрали его дом по камешку — но тоже ничего не нашли. Староста поклялся в этом святым причастием Господним.

— Поклялся! Святым причастием! — мрачно хмыкнул Каменный Иоганн. — Это сиволапое мужичье поклянется в чем угодно, и не будет думать об адском пламени, которое ждет клятвопреступников… Я сам допрошу старосту!

— Я уже сделал это, мой рыцарь! Я с пытками допросил старосту, деревенского кузнеца и даже священника. Никто в деревне не нашел золота!

Иоганн, все время сидевший неподвижно, вдруг боковым зрением заметил на земле у своих сапог какое-то движение. Не поворачивая головы, он скосил глаза вниз. Небольшая темная ящерица, обманутая долгой неподвижностью человека, наполовину забралась на порыжевший в долгих походах носок сапога Каменного Иоганна: наверное, солнце нагрело его больше окрестных камней. Не спуская с ящерки глаз, рыцарь хмыкнул:

— Ян, как ты посмел поднять руку на слугу божьего? И при чем тут какой-то кузнец?

— Прости, мой рыцарь! Я знаю, что совершил святотатственный, по вашим законам, грех. И ты, безусловно, можешь в любой момент убить меня за это. Но знай, что сделал я это ради тебя и твоего золота. А что до меня — то мои боги не запрещают убивать любого человека ради блага своего господина.

— Так ты убил священника? — Ландсберг продолжал следить за замершей ящерицей на своем сапоге. — И еще ты не сказал мне о кузнеце. При чем тут какой-то кузнец?

— Кузнец — самый богатый человек в деревне, если его жалкие доходы, конечно, можно называть богатством. Многие в деревне ему должны, и он обязательно узнал бы о том, если б кто-то что-то нашел. У кузнеца после моего допроса осталось по два пальца на каждой руке, но я сохранил ему жизнь, ибо его ремесло нужно людям. А священник, как сказали мне люди, исповедовал ростовщика перед его смертью, и, стало быть, мог что-то узнать у него о золоте. Тайна исповеди у вашего Бога священна. Только ужас собственной смерти и боль от пыток могли заставить священника сказать то, что открыл ему умирающий. Но он не сказал ничего, и я вынужден был убить его. Если бы я оставил его в живых, то гнев церкви обрушился бы на тебя, мой господин: ведь я пытал его о твоем золоте.

Ландсберг вдруг поймал себя на то, что регулирует свое дыхание, не позволяя слепой ярости выплеснуться наружу. Считать свое дыхание его когда-то научил Ян. В ту пору Каменный Иоганн сильно страдал от раны, нанесенной саблей сарацина. Везде этот Ян, этот проклятый мудрый язычник Ян! Вот на ком Ландсбергу сейчас сорвать бы свой гнев, вот на кого выплеснуть душевные муки последнего дня…

— Ну, что ты мне еще скажешь? — все еще сдерживаясь, спросил он.

— Кроме того, мой господин, я побывал в таборе цыган-маркитантов на окраине деревни, — поспешно, боясь что его прервут, сказал Ян. — Там живут также и непотребные девки. Маркитанты и девки говорят, что никто из деревни давно уже не приходил за покупками. И ласки тех девок деревенским тоже купить давно не на что. Так что золота ростовщика никто не нашел, я уверен!

— И ты, я гляжу, привел одну из этих непотребных девок своему господину… Наверное, для того, чтобы он утешился в ее грязных объятиях от потери всего, что было накоплено в роду Ландсбергов?

— Эта женщина не из табора маркитантов, мой рыцарь! Много лет она жила в доме ростовщика. Она на редкость красива, и ростовщик, как говорят люди, очень дорожил ею. И если кто-то и знает про твое золото, то я думаю, что это она! Поговори с ней сам, мой господин — но не спеши, умоляю, давать волю своему гневу! Если ты хочешь, я сам буду пытать ее на твоих глазах — но, прошу тебя, сначала поговори! И знай: она не из простолюдинок! — многозначительно сказал слуга.

А ведь проклятый язычник снова прав, подумал Ландсберг, все еще глядя на ящерицу, теперь уже полностью забравшуюся на сапог. Он прав, клянусь Распятием Христовым! Он верно сообразил про кузнеца, пытал в поисках следов золота священника — зная, что его господин вряд ли осмелится поднять руку на слугу божьего. И девку из дома ростовщика догадался привести сюда — действительно, кто, если не она, может знать о золоте? Яну следовала бы родиться не слугой, а господином — впрочем, там, у себя, у своего моря, он, возможно, и был господином…

Ландсберг молчал, считал свое дыхание и как-то вяло удивлялся про себя тому, насколько мало тронуло его известие о потере золота. Почему? Может быть, потому, что он никогда не верил до конца в то, что получит его обратно? Его предки всегда закапывали золото, а не давали его грязным ростовщикам.

Он пошевелился и чуть заметно кивнул. Слуга опрометью, словно боясь, что господин передумает, бросился за женщиной. Он что-то сердито шептал ей и даже дергал за плечи — но та, отбросив назад капюшон, рассмеялась в ответ и смело подошла поближе к рыцарю. Чуть согнула и тут же распрямила колени, смело — как равная! — кинула Иоганну головой. Ян сзади даже надавил ей на плечи, пытаясь поставить женщину на колени — но та сбросила его руки и осталась стоять. Этого Каменный Иоганн вытерпеть не мог даже при его выдержке!

— На колени! — не выдержав, заорал Ландсберг так, что его конь испуганно всхрапнул, встал на дыбы, и, протанцевав несколько шагов на задних ногах, отбежал в сторону. — На колени, тварь, пока я не приказал слуге закопать тебя в землю живой! Ну!!!

Женщина испуганно сделала шаг назад — но пересилила себя, не опустилась на колени.

— Я не грязная мужичка, о славный рыцарь! Мой отец был у себя на родине благородным господином, у него было много слуг и несколько больших каменных домов. И у матери моей было столько золотых украшений, сколько за всю свою жизнь не видел мой хозяин, этот гнусный ростовщик!

— Вот как? — мгновенно остыв, но по-прежнему недобро удивился Ландсберг. — И кто же он таков, твой благородный отец? — Он постарался вложить в слово «благородный» побольше яду.

— Его владения далеко отсюда, за горами, у теплого моря. Меня девчонкой украли бродячие лицедеи и привезли сюда, на север. А ростовщик выкупил меня у них за две золотые монеты — он хотел сделать из меня наложницу, этот жирный толстобрюхий похотливый кабан!

— Вот как! — повторил Ландсберг. — И ему это удалось?

— Ни ему, ни тем лицедеям, которые раньше тоже хотели попробовать мое тело! — запальчиво ответила женщина и тряхнула густой гривой волос.

Ландсберга этот поворот разговора начал забавлять.

— Ты что же, сильнее мужчин? — насмешливо спросил он. — Или лицедеи выкрали тебя вместе с поясом целомудрия, замок которого никто не может открыть?

— Я так громко кричала, царапалась и кусалась, что самые сильные мужчины терялись и пытались заглянуть мне в глаза, чтобы увидеть источник такой силы. И это было их ошибкой, ибо, встретившись с моим взглядом, они не смели продолжать свои гнусные попытки.

— Ты что же, колдунья? Тогда почему тебя до сих пор не сожгли на костре?

Женщина молчала, смело глядя в лицо Каменному Иоганну. У нее было приятное лицо, брови вразлет, живые карие глаза в тени огромных ресниц и белоснежные зубы. Таких красивых зубов Каменный Иоганн не видел даже у дам при королевском дворе, где те, говорят, ежедневно чистят их с помощью тряпицы и мелового порошка. Да, она ничем не походила на чумазых, забитых и тупых женщин из деревни.

— Значит, ты дочь благородных родителей? — по-прежнему недоверчиво переспросил Ландсберг. — А чем ты можешь доказать это?

— А чем ты доказываешь свою принадлежность к благородному рыцарству? — дерзко спросила женщина.

Ян испуганно положил руку ей на плечо, призывая к благоразумию: женщина явно перешла самые смелые границы дозволенного. Ландсберг снова начал багроветь.

— Мой господин, позволь мне спросить ее! — быстро попросил слуга и обратился к женщине на незнакомом Каменному Иоганну языке.

Та при звуках певучего языка, явно ей знакомого, изумленно подняла брови, выслушала, и, запинаясь, произнесла в ответ несколько слов, явно понятых Яном. Он обрушил на молодую женщину поток новых вопросов. Если та не понимала, повторял то же самое медленно — не забывая при этом поглядывать на теряющего терпение господина.

— Я думаю, что она не лжет, мой господин! Она понимает язык галлов и даже может отвечать мне, хотя многое успела позабыть. Она знает имя венецианского дожа, знает, что он был хром на левую ногу и утверждает, что дож много раз бывал в доме ее отца. Я тоже знавал дожа, мой господин, — словно извиняясь, тихо добавил Ян. — Я не всегда был слугой и когда-то давно жил в краях, о которых говорит эта женщина.

— Ладно, — буркнул Ландсберг. — Кто бы она ни была, она не может доказать благородства своего происхождения, и покончим с этим! Так же, как и ты — вы всего лишь простолюдины… Скажи-ка мне, женщина, тебе известно что-нибудь про золото ростовщика? Шесть лет назад я отдал ему на сохранение три тысячи монет, а этот негодяй дерзнул умереть, не рассчитавшись со мной…

— Я помню тебя, мой рыцарь! — женщина снова улыбнулась, снова смело тряхнула копной волос. — Помню, потому что немногие рыцари оставляли ростовщику свои деньги. Чаще они просто требовали у него денег и не спешили из возвращать. Я помню: у тебя был белый плащ с голубой окаемкой. И твоя борода была не такой седой, а черной, как крыло ворона-могильщика. Помнишь ли ты, рыцарь, что один из принесенных тобою мешочков с золотом лопнул, а ростовщик, собирая монеты, спрятал две из них в щель между досками? Потом он утверждал, что счет неверен. Помнишь ли ты девчонку, которая толкла в дальнем углу зерно и достала из щели эти монеты? Это была я, мой рыцарь! Правда, когда ты ушел, мой поступок стоил мне нескольких тумаков, но я не жалела об этом! Особенно сейчас, когда я снова гляжу на тебя, мой рыцарь!

— Значит, ты и есть та самая грязная замарашка, которая тогда вертелась у меня под ногами в доме ростовщика?

— И невзрачные цыплята со временем превращаются порой в прекрасных птиц, о мой рыцарь! Да, то была я!

— Меньше слов, женщина! Я хочу услышать от тебя одно: знаешь ли ты, куда ростовщик спрятал мое золото?

— Знаю, мой рыцарь! Думаю, что знаю место, где ростовщик закопал все золото!

— И ты… Ты отдашь его мне? — недоверчиво спросил Ландсберг.

— Да, если ты увезешь меня отсюда.

— И только-то? Ты не потребуешь своей доли? — в голосе Каменного Иоганна по-прежнему звучало недоверие. — И откуда тебе знать, что я собираюсь уехать отсюда?

— А что тебе здесь делать? Твой брат давно подался отсюда на восток, семья погибла, на месте родового гнезда развалины. Ты уедешь отсюда еще и потому, что как только Церковь и Орден прослышат про твое неожиданно возвращенное богатство, они налетят на тебя, как коршуны. Или снова прикажут идти в поход. Да, тебе пора уезжать отсюда! Но у меня есть условие, мой рыцарь! Ты увезешь меня отсюда своей женой!

— Ты, наверное, просто безумна, женщина! Как может рыцарь рода Ландсбергов жениться на мужичке без рода-племени? Твоя дерзость превосходит все границы, ты сейчас умрешь за свою дерзость!

Каменный Иоганн по-прежнему не шевелился, не делал угрожающих движений — но Ян заметно поморщился и сделал шаг назад, чтобы не попасть ненароком под жало меча господина. Он-то знал, как быстро рыцарь умеет двигаться, как обманчива для врагов его неподвижность.

— Если ты убьешь меня, то никогда не найдешь золота! — без страха засмеялась женщина. — И я не мужичка, мой рыцарь! Даже твой слуга подтверждает, что я происхожу из знатного рода. Я молода, красива, я могу родить тебе много сыновей и быть верной женой вместо прежней, которая бросилась со стены головой вниз.

— Довольно! — Каменный Иоганн поднялся, тяжелым сапогом раздавил соскользнувшую с ноги ящерицу, свистнул коню. — Ян, расспроси-ка хорошенько эту мужичку — так, как умеет твой народ и ты сам! Расспроси, убей и догоняй меня. Мы отправляемся на восток!

Слуга неодобрительно и нехотя кивнул головой, но спорить с рыцарем не стал. Уже отъезжая, Ландсберг услышал дикие крики женщины, сменившиеся вскоре ее стонами. Крики то замолкали, то разносились с новой силой, пока не прекратились. Каменный Иоганн обернулся лишь раз, проверяя усердие своего слуги. И лишь раз в его сердце шевельнулось сожаление об отданном приказе. Еще не поздно было остановить Яна, но тот успел перерезать своей жертве сухожилия на руках и ногах, отсечь уши и начал вырезать ей глаза.

Язычник Ян догнал своего господина уже через пять-шесть полетов стрелы. Догнав, он поскакал чуть сзади, не осмеливаясь первым подать голос. Наконец рыцарь повелительно махнул рукой, приказывая ему приблизиться.

— Ну, что скажешь?

— Она ничего не сказала, мой рыцарь!

— Не слишком ли быстро ты убил ее? Может быть, стоило продлить пытки подольше?

— Не думаю, чтобы долгие пытки изменили бы что-нибудь, мой господин. Я знаю человеческую натуру, поверь мне…

— А что же мне еще остается делать теперь, как не верить, когда эта девка мертва? — хмыкнул Ландсберг. — Значит, ты утверждаешь, что она из знатного рода?

— Она действительно имела знатное происхождение, но не была изнеженной, мой господин. Годы лишений и страданий в рабстве у ростовщика укрепили ее дух. Она плакала и кричала от боли как всякая женщина, но смеялась в лицо над моими вопросами как настоящий мужчина… Боюсь, ты сделал ошибку, мой рыцарь! Наверное, стоило бы прибегнуть к хитрости… Может, надо было пообещать ей то, чего она хотела, мой господин?

— Хватит, смерд! Довольно об этом! Молчи, пока я не приколол тебя к дороге как бешеную собаку! Никакое золото не стоит чести Ландсбергов, язычник! Думаю, что даже эта мужичка, в отличие от тебя, знала, что Ландсберги всегда держат слово, которое дали! Хоть другу, хоть врагу…

— Прости, мой господин, я не буду более упоминать имени этой женщины! Скажи мне — куда мы едем? Может, мне стоит поскакать вперед, чтобы распорядиться о пище, крове и пристанище для тебя?

— Не надо, — покачал головой Ландсберг. — Расскажи-ка мне лучше о той стране, откуда привезли эту женщину…

Глава восьмая. То не порыв был

Пока Ландсберг неторопливо рассказывал Ольге Владимировне историю своего далекого предка, дрова в печурке почти прогорели. Лишь по черным съежившимся остовам поленьев, повинуясь дуновениям тяги, изредка пробегали стремительные искры. Несколько раз во время рассказа Ландсберг краем глаза поглядывал на замершую под медвежьей шкурой молодую женщину — не уснула ли, как в прошлый раз?

Нет, не уснула — видимо, давняя трагедия из глубины веков захватила все внимание и воображение. Когда Карл замолчал, Ольга Владимировна привстала на локти, откинула со лба распущенные волосы и задумчиво проговорила:

— Карл Христофорович, вы рассказываете столь удивительно, что создается впечатление, будто вы были свидетелем тех событий. Что были рядом со своим далеким предком…

Ландсберг усмехнулся:

— Я слышал эту историю от отца много раз. А у него были какие-то древние записи — что-то вроде дневников Иоганна и его потомков. А все остальное — мое мальчишеские воображение!

Медвежья шкура на лежанке пошевелилось — Дитятева устраивалась поудобнее. Помолчав, она неожиданно спросила:

— Крестоносец Иоганн, ваш предок, не раздумывая, приказал слуге убить молодую красивую женщину… Зачем? Он потерял кучу денег, а она предлагала ему вернуть золото. Насколько я поняла, она ничего не требовала с Иоганна за сохраненную ею тайну. Она предложила ему только себя — молодую, красивую. Да еще знатного рода. Почему Иоганн не согласился?

— Откуда я могу это знать, Ольга Владимировна?

Дитятева рывком села, придерживая на груди мех.

— Нет, я не так хотела спросить… Почему он просто не отпустил ее? Почему надо было непременно убивать? Убийство женщины не добавило ему ни славы, ни богатства! Если женщина и вправду знала о спрятанном золоте, то могла назло рыцарю открыть эту тайну кому-нибудь другому, не столь щепетильному человеку — так получается?

Ландсберг внимательно поглядел на собеседницу:

— Может быть, вы и правы. Но мы этого никогда не узнаем Доподлинно известно только то, что Ян, слуга Иоганна, рассказал своему господину о проклятии женщины, которую пытал, слишком поздно. Мне почему-то кажется, что знай Иоганн о том, что прислужница ростовщика колдунья, он не стал бы пачкать руки кровью и навлекать на себя и потомков страшное проклятие. В те далекие времена люди верили в колдовство, проклятия, и относились к этому очень серьезно…

— Интересная все-таки эта наука — история! — заметила Дитятева. — Живешь, живешь и не думаешь о том, что нынешнее бытие людское построено тысячами предков, которые жили, что-то создавали, чему-то радовались или огорчались. Которые любили, в конце концов! Но ваша увлекательная история не имеет конца, Карл Христофорович! Что было потом? Нашел ли Каменный Иоганн своего брата? Что с ними произошло? Знаете ли вы их дальнейшую судьбу?

— Не столь подробно, но знаю, Ольга Владимировна! Иоганн добрался до русских земель и разыскал своего брата. Тот поступил на службу к царю Василию, в иностранный полк. В этот же полк был принят и Иоганн. Однако надежды братьев получить за свою службу земельные наделы и богатое жалование вскоре растаяли. Эти времена историки называют смутными, или «семибоярщиной». Царь Василий, последний из Рюриковичей, был слабым государем. Он едва подавил восстание Болотникова, а тут на горизонте появился Лжедмитрий II. Царские войска были разбиты, а Василий со своим правительством и остатками войска был заперт в Москве. Любопытно, что под ее стенами возникла альтернативная столица со своей правительственной иерархией — Тушинский лагерь. Василий IV Иоаннович был свергнут с престола и насильственно пострижен в монахи. Позже он был выдан польскому гетману. В Варшаве свергнутый царь и его братья принесли польскому Сигизмунду присягу.

— А ваши предки? — Дитятева даже привстала с лежанки.

Ландсберг снова усмехнулся:

— Мои предки были типичными наемниками, готовыми служить тому, кто был готов платить. Тем не менее полякам служить они отказались. Отец упоминал, что оба перешли под знамена дружины смоленского воеводы Ивана Куракина. Но и тут им не слишком повезло, Ольга Владимировна! Куракин был одним из авторитетных бояр «семибоярщины», однако будущим русским государем видел царя из какой-либо европейской королевской фамилии. В конце концов князь Иван Семёнович Куракин перешел на сторону польского короля Сигизмунда III, после чего получил у соотечественников репутацию изменника. В 1615 году он был удалён от двора на службу в далекий сибирский Тобольск. Вместе с ним туда отбыла часть дружины — в том числе и младший брат Гуго Ландсберг. Иоганн не желал уезжать от Германии столь далеко и не поехал с Куракиным. Ему удалось получить земельный надел где-то севернее будущего Санкт-Петербурга — там, где позже на карте появилась Ковенская губерния.

— Братья больше не встретились? — голос Дитятевой чуть заметно дрогнул.

Ландсберг покачал головой:

— Насколько я знаю — нет. Иоганн получил от младшего брата одну-единственную весточку — она сохранилась в отцовском архиве. Впрочем, ничего удивительного: почты как таковой в те далекие времена не было, письма доставлялись с оказией. Вот и Гуго однажды написал брату, что по велению воеводы отправляется с ватагой сибирских казаков в Китай. Ему была поручена охрана посланцев. Вы слышали что-нибудь про миссию казака Ивана Петлина в Китай, Ольга Владимировна?

Дитятева молча покачала головой.

— И я не знал, — признался Ландсберг. — Не знал и не слыхал о таковой, пока брат Генрих уже после смерти отца не начал разбирать старые документы из семейного архива. Я заинтересовался этой историей, навел справки — в расчете узнать что-нибудь о судьбе далекого предка. Миссии было поручено описать новые пути в Китай, собрать сведения о нем и соседних странах, а также установить истоки реки Обь. В Китае Иван Петлин должен был объявить, откуда прибыла миссия, и выяснить возможность установления дальнейших отношений России с Китаем. Выехав из Томска в мае 1618 года вместе с послами монгольского «Алтына-царя», в конце августа того же года миссия добралась до Пекина, где провела переговоры с представителями правительства династии Мин.

— Ой, как интересно!

— Я тоже так считаю, — согласился Карл. — Впрочем, в анналы отечественной дипломатии сия инициатива воеводы Куракина вряд ли попадет. Воевода поскупился на подарки, коими в те времена было принято оказывать уважение местным владыкам. Из-за отсутствия подарков Петлин даже не был принят императором. И лишь под «занавес» визита получил от него официальную грамоту на имя русского царя. Грамоту привезли в Сибирь, но у воеводы не было переводчика. Ее рассматривали так и этак, и в конце концов переправили в Посольский приказ Москвы. У царя тоже не оказалось переводчика, знатока китайского языка. Пятьдесят семь лет грамота китайского императора пролежала где-то в сундуке. На много лет она оказалась забытой и не переведенной. Да и то сказать, московским царям стало не до далекого Китая: Москве сильно досаждали литовцы и поляки. А через пять с лишним десятков лет на грамоту случайно наткнулся оказавшийся в Московии толмач. Он занялся переводом, готовясь к визиту в Поднебесную. Впрочем, готов держать пари, что вы слыхали об этой грамоте, Ольга Владимировна!

— Откуда? Вы шутите, Карл Христофорович!

— Отнюдь! Вы ведь наверняка слыхали выражение «китайская грамота»?

— Конечно! Так мы говорим о чем-то нам непонятном. О тексте на непонятном языке. А еще так называют в сердцах рецепт от доктора, написанный каракулями.

— Правильно, Ольга Владимировна, — рассмеялся Ландсберг. — Распространённое выражение «китайская грамота» пошло именно от этого документа! Могу только добавить, что в дальнейшем Россия, занятая войнами с Польшей и Турцией, на долгое время забыла о Китае. Однако миссия казаков Петлина имела немалое значение, а его отчет о поездке — стал ценнейшим, наиболее полным со времен Марко Поло описанием Китая, содержащим сведения о сухопутном маршруте из Европы в Китай через Сибирь и Монголию.

— А про вашего предка там есть упоминание?

— Увы, только одно, Ольга Владимировна! — вздохнул Ландсберг. — Петлин упомянул, что немецкий наемник, охранявший экспедицию, храбро сражался с дикими ордами, и в конце концов получил серьезную рану. И его были вынуждены оставить в Китае — он не перенес бы тягот обратной дороги в Сибирь… А все остальное можно только вообразить! Хотите пофантазировать, Ольга Владимировна?

— Отчего ж нет?

* * *

Выпроводив со двора очередного визитера-китайца, помощник главы посольской миссии Андрюха Мундов облегченно вздохнул и вернулся в келью, где, разметавшись на неудобных подушках дремал старшой, Иван Петлин. Тот, заслышав шаги и сердитое сопение, лениво приоткрыл глаза, вопрошающе моргнул навстречу вошедшему.

— А черт его знает, чего ему, косому дьяволу, надо! — со злобинкой ответил на немой вопрос казак. — Ежели судить по евонному халату, то чин у этого китаёзы невелик. Стрекотал чего-то, вроде не сердито… Тюркского наречия он не понимает, а я другого, сам знаешь, не ведаю. Покричали мы так-то друг на друга, кажный о своем, да и разошлись…

— А толмачи наши куда подевались? — без особой надежды поинтересовался старшой.

— Ламы-то эти? А бес их знает! Повадились уходить куда-то, молиться по-ихнему. Сперва ненадолго уходили, а теперь и вовсе глаз не кажут. Зазря мы, Ваня, в этакую даль забрались! Говорил я тебе, и не раз! Зазря! И пошто нам, русакам, эти китайцы сдались, не ведаю. Языка не знаем, письмена здешние и за тыщу лет не выучишь. Подарков для богдыхана ихнего наш воевода не дал, толмачей сами кой-как по дороге сюда сыскали, да силком с собой привезли. «Послы!». А толку-то? Монгольский язык тут с трудом разумеют, а про тюркский, видно, и не слыхали даже.

— Однако, прав ты, Андрюха! — вздохнул старшой. — Не нашего, конечно, ума сие дело — но, похоже, воевода с посольством маху дал. К самому-то, к князю Куракину, попробуй без подношениев сунуться — он ведь и говорить не станет. А то и взашей этаких гостей прикажет… А тут, в Китае, нешто иные обычаи? У нас — царь, у них — богдыхан, вот и вся разница. Помнишь, когда только пришли сюда, челядь ихняя перво-наперво про подарки для богдыхана спрашивала? И сердились, и ужасались дерзости нашей, про обиду великую ихнему императору поминали… Пожалуй, уходить нам пора, хоть бы и не солоно хлебавши. Дорога-то дальняя, дожди начнутся — обоз увязнет, последнее бросать придется.

— Ты старшой, тебе и решать, — буркнул Мундов. — Я бы давно отсель снарядился, когда ясно стало, что не примет китайский богдыхан наше посольство. Чего, спрашивается, сидели-высиживали?

— «Давно бы снарядился!» — передразнил Петлин, с кряхтением и руганью подымаясь с полу и разминая затекшую спину. — А кому ответ перед воеводой Ивашкой Куракиным за посольство держать? Вернемся с пустыми руками — думаешь, обрадуется? Не поглядит на то, что мы казаки, под кнуты положит. А то и головешки наши с плеч покатятся…

— Тоже верно, — мрачно отозвался Мундов. — Нам бы какую ни есть грамотку от богдыхана добыть, а? Ты, Иван, как ламы возвернутся, поговори с ними! Постращай их! Пусть сходят к богдыханскому ихнему двору, объявят, что уезжают послы. С великою, мол, обидою! И что грамота русскому князю непременно нужна! Какая-никакая, а нужна…

— Лады! — не сразу, но решился Петлин. — И впрямь, видать, пора и домой! Поди, объяви нашим мою волю: через два дня на третий, благословясь, трогаемся! Все ли к дальней дороге готовы?

— А то! — обрадовался Мундов. — Нашим только скажи, вперед лошадей побегут отсель — так-то уж всем нашенским китайщина эта обрыдла! Вот только с Бергом как быть?

— Что, плох немчура?

— Куда как плох! — подтвердил Мундов. — Боюсь, не доедет… А уж защитничек из него нынче и вовсе никакой, самого оберегать надобно. Поговорил бы с ним сам, Иван, а? Ждать, покуда он поправится, мы не могём — да и поправится ли? С собой брать — так на телеге и здорового утрясет, а у него плечо до самой кости, считай, разрублено. Пускай ихние лекари попользуют нашего Бергушку. Бог даст, оклемается — добредет потихоньку за нами. Ну а ежели того… Что тут, что на Руси лежать в земле — ему, иноземцу, авось разница невелика.

— Нехорошо, Андрюха, товарища бросать на чужбине, — осуждающе покачал головой Петлин.

— Дык какой он нам, казакам, товарищ? Немец, за ефимки к царю нашему в войско подрядился. Знал, поди, на что идет-то! А за что его из Иноземного полка турнули да в Тюмень навечно сослали, к Куракину на правёж? Никто и не знает… То-то!

— Грех, Андрюха, про человека так! Не казак он, верно! И веры ненашенской, — а служил как мог! Забыл, как он по дороге сюда лихо с дикими племенами дрался? Сколь разов мы его в прикрытие оставляли, чтобы подале с тяжелым обозом уйти? Отмахивался от басурман, да догонял…

— Оно, конечно, так, — согласился Мундов. — Так теперь что — из-за него одного здесь нам всем пропадать?

— Поглядим, — неопределенно молвил Петлин. — Пойду, навещу немца-то, а то и впрямь неловко. Не по-нашенски…

* * *

Через три дня, теплым и влажным утром, небольшой обоз первой русской дипломатической миссии, снаряженной в Пекин волею тюменского воеводы князя Ивана Куракина, выехал из ворот буддийского храма и в сопровождении группы пеших и конных воинов императорской гвардии направился на северо-запад. Посольский голова, Иван Петлин, увозил с собой единственный «трофей» сей экспедиции — свиток грамоты императора Поднебесной империи, официально врученной послам Руси на скудной официальной церемонии по случаю отбытия казаков.

Что же до Ивана Петлина, то напрасно опасался он гнева воеводы по случаю провала порученной ему миссии 1618 года от рождества Христова. К моменту возвращения казачьей ватаги в Тобольск у Куракина появились новые идеи, новая головная боль. А свою дипломатическую неудачу Иван Петлин с лихвой компенсировал, написав впоследствии подробные дорожные заметки.

А куракинский наемник Ландсберг, которого для удобства и краткости товарищи именовали Бергом, вопреки опасениям казачьей ватаги, все-таки выжил. В тяжелом бреду, с огромной гноящейся раной на левом предплечье, он едва осознал, что остался к Китае один. Редкие просветы сознания раненого сохранили смутные воспоминания о каких-то людях в странных одеждах, которые приходили поглазеть на диковинного чужеземца, умиравшего в монастыре. Он так никогда и не узнал, чьей воле или прихоти он обязан жизнью — то ли повелению чиновников богдыханского двора, то ли профессиональному любопытству некоего китайского лекаря, в чей дом он был вскоре перенесен.

Лекарь, недолго думая, отсек иноземцу изрядно почерневшую руку по самую ключицу, перевязал кровеносные сосуды, зашил культю шелковыми нитками и передал иноземца на попечение малолетней дочери, знавшей, однако, толк в целебных свойствах многих трав. Девчушка выхаживала чужеземца целых полтора года.

Оправившись после операции, чужеземец долго еще был очень слаб и все время проводил или в отведенной ему хижине на заднем дворе лекарского дома, либо греясь на солнышке под стеной в хорошую погоду. А девчушка с изуродованными ногами, смешно переступая ими, приносила ему еду, делала бесконечные примочки на страшную рану, обтирала беспомощное тело водой и какими-то целебными настоями.

Детское любопытство маленькой китаянки и скука выздоравливающего чужеземца сотворили еще одно чудо — чудо общения. Чужеземец учил девочку немецкому, а она его — китайскому языку. И вскоре они уже могли общаться меж собой на причудливой смеси двух языков, научились понимать друг друга.

Девочка узнала о том, что чужеземец попал в Китай из далекой северной страны. Что его предки пришли на Русь из еще более далекой страны, с берегов реки Рейн.

Время шло. Оправившись от болезни, немец стал, чем мог, помогать лекарю, спасшему его, по хозяйству. Даже с одной правой рукой он управлялся достаточно ловко.

А потом девочка-китаянка исчезла. Чужеземцу объяснили, что она вышла замуж, и никогда более в родительском доме не появится.

Немца никто со двора лекаря не гнал. Но сам лекарь и его соседи словно не замечали чужеземца. Он тяготился одиночеством.

Однажды он услыхал о том, что в стране появились иноземные купцы из далеких стран. Он вызнал дорогу в соседний город, где объявились те купцы, и, попрощавшись с лекарем, отправился туда. Задерживать его никто не стал.

Но купцов в том городе уже не было: вместе со своим караваном они ушли дальше, куда-то на юг. Ландсберг-Берг отправился следом, и догнал караван почти через два месяца скитаний. Догнал — и был разочарован: купцы оказались не европейцами, а краснобородыми азиатами из какой-то неведомой ему страны.

Взять с собой «однорукого шайтана» купцы наотрез отказались. И лишь посоветовали чужеземцу идти дальше на юг, к морю. Если ему повезет, он сможет дойти до прибрежных городов, куда изредка заходят корабли с людьми, похожими на него.

Добравшись до побережья, чужеземец нашел пристанище в небольшой рыбацкой деревушке, жители которой позволили ему поселиться рядом с ними. Их язык отличался от того китайского диалекта, на котором чужеземец разговаривал уже довольно бегло. Рыбаки рассказали, что, действительно, несколько раз к их берегам подходили большие лодки с парусами, а управляли этими лодками бородатые люди, похожие на него, Берга.

Такого корабля чужеземец прождал в деревушке на берегу теплого моря почти шесть лет…

За эти годы многое изменилось. Берг постепенно сдружился с рыбаками, помогал им чинить сети и ловить рыбу. Однажды, когда в деревне появились разбойники, приплывшие откуда-то на быстрых узких лодках, и принялись было привычно грабить робких рыбаков, чужеземец достал свой меч, который ему удалось сохранить в своих странствиях. Нескольких разбойников он убил, остальные в страхе попрыгали в свои лодки и уплыли прочь. В тот день китайские рыбаки из деревушки перестали называть его чужеземцем.

В честь избавителя от морских разбойников рыбаки устроили для Берга пир.

— Назови свое имя, — попросил старшина.

Немец задумался, и ответил не сразу. Может быть, он вовсе не хотел отвечать на этот вопрос, но все рыбаки, притихнув, смотрели на него.

— Мое настоящее имя, как имя отца, деда и прадеда, слишком для вас трудное. Меня называли частью моего имени — Берг. Здесь, в Китае, дочь лекаря, которая выходила меня после того, как ее отец отсек мою гнившую руку, тоже задавала этот вопрос. Она попросила назвать имя полностью, но, как и русичи, не смогла его повторить. Тогда она сказала, что будет тоже называть меня коротко. Но не последней, а первой частью имени — Лан. Или Лян — так оно больше похоже на китайское имя.

— Мы тоже будем звать тебя Лан, — кивнул староста. — Скажи мне правду, Лан, — если здесь когда-нибудь появятся на больших кораблях люди, похожие на тебя, ты уедешь с ними за море? Ты ведь ждешь их все эти годы, Лан?

— Не знаю, — буркнул немец. — Сначала, когда я искал иноземных купцов и шел сюда, к морю, я очень хотел уехать. А теперь не знаю. Мне некуда ехать, да и кому я нужен — без одной руки? Воевода из сибирского города Тобольска должен мне кучу ефимков, но я не хочу возвращаться в эту страшную Сибирь. Зимой там так холодно, что если плюнешь, то слюна, не долетев до земли, превратится в льдинку.

Рыбаки зашумели, стали переглядываться. Такого холода они и представить себе не могли. Но смирились: раз чужеземец Лан рассказывает им свои видения от курения волшебной травы — это его дело.

К нему снова подступились:

— Тогда, может быть, ты останешься с нами? — с достоинством спросил самый старый рыбак. — У тебя и вправду нет одной руки, но второй ты сражаешься, как настоящий воин! Скажи да, и сегодня же в твою хижину войдет самая красивая девушка из нашей деревни. Она будет тебе верной и преданной женой. А мужчины завтра же начнут строить для тебя настоящий дом, где хватит места и будущим твоим детям. Оставайся, Лан! Ты будешь помогать нам и научишь нашу молодежь орудовать мечом так же, как ты. А когда ты состаришься и не сможешь работать и сражаться, молодые рыбаки всегда будут класть на порог твоего дома часть своего улова. Оставайся, Лан!

— Хорошо, я останусь, — согласился, не раздумывая, немец.

А через несколько лет близ рыбацкой деревушки действительно появилась португальская торговая шхуна. Узнав о том, что среди китайских рыбаков есть рослый бородатый европеец с одной рукой, купцы захотели повидать его. Они тоже спрашивали — как зовут однорукого, откуда он родом и не хочет ли вернуться в Европу?

— Меня зовут Лан. Уезжать отсюда я не хочу, ибо не знаю своей настоящей родины.

Единственное, что попросил Лан у купцов, были книги на немецком языке. У португальских купцов таких книг не оказалось.

— Зачем тебе книги? — спросили купцы.

— Хочу, чтобы мои дети и внуки знали язык своих предков, — ответил однорукий чудак.

Он достал маленький мешочек и высыпал из него на ладонь португальца десяток крупных жемчужин. Купцы переглянулись, и стали предлагать чудаку за жемчуг богатые товары. Лан выбрал кинжал дамасской стали и щедро отдал за него весь свой жемчуг.

— Если вы пообещаете привезти мне книги, я буду собирать для вас жемчуг, — сказал он. — Вся деревня будет собирать — мы знаем, где его взять! Но не берем его, потому что рыбакам эти странные камушки, которые мы часто находим в раковинах, ни к чему.

Купцы обещали в следующий раз вернуться с немецкими книгами. Но не могли, разумеется, сказать, когда это будет. Может, пройдет много лет, и однорукий Лан не доживет до этого времени? Может, лучше он сейчас покажет им место, где можно найти такие жемчужины?

— Нет, — отказался Лан. И так посмотрел на купцов, что те сразу поняли: силой у этого чудака ничего не отнять.

* * *

История, как известно, не знает сослагательного наклонения. Что было — то произошло. Что могло случиться и не случилось — то остается уделом историков и тех, кто всегда рядом — журналистов и литераторов. Мы не знаем — дождался ли странный однорукий чужеземец Лан иноземных купцов? Получил ли он свои книги? История сохранила нам лишь скудные сведения о потомках Лана-Берга, которые так и остались жить на Южном побережье Китая. Они растили здесь своих детей — и встречали, по завету своего предка, почти все корабли, заходящие в гавань далекого от Европы порта. Порта, который через много лет назовут Сингапуром… Последний потомок Ляна встречал на причале и пароход «Нижний Новгород», и даже перекинулся несколькими фразами со своим родственником — лишенным всех прав состояния каторжником Ландсбергом. Их тайну знает пока лишь старший помощник капитана «Нижнего Новгорода» Стронский…

* * *

В избушке снова повисла тишина.

— Карл… Карл Христофорович, скажите честно: вы ведь не совсем ко мне равнодушны? Скажите честно, пожалуйста! Мне это важно…

— Я отнюдь не равнодушен к вам, Ольга Владимировна. Это правда. Но зачем об этом говорить? Вы мне нравитесь, я к вам, простите, привязался…

— Но вы всегда так холодны, сдержанны, держитесь словно на расстоянии…

— Только потому, что не желаю докучать вам и навязывать свое общество, Ольга Владимировна. Я ведь дал вам слово, если помните…

— Помню, — Дитятева прерывисто вздохнула. — Идите ко мне, Карл…

— Что-с? — Ландсберг приподнялся на локтях, недоверчиво глядя в темноту, откуда послышался робкий призыв. — Ольга Владимировна, вы уверены, что это не порыв, о котором вы будете потом сожалеть?

— Это не порыв, Карл. Это, наверное, судьба. Ну, идите же! Нельзя заставлять женщину ждать!

Ретроспектива-8

— Желаю здравствовать, кумпаньон! — Михайла потопал у порога мастерской ногами в щегольских «хромачах», притянул дверь поплотнее и добродушно прищурился на Ландсберга. — Ну, хозяин, показывай свое имение, хвались! В посту о твоем доме только и разговоров!

Ландсберг разогнулся, отложил на верстак рубанок, взял в руки балясину, критически осмотрел свою работу и только после этого сделал несколько шагов в сторону гостя. Обнял его на плечи, притянул, похлопал по спине.

— А ты куда запропал, компаньон? Две недели глаз не казал — неужто разбогател, гордым стал? О-о, точно разбогател! — Ландсберг отодвинул Карпова подалее, повернул кругом, разглядывая хромовые сапожки. — Чистый иван, как погляжу! Не сымут по ночному-то времени?

— А я хитрый, Христофорыч! «Хромачи» только с утра ношу. После обеда и до темна в старых «котах» передвигаюсь, так-то! Ну, дык как дела-то, кумпаньон? Кипишь на работе, с темна до темна трудишься — чего мешать-то? Вот и не ходил, Христофорыч. Да и новостей не было до сей поры.

— А теперь появились? — Ландсберг остро взглянул на Карпова. — Пошли, пополдничаем, расскажешь.

— Ты дом-то сперва покажи…

Мужчины прошлись по просторному дому, стены которого еще остро пахли смолой и непередаваемым таежных духом свежести. Из жилой половины Ландсберг повел Карпова в пристройку с магазином — там еще вовсю стучали и пилили плотники. С другой стороны дома отдельный ход вел в будущую амбулаторию Ольги Владимировны.

— Широко размахнулся, Христофорыч! — одобрил увиденное Михайла. — На века домину отгрохал! Я вот всё поражаюсь тебе, кумпаньон — только не обижайся, Христа ради! Ты ж дворянского происхождения, «фоном» родился, не в избе крестьянской вырос — а руки у тя в нужном месте приделаны. И плотничаешь сам, и по кузнечному делу, и по слесарному соответствуешь! Ну, об инженерном соответствии я уж молчу — знаю, на воинской службе постиг. Но мужицкое-то ремесло ты не мог тут, на Сахалине успеть выучить!

— А кто тебе сказал, что умение хорошо работать руками суть мужицкое ремесло? — усмехнулся Ландсберг, усаживая гостя за угловой столик в своей чистой и просторной мастерской и принимаясь сноровисто накрывать его. — Мой батюшка, чтобы ты знал, мог в свое время любого кузнеца за пояс заткнуть. Брат старший без городских механиков и мельничный механизм чинил, и молотилку сам усовершенствовал. Ландсберги, брат, все умели, все могли! И мужицкой, как ты говоришь, работы не чурались… «Казенки» выпьешь, компаньон?

— Сам бы не попросил, а отказываться от такого дела грех, — согласился Карпов.

Он принял из рук Ландсберга традиционную сахалинскую чашечку с казенной водкой, чуть отлил в угол, пояснил:

— Это чтобы дом твой новый крепче стоял, кумпаньон! Сам-то пить не будешь, как я понимаю? Ну, тады будь здоров, Христофорыч! — он медленно вытянул из чашечки водку, потянулся за соленым огурцом, кивнул на отдельно стоящую миску с горкой красной икры. — Гляжу, и к рыбьим потрохам приучили тебя гиляки твои?

Ландсберг снова усмехнулся:

— Какие ж это потроха, Михайла? Сие красная икра, деликатес! Ты же белужьей икоркой не брезгуешь?

— То белужья! А энти красные «рыбьи яйца» на Сакалине никто, кроме гиляков, в рот не берет.

— Это как приготовить! Ты попробуй, попробуй! — Ландсберг зачерпнул полную ложку икры, с удовольствием покатал на языке, проглотил. — Ты знаешь, компаньон, я уверен: придет время, и не уголек наш главной статьей коммерции станет, а деликатес вот этот икорный! Тут, конечно, тоже свои хитрости есть, время для добычи красной икры точно рассчитать надобно. Рано возьмешь — незрелая будет, в кашу превратится. Поздно добудешь — твердыми икринки будут, зубами давить надобно.

— Не знаю, не знаю, — чтобы не обидеть хозяина, Карпов зацепил краешком ложки несколько икринок, опасливо положил в рот, пожевал. — С белужьей, конечно, все равно твою не сравнить — ить соленая, да и все! Но красивая, зараза! Аж светятся на столе, даром что потроха рыбьи!

— Эстетствуешь, Михайла! — Ландсберг хлопнул Карпова по плечу. — Не желаешь икры, другая закуска имеется. Бери, да рассказывай свои новости!

— Не шибко они и приятственные, нынешние новости-то! — вздохнул Карпов. — Купцы здешние прослышали, что ты магазин свой надумал в посту открывать, — и не очень энтому делу рады, как ты сам понимаешь. Слыхал, на свое «толковище» тебя позвать хотят.

— Что ж, схожу, — улыбнулся краем рта Ландсберг. — Опасаются конкуренции, говоришь? И правильно опасаются, я торговлю правильную заведу! Я уж придумал как!

— Смотри, кумпаньон, как бы эти варнаки вперед тебя чего не придумали! — предостерег Карпов. — Ты что, не знаешь, что вся наша островная коммерция из бывших майданщиков состоит? В кандальной тюрьме копейку тугую на людской крови сбили и на воле лавки с магазинами пооткрывали. Тока нынче не под нарами торгуют, а открыто, по патентам. Тот же Есаянц, Ибрагимка, Никитин — весь пост знает, что у них и «марафетом» днем и ночью разжиться можно, и водочкой, на которую у них сроду патентов не было. Ворованное скупают — в обчем, были майданщики — майданщиками и остались! И в дружбанах у них вся кандальная сволочь — гляди, поплачутся ей, что Барин коммерцию им решил испортить — нешто кандальная публика за своих-то не заступится?! А ты, кумпаньон мой любезный, к кому прислонишься, ежели что? Кто тут, кроме меня, у тебя есть-то?

— И что же присоветуешь, компаньон? Отказаться от своей торговой мечты? Так и жить до конца дней по варначьей указке?

— Не кипятись, Христофорыч! Остынь! И на «толковище» к Есаянцу да Ибрагимке сходи, не побрезгуй. Мыслю я, что не станут оне тебе укорот с самого начала давать. Поостерегутся — ты у кандальной тюрьмы пока в авторитете! Помнят людишки, до сих пор помнят, что ты несколько варнаков в Литовском замке положил, в Псковской пересылке не побоялся с отпетыми схлестнуться. У начальства сахалинского ты, опять-таки, на примете. А самое главное — слушок до меня дошел, что сам Пазульский, прости его, Господи, душу грешную, земля ему пухом — тебя трогать не велел! Не-е, поостерегутся оне!

— Тогда чего ж меня предупреждаешь? Попугать решил? А насчет Пазульского, патриарха каторжного, ничего не путаешь? С чего бы он симпатией ко мне вдруг проникся?

— Ну-у, кумпаньон, совсем вопросами засыпал! — шутливо поднял руки Михайла. Глаза, однако, серьезными остались, даже печальными. — Отвечаю: не тот Пазульский человек, что б к кому-то симпатиями проникаться. Для него что людишки, что воробьи. Или, лучше сказать, что тараканы. Что трогать тебя не велел — факт. А почему — никто не знает. И не спросишь у него, у Пазульского. Я так мыслю — задумку насчет тебя он какую-то имеет. Дальнюю задумку. А, может, и другое тут…

— Что ж тут может быть другого, Михайла?

— Да я и сам не знаю, — признался тот. — Тут про Пазульского много слухов и баек ходит. А точно никто про него ничего не знает. Откуда, к примеру, он вообче выплыл? Люди говорят — из благородных он, как и ты. Грамоту знает, языки чужие… Словечки иной раз запускает такие ученые, что сразу понятно: на нарах такому не выучишься! В обчем, ты его в голову пока не бери: не велел трогать — и слава богу! Время придет — узнаем, что к чему. А предупреждаю тебя насчет Есаянца и протчей братии вот почему: позовут — пойди. Вежливо говори, через себя переступи! И в глаза им не смотри, как ты умеешь! Схитри: сам, мол, хотел к вам, люди добрые, за дозволением да за советом сходить, да вы опередили. Что от тебя — убудет?

— Ну а ежели наглеть начнут?

— Тут ты сам решай, — развел руками Карпов. — Всё одно, ежели удила закусишь, тебя ни совет добрый, ни страх не остановят. Помни тока, прошу: прежде чем ломать этих варнаков начнешь, о жёнке своей подумай! И обо мне, убогом, тоже не забудь! Пропаду ведь без тебя, Христофорыч! И Ольга Владимировна пропадут! К тому же, мыслю я, в самом скором будущем у тебя, кумпаньон, подопечных-то прибавится, хм…

Ландсберг с подозрением уперся глазами в Карпова:

— Ишь ты, глазастый какой, компанон! — не выдержав, засмеялся он. — Вот старый мерин! Никто пока у Ольги Владимировны живота не углядел, а он узрел!

— На том и стоим, — крякнув довольно, Михайла искоса поглядел на бутылку. — Значит, верный глаз у меня еще? Ну, тады еще в чашечку плесни, за здоровье наследника твоего не выпить грех!

Проводив Карпова, Ландсберг вернулся в мастерскую, надел клеенчатый фартук и почти до вечера продолжал возиться с балясинами для будущего крыльца дома. Когда дешевенькие часы хрипло прокуковали четыре раза, он снял фартук, умылся из лохани с колодезной водой и пошел встречать супругу: в это время она, как правило, заканчивала прием посетительниц и шла домой.

Каторжанского халата Ландсберг больше не носил — опять-таки благодаря Таскину.

Как оказалось, он не забыл и свое обещание — попытаться узаконить в местном обществе ношение Ландсбергом не арестантского халата, а цивильной одежды. Несмотря на перечисление Карла Христофоровича из разряда испытуемых в вольные поселенцы и повышение по службе, унизительное правило ношения прописанной уставом о наказаниях арестантской одежды отменено не было. И, несмотря на персональное разрешение Таскина, чиновники из других канцелярий не единожды останавливали Ландсберга на улице и публично отчитывали его за «дерзость». Диктовалось сие, разумеется, не столько тщанием исполнения служивыми людьми всех уставов и правил, сколько скукой, поголовным пьянством чиновников и их мелочной злонамеренностью причинить неудобства безответному человеку.

Как-то раз Ландсберг, облаченный в арестантский халат, представил начальнику округа на подпись какую-то бумажку и поспешил, по своему обыкновению, удалиться в свой закуток. Не успел он покинуть приемную начальника округа, как двери кабинета шумно распахнулись и возникший в проеме Таскин громогласно, чтобы слышала вся канцелярия, окликнул:

— Господин Ландсберг! Извольте вернуться!

И, стоя в дверях, тут же устроил заведывающему архитектурной частью округа начальственный «разнос»:

— Кажется, я уже высказывал вам, милостивый государь, свое нежелание видеть у себя в канцелярии этот ваш ужасный арестантский халат! Вы, кажется, изволите игнорировать мое указание? Или вашего жалованья не хватает заказать что-нибудь приличное?! Потрудитесь прямо сейчас отправиться к портному, господин Ландсберг! А начальник канцелярии, — Таскин тяжело повернул голову в сторону вскочившего со своего места начальника канцелярии. — А вы, сударь мой, потрудитесь взять на себя труд проследить за выполнением моего распоряжения!

— Но, ваше превосходительство, — нерешительно возразил тот. — Параграф Уложения о наказаниях… э-э… вылетел, простите, номер из головы… В общем, ссыльнокаторжный, не отбывший…

— Что?! — взревел Таскин. — Вы, кажется, смеете возражать мне, сударь?! М-молчать! Господин Ландсберг работает под моим началом и в моей канцелярии! И не писарем, позволю вам напомнить, а исполняет должность заведывающего архитектурно-строительной частью! Да-с! И мне нет дела до каких-то дурацких параграфов, которые вы, милостивый государь, к тому же и не помните! Водки надо меньше пить! Извольте выполнять мои распоряжения! И запомните, любезный: если я увижу господина Ландсберга еще раз в этом халате с тузом на спине — то не его, а вас, господин начальник канцелярии, заодно переодену! И велю пройтись в этой хламиде через весь поселок! Вам понятно?!

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, — побагровевший начальник канцелярии вытянулся в струнку. — Лично прослежу!

— Да уж, будьте настолько любезны!

— Однако, ваше превосходительство, внешний вид э-э… господина Ландсберга в статском может вызвать… непонимание и даже возмущение прочих чинов островной администрации…

— Чушь! — фыркнул Таскин. — К тому же, я не потерплю, чтобы мне тыкали внешним видом моих чиновников. Всех недовольных и непонимающих прошу, впрочем, направлять ко мне! А вы, господин Ландсберг, напоминаю, извольте немедленно отправляться к портному!

Дверь за Таскиным с треском захлопнулась.

Сохраняя сокрушенный вид, а про себя посмеиваясь, Ландсберг с удовольствием подумал, что теперь-то сплетники точно разнесут приказ начальника округа по всем присутствиям острова. И ему можно будет без опаски ходить по поселку в цивильной одежде.

Так оно и произошло.

Выйдя на улицу, Ландсберг не удержался — остановился, чтобы со стороны критически оглядеть свой новый дом. Заготовку леса для него удалось завершить, вопреки ожиданиям, за одну зиму. Островная казна в марте неожиданно отказалась от ожидаемого подряда на строительство новых казарм, и Ландсберг сразу выкупил больше трех десятков кондиционных лиственничных бревен. Это изрядно опустошило его кошелек, однако дело того стоило.

Дом не мог не радовать взгляд — просторный, с большими «несахалинскими» окнами, украшенными резными наличниками, с обширным двором, в котором хватит места и будущей конюшне, и сараям, и лабазам для товара. Поначалу Ландсберг планировал в новом доме и мансарду, однако, по совету Михайлы, с замыслами своими решил пока повременить. Единственная мансарда в Александровском посту была только в резиденции губернатора. Вторая при доме вчерашнего каторжника, а нынче ссыльнопоселенца, неминуемо могла стать своего рода дерзким вызовом чванчивому обществу островной столицы.

— Пятачок бы подстрелить с тебя, ваш-бродь! — раздался за спиной хриплый и ломкий одновременно детский голос.

Ландсберг обернулся: совсем рядом стоял мальчишка-оборванец, босоногий и огромных портках, застегнутых почти у самой шеи. За ухом у «сахалинского гавроша» был заткнут окурок, глаза пьяные… Ландсберг вздохнул: он ежедневно раздавал на улице мелочь местным попрошайкам, однако дети здесь просили не на хлеб: вкус дешевой водки и папирос они на Сахалине познавали прежде, чем вкус молока и сладостей. Им он денег не давал.

— Пятачок, говоришь? Может, лучше хлеба я тебе вынесу?

— Не, мне пятачок. Сам куплю. Ну, дай!

— Денег не дам. На папиросы, а то и на водочку потратишь. Хлеба вынесу, изволь…

— У-у, немец-перец-колбаса! — без особой злости буркнул «гаврош», повернулся на пятке и побрел прочь.

Ландсберг невольно улыбнулся: так дразнили его и в детстве соседские мальчишки, так обзывали парнишку-вольноопредяющего и петербургские босяки. Интересно, как они все угадывали, что он немец?..

* * *

Ландсберг по укоренившейся привычке зорко посматривал вперед и по сторонам: нет ли вблизи чиновника либо офицера местного гарнизона, перед которыми он по-прежнему ломал шапку?

Фигуру Ольги Владимировны Ландсберг заметил, как только она появилась из-за угла. Дитятева шла по шатким подгнившим дощатым тротуарам осторожно и одновременно по-женски грациозно, и он невольно залюбовался своей супругой. Беременность Ольги Владимировны пока не была заметна. Лишь осторожная походка выдавала бережливость, с которой та носила свой дарованный природой «груз».

Ландсберг остановился, поджидая Дитятеву.

Глава девятая. Ночной возок

Возок немилосердно трясло — зимник после последнего снегопада был плохо расчищен, а редкие в эту пору проезжие еще не успели сгладить заледенелые бугры и набить полозьями саней приличную колею. Однако пассажиры возка, казалось, не замечали толчков и дремали в неровных отблесках тлеющих древесных углей в камельке, закрепленном на полу. Дремал и возница, лениво пошевеливая время от времени вожжами. Только пес Разбой — крупная гиляцкая лайка — неутомимо перебирал мускулистыми лапами, то следуя за возком, то приотставая от него и постоянно прислушиваясь к звукам ночной тайги.

Но вот пес резко остановился, повернул тяжелую лобастую голову направо, потянул носом. Прыжок — и проваливаясь в снег по брюхо, пес помчался куда-то в сторону каменистой осыпи. Еще минута-другая, и возница очнулся от дрёмы, услыхав басовитый настойчивый лай, закрутил головой, потянул вожжи, чтобы скрип полозьев не мешал слушать.

Пес, натасканный преимущественно на крупную дичь, явно кого-то преследовал. Послушав лай, возница, матерясь, с трудом повернулся в необъятном своем тулупе и постучал кнутовищем по крыше возка.

— Слышь, хозяин! Разбой кого-то поднял. Будешь глядеть, али дальше ехать?

Один из пассажиров возка, коммерсант Карл Христофорович Ландсберг, словно и не спал — протянул руку, открыл верхнее окошко и высунул в него голову, прислушиваясь к далекому уже лаю лайки. Стянув зубами перчатку с одной руки, захватил пригоршню снега с крыши возка, крепко потер им лицо, окончательно прогоняя дрему, постучал носком сапога по валенку своего спутника:

— Михайла, хватит спать! Пошли, прогуляемся — Разбой, кажется, дичь поднял.

— И то дело! — с готовностью откликнулся спутник коммерсанта. — Давно свежатинки не пробовал, соскучился уже… Кого энто он, интересно, поднял, Карл Христофорыч?

— А вот сейчас и узнаем! — Ландсберг уже успел выпрыгнуть из возка и прилаживал к сапогам плетёнки-снегоступы.

Закинув ружья на плечи и захватив длинные жерди, загодя вырезанные и притороченные к возку — без них по присыпанному снегом таежному бурелому порой было просто не пробраться — спутники направились туда, откуда доносились отголоски призывного собачьего лая.

Добравшись до каменистого склона сопки, с которого ветер сдул весь снег, охотники отвязали снегоступы и взяли ружья в руки: лай Разбоя был слышен совсем рядом. Добравшись до гребня, Ландсберг остановился, приложил к глазам бинокль, чуть повел им и тут же увидел и Разбоя, и найденную им дичь — кабаргу, замершую на большом и недоступном для беснующегося пса валуне. Валун венчал собой осыпь.

— Тёлка? — с надеждой поинтересовался спутник коммерсанта. — А то ихние козлы шибко вонючие, никакой свежатинки не захочешь с ими…

— Кабарга, друг Михайла, не козлиного, а оленьего племени, — поправил спутника Ландсберг. — Увы, это самец… Ну, что, будем брать? Кабарожья струя нынче в цене. Засушишь, а по весеннему сплаву японцам продашь, а?

— Твоя воля! — разочарованно сплюнул Михайла. — Тока весна ишшо далеко, а мяска свежего сейчас хотца. Ну, давай, стреляй, черт с нею, с вонищей: травки в котелок поболе положить, и ничо будет, сойдет…

— Наивные все же создания, эти оленьки, — рассуждал вслух Ландсберг, ловя перекрестьем прицела темную фигурку на светлом валуне. — Заскочат на камень и замрут, сами под выстрел подставляются… Видит же нас, дурачок, нет чтобы убежать… Гляди, Михайла, каков красавец, шельма, а? Замер, точно скульптура в Летнем саду, право слово…

— Да стреляй ты, Карл Христофорыч, не томи душу! Скакнет счас твоя скульптура — и пропала свежатинка, — стонал спутник коммерсанта. — Летний сад он вспомнил, нашел время!

— Без свежатины, говоришь? — Ландсберг медлил, откровенно любуясь застывшим в ночи силуэтом кабарги. Он то опускал ружье, то снова решительно прикладывал его к плечу. — Эх, была — не была!

Хлесткий выстрел из карабина взорвал тишину в заповедной тайге, эхом заскакал по каменным ступеням ложа ручья. Кабарга подпрыгнула на всех четырех точеных ножках, присела, и, словно подброшенная катапультой, сорвалась с валуна. Но не вниз, а вверх и в сторону, словно повисла в морозном воздухе… В наступившей после выстрела тишине звонко цокнули о камень ее копытца — и исчезла кабарга, словно растворилась в предутренней мгле…

Михайла так и замер, открыв рот над встопорщенной бороденкой. Выражение его лица было столь очевидным, что Ландсберг рассмеялся, хлопнул спутника по плечу:

— Бывает, Михайла! Не вели казнить — мазанул по темному времени!

— «Мазанул»! — сплюнул Михайла. — А то я не видал, как ты перед выстрелом-то стволом чуть дернул… «Мазанул»! С восьмидесяти-то, почитай, шагов — да чтоб ты мазанул…

— А ты углядел, старый черт! Верно, пожалел оленька! — согласился Ландсберг, перезаряжая карабин. — Сам же говоришь, мясо его мускусное нам ни к чему, до весны далеко еще — пусть живет! Пошли, часа через два, бог даст, до поста Александровского доберемся, до дома! Велю приказчику, даст он тебе мяска, разговеешься, Михайла!

Спутники снова приладили к ногам снегоступы, взяли жердины и побрели к возку. На полдороге их тяжелыми прыжками обогнал серый пес, догадавшийся, что охоты сегодня больше уже не будет.

Путешественники забрались в возок. Михайла, все еще что-то бурча под нос, подсыпал в дорожную печурку древесных углей, блаженно протянул к огню руки. Возница снаружи громко зачмокал, пару раз хлестнул застоявшуюся лошадь вожжами, и полозья снова громко заскрипели по снегу. Не тратя времени на досужие разговоры, путники поплотнее укутались в высокие воротники, устроились каждый в своем углу поудобнее и вновь задремали.

Разбудил их час спустя тот же неугомонный пес Разбой. Вернувшись из очередной разведки вперед по дороге, он уселся прямо перед лошадиной мордой и принялся выгрызать из лап кусочки застрявшего снега. Лошадь фыркнула и равнодушно стала, дожидаясь, пока возчик проснется и распорядится дальнейшей ее судьбой. Тот быстро глянул по сторонам, всмотрелся вперед:

— Ты чаво там, Разбоюшка? Расселся, глянь-ка, на дороге, будто места другого не сыскал… Чаво ты? Али люди какие в тайге?

В выговоре псу, однако, не было никаких сердитых интонаций: сообразительный Разбой давно уже приучил, что по пустякам он людей не беспокоит. Сахалинские же дороги не были спокойными ни днем, ни ночью: на них нет-нет, да и пошаливали беглые и бродяги. Зимой, правда, на проезжающих нападали пореже: лютые морозы, глубокие снега и метели даже самых отчаянных живорезов загоняли в вонючие и сырые, но все ж теплые казармы и тюремные камеры, где днем и ночью шла нескончаемая карточная игра, где можно было всегда раздобыть краюху хлеба и тепловатую вечную баланду.

Тюремные помещения на Сахалинской каторге если и охранялись солдатами, то чисто формально. Служивые больше следили, чтобы в камеры чрезмерно не набивался вольный голодный народишко, охотчий до той пустоватой, но все ж пахнущей рыбой баланды, нежели останавливали тех, кто хотел выйти прочь.

— Эй, борода, куды собрался? — лениво окликал обычно караульный фигуру в казенном халате, бредущую мимо.

— Так что, ваш-бродь, проигрался до нитки, — не останавливаясь, сипел в ответ каторжный. — Дозволь, к твоей милости, похристорадничать в посту, копеечку подстрелить…

Оживлялся караульный только при попытке кого-либо пройти мимо него в тюрьму: каторжников, отпущенных на «вольные уроки» старались обратно в камеры не пускать, чтобы не объедали казенную пайку. И те вынуждены были долго просить, плакать и кланяться караульному последним грошом — чтобы тот смилостивился и дозволил заскочить в камеру.

Тем не менее, вблизи поселков и постов, случалось, отчаянные варнаки охотились на проезжих и зимами.

Однако спокойное поведение пса, остановившего нынче возок, беды не предвещало. Поразмыслив, возница догадался: скорее всего, Разбой учуял где-то впереди мирную ватагу лесорубов. Те обычно брели выполнять очередной «урок» на лесные деляны среди ночи, затемно. Валили присмотренное со вчерашнего дня огромное дерево, обрубали ветки, очищали от корья, и, надрываясь, волокли ствол через сугробы и бурелом до дороги, на что и уходила большая часть ночного времени. На тракте «урочникам» было уже полегче: опустошив прихваченные вместительные чайники, ватага старательно и дружно мочилась на бревно, покрывая его на морозе ледяной коркой. Оставалось втащить лесину в желоб, накатанный на тракте предыдущими бревнотасками. Очищенный от коры ствол, покрытый к тому же ледяной корочкой от старательного «орошения», легко скользил по накатанному желобу. Тащить такое бревно по тракту было после барахтания в глубоком снегу — почти удовольствие! Только не останавливайся — и к обеденной рынде, если повезет, окажешься в тепле.

Иной раз, конечно, случались и казусы: нарядчик, обмерив аршином комель притащенного в поселок с великим трудом бревна, равнодушно браковал дерево и вычеркивал всей артели сегодняшний «урок». Тогда свирепой ругани, пинков и зуботычин для виновников — ротозеев, выбравших загодя некондиционное дерево, артельщикам хватало до самого вечера.

Кряхтя, возница забрался с ногами на козлы, сдернул мохнатую шапку, чтобы не мешала слушать, всмотрелся в темноту. Так и есть: далеко впереди мелькнула искорка костра, а вздох ветра донес невнятные пока звуки человеческих голосов. Возница перекрестился: кажись, и впрямь мирные лесорубы на тракте. Живорезы, поджидая добычу, костров не жгут. Однако береженого и бог бережет: хозяину сказать о людях на дороге надо непременно! Небось не осерчает!

Ландсберг и вправду не осерчал. Разбуженный второй раз за ночь, он тоже поглядел вперед, послушал, втянул ноздрями морозный воздух и махнул рукой: трогай! Пес же, выполнив свои сторожевые задачи, тут же прекратил выгрызать льдинки из лап и вновь побежал впереди возка.

Через малое время путешественники доехали до костра, разложенного у самого тракта. Две фигуры в коротких, чтобы не мешали лазить по глубокому снегу, полушубках, поджидали товарищей, натаптывая в сугробах тропинку и отбрасывая с пути, по которому пойдет тяжеленное бревно, валежины. Самих бревнотасков видно пока не было — только слышались их далекая ругань и надрывные вскрики.

Лошадиное фырканье и возок, появившийся из темноты, заставили «урочников» примолкнуть. Сняв шапки, они заспешили к дороге, чтобы ненароком не прогневать ожиданием начальство — ибо кто, кроме начальства, мог еще в добром возке очутиться здесь среди ночи?

— Здорово, ребята! — поздоровался Ландсберг, разминая у возка ноги и делая успокаивающий жест Разбою, насторожившему и ощетинившемуся было при приближении фигур.

— И вам желаем здравия, ваш-бродь! — закланялись лесорубы. И, узнав Ландсберга, тут же поправились: — Ваше степенство, то исть, конечно…

— Морозец, однако, нынче! — потопал сапогами Ландсберг. — Не примерзли тут?

— Чайком, ваше степенство, греемся. Да и то сказать — пока до тракту даже без бревна долезешь, пять раз вспотеешь, снегу-то нынче — не приведи господь! А уж с бревном-то и вовсе… Чайку с нами похлебать не побрезгуешь, ваше степенство, господин Ландсберг?

— Отчего же? Михайла, тащи кружки и заварку! Утробу малость погреем, пока у занятых людей время есть и кипяточек имеется… Далеко ли от тракта дерево подходящее нашли, ребята?

— Версты полторы, не более, ваше степенство. Ближе пал летось прошел, одни пеньки горелые.

Лесорубы-каторжане жадно вдыхали ароматный парок из чайников, куда Ландсберг щедро высыпал всю заварку из туеска, живо разобрали куски колотого сахара из развернутой тряпицы и блаженно жмурились, откровенно радуясь возможности передохнуть, теплу костра, а главное — своему нежданному-негаданному фарту с чаепитием. И не упустили случая пожаловаться:

— До весны, конечно, лесу тут хватит, а что на следующую зиму делать — страшно и подумать! Версты на три, а то и подале забираться надо в тайгу будет, на один «урок» дня не хватит, коли дороги летом не пробить…

— Пробьют дорогу! — пожал плечами Ландсберг. — Начальство наше ведь тоже соображает. Понимает, что без дороги в тайге лесу не заготовишь…

— А ты откель, ваше степенство, путь-дорогу держишь ноне? Из Рыковского, поди? Не страшно ночью-то по тайге?

— Был я в Рыковском, верно, — признался Ландсберг. — Что ночами езжу, так это для бережения времени: днем дел много. А что до страху… Места у нас на Сахалине, конечно, лихие. И людишки лихие встречаются. Да что вам говорить — сами знаете. Так ведь и днем зарезать могут, средь поселка… А уж в тайге! Одна у меня на Разбоя надежда, с ним спокойно… Он ведь, считай, за полчаса нас о людях на дороге предупредил! Ну, о вас, я хочу сказать. И ружья в возке имеются, если что…

— Оно, конечно, так… Дозвольте еще сахарку, ваше степенство! Больно скусный он у тебя, сахарок-то!

— Конечно, забирайте весь, с артельщиками поделитесь! — махнул рукой Ландсберг. — Ладно, ребята, спасибо вам за приют, за ласку, как говорится. Отогрелись мало-мало — в дорогу пора!

— Тебе спасибо, ваше степенство! Наш-то каторжанский чаек — пустой кипяток. А ты уважил, настоящим угостил, да еще и с сахарком. Дай тебе господь здоровья, ваше степенство, поезжай с богом!

По дороге в пост Александровский возок с Ландсбергом и Михайлой обогнал еще несколько артелей лесорубов — те, запрягшись по несколько человек в «упряжки» с бревнами, в тучах пара, как загнанные лошади, волокли по ледяному желобу в поселок свои «уроки». И хотя останавливаться с тяжелой лесиной было никак нельзя, каторжники, заслышав стук копыт и скрип полозьев, бросали бревно, срывали шапки и кланялись пролетавшей мимо повозке: неровен час, грозное начальство осердится за непочтение! Тогда в посту вместо баланды с хлебной пайкой лесорубов будут поджидать розги, а то и «холодная».

Пост Александровский, столица каторжного острова, встретил ночных путников редким и тоскливым собачьим воем, совершенно безлюдными улицами и темными, без единого огонька окнами домов. Разбой, до самого поселка бежавший впереди возка, в поселке присмирел, держался у самых саней, словно привязанный.

Распрощавшись с Михайлой у его домика, Ландсберг дождался, пока тот не исчезнет за тяжелой калиткой, распорядился вознице:

— Все, домой! И не к парадному вези, а прямо на конюшню езжай, барыню не буди. Я через магазин в дом зайду…

За забором из тяжелых лиственных плах завозились, загремели цепями и зарычали кобели полудиких гиляцких лаек, в чьих жилах было немало волчьей крови. Однако Разбой, вперед возницы проскочивший во двор, одним своим появлением успокоил вышколенных псов: хозяин лишнего шума не любил.

Пока кучер возился с воротами, Ландсберг выпрыгнул из возка, и, потопав затекшими ногами, направился к новому срубу, появившемуся рядом с первым его домом минувшей осенью.

Ключ в замке удалось повернуть без особого шума, однако тяжелая дверь из холодных сеней в проходной чулан, место бдения ночного сторожа Ильи, отчаянно завизжала и заскрипела. Ландсберг шагнул в темноту, нащупывая в кармане спички, но огонек вспыхнул в углу раньше.

— Доброго здоровьица, Карл Христофорыч, — ночной сторож затеплил свечу, с хрустом потянулся. — С возвращеньицем, стало быть! Как съездилось, барин? Все ли добром?

— Здравствуй, Илья, здравствуй. Хорошо съездилось, вернулся живой, как видишь. Вы тут как?

— Барыня здорова, слава Господу нашему. Магазин торгует, как — не знаю, но приказчики вроде как довольны.

— А ты, я гляжу, по-прежнему с открытым окном ночуешь? И дверь не смазал — сколько тебе говорить можно, Илья! Ведь скрипит — не приведи господи!

Илья не смутился, коротко хохотнул, покрутил тяжелой лохматой головой.

— Вроде как умный ты, Карл Христофорыч. Образованный! А про одно и то же каждый раз вопрошаешь! Сколь те говорить, что сторожу в тепле службу справлять никак нельзя! Теплынь расслабляет! Не хочешь, да заснешь. А какой я сторож, коли спать стану? И дверь потому не мажу, чтобы тоже сторожила. Лихой человек в избу засунется — а дверь-то и скажет сторожу: не спи, брат! Так-то, барин! Днем отосплюсь, Карл Христофорыч, не обессудь! На печь заберусь, а то и бабенку какую посговорчивей с собой прихвачу, для сугрева!

— Ну, раз не спишь и службу несешь — на, ружье прими! — Ландсберг протянул Илье карабин. — Почисти, смажь, как полагается. Один раз, правда, выстрелил всего — но положено, сам знаешь! Значит, все в доме хорошо?

— Да вроде… Ох, вру, Карл Христофорыч! Не все добром — у барыни, Ольги Владимировны, третьего дня стол круглый из ейной анбулатории поперли.

— Как стол? Погоди… Он же большой и тяжелый. Не скатерть, чай, и не самовар — ты часом не шутишь, Илья?

— Отучен я шутки шутить давным-давно, барин! Верно говорю — поперли стол-то! Более ничего в приемной у барыни не было удобнее спереть — вешалку-то я, если помнишь, еще в прошлый раз насмерь к стене прибил. Гвозди у кузнеца нарочно двухверхшковые заказывал! Что б, значить, чрез стену насквозь и загнуть для верности снаружи-то… Вешалка-то и висит, не смогли, видать, гвозди мои выташшить. Вот стол и поперли барыневы варначки, которых она по доброте душевной лечит, время на них, паразиток, тратит.

— «Варначки»! Как же слабые женщины могли тот стол через дверь вытянуть? — засмеялся Ландсберг. — Плотник, что его мне сделал, вдвоем с помощником еле втащили! Дверь-то узкая, крутить стол надо, набок класть!

— Жрать али выпить захочешь — и выташшишь, без кручения! Помяни слово, Карл Христофорыч, вот не велел ты в часы приемов барыни дверь входную запирать — а зря! Сколь из дому за последний год барыневы варачки поперли добра? Четыре самовара, — начал загибать пальцы Илья. — Вешалку энту, будь она неладна, три раза с кабаков вертал в дом. Скатертей, рушников барыневых и не счесть! Сколько разов железную решетку от крыльца, что ты велел для отскребания грязи с сапог приделать, выворачивали?

— Ладно, Илья, тебя не переслушаешь, — вздохнул Ландсберг. — Спать пора, я с дороги, а ты все меня отчитываешь… Завтра поутру доскажешь, ладно?

— Ты спрашиваешь, я и отвечаю! — огрызнулся Илья. — Иди, спи! У тебя, барин, и добра, и деньжонок хватает. Авось купишь…

— А со столом-то что? — не утерпел уже в дверях хозяин. — Нашел, поди, тех варначек-то?

— Я да не найду! — довольно осклабился сторож. — Как хватилась прислуга барынева стола-то энтова, я так сразу по кабакам и пошел. Куды еще у нас ворованное добро-то нести? У Никишки Кривого и нашел… И бабенки те зловредные, коих ты слабыми называл, там же водку трескали. Никишка их показал… Хотел я их поучить, барин, маленько, да ведь ты, знаю, не одобришь. Прознаешь про мою «учебу», да на меня и осерчаешь. Ташшить тот стол обратно, однако, я их все ж заставил, Карл Христофорыч! Не сердись уж! Как свинюхи визжали на всю улицу, а ташшили! Народ проходящий животики со смеху надорвал…

— Не исправишь тебя, Илья! — скрывая улыбку, покрутил на прощанье головой Ландсберг. — Ты ж не их наказал, а меня! В мой же дом тащили ведь стол-то этот, при всем честном народе! Будь он неладен, стол… Ладно, пойду отдыхать с дороги!

В чистой половине дома Ландсберг направился, однако, не в спальню, а в гостиную, которую для себя считал каминной. Илья, досконально звавший привычки хозяина, наверняка приготовил и дровишек березовых, и растопку: чиркни спичкой — и побежит по нежной белой коре трепетный огонек. Тут и тонкие щепочки, домиком сложенные, займутся, начнут облизывать хорошо просушенные с осени аккуратные кругляки. Пока камин разгорается, можно скинуть сапоги, по медвежьим шкурам дойти по шкапчика, налить рюмку водки или коньяку, и вытянуться с ней в покойном кресле, блаженно помаргивая на одомашненный огонь и неторопливо размышляя об итогах дня…

На пороге каминной Ландсберг услыхал приглушенное шипение механизма высоких, под потолок, мозеровских часов, предвещающие бой. «Четыре пополуночи, должно», — машинально отметил он — и остановился, заметив в каминной «непорядок». Камин был уже разожжен, кресло развернуто к огню, а из-за него виделись белые носки домашних меховых туфель супруги, Ольги Владимировны. Его Олюшки. Почувствовал движение воздуха от открывшейся двери, супруга тотчас легко выбрались из кресла, шагнула навстречу, протягивая руки.

— Карл… Слава богу, ты приехал! — Ольга Владимировна обняла мужа за шею, заглянула в лицо и повторила. — Приехал! Я, верно, все-таки дура! До сих пор не могу привыкнуть к твоим ночным поездкам… Здравствуй, родной!

— Здравствуй Олюшка! — Ландсберг обнял жену. — Отчего не спишь? Илья сказал — все здоровы, в доме порядок — а супруга не спит! Или случилось что?

Ольга Владимировна, не отвечая, увлекла мужа к его любимому креслу, усадила. Легко присела рядом с креслом на корточки, сама, не взирая на сопротивление Ландсберга, стянула с него стылые с мороза сапоги.

— Сиди, я сама! — шагнула к шкапчику, звякнула хрусталем тяжелого графина. — Я тебе коньяку наливаю, хорошо?

И уже принеся к креслу полную рюмку и уютно устроившись рядом с мужем на подлокотнике, Ольга Владимировна вздохнула:

— Ничего не случилось, Карл… Просто сегодня мне опять очень захотелось уехать отсюда. Уехать и никогда-никогда на Сахалин не возвращаться…

— Ты что-то не договариваешь, майн либе! — Ландсберг осторожно, чтобы не потревожить жену, поставил рюмку на пол, прижал Ольгу Владимировну к груди. — Расскажи же. Тебе не нравятся мои отлучки, моя привычка ездить по ночам… Но мы много раз говорили об этом, Олюшка!

— К этому невозможно привыкнуть! Я боюсь за тебя и ничего не могу с собой поделать! Я боюсь сама лишний раз выходить из дома. Кстати, Карл — ты ведь и сам запрещаешь мне без нужды и без сопровождающего ходить по поселку! А что касаемо желания уехать… Я панически боюсь за Гошеньку, Карл! Это во-первых. Мальчик не зверек, он не может всю жизнь жить в доме, как в клетке! У него все есть, но каждый ребенок должен хоть иногда общаться с другими детьми. Карл, — голос Ольги Владимировны дрогнул, она помолчала, но все же продолжила. — Карл, Господь прибрал других наших малышей во младенчестве. Он послал нам тяжкое испытание, которое в жизни называется безобидным словом «краснуха». Неужели он оставил нам Георгия только для того, чтобы из него вырос такой же ужасный человек, как все вокруг? Ну почти все на этом проклятом острове!

— Майн либе, ты меня пугаешь! Что с Георгием? Он здоров?

— Здоров. Но… Вчера он играл во дворе, и захотел взять на руки щеночка. Собака-мамаша налетела на него, сбила с ног. Она не тронула его, но Гошенька сильно испугался. Испугался и рассердился. Он плакал и ругался такими же словами, как ругаются здесь все, от мала до велика. Он тянется к детям, но ты же знаешь, Карл… Нас почти не приглашают в приличные дома, а на улице дети ругаются, начинают курить иногда раньше, чем говорить. Даже пьют вино, если им удастся украсть его. Гошеньке скоро придет время учиться — но чему он может научиться здесь, на проклятом Сахалине!

Ландсберг вздохнул, баюкая на груди жену. Ольга Владимировна не впервые заводила с ним разговор об отъезде. Он и сам рвался с острова всей душой — но что он мог поделать!

— Олюшка, надо потерпеть! Мы можем, разумеется, купить во Владивостоке дом. Ты могла бы уехать туда с Георгием, а я навещал бы вас так часто, как только мог! Но это не выход, майн либе! Подумай сама — тебе бы пришлось вести образ жизни анахорета и стать в обществе белой вороной, вызывающей повышенное внимание и нездоровый интерес у сплетников. И слышать всякий раз за спиной: «каторжанка»! Жена каторжника! А каково это будет услышать Георгию?

Карл прерывисто вздохнул, заторопился высказаться до конца:

— Что нам делать? Уехать еще дальше? Ты знаешь, дорогая, что я мог бы в принципе тоже покинуть остров. Но в моем паспорте все равно будет проклятая отметка: мещанин из ссыльнокаторжных. И я буду обязан отметить свой паспорт в полицейском участке в том городе, где мы решим жить. Об этом немедленно узнают все новые наши соседи — узнают и станут показывать на нас пальцами. Для нас будут закрыты все двери приличного общества… И окрестные дети станут дразнить Георгия… Неужели ты хочешь для него такого будущего, Олюшка?

— Карл, милый, я все понимаю! Понимаю — но… Не могу с этим смириться! Не могу не думать об этом каждый день, каждую минуту… Мне приходят в голову греховные мысли, Карл. Даже прислуга понимает весь ужас нашего положения, сочувствует нам… Наташа, моя горничная, третьего дня спрашивает: нешто, мол, барину жалко заплатить кому следует за чистый паспорт, чтобы уехать отсюда? Ведь все знают, Карл, что в наше проклятое время деньги могут решать всё или почти всё!

— Купить фальшивый чистый паспорт я могу легко. К тому же это обошлось бы гораздо дешевле, чем все мои хлопоты насчет официального помилования! Но что это будет за жизнь, майн либе! Скрывшись от полицейского надзора под новым именем, я тут же попаду в список беглых. И в один прекрасный, то есть в один ужасный день, все может раскрыться, и меня вернут на Сахалин в кандалах! Каков это будет удар для тебя, для Георгия… Нет, я решительно не могу рисковать вами! Олюшка, неужели ты не понимаешь, что это не выход? Для полного же помилования необходимо высочайшее монаршее соизволение, — Ландсберг взял рюмку, отхлебнул янтарной обжигающей жидкости. — Но Петербург молчит! Все ходатайства, мои и тех, кто принимает во мне участие, остаются пока без ответа…

Ландсберг помолчал, справляясь с волнением, потом продолжил:

— Приамурский генерал-губернатор, чью аудиенцию я получил прошлой осенью, готов посодействовать частичному разрешению моего вопроса и дозволить нам покинуть Сахалин. Но отметку в паспорте «из ссыльнокаторжных» даже он не может изменить! Надо потерпеть, Олюшка! Надо верить, что скоро всё может решиться наилучшим образом. Я верю в это, дорогая! Ландсберги, мои предки, всегда верили в судьбу, и она редко подводила их. Верь и ты!

Упомянув своих предков, Ландсберг внутренне поморщился: получилось высокопарно и даже как-то выспренно. Не стоило упоминать предков, право… Каждый из Ландсбергов шел по жизни не оглядываясь и не принимая во внимание ни тех, кто был рядом, ни законов общества. У далеких предков всегда была своя правда: если перед ними враг — его надо убить. Если союзник — он должен если не помогать, то на крайний случай не путаться под ногами. Если есть цель — она должна быть достигнута, цена значения не имела. И на судьбу Ландсберги, Карл был почему-то уверен в этом, не очень уповали, более надеясь на тяжелый и острый клинок в собственных руках.

Ольга Владимировна в первые годы замужества несколько раз задавала мужу вопросы про его предков. Карл, однажды рассказав Дитятевой про крестоносца Ландсберга, в дальнейшем к теме родового проклятия возвращаться не желал. И все подробности укладывал в несколько фраз, хорошо известных супруге: когда-то обедневшие братья Ландсберги приехали на Русь искать государевой службы у великого князя. Богатств они на Руси не нажили, но так и остались на этой земле.

— Но сколько же можно ждать, Карл? Гошенька растет, и мы с годами моложе не становимся… А если… А если уехать с острова за границу? Ты не думал об этом? В Германию, например. Ты же немец по крови, в конце концов! Там нас наверняка никто искать не будет.

— Бежать за границу, Олюшка, более пристало тем, кто в чем-то виноват. А чем виноваты вы с Георгием? Ну, я дело другое, — Ландсберг помолчал, поглядел сквозь хрусталь рюмки на сполохи огня в камине. — Да, прошлое давит на меня, не дает забыть. Но бежать от него я не желаю! И потом — да, я немец. Но смогу ли я жить на земле моих предков — не знаю… Так что, майн либе, давай-ка просто подождем еще немного! И, кстати, не пора ли тебе немного поспать? Пятый час утра, однако…

Ольга Владимировна вздохнула: начиная этот далеко не первый разговор, она мало надеялась на иной его итог. Так оно опять и получилось…

Поняв, что разбередила в душе мужа старые раны, Ольга Владимировна молча поцеловала его в висок и направилась в спальню.

— Только долго не сиди тут, — попросила она с порога, зная обыкновение мужа после дальней дороги или трудного разговора посидеть у камина, повспоминать прошлое.

Карл устало улыбнулся супруге и кивнул, подбросил в камин пару полешек и закурил сигару…

* * *

Хоть и удалось нынче Ландсбергу поспать после приезда не более трех часов, к завтраку он вышел бодрым и свежим. Чмокнул в лоб жену, приветливо кивнул горничной. Заправив за воротник хрустящую салфетку, Карл вдруг вспомнил неоконченный вчера, как ему показалось, разговор с супругой.

— Кстати! — вспомнил он. — Кстати, в начале нашего ночного разговора ты, Олюшка, сказала: «во-первых». А есть что-то еще и «во-вторых»?

Та невесело усмехнулась:

— Есть, к сожалению. Не хотела тебя ночью, усталого, расстраивать. Карл, ко мне приходила эта ужасная женщина. Мадам Блювштейн. Ну Сонька Золотая Ручка. Она записалась на прием, но…

— И что же? Ты сама говоришь, майн либе — «на прием»! Все женщины, даже ужасные, иногда нуждаются в медицинской помощи. Да и не страшна, я полагаю, эта Сонька более никому. Это не та быстрая, беспощадная и жестокая хищница, коей была в свои лучшие год. Сейчас это старая и беззубая волчица. Я несколько раз видел ее в посту и могу засвидетельствовать это!

— Не знаю, право! Не уверена, — Ольга Владимировна зябко передернула плечами. — К тому же приходила она, как выяснилось, отнюдь не за медицинской, представь себе, помощью!

— Ты говоришь загадками, Олюшка! — Ландсберг по-прежнему улыбался, но внутренне подобрался, ощутив неприятную пустоту и холод в груди.

— Да какие уж тут загадки… Она оставила для тебя записку. Ей зачем-то понадобился ты, Карл! А визит к акушерке — просто маскировка, отвод глаз. Она заявила мне об этом прямо — мол, не хочет, чтобы ее сердечный дружок Богданов узнал об истиной цели визита в наш дом. Читай!

Он дважды перечитал записку Соньки.

«Дорогой господин Ландсберг! Надеюсь, что вы не откажете несчастной женщине во встрече, не только крайне для нее важной, но и могущей оказаться небезынтересной для вас. Прошу прощения за некоторую вольность, с которой я, не будучи вам представленной, прошу этой встречи. А также за способ моих действий, извинительный, впрочем, обстоятельствами моего бытия. Надеюсь, что вы не проигнорируете мою просьбу. Ваша дражайшая супруга, несомненно, посвятит вас в детали, которые я не смею излагать на бумаге. Искренне ваша — Мария Блювштейн».

— Давай-ка расскажи мне все по порядку, Олюшка! — попросил Ландсберг.

Клочок бумаги в его пальцах еле заметно подрагивал, и Карл поспешил небрежно опустить руку под стол.

Ретроспектива-9

Успокаивая жену насчет «старой беззубой волчицы», Ландсберг слегка кривил душой. Несмотря на то, что в общении он подчеркнуто сторонился и сахалинских чиновников, и преступного сообщества, с коим практически все зажиточные островные обитатели старались если не заигрывать, но и не отталкивать от себя, Ландсберг старался быть в курсе всего творящегося на Сахалине. Иначе тут было просто нельзя.

Занявшись коммерцией и довольно скоро разбогатев, Ландсберг, как и прочие коммерсанты на всем белом свете, сразу почувствовал к себе повышенный интерес воров и налетчиков. Несколько раз его магазин грабили, да и в охотничьих странствиях по таежному бурелому встречались на пути иной раз лихие люди с топорами за поясом. Но Ландсберг знал, что всё это — случайные, пусть и крайне неприятные встречи. Что это не охота специально на него, — а не более чем норма бытия: ты торгуешь, я ворую, всякому свое!

Знал Ландсберг и почти все, что касалось каторжного периода жизни Соньки Золотой Ручки, знаменитой не только в России, но и, пожалуй, в Европе.

Пожав плечами, Ландсберг бросил записку на стол и поднял на жену глаза.

— Итак, Олюшка?

— День вчера вообще с утра как-то не так задался, — начала рассказ Ольга Владимировна. — В амбулаторию я пришла к десяти часам, как обычно. Просмотрела журнал записи больных, приняла одну пациентку. Пока я ее пользовала, появились еще две женщины — они, впрочем, пришли не на прием…

— А-а, кажется, я знаю! — хмыкнул Ландсберг. — Те самые, которые уволокли из приемной круглый стол и снесли его в кабак.

— Сторож уже рассказал? Илья? — слабо улыбнулась Ольга Владимировна. — Впрочем, все это пустяки. Часам к двенадцати пришла моя помощница Катерина, и пациенты стали подходить. Катерина собирала в приемной анамнез, измеряла температуру. И тут появилась мадам Блювштейн со своим «сердечным дружком», Богдановым. Он только вошел, и сразу объявил, что мадам пойдет без очереди. Женщины благоразумно промолчали, а вот Катерина, моя помощница, не стерпела. Объявила Богданову, что внеочередной прием только для больных с острой болью либо кровотечением. Она мне потом уже рассказывала, как одернула Богданова и сама испугалась. А уж он как разозлился! Кровью налился весь, пальцы на дубине, которую он вместо трости повсюду носит, побелели — вот-вот ударит! Ну, тут уже Сонька вступилась: а у меня, говорит, как раз острые боли и кровотечение…

Ландсберг покачал головой: рисковая чересчур помощница жены! Поперек слова Богданова пойти, которого в посту бешеным кличут и боятся самые отпетые уголовники. И Катерину вполне зашибить мог, и Ольгу Владимировну, если бы она на шум вышла…

— Ну, заходит мадам в смотровую. Вежливая такая, голос как у великосветской дамы, речь грамотная. Объясняет мне, что на здоровье по женской части пока не жалуется. А визит свой придумала для Богданова, который никуда ее от себя не отпускает. И просит она передать записку мужу. Попросить тебя о тайной встрече здесь же, в амбулатории.

Ольга Владимировна такой неожиданной просьбе хоть и удивилась, но виду не подала. Записку мужу обещала передать, но вот согласится ли на тайную встречу муж — она гарантировать не может.

— А вы от себя его еще попросите, — сладко улыбнулась мадам. — Авось и не откажет несчастной женщине…

— Не вижу причин подкреплять вашу странную просьбу личным ходатайством! — не приняла предложенный посетительницей тон Ольга Владимировна. — Извините за прямоту, мадам, но мой муж — коммерсант, партнер крупных торговых домов, член правления пароходных и железнодорожного товариществ. Встреча с вами, да еще обставленная таким образом, может его скомпрометировать.

— «Скомпрометировать!» — с Соньки тут же слетело все благообразие, голос стал пронзительным и злым. — У меня, значит, компрометирующая репутация, а он у нас ангел! Это не про него я в газетах читала, что он благодетеля своего с прислугой в Петербурге, как свиней, зарезал? И на Сахалин господин Ландсберг не по приговору суда в каторгу попал, а своей волей приехал? Не срок отбывать, а коммерцией тут заниматься?!

— Милостивая государыня! Я не могу и не желаю продолжать с вами разговор в подобном тоне! — Ольга Владимировна встала. — Записку мужу я передам, обещаю! Все остальное — увольте-с! Скорее уж наоборот — я приложу все усилия, чтобы отговорить мужа от встречи с вами. И не трудитесь более приходить сюда, ежели вы здоровы и не нуждаетесь в медицинской помощи!

— Не пожалеть бы тебе, дворяночка, о своих словах! — Сонька тоже встала, по привычке придерживая закутанную в шаль сохнущую левую руку. — И господину коммерсанту не пожалеть бы, коли откажется.

Женщины сердито сверкали друг на друга глазами несколько мгновений. Первой взяла себя в руки Сонька. Улыбнулась Ольге Владимировне прежней доброй улыбкой, сделала шаг вперед.

— Бога ради, простите мою несдержанность, Ольга Владимировна! Не своей волей научилась — с волками жить, как говорится… Простите, душа моя, простите великодушно! В сущности, я ведь прошу о пустячном деле. Всего-навсего о встрече без лишних глаз и ушей. Поверьте, я действительно несчастна. И этот Богданов, мой сожитель! Он не убил меня до сих пор только потому… Впрочем, зачем вам знать такие мерзости. Прошу вас, устройте нашу встречу! Даю слово, она может оказаться небезвыгодной и для вашего супруга! Как бы там ни было, мы с ним — две жертвы своей судьбы. Нам помогать друг другу следует, а не отталкивать! Всего одна встреча! Ну не захочет он несчастной помочь — так и бог ему судья! Я повернусь, да и пойду себе…

Мадам Блювштейн сделала попытку взять Ольгу Владимировну за руку, та отстранилась. Впрочем, не слишком резко: Ольга Владимировна сознавала, что спорить с мадам и бесполезно, да и чревато последствиями.

— Хорошо. Письмо я Карлу Христофоровичу отдам. И наш разговор передам, вместе с выраженным вами беспокойством, что мы все можем пожалеть об отказе. Но гарантировать его согласие, повторяю, не могу. Он должен вернуться из поездки завтра-послезавтра. Извольте: я запишу вас на прием на субботу, на это же время.

— Премного благодарна, душа моя! — Пятясь к дверям, мадам откуда-то выудила и ловко сунула на специальный подносик на столике у входа бумажный рубль. — Раз вы настаиваете, я приду на вторичный осмотр!

Ольга Владимировна невольно усмехнулась: последнюю фразу мадам произнесла уже при открытой двери, с расчетом на то, что Богданов услышит…

* * *

— М-да, что же, интересно, мадам Блювштейн могло от меня потребоваться? Денег? Свободы? Так она и так свободна. Денег я ей не дам, тоже понимать должна… Так сразу все и не сообразишь! — Ландсберг с силой потер ладонями лицо. — Надо покликать Михайлу Карпова. Этот старый мой товарищ всё нам, надеюсь, и растолкует! Но сначала дела, душа моя!

То, что сызмальства и до сих пор спать Карлу довелось не более нескольких часов, значения не имело. Всё его прошлое бытие — казармы вольноопределяющихся и полевые биваки армейских походов в юности, тюремная бессонница централов и пересыльных камер в пору зрелости, каторжные будни здесь, на Сахалине — все это делало необходимый каждому человеку сон понятием малозначительным. Таким, чем пока можно было пренебречь, оставить «на потом».

С годами это самое «потом» становилось все ближе, неизбежнее. И Ландсберг в свои сорок пять по утрам с ясностью осознавал, насколько устал и износился от постоянной бессонницы и коротких «пересыпов» его некогда железный организм. Но изменять что-то в привычном жизненном расписании он не желал. Дела важнее сна, надо вставать и заниматься ими. Сон вволю будет потом. Когда-нибудь потом!

Несколько утренних минут уходило на традиционную разминку: не ворочаясь и не будя тихо посапывающую рядом супругу, Ландсберг с усилием сжимал и разжимал кисти рук, вертел под одеялом стопами ног. Согнав таким образом сонное оцепенение и разогнав кровь, он выскальзывал из кровати, привычно стягивал с раз и навсегда определенного ему места тяжелый халат восточной работы и направлялся в свою гимнастическую залу.

Эта зала была секретом почти для всех его знакомых. А первопричина была совершенно очевидной: каторжный Сахалин с недоверием и подозрительностью относился ко всему, что выпадало из рамок привычной ему обыденности. Едва проснувшись и не продрав глаз потянуться за стопкой «казёнки», истово вытянуть ее и налить вторую — это было привычно. С утра начать картежную игру и продолжить ее до глубокой ночи — вполне обычно. Поспешать до восхода солнца к тюремной канцелярии, где ежеутренне драли розгами провинившихся каторжан — чем не гимнастика для ума? А вот тратить время на физическую разминку тела — да не болен ли на голову субъект, занимающийся такими «пустяками»?!

Людской молвы Ландсберг не боялся давно, к шепоткам за спиной был привычен. И все же старался лишний раз не давать повода для всяческого рода пересудов. Тем более, давнюю свою привычку к утренним разминкам так легко было скрыть: пробежал через двор к заднему крыльцу своего магазина, отпер дверь комнаты, куда и самым доверенным приказчикам хода нет — вот и заветная гимнастическая зала! Ежели любопытный из ближнего окружения, имеющий доступ во двор особняка Ландсберга заглянет в окна — то обычную обстановку увидит: стол, два шкапа с конторскими книгами, козетку. По углам — штабеля ящиков и рогожных кулей с самыми дорогими либо заказанными для кого-то, как знали приказчики, товарами. Теми, что коммерсант Ландсберг выписывал больше из упрямого желания когда-нибудь приучить местных покупателей к европейской культуре, нежели исходя из потребностей немудрящего сахалинского спроса.

Впрочем, заглядывали в окна нечасто: раз хозяин туда никого не допускает, значит, не желает. Не дай бог прознает про любопытство — уволить ведь может! А уходить от Ландсберга не хотелось никому: жалованье Карл платил всегда вовремя, да и больше, чем другие лавочники и коммерсанты островной каторжанской столицы. Понапрасну никогда не ругал, не насмешничал, денег за порченый товар не высчитывал, да и прочих обычных купеческих замашек тоже не имел. Ну запирается в этой горнице по утрам на полчаса, много на три четверти часа — так что ж? Ну, громыхнет там железо иной раз — так мало ли? Ящики переставлял, стало быть. Или, будучи в расстройстве, в сердцах тяжелым чем-то об стенку шваркнет — дело знакомое, с кем не бывает!

— Стратегию торгового дела обдумывает в своем флигельке Христофорыч! — со значением поднимали указательные пальцы приказчики и дворовая челядь коммерсанта.

Многочисленные разнокалиберные гири сложены были на полу, турник и пара канатов на потолке были закреплены так, что в окна не были видны. К тому же каждый раз, заходя в залу, Ландсберг плотно задергивал тяжелые шторы, а нечастое сахалинское солнышко запускал в «стратегическую» комнату только в свое отсутствие.

Об истинных его занятиях здесь знала только его супруга — кстати, физических занятий этих не одобрявшая и считавшая их даже вредными, особо для человека на пятом десятке лет. Но не спорила с мужем и, боже упаси, никогда не отговаривала: раз Карл что-то делает, значит, так надо. Ему виднее.

После гимнастики Ландсберг обычно с полчаса сидел за книгами со старшими приказчиками трех своих магазинов, приученными приходить на эти доклады без опозданий. Там действительно пахло уже настоящей торговой стратегией: подсчитывались барыши за минувший день, отмечалось, где, сколько и какого товару продано, прикидывалась потребность в очередных заказах с материка.

Зимой на Сахалине в торговле было затишье: морозы сковывали почти все морское пространство вокруг каторжного острова, оставляя свободными от тяжелых льдов лишь рейд самого южного, Корсаковского поста. Однако корабли регулярных рейсов зимой туда тоже не заходили по причине частых жестоких штормов. А если б и заходили — что толку? Корсаковский — поселок совсем маленький, только тюрьма, лазарет, богадельня для стариков-каторжан, да десятка два-три домов местных чинов тюремной администрации. До середины острова оттуда — полтысячи верст. Лошадиным ходом, на санях по единственной скверной дороге, по сугробам и бурелому добраться до Александровского поста либо села Тымовское было делом малореальным и почти безнадежным. Разве что на собачьих упряжках с гиляками…

Собачьи упряжки длинными сахалинскими зимами возили почту из засыпанного такими же снегами Николаевска, с той стороны Татарского пролива. Но какой товар повезешь оттуда, если и Николаевск, как и Сахалин, весь год живет только тем, что навезут туда за летнюю навигацию пароходы из Владивостока, либо, кругом континента, из центральной России?

С весны до глубокой осени на рейде Корсаковского, действительно, было порой тесно — однако морские посетители были, в основном, из соседней Японии, прибравшей к рукам почти все местные рыбные промыслы. Товаров они на остров почти не возили — за исключением желтоватого сахара и презираемой всеми русскими поселенцами слабой японской водки — сакэ.

По причине зимнего затишья в торговле совещания с приказчиками у Ландсберга были короткими. Вот и нынче, быстро закончив «стратегию», он со вздохом посмотрел на темное еще окно, за которым по раннему времени по улицам поселка сонно двигались назначенные в работы ватаги каторжан и окликнул одного из приказчиков:

— Филипп Семеныч, задержись-ка ненадолго. Записку сейчас снесешь Карпову, хорошо? Это ведь тебе, кажется, совсем по дороге?

Карл набросал короткую записку, иносказательно сообщив компаньону о предстоящем визите Соньки и, возможно, Богданова. Страховаться в разговоре с женщиной, пусть даже такой, как мадам Блювштейн, Ландсберг не желал. А вот ее «милый друг», упорно ходивший за Сонькой повсюду, его всерьез беспокоил. Ну как не усидит в ее ожидании в приемной, заподозрит что-то и ворвется в амбулаторию, где будет лишь Ольга Владимировна с помощницей? Дикий нрав Богданова в посту был хорошо известен.

Наказав Филиппу Семеновичу отнести записку немедля и убедиться в том, чтобы Михайла прочтет ее сразу по получению, Ландсберг пошел разыскивать сторожа Илью.

Став на Сахалине «миллионщиком», Карл никогда не чурался простого люда. И хоть и не снисходил до дружбы с арестантами, выделял для себя тех, для кого само понятие каторги было чуждым, кто не плыл по течению и сохранял в душе человеческие чувства. Одним из таких людей был его доверенный сторож Илья.

— Вот что, Илья. Нынче утром к хозяйке на прием Сонька зайдет. Понял, о ком я?

Илья понял с полуслова. Сплюнул, покрутил лохматой головой:

— Понял, Христофорыч. С ею энтот отпетый, Колька Богданов, везде таскается. Ревнует, что ли… Али боится, чтобы не обидел кто подругу сердечную. Так что — за ним присматривать?

Ландсберг серьезно кивнул:

— Да, Илья. На прием к хозяйке нашей, сам знаешь, одни женщины ходят. Так что ты на крыльцо ступай, там и Богданова задержи. Скажи — не велено мужиков дальше пускать. Справишься? Я слыхал, Богданов тверезый вообще в поселок не выходит, стало быть, буен может быть. Почудится ему что с пьяных глаз, начнет рваться к Ольге Владимировне… Я вообще-то и Михайлу в помощь покликал, подойти скоро должен.

Илья подумал, вприщур глядя куда-то поверх плеча хозяина. Перевел взгляд на Ландсберга.

— Скоко годков ты, Христофорыч, в каторге нашенской обитаешь? Двадцать, не менее. Все порядки каторжанские усвоить вроде должон, все ее уставы. И усвоил вроде как. А порой такое, извиняй, ляпнешь, что диву даюсь.

— Чего ж я сейчас невпопад ляпнул?

— Не подумал ты — кто есть тебе я, а кто — Михайла Карпов. Зачни Богданов тут бузить — сшибки с ним не миновать. А тогда либо он наверху, либо я. Ежели я, то потом каторга такое дело разбирать станет. Богданов — убивец известный, хоть и отпетый, а каторге он всё одно ближе, чем ты либо я. Но случись мне Кольку зашибить до смерти, то меня за это не тронут — потому как я приставлен хозяина и его добро охранять и защищать. На жалованье у тебя состою, и долг свой исполнять должон. И тебя не тронут, хоть ты иванам и поперек горла. А Михайла, по каторжанским нашим понятиям — бродяга. Компаньон он твой, известно — однако компаньон в делах умственных, торговых. И в дела твои с Богдановым вмешиваться не должон. Его дело — сторона. Так каторга и рассудит, не сумневайся. И жить тогда Карпову твоему — до первых, много — до вторых петухов.

— Так… Значит, не посчитается, если что, каторга с нашей дружбою и компаньонством? Так полагаешь, Илья?

— А тут и полагать нечего, — сплюнул Илья. — Я лучше второго сторожа, Петруху, в помощь с конюшни покличу. Лишним Петруха не будет, потому как Богданов — отпетый. И карабинчик твой, ежели позволишь, где-нито поближе приткну, чтобы дотянуться можно было. Не сумневайся, Христофорыч, иди по делам своим с богом! Не всё мне сказал — то дело твое, хозяйское. А так — не сумневайся! Бог даст, справимся.

Ландсберг, в свою очередь, прищурился на Илью:

— Почему ты думаешь, что не все я тебе сказал?

— Потому, что не дурак я. Соньку будет хозяйка пользовать, Богданова ты на меня оставляешь. А сшибку с ним предвидишь — значит, должон быть где-то поблизости, чтобы супружницу свою успеть защитить, ежели что, так? Труса ты никогда на моей памяти не праздновал, каторжанской верхушки не боишься — стало быть, не в кабинете своем отсиживаться станешь, дожидаясь — кто кого. Думаю, что в самом опасном месте ты пребывать будешь в тот момент. Рази не так?

— Молодец, Илья, соображаешь! — Ландсберг в который уж раз подивился проницательности этого простого, темного, в общем-то, мужика. — Ладно, кончится все сегодня — может, и поговорим. А пока не могу, Илья!

— Дык я и не в обиде, Христофорыч! — хмыкнул Илья. — Карабинчик-то можно взять?

— Конечно, бери! А хочешь, револьвер свой дам? С ним сподручнее.

— Не-е, Христофорыч, револьверт твой — оружиё господское, деликатное. Нам бы чего попроще — нож в голенище, али ружьишко. Иди, не сумневайся!

Перед назначенным Сонькой визитом Карл захватил из кабинета одну из книг, часто им перечитываемых — «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, описанные им самим» и отправился на половину жены. По дороге он заглянул в детскую, где спал, разметавшись на необъятной перине, первенец Георгий. Немного постоял у кровати, послушал ровное дыхание сына. Подумал, что по идее, мужчину надо с детства приучать к ранним подъемам — как приучали в свое время и его. Но каторга, проклятая каторга! День для мальчишки, лишенного общения со сверстниками, и без того долог. Пусть поспит вволю… А Ольга права, тысячу раз права — нужно делать все, чтобы получить возможность уехать с проклятого острова. Черт с ними, с прожектами угольных и железных концессий, в конце концов! Со всеми многообещающими перспективами развития коммерции — семья дороже. А коммерция, ежели будет порядок с головой и покой за семью в душе, и так никуда не уйдет.

Перекрестив сына, Ландсберг бесшумно вышел из детской.

В перевязочной, той самой задней комнатке амбулатории, Ландсберг поплотнее задернул занавески. Захваченный револьвер положил рядом со своим стулом на какую-то кадушку, прикрыл салфеткой. Раскрыл книгу и попытался отвлечься приключениями Робинзона Крузо столетней давности. Но нынче и любимая книга не захватывала, не отвлекала от тревожной действительности.

Тихо скрипнула дверь, и в перевязочную проскользнула Ольга Владимировна — уже в традиционном белоснежном, накрахмаленном до хруста белом переднике, с фельдшерской наколкой на высокой прическе. На мгновение прижалась к вскочившему с места мужу:

— Доброе утро, милый!

— И тебе доброго дня, майн либе! — Ландсберг легонько поцеловал жену в висок, пытливо заглянул в глаза. — Не беспокойся, Олюшка, я всё сделаю так, как должно!

— Знаю, Карл. Но, знаешь ли, беспокойство — вечный удел женщины, поэтому я не могу не беспокоиться.

— Вот и славно. Вот и славно, Олюшка! Большой ли у тебя сегодня прием?

— Записано четверо, включая эту… особу. Пока только одна поселенка дожидается. Я уже попросила ее погодить, соврала, что лекарство для нее пока не готово. Пусть уж эта особа первая зайдет — глядишь, быстрее и уйдет. Ты все-таки поосторожнее с ней, Карл!

— Олюшка, ну право!..

— Ну все, все! Ухожу, не сердись…

— Да, и непременно вели граммофон завести! Чтобы как всегда было.

Граммофон в смежной, через стенку от приемной амбулатории пустой комнате, был давней придумкой Ольги Владимировны. Объясняя свою идею мужу, она утверждала:

— Музыка вообще настраивает человека на хорошее. Пусть играет, ежели в приемной хоть одна пациентка дожидается! По крайней мере, люди будут меньше прислушиваться к голосам в амбулатории, к звяканью инструментов, к стонам пациенток. В самой приемной граммофон ставить — это, пожалуй, слишком громко. А вот в чулане через стенку — в самый раз! Ручку крутить и пластинки менять найму ребятишек. И им заработок, и музыкальное воспитание заодно. Ты не против, Карл?

Разумеется, Карл никогда не был против задумок жены.

Оставшись в перевязочной один, Ландсберг снова попытался читать, но с досадой отложил книгу. И почти сразу же в дверях снова возникла Ольга Владимировна. Каким-то чужим, тусклым голосом, умоляюще глядя прямо в глаза мужа — а вдруг передумает и откажется принимать негодяйку Соньку — проговорила:

— Карл, к тебе посетительница…

— Что ж… Проси, коли явилась!

Ландсберг встал, оперся костяшками пальцев на застеленный скатертью стол. Так уж случилось, что он был одним из немногих островитян, никогда не видевшим вблизи знаменитую узницу Сахалина, Соньку по прозвищу Золотая Ручка. Ее фотографии — и в молодости, и обошедшие весь мир карточки, на которых был запечатлен процесс подготовки к заковке мадам Блювштейн в кандалы — ему, разумеется, попадались. Попадались — но плохо соотносились в его представлении с живым человеком, чья жизнь была какой-то мешаниной правды, легенд и откровенных домыслов. Несколько раз Соньку ему показывали на улицах поселка — но всё издали. И вот встреча наяву, черт бы ее подрал!

Глава десятая. Нож к горлу

Дитятева посторонилась, и в перевязочную зашла Сонька. Одета она была, как и большинство женщин из ссыльнокаторжных, — в серое. Пальто, толстый платок, из-под которого виднелась лишь часть лица, и даже, кажется, само лицо — всё было серым. И серая же шаль, в которую посетительница бережно кутала левую руку — как сказали Ландсбергу, рука у Соньки начала сохнуть после длительного ношения тяжелых кандалов.

— Гутен морген, герр Ландсберг! — посетительница, словно в нерешительности, остановилась у порога. И продолжила, тоже по-немецки. — Спасибо, что согласились принять меня и выслушать мою просьбу, мой господин!

— Не угодно ли вам снять пальто, мадам? Олюшка, помоги.

— Данке, — посетительница проворно скинула пальто на руки Ольге Владимировны, отвернувшись от Ландсберга, украдкой глянула в небольшое зеркало на стене, снова приладила на левую руку шаль и только потом подошла к столу.

— Не угодно ли присесть, мадам?

— Данке…

— Мадам, вы можете не утруждать себя, говоря по-немецки, — присаживаясь вслед за нежданной гостьей, предложил Ландсберг.

— Я полагала, что каждому приятно слышать родную речь, — тут же возразила Сонька. — К тому же, я свободно говорю и по-немецки, и французский знаю. Польский, разумеется… Могу объясниться на английском, хуже на испанском, если угодно… Это мне не в тягость, уверяю вас!

— Мадам, мои предки так давно поселились в России, что вряд ли я вправе считать немецкий язык родным, — чуть поморщился Ландсберг. — И о ваших способностях, в том числе и к языкам, я наслышан. Однако, полагаю, вас привело ко мне отнюдь не это, не так ли? Прошу вас по возможности короче изложить ваше дело — времени у меня нынче мало.

Говоря это, Ландсберг пристально всматривался в лицо своей собеседницы, с трудом находя в нем отблески черт эффектной и даже красивой дамы, запечатленной не столь уж и давно на страницах многих европейский газет и обложках журналов.

«Да, пожалуй, литератор Чехов прав: есть в ее лице что-то мышиное. И не только в лице, пожалуй, — думал Ландсберг. — Сами манеры — тоже какие-то суетливые, как у осмелившейся выскочить из подпола мышки… Боже, как безжалостно время, как понятны все эти женские страдания у зеркала!»

— Что, герр Ландсберг, совсем старухой выгляжу? — словно прочитав его мысли, вскинулась посетительница. Рывком сдернула с головы наброшенный платок, встряхнула головой, и на свет явилась хоть и несколько помятая, но все же тщательно уложенная прическа, блеснули камешки в длинных сережках. — Увы, это так!

— Что вы, мадам! — Ландсберг чуть смутился, кашлянул: а мышка-то оказалась с коготками! Да и была ли эта женщина мышкой — с прыгающей у носа бородавкой, со старушечьи остреньким подбородком. Сейчас напротив него, сидела, кажется, если не та самая дама полусвета с фотографий, то весьма близкое ей подобие.

— Да, вы правы, время безжалостно, — вновь начала превращаться в серую мышь посетительница. — Но не станем попусту отвлекаться. Времени у нас действительно мало. Мой Богданов… Мой друг сегодня, кажется, оставил меня своим назойливым вниманием — чему, должна признаться, в немалой степени поспособствовала водка, настоянная на табачных листьях. Но он может проснуться и раньше ожиданий. А проснувшись, тут же побежит сюда. Надеюсь, ваши люди — там, на крыльце — не побоятся остановить его, ежели Богданов вдруг решит ворваться сюда? Я, конечно, просила и умоляла его не обременять ваш дом своими визитами — но…

— Я тоже надеюсь на это, — кивнул Ландсберг. — Итак, мадам?

— Мой разговор приватен до чрезвычайности, — Сонька покосилась на все еще стоящую у дверей Ольгу Владимировну. — Ради бога, простите, сударыня, но не в ваших интересах знать истинную цель моего визита к вашему супругу… Да и я буду чувствовать себя скованной в вашем присутствии… Позвольте побеседовать с вашим супругом наедине!

Дитятева поджала губы, взглянула в лицо Карла — но тот сделал успокаивающий жест: не волнуйся, мол, все будет хорошо!

— Итак, мадам? — повторил Ландсберг, когда дверь за супругой закрылась. — Я слушаю вас!

— Полагаю, что вы много слышали обо мне в последнее время, господин Ландсберг. И знаете то, что я недавно вернулась на Сахалин из Владивостока, куда мне было разрешено выехать после полного отбытия назначенного судом наказания. И наверняка вы, как и многие другие, ломаете голову: зачем эта ужасная женщина добровольно вернулась на проклятый богом и людьми остров?

— Уверяю вас, мадам, у меня хватает своих дел и забот. И мне, признаться, доселе не были интересны ни ваши отъезды, ни возвращения, ни мотивы всего этого. Переходите, наконец, к вашему делу!

— Терпение, господин Ландсберг! Терпение! То, что я начала рассказывать, имеет к моему делу самое прямое отношение. И без некоторых пояснений и предисловий вы не сможете ни понять, ни принять предложение, которое я к вам имею. Итак, полтора года назад, почти счастливая, я покинула этот остров и отправилась во Владивосток, где намеревалась немного пожить инкогнито, отдохнуть от всех этих каторжных впечатлений, если угодно. А, отдохнувши, отправиться дальше, в Европейскую Россию. Мое предписание запрещает жить лишь в столицах, да еще в двух-трех окраинных городишках, куда, признаться, меня совершенно и не тянет! Но паспорт, проклятый паспорт с поистине каиновой печатью: «крестьянка из ссыльнокаторжных»! Прибавьте к этому мое еврейское происхождение и общую известность. Во владивостокских гостиницах для Софьи Блювштейн не оказалось свободных нумеров! Мне едва не смеялись в лицо, объявляя это. Я попыталась снять домик или квартирку — но домовладельцы, едва взглянув на паспорт, с насмешками советовали мне идти селиться за черту оседлости, к евреям. Куда-то на окраину города…

— Сочувствую, мадам…

— Погодите, герр Ландсберг! Попытка поселиться в гостинице инкогнито была тут же пресечена местной полицией. Меня свели в участок и предупредили, что жить мне предстоит только под надзором полиции, и никакая анонимность допущена быть не может! Может быть, вы думаете, герр Ландсберг, что мне были рады в окраинных еврейских кварталах и местечках? Толстые жидовки встретили меня там еще хуже, чем русские хамы в фешенебельных отелях. Они визжали и брызгали слюной, что не допустят, чтобы где-то по соседству от их приличных домой обитала «всякая воровка и дрянь». Грозили выдергать волосы, выцарапать глаза, побить все окна, — коли я буду упорствовать. Тайный агент полиции, который не очень-то и скрывал свое назойливое присутствие, ухмылялся и не сделал ничего, чтобы я выполнила ихнее же, полицейское предписание! Верите ли, сударь, дошло до того, что я была вынуждена искать защиты от агрессивных соотечественников в полиции! Я! Я, которая их всегда как хотела, так и…

Рука посетительницы сжалась в кулачок, побелела в суставах, серьги качнулись и мелко-мелко задрожали. Ландсберг, при всей своей выдержке, сидел как на иголках, мысли в голове мелькали короткие, как телеграфные депеши. «Сошла с ума?» «Зачем она мне все это рассказывает?» «Куда она клонит?»

Посетительница успокоилась так же внезапно, как и пришла в неистовство. Серьги перестали дрожать и стрелять лучиками света, прозвучал короткий, даже кокетливый, как показалось Ландсбергу, смешок.

— А вы говорите — «свобода»… После многочисленных мытарств мне порекомендовали покинуть город Владивосток и определиться на жительство куда-нибудь подалее. Например, в Иман. Есть такой поселок в Приморском краю, герр Ландсберг. Там я, действительно, подобных сцен больше не испытывала.

— Мадам, я все же решительно не понимаю…

— Сейчас, я уже почти закончила свое вступление, господин Ландсберг! Финал уж близок! Итак, я оказалась в Имане, чем-то напоминающим мне наш Сахалин. Кругом нищета, поголовное пьянство, ежедневные драки, поножовщина… В лавку сходить — и то было страшно, поверьте! И полицейский надзор на все это. Ночь-полночь — в дверь колотят: открывай! Желаем, мол, убедиться, что поднадзорная на месте… Убьют кого, ограбят в поселке — полиция тотчас ко мне. Обыск, допрос — не имею ли отношения к сему?

Сонька помолчала, с еле слышным стоном побаюкала левую, закутанную в шаль руку. И неожиданно сменила тему:

— Имейте в виду, герр Ландсберг, вас ведь ждет то же самое! Вы ведь тоже хоть нынче и человек свободного состояния, однако с Сахалина уезжать не торопитесь, не так ли? Да-да, милостивый государь! И надзор, и злоба соседей, и презрение к бывшему каторжнику. Вот разве что в еврейские кварталы вас жить не сошлют, ха-ха-ха!

Ландсберг встал, вновь оперся руками об стол, откашлялся:

— Мадам, я вижу полную бесцельность нашей с вами встречи. Чисто по-человечески не могу вам не сочувствовать, однако смею напомнить, что в своих несчастьях винить вам надобно только себя, свою прошлую жизнь.

— Сядьте, сударь! — в голосе посетительницы зазвенел металл. — Сядьте, сейчас вы узнаете, зачем я к вам пришла!

Дождавшись, пока Ландсберг, помедлив, все же сел, Сонька уже почти спокойно сообщила:

— Мне требуется «сменка», сударь. Это единственная для меня возможность тихо и покойно дожить отпущенные богом годы. У меня в Харькове, знаете ли, две дочери взрослые остались! Да-да, в летнем театре, в труппе у Серафимовича состоят. Актерки… Последний раз я видела их бог знает сколько лет назад, совсем малышками. Я им писала несколько раз… Ответов, разумеется, нет — либо письма перехвачены полицией, либо барышни и вправду стыдятся такой матери, российской знаменитости! Они сами не пишут — есть добрая душа, иногда сообщает мне весточки о близких людях. Я хочу поехать к ним, все объяснить, увезти их куда-нибудь подальше от России. Они поймут, я уверена! И вы мне должны помочь, господин Ландсберг! Вы, единственный на Сахалине человек, который может мне помочь — неужто вы откажете мне?

Про «сменку», или «каторжанскую свадьбу», Ландсберг, разумеется, знал во всех подробностях. В том числе и из первых рук: именно такого горемыку-«сменщика» однажды порекомендовал ему взять к себе на службу приказчиком Михайла Карпов.

Да, все это ему хорошо знакомо. Но о какой «сменке» говорит Сонька, уже освобожденная от наказания, женщина свободного состояния?

Та не стала долго томить, легко объяснила, какой помощи ожидает от Ландсберга.

— Вы, сударь, коммерсант, часто по торговым делам и во Владивостоке бываете, и до Японии, слыхала, добирались. Ну, Япония мне без интереса, а вот во Владивостоке, сударь мой, я успела отыскать тамошнее благотворительное «Общество призрения вдов и сирот». Визит туда нанесла под именем баронессы фон Дитрих. Да, ради дела пришлось тряхнуть стариной. Пожертвовав вдовам и сиротам малую толику денег, я раздобыла список интересных мне вдов. А затем и свой реестрик составила, попросив аттестовать мне несчастных. Этот реестрик я вам сей же час предоставлю, господин Ландсберг…

Посетительница ловко вытянула откуда-то из-под шали на левой руке свернутый лист бумаги, положила перед собой на стол и даже погладила здоровой рукой.

— Моя настоятельная просьба к вам, сударь, такова: нынче же, с началом навигации и каботажного плавания поехать в город Владивосток, встретиться с означенными в моем списке дамами и уговорить одну из них перебраться на Сахалин и остаться здесь под моим именем…

— Однако! — Ландсберг откинулся на спинку стула и в изумлении качнул головой.

Сонька, словно не замечая произведенного эффекта, деловито продолжила:

— Да, чуть не забыла: все они православного вероисповедания и очень набожны. Поэтому я воспользовалась визитом во Владивосток епископа Камчатского, Курильского, Благовещенского и Приморского Евсевия. Владыка, как вы наверняка слыхали, прибыл во Владивосток 7 марта 1899 года и месяц спустя был возведен в сан архиепископа. Я пала к его ногам и получила благословение на переход в православие. Так что трудностей у моей «сменщицы» с отправлением обрядов на Сахалине не предвидится. Пусть только «сменщица» держится подальше от госпожи Таскиной, супруги главного тюремного надзирателя. Та выразила пожелание стать моей восприемницей при крещении, и может при случае не узнать своей «крестницы». Впрочем, это наверняка можно легко устроить, не так ли, господин Ландсберг?

Потрясенный цинизмом услышанного, Карл долго молчал.

— Сударь, вы, кажется, торопили меня с изложением дела, — насмешливо заговорила Сонька. — Торопили, а сами молчите, словно язык проглотили! Только не вздумайте изображать тут негодование и благородство! Я, милостивый государь, вашу историю еще на воле во всех российских газетах читала! Двух невинных стариков зарезали в Санкт-Петербурге, за то и в каторгу попали. То, что настоятельно прошу вас сделать, не низко и не подло. И уж вряд ли более противоречит понятиям офицерской чести, нежели убийство вашего благодетеля и его прислуги! Молчите? В таком случае позвольте резюмировать! Только прежде…

Сонька резко встала с места, быстро подошла к двери в акушерскую и распахнула ее, желая проверить — не подслушивает ли кто? Ольга Владимировна стояла у дальнего окна и нервно ломала пальцы. Удовлетворенная увиденным, Сонька сделала ей успокаивающий жест и снова плотно прикрыла дверь.

— Так вот, господин Ландсберг! Извольте взглянуть на мое дело разумно и взвешенно. Помогая мне, вы никому не сделаете зла и подлости! Никому! Несчастная вдова получит от вас крупную, надеюсь, сумму — достаточную для безбедного существования и ее, и немногих бедных и больных родственников. Таковые есть у всех дамочек моего реестра, можете убедиться! Без моего вмешательства все эти чахоточные просто передохнут, и очень скоро — без надлежащего лечения, поездок на целебные воды и прочее. Вы спасете меня, дав мне возможность покойно дожить старость без того, чтобы кто-то тыкал в меня пальцем, насмешничал и обижал. А мои дочери — разве эти несчастные не заслуживают лучшей доли? Да, я виновата, — но почему они должны искупать родительские грехи?! Почему не дать мне возможность исправить причиненное по молодости и моему легкомыслию зло?

Сонька прошлась по комнате, остановилась напротив Ландсберга, все еще молчавшего.

— А как вам перспектива избавить Сахалин от Богданова и его дружков, герр Ландсберг? Я ведь держу эту свору при себе только для собственной защиты, неужто вы не догадываетесь? Помогите мне — и эта стая волков в человеческом обличье тут же станет мне не нужна, и они исчезнут!

— Вы их отравите, — понимающе кивнул Ландсберг. — Угостите водкой на корне борца, к примеру…

— А хотя бы и так! — пожала плечами Сонька. — Кто по этому отребью, которого боится весь Сахалин, плакать станет? Впрочем, господин чистоплюй, можно сделать и гуманнее! Я передам вам неопровержимые свидетельства совершенных Богдановым и его шайкой преступлений. Каждое из них, уверяю, верная петля! И подумайте, наконец, сударь, о себе и своем семействе! Как вы, вероятно, поняли — а вы ведь умный человек, и поняли наверняка! — мне терять нечего! Вы, и только вы сможете в точности выполнить мой план! Тайно или под благовидным предлогом привезти на остров мою «сменщицу», а позже под ее именем вывезти отсюда меня!

— Ход ваших мыслей мне понятен, сударыня! — Ландсберг откинулся на спинку стула, небрежно положил правую руку на кадушку, нащупал револьвер под салфеткой. — Вы пошли ва-банк: раскрыли мне свой тайный замысел, и теперь я должен либо помогать вам, либо умереть, чтобы замысел не был раскрыт. Так?

— Не совсем, сударь! Вы забыли упомянуть вашу очаровательную супругу и своего сына — кажется, Георгия? Ежели вы совершите глупость и откажете мне — разумеется, вам суждено умереть. Но раньше — мне очень не хочется, поверьте, говорить этого — но раньше могут погибнуть ваши близкие! До навигации далеко — где вы несколько месяцев будете их прятать? Да, вы богатый человек, и можете позволить себе нанять нешутейную охрану. Но, положа руку на сердце, какую гарантию можно дать, что за эти несколько месяцев до первого парохода вашу охрану не удастся соблазнить? А сами вы? Тоже будете прятаться до весны за толстыми стенами? На войне как на войне, милостивый государь! Вы бывший офицер, и должны знать это… Впрочем, бывших офицеров не бывает, я слышала… Правда?

— Совершенно верно, мадам, — почти весело, но с недоброй улыбкой согласился Ландсберг, кладя на стол руку с револьвером. — А что бы думаете насчет бывших убийц? Вы так меня, кажется, изволили назвать? Так вот — бывают ли на свете люди, которые единожды лишили жизни человека, а потом никогда и ни за что?

— Вы мне угрожаете, сударь? — Сонька презрительно скривила губы, остановилась напротив собеседника и стала покачиваться с носка на пятку. — Такой большой, сильный мужчина угрожает женщине револьвером! А где же ваши сабля, нож, бритва — или чем вы там в Петербурге стариков порешили? Не сподручнее разве?

— Саблю можно было вообще не упоминать, мадам! Это — солдатское оружие. Для поля боя, для противника, но отнюдь не для шантажистки! Ножом вас ударить — близкий контакт нужен — а мне, извините, противно к вам приближаться, — Ландсберг указал револьвером на стул. — Сядьте, мадам! Сядьте, говорю — клянусь, в третий раз я повторять не стану!

Ландсберг не направлял револьвер на Соньку, но тяжелый взгляд и металл в голосе указывали на то, что он не шутит. Помедлив, Сонька вернулась на место, продолжая презрительно кривить губы.

— Вы явились ко мне и имеете наглость угрожать моим самым близким людям, мне самому, всему тому, что есть в моей жизни, мадам. И вы прекрасно знаете, что мне уже доводилось убивать, знаете ли… И на войне, и после — на что вы нынче рассчитываете, мадам? Сделать мне непристойное предложение и уйти из дома живой? Одного шантажиста я убил — правда, потом выяснилась, что за шантажом была грубая, злая шутка. Вы же явно не шутите. К тому же знаете себе цену и отношение к вам общества. Мадам, да мне только спасибо скажут, если я сейчас застрелю вас! А потом направлюсь в берлогу, где засела ваша шайка и перестреляю всех, как куропаток! Знаете, почему я до сих пор не спустил курок?

— Скажите, сделайте милость! — Тон Соньки был по-прежнему ровен и насмешлив. Если она и испугалась, то виду не подала.

— Боюсь напугать супругу, которая находится за дверью, — любезно пояснил Ландсберг. — Выстрел, кровь, тело, которое надо потом куда-то выносить. К тому же в доме мой сын…

— А мне кажется, господин Ландсберг, что ваше промедление имеет другие причины, — тут же отозвалась Сонька. — Вы меня презираете, но дурой вряд ли считаете. Вы ждете, какие козыри могут появиться из моего рукава? Не так ли, сударь?

— Не без этого, — согласился Ландсберг. — Весь вопрос в том, есть ли они у вас? Если есть, то поспешите предъявить эти козыри! Я не намерен дискутировать с вами все утро.

— Извольте! Я знаю вам цену — некогда боевой офицер, позже не боящийся крови убийца, в последние годы — удачливый охотник. Кровь вам, в общем, не в диковинку. А я — шантажистка, изгой общества. Но — умный изгой, сударь! Именно поэтому, направляясь к вам, я приняла все возможные меры предосторожности. У верного человека мной оставлено для властей письмо, которое надлежит передать в случае моей смерти или исчезновения. А также в том случае, если я не заберу этого письма до полудня нынешнего дня. Хотите знать содержание письма?

— Было бы любопытным узнать, мадам…

— В письме я признаю свое соучастие в убийстве и ограблении купца Никитина и того второго торговца, Лейбы Юровского. Сообщаю, что эти огромные деньги, которых власти так и не нашли, я предложила вам за помощь в организации своей «сменки». И что вы, согласившись мне помочь, взяли деньги. Далее я выражаю опасение за свою жизнь и сообщаю, что поскольку письмо попало к властям, то со мной что-то случилось. А в конце указываю место, где спрятан сундучок с деньгами. Которые вы — ха-ха — у меня взяли. Спрятан же сундучок в одном из ваших домовладений… Как вам такой козырь, сударь?

— Толково, — хмыкнул Ландсберг. — Толково, да только кто поверит, что миллионщик Ландсберг, солидный коммерсант и владелец пароходов, приисков, угольных и рыбных концессий, польстился на несколько тысяч грязных рублей? Это и есть ваш последний козырь?

— Не скажите, не скажите, милостивый государь! Во-первых, в сундучке не жалкие тысячи! У одного Никитина мои разбойнички взяли пятьдесят две тысячи рублей. Да у второго почти вдвое больше. А был и третий ограбленный, и четвертый — там, правда, не так густо. Так что набирается почти две сотни тысяч — куш для любого миллионщика вполне прельстительный. Но главное не в этом! Во-вторых, — а это и есть главное! — на Сахалине вас ненавидят едва ли не сильнее, нежели меня! Моему прощальному письму поверят!

Сонька нервно покрутила шеей, достала коробку папирос, коротко взглянула на Ландсберга. Словно не заметив его отрицательного жеста — сам он в доме курил исключительно в кабинете или каминной, но отнюдь не на половине супруги — Сонька достала папиросу, чиркнула об стол спичкой, пустила к лампе густую струю дыма.

— Да, герр Ландсберг, вас на проклятом острове ненавидят сильнее! Причем — все! Вас ненавидит каторга, от иванов до последнего глота — потому что вы, совершив преступление, как все, и попав сюда, как все, вы не превратились в такого, как они! Вы стали тут белой костью, а потом и миллионщиком. Кстати, меня-то каторга уважает, я ведь была и останусь ихней! А вас ненавидит и тюремное начальство, и гражданская администрация острова — почти за всё то же! Плюс к тому — вы умнее и практичнее всех их, вместе взятых! До вашего появления тут не умели ни дороги прокладывать, ни приличные дома строить — вы научили Сахалин этому! Каторжник научил — вот чего они вам не простят никогда! Они все тут пьяницы и картежники, пустой и никчемный народ. Они неудачники, ненужные России, и потому попавшие сюда, на проклятый остров. Вот вам чего не простят!

— Сударыня, я хорошо знаю отношение к себе нашего общества, — перебив Соньку, Ландсберг не удержался, интонацией выделил последнее слово. — Не тратьте времени, заканчивайте! Кажется, я уже понял, к чему вы клоните!

— Прекрасно, Ландсберг! Прекрасно! Тогда мне не надо объяснять, как островные власти обрадуются моему письму! Не поклянусь, что они искренне поверят в вашу корысть и намерение присвоить деньги — но они очень захотят в это верить! И вряд ли упустят возможность поплясать на костях того, кто столько лет был их вечным упреком и щепкою в глазах. А найдя в ваших владениях деньги, убедятся в вашей «низости». И будут кричать на всех углах: я же говорил! Вы знаете, что всё будет именно так, Ландсберг! И вы не посмеете меня убить!

Голос Соньки звенел победными фанфарами. Наклонившись над столом и забыв о папиросе, она впилась взглядом в невозмутимо-спокойное лицо Ландсберга, изредка поглядывая на его руку с револьвером, все так же неподвижно лежавшую перед ним.

— И все же я непременно убью вас, сударыня! — Ландсберг скрестил свой взгляд с сонькиным, отчего ей сразу сделалось неуютно. — Сейчас я минутку подумаю — как и когда это лучше сделать…

Ландсберг сидел неподвижно, не сводя глаз с броши на вороте серого Сонькиного платья: зная тяжесть и неуютность своего взгляда, он старался по возможности не смущать им собеседников. Церемониться с нынешней посетительницей, конечно, было нечего, но давняя привычка оказалась сильнее.

Сонька и без того чувствовала себя явно неуютно, Ландсберг не делал угрожающих жестов и движений, не размахивал оружием, не стремился встать, чтобы подавить ростом и мощью крепко сбитой и чуть погрузневшей с годами фигуры — он пугал своей каменной неподвижностью и молчанием.

Враги обменялись словесными ударами, все козыри были ими выложены, игра шла в открытую. Вернее, она уже закончилась — только результат не был пока известен. Решение должен был принять Ландсберг.

А он пока медлил. Он не мог ошибаться. Не имел права на ошибку, которая могла стать роковой и финальной и для его семьи, и него самого.

Ландсберг смотрел на женщину напротив себя — и не видел ее. Мысленно сейчас он был далеко — и географически, и во временных рамках…

…От воспоминаний его отвлек глубокий грудной голос Софьи Блювштейн:

— Сударь, решайте же скорее! Сейчас вы в меня будете стрелять или погодите?

При всем старании Соньки сделать свой тон насмешливым, получалось это у нее плохо. Голос срывался, зрачки глаз против воли перескакивали с лица неподвижного собеседника на револьвер, так и лежащий перед ним на столе.

— Ступайте вон, сударыня. Ступайте и избавьте меня от своего общества!

— Так вы… Стало быть, вы отказываетесь? Не соглашаетесь помочь мне?

— Что за вздор, мадам? Пока я твердо решил не стрелять у себя в доме, вот и все. Что касается предмета вашего шантажа, то я оставляю за собой право как следует подумать.

— Ответ нужен мне сейчас, Ландсберг! Говорите прямо, будьте мужчиной!

— Не зарывайтесь, мадам! Не зарывайтесь! Довольно с вас и того, что я отпускаю вас целой и невредимой, да еще с надеждою! До начала весеннего каботажного плавания еще полгода, почитай. Я обещаю лишь подумать над вашей угрозой. И, бога ради, не требуйте от меня нынче большего! Я ведь могу и сорваться, мадам! С-ступайте прочь!

— Но вы, по крайней мере, даёте слово молчать о моих планах? Я не уйду без вашего слова, герр Ландсберг!

— Что ж, даю слово молчать. Если передумаю — вы узнаете об этом первой. Обещаю! Ступайте же!

Посетительница встала, взяла в руки шубу, помедлила в ожидании — вдруг хозяин вспомнит про свою учтивость и вежливость, вскочит с места и поможет ей одеться. Не дождавшись, Сонька торопливо накинула шубу на плечи, и, не прощаясь, выскользнула прочь.

Чуткое ухо Ландсберга уловило за дверью обрывки короткого разговора супруги с мадам Блювштейн. Потом хлопнула дверь из амбулатории в приемную, а чуть погодя в перевязочную зашла и Ольга Владимировна. Увидев на столе револьвер, она скомкала платье на груди, присела на краешек стула напротив мужа и положила руку на его широкую ладонь, прикрывающую оружие.

— Карл… Всё так плохо? Что этой ужасной женщине было от тебя нужно? Ну не молчи, милый…

— Я не молчу. Пока всё хорошо, майн либе, — Ландсберг накрыл второй рукой ладошку жены, ободряюще улыбнулся ей из-под густых усов, давно уже тронутых сединой. И уточнил. — Пока, во всяком случае!

— Карл!

— Ну хорошо, хорошо, Олюшка! Скажу еще прямее: пока ничего плохого. Честное слова!

— Что ей от тебя надобно?

— Свободы, майн либе! — Ландсберг передернул плечами. — Чего же еще может желать каждый обитатель нашего благословенного острова? Только вырваться отсюда…

— Но ведь она же свободна! И уже уезжала отсюда — потом, правда, неизвестно зачем вернулась! Карл, ты мне что-то не договариваешь!

— Мы с тобой тоже свободны, Олюшка! Но, тем не менее, уехать отсюда пока не можем — вспомни наш ночной разговор! Она в таком же положении, только более… э… популярна в людской памяти, нежели я. Потому она и вернулась, майн либе — жизнь на воле показалась ей хуже, чем здешнее существование.

— Ты говоришь о причине ее возвращения сюда, но уходишь от другого вопроса, Карл! И этот револьвер — зачем он? Она тебе угрожала?

— Милая, ты засыпала меня вопросами, и не даешь спокойно и вдумчиво ответить на них, — взмолился Ландсберг. — Если ты хоть минутку помолчишь, я отвечу на все вопросы, а потом ты вернешься к своим медицинским занятиям. Тебе пациенток принимать надобно, ждут ведь! А подробнее мы поговорим попозже, хорошо?

— Господи, до приема ли мне нынче… Впрочем, люди действительно ждут…

— Отвечаю по порядку: мадам Софья Блювштейн, принявшая в православии имя Мария, желает уехать отсюда по подложному паспорту, под чужим именем. И начать новую жизнь, как говорится, с чистого листа. Для пособничестве в этом выбран я. Более того: выходит так, что единственный человек, который может помочь в осуществлении ее планов, это, к сожалению, я. Второе, насчет револьвера: да, мадам угрожала мне, однако отнюдь не оружием. Я вынул револьвер и положил его на стол единственно для того, чтобы внушить мадам мысль о том, что безнаказанно угрожать себе я не позволяю никому! У тебя есть еще вопросы, Олюшка, на которые я смогу дать короткие, не в ущерб твоему приему, ответы?

— Но почему ты? С какой стати тебе надо рисковать своей репутацией, семейным благополучием ради этой негодяйки?

— А вот тут коротко уже не ответишь, майн либе! — Ландсберг встал, обошел стол и обнял жену. — Не волнуйся, всё устроится хорошо. Обещаю тебе. Потерпи до вечера, дружок, и мы с тобой подробно обо всем поговорим! Иди к своим пациенткам, а я займусь своими делами. Мне сегодня непременно надо зайти в канцелярию округа, проконтролировать исполнение чертежных работ, доложить об исполнении планов окружному начальству. В общем, обыденная рутина и суета, отнимающая массу времени. А вечером мы с тобой поужинаем и обо всем поговорим, хорошо?

— Ну, будь по-твоему. Иди, милый. Только не проходи мимо своего кабинета — мне сказали, что там тебя ждет не дождется твой компаньон, Михайла. Тоже, небось, прибежал сюда из-за Соньки? Очень тебя прошу: не приглашай его нынче к ужину, Карл. Хорошо? Михайла очень мил и предан тебе, я знаю, но иногда слишком назойлив. Он останется и после ужина, и мы с тобой так и не поговорим.

— Слушаюсь, мой генерал, — Ландсберг постарался спрятать улыбку. — Непременно зайду. И к ужину приглашать Михайлу не стану — все, что нужно, мы обговорим с ним по дороге в канцелярию округа.

Михайла и впрямь терпеливо дожидался компаньона в его кабинете. Однако, заметив, что Ландсберг не расположен к подробному рассказу, Карпов от разговора «на бегу», как предложил ему компаньон, уклонился:

— Вижу, Христофорыч, что дело серьезное, — засобирался он. — А коли так, то обстоятельности требует. Ты пока сам поразмысли, прикинь — что и как. А уж потом сядем рядком, да побеседуем ладком. А я покамест в кандальной тюрьме разведку произведу — может, кто-то что-то слыхал…

Ландсберг и сам понимал, что прежде чем советоваться с Михайлой, чьим суждениям и выводам он доверял, необходимо обдумать возникшую дилемму самому. Благодарно улыбнувшись компаньону, он отпустил его и начал собираться в канцелярию, где до сих пор исполнял должность заведывающего инженерной и строительной частью тюремного округа.

Перед выходом из дома он снова заглянул в детскую, сын еще спал. Ландсберг вновь перекрестил его и вышел на улицу, едва тронутую поздним зимним рассветом.

Шагая в сторону канцелярии, Ландсберг снова и снова спрашивал себя — не делает ли он ошибку, балуя сына. Его детство было совершенно другим, и другим были отношения с его отцом. Если они вообще были, эти отношения…

…В канцелярии округа, несмотря на ранний час, народу было много — и вольных чиновников, и писарей из ссыльнокаторжной братии. На приход инженера Ландсберга реакция была обычной: вольные сделали вид, что собираются встать при виде начальства — Ландсберг привычно протестующее замахал рукой: сидите, сидите, господа! Писари из каторжных повскакивали с мест, дружно замолчали и наклонили в поклонах головы. Однако искреннего рвения к чинопочитанию у них не было: что ни говори, а Ландсберг был «своим», из каторжных.

Заведывающий и их усадил жестом: работайте, господа! Не останавливаясь, он прошел в свой кабинет, который делил с двумя чертежниками, тоже из каторжан, но политических.

Те и вовсе никогда не вставали при появлении патрона: самолюбие у «политики» было болезненно-обостренным.

И добра помнить не желают, про себя усмехнулся Ландсберг, подавая чертежникам руку. Не желают, и все тут! А ведь ежели бы не он — в лучшем случае учительствовали бы, а то и вовсе изнывали от безделья в своих камерах, без гроша в кармане, без возможности даже табаку купить. Гордыня человеческая… Впрочем, бог с ними, с политическими…

Он принял приготовленные отчеты, проглядел чертежи. Скупо похвалил за старание, указал на мелкие недочеты. Два чертежа решил переделать сам, попозже — он уже возвращал их на переделку с конкретными замечаниями, которые так и не были «политикой» учтены.

Служба протекала как обычно — деловито и вместе с тем скучновато.

Ретроспектива-10

Что такое «каторжанская сменка», или, как иронично называют ее сами тюремные сидельцы, «свадьба», он знал. Ландсберг, который за всю свою сахалинскую каторжную бытность только раз и отсидел в карцере на хлебе и воде трое суток, тем не менее был хорошо знаком с этой жестокой тюремной обыкновенностью.

На «сменку» обычно шли иваны с большими сроками каторги — собственно, никто иной из прочей тюремной братии и не мог претендовать на то, что вся каторга примет участие в этом жестоком спектакле. Обычно это выглядело так.

Иван, получивший большой срок или «бессрочку», надумав сбежать с каторги, звал майданщика: хочу, мол, на «сменку» пойти, нет ли кого подходящего на примете?

Майданщики, эти коммерсанты каторги, знают всё и всех. Тут же, поморщив лоб (для порядка, не иначе) припомнит: да, есть один такой, «от сохи». Через три месяца, слышно, срок кончает, с ближним сплавом (пароходом в Европейскую Россию) и уйти должен с Сахалина.

Ивану незаметно покажут кандидата на «подменщика» — тот должен хотя бы в общих чертах соответствовать намеченной роли. Цвет волос, наличие либо отсутствие бороды и прочие мелочи значения не имеют. Даже если кандидат худ, как щепка, а иван телом солиден — дело поправимо! За три месяца каторга раскормит «сменщика» до нужной кондиции. Главное — чтобы рост примерно соответствовал. Если кандидат слишком мал ростом, либо, наоборот, велик — тут уж ничего не поделаешь, его счастье, майданщик ивану другого кандидата подберет!

И вот жертва намечена. «Поддувалы» майданщика — его ближайшие помощники и мастера на любые поручения — целиком и полностью в курсе дела. И жестокая игра начинается. В одно обычное утро у кандидата на «сменку» начинается полоса счастьишка. Староста неожиданно выделяет его среди прочих обитателей номера — жертвует «лишнюю» пайку хлеба. Это ли не фарт для затюканного всей каторгой несчастного сидельца, у которого сроду ни копейки, ни «дачки» с воли не водилось?

Сидит «фартовая» жертва, жует перепавшую пайку, только по сторонам зорко поглядывает — не отобрал бы хлебушек кто-нибудь сильненький. А тут и доверенный «поддувала» майданщика в игру вступает — сядет рядом, похвалит: давно, мол, на тебя смотрю — обстоятельный ты человек! И каторжанин ты правильный, и порядки все нашенские знаешь, и себя соблюдаешь.

Доброе слово, как говорится, и кошке приятно. Глядишь — и приосанился уже маленький человечек. А «поддувала» свое гнёт — всё думаю, мол, не дать ли тебе рекомендацию «отцу» (майданщику, то есть) — давно ему такой помощник, как ты, требуется. Честный, правильный, фартовый. Что, мол, брат, не забудешь потом, кто тебя рекомендовал? И тут же ведет кандидата к майданщику, горячо рекомендует. Так и так, дескать, вот тебе человек, которого ты ищешь, да все найти не можешь.

И майданщик в радость играет: да, фартовые людишки мне нужны! А ты фартовый, я давно примечаю! А чего это ты, мол, пустой хлеб жуешь? Да еще тюремный, из сырого припёка? К лицу ли тебе? И «поддувалы» майданщика журят: что ж ты, отец, своего человечка впроголодь держишь?

— А ведь и верно, старый я дурак! — хлопает себя по лбу майданщик, раскрывает перед жертвой свой тюремный ларёк — тут и молоко в бутылочках, и вареная свинина кусочками, и белый хлеб с воли, даже колбаса домашняя, запашистая — сил нет!

— Не побрезгуй, братец, бери что хочешь!

— Да у меня и денег-то нету! И не предвидится, — отказывается жертва, чья рука так и тянется к невиданному доселе богатству.

— Бери! — майданщик сегодня добр. — Сейчас денег нет — у меня же и заработаешь тугую копеечку! Ты ж фартовый, сразу видать! Бери!

Кандидат берет и молоко, и колбасу, и свинину. Ест «от пуза»! Временно его оставляют в покое, дают привыкнуть к сытной еде и повышенному почтительному вниманию. С полными руками нежданно свалившегося на голову фарта намеченная жертва отходит к своим нарам. И ест, ест, ест…

Его не трогают — к этому моменту будущая роль несчастного ясна всем окружающим. А кому не ясна, тот быстро соображает, что к чему. Но жертву никто и никогда не предупредит, не остановит — таков каторжанский порядок. Каждый сам за себя!

А «фарт» не кончается! На следующий день староста неожиданно освобождает жертву от «урока», и это тоже не кажется жертве подозрительным. С утра перед ним опять раскрыт ларек с тюремными деликатесами — ешь, не хочу! А тут и подосланный камерный скандалист и известный мучитель безответной каторжанской массы пытается отобрать у нового «фартового» какую-то хозяйственную мелочь — нарочно, разумеется, в рамках того же «спектакля». Не тут-то было! На помощь жертве тут же спешат новые друзья-«поддувалы». И так нахалу под ребра кулаков насуют, что тот с длинным воем уползет к себе под нары…

На вечерней кормежке — опять счастьишко! Снова староста двойную пайку, да еще с горбушкой пропеченной выдает, котловому велит: этому со дна черпани, погуще! Он у нас нонче сильненький! И майданщик зовет к себе, пустяшную работу дает — свининки вареной ниткой нарезать, к примеру. Хвалит за сообразительность, снова от души угощает. Шепчет: да ты, мил-человек, водочки не желаешь ли? И подносит чашку водки — да не разведенной, как всем, а «неженатой», забористой.

Сидит жертва в компании новых «друзей», вторую чашку принимает, третью. Быстро пьянеет, как водится. В оба уха про его «фарт» ему шепчут, хвалят… Это уже потом жертва будет волосья на голове своей бедовой драть, об стенку биться: и как не сообразил, как не «дотумкал», что неспроста весь этот «фарт» нечаянный!

А «спектакль», тем временем, вступает в решающую фазу. Майданщик во второй или третий вечер словно спохватывается: а что ж ты, мил-человек, в картишки-то не играешь? Стыдно, брат, «фарт» свой этак хоронить! Ты сыграй, таким непременно везет!

Жертва поначалу отнекивается: который год на его глазах игроки-мастаки с картами чудеса производят, никому и никогда выиграть не дают. А ему в оба уха нашептывают: да ты только попробуй! Спытай свой «фарт»! Не пойдет карта — тут же и бросишь… Денег нету? Да вон же «отец» сколько хочешь тебе даст. Он тебе верит, ты честный! Отработаешь, ежели что — да тока быть не может, чтобы такому везунчику да в карты не везло.

Захмелевшая жертва с одолженным двугривенным садится в круг игроков. И что за чудо чудное, диво дивное — нужная карта к нему так и прет! Игроки стонут, кладя на нары проигранные деньги. Хотят выйти из игры, где им противостоит такой везунчик. Камера им не дает: непорядок! Сел — играй!

Через час-другой кучка денег перед кандидатом на «сменку» уже солидная. Тут уже не медяки — бумажные деньги на кону. Рублевки, трёшки. Кандидат уже сам покрикивает на майданщика: чашку водки подай, да закусить… Пряча нехорошую ухмылку, тот подает и подает под одобрительными взглядами издали наблюдающих за игрой иванов.

«И свечи гаснут, и занавес уж пал…» Конец спектакля — вернее, первой его части, совсем близок…

Наутро после большой игры сменщик просыпается с дикой головной болью, с недоеденным кружком колбасы, зажатой в кулаке. С трудом припоминает вчерашний день, вчерашнюю игру. Он, кажется много выиграл, а потом все-таки проиграл… Ну да ничего, он же «фартовый»! Сей момент друг-майданщик головку его водочкой поправит, друзья помогут все вспомнить и поддержат…

А майданщик тут как тут. Присел рядом, вздыхает, смотрит уже без ласки: что же ты тут натворил вчера, мил-человек? Как что?! Напился изрядно, бушевал и играл напропалую, хоть тебя и останавливали уже. В майдан шесть рубликов должен остался — когда отдашь-то?

— Шесть рублей?! — ужасается жертва. — Целых шесть?

— Это не считая того, что жрачкой и водочкой набрал, — поясняет майданщик. — Девять чашек водочки по двоегривенному у меня записано, колбаса, мяско вареное. На трешницу с копейками вышло. Ну, да мы копеечки долой, свои люди! А вот девять рублёв, будь любезен, подавай. Мне за вчерашний товар с людьми расплачиваться требуется, да на сегодня покупать запас.

— Так у меня ж откуда? У меня нету… Ты ж, брат, сам говорил — подождешь. Я отработаю…

— Ах ты, сволочь ненасытная! Ты кого братом называешь, гнида? — крепкий кулак сбрасывает жертву с нар. — Платить не хочешь? Порядок каторжный не признаешь?! Братцы! — уже в голос зовет зрителей майданщик. — Братцы, вы тока поглядите, что деется! Я всей камере по пятнадцать копеек в месяц плачу за майдан свой али нет?

— Известно, платишь! — шумят вокруг. — Порядок такой! Да что случилось-то? Толком обскажи!

— А раз плачу честно, то камера и поддерживать майдан должна! — уже чуть не плачет с надрывом майданщик. — А вот эта гнида на трешку товара набрал, да деньгами две трешки, и платить не хочет. Как по нашему порядку поступать с такой гнидой должно, братцы?

— Известно как! Бить, покуда не отдаст!

И на «фартового» еще вчера человека обрушиваются пинки и тумаки. Бьют серьезно, только лицо иваны портить не велят. А ребра трещат…

В себя жертва приходит от вылитого на голову ушата воды. Открывает глаза и видит склонившегося над ним майданщика.

— Слышишь ли? Половину долга к вечеру отдашь, с остальным, так и быть, до завтра подожду. Понял?

Избитая жертва кое-как добирается до своих нар, но там уже кто-то разлегся. Потревоженная фигура вскакивает и заявляет жертве свои обиды: оказывается, и место на нарах, и пайку за полгода вперед «фартовый» человек вчера тоже проиграл. Как и халат с шапкой. Где халат и шапка, кстати говоря?

Шапки на голове у бедолаги нету, а халат изодран во время недавнего битья так, что только на ветошь и годится. И снова на жертву обрушивается град ударов…

Бедолагу бьют днем и ночью. Бьют все — кроме одного «поддувалы». Тот не только не бьет — он пытается заступиться за жертву, громко говорит что-то в его оправдание. Это тоже роль, этот персонаж еще выйдет на сцену!

К концу второго дня истязаний жертва ни о чем так не мечтает, как о куске веревки и укромном местечке, где можно без помех повеситься и покончить с мучениями, которым конца просто не видно. Однако каторга зорко следит за ним. Самоубийства «сменщика» допустить никак нельзя, это непорядок! Потрачены деньги, время, нового кандидата быстро не найти. Да и перед иваном ответ держать придется, если его кандидат повесится. А ответ в каторге только один…

На третий день едва живую от бесконечных побоев жертву староста отправляет на «урок». Обычное вроде дело — только топор бедолаге дают негодный — ржавый, весь в зазубринах, будто им не дерево, а железо рубили. Такой топор править полдня надо, а тут «урок». Кому скажешь, кому пожалуешься? Некому…

Идет бедолага на свою делянку, начинает тюкать топором. «Урок» ни за что не выполнить — значит, вечером ему тюремное начальство розги назначит… Только и остается, что сесть на корявый пенек, отшвырнуть в сторону проклятый топор и залиться слезами.

Однако и тут, в глухомани, вволю выплакаться ему не дают. Не знает бедолага, назначенный сменщиком, что мучители с него в последние дни глаз не спускают. Куда он, туда и соглядатаи. Не велено им допустить, чтобы бедолага прежде времени страшное с собой сотворил. И «дожать» кандидата в сменщики требуется.

Сидит он, слезами умывается, а тут и мучители его тут как тут, на деляну выходят. Заводят снова разговоры про долги, бьют. Уходя, мучители словно нечаянно прихватывают и никуда не годный топор. Никуда не годный — однако по ведомости, бедолага это знает, топору цена 1 р. 75 коп. Не сдашь вечером топор нарядчику — и этот долг будет записан в ведомость и повиснет на должнике в казну новым бременем. И никому не пожалуешься, каторга такого не допускает!

Одно только и остается бедолаге. Отсморкнул кровавую «юшку», оглянулся — вот и береза подходящая. Толстый сук, как нарочно, оттопырила, а под ним бугорок земляной. Если правильно веревку на суку закрепить, на бугорок встать, голову в петлю сунуть, да и спрыгнуть в сторону… Больно не больно, страшно не страшно — а конец всем мучениям, вот он!

Только приготовился бедолага последний счет с жизнью подписать — глядь, а тут выход на деляну последнего «артиста». Догадаться нетрудно — это тот самый назначенный «поддувала». Как он на деляне лесной оказался, годами из камеры не выходя — жертва об этом не думает. Первая мысль — и тут помешать хотят! А голос знаком, помнится голос сквозь пинки и удары. И сейчас «спаситель» успокаивает, выход подсказывает.

«Поддувале» не раз приходится одно и то же повторять, чтобы до жертвы дошло: есть выход из безвыходной, кажется, ситуации. Есть!

— Слышь, брат, есть человек один, в агромадном авторитете иван. С каторги по-чистому уйти желает. Он все долги твои на себя возьмет, бить запретит, да еще деньгами наверняка даст, не меньше пятерки. Не за так, конечно! За что такая нежданная милость? «Смениться» он с тобой желает. Твой срок через три месяца кончается? А ему только что десятку «сунули», да «пятерик» от старого приговора остался. Он тобой станет, а ты за него в каторге останешься… А иначе, брат, не получится! И не мечтай!

Иного выхода, кроме березы, и вправду бедолаге не видать. Соглашаться на чужой срок страшно, а ведь и трёх месяца до своего освобождения не дожить! Забьют до смерти. Если даже жив останешься, что вряд ли — иван такую обиду не стерпит, нож под ребра непременно сунет на прощанье — с острова проклятого всё одно не уехать! Билет на пароход стоит аж сто тридцать два рублика! Нигде таких денег не найти, не заработать…

И кандидат соглашается. «Поддувала» поскорее уводит его с деляны в тюрьму, к ивану, и за «урок» беспокоиться не велит: выполнят людишки его работу!

Иван встречает бедолагу милостиво, всё сказанное «поддувалой» подтверждает. Велит покормить согласного кандидата в свои «сменщики», а конкретная подготовка к «сменке» начнется утром следующего дня. Несчастный несколько раз во всех подробностях расскажет о своем семействе, о деревне родной, куда ему теперь не вернуться ни за что. Свой человечек в тюремной канцелярии снимет для ивана копию со статейного списка «сменщика» — иван его наизусть знать должен!

Потом за бедолагу каторжные мастера возьмутся — его личность в соответствие со статейным списком ивана приводить. Коли у ивана шрамы есть — «сменщику» такие же сделают и умело «состарят» за несколько недель. Зубов у ивана нету — «сменщику» такие же выбьют или выдернут. «Лишние» родинки или бородавки, кои должны быть упомянуты в статейном списке, срежут…

А накануне своего освобождения, каковое бедолага другому уступил, доведется ему и в ивановском «прикиде» пощеголять денек: в косоворотке расшитой, штанах плисовых с напуском на сапоги-«хромачи», в картузе с лаковым козырьком. Это уж потом, пароход якоря поднять не успеет, а с бедолаги-«сменщика» всё посдирают, конечно. Привычную рванину кинут. Спасибо, если пожалованную «сменившимся» иваном пятерку не отберут…

* * *

После тяжелого разговора с Сонькой Ландсберг с ней более не встречался, поставив это условием своего предварительного согласия на участие в «сменке». С окончательным же согласием он не решил до сих пор даже для самого себя — пока просто выгадывал время, данное ему мадам Блювштейн до открытия нынешней навигации.

Мысль дать Соньке Золотой Ручке возможность скрыться с Сахалина была глубоко противна Ландсбергу. Однако и многие выгоды сей авантюры были очевидны и весомы. Рассуждая об ее ультиматуме, он много раз мысленно клал на одну чашу весов эти выгоды, а на другую — судьбу той несчастной и незнакомой пока женщины, которая вынуждена будет до конца своих дней остаться на каторжном острове в личине мошенницы и авантюристки. Заодно приходилось класть на весы и свою судьбу…

В высказанные благие намерения мадам относительно ее будущей безгрешной жизни рядом с дочерями Ландсберг, разумеется, не верил ни минуты. Хотя и исключить до конца такую возможность, по здравому размышлению, тоже не мог — всякое, знаете ли, в жизни бывает.

То, что преступной по сути натуре Соньки было тесно на каторжном острове, было, напротив, совершенно очевидно. Согласен был Ландсберг и с тем, что «выстроить» новую жизнь с начала, как это уже пробовала мадам Блювштейн, будучи в «прокрустовом ложе» всеобщего внимания и полицейского надзора, тоже невозможно. Чистый паспорт без отметки «из ссыльнокаторжных», на новое имя — что в сонькином случае, с учетом ее поистине европейской известности, был также объективно необходимым.

А что взамен? Что взамен «сменки» Соньки, вернее, теперь уже новоокрещенной в православие Марии Золотой ручки, размышлял Ландсберг долгими вечерами, деликатно выпроводив супругу в спальню и слушая только потрескиванье поленьев в камине.

И взамен вроде тоже немало! Во-первых, Сахалин избавится от преступной и крайне непредсказуемой персоны. Все последние годы пребывания мадам Блювштейн на этом славном острове было крайне неспокойно. Привычка быть запевалой в преступном «хоре» была и остается, по всей вероятности, единственно мыслимым ею способом существования. Не станет Соньки — и ее «хор» распадется!

И это было во-вторых. Мадам сама предложила перед «сменкой» ликвидировать свое окружение — либо «сдав» подельников полиции, либо… Либо расправившись с ними самой, чего уж там кокетничать и недоговаривать самому себе, вздохнул Ландсберг.

А на другой чаше весов — некая женщина, ни в чем не виноватая. И он, Ландсберг, со своей малопочтенной ролью не только пособника в уголовно наказуемом деянии, но и разрушителя судьбы и самой жизни ни в чем не повинной женщины-«сменщицы».

Продолжая свои мысленные выкладки, Ландсберг не мог сбросить со счетов и вероятности разоблачения сей аферы со «сменкой». Мадам Блювштейн, вырвавшись с Сахалина под чужим именем и с чужим паспортом, может потерять осторожность. Либо, со свойственным ею нахальством, сознательно пуститься во все тяжкие и рано или поздно быть схваченной и разоблаченной. К тому же по всему свету разошлись сотни ее портретов, понаделанные предприимчивыми тюремными фотографами. Ее, наконец, могут сознательно либо нечаянно выдать властям ее близкие, друзья и старые подельники, коих по всей России осталось немало…

И что тогда? Память тут же подсказывала Ландсбергу не столь уж и давние факты из судебных отчетов по судебным процессам мадам Соньки Золотой Ручки. Будучи пойманной, она с легкостью отрекалась от тех, кто помогал ей скрываться, предавала их, называла имена и адреса. Несомненно, если ее вновь поймают, она не пощадит и его. Подвинется с готовностью на скамье подсудимых, чтобы со злорадством предложить там местечко и ему…

А если женщина-«сменщица» через какое-то время вдруг передумает играть роль Соньки и потребует вернуть ей честное имя? Или ненамеренно чем-то выдаст себя? Бог мой, да ведь за мадам Блювштейн до сих пор следят десятки и даже сотни любопытных глаз! Неужели не найдется дотошный и глазастый обыватель, который обратит внимание на несовпадение внешности, привычек, походки! И снова ему, Ландсбергу, конец!

Но что-то делать было нужно! Ландсберг не сомневался, что мадам Блювштейн не оставила своих замыслов исчезнуть с острова под чужим именем. Начнется навигация, а он, допустим, никуда не поедет. Либо, поехав, вернется с пустыми руками. Вернее, без «сменщицы». Вне всякого сомнения, Сонька, не задумываясь, осуществит свою угрозу. И тогда на Ландсберга и его семью начнется настоящая охота…

Съезжу, погляжу, решил Ландсберг. Тем более — всё одно ехать во Владивосток надобно.

* * *

С открытием на Сахалине навигации, собираясь отправиться каботажным пароходом во Владивосток и далее в Японию, Ландсберг направился в присутствие помощника военного губернатора фон Бунге в полной уверенности, что никаких препятствий при выезде ему чиниться не будет. К тому же, Федор Федорович, будучи не только толковым администратором, но и умным человеком, всегда относился к Ландсбергу если не с симпатией, но пониманием и сочувствием к его жизненной драме. И, безусловно, видел и ценил вклад, сделанный Карлом в деле приобщения Сахалина к цивилизации.

Помощник военного губернатора Федор Федорович фон Бунге заведывал на Сахалине делами гражданской администрации. Эта должность была новой и образовалась благодаря множеству хлопот военного губернатора острова Николая Михайловича Ляпунова. Приняв под свое начало Сахалин, Ляпунов был немало шокирован тем обстоятельством, что ему, генерал-лейтенанту, приходится решать тут множество вопросов, к военному делу никакого отношения не имеющих. Более того: решение этих вопросов отнимало у военного губернатора практически все время, не оставляя никакого просвета для занятий привычными армейскими делами.

Было и еще одно немаловажное обстоятельство, подвигнувшее Ляпунова на борьбу с неповоротливой бюрократической машиной империи. Не понаслышке знающий о главной составляющей успешного карьерного роста всякого разумно-тщеславного человека, Ляпунов со своего назначения военным губернатором столкнулся с невозможностью выезжать в Петербург и даже в Хабаровск, в ставку генерал-губернатора Приморской области — для личных докладов о положении дел. А без этого и думать было нельзя о благоприятной оценке его тщания на новой должности. Недаром в народе говорят: под лежачий камень и вода не течет! Соответственно, не «текли» ни награды, ни высочайшее монаршее благоволение, ни начальственное одобрение…

Огромные расстояния от Российского Охотоморья до Северной столицы империи и потребное время для преодоления сих жутких расстояний исключало всякие возможности для блиц-визитов в Санкт-Петербург. Самый малый срок такого путешествия, причем только в условиях короткой сахалинской навигации, составлял четыре с половиной — пять месяцев, не принимая в расчет время пребывания в столице. Чего ж удивляться, что его высокопревосходительство Приморский генерал-губернатор всякий раз накладывал на мотивированные рапорты Ляпунова о необходимости личного выезда с докладом категоричные резолюции с отказами.

— Да мыслимое ли дело, господин Ляпунов, на полгода, считай, оставить без хозяйского пригляда ваш каторжный остров? Нет уж, батенька мой, только почта! А для срочных донесений и уточнения деталей благоволите пользоваться телеграфом. Вы, кстати, и так нагружаете его сверх всякой, по моему разумению, надобности, — по-отечески, а то и с раздражением говаривал генерал-губернатор Гродеков.

Единственным выходом для Ляпунова было введение должности вице-губернатора, доселе штатным расписанием островной администрации не предусмотренной. На то, чтобы «пробить» новую штатную должность, у Ляпунова ушло без малого три года. И, как показало время, позиции Гродекова относительно выездов Ляпунова в Санкт-Петербург это практически не изменило. Слава богу, что удалось хоть спихнуть с себя уйму возмутительных в своей гнусности и великом многообразии статских дел и вопросов!

Военным губернатором Сахалина Ляпунов стал через год после отставки предыдущего губернатора, Мерказина. «На хозяйстве» перед своим выездом в Европейскую Россию тот оставил, в числе прочих, товарища прокурора Приморского областного суда по острову Сахалин фон Бунге. Федор Федорович сразу «показался» новому губернатору: он был хоть и велеречив, однако при этом весьма деловит. Самое же главное — он, как и Ляпунов, был из судейских. Сразу по приезду на Сахалин нового военного губернатора фон Бунге, не проявляя ни малейшего сожаления о потерянной власти, высказал ряд советов новому хозяину острова, предоставив тому в самом скором будущем убедиться в верности своих высказываний. Это Ляпунов оценил, и хлопоча перед столицей и генерал-губернатором Приморья о введении в административную лестницу новой штатной ступеньки, имел в виду прежде всего фон Бунге.

К нему нынче и направил стопы Карл Ландсберг.

Глава одиннадцатая. Деловая поездка

Вице-губернатор принял Ландсберга безо всяких проволочек, запросто. Мужчины несколько минут поговорили о погоде, о наиболее удачных охотничьих экспедициях, обсудили последние сахалинские новости.

— Слыхали, Карл Христофорыч, про Сонькиного дружка Богданова и иже с ним? Пятерых нашли отравленными — видимо, травкой-борцом в «казенке» угостились! Слава те, господи!

Ландсберг вежливо удивился, покачал головой — хотя еще две недели назад, через Михайлу, передал мадам Блювштейн свое намерение выехать во Владивосток для решения известного ей дела. А также и то, что вступление в аферу Ландсберга будет только в случае выполнения Сонькой данных ею обещаний. Похоже, мерзавка умеет держать слово! Не выказывая своей осведомленности, Ландсберг лишь поинтересовался:

— А что следствие, Федор Федорович? Кто же их этак-то? Нет ли каких зацепок?

— Какое следствие! — махнул рукой собеседник. — Какие в наших пенатах полицейские дознания! Овцу украденную найти не способны наши «пинкертоны», о чем вы говорите! Дознание проводится, но результаты, скорее всего, будут отрицательные. Да и особенного старания искать отравителя, признаюсь, ни у кого нет. Богданов со своей шайкой многим на острове насолил — администрации острова впору перекреститься, да свечку за отравителя втихомолку поставить в церкви! Скорее всего, добычу шайка не поделила, — вот и результат-с!

— А не могла сама мадам Блювштейн избавиться таким образом от своей беспокойной свиты? — закинул удочку Ландсберг.

— И вы туда же, тоже в пинкертоны целите! — посмеялся фон Бунге. — Разумеется, подумали и о ней! Увы, Карл Христофорыч! Чиста наша знаменитость! Накануне отравления мадам Блювштейн выезжала в Рыковское, где и пробыла до вчерашнего дня. К тому же в посту говорят, что в последнее время сия дамочка сильно изменилась. Зачастила в церковь, только туда и ходит. Продала свои квасные лавки и здесь, и в Корсаковском посту — причем не торгуясь, задешево. Все вырученные деньги, заметьте, передала священнику для устройства нового приюта для убогих и калек.

Произнося последние слова, фон Бунге со значением поднял палец, подчеркивая важность сказанного. Учитывая то, что вот уже несколько лет Федор Федорович стоял во главе Сахалинского благотворительного общества, сделанный Сонькой Золотой Ручкой ловкий тактический маневр в полной мере удался, понял Ландсберг. Сам состоявший в этом обществе, он не понаслышке знал об убежденности товарища Приморского прокурора в том, что любой благотворитель по определению не может быть плохим человеком.

— Ай-яй-яй, что деется! — в изумлении покачал головой Ландсберг, хотя и данная новость была следствием переданных им Соньке через Михайлу инструкций. — Впрочем, бог с нею! Может, и впрямь под старость о душе стала думать наша знаменитость. Вы сами-то как, Федор Федорович?

— В трудах и заботах! Как вы знаете, Карл Христофорыч, нынешняя моя должность хоть и ограничена официально надзором за деятельностью местных тюремных учреждений, однако на деле его высокопревосходительство, многоуважаемый Михаил Николаевич, сбагрил мне и строительные, и горные арестантские работы, и мировые суды, и многая-многая другое, да-с! Верите ли, голубчик, даже полицейскому делопроизводству обзор произвожу! Кручусь, аки белка в злосчастном своем колесе, и выхода из оного не наблюдаю… А вы, Карл Христофорыч? Уж не надумали ли снова на казенную должность податься? — фон Бунге шутливо погрозил Ландсбергу пальцем. — Бросили на произвол судьбы всю архитектуру со строительством на нашем благословенном острове, в коммерцию ударились. Впрочем, я, учитывая ваши финансовые вливания в копилку сахалинской благотворительности, ничуть об этом не жалею!

Ландсберг, занявшийся коммерцией параллельно с исполнением обязанностей окружного инженера-архитектора и более всего просто из «академического интересу», вскоре новым дело увлекся по-серьезному. Не умея, как и все Ландсберги, ничего делать наполовину, он весьма быстро преуспел в торговле. К тому же административная стезя и необходимость большую часть времени проводить время среди сахалинских чиновников, людей по большей части мелких, гнусных и порочных по натуре, тяготила его. Поэтому никто не удивился, когда еще при прежнем военном губернаторе острова Ландсберг подал прошение об отставке, и занялся коммерцией. Помимо торговли, он живо интересовался горным делом, углем, золотом, рыбными промыслами и даже новым для Сахалина делом — нефтью.

Следуя формуле о том, что деньги должны делать новые деньги, часть прибыли Ландсберг вкладывал в ценные бумаги разных предприятий, среди которых была и акционерная компания Китайской Восточной Сибирской железной дороги. Строительство Транссибирской магистрали было весьма перспективным и многообещающим, хотя путаная во многом политика Российской империи одновременно делала его делом рискованным. Ландсберг всё же рискнул, и вскоре скупленный пакет акций КВЖД дал ему возможность стать одним из членов правления общества и вывесить над своей сахалинской резиденцией флаг акционерного общества.

Число многочисленных его завистников и недругов этот флаг, разумеется, не убавил. Однако дал возможность чаще и без обязательных для всякого мещанина из ссыльнокаторжных и унизительных для свободного человека прошений выезжать с Сахалина на материк.

Собеседники сдержанно посмеялись, а потом Ландсберг мягко перешел к делу, по которому, собственно говоря, и пришел. Фон Бунге выслушал его, пожал плечами:

— Что касаемо Владивостока и Николаевска, то не смею, как говорится, задерживать. Конечно, езжайте, Карл Христофорыч! А вот относительно ваших намерений совершить поездку в Японию, то тут затрудняюсь! Формально никаких законодательных ограничений для ваших вояжей за рубежи Российской империи не существует. Однако власти Владивостока, ведающие такими вояжами, могут придраться к известной вам пометке в вашем паспорте, будь она неладна! И тут я бессилен! Чую, что неизбежно возникнет длительная переписка с канцелярией его высокопревосходительства Гродекова, потребуются консультации с Петербургом… В общем, «песня» будет долгой, Карл Христофорыч! Плюньте вы на эту Японию, право! Только кучу времени и нервов потратите, пока дозволение получите, батенька!

— Плюнул бы, Федор Федорович, да не могу-с! Посещения Японии требуют нынче и деловые, и частнособственнические, извините, интересы! Ведь на нашем благословенном острове, как вы знаете, нет ни одного банковского учреждения, не считая ссудной кассы военной администрации! А каково нынешнему коммерсанту без контактов с банками?

— Знаю, голубчик! Я ведь и казначейскими делами с благословения его высокопревосходительства заниматься вынужден! Сколько разов ходатайствовал перед канцелярией генерал-губернатора Гродекова о помощи в деле открытия на Сахалине какого ни есть банковского учреждения — и все без толку! Да что я могу поделать?

— А мне что прикажете делать, господин помощник военного губернатора? Прочим нашим островным коммерсантам? Закопать свои капиталы в огородах и выставить вооруженную охрану? А для закупки запасов для нужд Сахалинской колонии возить деньги на материк мешками? Помилуйте, Федор Федорович, если бы наш брат-коммерсант этакими дедовскими способами коммерцию на острове производил, здешнее народонаселение с голоду вымерло бы! Для сохранения капитала, его преумножения, а паче всего для быстрых расчетов с деловыми партнерами мы храним деньги в банках Николаевска и Владивостока. А я часть свободных средств и деловых счетов я имею в Японском Национальном банке, «Ниппон Гейко». Через этот банк я веду свои расчеты с заграничными поставщиками, с оптовыми покупателями.

— Ну, коль скоро у вас счета в японском банке имеются — к чему вам самому-то ехать к азиатам?

— Не все так просто, Федор Федорович! По японским законам, подпись клиента и вкладчика банка не имеет юридической силы, ежели владелец банковского счета не оставит образец подписи в присутствии банкиров! Так что пришлось выехать и в Японию…

— Инкогнито, так сказать? Ну, коли тропинка в Японию вам уже знакома — езжайте, в чем же дело? Только не афишируйте, бога ради! А я глаза на ваш вояж закрою…

— Рискованно, — покачал головой Ландсберг. — Рискованно в видах возможных препятствий со стороны властей Владивостока. Изволите ли видеть, в первую поездку мне просто повезло, тщательной проверки документов, считай, не было. А нынче у России с Японией отношения весьма напряжены. И контроль пограничной стражи весьма жесток. Ежели обратят на меня внимание — и поездку мою задробят, и в черный список невыездных персон попаду! Тогда и до счетов в «Ниппон Гейко» не добраться…

— Ну не знаю, не знаю, Карл Христофорович! Здесь я бессилен!

— Кстати: ежели не удастся мне нынче проникнуть в Японию, то и ваша задумка со строительством нового приюта на Сахалине, боюсь, сгорит синим пламенем-с! Я вот что подумал: нельзя ли мне для поездки другой паспорт выправить, Федор Федорович? Временный, ну и без той злосчастной отметки, а? Срок действия временного паспорта ограничить одним месяцем — чтобы вы не сомневались в моем возвращении.

Фон Бунге забарабанил пальцами по столу. Вся его прокурорская сущность протестовала против подобного нарушения основ. Если у Ландсберга нынешняя пометка в его паспорте — «из ссыльнокаторжных» — законом не отменена, то ее отсутствие в документе есть фальсификация. И если подлог откроется, то репутация товарища окружного прокурора будет основательно подпорчена… С другой стороны — срок действия временного паспорта краток. С таким далеко не сбежишь.

Видя колебания вице-губернатора, Ландсберг решил надавить:

— Если помните, Федор Федорович, я еще зимой обещал сделать весьма крупное пожертвование в наше благотворительное общество. На тот самый приют-с, тысяч этак двадцать, помнится. А свободные деньги у меня, увы, только в «Ниппон Гейко»…

Про задумку с приютом вице-губернатор, разумеется, помнил. И возлагал на свою инициативу немалые надежды. Свою деятельность на ниве благотворительности фон Бунге считал не менее важной и значимой для общества, нежели прокурорский надзор за исполнением законов. Да и ассигнования Главного тюремного управления были скудны, и столичные чиновники и слышать не желали о финансирования всего того, что не являлось новыми тюрьмами. Хорошо помнил фон Бунге и то, что именно Ландсберг вносил в кассу благотворительного общества львиную долю потребной для его деятельности средств. И этот приют… Без двадцати тысяч рублей, обещанных им, дело затухнет на долгие годы — если не будет похоронено вовсе.

— Хорошо, Карл Христофорович, я подумаю, — решился заместитель военного губернатора. — Окончательный ответ я сразу дать вам не могу, вы уж простите! Поищу прецеденты, посоветуюсь кое с кем. Но — я на вашей стороне, Карл Христофорович! Время у нас пока есть — ближайший пароход во Владивосток, если не ошибаюсь, недельки через две намечается? Ну, к этому времени и решится все, я думаю!

— Очень на это надеюсь, Федор Федорович! На дворе второй год двадцатого столетия, и наш южный сосед проявляет совершенно явственную активность в подготовке к войне. Ежели, не дай бог, подтвердится очевидное, и Япония начнет боевые действия, мне до капиталов в «Ниппон Гейко», как вы понимаете, уже не добраться. Вот и хотелось бы подстраховаться — успеть перевести основной капитал куда-нибудь в Европу. Да и с приютом хочется завершить…

— Ваше сочувствие целям нашего общества делают вам честь, Карл Христофорович. Правда, эти ваши рассуждения о грядущей угрозе войны с Японией… Поменьше бы вы об этом говорили, ей-богу! Я не думаю, чтобы эти азиаты рискнули бросить вызов Российской империи. Вы сами на карту-то давно глядели? Япония соотносится с Россией, как воробей с дубом, на ветку которого присел отдохнуть. Нет, не думаю! К тому же подобные разговоры не согласуются с линией политики государя, насколько я понимаю. Поменьше, поменьше на военные темы рассуждайте, Карл Христофорыч! Мы-то с вами люди свои, а вот ежели до его высокопревосходительства дойдет… Неужто мало вам всяческих неприятностей и козней со стороны недругов?

— Что до карты, то такая и у меня в конторе висит, Федор Федорович! И соотносительные масштабы России и Японии вполне очевидны. Но к войне-то Япония готовится, вы не можете этого не видеть! У нее нынче огромный военный флот, армия за последние месяцы едва не утроена. Вооружение из Европы караванами идет, военных инструкторов из Германии тысячами считают. Это же очевидно, Федор Федорович! А с кем ей воевать, ежели не с нами? С Китаем она, извините, и прежним свои малочисленным флотом справляется. А тут и мы с Манчжурией, с Кореей, с Порт-Артуром поперек горла… Деловые люди, Федор Федорович, войну раньше военных порой чуют…

Фон Бунге вежливо слушал посетителя, однако начал потихоньку ерзать на стуле. Наконец, помощник губернатора бросил откровенно-скорбный взгляд на груду нерассмотренных бумаг, загромоздившую всю левую половину стола и поднял глаза на Ландсберга:

— Карл Христофорыч, побойтесь бога! Видите эту бумажную прорву на столе? С удовольствием поговорю с вами на любые темы, Карл Христофорыч, но только в другой раз. Вы уж простите…

Шагая к себе в контору и раскланиваясь по дороге со знакомыми, Ландсберг невольно улыбался в густые усы: получится у него с Японией, либо нет — неважно. Главное в другом: в беседе с вице-губернатором он сумел сделать акцент именно на Японии. Пусть думают, что это для него основное!

* * *

Прошло две недели, и вот Карл уже во Владивостоке. Привычную гостиницу пришлось сменить: в прежней его хорошо знали, и новый паспорт мог породить нежелательное любопытство и внимание к его персоне. Поселившись в «Европейской», Ландсберг не пробыл там и получаса и сразу направился по делам, коих в столице Приморья у него было множество.

Он нанес визит в торговый дом «Кунст и Албертс», потом в дирекцию пароходства и в правление акционерного общества КВЖД. Засвидетельствовал везде свое почтение, уговорился о более основательных встречах и о нынешнем ужине в шикарном купеческом клубе, и поспешил обратно в гостиницу, куда проворный портье к этому времени обещался пригласить нужного Ландсбергу человека.

Частный сыщик Стадницкий уже ждал в вестибюле «Европейской». Разговор был не длинным. Ландсберг вручил ему аванс и дал на выполнение своего поручения три дня.

Сыщик, уложившись в отведенный ему срок, явился к Ландсбергу в гостиницу и дал полный отчет о порученном деле.

— Вот тут изложены все сведения об интересующих вас дамах, включая сюда словесное описание их внешности, господин коммерсант, — сыщик почтительно положил на стол коленкоровый бювар. — В отдельном конверте фотографии этих же дам.

Ландсберг раскрыл бювар, бегло пробежал глазами бумаги, вынул из конверта разноразмерные снимки, коротко кивнул:

— Что ж, господин Стадницкий, вы проделали хорошую работу. Я доволен. Были ли какие-то сложности?

— Разрешите? — сыщик вынул серебряный портсигар, и после утвердительно кивка хозяина закурил, положил нога на ногу. — Благодарю. Видите ли, господин коммерсант, само ваше дело, несколько выделяясь из разряда обычной нашей работы, представляло, как вы изволили предположить, сложность. У нашего брата-сыщика ведь что? За дамочками ветреными следим-с, от законных супругов развлечений на стороне ищущих. Ведем наблюдение за кассирами, проматывающими казенные средства. Контингент, как вы догадываетесь, особый, но нашему брату привычный — как и злачные места, этим контингентом предпочитаемые. А вы попросили собрать сведения о весьма почтенных дамочках. Для которых не только умысел на присвоение чужих средств — бесплатный проезд на конке преступным деянием мнится. Хе-хе…

— Я же говорил вам, господин Стадницкий, что мой интерес к этим дамам связан с делом о наследовании. Некий филантроп, имя которого я назвать не могу, завещал значительную сумму бедной даме, предпочтительно сироте, которая имеет сходство с покойной матерью сего филантропа…

— Да мне все равно, господин коммерсант! — отмахнулся сыщик, бросая, тем не менее, на собеседника скептический взгляд. — Короче говоря, наибольшую сложность в данном деле представляло незаметное проникновение в жилища этих дам, которое у уголовной полиции носит название литерного мероприятия номер один. И похищение требуемых вами фотографий. Иначе раздобыть сии фотографии, учитывая жесткие сроки выполнения поручения, возможным не представлялось.

— Мы уже говорили об этом, господин Стадницкий…

— Разумеется. Тем не менее, «застукай» меня или моих людей на месте полиция, неприятностей было бы много. Не посмотрели бы господа сыскные на то, что я бывший их коллега. И вряд ли кто оценил бы, что ни булавки из дома этих дамочек не пропало, кроме фотографий…

— Мы говорили с вами, что в случае успеха и при отсутствии огласки ваш гонорар будет увеличен вдвое, я помню. Извольте получить, — Ландсберг протянул сыщику приготовленный конверт.

Стадницкий принял конверт, заглянул в него, и, удовлетворенный, упрятал гонорар в карман. Загасил папиросу, встал и коротко поклонился.

— Честь имею, господин коммерсант. Премного благодарен-с! Побольше бы таких поручений… Так что завсегда готов-с…

— А вы знаете, господин Стадницкий, мне, скорее всего, вскоре могут потребоваться ваши услуги. Вот только уточнить кое-что требуется.

Сыщик прижал к груди обе руки, всем своим видом выражая полную готовность услужить.

Выпроводив сыщика, Ландсберг взглянул на часы: четверть двенадцатого. Самое подходящее время для утреннего визита.

* * *

— Прошу вас, господин Ландсберг! — баронесса фон Штаубе широким и плавным жестом указала на низенький пуфик напротив козетки, на которой расположилась сама. — Вы меня заинтриговали, господин Ландсберг! До сих пор в кругу моих знакомых не было, знаете ли, коммерсантов… И потом ваше имя… Оно кажется мне страшно знакомым, но увы…

Баронесса дотронулась до виска двумя пальцами, словно пытаясь стимулировать память. И в то же время она не сводила цепкого взгляда с лица визитера. Поначалу, когда камердинер принес ей на подносике визитную карточку посетителя, баронесса резко выговорила старику и даже швырнула карточку на пол. Только купцов ей в ее фамильном доме не хватало! Ее нет дома, разве не понятно?

Однако камердинер проявил настойчивость. Он бережно поднял брошенную карточку гостя, и на правах старого доверенного слуги мягко посоветовал:

— Не пробросайтесь, ваша светлость! Миллионщик-с!

Миллионщик… Баронесса поморщилась, но карточку в руки все же взяла, еще раз взглянула на нее через предусмотрительно поданный лорнет.

— Он тебя, я погляжу, сильно заинтересовал, Семен! Сколько он тебе дал?

— Пять рублей ассигнациями, ваша светлость!

— О-о, это, наверное, действительно миллионщик! — баронесса невольно подняла выщипанные бровки. — Что ж… Проси!

И вот теперь посетитель сидел напротив нее, на предназначенном для подобных господ унизительно-неудобном пуфике и смиренно ждал ее слова.

— Давно изволите жить во Владивостоке?

— О, ваша светлость, я бываю здесь нечасто, только по делам-с! Имею постоянное местожительство на острове Сахалин. И вот, будучи членом попечительного совета нашего скромного островного благотворительного общества, я взял на себя смелость выполнение поручения оного…

— Боже мой, господин Ландсберг! — Баронесса снова взялась за виски, теперь уже двумя руками. — Боже мой, вы живете на этом ужасном каторжном острове! Как вы можете?

— Коммерческие интересы, ваша светлость! — привстав, поклонился Ландсберг. — Так вот, перейду к делу. Я имею поручение, ваша светлость, передать благотворительному обществу под вашим патронажем некую сумму, направленную на оказание вспомоществования вдовам и сиротам.

Ландсберг вынул из кармана чековую банковскую книжку, раскрыл ее, достал самопишущее перо и выжидательно посмотрел на хозяйку дома.

— Благоволите назвать имя, на которое будет выписано сие банковское поручение, ваша светлость! Сумма, о которой идет речь, составляет десять тысяч рублей…

— О-о, ваше общество весьма щедро! Впишите мое имя, господин э… Ландсберг!

— Слушаюсь, ваша светлость! — он черкнул в уже заполненном листе чековой книжки, вырвал его, слегка подул, подсушивая росчерк, и положил чек на столик. — Остается лишь одно дело, ваша светлость…

— Какое же?

— Так уж получилось, ваша светлость, что, будучи связан данным мною некогда обетом, я имею в виду еще одно дело к вам, — Ландсберг достал из кармана лист бумаги и положил его поверх чека. — Соблаговолите указать мне одно имя из упомянутых здесь, и это послужит мне отправной точкою для выполнения данного обета!

— Какого же, господин коммерсант? — Баронесса взяла лист бумаги, взглянула на него через лорнет. — Могу я спросить, откуда у вас имена этих дам?

— Можете. Разумеется, можете, ваша светлость! После некоей личной трагедии, которой я не хочу сейчас касаться, я дал обет пожизненно обеспечить достойную сироту женского полу. А сей короткий список вручила мне баронесса Геймбрук, которую вы, несомненно, должны помнить!

— Да-да, Геймбрук… Я помню, конечно… А вы близко знакомы с ней, господин Ландсберг?

— Увы, только мельком. Она посетила остров Сахалин после Владивостока, и задержалась у нас всего лишь на несколько дней.

— Да-да, я понимаю… Баронесса Геймбрук… Она оставила в нашем попечительском совете свою карточку и тысячу, если мне не изменяет память, рублей… Да-да… А потом был странный инцидент… Впрочем, это не имеет значения! Так что с вашим списком? — баронесса расправила хрустнувший лист бумаги.

Передавая баронессе короткий перечень из четырех имен, полученный несколько месяцев назад от Соньки Золотой Ручки, Ландсберг почти не сомневался в том, какое из них выберет фон Штаубе. Так оно и случилось.

— Что ж, господин Ландсберг, нисколько не размышляя, я возьму на себя смелость рекомендовать вам мадам Мешкову. Да, Веру Дмитриевну Мешкову. Ее положение наиболее трагично и уязвимо, и мы все будем рады, если ваше участие хоть как-нибудь облегчит ее судьбу.

— Признаюсь, баронесса, я и сам навел уже кое-какие справки. Но был бы весьма признателен, если бы вы рассказали мне об этой особе подробнее.

— Тут скрывать нечего, — пожала плечами фон Штаубе. — Дворянка, во Владивосток приехала вместе с семьей лет этак восемь назад. Ее супруг, надворный советник Мешков, получил назначение сюда по ученой части. Что-то связано с морем и его обитателями, по-моему… Четыре года назад Мешковы выехали в отпуск в Италию, где и произошла эта ужасная трагедия. Какая-то катастрофа на тамошней железной дороге. Их единственный ребенок погиб, а муж остался калекой, прикованным к кровати. Вывезти его в Россию врачи не разрешили, он так и пребывает в клинике Палермо, если не ошибаюсь. Сама Вера Дмитриевна в катастрофе не пострадала, но долго находилась в больнице по поводу шока от случившегося…

Баронесса промокнула уголки глаз платком.

— Грех так говорить, и бог, возможно, накажет меня — но иногда мне кажется, что лучше бы все они тогда… Мешковы, знаете ли, не были людьми обеспеченными. Вера Дмитриевна сирота, родителей ее мужа тоже уже нет в живых. Больше близких родственников нет, а дальняя мужнина родня небогата. В Италии Вере Дмитриевне удалось получить какую-то страховую сумму, но все деньги ушли на докторов. Она вернулась сюда, продала домик, купленный ее супругом и снова уехала в Италию — чтобы быть рядом с мужем и в надежде получить полную компенсацию за его инвалидность и гибель сына. Юристы, знаете ли, говорят, что это возможно, но потребует значительных средств и времени.

— Ужасно! — не мог не посочувствовать Ландсберг.

— Вот именно — ужасно! Наши меценаты, конечно, не осталось сторонними наблюдателями трагедии мадам Мешковой. Правление общества выделило некоторую сумму, мы также объявляли подписку в помощь Вере Дмитриевне. Но вы же понимаете, господин Ландсберг, что всего этого, включая деньги от продажи домика Мешковых, явно недостаточно! Содержание беспомощного калеки в иностранной больнице и круглосуточный уход за ним требуют больших денег. Врачи уверяют, что организм у него крепкий, и прожить он может долго. А вот встать на ноги — увы, нет… Куда уж тут судебные процессы затевать, да еще с малореальным успешным результатом…

— Похоже, баронесса, с вашей помощью я уже нашел особу для выполнения данного мною обета.

— Да, вы правы: кому, если не Вере Дмитриевне, помочь! Но погодите, я не закончила, господин Ландсберг! В Италии Мешкова могла найти себе лишь поденную работу, оплата за которую была недостаточной даже для самого скромного ее существования там, не говоря уже об оплате медицинских услуг. Поэтому она вернулась сюда, в единственное место, где у нее остались друзья. Она снимает скромную квартирку, кормится дачей домашних обедов, дает уроки музыки, что-то переписывает. И все, что зарабатывает, отправляет в Италию. Слава богу, что она не рвется туда более: у мужа случился удар, он перестал узнавать знакомых и почти потерял способность движения. Это так тяжело… Да и поездка требует значительных средств, как вы понимаете. Вера Дмитриевна сильно постарела, подурнела, перестала следить за собой. Ей еще нет и сорока, но на вид она гораздо старше… Так что, господин Ландсберг, вручаю ее судьбу в ваши руки — в надежде, что…

— Да-да, несомненно! — Карл встал, коротко поклонился. — Благодарю вас, баронесса. И, как говорится, не смею более утомлять своим присутствием!

— И последнее, господин Ландсберг. До меня дошли слухи, что мадам Мешкова очень серьезно больна сама. Не хочу повторять сплетни, но прошу иметь это в виду!

* * *

Выйдя от баронессы, Ландсберг окликнул извозчика и назвал ему один из адресов, добытых трудолюбивым Стадницким в дополнение к сведениям об интересующих Ландсберга женщинах.

— Вера Дмитриевна Мешкова? Разумеется, я помню и ее, и ее семью. Какой удар, какая жизненная трагедия! — доктор Шварц, грузный мужчина лет пятидесяти покачал головой, поцокал языком. — Но, к сожалению, мадам Мешкова не пользуется нынче моими услугами, сударь!

— Отчего же?

Доктор помялся.

— Причина очевидна, сударь: бедность. Бедность и гордость, если быть точным. Я, разумеется, никогда не отказал бы бедной женщине в консультации. Я и сам, знаете ли, подписался в ее пользу на пятьдесят рублей ассигнациями, когда баронесса Штаубе собирала средства ей в помощь. Но, сударь, после той поездки в Италию она сама перестала меня посещать. Должно, ей стыдно не платить за визиты, а платить-то и нечем!

— Доктор, я знаю про врачебную этику и нескромность моих расспросов. Но, поверьте, мне очень важно знать про эту даму всё! Соблаговолите принять этот гонорар и сегодня же навестить мадам Мешкову. При этом не стоит упоминать обо мне. Скажите Вере Дмитриевне, что пришли к ней по собственной инициативе. Или что вас направила к ней баронесса, хорошо?

— О-о, здесь очень много денег! — Шварц заглянул в конверт и ошеломленно откинулся на спинку кресла. — Никакой визит доктора не стоит так дорого, сударь!

— Я знаю, доктор. В конверте также плата и за то, что вы подробно расскажете мне после визита к даме об ее состоянии.

— Простите, сударь, но вы не представились. И не сказали мне, кем вы приходитесь Мешковой. Видите ли, о болезнях человека принято говорить только родственникам.

— Я являюсь сводным братом Вере Дмитриевне. Но она до поры не должна обо мне знать, доктор, — Ландсберг протянул руку. — Впрочем, если вы не желаете принять эти деньги, я поищу другого доктора, посговорчивее.

— Зачем же, сударь? Я же не отказываюсь. Брат так брат, хоть бы и сводный! — Шварц проворно упрятал конверт в карман. — К тому же я пользовал раньше вашу… сестру. И кому, как не мне, знать об ее здоровье лучше, чем кому-либо. Я немедленно направляюсь к мадам Мешковой, а потом с удовольствием пообедал бы с вами, сударь. Заодно и поговорили бы.

— Не возражаю. Вот ее нынешний адрес, доктор.

— Да-да, конечно! Бедная, бедная ваша сестра! И почему она не послушалась меня тогда, когда я настоятельно рекомендовал ей ехать в Швейцарию, а не в Италию!

Ландсберг остановился и обернулся на Шварца.

— А с чем была связана ваша рекомендация, доктор?

— У Веры Дмитриевны еще четыре года назад была начальная стадия чахотки, сударь. И, боюсь, должным лечением этой болезни она заняться так и не успела. Из-за той ужасной катастрофы в Италии. Чахотка же, сударь, страшна именно быстрым прогрессированием своего течения — если больной не получает лечения.

— Вот как?

— Именно так, сударь. И, боюсь, вас ждут неутешительные известия. Впрочем, посмотрим. Так что — ресторация Гордеева, в семь пополудни? Вам будет удобно, сударь?

— Буду там в семь часов, доктор…

* * *

Доктор Шварц, как и сулил, сообщил о состоянии мадам Мешковой плохие новости.

— Кровохарканье, сударь! — с виноватым видом сообщил он Ландсбергу в первые же минуты встрече в ресторане Гордеева на Светланской. — Иначе говоря, чахотка в предпоследней стадии.

— Предпоследней? — быстро переспросил Ландсберг. — Значит, шансы вылечиться у нее все-таки есть?

— Извините — ни единого! Последняя стадия чахотки — это когда из-за слабости организма человек уже не встает. Сейчас же ваша… э-э… сестра пока бодра и довольно легко двигается. Но это ни о чем не говорит, сударь! Кашляя, она уже нынче выплевывает сгустки крови, и, не к столу будь сказано, даже отмершие частички своих легких. Я почти уверен, что держится она пока силою духа и необходимостью зарабатывать деньги на содержание в клинике супруга. Однако возможности человеческого организма не беспредельны, сударь! Еще полгода, максимум — год, и она сляжет. И более, увы, уже не встанет.

— Понятно… Значит, никакое лечение?..

— Только поддерживающая терапия. Правильное здоровое питание, избежание перегрузок на сердце дадут вашей сестре еще месяцев шесть. Но это уже предел!

— Она знает?

— Вы меня удивляете, сударь! Харкать кровью и не догадываться о том, что умираешь, способен разве что идиот. К тому же, я весьма подробно рассказывал Вере Дмитриевне о чахотке перед ее поездкой. Обычная врачебная практика, знаете ли — чтобы больной отнесся к предстоящему лечению как можно серьезнее. И не пренебрегал рекомендациями и лечением. О том, сколько ей осталось, я, разумеется, не упоминал. Мои сожаления, сударь. Гм…

— Понятно, — снова протянул Ландсберг. Он помолчал, потом неожиданно спросил. — А поездка к мужу, в Италию? Она показана в ее состоянии?

— Разумеется, нет, сударь! Она лишь приблизит трагический финал. К тому же, Вера Дмитриевна упомянула, что физическое состояние ее супруга ухудшилось. Он никого не узнаёт, практически полностью обездвижен. Быть рядом с близким человеком, наблюдать его беспомощное состояние и сознавать свое бессилие помочь ему — это дополнительный стресс, сударь! Тем более — для больного человека. Еще раз сожалею вместе с вами, сударь! Гм… Так мы будем ужинать, сударь? Лакей ждет-с…

— Боюсь, что после ваших известий у меня пропал аппетит, доктор! А вы ужинайте, если можете! Счет можете прислать мне в «Европейскую», на имя Ландсберга.

После разговора с доктором Шварцем Ландсберг практически решил для себя дилемму морального свойства. Избранная Сонькой потенциальная «сменщица» практически ничего не теряла от «влезания в шкуру» известной мошенницы. Чахотка в предпоследней стадии, трагическая гибель сына и медленное умирание супруга-калеки делали ее жизнь бессмысленной и ненужной. Мадам Мешкова жила только ради обеспечения близкому человеку достойного ухода — к тому же и это было проблематичным из-за нехватки средств. Давши несчастной крупную сумму денег, Ландсберг снял бы с ее души тяжеленный камень заботы о завтрашнем дне.

Для себя он цеплялся за каждую возможность отказаться от участия в афере Соньки Золотой Ручки. Одной из таких возможностей стало бы желание Веры Дмитриевны Мешковой уехать к мужу, буде оно было ею высказано. Увы: и здесь судьба распорядилась так, что искалеченный супруг перестал узнавать окружающих, и всякое пребывание рядом с «живым трупом» теряло для несчастной всякий смысл.

Может, это и правда было знаком судьбы, подумал перед встречей с женщиной Ландсберг.

Увы: эта встреча, несмотря на вполне, казалось бы, прогнозируемый итог, закончилась отказом Веры Дмитриевны Мешковой переехать на Сахалин и некоторое время играть там роль некоей особы. Имени Соньки Ландсберг до окончательного согласия либо отказа решил не называть. Отказ Мешковой принес Ландсбергу вместе с чувством облегчения и новую головную боль. Надо было решать: что теперь делать с мадам Блювштейн.

В принципе, в запасе у Ландсберга оставалось еще три кандидатуры на роль «сменщицы». Однако оставшиеся в списке дамы были гораздо выше Соньки. К тому же, вряд ли приходилось рассчитывать на то, что их положение настолько же безвыходное, как у мадам Мешковой. Даже по предварительным данным сыщика Стадницкого, у всех троих были родственники — а, значит, существовала высокая вероятность того, что рано или поздно между «сменщицей» и ними может возникнуть переписка. Стало быть, был высок риск огласки подмены.

Как бы там ни было, Ландсберг решил встретиться с оставшимися кандидатками после поездки в Японию. Что же касаемо Веры Дмитриевны, то ей он твердо решил помочь в любом случае. Узнав с помощью того же Стадницкого адрес клиники в Палермо, он перевел туда сумму, достаточную для обеспечения ухода за искалеченным Мешковым в течение пяти лет. Кроме того, приморскому банкиру Ландсберга было дано распоряжение связаться с коллегой в Палермо, и в случае необходимости дальнейших трат, немедленно отправлять на счет клиники потребные суммы.

Но что ему теперь было делать теперь с Сонькой?

Ретроспектива-11

Колеса коляски тяжело застучали по каменной прибрежной полосе и замерли. Кучер Игнат, которого Сонька-Мария постоянно нанимала для своих выездов к морю, тяжело повернулся на облучке и поглядел на дремавшую под меховой полостью пассажирку. Подумал — снимать ли перед пассажиркой шапку, и решил, что не станет: невеликой птицей стала под старость бабенка, про похождения которой в посту рассказывали чудные и порой прямо-таки невероятные истории. Говорили, что до каторги мадам ходила в шелках, вся увешанная самоцветами и драгоценными брильянтами, а знатные господа едва ли не дрались за честь оказать ей любую услугу. И звали ту даму Сонькой Золотой Ручкой не за кольца и браслеты, а за ловкое умение запускать тую ручку в чужие кошельки и шкатулки с драгоценными каменьями.

А что теперь? Кучер окинул насмешливым взглядом заплывших глаз худенькую фигуру в простецком бабьем тулупе, до самого носа закутанную в шали, да еще непременно требующую для своих выездов к морю зимнюю меховую полость. Возле носа пассажирки темнела изрядная бородавка, лицо пересекали морщины, руки были до локтей спрятаны в зимнюю опять-таки муфту. А ведь на дворе лето, почитай! Правда, на Сахалине это лето завсегда было поздним, деревья по побережью Татарского пролива только-только начали робко примерять зеленую опушку листвы — словно опасались злых, не по времени года, студеных ветров с моря.

Игнат поглядел назад и увидел мальчишку-голодранца, тащившего на голове вслед за коляской богатый стул с малиновой обивкой. Стул был тяжелым, а голодранец босым. Он то и дело оступался на камнях и поджимал посиневшие от холода ноги. Кучер сплюнул: вот спеси у бабенки в коляске! Нанимала всякий раз для своих выездов мальчишек, чтоб стул на ней несли — нет чтобы дозволить огольцам на запятках с ношей пристроиться! Требовала, чтобы своим ходом за коляской поспешали.

Кучер громко кашлянул, взялся-таки за шапку — не снимая ее, впрочем, как и решил.

— Мадама, так что приехамши мы на ваше место, хм!

Пассажирка тут же открыла глаза, пошевелилась — но не двинулась с места, пока не углядела подоспевшего голодранца со стулом. Тот, почтительно установил стул на камнях, поспешил к коляске и подал Соньке-Марии грязную ладошку: прошу, мол! Пассажирка откинула полость, соскользнула с потертого сиденья и, брезгливо осмотрев поданную руку, все-же оперлась на нее и ступила на землю, шагнула к стулу.

Мальчишка же достал из коляски обитую овчиной подставку для ног, дождался, пока старуха сядет и приподнимет ноги в козловых башмаках, ловко установил подставку, поклонился и побрел по берегу в сторонку, то и дело яростно почесывая покрытые цыпками и покусанные блохами ноги.

Игнат маленько обождал — бывало, мадам по каким-то причинам не нравилось место, и она капризно требовала переставить свой «трон» на несколько саженей влево или вправо. Но старуха, слава создателю, лишь немного поёрзала и замерла в неподвижности, уставившись на катящиеся мелкие серые волны. Тогда Игнат взял кобылу под уздцы, отвел ее на десяток шагов поближе к скале, навесил на морду торбу с сеном и, кряхтя, забрался в коляску немного поспать. Не забыл и построжиться над голодранцем, швырявшим скуки ради в море плоские камешки-«блинчики»:

— Смотри, доглядывай за нашей барыней, оголец! Как встанет — сразу пулей к ней, и мне шумни. Прозеваем — осерчает, может и не заплатить, старая кобыла. А я посплю маленько…

— Знамо дело, ученые! — мальчика кивнул, достал из рваного картуза подобранный в посту окурок, прикурил, умело прикрываясь от ветра и продолжил бросать камешки.

А Сонька тем временем поглубже упрятала в муфту сохнущую после долгого ношения кандалов левую руку, и с неожиданной улыбкой подмигнула серым волнам:

— Ничего, подожди маленько, морская стихия! Глядишь, и я тебя вскорости оседлаю!

Словно опомнившись, Сонька слабую улыбку с губ стерла, построжела лицом и принялась неспешно размышлять о задуманной ею «сменке» Эта афера, похвалила она саму себя, почище прежних будет! Давние аферы, конечно, и удовольствия добавляли, и азартом накачивали — но нынешняя, ежели все пойдет как задумано, легендой станет!

«Сменка» сама по себе — событие на каторге нередкое. Сидельцы с большими сроками утверждают, что не менее двух, а то и трех иванов с Сахалина дёру дают. Случается, конечно, обнаруживается подмена — не столько из бдительности тюремщиков, сколь по причине стукачества или болтливости арестантов. Чаще всего опознают беглецов опытные сыскари — если у беглых не хватает умишка держаться подалее от городов и столиц, где прежде много бедокурили. Но и в этом случае у беглеца есть все шансы выкрутиться.

Сонька хмыкнула: был случай, когда столичный сыщик взял с поличным грабителя, которого самолично, года не миновало, в каторгу проводил. И которому не менее «пятнашки» еще сахалинских комаров кормить следовало. Сыскарь — рапорт начальству: так и так, мол. Я тут из кожи лезу, ночей не сплю, ловлю гадов и прочих убийц — а их, глядите, как из рук вон плохо стерегут! И, меж тем, за свою службу денежки из казны получают — пусть не большие, но и не маленькие! И зря, выходит, и я тут стараюсь, и там где-то зря казна тратится.

Начальство сочинило сердитую бумагу и отправило ее по инстанциям — из полицейского ведомства в тюремный департамент. А оттуда бумага с грозным запросом уже на место последней отсидки беглеца ушла. Сонька хмыкнула: из-за необъятности российских пределов сей запрос не менее года туда-сюда путешествовать будет. А ответ будет вполне ожидаемым: кто ж признается, что не укараулил беглеца? Доложат с каторги: ошибочка где-то вышла, милостивые государи! Указанное вами беглое лицо как попало в каторгу, так тут неотлучно и пребывает!

Теперь уже полицейское начальство ретивого сыскаря призовет к ответу: что ж ты, мол, братец, творишь?! Вот бумага, из которой следует, что сидит твой голубок! А по твоей ошибке, милай, другой блатарь год в тюрьме казенный хлеб лопал — вместо того, чтобы давно получить свой срок и в каторгу отправиться!

Дело беглецу быстренько «сошьют», через суд пропустят и отправят обратно в каторгу уже под новым именем — как Ивана, родства не помнящего. И прибудет он туда, откуда по «сменке» сбежал. И никто беглеца не опознает, чтобы к новому сроку «пятерик» или «червончик» добавился. Потому как законы у каторги суровенькие: коли сиделец проболтается — удавят ночью в камере. И тюремный мундир от ножика в бок не спасет.

Где-то над головой Соньки хрипло крикнула чайка. Поймав сильными крыльями ветер, спланировала к воде и закачалась на волнах, без особой надежды поглядывая желтым глазом на человеческую фигурку на берегу. Чувствовала: тут хлебную корку или рыбью голову не бросят!

Сонька сморгнула надутую ветром слезинку, поджала губы: с ней-то, европейской знаменитостью, в случае неудачи всё по-другому будет! Много, ох как много закавык в ее «сменке» ожидается!

Не вынимая зябнущих рук из муфты, принялась Сонька пальцы загибать. Во-первых, коммерсант Ландсберг может подвести. Согласился «сменщицу» во Владивостоке поискать и привезти — а ну как никто из намеченных Сонькой самолично старух никто ее заменить на острове не согласится? Согнула второй палец: и сам коммерсант может из принципа просто передумать. А ведь она и условия их сделки выполнять начала: траванула травкой-борцом Богданова с дружками, затворницей да богомолкой заделалась.

Поерзала Сонька на стульчике: ох, не рано ли она Степку с товарищами на тот свет отправила? Сама себя поддержки лишила на случай упорства Ландсберга. Богданова весь остров боялся! И Ландсберг за себя и семейство свое, конечно, переживать должен был непременно. Теперь Степки нету — как отомстить немчуре проклятому, если вдруг помогать откажется? Где она другого Богданова на Сахалине сыщет? Нет, лучше вообще об этом не думать, решила Сонька.

Согнула в муфте третий палец: сама сменщица может взад пятками пойти. Дамочка она свободная, живет себе в тихом городе Владивостоке — плохо ли, хорошо — но живет! Привезут ее на Сахалин, поглядит она на дикие тутошние нравы — и откажется от деньжищ любых, заголосит и обратно во Владивосток запросится…

Ох, лучше и не мыслить о плохом, не накликать беду! Надеяться на лучшее следует! Сонька чуть не добавила про себя: и молиться горячо… Но сама себя осекла: ни в Адоная, ни в новообретенного с дальним прицелом православного Христа она сроду не верила. Если и есть эти боги на свете, то лучше на всякий случай не искушать их, не сердить ложно-искренними мольбами.

Перед отъездом с проклятого острова компаньона-попутчика надежного сыскать требуется, вспомнила Сонька. А то и двух — ящик с деньжищами весит изрядно, не самой же его волочь по трапу да корабельным коридорам! И тут опять проблема: как от компаньона скрыть, что в багаже сокровища несметные? Не говорить — отнесется к денежному багажу без всякого бережения. Сказать ежели — опасно: и выдать может, и умыкнуть сундук с ассигнациями. Соблазн немалый: без малого двести тысяч сумела Сонька у сахалинских богатеев умыкнуть с Богдановым и прочими дружками-товарищами. А паче того — сумела от того же Степки с товарищами сберечь денежки, не допустить дележа!

Сонька, сколько себя помнила, никогда жадной не была, добычей всегда с компаньонами и подельниками делилась. А тут, на Сахалине, никак нельзя было доли выделять. Выделишь долю — подельники тут же принялись бы денежки продуванивать. И непременно навели бы на свой след власти.

Сонька вздохнула: сколь ни глупа тюремная администрация, а чуяла, что у ограбленных и убитых купчин деньги немалые были припрятаны и умыкнуты! Может, богатеи и записи тайные делали, в укромных местах их хоронили. А Сонька с товарищами-налетчиками ни единой не нашли, сколько ни искали! Ну, у них времени долгого на поиски, конечно, не было — а расследователям спешить некуда было…

Прикинула Сонька: две недели с отъезда Ландсберга миновало. Значит, еще через пару недель непременно появиться должен. Был у нее свой человечишко на малом жаловании в губернаторской канцелярии. Из писарей — так вот он доложил, что Ландсбергу в поездку временный паспорт выписан был. Без отметки «из ссыльнокаторжных». Стало быть, в Японию по коммерческим делам немчура собрался. А срок действия такой временной бумаги — месяц. Так что вернется, никуда не денется! Семейство его здесь пребывает, в дорогу не собирается — тут Сонька на всякий случай тоже надзорщика за супругой Ландсберга установила. Непременно вернется — лишь бы «сменщицу» ей привез!

Стала думать Сонька о том, как она отсюда на пароходе осеннего сплава поедет. Билет до Одессы, из конца в конец, по документу «сменщицы» своей купит — лишь бы с Сахалина вырваться! А там вариантов было много! И паспортов запасных она три комплекта заранее приготовила: здешние умельцы-«блинопеки», как изготовителей фальшивых денег называли, приготовили ей надежные бумаги! Хоть на свет их смотри — от настоящих не отличишь! Лишь бы на пароходе до больших портов добраться! Хоть бы и до Порт-Саида — там она с парохода потихоньку исчезнет, денежки в банк надежный определит, а заодно от компаньонки с попутчиком избавится. И с новым паспортом, да в Европу! Не сразу в Париж, как намечено давно, а с пересадками, для бережения: чтобы в случае объявления розыска след никто не нашел. Глядишь, и повезет: где-нибудь по дороге удастся украсть у какой-нибудь раззявы настоящий паспорт — лучше всего английский, конечно! Британские бумаги во всем мире уважают, пристально не разглядывают!

Даже вздохнула счастливо Сонька — таким радужным ей будущее представлялось! В Париже она распределит денежки по разным банкам, снова документы сменит — вот тогда и в Россиюшку наведаться можно! Дочек повидать, как Ландсбергу пообещала.

Того, что ее могут по портрету личности опознать, Сонька не боялась: изменила ее каторга, что ни говори! Грустно, конечно — но тут уж ничего не поделаешь. Старость подкралась как-то незаметно, прочертила глубокие отметины на лбу и на щеках. Выпавшие зубы изменили контур лица. Ничего! В Европе она себя, сколь возможно, в порядок приведет! Денег у нее много, дюжину именитых целителей нанять можно…

Чайка, до сей поры недвижно качавшаяся на волнах недалеко от каменистого берега, вдруг встрепенулась, пронзительно крикнула и сорвалась с воды. Заложила крутой вираж и ввинтилась в низкие хмурые тучи, исчезла с глаз. Словно только и дожидаясь ее исчезновения, с запада резко подул студеный ветер. Сначала понемногу — словно предупредил: сейчас в полную силу рвану! И задул ровно и мощно, с усилением, забираясь влажной стылостью под шаль, затрепал полы овчинного тулупчика, специально хранимого Сонькой для своих прогулок.

Наполовину обернувшись, она окликнула кучера — разок, другой. Не услыхал ее Игнат — спит, негодяй! Начиная сердиться, Сонька повелительно махнула рукой мальчишке. Тот, не слишком поспешая подошел, вопросительно поднял брови: чего, мол, надо?

— Поди, Игната разбуди! — распорядилась Сонька. — Ветер поднялся, тулупчик подоткнуть надо как следует!

Оборванец удивленно покосился на море, словно не поверил про ветер. Шмыгнул носом, и, в расчете на лишний пятачок, с готовностью подступил вплотную к барыне:

— Тетенька, то прилив силу набирает! Ён завсегда с ветром начинается. Давай я сам тулупчик поправлю! Дорого не возьму! — и широко оскалил щербатый рот.

— Говорю: Игната покличь! — начала сердиться старуха. — Силов у тебя мало, да и лапы грязные, в коросте все.

Оборванец спорить не стал, побрел к коляске, откуда доносился звучный храп кучера. Храп мгновенно стих, меховая полость вздыбилась и отлетела в сторону, и Игнат, зевая во весь рот, рысцой подбежал к Соньке:

— Зябко стало, мадама? — учтиво поинтересовался он. — Домой не пора ли?

— Не пора! — отрезала мадама. — Еще посижу тут. Ты полы тулупчика подоткни получше, да и ступай себе дрыхнуть.

— Это мы в сей момент! — согласился кучер.

Одной ручищей он легко поднял Соньку, второй изловчился поправить полы тулупчика. Наклонился так низко, что пегая борода царапнула ее по щеке, залезла в нос. Та даже отшатнулась, фыркнула:

— Ф-фу! Табачищем, дегтем воняешь!

Игнат раздвинул бороду в улыбке:

— А чем же мужицкая борода вонять должна, мадама? Духами и сладкими пряниками? Гы-гы-гы…

— Ступай! Через полчаса поедем в пост, — и вытерла поскорее лицо платочком, извлеченным из муфты.

Пряча платочек, Сонька неожиданно рассмеялась, вспомнив другую бороду, когда-то давным-давно щекотавшую ей лицо и шею. Та борода, хоть и не такая окладистая, как у Игната, и впрямь пахла тонкими духами и ароматными притирками.

* * *

Сонька всегда мечтала быть богатой. В раннем детстве, шныряя среди гостей своего отца Лейбы Соломониака, она умильно выпрашивала у них серебряные монетки. Когда гость пытался отделаться дешевым позолоченным колечком или сладким липким петушком на палочке, Сонька — тогда ее еще звали Шендля Сура — сердилсь, иногда даже швыряла петушка на пол и принималась плакать. Гостя, смеясь, вразумляли:

— И шо ты такой непонятливый? Подари милой Лейбовой дочке полтинничек, и она тебя поцелует!

Получив монетку, Шендля Сура тут же убегала прятать добычу в жестянку из-под монпасье, и всякий раз несколько раз встряхивала ее, вслушиваясь в перезвон серебра и меди.

Взрослея, Шендля очень быстро сообразила, что подачки гостей наполняют ее коробку слишком медленно. И она принялась промышлять деньги то мелкими кражами у торговцев, чьи лавочки выстроились в неровный ряд Вознесенского переулка и Старосенной площади, что вели от дома торговца Соломониака прямиком к знаменитому одесскому Привозу.

Иногда Шендлю Суру ловили, но до полиции дело никогда не доходило: девочка начинала так горько плакать и громко звать папу Лейбу, что торговцы немедленно прощали маленькую воровку и отпускали ее с миром.

Вторым этапом взросления стали кражи в пригородных поездах. Одевши свое самое нарядное платье и украсив вьющиеся кудри бантами, девочка покупала билет в вагон второго класса и чинно сидела до тех пор, пока суетливые одесские торговки случайно не показывали, где прячут узелок с наторгованными деньгами, или кошелек. Тогда Шендля Сура применяла один из хитрых способов отвлечения внимания и ловко прятала добычу в кармашек, пришитый к подолу. Убегать сразу было опасно — она продолжала чинно сидеть на своем месте. Ну кто подумает на такую красивую и хорошо одетую девочку?

Старый Лейба для отвода глаз занимался мелкой торговлишкой, — а в основном занимался скупкой краденого. И, конечно, был у полиции на заметке. Когда пригляд полиции стал очень назойливым и перед Соломониаком реально замаячила отсидка в тюрьме, семейство перебралось в городок Шклов Могилевской губернии. Шендле к тому времени было почти четырнадцать лет, барышня расцвела и очень похорошела. В дом Лейбы зачастили женихи, однако девочку замужество совершенно не интересовало — да и отец считал ее для замужества слишком юной.

Старинный городок часто посещали бродячие цирковые труппы. Обыватели очень любили и оперетки, которыми Шклов баловали заезжие артисты столичных театров. И вот однажды, на представлении популярного паноптикума, Шендля Сура встретила необычную женщину-монстра, которая поразила девочку не столько звероподобной внешностью, сколько обилием драгоценных камней, которыми бородатая женщина на представлениях обвешивалась едва не с ног до головы.

Уроды всех пошибов и мастей были любимым зрелищем обывателей. Карлики, сиамские близнецы, невообразимые толстяки… Зрители валом валили в шапито, без рассуждений покупали недешевые билеты. Однако, побывав на представлении Юлии Пастрана, обитатели Шклова единодушно утверждали: всем этим карликам и толстякам «до несравненной Юлии как до луны!»

Не могло пропустить выступление мировой знаменитости и семейство старого Соломониака. Шендля нехотя пошла в шапито, однако позже признавалось самой себе, что само провидение привело ее туда!

Антрепренер уникальной женщины-монстра придумал для публики сценку, обычно открывавшую второе отделение представления. Юлия появлялась перед зрителями в длинном плаще, окутывающем ее фигуру до кончиков туфель. На голове — широкополая шляпа, лицо наглухо закрыто шелковой повязкой и вуалью. Она изображала неспешную прогулку между искусственных пальм, напевая что-то приятным голоском — и тут ее встречал красавец-мужчина. Он сходу влюблялся в незнакомку, дарил ей цветы и тут же предлагал ей руку и сердце. Юлия некоторое время колебалась, а потом внезапно сбрасывала плащ и шляпу, срывала с лица повязку. Тут красавец падал в обморок, а зал замирал в ужасе и восторге.

Узкий лоб, выпяченные вперед губы, несоразмерно большие уши и… борода, черная кустистая борода, дополненная густыми бакенбардами! В облике этой женщины было что-то нечеловеческое, демоническое. Усы у женщины-монстра были довольно редкими, зато на ушах — темнели густые клочья волос. Платье с глубоким декольте позволяло видеть грудь, также густо покрытую волосами. Не обращая более внимания на поверженного ухажера, артистка принималась, танцуя, исполнять перед пораженными зрителями песенки на испанском и английском языках.

За особую плату антрепренер Альберт Бауэр предлагал любому желающему убедиться в натуральности богатой растительности Юлии Пастраны, подергать ее за бороду или пощупать любую часть тела.

Шендля Сура в уже первое посещение паноптикума была поражена — но, как уже упоминалось, не столько внешностью Юлии, сколько количеством сверкающих на ней брильянтов. И не могла удержаться, не сходить на представление еще раз. И тут ей повезло: нанятый Бауэром цирковой тапер перед представлением умудрился напиться, и вышедший к зрителям антрепренер сообщил публике о «технической задержке» представления. Он предложил кому-нибудь из почтеннейшей публики сесть за рояль, обещая за это «вечный абонемент». Зрители засвистели и затопали ногами — и тут Шендля Сура, недолго думая, вызвалась аккомпанировать представлению.

Играла барышня изрядно — ее учительница музыки в Одессе недаром получала своё жалованье. И тут, в цирке, юная еврейка играла столь вдохновенно, что на нее обратила внимание сама Юлия Пастрана. После представления она пригласила Шендлю Суру к себе в гостиницу, расспрашивала о родителях и учителях музыки, угощала шоколадом и сладостями. Поразила Юлию и бойкая речь барышни: Шендля, хоть и с ошибками в произношении, говорила на трех языках. Встреча кончилась предложением Юлии бросить этот скучный Шклов и отправиться с ней в большое гастрольное турне. Возможно, даже в мировое. Барышня приглашалась не только аккомпаниатором, но и доверенной горничной знаменитости. К просьбе присоединился и антрепренер Альфред Бауэр. Свое приглашение женщина-монстр подкрепила царским подарком — парой великолепных серег.

Шендля Сура прекрасно понимала, что отец ни за что не отпустит ее с бродячим паноптикумом и, скорее всего, посадит под замок. К тому же госпожа Пастрана выглядела, что ни говори, жутковато. Она с самого начала относилась к юной еврейке по-матерински, обнимала ее, гладила по голове. Но лицо Юлии, покрытое густой растительностью, вывернутые ноздри и обезьяньи надбровные дуги вызывали даже у привычного к ее обличью человека невольное отвращение. Словно приучая новую знакомую к своей внешности, Юлия щекотала ее лицо своей бородой и бакенбардами, от которых пахло так сладко…

В конце концов, Шендля Сура решилась. Черт с ней, этой волосатой обезьяной и ее ласками — главное, добраться бы поскорее до железной шкатулки, в которой Юлия хранила многочисленные драгоценности. Как выяснилось, всё это были подарки богатеев, добивавшихся через антрепренера приватного свидания с «чудовищем» в юбке. Гонорар за возможность поговорить с дивой Бауэр непременно оставлял себе. Впрочем, дальше разговоров с Юлией дело никогда не шло. «Чудовище», ненавидя всех мужчин, никогда не позволяла им никаких интимностей.

В назначенный день Шендля явилась на почтовую станцию и поскорее юркнула в дилижанс. И вскоре карета застучала железными ободьями по булыжной мостовой, увозя барышню из еврейского предместья в неизвестность.

Как выяснилось позднее, Юлия Пастрана была ярой католичкой, и ее огорчало безбожие новой прислужницы. По приезду в Петербург она уговорила Шендлю Суру принять католичество, и та стала наконец-то Софьей. По крестному отцу она получила и новое отчество — Владиславовна. Пастрана с трудом выхлопотала горничной вид на жительство, однако изменить еврейскую фамилию, несмотря на ходатайства и хлопоты петербургских адвокатов, так и не удалось.

Очень скоро Сонька убедилась, что женщина-монстр была не столь богата, как ожидалось. Три четверти доходов от представлений забирал себе Альфред Бауэр. И к тому же прижимистый немец ухитрялся высчитывать из доли Юрии расходы на ее гардероб, а с появлением Соньки — и расходы на содержание горничной. При этот хитрюга-антрепренер умудрялся записывать на свою кормилицу и немалые суммы, которые тратил на себя. Этого Сонька вытерпеть никак не могла, и вскоре с помощью столичных юристов ей удалось аннулировать кабальный договор своей хозяйки с антрепренером и вообще выставить его за дверь. Доходы женщины-монстра учетверились, и она была очень благодарна за это своей подруге и горничной в одном лице. Однако, когда Сонька намекнула, что такие услуги стоят упоминания в завещании, Юлия очень рассердилась. И категорически отказалась это делать, ибо была уверена, что составление завещания — это сам по себе есть шаг, приближающий человека к могиле.

— Умру — тебе все достанется и без завещания, — говорила она Соньке.

Та не слишком верила в обещания и едва сдерживала гримасу гнева. Однако делать было нечего, приходилось ждать. Сонька лишь утешала себя тем, что ожидание не продлится слишком долго: женщин-монстр, несмотря на свою молодость, была неизлечимо больна.

Они гастролировала по России и Европе. Вокруг всегда была толпа восторженных и богатых мужчин, которых с некоторых пор привлекала и расцветшая в полный цвет Сонька. Мелькали города и страны — а быть все время рядом с волосатой «обезьяной» было так скучно…

Юлия всегда чувствовала приближение припадков, и каждый раз требовала, чтобы Сонька была рядом. Приходилось терпеть, расчесывать бороду, гладить по волосатым щекам и втирать в бакенбарды ароматические притирки…

Когда Юлия Пастрама умерла, Сонька не почувствовала ни жалости, ни признательности к женщине, которая дарила ей свою приязнь и искреннюю любовь. Которая открыла ей дорогу в Европу. Едва дождавшись, пока приглашенный доктор выпишет свидетельство о смерти женщины-монстра, Сонька принялась деловито перетряхивать ящички комода и багаж Пастрамы. Собрав драгоценности, она ушла из гостиницы, едва бросив взгляд на покойную.

* * *

Порыв ветра бросил Соньке в лицо соленые брызги, и она открыла глаза. Начавшийся прилив с шипением кидал тяжелые волны почти что к ногам дремавшей женщины. Она оглянулась, чтобы позвать Игната, но тут же вспомнила, что сама отправила его досыпать. Мальчишки тоже нигде не было видно. Сонька оскалилась: вот негодяи! Бросили на холодном берегу беспомощную женщину и куда-то попрятались.

Оставалось последнее средство. Сонька достала из потайного кармашка дамский револьвер «бульдог» и, не целясь, выстрелила в сторону коляски. Звук выстрела был негромким, да и ветер рассвистелся вовсю — однако пуля ударила в камень почти под ногой лошади, и та испугалась, вздернула голову с опустевшей торбой и протяжно заржала. Меховая полость тут же отлетела в сторону, показалась всклоченная голова кучера. Появился и мальчишка — видимо, замерзнув, он потихоньку пристроился где-то в ногах Игната.

Оба рысцой подбежали к Соньке, буквально выдернули ее из стула. Опомнившись и с опаской поглядывая на револьвер, Игнат извинился:

— Чичас, мадама, коляску подведу! Сей момент!

Через несколько минут короткая процессия двинулась в сторону поста в том же порядке, как и прибыла на берег. Мальчишка-оборванец, вздыхая и почесывая на ходу то одну, то другую ногу, ковылял за коляской со стулом на голове.

Глава двенадцатая. Встреча с прошлым

Пристанские матросы ловко отвязали от причальных тумб толстенные канаты, и освобожденный пароход сразу стал покачивался на мелкой зыби. Буксир коротко рявкнул и потянул нос парохода к морю. Немногочисленные пассажиры первого класса сильнее замахали руками и платками провожающим. Капитан по-немецки кричал что-то в надраенный до зеркального блеска мегафон. В общем, на палубах парохода «Принцесса Шарлотта» царила обычная предотъездная суета.

Ландсберг на нос парохода вместе с прочими пассажирами не пошел. Не пошел и в каюту, куда его усиленно звал на «шустовскую Мальвазию» попутчик в нынешней поездке, владивостокский коммерсант Попов. Ландсберг до сих пор находился под впечатлением встречи с Верой Дмитриевной Мешковой и всего того, что узнал о ней.

— Карл Христофорыч, ты не простынь тут! — Попов, не усидев в каюте, вновь разыскал Ландсберга и топтался сзади. — Хоть и начало лета, а морские бореи штука коварная! Пошли вниз, Карл Христофорыч, а? Я уже и в буфетной распорядился насчет легкого «променада» перед ужином. Накрыли стол, собаки, просто божественно! Пошли, а?

— Черт с тобой, Попов! Пошли. Завьем наше горе веревочкой! — Ландсберг решил, что иначе от попутчика не отвязаться. Назюкается сейчас — и отстанет…

С Поповым он познакомился за несколько дней до поездки, в ресторации Купеческого собрания Владивостока. В Японии Ландсбергу нужен был переводчик, и он пытался выяснить — сможет ли он найти оного там.

— А чего тебе, мил-друг, у япошек толмача искать? — хлопнул его по плечу казначей торгового дома «Кунст и Албертс» Шнитке. — Ты, Христофорыч, Попова с собой возьми! По-японски, говорят, шпрехает изрядно. А уж напарник за столом — тут ему и равных нет!

Насчет застолья Шнитке оказался прав стопроцентно: даже по недолгим наблюдениям Ландсберга, «выпить» и «закусить» были любимыми глаголами и способами препровождения времени для его нового знакомца. А вот сомнения насчет языковых способностей Попова появились буквально в первый день пребывания в Японии.

Уже в порту Нагасаки, сразу после прибытия, Ландсберг с удивлением наблюдал за сумбурными объяснениями «толмача» с рикшей. Тот часто кланялся, искательно заглядывая в глаза иностранным путешественникам, но явно не понимал, — куда, собственно, их надо везти. И только когда Попов перешел на язык жестов — приложил сложенные лодочкой ладони к щеке, закрыл глаза и громко захрапел — рикша обрадовано закивал. Он что-то быстро сказал своему собрату, на тележке которого восседал Ландсберг, и японцы легкой рысью помчались по узкой улочке, ведущей из порта в город. Улучив момент, когда коляски оказались рядом, Ландсберг невинно поинтересовался у товарища:

— Что-то мне показалось, брат, что он не очень-то тебя понимает?

— Брось, Христофорыч, пустое! Тёмный народец, что взять! Деревенский, поди, городского говора не понимает.

— А-а, ну-ну…

Все вокруг было незнакомым и непривычным. Узкие — две телеги не разъедутся — улицы, дома по обе стороны без малейших просветов между ними, невероятная суета и многолюдье на этих самых улицах, необычная одежда прохожих — от шелковых халатов, каковые Ландсберг привык видеть только в спальнях да будуарах, до совсем куцых лоскутов, еле прикрывающих мужчин и женщин. Встречались порой и типы, одетые совершенно невероятно — во фраке европейского покроя, холщовых коротких портках, а сверху широкая круглая соломенная шляпа, подвязанная под подбородком лентой.

Невероятными казались и сами жилища японцев — они состояли, не считая крыш, из одних рам, на которые была натянута то ли ткань, то ли бумага. Почти все эти рамы днем были раздвинуты, и внутреннее убранство домов представлено, таким образом, на всеобщее обозрение. Убранство было весьма скудным — свертки тюфяков либо циновок, несколько полок с какими-то ящичками.

Люди в домах занимались своими привычными делами, не обращая внимания на снующих совсем рядом пешеходов и рикш — курили, разговаривали, играли на чудных инструментах, кушали. В одном месте и невозмутимый доселе Ландсберг заморгал: в вытащенную прямо на тротуар деревянную лохань с водой, из которой торчала короткая труба, на его глазах залезла совершенно голая японская дамочка, перед омовением непринужденно тут же и раздевшаяся. Прохожих и проезжих ни лохань, ни дамочка совершенно не смущали: они лишь ловко огибали возникшее препятствие.

Рикши вскоре повернули с улицы в еще более узкий переулок, и, пробежав немного, остановились перед домом, выделяющимся из ряда прочих своими немалыми размерами. Два почти обнаженных японца перед домом грузили на тележку сотни соломенных то ли тапочек, то ли сандалий.

Рикши наперебой кланялись, указывая руками на широкие проемы дома, и всем свои видом показывали, что доставили путников туда, куда они желали — в гостиницу.

При расчете с рикшами опять возникли трудности: Попов явно не понимал, сколько те просят заплатить. Потеряв терпение, Ландсберг вспомнил, что еще на пароходе наменял мексиканских долларов, которые здесь, как уверяли все, были в ходу. И протянул на ладони пригоршню мелочи, жестом показывая, чтобы рикши сами взяли то, что им причитается.

Японцы, продолжая свои бесконечные поклоны, деликатно взяли с ладони по мелкой монете и отступили.

— Ну, Сусанин, веди — куда тут надобно идти-то? — предложил Ландсберг, все еще оглядываясь на груду рваных сандалий, быстро исчезавшую с тротуара. — Кстати, а что это они делают?

— А это, Христофорыч, местная обувка. Япошки не заморачиваются: сплел, день походил, и выбросил. Утром новую пару надел — и пошел себе дальше. Пошли внутрь…

Гостиница, куда они попали, больше походила на низкопробную ночлежку. В просторных комнатах у стен лежало дюжины две-три свернутых циновок, увенчанных сверху короткими круглыми полированными поленьями. Больше в комнатах ничего и не было — как не было видно ни одного постояльца.

— Оне, Христофорыч, японские путешественники, то есть, чуть свет гостиницу покидают, — пояснил Попов. — Эй, есть тут кто живой?

На голос из глубины дома, раздвинув раму, вышел пожилой японец в традиционной одежде. Узрев двух европейцев, он закланялся, делая рукой приглашающие жесты. Снова начались мучительные переговоры. Путники требовали себе отдельные комнаты, хозяин радушно показывал руками на циновки: выбирайте, мол, любую!

— Я гляжу, Сергей Сергеич, — не иначе, как и этот японец деревенского происхождения, раз тебя не понимает, — едко обратился к спутнику Ландсберг. — И с ним столковаться не можешь!

— Забывается быстро, язык-то ихний! — забормотал Попов. — Года два, почитай, не был здесь, вот и подзабыл малость.

— «Подзабыл, подзабыл»! — передразнил в сердцах Ландсберг. — Да знал ли ты его вообще? Тут же есть где-то гостиницы европейского типа, нормальные! Я сам читал про это, и люди говорили. А ты куда меня привез? Чего сразу не сказал нашим «рысакам», что нам нужно? Хорошо, что багаж на пароходе оставили, как сердце чуяло… Что теперь делать-то станем?

— Щас мы, мигом! — Попов все еще пытался сделать хорошую мину при плохой игре. И снова повернулся к хозяину, пытаясь объяснить, что им нужны не отдельные циновки, а отдельные комнаты.

Ландсберг понял, что толмач ему достался никакой, и надо брать инициативу в свои руки. Он решительно оттащил за рукав Попова:

— Вот что, мил-друг! Кончай-ка ты свои попытки изъясняться и пошли на угол, где свернули. Наймем других рикш, поедем обратно в порт, и начнем все сначала. И только попробуй мне еще что-то по-японски сказать! Толмач!

Без труда «поймав» двух рикш, путники вернулись в порт, где уже через несколько минут Ландсберг нашел представителя немецкой пароходной компании, прекрасно говорящего по-японски. Этот представитель знал и несколько гостиниц в Нагасаки, оборудованных в соответствии со вкусами и привычками европейцев. Он без труда объяснил терпеливо дожидающимся «скакунам», куда следует отвезти путников, и те бодро побежали в нужное место.

— Трепло ты, Сергей Сергеич! И на что только рассчитывал, скажи на милость? — пилил Ландсберг своего спутника по дороге. — Неужто на то, что я с тобой буду в Японии беспробудно пьянствовать и не пойму ничего?

Прошло несколько дней. Ландсберг в гостинице не сидел, с утра и до вечера бродил по улицам и переулкам Нагасаки. И по-прежнему не уставал поражаться местной экзотике, чудным японским нравам и обычаям. Он дважды посетил банк «Ниппон Гейко», привел свои финансовые дела в порядок, сделал необходимые закупки и даже успел переправить товары в портовый склад.

В отличие от него, Попов гостиницу почти не покидал, и все это время беспробудно пьянствовал, чем изрядно надоел своему спутнику.

— Вот брошу тебя здесь, Сергей Сергеич, и поглядим тогда, надолго ли твои капиталов хватит, — полушутя-полусерьезно воспитывал его Ландсберг как-то утром, шагая по номеру и искоса поглядывая на опухшую страдающую физиономию Попова. — Нет, ты мне скажи — когда ты коммерцией успеваешь заниматься, ежели это твое обычное времяпровождение, а? Ведь худо-бедно, а торговлишка-то твоя во Владивостоке держится пока… Не поделишься секретом?

— Отстал бы ты от меня, Христофорыч! И так тошнехонько, — стонал с кровати Попов. — Персонал у меня подходящий, вот и весь секрет. На доверии работаю с ними, не то что вы, толстосумы — каждый грошик учитываете! Бросишь? Ну, бросай, коли тебе, брат, совесть позволит. Думаешь, пропаду?

— Давай-ка, подымайся, Сергей Сергеич! — не отставал от него Ландсберг. — Хватит уже бока облёживать! И не надейся, что хозяин тебе опять виски либо водку в номер доставит! Я его уже предупредил на твой счет — а японцы дисциплинированные, сам знаешь! В город пойдем. Не пойдешь — удержу с тебя и проезд первым классом, и все накладные расходы. Ей-богу, удержу, мое слово твердое.

— Да зачем я тебе нужен в этом богопротивном Нагасаки? — скулил Попов. — И каков я ходок по местным достопримечательностям, ежели головку не «поправлю» по нашему, русскому обычаю? Ты-то немец, тебе не понять! Отмени распоряжение хозяину, Христофорыч! Сделай милость — оне ведь и впрямь послушные здесь все, мать их японскую за ногу…

— Не отменю! Верь слову — не отменю, и не проси. На дорожку и на «поправку» дам пару стопок — и до обеда! Зайдем потом куда-нито в ресторацию — еще позволю. Срам ведь, Сергей Сергеич! Спрашивать знакомые станут — чего видел в Японии — а ты и не видал ничего. Вставай, говорю!

Угрозы подействовали. Попов, поломавшись, с матерками встал и оделся, истово вытянул обещанные две стопки местной водки, выклянчил, апеллируя к ее «вонючести и непригодности для русского организьму» третью, и нехотя выбрался вслед за Ландсбергом на улицу.

Так они и пошли — Ландсберг впереди, а Попов тянулся сзади, умоляя взять хоть рикш. Но спутник был неумолим, и продолжал идти впереди, с любопытством глядя по сторонам.

Невольно чувствуя себя дремучим медведем, всю прежнюю жизнь прожившим в некоей глухой чащобе, Ландсберг жадно впитывал новые впечатления. И едва ли не более всего поражался добрым и открытым лицам здешних обитателей. Надо же — здесь и явный бедняк, местный поденщик — все приветливо улыбались, ежели ловили на себе взгляд встречных. При этом Ландсберг невольно вспоминал вечно хмурые лица каторжников и не менее хмурые и неулыбчивые лица сахалинских чиновников… А вечно озабоченные чем-то глаза и физиономии дамочек сахалинского «полусвета»?

Здесь, в Японии, даже бедность была чистенькой и опрятной. Ее, собственно, и не маскировали, как в России! Забредая в узкие улочки Нагасаки, где с трудом могли разминуться встречные тележки местных рикш, Ландсберг много раз наблюдал и бедные дома, и их обитателей-бедняков, отчего всякий раз чувствовал себя неуютно — словно нечаянный и назойливый соглядатай. Словно это он, а не сами местные жители с утра пораньше раздвигал стены-рамы своих домов…

Впрочем, зажиточные японцы тоже не делали секретов из своей жизни, и точно также открывали дома на всеобщий погляд и обозрение.

Будучи от природы любознательным и педантом одновременно, перед поездкой в Японию Ландсберг нашел во Владивостоке время зайти на часок-другой в публичную библиотеку и спросить все имеющиеся печатные материалы про эту страну. Материалов оказалось немного — страна, провозгласив открытость для иностранцев, все еще во многом оставалась «терра инкогнито». Но даже того немногого, что удалось найти про Японию, Ландсбергу хватило, чтобы неустанно поражаться немыслимому для европейцев сочетанию патриархальности и прогресса.

Вот этот стремительный прогресс маленькой страны и поражал приезжих более всего! Еще несколько лет назад японские аборигены жили в эпохе Средневековья! И только после революции 1868 года, когда на смену самурайскому правлению Бакуфа пришло централизованное правительство Мэйдзи, страна «развернулась» в сторону прогресса и стремительно пошла по его пути! И не только пошла — во многом она успела даже догнать великую, но неповоротливую Россию!

Подумать только: еще в начале нынешнего года в Японии насчитывалось менее четырех вёрст железных дорог, а уже через семь месяцев их протяженность увеличилась вдесятеро! Еще годик, много два — и вся страна будет покрыта сетью железнодорожного сообщения!

А что тут говорить про Россию, тем паче — про окраины империи, где всё словно бы спит и не желает просыпаться? Чего, кого ждут? Вот и на Сахалине люди каждый божий день ходят по гнилым дощатым тротуарам, рискуют сломать ноги, оступаясь в грязь… Глядят на кривые почерневшие заборы, нимало не заботясь об их исправлении. Остерегаются поехать за несколько верст в соседний поселок — и варнаки «шалят», и дороги такие, что не приведи господи. Почему тут-то всё иное?

Уже под вечер, когда Ландсберг, слегка подустав от обилия впечатлений, начал подумывать о возвращении в гостиницу, ему и передали то самое приглашение на встречу. От кого? Тут и вспоминать было нечего — знакомых у Ландсберга в Японии не было. Не менее странным показался Ландсбергу и сам способ приглашения на встречу. Случилось это так.

Только приехав в Японию, Ландсберг подметил, что в нескончаемом городском «броуновском» движении рикш и пешеходов порой встречаются необычные «элементы». Например, носилки, влекомые четырьмя носильщиками. Носилки попадались разные — от самых простых, с дыркой для ног пассажира, до богато украшенных, с укрепленным креслом и зонтом над ним. Иногда носилки сопровождались целым конвоем — толпой бегущих вровень с ними японцев в одинаковых кимоно, необычайно похожих на воинскую униформу. В этом случае бегущие впереди сопроводители беспрерывно что-то покрикивали, и толпа перед носилками почтительно расступалась, а многие кланялись.

И вот как-то Ландсберг, засмотревшись на уличного фокусника, устроившего летучее представление прямо посреди дороги, едва успел отскочить в сторону, уступая путь вылетевшим из-за угла богатым носилкам в сопровождении восьми «конвойных». Зазевавшегося европейца «конвой» не стал грубо спихивать с дороги, как это частенько случалось с местными жителями. Процессия несколько притормозила, сбилась с ритма, и Ландсберг успел зацепить взглядом застывшее лицо-маску знатного, по всей вероятности, пассажира. Это лицо почему-то показалось ему смутно знакомым — тем более что и японец, восседающий в кресле под обширным зонтом, чуть повернул голову, рассматривая неожиданное препятствие на своем пути. Однако тут же резко взмахнул веером — с каковыми здесь ходили и мужчины, и женщины — и процессия снова пустилась неспешной рысью, под мерный перестук деревянных обувок, которые здесь называли гэта.

Соображая, где и когда он мог видеть седока из богатых носилок, Ландсберг, отступив к стене ближайшего дома, долго провожал процессию глазами. И увидел, что в конце квартала носилки вновь остановились, а «конвой» на сей раз почтительно сгрудился вокруг седока. Так ничего и не вспомнив, Ландсберг махнул рукой и двинулся по улице дальше. Попов уныло, как и всегда, брел следом, дожидаясь, когда спутнику надоест бесконечная ходьба и он разрешит короткий отдых в одной из бесчисленных харчевен.

Через несколько минут Ландсберг, уже успевший позабыть о дорожном эпизоде, вдруг услыхал за спиной приближающийся дробный стук гэта по булыжной мостовой. Полагая, что теперь подобная процессия с носилками догоняет его сзади, он поспешно отступил в сторону и обернулся.

Как оказалось, по улице бежал всего один японец. Догнав Ландсберга, он резко остановился в нескольких шагах от него, отвесил несколько поклонов, и только после этого ритуала, приблизившись, вручил ему свернутую в трубку бумагу.

— Это мне? — удивился Ландсберг. — Вы не ошиблись, милейший?

«Милейший», разумеется, вопроса не понял — но, ориентируясь на интонацию, сделал утвердительный жест, снова поклонился и побежал обратно. Провожающий его глазами Ландсберг увидел, что японец подбежал к дожидающейся его процессии с носилками, влился в шеренгу «конвоиров», и носилки проследовали дальше.

Мигом очутившийся рядом Попов задышал в ухо:

— Слышь, Христофорыч, пошли-ка подобру отсель! И бумагу брось — это, я слыхал, что-то вроде штрафа у япошек. Или вызов на дуэль. Ты же носилкам этого богача помешал, оскорбил его по местным понятиям. Пошли, говорю!

— Какой штраф? Какой вызов, Сергей Сергеич? Ничего такого я этому богачу и не сделал — видел, меня даже отпихивать с дороги не стали своими дубинками, как простых япошек!

Ландсберг развернул бумагу, украшенную печатью на витом шнурке, и увидел несколько иероглифов столбиком, а чуть ниже — короткую фразу на немецком: «Господина просят оказать честь».

— Нет, брат, это явно не штраф. И не вызов на дуэль. Хотя и непонятно — кому честь-то оказать надо? Каким образом? Почему по-немецки? У меня ж на лбу не написано, что я немец… Толмач нужен — чтобы иероглифы разобрать. Может, тогда понятно станет? — Ландсберг с ехидной улыбкой протянул Попову бумагу. — Сергеич, тут не по-деревенски писано? Может, разберешь?

Попов только отмахнулся, и предложил немедленно вернуться в гостиницу, хозяин которой, как успели понять путешественники, мог объясняться по-немецки и по-английски.

— А-а, о бутылке припрятанной мечтаешь? — понимающе кивнул Ландсберг. — Понимаю. Но резон в твоем предложении есть. Да и на ногах мы давно, признаться. Давай, брат, лови «скакунов» здешних.

Хозяин гостиницы, едва разглядев болтающуюся на шнурке печать с иероглифами, тут же закланялся с небывалым усердием. Почтительно приняв из рук Ландсберга бумагу и развернув ее, он разразился новой серией поклонов.

— Эк его на поклоны-то растащило! — подивился Ландсберг и спросил по-английски и по-немецки: — Что тут написано, любезный?

Из объяснений хозяина выяснилось, что некий очень важный в Японии чиновник просит получателя сего послания оказать ему честь и явиться на встречу завтра утром, в чайный домик Хироси. Адреса в послании не было, но хозяин, как выяснилось, прекрасно знал сей чайный домик. И вызвался лично проводить туда уважаемых гостей в нужное время. Кто был это важный чиновник, — от хозяина добиться так и не удалось. То ли не знал точного перевода чина с японского, то ли не хотел говорить.

— Ты как знаешь, Христофорыч, а я на эту встречу не пойду! Ну его, этого важного япошку, — решительно заявил Попов. — Он тебя зовет, а я зачем?

— Сам говорил: друга в беде бросать не гоже! В сторонке побудешь, поглядишь, что и как. Ежели меня куда поволокут с той важной встречи — в консульство российское хоть знать дашь. Чтобы не пропала в Японии христианская душа.

— А-а, в таком разе, конечно! — сразу согласился Попов. — А у тебя револьвера нет, случаем? Я бы взял…

Револьвера у Ландсберга не было. И пришлось заранее согласиться на солидную дозу спиртного для придания «охранителю» храбрости.

В чайном домике Хироси, куда на следующий день хозяин заезжего двора отвел русских путешественников, Ландсберга уже ждали. Вчерашний японец из носилок, сидевший на пятках, как здесь было принято, у низенького стола в глубине зала, при виде гостя легко поднялся на ноги, сдержанно поклонился и указал рукой на место напротив себя. Нынче он был одет по-европейски, и лицо показалось более знакомым.

— Спасибо, что откликнулись на мое приглашение, господин Ландсберг! — чуть запинаясь, произнес по-немецки незнакомец. — Вы оказали мне этим немалую честь. Я ведь не ошибся? Ваше имя Ландсберг? Не называю ваш воинский чин — он, вероятно, уже не тот, что зимой 1875 года… Присаживайтесь, прошу вас!

Незнакомец, не дожидаясь гостя, легко сел к столику, и Ландсберг вынужденно последовал его примеру — правда, не столь ловко. Заметив это, незнакомец бросил хозяину короткую властную фразу, и для европейца тут же принесли несколько подушек. Голос японца тоже показался Ландсбергу страшно знакомым. Зима 1875 года, Санкт-Петербург… Ну конечно, это он! Японский посланник в России. Как же его звали?..

— Боже мой… Ну, конечно же, это вы, господин посланник! Ваше высокопревосходительство! — Ландсберг сделал попытку встать, но собеседник удержал его.

— Прошу без чинов, господин Ландсберг! И не вставайте, прошу вас! Тем более, что я нынче уже не посланник, а служу в правительстве Японии по другому министерству. И к тому же в Нагасаки я инкогнито… Хотя это секрет Полишинеля, как говорят в Европе.

Эномото! Первого в истории дипломатических отношений двух стран посланника Японии в России звали господином Эномото! Это был он.

— Я рад, что вы меня узнали, господин Ландсберг!

— Это большая честь для меня, что первым узнали меня вы, господин Эномото! Сие удивительно — прошла почти четверть века! К тому же, я ведь был тогда младшим офицером, а вы вращались в высших сферах! Даже с нашим государем дружбу водили!

— Но только единственный русский офицер, один из тех, кто нес караульную службу в отведенной для меня резиденции, проявил искренний интерес и к японской культуре, и к японским традициям. И, даже, смею полагаю, ко мне как к личности, — Эномото, привстав, коротко поклонился. — Такое запоминается, господин Ландсберг!

«Невероятно, — думал Ландсберг. — Невероятно — узнать в толпе человека через четверть века после нескольких коротких встреч». Впрочем, долгая память на лица и имена всегда были отличительной особенностью дипломатов.

— Господин Ландсберг, когда я уезжал из России, то просил передать для вас небольшой сувенир. Получили ли вы его?

— Рисунок цветной тушью? Взлетающий журавль? Разумеется, ваше высокопревосходительство! В Петербурге рисунок висел возле камина, и, глядя на этого журавля, я часто вспоминал вас…

— Тогда у вас был не слишком высокий офицерский чин, господин Ландсберг. Надеюсь, позже ваше начальство в полной мере оценило ваши способности?

Ландсберг про себя горько усмехнулся. Знал бы этот Эномото…

— Я давно оставил военную службу, ваше высокопревосходительство. Нынче я коммерсант, и прибыл сюда, в Японию, по торговым делам.

— О-о, тогда мы можем быть полезны друг другу! — Эномото, привстав, снова поклонился. — Дело в том, что после дипломатической службы я долгое время работал в различных министерствах моего правительства, а нынче как раз занимаю пост министра торговли!

Час от часу не легче! Ландсберг всматривался в невозмутимое лицо японского знакомца, страшась увидеть на нем усмешку. Как же — «можем быть полезны друг другу»! Министр торговли Японии и сахалинский купец с каторжным прошлым! Однако лицо Эномото было по-прежнему доброжелательным.

— Это большая честь для меня, ваше высокопревосходительство.

— Позвольте поинтересоваться, господин Ландсберг: вы занимаетесь коммерцией во Владивостоке? Или вы прибыли в Японию из столицы России?

Ландсбергу очень хотелось соврать, не упоминать про Сахалин. Однако привычка говорить правду давно стала его второй натурой.

— Я живу и работаю на Сахалине, ваше высокопревосходительство.

— О-о, это судьба, господин Ландсберг! Я начинаю верить в ее предопределение! Вспомните, впервые мы встретились с вами в русской столице, куда я был направлен для решения территориального спора между нашими странами. Мои скромные дипломатические усилия привели тогда к подписанию Петербургского Трактата, согласно которому остров Сахалин стал владением России. Теперь мы встречается в Японии — и я с удовольствием узнаю, что вы являетесь сахалинским коммерсантом. Между тем как я, в числе прочего, занимаюсь развитием торговли между нашими странами. А вы верите в предопределения, господин Ландсберг?

— Приходится! — тот развел руками. — Действительно, сие удивительная встреча!

— К сожалению, господин Ландсберг, я не имею возможности, согласно долгу гостеприимства, пригласить вас на официальный прием — моя поездка сюда, в Нагасаки, не афишируется. Однако почту за честь, если вы согласитесь принять мое приглашение на обед. Здесь неподалеку есть ресторан с отменной национальной японской кухней. И я с удовольствием познакомлю вас с ней — помнится, там, в России, вы проявляли большой интерес к нашей культуре и традициям. Надеюсь, что этот интерес сохранился у вас и поныне, господин Ландсберг?

— Разумеется, ваше высокопревосходительство. Но мне, право, неловко…

— О какой неловкости вы говорите, господин Ландсберг? Мы старые добрые знакомые.

— Но я не один…

— А-а, ваш спутник, который дожидается вас на улице… Он тоже с Сахалина? Ваш друг?

— Скорее, случайный знакомый, — Ландсберг мысленно проклял свою идею взять с собой Попова для страховки. Страшно подумать, чего может спьяну наговорить японскому министру этот горе-толмач.

Эномото еле заметно улыбнулся.

— Разумеется, господин Ландсберг, мое приглашение относится и к вашему спутнику! Однако, если вы полагаете, что наш разговор будет ему неинтересен, я дам распоряжение хозяину этого чайного домика, и вашему спутнику тоже окажут полное гостеприимство. Здесь.

На том и порешили.

Перейдя в ресторанчик по соседству, Эномото и Ландсберг всецело отдались своеобразию и разнообразию японской кухни. Боясь обидеть высокопоставленного спутника, Ландсберг пробовал все предлагаемое ему — хотя от некоторых блюд неизвестного ему происхождения его просто воротило.

Благодарение богу, что все блюда в Японии принято подавать в микроскопических дозах, мрачно размышлял Ландсберг. Он чувствовал, что только что проглоченный им кусок некоей пастилы скользок, пахнет болотом и просится наружу. Боже, а эта рыбешка, которую стукнули по голове деревянным молотком рядом со столом и сразу же положили в миску с зеленью — она же живая! И, конечно же, сырая! Ее только полили чем-то, напоминающим уксус! Ее едят, а она хвостом шевелит, о-о-о…

Напротив гостей сразу же сели две японские девушки в традиционной национальной одежде. Сами они не ели, и только подавали мужчинам бесконечные мисочки, деревянные чашки и даже ящички с соусами, кусочками рыбы, зеленью, пастилы из водорослей с ягодным соком, креветками, вареным сладким картофелем, редькой, наструганной курятиной… Ландсберг от души надеялся, что птица была все-таки курицей, а не каким-то иным пернатым.

Все блюда подавались либо холодными, либо едва теплыми — горячего не было вовсе. Не забывали японские барышни и про сакэ. Эту слабую рисовую водку японцы подогревать не забывали, угрюмо отметил Ландсберг. Не забывали — наверное для того, чтобы подчеркнуть отвратительный привкус самогона. Впрочем, как он себе признался, именно сакэ помогло ему с честью выйти из этого «поединка» с кулинарными деликатесами — местную водку хоть и наливали в малюсенькие чашечки, но весьма часто.

Наконец подали отварной теплый рис и чай, который пахнул вовсе не привычным Ландсбергу напитком, а каким-то веником. Эномото, исподтишка наблюдавший за гостем и доброжелательно рассказывающий о подаваемых блюдах, объявил, что чай и рис — финальная часть японского обеда. Правда, на столике тут же появился и десерт — конфеты из рисовой муки, а к ним почему-то — опять соленая редька!

Его высокопревосходительство просто проверяет меня на выносливость, в который уж раз с отчаянием подумал Ландсберг. Припоминая большую часть того, что он съел и попробовал, он со страхом представлял себе, какая чудовищная мешанина образовалась в его желудке.

После японского десерта Эномото предложил закончить обед все же по-европейски. Ландсбергу было уже все равно, но при виде вполне приличного французского арманьяка, кофе и бразильских сигар он несколько оживился.

— Позвольте говорить с вами откровенно, господин Ландсберг? — неожиданно спросил собеседник. И после утвердительного кивка продолжил. — Мне показалось, что, как говорят у нас, вас не отпускает ваше прошлое, господин Ландсберг. Вы дважды уклонились от моего совершенно искреннего предложения посодействовать вам в торговых делах. Вам неприятно было отвечать на мой вопрос о Сахалине. Вас смущает мое довольно высокое положение, и вы упорно называете меня высокопревосходительством. Скажите, я прав?

— Это делает честь вашей наблюдательности, господин Эномото. Я действительно чувствую некоторую скованность в вашем присутствии…

Японец сделал глоток золотистого напитка из европейского бокала, поданного вместе с арманьяком, пыхнул ароматной сигарой.

— Вас смущает ваше прошлое, господин Ландсберг, — повторил японец. — Но не надо бояться признаться старому другу — вы позволите мне считать вас старым другом? — в том, что вы сидели в тюрьме и на Сахалин попали не по своей воле.

— Так вы всё знаете? — Ландсберг почувствовал, что мгновенно протрезвел.

— Конечно, знаю!

— Но откуда, ваше высокопревосходительство? Вы же покинули Санкт-Петербург задолго до того…

— Вы забыли о газетах, господин Ландсберг! Простите меня за неприятное напоминание, но летом 1879 года ваше имя долго не сходило со страниц не только российских, но и европейских газет. Я в то время продолжал дипломатическую службу в Голландии, и живо интересовался всем, что происходит в России.

— И, несмотря на все, что узнали из газет, вы все же сочли возможным не только возобновить знакомство, но и пригласить вчерашнего каторжника отобедать, — глухо сказал Ландсберг, стараясь не глядеть на японца. — Неужели вы не опасаетесь, что такое знакомство может вас скомпрометировать?

Эномото невесело посмеялся:

— У нас ведь откровенный разговор, господин Ландсберг? Хотите, в свою очередь, узнать мой секрет? Будете ли вы чувствовать себя менее смущенно и скованно, если узнаете, что я тоже сидел в тюрьме и даже был приговорен к смертной казни? Причем это произошло незадолго до моего назначения в Санкт-Петербург.

Ландсберг недоверчиво смотрел на японца, пытаясь понять — не шутит ли он?

— Может ли такое быть? — спросил наконец Ландсберг. — Как мог осужденный судом человек получить столь высокое назначение, как ваше?

— Жизнь полна сюрпризов и неожиданных поворотов, — рассмеялся Эномото. — Если желаете, я могу рассказать вам свою историю — в качестве компенсации за те неудобства, что причинил вам.

Ландсберг пожал плечами. Признание Эномото поразило его не меньше, чем его осведомленность.

— Итак, вот самое главное. Я вернулся на родину в Японию в 1867 году, прожив шесть лет в Голландии. Там я учился морскому делу. Через год после моего возвращения в Японию пало правительство, чьим ярым приверженцем я был. Новое правительство Мэйдзи, зная это, отправило меня подальше от столицы — на остров Хоккайдо, назначив меня уполномоченным по освоению этого острова. Кстати, это совсем рядом с Сахалином, господин Ландсберг! В ясную погоду с северного мыса Хоккайдо хорошо виден краешек вашего Сахалина. Мое назначение, по сути, было почетной ссылкой. Тем не менее, я был настоящим единовластным хозяином этого большого острова.

Эномото помолчал, разлил арманьяк, предложил бокал гостю.

— Долгая жизнь в Европе, различные революционные идеи, свободно высказываемые там и сознание моего единоличного владения Хоккайдо постепенно привели меня в мысли о бунте против правительства Мэйдзи. Вспомните: я учился в Голландии морскому делу, и под моим началом на Хоккайдо оказался даже флот — целых восемь военных кораблей! Мои задумки поддержали несколько французов — иностранные специалисты, приглашенные правительством Мэйдзи для руководства строительством оборонительных сооружений. Именно они посоветовали провозгласить на Хоккайдо независимую от центрального правительства республику, уверяя, что мои знамена соберутся все противники нынешней власти. А их, поверьте, было немало! И вот я поднял мятеж, сформировал по европейским рецептам временное правительство и даже назначил на острове президентские выборы — по примеру Североамериканских Соединенных Штатов.

— Невероятно, ваше высокопревосходительство! — не удержался Ландсберг.

— Похоже на сказку, не правда ли? — усмехнулся японец. — Да все это, по сути, и было сказкой — только с плохим концом. Итак, поскольку я был хозяином острова, то президентом республики, естественно, выбрали меня. Но мое правление, увы, было коротким: император двинул на Хоккайдо большие силы. Мы дали им бой у селения Горикаку, но проиграли. Древние обычаи требовали, чтобы, проиграв сражение, я сделал бы себе харакири, и, таким образом, с честью ушел из жизни. Но, прожив долго в Европе, на многие вещи смотришь по-другому. Я сохранил свою жизнь, сдался и попал в тюрьму. Меня осудили как бунтовщика, мне грозила смертная казнь. Почти три года я провел в Токийской тюрьме, вместе с другими бунтовщиками. И каждую неделю одного из моих соратников казнили — причем так, что казнь видели оставшиеся в живых.

— Могу только посочувствовать, — пробормотал Ландсберг.

— Однако европейское образование, полученное мной в Голландии, спасло меня: слишком мало в нашей стране было образованных людей, — продолжил Эномото. — Одним из моих спасителей был, как ни странно, командующий императорскими войсками генерал Курода Киётака. Тот самый, от которого мои войска потерпел под Горикаку поражение. Киётака поручился за меня правительству и лично императору. Теперь на Хоккайдо стояли верные правительству войска, и мне было предложено вернуться на этот остров и вместе с генералом осваивать этот пустынный остров. Я не хотел работать на правительство Мэйдзи, но из уважения и признательности к своему спасителю согласился. Мы проработали на Хоккайдо несколько лет, и я успел полюбить эту землю. Со временем я свыкся с правительством и его политикой — теперь я с полным правом могу признать, что это были не худшие правительство и политика! Ну а потом Японии понадобился глава дипломатической миссии в Россию. Император вспомнил обо мне — остальное вы знаете, господин Ландсберг!

— Как все же тесен мир, ваше высокопревосходительство! — покачал головой Ландсберг. — А ведь всё могло сложиться по-другому… Если бы наш государь Александр Второй вдруг узнал о вашем тюремном прошлом…

— Да, господин Ландсберг, подобную ситуацию во многих европейских столицах трактуют как оскорбление царствующего дома. И наказание за это бывает соответствующим. Узнай ваш царь о моем прошлом до вручения верительных грамот и получения мной статуса дипломатической неприкосновенности — не миновать бы мне казематов Петропавловской крепости! Узнай он позже — меня немедленно выслали бы из России. В любом случае переговоры по Сахалину и Курильским островам были бы сорваны, а отношения между нашими странами надолго испорчены…

— И Сахалин как каторга мог бы в конечном итоге не состояться, — подхватил Ландсберг. — Тогда я мог бы не попасть туда, и наша сегодняшняя встреча не состоялась бы, ваше высокопревосходительство!

— Я слышал, что история не знает сослагательного наклонения. Мне кажется это удивительно верной мыслью, господин Ландсберг!

Мужчины помолчали. Наконец, Эномото снова разлил арманьяк, и глядя на собеседника через стекло бокала, медленно проговорил:

— Сегодня я выпил слишком много. И все-таки скажу то, что говорить, наверное, не стоило бы. Это к вопросу о сослагательном наклонении в истории. Так вот, господин Ландсберг: тогда, в 1874 году, я отправлялся в Россию с сознанием того, что мне доверена важная миссия. С ощущением воина, рискующего жизнью во имя своего народа. Нынче же, после многих лет на высоких правительственных постах, я знаю, что у нас были и есть люди, которые категорически не приемлют ничего европейского. И европейской дипломатии в том числе. И сегодня я не исключаю мысли о том, что назначение первым главой дипломатической миссии в великую Россию человека с тюремным прошлым имело невидимый, тайный смысл. Разве не могло быть, что противники цивилизованного развития Японии сделали на мне выбор специально, в надежде на международный скандал?

— Не знаю, ваше высокопревосходительство. Могу лишь только повторить ваше высказывание: история не знает сослагательного наклонения! Все, что должно было случиться и произойти — случилось и произошло.

— Вы правы, господин Ландсберг. Наша трапеза подошла к концу, и я не смею более навязывать вам свое общество. Когда вы покидаете Японию?

— Уже скоро, господин Эномото. Все мои дела здесь сделаны.

— В какой гостинице вы остановились? Вероятно, где-то в Европейском квартале?

— Я не знаю названия гостиницы, — извиняющее пожал плечами Ландсберг. — На вывеске только иероглифы. Мне записали их на бумаге, чтобы я мог легко найти ее. Вот…

— Мы не увидимся с вами до вашего отъезда, господин Ландсберг. Во всяком случае, долго не увидимся, — поправился японец. — Надеюсь, вы не откажетесь принять от меня прощальный подарок — я передам его в гостиницу завтра, с нарочным.

— Стоит ли, ваше высокопревосходительство? Мне, право, неловко! — запротестовал Ландсберг.

— Это совершенно особый знак внимания, — покачал головой Эномото. — Всего лишь клочок бумаги и несколько иероглифов. Считайте его своего рода талисманом.

— Я не верю в талисманы, ваше высокопревосходительство.

— Послушайте меня, господин Ландсберг. Вы умный и здравомыслящий человек. И не могли не увидеть за время вашего пребывания в Японии многих тревожных для вашей страны признаков. И если вдруг… В общем, на талисмане, который я вам пришлю, будет написано, что вы имеете заслуги перед Японией, что вы ее друг. Любой японец, умеющий читать, отнесется к такому талисману с должным почтением, уверяю вас! Я искренне желаю, чтобы моя бумага никогда не пригодилась вам. Но… Жизнь полна сюрпризов и неожиданностей. И мы уже говорили сегодня об этом, господин Ландсберг! Не все жизненные повороты приятны и желанны. Прощайте, господин Ландсберг! Я искренне рад нашей встрече и воспоминаниям молодости, которые эта встреча подарила…

* * *

Утром следующего дня Ландсберга разбудил неприлично громкий храп его спутника. Проснувшись, он долго смотрел на Попова, спавшего поперек своей кровати с подушкой в обнимку. Потом встал и, чувствуя некоторый дискомфорт в организме после вчерашнего знакомства с японской кухней, решил прогуляться до порта.

Выйдя из гостиницы, он игнорировал деликатные попытки дежуривших неподалеку рикш привлечь к себе внимание, и решительным шагом направился в сторону порта. Там он убедился, что багаж и закупленный товар благополучно размещены в трюме парохода, и не спеша отправился обратно в гостиницу.

Город Нагасаки Ландсбергу очень понравился. Живописная гавань на западном побережье острова Кюсю приютила множество кораблей под различными флагами. Вдоль всей набережной — длинный квартал, называемый здесь Европейским. Здесь и дома как в Европе — большие. Были и каменные — но преобладали, конечно, деревянные. Их построили в смешанном азиатско-европейском стиле, с приметами сегодняшней цивилизации. Со стеклянными окнами и крашенными стенами. Вдоль широких проездов, спускающихся к набережной — длинные ряды исчезающих в перспективе столбов с газовыми фонарями. Широкие и чистые, без всяких признаков мусора, тротуары. Люди по ним ходят, улыбаются — чудны дела твои, господи!

Попов к его возвращению уже проснулся, и, сидя на кровати, мрачно разглядывал свои ботинки — словно ожидая увидеть на их подошвах следы вчерашнего разгула.

— А-а, это ты, — слабо приветствовал Попов своего спутника. — Знаешь, я признаться, не помню, как вчера добрался до нашего пристанища…

— Ничего удивительного, — тут же ответствовал Ландсберг. — Вчера, закончив обед и беседу, мы с господином Эномото заглянули в чайный домик, где ты «окопался». Ты, Сергеич, сидел с двумя японскими барышнями в обнимку. Еще две девицы играли на каких-то музыкальных инструментах, что-то вроде наших мандолин. А еще парочка барышень танцевала перед тобой… Ничего удивительного, что ты меня и не приметил!

— Да-да, что-то такое я припоминаю! — промямлил Попов. — Но как я сумел, брат, добраться сюда — ума не приложу!

— И опять-таки, ничего удивительного! Господин Эномото, заметив твое состояние, предложил оставить тебя на месте пребывания. До полного, так сказать, удовлетворения всевозможных потребностей гостя. И дал хозяину домика распоряжение доставить тебя домой после того, как… Ну, в общем, после того, как ты не сможешь больше пить. И через два часа после моего возвращения тебя доставили сюда на носилках. Как труп доставили, Сергеич! — не выдержав, закричал Ландсберг. — Я сумел содрать с тебя только сюртук, а потом ты начал отбиваться, и так и уснул в брюках, жилетке и сапогах!

— Бывает, брат! — мрачно констатировал Попов, продолжая рассматривать подошвы своих ботинок. — Тебе, немцу, не понять русскую натуру, Христофорыч!

— Но есть еще общепринятые, не только для немцев, приличия поведения! — возразил Ландсберг. — Как же быть с этим?

— Наплюй! — посоветовал Попов. — Да, кстати, тебе тут посылочку принесли. Нашёл, что заказывать, Христофорыч! Шкатулка!

— Где она? — живо поинтересовался Ландсберг, тут же припомнив вчерашний разговор с Эномото.

— А во-он там, я на комоде велел поставить… Ничего особенного там нету, Христофорыч. Трубочка серебряная на шнурке. Вот и все…

Ландсберг вскочил как на пружине, взял шкатулку, достал оттуда талисман Эномото — ничего другого там быть просто не могло. Действительно, серебристая металлическая трубка на шнурке. Под завинчивающейся крышкой — свернутый лист бумаги, тоже серебристого цвета. И несколько иероглифов на нем — все!

Покачивая талисман в руке, Ландсберг опустился на кровать, задумчиво разглядывая трубочку. Что же имел в виду его высокопревосходительство господин Эномото? Он ведь явно намекал на войну… Собственно, и сам Ландсберг жил в последнее время с ощущением ее приближения. Еще до поездки в Японию. Теперь же, побывав тут, он окончательно убедился в том, что война не за горами.

В портах отчаянно дымили трубами военные корабли, в городе повсеместно слышалась немецкая речь. Забредя как-то в скоропалительно открытую здесь, в Нагасаки, «биргалку», Ландсберг за кружкой пенистого «баварского» свел знакомство с немцем в статском, оказавшимся военным инструктором. Немец, приняв его за коллегу, был разговорчив. И открыто говорил о сравнительных достоинствах русской и немецкой корабельной артиллерии. Ландсберг спросил:

— Неужто японцы будут воевать с Россией?

Немец искренне рассмеялся:

— А почему нет? На своих восточных рубежах Россия слаба. Здесь у этого напыщенного колосса можно оттяпать изрядный кусок суши, камрад!

Но неужели все-таки с Россией? В это Ландсберг верил с большим трудом. Вот и сейчас, подняв глаза на спутника, он спросил:

— Сергей Сергеич, как, по-твоему, будет у нас война с японцами?

— Ты чего, Христофорыч? Да мы этих макаков шапками закидаем! Ха! Ты на карту давно глядел?

— Карту я помню. А насчет шапок — смотри, не пробросайся! Впрочем, ты тут, в Японии, кроме водки ничего и не видал.

— И глядеть тут нечего! Видел здешних солдатиков, Христофорыч? От горшка два вершка, соплей перешибить можно — тьфу!

— Ты перешибешь, пожалуй, да-да! Если не ошибаюсь, свою воинскую повинность, в амбарах своих отбывал?

Не ожидая ответа, Ландсберг спрятал талисман Эномото на самое дно саквояжа, подумав мельком: как было бы здорово, если бы японский «оберег» помог ему разрешить вопрос с Сонькой Золотой Ручкой. Увы: никакой «друг Японии», даже самый важный, не мог рассчитывать на снисхождение с поединке с этой опытной аферисткой и мошенницей…

Ретроспектива-12

Сахалинский вопрос был едва ли не первой «занозой» в зародившемся во второй половине XIX века дипломатическом диалоге России и Японии. В период нахождения у власти в Стране Восходящего Солнца правительства Бакумацу вынуть эту «занозу» никак не удавалось. Обе страны заявили свои территориальные притязания на этот остров, обе приводили в качестве доводов исторические примеры своего приоритета в открытии Сахалина и начале его освоения.

К середине XIX века на острове было множество японских рыбных промыслов. Жили и работали на Сахалине и русские колонисты. Однако в деле массового заселения этого клочка земли царское правительство испытывало значительные трудности. Переселенцы из центральных областей России, на которых возлагались большие надежды в смысле колонизации Сахалина, могли получить земельные наделы и на неосвоенных доселе просторах Сибири, не забираясь столь далеко.

Тогда на острове и появилась каторга. Однако территориального спора ее основание не решило. Русские и японцы продолжали жить и работать на Сахалине бок о бок, однако нерешенная на правительственном уровне принадлежность острова и отсутствие демаркационной линии все чаще давали о себе знать. Легкие конфликты порой перерастали в откровенные стычки, русские и японцы смотрели друг на друга неприязненно. Все чаще имущественные споры на Сахалине стали решаться под прикрытием солдатских штыков. И был недалек, по-видимому, тот час, когда вместо людей могли заговорить орудия военных кораблей.

Потом в Японии сменилось правительство. На смену эпохе Бакумацу пришла эпоха правительства Мэйдзи. Это новое правительство попыталось решить сахалинский вопрос по примеру продажи Россией Аляски. Однако тогдашний министр иностранных дел Японии Фукусима не нашел в этом вопросе общего языка с присланным для переговоров российским консулом Бюцовым. В России к тому времени уже зрело понимание того, какого маху на государственном уровне дала Россия с этой злополучной продажей заморской территории.

Вскоре Бюцов получил другое назначение, а на смену ему в Японию из России прибыл поверенный в делах Струве. Однако сахалинский вопрос так и оставался камнем преткновения. Одним из препятствий на пути его решения было само внутриполитическое положение в Японии. В обеих странах стали возлагать большие надежды на японскую дипломатическую миссию в Санкт-Петербург.

Но кто возглавит эту миссию? Вопрос был не праздным: в Японии того периода был большой дефицит дипломатических кадров и вообще образованных людей, имеющих опыт общения с европейцами. Правительство Мэйдзи «перетрясло» все свои скудные кадровые «закрома», и выбор пал на Эномото Такэаки. Военно-морское образование он получил в Голландии, где прожил шесть лет. Довелось Эномото пожить и в Швейцарии. Он знал французский и фламандский языки, чуть хуже — немецкий.

Выбор в пользу Эномото, надо сказать, был вынужденным: в правительстве были далеко не в восторге от совсем недавнего прошлого кандидата. К тому же возникали протокольные вопросы: в Японии того времени высшим военным чином был капитан первого ранга, и новоиспеченному главе намеченной дипломатической миссии в Россию был спешно присвоен этот чин. Однако тут встала на дыбы уже российская дипломатия. Встала и ясно дала понять японской стороне, что капитан первого ранга вряд ли может получить высочайшую аудиенцию у российского императора. Более того: столь невысокий уровень японской миссии при дворе Александра II может быть сочтен за оскорбление его императорского величества! И, стало быть, будущие российско-японские переговоры изначально обречены на провал.

Делать было нечего, и Япония, не менее России заинтересованная в дипломатическом диалоге, стала спешно перекраивать свой военно-морской Табель о рангах. Так посланник Эномото в одночасье стал вице-адмиралом, и этом чине отбыл из Иокогамы. Его путь в Россию лежал через Тихий и Индийский океаны, через Суэц и Италию.

Глава дипмиссии уже миновал Сингапур, а в Японии все еще спорили об эскизах мундира вице-адмирала. Когда эскизы были, наконец, утверждены, вслед за кораблем Эномото ринулся самый быстроходный военный клипер военно-морских сил Японии. Он догнал посланника уже в Средиземном море, на подходах к Италии. Вместе с эскизами мундира Эномото получил новые уточняющие директивы относительно своей миссии в России.

Эти директивы, надо сказать, внесли немалый переполох в дипломатические круги. Посланника ждали в России — а он, прибыв в Венецию, почему-то направился в другую сторону — через Швейцарию во Францию.

Русский консул в Италии спешно донес об этом в Санкт-Петербург, заставив старого канцлера Горчакова взяться за голову. Мало ему этой «темной лошадки из японских конюшен», этого Эномото, о котором Япония дала самые скудные сведения. Мало этого до неприличия спешного перекраивания военно-морского Табеля о рангах и срочного «выпекания» японского вице-адмирала. Теперь, изволите ли видеть, Полномочный посланник Японии, вопреки своему прежнему плану визита, направляется в Париж! Зачем, спрашивается?

В международной дипломатии все непонятное трактуется если не как враждебное, то как подозрительное — наверняка! Неожиданный поворот Эномото из Венеции в Париж был для России подозрителен. Уж не вступили ли японцы в тайные переговоры с французами? Или японский посланник, направляясь вместо Санкт-Петербурга в Париж, заранее дает знать России, чьей политике он будет привержен?

Российскому посольству во Франции было дано указание держать «ушки на макушке». Парижский резидент Департамента тайной политической полиции России получил шифрованную депешу с предписанием взять японца под плотное наблюдение. Таким образом, Эномото оказался под русским приглядом еще во Франции.

Агенты «приняли» кортеж японского посланника под наблюдение на парижской заставе. Через несколько часов русскому резиденту донесли, что японец снял в Ситэ небольшую меблированную квартиру с прислугой. Уже к вечеру первого дня пребывания Эномото Такэаки в Париже пожилая горничная, встречавшая экзотического гостя, была заменена на расторопную молодую особу с русскими корнями. Двое новых посыльных появились также в зеленной лавке напротив, а слегка шокированному этим нюансом хозяину лавки в полицейском участке без лишних слов объявили, что так надо. Неподалеку от жилья, снятого японцем, встали на круглосуточную вахту два фиакра, их кучера были готовы по первому сигналу агентов из зеленной лавки тут же «случайно» появиться перед нужным домом и отвезти японца туда, куда он скажет.

Впрочем, уже через неделю стало ясно, что все эти приготовления русской внешней разведки были излишними. Японец не делал ни малейшей попытки вступить в контакт ни с кем из дипломатов ни французского, ни каких бы то ни было других внешнеполитических ведомств. А в Париж завернул лишь для того, чтобы дать заказ на пошив своего мундира вице-адмирала Японских военно-морских сил одному из французских мэтров-портных.

Траты на пошив мундира в Париже в размере 700 рё правительством Мэйдзи были проведены по статье «закупка парусины для флота». Траты русской секретной полиции укрылись в донесении резидента под невинной строчкой «случайные расходы».

С течением времени мундир для вице-адмирала был сшит, и Эномото пустился в путь. До Берлина посланник доехал в железнодорожном вагоне второго класса. А там, следуя директиве из Японии, пересел в шикарный люкс-вагон и нанял специальный мощный локомотив. О «зеленом» коридоре для спецсостава договорились внешнеполитические ведомства Германии и России, и посланник Японии домчался до Санкт-Петербурга без стоянок и почти без остановок, меньше чем за сутки. В июне 1874 года, через три месяца после отплытия из Иокогамы, посланник ступил на дебаркадер Варшавского вокзала.

Его прибытие в Санкт-Петербург наделало в российской столице много шума. О Японии и японцах в то время в Европе знали совсем немного: до недавнего времени это была закрытая для всех страна. Канцлер Горчаков буквально прятался от знакомых, жаждущих получить приглашение на протокольные мероприятия по случаю вручения императору Александру II верительных грамот японского правительства и череду балов в честь посланника Японии.

В русской столице его высокопревосходительство вице-адмирал Эномото Такэаки был принят по высшему разряду, поселен в только что отстроенном особняке с небольшим, но полностью изолированным внутренним двориком. Это было мягким и настоятельным пожеланием японского гостя, уделявшего немало времени физическим упражнениям на открытом воздухе и не желавшего прерывать их на время своего длительного пребывания в России. Наличие такого дворика потребовало всего лишь двух дополнительных постов караульных офицеров.

Вернувшись из Туркестанского похода в Санкт-Петербург, Ландсберг получил тогда назначение в Саперный Лейб-Гвардии батальон. Гвардейцы этого и других воинских соединений, расквартированных в столице, несли караульную службу и в царских дворцах, и при дипломатических миссиях, получивших аккредитацию в России. С июня 1874 года в список постов почетного гвардейского караула Северной столицы России был внесен и особняк, занимаемый Японской дипломатической миссией. И Ландсберг в числе своих товарищей — саперов еженедельно являлся в этот дом в парадном мундире.

В то время японцы были для Санкт-Петербурга, как и для всей Европы, самой настоящей экзотикой. Необычная внешность, восточный менталитет, одежда, манеры поведения и даже походка этих редкостных восточных гостей привлекали к себе жгучий интерес. А назначенные в караул гвардейцы к тому же наперебой рассказывали товарищам в казармах о странных гимнастических упражнениях, которыми сам посланник и его челядь часами занимался на заднем дворике миссии. Облачившись в кэйкоги — костюм, состоящий из рубахи и свободных штанов — японцы часами в одиночку и парами делали резкие или плавные выпады руками и ногами. Занятия непременно заканчивались фехтованием длинными или короткими палками.

Заинтригованный рассказами о необычайных физических упражнениях заморского гостя, Ландсберг, уговорившись с товарищами, занимал пост в закрытом внутреннем дворике особняка. Сослуживцы с удовольствием уступили ему этот пост, так как, не считая пары утренних часов, когда японцы занимались таинственными упражнениями, глядеть там было совершенно не на что.

Несколько раз Ландсберг видел японского посланника на балах, и его высокопревосходительство вскоре стал узнавать молодого офицера. После таких встреч японский посланник уже не считал зазорным вступать с ним в разговоры во время своих занятий физическими упражнениями. Он сносно объяснялся на французском языке и отвечал на множество вопросов, охотно рассказывал о своей стране.

Через два года после подписания Петербургского Трактата о межгосударственном обмене — Япония тогда уступила России свои права на южную часть Сахалина в обмен на Курильские острова — грянула русско-турецкая война 1877–1878 годов. Саперный Лейб-Гвардии батальон, где служил Ландсберг, был отправлен под Плевну. Перед отправкой Ландсберг нашел время зайти и попрощаться с японским знакомым.

Вспомнил он о чудном японском «баловстве» с палками в полевом лагере, где были расквартированы русские военные части. Саперной роте, к которой был причислен Ландсберг, нашлось занятие и после того, как смолкли пушки. Саперы чинили мосты, дороги. Вскоре русские полки должны были двинуться из Европейской Турции назад, на зимние квартиры.

Но пока высочайшего приказа не поступало, и офицеры в летних лагерях коротали время кто как умел. Целыми днями в палатках шли отчаянные карточные баталии. Ландсберг же карт не любил. Севши как-то скуки ради за стол, он уже через час-другой проиграл двести пятьдесят рублей.

Больше за карточный стол Ландсберг в походе не садился. В свободное от службы время, которого стало вдруг очень много, он пристрастился к пешим прогулкам, от скуки пробовал писать стихи. А потом чрезвычайно заинтересовался одним из пленных турецких аскеров, который оказался испанцем. В Турцию этот Пабло-испанец попал бог весть как несколько лет назад, а до того времени был пастухом где-то в глухом уголке Пиренейского полуострова. Дальнейшая его история была смутна и малопонятна — главным образом из-за языкового барьера. Никаких других языков, кроме родного, Пабло не знал, а в русских полках знатоков испанского тоже не числилось.

Опять-таки скуки ради Ландсберг и его товарищ граф Ивелич решили было с помощью Пабло выучить испанский язык, однако учителем тот оказался бездарным, и дело заглохло на переводе понятий, означающих элементарные предметы обихода. Однако кое в чем другом Пабло оказался непревзойденным мастером.

Выяснилось это случайно, в момент назревающей стычки между саперами, устроившими пикник в живописной роще неподалеку от их летнего лагеря, и гренадерами, чей полк стоял по соседству.

Надо сказать, что с наступлением мира стычки между военнослужащими различных родов войск в русской армии, наоборот, участились. И довольно быстро перестали быть чем-то необычным. Редкий день проходил без того, чтобы пехотинцы не разодрались с артиллеристами или обозники — с кавалеристами. Поначалу дрались нижние чины, позже коварная скука стала сводить в поединки по самым ничтожным поводам и офицеров. Дуэли в изнывающей от безделья армии стали настолько частыми, а их жертв оказалось столь много, что это вызвало даже высочайшее беспокойство и соответствующие запретительные меры.

Скандал вышел и во время того злополучного пикника. Опустошив изрядное количество бутылок анатолийского вина, саперы устроили состязание в стрельбе по пустым бутылкам. И шальная пуля легко ранила одного из офицеров-гренадеров, пировавших по соседству.

Извинений, тут же принесенных виновником, гренадерам показалось мало. Будучи изрядно подшофе, они не желали слушать извинений и объяснений и обнажили сабли. Чем бы кончилась сия кровавая «забава», сказать трудно, но тут в дело вступил Пабло, захваченный Ландсбергом на пикник в качестве прислуги.

Когда страсти накалились до предела, Пабло разразился какой-то длинной испанской тирадой и вышел вперед, держа в руке лишь посох наподобие пастушьего, который сам же недавно и вырезал из крепкого орешника.

Тирады Пабло никто не понял, однако его жесты были красноречивы: он вызвался с одним посохом противостоять трем или четырем гренадерам с саблями. Ни те, ни саперы поначалу не восприняли Пабло всерьез, а один из гренадеров, которому не терпелось проявить удаль, попытался ударить Пабло саблей плашмя — в расчете оглушить и отогнать его.

Однако Пабло неуловимым движением посоха отбил удар, да причем так, что сабля гренадера отлетела шагов на пятнадцать. А Пабло, сделав мгновенный выпад, еще и коснулся своим посохом груди противника — как бы зафиксировав ответный колющий удар.

Гренадер взревел от бешенства и попытался было выхватить посох из рук испанца и как следует проучить им дерзеца. Но тут же получил уже серьезный удар по голове тем же посохом. Тут уж и товарищи гренадера скопом накинулись на беднягу — однако и минуты не прошло, как все до единого были обезоружены и валялись на траве, держась кто за голову, кто за бок.

Пораженные такой удалью и даже гордые за своего «денщика», саперы, посмеиваясь, бросились поднимать и отряхивать слегка обалдевших противников. Испанцу поднесли стакан вина.

— Где же ты, чертушка испанский, этакой боевой премудрости выучился?

— И кого! Гренадеров простой палкой положил, а? Выпей, брат!

— А ну, стой! — вдруг распорядился поручик Бек, известный в саперной роте бретер и обладатель массы призов за джигитовку и владение саблей. — Эй, Пабло, а на мне не хочешь свою палку попробовать?

Бек вынул саблю, прикинул ее на руке. Подобрал чью-то вторую. Бек славился тем, что одним удачным ударом мог разрубить пополам здешнего осла. Саперы встревоженно загомонили:

— Пабло, беги поскорее!

— Бек, бросьте!

— Он преподал этим пьяницам хороший урок — за что его?

Но Бек только сверкнул вокруг глазами, и товарищи, памятуя бешеный нрав поручика, отступили. Пабло же, неуверенно улыбаясь, смотрел на нового противника, по-прежнему опираясь на посох и не делая ни малейшей попытки убежать.

— Господа, он же убьет его! Пабло, беги! — загалдели офицеры.

Бек молча бросился в атаку, в воздухе хищно зажужжала булатная сталь. Испанец шагнул назад, а потом сделал два-три ложных выпада, перехватил посох, кувыркнулся. Бек с победным криком ринулся на него, офицеры вскрикнули, а кое-кто даже отвернулся, но тут произошло что-то невероятное. Новый хищный свист стали оборвался лопающимся звоном, и у Бека вместо двух сабель в руке осталось… полторы. Испанец же, присев, крутнул посохом у самой земли — и противник, мелькнув в воздухе сапогами, брякнулся в траву. Вторая сабля отлетела в сторону. А Пабло, буквально взвившись в воздух, рухнул на противника, прижимая его шею к земле.

Испанца, естественно, оттащили, Бека подняли и привели в чувства. Посох Пабло ходил по рукам, его рассматривали как чудо. А испанец все так же неуверенно улыбался, держа в руке второй стакан вина.

Лишь позже, с грехом пополам преодолев языковой барьер и научившись кое-как объясняться с испанцем, Ландсберг, человек от природы любопытный, узнал, что в тот день Пабло продемонстрировал старинные приемы фехтования на посохах, которыми исстари в совершенстве владели испанские крестьяне-скотоводы. То, что сегодня выглядело игрой, несколько столетий назад было единственным способом самозащиты испанских пастухов от бесчинства знати, гонявшейся ради развлечения по склонам гор и пастбищам за отарами овец. Законы той поры туманно разрешали крестьянам защищать свое имущество, но оружие при этом им иметь запрещалось под страхом казни. Знатные же сеньоры могли запросто ударить или даже убить вставшего на их пути простолюдина.

Ландсберг сразу же вспомнил своего петербургского знакомца-японца и его упражнения с палками. И подивился тому, что похожее на японское искусство палочного боя существовало на Пиринеях, за много тысяч верст от Страны Восходящего солнца. Когда Саперный Лейб-гвардии батальон вернулся за зимние квартиры в Петербург, Карл на правах старого знакомца японского посланника сделал ему визит и рассказал об испанце и его умении драться обыкновенной палкой.

А Эномото, в свою очередь, рассказал Карлу легенду о происхождении искусства японского фехтования. В давние времена некий самурай Курияма столкнулся ночью с разбойниками и поначалу использовал в схватке длинный шест, называемый рокусяку бо. Один из разбойников, будучи опытным воином, имел меч длиной 5 сяку (150 см), и в бою перерубил шест Куриямы пополам. Однако Курияма победил всех разбойников оставшимся у него в руках обрубком. Искусство владения половиной рокусяку бо стало развиваться и к 1783 году было представлено уже как полноценная техника боя.

Как завороженный, Карл слушал рассказ Эномото о касте профессиональных воинов — самураев, которые всю свою жизнь занимались подготовкой к бою для того, чтобы выжить и победить в битве, когда имеющееся у них оружие было сломано. И неважно, что это было — обломок копья, шеста — что осталось в руках, тем и нужно было ловко отмахиваться и побеждать.

Польщенный интересом русского офицера к древнему японскому искусству, Эномото даже пригласил Ландсберга в посольскую миссию и наглядно показал, как палка может использоваться на всех дистанциях боя — от самой дальней и до клинча. При этом изменяется техника ее применения в бою, но основополагающие принципы остаются теми же. Если при бое на дальней дистанции основное внимание уделяется фехтованию и встречным ударам по вооруженной руке противника, то по мере сближения возрастает роль захватов, обезоруживаний, удушений и болевых приемов палкой, действий пустой рукой, ударов ногами и коленями, вплоть до перехода к борьбе.

Палочная схватка может и научить защищаться, и разоружать противника. Или уничтожить его — в зависимости от складывающейся обстановки. Эномото подарил Карлу кэйкоги и даже дал несколько уроков владения искусством палочного боя.

Однако период обучения был недолгим и сошел вскоре на нет — Ландсберг встретил на балу Марию Тотлебен, и вспыхнувшая любовь заслонила для него весь остальной мир.

В последний раз японский посланник Эномото Такэаки и молодой офицер Карл Ландсберг встретились на балу в честь завершения пребывания в российской столицы его высокопревосходительства вице-адмирала Эномото. А Ландсберг был там уже не в качестве караульного офицера, а в числе гостей.

За три года коротких встреч японец и немец с русскими корнями друзьями, разумеется, не стали. Тем не менее, Эномото, уезжая из России, попросил передать прапорщику Ландсбергу небольшой памятный сувенир — рисунок цветной тушью на узкой полоске рисовой бумаги. С листа бумаги в небо взлетал журавль — неведомый художник сумел удивительно точно передать ощущение полета птицы.

Ни тот, ни другой и предполагать в то время не могли, что вскоре Карла осудят за двойное убийство. А попав в тюремный замок, Ландсберг воспользуется уроками японца и жестоко отомстит матерым бандитам за смерть своего друга — Васи-Василька…

А японский сувенир Эномото провисел у камина в служебной квартире Ландсберга несколько месяцев. А потом… Потом был крах всего, суд, приговор, пересылки, каторга. Японский журавль улетел невесть куда.

Глава тринадцатая. Мадам Мешкова согласна!

Вернувшись из японского вояжа, Ландсберг, без сожаления расставшись со своим спутником, легко соскочил с пролетки перед гостиницей «Европейская» во Владивостоке и был встречен любезным швейцаром в униформе с золочеными позументами.

— Как же-с, как же-с, ваше степенство! Помним и чтём за честь! С прибытием вас!

Портье был тоже сама любезность. Высказав всё, что положено говорить дорогому гостю, он достал из конторки белый конверт и с поклоном вручил Ландсбергу:

— Письмо вашему степенству-с! Получено еще три назад. Дамочка, принесшая сие письмо, видать, из благородных. Но, — портье сморщил нос и делая паузу.

— …Но, видимо, не оставила чаевых? — весело закончил Ландсберг, кладя на конторку купюру. — Нынче, надо полагать, вы довольны?

— Премного благодарен, ваше степенство! — Купюра, как по волшебству, исчезла с конторки. — Степан вас проводит и поднесет до вашего нумера багаж-с!

Ландсберг вскрыл конверт, не доходя до своего нумера на втором этаже. Письмо было от мадам Мешковой. Она уведомляла господин коммерсанта, что желает с ним встретиться по вопросу, представляющему взаимный интерес. Сердце Ландсберга ёкнуло. Задержав посыльного, он набросал на листе почтовой бумаги несколько строк и передал посыльному со строгим указанием немедленно доставить отправителю. В письме была выражено намерение немедленно встретиться, — как только госпожа Мешкова уведомит о готовности своей встречи с ним, в удобном для нее месте.

Однако госпожа Мешкова не стала чиниться, и вскоре сама явилась в гостиницу. Едва Ландсберг успел пообедать в ресторации, как ему передали визитную карточку со знакомым именем.

Услужливый портье предложил его степенству принять посетительницу в зимнем саду гостиницы. Так Ландсберг и поступил.

Вера Дмитриевна Мешкова в сопровождении того же услужливого портье проследовала в зимний сад. Ландсберг встал, отвесил короткий поклон:

— Здравствуйте, сударыня! Прошу простить за доставленные неудобства — я же уведомил вас о том, что готов прибыть в любое место по вашему выбору! Не угодно ли присесть? — Ландсберг указал рукой на столик, покрытый хрустящей белой скатертью. — Кофе? Чай?

— Благодарю, сударь. Чашку чаю, если можно…

Ландсберг шевельнул бровью в сторону официанта, стоявшего в готовности услужить чуть поодаль, и тот с поклоном немедленно исчез.

— Господин коммерсант, я позволила себе явиться к вам без приглашения. И только потому, что получила некие известия из Италии. Я ясно дала понять вам во время нашей последней встречи, сударь, что ваше предложение не является для меня приемлемым. И тем не менее вы позволили себе некоторое самовольство, обязывающее меня явиться к вам для объяснений.

Появившийся официант бесшумно накрыл стол для чаепития и также бесшумно исчез. Ландсберг, спросив взглядом, налил Мешковой чашку чаю, придвинул поближе вазу с печеньем.

— Не угодно ли, сударыня?

— Благодарю вас…

— Видите ли, сударыня, я действительно явился к вам в прошлый раз с неким весьма неожиданным предложением э… коммерческого, если можно так сказать, свойства. Вы его отвергли. Тем не менее, будучи тронут вашим несчастьем и положением вашего супруга, я позволил себе сделать некоторые распоряжения в банке и перевести на счет клиники в Италии скромную сумму из благотворительного фонда, чьим соучредителем я являюсь. Заверяю вас, сударыня, что вас этот мой шаг ни к чему не обязывает. И продиктован единственно чувством сострадания, а также имеющимися у меня полномочиями. Уверяю, что у меня и в мыслях не было нанести вам оскорбление!

— Не лукавьте, господин коммерсант! Я позволила себе навести некоторые справки, и выяснила, что перевод денежных средств в Италию был осуществлен с вашего личного счета. К тому же, благотворительный фонд Сахалина, о котором вы упомянули, имеет несколько иные уставные функции. А перевод, сделанный вами, превышает все возможности этого фонда. Я требую объяснений, сударь!

— Хм… Я же уже сказал вам, госпожа Мешкова, что меня тронуло бедственное положение вашего супруга. Позвольте откровенно: вы небогаты, сударыня. И считаете приемлемым для себя принимать вспомоществование благотворительного фонда Владивостокского общества призрения вдов и сирот. Почему же вы не допускаете мысли о том, что сахалинский купец тоже может быть человечным? Что он может быть искренне тронут вашим положением, вашей трагедией? Я уже говорил вам и повторяю снова: мое пожертвование ни к чему вас не обязывает! Если вам угодно, я могу снестить с попечителями нашего фонда, и вы получите официальную бумагу, подтверждающую и мои полномочия, и одобрение моему душевному порыву!

— Что ж, — вздохнула женщина. — Что ж, мне остается утешаться утверждением господина сочинителя Островского. Одна из его пьес так и названа — «Бедность не порок», если не ошибаюсь… Если ваш порыв искренен, мне остается только смиренно поблагодарить вас за столь щедрый дар. Он покрывает все расходы по содержанию моего супруга в клинике за два года. Благодарю вас, господин коммерсант!

Мешкова встала, вслед за ней немедленно встал и Ландсберг.

— Сударыня, но вы не притронулись даже к чаю! Прошу вас, останьтесь, окажите мне честь!

— Благодарю вас, — помедлив Мешкова снова опустилась на стул, взяла в руку чашку. И тут же, закашлявшись, поставила ее на стол, достала платок.

Ландсберг деликатно отвернулся, но все же успел заметить, что на платке мадам Мешковой остались следы крови.

— Скажите, господин коммерсант… Господин Ландсберг, если не ошибаюсь? Верно? Так вот, скажите мне: ваше столь необычное предложение заменить собой на вашем острове некую женщину… Что это за женщина? И в чем ваш интерес? Он действительно имеет коммерческую подоплеку?

— Интерес этот личный, сударыня. Уверяю вас: я не получу никаких доходов от такой замены — которая, впрочем, теперь уже не состоится! Я ничуть не осуждаю вас за отказ — возможно, на вашем месте я поступил бы так же. А что касается женщины… позвольте мне не отвечать на этот вопрос, сударыня! Наша сделка не состоялась — к чему всё это?

Мешкова помолчала, отхлебнула, наконец, чаю, взяла двумя пальцами печенье. И испытующе поглядела на собеседника:

— Хочу задать вам два вопроса, господин Ландсберг. И получить на них два честных ответа. Поверьте, я сумею отличить искренность от фальши! Вы ответите мне честно?

— Если смогу, сударыня… Спрашивайте!

— Первый вопрос: доставит ли вам неудобства либо неприятности несостоявшаяся сделка? На часть вопроса я уже получила ответ, и вижу, что вы искренни в своем утверждении, что не получите ничего материального в том случае, если найдете замену. А если не найдете?

— Хм… В этом случае, сударыня, я буду иметь некоторые проблемы…

— Лично вы? И только? — допытывалась Мешкова.

— Ну, у меня есть семья, сударыня. Жена и малолетний сын.

— Хорошо. Второй вопрос: вы ведь навели справки о моем здоровье, не отрицайте этого. Скажите — сколько мне осталось жить?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, сударыня! Я же не доктор…

— Господин Ландсберг! Я упрямая женщина, и могу, в конце концов, обратиться непосредственно к доктору. Не хочу лукавить — я уже обратилась к нему, и знаю ответ на свой вопрос. Но вы смущены, сударь! Тогда я сформулирую свой вопрос иначе: имело ли для вас значение состояние моего здоровья прежде, чем мне было сделано ваше в высшей степени необычное предложение?

— Да, сударыня, — тут же, не задумываясь, ответил Ландсберг. — Я не сделал бы вам этого предложения, если бы ответ на вопрос о состоянии вашего здоровья был бы иным.

— И вы знали о том, что я не намерена более ехать к своему супругу в Италию?

— Да, сударыня.

— Благодарю за искренние ответы, господин Ландсберг! — Мешкова допила чай и поставила чашку на стол. — Но я же имею право знать — кого я должна заменить на вашем острове? Я не могу играть чью-то роль, не зная — чью! Согласитесь, господин Ландсберг!

— Это уже не имеет никакого значения, сударыня…

— Нет, имеет! Потому что я… Я решила принять ваше предложение, сударь! Мне все равно, кого я должна изображать — вашу любовницу, делового партнера, кого-то еще… Я согласна, даю вам слово! Но имею право знать — кто она?

— Но… Это так неожиданно, госпожа Мешкова! Вы уверены, что ваше решение не скоропалительно?

— Уверена! Говорите!

— Что ж… Но имейте в виду, Вера Дмитриевна — вы позволите себя так называть? Благодарю вас… Так вот: Вера Дмитриевна, после того, как я назову вам эту особу, вы вправе отказаться. У меня не будет к вам претензий, уверяю вас! Но в обмен вы должны пообещать мне, что в случае отказа вы сохраните названное мной имя в тайне! Ибо, случись огласка, неприятности мне и моей семье действительно гарантированы!

— Обещаю вам.

— Хорошо. Особа, которую вы дали предварительное согласие заменить, носит имя Марии Блювштейн. Иначе говоря, речь идет об аферистке с европейской известностью — о Соньке Золотой Ручке.

Мешкова помолчала, задумчиво глядя куда-то вдаль, сквозь собеседника. Потом вздохнула, пожала плечами:

— Что ж… Какая, в сущности, разница? Я похожа на эту особу?

— Есть некоторое внешнее сходство, сударыня. Возраст, рост, сложение…

— Понятно… А когда я умру, господин Ландсберг? — вдруг неожиданно спросила Мешкова. — Меня так и похоронят под именем этой Соньки? Я не желала бы этого! Хотя… Хотя на мою могилу все равно некому приходить, господин Ландсберг!

— Вам рано говорить о скорой смерти, Вера Дмитриевна! Вы вылечитесь, уверяю вас! К тому же, малопочтенная роль Соньки для вас не вечна. При первой возможности, даю вам слово, я помогу вам уехать туда, куда вы захотите…

— Не лгите, господин Ландсберг! От моей болезни лечения не существует. Вы же сами недавно сказали, что не сделали бы мне такого предложения, если бы медицинский прогноз был иным, — проницательно заметила женщина.

— Ну, я…

— Так вот: я скоро умру. Но мне очень не хотелось бы быть похороненной под именем этой особы, господин Ландсберг! Считайте это чем угодно, но сейчас мне это не все равно! В конце концов, я православная, крещенная…

— Если уж вы об этом, то Мария Блювштейн свое новое имя получила при крещении. Она перешла в православие.

— Уже легче, — слабо улыбнулась Мешкова. — Но все равно…

— Если ваша смерть произойдет раньше моей, то я похороню вас под вашим именем. Даю вам слово Ландсберга.

— Этого достаточно, сударь! Но у меня есть к вам еще одна просьба. Или условие — считайте как хотите. Вы уже много сделали для меня и моего супруга, но есть еще сын. Был, вернее… Мой мальчик… Он умер, и кремирован в Италии. Я не перевезла его прах в Россию, поскольку у меня тогда были другие планы. Я полагала, что останусь с супругом и мальчиком до… до конца своих дней. Теперь все изменилось… Короче говоря, нельзя ли организовать доставку урны с прахом моего сына во Владивосток? Это, наверное, дешевле, чем отправка тела, господин Ландсберг. Но себе я не могу позволить даже такие траты…

— Не будем говорить о деньгах, Вера Дмитриевна! — мягко остановил женщину Ландсберг. — Разумеется, я помогу вам.

— Спасибо, господин Ландсберг! Спасибо… Итак, с главным мы решили. Теперь давайте о дне сегодняшнем. Когда мы едем? Будут ли какие-то инструкции для меня?

Ландсберг подумал, прикинул — что и как.

— Поедем мы недельки через полторы — как только подойдет пароход каботажного плавания. Инструкции? Пока, в сущности, никаких. Жить вы будете до… до момента подмены в моем доме. Для любопытных я объявлю вас бонной моего сына, Георгия. Через самое непродолжительное время я куплю для вас билет на пароход до Одессы и объявлю о вашем отъезде. А вместо вас, как вы понимаете, на пароход сядет эта особа. До этого времени вы будете иметь возможность понаблюдать за Сонькой, выучить ее походку, манеру речи, имена ее знакомых. На всякий случай — и ее биографию. Предупреждаю сразу, Вера Дмитриевна: из дома до отъезда Соньки вы выходить не будете. Разве что я буду вывозить вас на свою охотничью заимку, в тайгу. Сахалин, знаете ли, остров маленький. Там каждый человек на виду, особенно — приезжий. Как только Сонька окажется на пароходе с вашими бумагами, вы перейдете жить в ее дом. И с той поры, к сожалению, мы с вами видеться почти не будем.

— А как же знакомые этой вашей Соньки?

— Их у нее почти не осталось, — дипломатично ответил Ландсберг. — А последние, надеюсь, покинут остров сразу после нашего приезда. Вам не стоит ни о чем беспокоиться, сударыня: еще до моего отъезда во Владивосток эта особа тоже начала готовиться к подмене. Под предлогом болезни кожи лица она ходит под густой вуалью. Она ведет замкнутый образ жизни, ходит только в церковь в посту Александровский. Ее хозяйство ведет полуслепая старушка. Так что, полагаю, подмены никто не заметит.

— Я, во всяком случае, буду стараться! — с улыбкой заметила женщина. — Это всё, что я могу сделать в благодарность за вашу заботу о моем супруге. Но эта особа… Если ее узнают, или она выдаст себя и обман раскроется? Меня посадят в тюрьму вместе с ней? Поймите меня правильно, господин Ландсберг: мне все равно, где умирать! Но я должна знать заранее…

— Видите ли, Вера Дмитриевна, Мария Блювштейн — нынче практически свободный человек, — медленно начал Ландсберг. Тема была щекотливая, он и сам много думал над этим. — Она вольна уехать куда ей вздумается, за исключением столицы и еще нескольких городов империи. С одним условием: там, где она вздумает поселиться, она должна будет стать под надзор полиции. Она, знаете ли, уже уезжала с Сахалина. Но ее европейская известность и надзор были весьма для нее тягостны. Поэтому, смею надеяться, она не меньше нашего заинтересована в том, чтобы сохранить свое инкогнито. И тем не менее скандала с ее опознанием исключить нельзя.

— Что же тогда?

— Предположим, Соньку опознают. Найдут при ней ваши бумаги, ваш паспорт. На Сахалин поступит запрос, на который первоначально будет дан возмущенный ответ: означенная Блювштейн жила и продолжает жить на острове! Разумеется, вас пригласят на опознание. Вы будете возмущаться и упорствовать: та Сонька — самозванка! А истинная Сонька — это вы! Но вот беда: в судебном деле Соньки Золотой Ручки и ее «Статейном списке» есть немало ее фотографических карточек. Обман, таким образом, может вскрыться. Но мы этого не допустим, Вера Дмитриевна!

— Каким же образом?

— Морской путь до Одессы отсюда занимает около двух месяцев. За это время корабль делает множество остановок в портах разных стран. В одном из этих портов Сонька покинет пароход — этому никто не придаст значения. Я поставлю это условием для нее и найду способ проследить, чтобы сие условие было выполнено… Но вас, Вера Дмитриевна, я подстрахую! Если, паче чаяния, с ней возникнет скандал, вы тут же покинете остров. До начала официального следствия. На пароходе, на собачьей упряжке — как угодно!

— На собачьих упряжках я еще не ездила, — улыбнулась Мешкова. — Как обидно, что такие интересные перипетии предстоят человеку в моем возрасте и в моем… положении… Впрочем, мне уже все равно!

Content

Вячеслав Каликинский
Легионер. Книга третья

Пролог

Глава первая. Первое испытание Ландсберга

Глава вторая. Ландсберг обживается

Глава третья. Ультиматум

Глава четвертая. Настоящее испытание

Глава пятая. В карцере

Глава шестая. Фиктивный брак

Глава седьмая. Сближение чувств

Глава восьмая. То не порыв был

Глава девятая. Ночной возок

Глава десятая. Нож к горлу

Глава одиннадцатая. Деловая поездка

Глава двенадцатая. Встреча с прошлым

Глава тринадцатая. Мадам Мешкова согласна!