Татьяна Дагович

Продолжая движение поездов

© Татьяна Дагович, 2018

© «Время», 2018

* * *

Светлана Киршбаум. Будничность перемен

Считается, что нужно найти какого-то своего, единственного, предназначенного тебе человека. Не совсем ясно только, должны ли мы получить его уже в готовом виде? Вот он – сделанный специально для тебя, получи и пользуйся. Или же нужно терпеливо утруждать себя археологическими раскопками, снимать один культурный слой за другим, очищать его от вековой пыли, не зная, что там, Троя или пара глиняных черепков. А может быть, даже таблички на каком-нибудь допотопном языке, которым, несомненно, цены нет, но которые ты точно никогда не прочитаешь. И Троя, и черепки, и таблички – самодостаточны, независимо от того, в чьих они руках. А мерить человека рядом своей собственной меркой – это все равно, как если бы археолог сказал: я не могу прочитать эти таблички – следовательно, они плохи… «Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» – это хорошо только для красного словца. Не по-своему, а вполне себе согласно схеме. И весь роман Толстого лишнее тому доказательство. А вот поэт Сергей Шестаков предлагает другой вариант: «и неважно, чья легла на плечо рука, лишь бы чья-то была, лишь бы только вместе». Вот! Ключевое слово здесь – вместе! Не рядом, а именно вместе. Может, в этом дело и какой-нибудь смысл. Так или иначе этот вопрос интересует и Татьяну Дагович. Что происходит, когда люди встречаются или расстаются? Какие геологические и исторические пласты приходят в движение, какие головокружительные пропасти засыпает землей, какие ледники сходят с недосягаемых вершин? Жили душа в душу – так сейчас не говорят… (и не живут?) А как сейчас говорят/живут?

Случайный попутчик из повести «Продолжая движение поездов», с которым непонятно что, любовь – не любовь. Продолжая движение поездов – что это? Незаконченность действия? Инерция? Или попытка продвинуться немного дальше конечной станции?

Семейная пара из рассказа «Жительница». Жили, не мешая друг другу, «мирно и хорошо». А кто же тогда эта жительница? Это плод воображения или она действительно существует? Магический реализм – это когда странные вещи становятся реальностью и перестают удивлять. Мы очень любим сказки. А еще мы очень запутались, и любая реальность, даже собственная, все время кажется нам чьей-то выдумкой.

Две подруги из рассказа «Две тысячи первый, ноябрь, уикенд». Зачем фиксировать конкретную дату? Чувства нельзя разбить на часы и минуты. Или можно? С понедельника перестаю (или начинаю) чувствовать.

Девушка и писатель из «Регенерации солнца». Солнце существует отдельно от нас. Но когда оно есть, нам тепло и светло. А что мы ему можем предложить?

Разные люди – разные истории. Бывает, что из случайных, бесперспективных отношений рождается новая жизнь. А бывает такое отчуждение между родными людьми, что даже трагедия уже не сближает. Можно представить, что для чужого человека нашлось бы больше сочувствия. Так устроен человек. Все в нем соседствует: жалость, любовь, ненависть, равнодушие. Легче вернуться в пустой брошенный дом, чем к покинутому однажды человеку. Вот этот момент удачно ухвачен в книге, бывшие родные становятся чужее незнакомцев на улице. Любовь, свобода – это как здоровье. Если оно и есть, то во всяком случае – не навсегда.

И вот герои всё мучаются, всё хотят чего-то понять. Только не знают, что именно. И никак не хотят смириться с потерями. Тютчев это знал. «Душа моя – Элизиум теней». Все ушедшее не кончается, не уходит окончательно. С возрастом теней набирается достаточно. Они роятся, мешают друг другу. И в прошлое не хочется возвращаться, и без прошлого плохо. Ни у одного из героев не получается дистанцироваться от воспоминаний. Но у некоторых получается помочь другому с его прошлым. Как у того, который согласен искать чужой дом. Или у той, которая помогла малознакомому по сути человеку исправить его ошибку. «Его дело урегулировано», – говорит она в конце. И тем самым ее дело урегулировано тоже.

Имеет ли тема оставленного дома биографические корни? Татьяна Дагович ведь и сама переехала когда-то из крупного украинского города в маленький немецкий. Уж очень хорошо у нее получается зафиксировать этот момент или даже миг смены одной жизни на другую, почти незаметный невооруженным глазом. Она как бы дает нам понять: большие перемены носят очень будничный характер, и вместе с тем в будничности скрыты знаки торжественности и будущности:

«На рассвете, сонная и тихая, Марта вышла. Выкатила один из чемоданов. Сережа запер дверь на оба замка, чего раньше они никогда не делали, его связку отдали Наталье Семеновне и уехали в эмиграцию».

Дело оказывается всего лишь в лишнем повороте ключа, и обыденная ситуация принимает экзистенциальный вид.

Зачем мы читаем о чужой жизни? Своей, что ли, недостаточно? Или, может быть, хочется посмотреть на себя со стороны? Мы привыкли, что остранение – это литературный прием, и совсем не пользуемся им на практике. Сделать знакомые вещи и моменты чужими и осознать (и полюбить) их заново. А пока мы так не умеем, читаем литературу. Вдруг автор предложит какое-нибудь более интересное решение, этическое и эстетическое, и станет немножко легче жить…

Продолжая движение поездов. Повесть

I

Всегда немного нервничала, когда приходилось собирать вещи, особенно если покидала какое-то место навсегда – номер в отеле, съемную квартиру, палату в больнице (дом, родину и так далее). Важно ничего не оставить – в этой установке больше страха сделать себя уязвимой через вещи (если забыть упаковку тампонов, записки на клочках бумаги или таблетки), чем страха лишиться вещей. Лишиться вещей – это не ее фобия, многие вещи и сейчас приговорила: сложила в полиэтиленовый пакет, чтобы вынести, ступая по красной бархатной дорожке отеля (никто не подозревает, что в пакете – мусор). Выйти под дождь, раскрыть зонтик, свернуть в переулок, рассортировать содержимое пакета по мусорным бакам, подписанным немецкими словами – макулатура, стекло, пластик… Делать вид, будто нет неудобства в этой сортировке одной рукой: во второй, на которой висит пакет, – зонтик. Делать вид, будто она из дома, к которому относятся баки.

Затем вернуться, улыбнуться слишком гладко выбритому администратору за стойкой и сказать: «Да, кстати, я через пару часов уезжаю, можно сейчас расплатиться? Я кое-что брала в мини-баре». Молодой человек вежливо и доброжелательно улыбнется в ответ, примет деньги, пожелает счастливого пути, и ему не покажется странной ее отлучка, как уборщице не покажется странной чистота в оставленной комнате и пустое мусорное ведро. Какое им, собственно, дело?

Сузанне так привыкла.

Вернулась в номер. Заперлась: пока что, все еще – это ее пространство. В чистой комнате, которую от оставшейся без постояльцев отличали только чемодан и рюкзак у выхода, села на кровать. Кровать пружинила, она покачивалась, как в детстве, играя. Улыбнулась. Бросила взгляд в окно – не прекратится ли дождь, отъезд во время дождя – особое испытание: выйти из дверей отеля, выкатывая чемодан и прикрываясь зонтом, добираться до вокзала под струями. Она любила уезжать в дождь.

В дверь постучали. Подняла лицо на стук – неожиданный, потому что шагов к двери не слышала. Горничная? Забыла вывесить табличку «не тревожить». На цыпочках подошла к двери и остановилась, ожидая, что постучат еще раз. Больше не стучали. Подождала какое-то время, потом вернулась.

В интерсити-экспрессе Сузанне досталось место у окна. За забрызганным стеклом приближались, потом удалялись кукурузные поля, перелески и изредка одинокие фахверковые дома, сурово-аккуратные, с густыми садами и небольшими прудами. Типичные пейзажи для этих мест. Место справа долго оставалось пустым – к ее облегчению. Физически ей дополнительное место не было нужно – при ее телосложении она могла максимально комфортно и расслабленно устроиться на одном сидении, но психологически ей так было легче. Сузанне читала книгу, иногда взгляд отрывался от страниц и свободно блуждал между окном и проходом в центре вагона. Однако на одной из длинных остановок соседнее место заняли, и теперь, если глаза уставали от букв, она могла смотреть только в окно.

Около шести вечера тот же мужчина постучал в дверь номера на четвертом этаже, но ему снова не открыли. Спустился – за отельной стойкой никого не было. Легонько ударил костяшками пальцев. Виновато улыбаясь, вышла девушка-администратор – оттенок волос, выбранный для нее парикмахером, идеально соответствовал униформе.

– Чем я могу вам помочь? – спросила вежливо.

– Номер четыреста пять… там никого нет, вы не подскажете – может, его уже освободили?

Он сомневался, что девушка имеет право отвечать ему – защита личной информации и прочее, а он даже не знал фамилии Су, чтобы сделать вид, будто она его близкая родственница или коллега. Но девушка проверила в компьютере и сказала:

– Да, уже освободили.

– Спасибо.

Ее зовут Су, думает он, выходя из отеля. Вот и все, что известно. И легкий акцент. Получается, уехала не попрощавшись. Не то чтобы обидно. Между ними не было ничего сверхъестественного – два очень приятных вечера, пара бокалов вина. Даже не то чтобы слишком невежливо с ее стороны – ну, пора человеку уезжать и некогда разыскивать случайных знакомых. Она много рассказывала о себе. Есть люди, которые охотно рассказывают о себе. Теперь он знает много забавных и серьезных историй из ее жизни, но не знает, ни куда она уехала, ни откуда приехала, ни чем занимается. Интереснее другое: аккуратность и дисциплинированность, с которой Су, рассказывая много и охотно, не сказала ни слова о себе. В каком городе она живет, например? Та же дисциплинированность, с которой она брала презерватив: не навязчиво, но не в последний момент, как обычно случается, а в самом начале.

Все-таки странно. Акцент? Нет, не только акцент. Еще разрез глаз. Сначала думал, что азиатка, но для азиатки слишком высокая, и волосы совсем другие – русые, слегка вьющиеся. Вспоминает, как по ее голому телу пробегали лучи синего света – под окнами стояла машина скорой помощи. Нет, какая азиатка – глаза не азиатские, просто поставлены под странным углом. Сразу не заметишь. Но что-то странное в лице. Даже неестественное. Однако не отталкивающее. Не так, как после неудачной подтяжки, – скорее, как из неизвестного народа. Позже выглянул в окно и не увидел ни машины скорой помощи, ни полиции, а синие лучи продолжали скользить по ее животу. Курьезная история.

Равномерный гул поезда навевал сонливость, буквы в книге становились все прозрачнее. Внезапно к ней обратились:

– Простите…

Преодолев мгновенное неудовольствие, Сузанне повернулась к соседу. Это был мужчина лет сорока, обычный, светловолосый, несколько растрепанный и обеспокоенный поездкой.

– Вы не знаете, будут ли разносить кофе? Или нужно идти в вагон-ресторан?

– Будут, – сказала она. – Я думаю, что будут, по крайней мере разносили уже один раз.

– Сейчас мне необходимо выпить кофе. Теперь. Наконец-то. Вообще, это не мой поезд, мой поезд опаздывает на четыре часа, и они предложили мне ехать этим. Все планы коту под хвост… Я опоздаю на автобус. Жаль, что решил ехать поездом, машиной был бы уже на месте. Поленился. И пробки, пробок испугался.

– Понимаю, – сказала она, удивляясь, что разговор не раздражает. – Поезда часто опаздывают, вообще это, конечно, свинство. Они должны компенсировать хотя бы часть стоимости билета.

– Да, нужно будет этим заняться позже, – согласился попутчик. – Никуда не годится – теперь всю дорогу заново приходится планировать. На приветствие и коктейль я уже не попадаю…

Сузанне снова отпустила глаза к книге, буквы которой снова почернели. Маленький разговор не выбил ее из колеи, не доставил неудобств, но в то же время не развлек. «Странно», – подумала она, хотя здесь не было ничего странного. В последнее время все чаще ловила себя на безразличии. Она могла беседовать или не беседовать. Выпить бокал вина или не выпить бокал вина. Встретиться с кем-нибудь или провести вечер с книгой. Не радовало и не огорчало, не баловало, но не мешало. «Может, это признак возраста, я становлюсь старше». Мысль не обрадовала и не огорчила. «Все основное уже попробовала. Важно иметь определенную свободу, а остальное – как сложится». Но некие предпочтения остаются. Например, она любит уезжать в дождь, хотя это доставляет массу неудобств.

Захлопнула книгу, какое-то время смотрела на синюю обложку. Решила поработать, пока есть возможность, в пути ей всегда работалось лучше, чем в неподвижной комнате. Включила ноутбук.

Через полчаса, отметив, что попутчик, успокоившийся в не своем поезде, в ее сторону больше не смотрит и попыток завязать разговор не повторяет, Сузанне сначала осторожно, короткими взглядами исподтишка, потом смелее, потому что взгляды не пересекались, стала разглядывать его.

Обычные черты лица, прическа, одежда – впрочем, не джинсы с курткой, но костюм и плащ, однако и эта униформа в скоростном экспрессе смотрелась вполне органично – наверняка впереди у него важная деловая встреча, отель (разумеется, не трехзвездочный) и далее по списку. Под сидением небольшой, но отличный (в этом Сузанне разбиралась) чемодан. Крайне обычный пассажир, по ошибке попавший в вагон второго класса вместо первого.

Единственное, что не соответствовало стандарту, – его левая рука. На безымянном пальце белел ободок – не кольцо, а оставшийся незагоревшим след от обручального кольца. Хотя попутчик не выглядел только вернувшимся с моря – слишком бледный. След довольно широкий – на кольцо в свое время ушло много (скорее всего, белого) золота. Пальцы ей нравились – длинные, худоватые, так что слегка выпирали суставы. Одинаковой формы, ухоженные, матово блестящие ногти, удлиненные от природы (не выходящие за пределы пальцев, как у женщин с маникюром, но низко начинающие расти). Сузанне непроизвольно сжала пальцы, пряча свои ногти, подстриженные не совсем ровно и не подпиленные до правильной формы. Она подстригла их позавчера, за работой, когда заметила, что отросшие ногти мешают. Собиралась позже привести в порядок, но забыла. Когда попутчик задремал и расслабленная кисть руки раскрылась, Сузанне увидела шрам, проходящий через всю ладонь, от основания безымянного пальца к запястью. Он прорезал линию жизни и не давал рассмотреть, как все продлится и чем закончится.

«Почему он не сделал пластику?» – подумала Сузанне и удивилась своей мысли – зачем, на ладони-то? Просто шрам совсем не подходил к аккуратному пассажиру. Где он его приобрел? Занимаясь экстремальными видами спорта? Альпинизм отмела сразу, скорее дайвинг. Или работа в саду – такие любят все делать сами, с помощью дорогой техники, купленной в специализированных магазинах, – вместо того чтобы нанять пару мигрантов. Женщина с желтыми волосами шла по проходу, Сузанне стало неловко, что она откровенно разглядывает спящего, поэтому отвернулась к окну и тоже задремала, сразу попав в конфетные полусны.

Конфеты рассыпаны на земле. Конфеты и рис. Были еще монетки, но монетки дети быстро собрали (Сусанке как самой маленькой не досталось, отчего теперь печет в горле обида), а к конфетам только присматривались, отыскивая те, что получше. Здесь была свадьба. Но свадьба уехала, молодые лишь ненадолго зашли в невестин дом после росписи, а сейчас все отправились в ресторан, оставив во дворе эхо криков, рис и печальную пустоту. Дети втаптывают рис в пыль, на корточках сортируя конфеты на сосательные и редкие шоколадные.

«А платье какое!» – шепчет Сусанка, тоже в платье – в застиранных вишнях. У нее в глазах стоит пара: стройный молодой жених и невеста с фатой – еще моложе, черноволосая, с круглым личиком куколки. И платье: белое, все блестящее, оно сбегает с плеч, туго обтягивая талию, а дальше течет пышным воланом до самых белоснежных каблучков.

Янка только хмыкает, засовывая за щеку шоколадку. У Яны тоже платье – слишком короткое, в красный горох, задерганное. «Дуреха, и все», – говорит Янка про невесту – потому что так говорила тете Люде мама. И добавляет для убедительности: «С размалеванной рожей». Этого мама не говорила, или, по крайней мере, не по поводу свадьбы. Лицо невесты, так понравившееся Сусанке, и на самом деле плыло немножко отдельно от самой невесты, как рисунок. Сусанка даже предположить не может, что за этим нарисованным лицом скрывается соседка, которую она видела довольно часто, но на которую до сих пор не обращала внимания. «И платье у нее б/у, на новое у них денег нет», – не унимается Янка.

Сусанка застывает. Ей жаль, что Яна не видела красивую невесту. Мальчишки перекрикиваются с другой стороны двора. Яна старше, поэтому, сидя на корточках, она держит колени плотно сжатыми, а Сусанка еще не знает, что мальчикам интересно смотреть на трусы, – то есть что-то такое слыхала, но ей казалось слишком нелепым, чтобы верить. Девочки рассказывают много нелепого, нельзя всему верить, говорит бабушка, когда заплетает ей волосы. Сверху дети выглядят как стая воробьев, клюющих крошки. Су смотрит на них сверху. Через забрызганное стекло поезда.

После дремы, проносящей сны как неподвижные пейзажи за мутным стеклом, Сузанне ушла в настоящий глубокий сон и теперь, проснувшись, упрекала себя за безалаберность. Дрема нередко накатывала на нее в поездках, но через дрему всегда подкладкой просвечивала реальность, а сейчас попутчика рядом не было, и она не помнила, как он встал. Оставлять себя и свои вещи на милость незнакомых людей в вагоне! Заглянула в рюкзак, все важные мелочи – билет, удостоверение личности, деньги – оставались на месте, как и ноутбук. Проверка была игрой: вряд ли она спала настолько крепко, чтобы не почувствовать, как дотрагиваются до коленей, к которым был прижат рюкзак. Так крепко она не спала никогда. Достала влажные салфетки и протерла лицо. Теперь сама отдала бы полцарства за чашечку кофе. (В оригинале царство, целое царство – все что имеешь, а не половина – запомни, звучит бабушкиным голосом.)

Отвернулась к окну, вдыхая запах кофе и шепот, ползущий по рядам. На соседнее сидение сели, тревожно покосилась, но это был тот же сосед.

– Помогите мне… – попросил он. В его руках было два картонных стаканчика с кофе. Сузанне откинула свой столик, и попутчик поставил на него оба стаканчика. Объяснил:

– Один для вас.

Сузанне поблагодарила без лишней суеты, без фраз «не нужно было», «давайте отдам вам деньги» и взяла стаканчик. Кофе сквозь картон приятно грел пальцы, остывшие не от низкой температуры – в вагоне не было холодно, но от бесприютности. Сняла пластиковую крышечку и с удовольствием вдохнула насыщенный кофеином пар. В благодарность за этот пар и за тепло в пальцах спросила приветливо (без них никогда не обращалась бы приветливо к столь типичному представителю высшего среднего класса):

– Вы, наверно, едете в командировку?

– Да… – он растянул слово, не уверенный в своем ответе. – Пожалуй… Это симпозиум, у меня завтра доклад.

Так как он о симпозиуме больше не рассказывал, а трогательная забота о незнакомой попутчице стоила прояснения семейного положения, Сузанне в том же приветливом тоне спросила:

– Вы недавно развелись?

– А? – он бросил взгляд на свою руку. – Да, мы разошлись… Хотя я еще не развелся, это долгий процесс…

Су отхлебнула горячего кофе.

– А в чем причина?

– Она и детей забрала.

– Нашла себе кого-то?

– Нет. Просто ушла. Но она права. Я плохо знаю детей. Я все время работал.

– Это бывает.

Какое-то время молчали – Сузанне не знала, что еще сказать, и не была уверена, что улетучившийся кофейный пар стоит дальнейшей беседы. Но внезапно попутчик признался:

– Я бил ее…

– Ого. Не терплю мужчин, которые могут ударить. Я бы кастрировала таких сразу. Она в полицию не обращалась?

– Нет, отчего… – будто не заметил резкого высказывания Сузанне. – У Моники синяков не было, я не так… Я только пощечины. Я сам знаю, что это было неправильно. Но когда она начинала говорить, я не мог сдержаться. Во мне все закипало. Она говорила такие мерзкие вещи. И дети. Они тоже получали пощечины. Они тоже… По вам вижу, что у вас нет детей. Вы не знаете, какими дети могут быть мерзкими. Они смотрят на тебя наглыми глазами и ухмыляются. Я был беспомощен перед ними. Нет, я не жалею, хорошо, что они ушли от меня. Это были только пощечины, не больно. Но обидно. Я ее понимаю.

Говорил он с полуулыбкой, словно о каких-то мелочах, вероятно, как многие жители этой страны, считая, что в человеческом существовании ничего не нужно замалчивать – ни уродливого, ни стыдного, ни страшного, что все это – часть жизни, и обезопасить такие вещи можно, только спокойно о них разговаривая. С первым встречным. Сузанне это не нравилось, к тому же здесь явно был перебор с откровенностью.

– Я много раз раньше слышала, что в поезде незнакомым рассказывают подробности, которые скрывают от родных, но сама с таким сталкиваюсь впервые. Хотя поездами езжу постоянно. Знаешь, никогда в это не верила. Что не снимает с тебя ответственности, ты подонок, и это ясно. А что за симпозиум?

– По моему направлению, новые тенденции, перед докладом не люблю распространяться, прости. Вот после – пожалуйста. У тебя такой забавный акцент. Ты откуда? Я имею в виду, изначально?

– На симпозиум… Слушай. У тебя там отель оплачен, я так думаю? Но если хочешь – я сняла небольшие апартаменты в одном пансионе… Это бывшая ферма, на природе, за городом. Ехать на такси. Я думаю, мы там и вдвоем поместимся, ты мне мешать не будешь. Если хочешь на природе разобраться в себе…

– Ты что, смеешься?

– С чего бы? Что тебе этот симпозиум? Но ты подумай, мне еще сорок семь минут ехать.

Он усмехнулся и пожал плечами, не совсем понимая, она шутит или всерьез.

Начал пить свой кофе, а ее стаканчик уже был пуст. Она запихнула стаканчик за столик и отвернулась к окну, в котором плыли твердые мокрые стволы и ветки с повисшими на них слабенькими осенними листьями и каплями. С чего вдруг заговорила так нагло? Она много времени проводила в одиночестве и была скорее сдержанной, молчаливой, но когда встречалась с другими людьми, такое иногда происходило: в ней будто просыпалась другая личность, болтливая, нагловатая. Что она несла? С другой стороны, разделить одиночество с кем-то – даже с разведенным садистом – не так уж плохо, когда находишься в этой стране в октябре-ноябре. Может, его следовало бояться, но она уже поняла, как с ним обращаться и как надо себя вести в случае чего. Дождь за окном усилился. Через сорок семь минут он сказал:

– На фиг симпозиум. Я иду с тобой, – и, не дождавшись быстрого ответа, добавил вежливо: – Если твое предложение остается в силе.

– О’кей, – сказала Сузанне. – Понесешь мой чемодан до такси, да?

Носить и возить чемодан всегда было тяжело, даже этот, удобный, на четырех колесиках. Недостаток кочевой жизни.

Через мелкий дождь быстро добрались до бывшей фермы среди лесов, урегулировали формальности с хозяйкой, поднялись по лестнице. Сузанне обрадовалась, что у нее снова есть крыша над головой, замена дому. Она любила наблюдать и фиксировать радость внутри себя и улыбалась искренне. Патрик (в такси назвал себя) был немного растерянным и удивленным, но старался скрыть это за деланной самоуверенностью, будто у него в привычке было садиться в чужие поезда и сходить на чужих станциях.

Выглянула в окно – поле, за ним лес. Место на самом деле безлюдное, до ближайшей деревни километр. В коридорах пансиона пахло старыми стенами и животными, которых на ферме давно не было. Хозяйка приняла их за мужа и жену или по крайней мере за постоянную пару. В их распоряжении оказалась мансарда: небольшая спальня, кухня со столовой и современная, недавно отремонтированная ванная комната с туалетом. Сузанне забавляла растерянность, которую не удалось скрыть ее спутнику, когда она разделась, чтобы принять горячую ванну. Она привыкла: ужимки, стеснение – пустая трата энергии. После уличной сырости было так приятно окунуться в душистую воду и сквозь пену слышать, как Патрик хлопает дверцей, – в спальне был большой деревянный шкаф, он развешивал свои вещи. Дверь в ванную заперла изнутри. Косое чердачное окно в ванной комнате было из обычного прозрачного стекла – снаружи заглянуть могли разве что птицы. Посмотрела – сосны под моросящим дождем на холмах. Спрятала лицо в теплую пену, закашлялась, не замечая.

В постели Патрик был очень нежным и немного неуверенным: он ждал от Сузанне выбора расположения, позы, темпа. Они оставались беззвучными, чтобы не смущать хозяйку в квартире внизу. Тихие занятия и темный деревянный шкаф отражались в старом зеркале. За накрахмаленными белыми гардинами качался сосновый лес. Прикосновения расчерченной шрамом ладони были легки, как далекая музыка. Сложно представить, что Патрик может кого-то ударить. Тем более ребенка.

Для Сузанне суть всегда была в этом – как раскрывает себя человек, когда остаешься с ним наедине. И кем оказываешься с ним.

Высчитывала: какой могла быть жена Патрика, чтобы он оказался способен ее ударить?

Когда Сузанне работала, Патрик бездельничал. Подготовленные для симпозиума тексты, презентации, программа – все это было забыто. Сузанне не любила, когда он отвлекал ее вопросами.

– То есть у тебя совсем нет никакого дома? Ты так и живешь все время – из отеля в отель? Как у тебя получается?

– Мне для работы достаточно компьютера. И интернета иногда.

– А все остальное? Прописка? Страховка? Твой врач? Друзья, в конце концов?

– Я не болею. Извини, я работаю.

– Да, конечно. Я выйду пройдусь, чтобы не мешать тебе.

Они никогда не гуляли в лесу вместе. Каждый сам по себе.

Су не знала, о чем Патрик думал среди деревьев. Ее лес наполнял покоем. Мысли о работе и о деньгах покидали ее. Из покоя произрастали противоположные чувства: возвращения и отчуждения. Когда бродила между ноябрьскими деревьями, под темными соснами и голыми, с последними повисшими листьями, буками, мирное дежавю ласкало веки: она вернулась туда, откуда пришла, к истоку, домой. Наконец-то. И в то же время знала, что не этот лес тревожит память, ее здесь не было раньше, не было никогда, и что-то чужое в горьком запахе.

Какой лес вспоминала – сама не знала. Разумеется, ребенком она бывала в лесу, но не то чтобы регулярно – бабушка заботилась о разностороннем воспитании, однако без машины добраться в музей было легче, чем в лес. Особенно в туфлях-лодочках и матовых чулках. Иногда вспоминался свежий лес конца весны – будто она смотрит снизу: травы, кроны, небо и пролетающая наискосок птица. Был этот лес реальным или подсмотренным в кино, придуманным под сказки братьев Гримм? Или лес – один везде и всегда? Так шла дальше и дальше, насыщенная терпким покоем с привкусом аспирина, всем довольная.

Иногда оставалась в лесу до темноты, наступавшей теперь быстро, а иногда специально выходила в темное время, чтобы говорить черным силуэтам деревьев, так похожим на больших людей, и ожидать ответов в шорохе, хрусте, тихом свисте, шагая дальше и дальше, дальше. Эта игра в общение была приятнее, чем любые реальные разговоры. Она не задумываясь воспринимала лес – всё вместе, все стволы и всех насекомых, нити грибниц и шорох невидимых животных – как единое существо, живое и разумное.

Патрик несколько раз говорил ей, что волнуется, когда она поздно возвращается или гуляет одна в темноте. Хозяйка с ним согласна, это небезопасно, в лесу живут дикие кабаны, говорят, здесь недавно видели даже рысь. Сузанне дала понять, что пра́ва беспокоиться за нее он не получал, и если ему показалось – он ошибся. Объяснять, что ей легко найти направление в любом месте, – слишком долго и сложно. В глазах Патрика что-то промелькнуло, или даже скорее в складке губ – секундное напряжение, подсказка – да, он может ударить. Но не по такому поводу – это лишь ослабленная, как вирус в вакцине, безопасная эмоция.

Завтрак им готовила хозяйка – Сузанне заказывала апартаменты без завтрака, но Патрик оплатил, желая внести свою лепту в финансирование их общей жизни.

Ужинали они вместе в «своей» кухоньке, бутербродами или чем-то легким. Обеденный суп Сузанне готовила и на него – но преувеличенной благодарности не принимала: ей было все равно, чистить овощи только для себя или на двоих, а его стряпня ей не нравилась.

Однажды за ужином она спросила, откуда у Патрика шрам на левой ладони.

– Тебе это важно? – переспросил он, но без недовольства, с удивлением. Видимо, он настолько привык к шраму, что забыл о нем. Ладонь не слишком бросается в глаза.

– Я заметила еще в поезде.

– Ты внимательный человек!

– Когда я заметила в поезде этот шрам, я подумала, что могла бы позвать тебя пожить со мной. Что, возможно, ты в этом нуждаешься.

– Значит, я должен быть благодарен Яну! – засмеялся он – и смутился, потому что «благодарность» мало подходила к их неопределенным отношениям. Пояснил: – Думаю, этот перерыв полезен для меня. Я был на грани депрессии.

Сузанне поморщилась.

– Не начинай жаловаться. Ты ищешь смыслы, это нормально для того, у кого достаточно денег. Немножко болезненно, но нормально. У кого денег нет – тот ищет для начала деньги.

– Су, у тебя никогда не было депрессии?

– Какая глупость… Но давай про шрам.

– Очень просто. Даже типично. Мне было четырнадцать лет. Я был в достаточной мере пай-мальчиком и отличником, хотя не настолько, чтобы меня считали придурком. Ян – местным босяком. Он жил в многоквартирном доме на другой стороне улицы. Такая улица, знаешь: мы – тут, они – там. Школы, разумеется, разные, но все-таки мы пересекались. Ян и двое его приятелей подстерегли меня, когда я возвращался с волейбола. Еще распаренный. У него был нож. Я уже не помню, о чем шла речь – о деньгах или о какой-то девчонке, но нож оказался у меня под горлом. Знаешь, как в кино бывает. А я не сообразил, что как в кино. Может, потому что сразу после волейбола. Не испугался. Совсем – ничего не понял. Понял только, что ко мне лезут. Инстинктивно сразу убрал нож рукой – с силой. Почему-то левой. И все. Тут полилась кровь – на Яна и на меня. Очень много крови. Я же за лезвие брался. Его приятели мигом исчезли. Что-то ему крикнули напоследок. Я не разобрал. Мне не до того было. Может, не поняли, что кровь из руки, а не из шеи? Знаешь, что самое смешное? Мы с Яном успели глянуть друг другу в глаза. Мне было так больно, что я выругался – впервые употребил эти слова. Ему в лицо. Я все увидел в его глазах – ему было страшно. Он убежал. Дома я что-то соврал, будто рассек руку о стекло, ерунду какую-то. Меня, разумеется, отвезли в травмпункт, порез зашили, наложили повязку, сказали: хорошо, не правая, учеба не пострадает. Я гордился собой. Даже шутить пытался.

А Ян в двадцать сел, в двадцать три умер. Мы вращались в разных кругах, но я следил за его жизнью. Не знаю почему. Без злорадства.

– Еще бы, он дал тебе чувство успеха. Хотя успех для тебя был с самого начала запрограммирован.

Патрик усмехнулся, он не воспринял слова Сузанне всерьез. Она спросила:

– Почему у тебя нет шрама на пальцах?

– А?

Она взяла его левую руку в свои руки и развернула ладонь. Шрам пересекал линию жизни и линию сердца, разветвлялся, но кожа на пальцах оставалась нетронутой.

– Если ты схватился за обоюдоострый нож рукой, ты должен был поранить пальцы. Или вообще отрезать.

– Этого ты мне желаешь, Су? – Он засмеялся. – Я не знаю. Может быть, мне повезло с ножом. Может, не был обоюдоострым, мне откуда знать? Сейчас я понимаю, почему Ян испугался. Драться он дрался, но это была первая пролитая им кровь. Всерьез. Или ему показалось, что всерьез, – я же говорю, он мог не видеть, что порез – на руке, кровь была везде. И, думаю, последняя. Его взяли на мелком воровстве. Я не знаю. Но если ты подумала, что я лгу, ты ошиблась.

– Я не подумала, что ты лжешь. Я просто хочу понять. Ты сыт?

После ужина немного поработала, но не было ни желания, ни экстренной необходимости. Проверила счет – все новые поступления на месте – вот и слава богу. Ей за ноутбуком свет не был нужен, поэтому, когда компьютер затих, оказались в темноте. Патрик сидел на стуле недалеко от окна и смотрел на нее. В этой угловой комнате ей нравились окна рядом, на соседних стенах. Когда было темно, казалось, что они сами в лесу, потому что лес был повсюду. Она начала раздеваться.

– Я не знаю, почему это так… – сказал Патрик. – У меня в жизни никогда такого не было… А мы ведь почти ничего не делаем – или я сверху, или ты сверху, вот и все. Но у меня такого не было. Это не значит, что у меня не было ничего, – одно время я встречался даже с профессионалками. Ух, что они вытворяли – и с двумя за раз бывало, это так круто было… Но это было не то. Для тела – удовольствие, но потом возвращаешься на ту же серую улицу, с которой пришел. Уставший и потративший определенную сумму. А когда мы здесь… С тобой мне кажется, что я становлюсь совсем другим или оказываюсь в совсем другом месте. Все получает свой смысл, это больше, чем просто кайф.

Тема внезапно стала неприятной для Сузанне, и она перевела на другое:

– Забавное совпадение. У тебя был в детстве Ян. А у меня была подруга Яна. Мы жили в одном доме. Эта Яна тоже рано умерла. Наверно… Хотя я не знаю подробностей.

Сузанне, уже голая, подошла и села к нему на колени. Ткань его джинсов прижалась к ее коже.

– Давай сделаем так. Мы будем сегодня за них. Ты будешь Ян, а я буду Яна, – расстегнула на нем рубашку, – почти «ты мой Гай, я твоя Гая».

Су соврала. Яна не умерла, а пропала. Даже скорее пропала из виду, чем пропала без вести. Но это не мешало ей самой стать Яной. Она увидела под его рубашкой другое тело – не Патрика, годами принимавшего здоровую пищу и занимавшегося спортом, а Яна с его жалкими ключицами, порезами и ожогами. Ей стало жаль. Яне стало жаль. Острые груди Яны уперлись в грудную клетку – жаждавшего женщин, но таких, как она, не получавшего. Его тело было благодарным. Лес громче зашумел вокруг них.

Яна пропала сразу после школы. О ней ходили слухи – разные, нехорошие: отец бросил семью, оставив без средств к существованию, на материнскую зарплату медсестры, и вроде бы Яне ничего не оставалось, как зарабатывать на жизнь единственным, что имеется. Но она не остановилась на роли придорожной девочки, она заработала начальный капитал, и поднялась, и сама организовывала бизнес, однако свою мать бросила на произвол судьбы, и та будто бы повесилась. Яна же, имея деньги, занялась большими делами и теперь пробивает себе путь в политику, где ее острая грудь расталкивает всех несогласных с ее идеями. Идей у нее много. Да, она идет в политику не для того, чтобы умножить свои капиталы – что было бы логично, но чтобы изменить мир, построить совсем другую жизнь, поэтому ее боятся и скоро убьют, вот уже слышны выстрелы – в глухом поле, куда ее вывезли на черной машине, так что нет Яны, ее убили.

Бабушка никогда бы не поверила в такие слухи. Яну сбила машина. Отец с горя ушел из семьи. Мать переехала. Или наоборот: сначала Яна переехала, вместе с мамой, а потом машина. Переехала. Сначала отец, потом переехала. Не важно. После выпускного Яны, этого жуткого капронового платья, которое сама с завистью рассматривала в статусе девятиклассницы, подругу больше не видела.

Ночью Патрик проснулся – что-то помешало сну. В последний год он вообще часто просыпался по ночам. Комната тонула в густой темноте, лес за окнами был накрыт тяжелыми тучами, в которых изредка вспыхивали беззвучные зарницы. Он сел в кровати и вытер пот со лба. Плечи остались мокрыми. Душно. Холодные мысли о пропущенном без объяснений симпозиуме и окончательно упущенной жизни стягивали горло. Заснуть не удастся до утра, до утра будет, как дерьмо на воде, полоскаться в страхах, комплексах и бессильных утопических планах.

Но отвлекся – понял, что его разбудило. Су спала, обняв правой рукой подушку и вытянув левую с растопыренными пальцами на одеяле. От мочки левого уха до мизинца левой руки пробегал белый огонек. Вспыхивал, скатывался на плечо, катился по руке, через локоть, и гас на коротком ногте, тут же снова оказываясь на мочке уха. В движении огонька был строгий ритм, так что Патрику пришлось повертеть головой, прогоняя наваждение – будто он слышит тихую электронную музыку.

Едкие мысли сразу ушли, он наклонился, приглядываясь. Огонек, бросавший отблеск на ее щеку, делавший кожу полупрозрачной над ниточками вен, повторял ритм дыхания, и одновременно, в том же ритме, проскальзывали по тучам дальние зарницы, на долю секунды высвечивая красноватые неподвижные кроны. Пальцы правой руки, выглядывавшие из-под наволочки, тоже освещались, но с другой стороны – огонька он не видел. Наклонившись, Патрик почувствовал запах Су. Немного странный, так пахнет загорелая кожа после дня на солнце. Или проводка после короткого замыкания. Или лес после грозы. Но и тело, конечно. Чужой, и в то же время успокаивающий запах. Будто они прожили вместе много лет и привыкли ко взаимной чужеродности (никогда не знал этого умиротворения с Моникой).

Он попытался поймать огонек, накрыв его рукой, но светящийся ручеек, не меняя темпа, потек в обход его ладони. Су резко дернула головой во сне, пришептывая что-то непонятное (снаружи послышался далекий глухой гром). Он убрал руку. Она тихо запела во сне на непонятном ему языке, с длинными глубокими гласными. Он лег на свою подушку и уснул в ту же секунду, как будто эта колыбельная была предназначена для того, чтобы без промедления отключать сознание.

Утром проснулся хорошо отдохнувшим, не помнящим снов и пропущенных дедлайнов. Сузанне рядом не было.

Но вечером разговор вышел неловким.

– По утрам мне кажется, что ты уже ушла. Потом смотрю, а ты работаешь. Так ты в один из дней уйдешь: соберешь вещи, и все. А я останусь со своей жизнью, которую никак не наладить.

– Какая ерунда, я тебе сто раз говорила, что апартаменты я сняла до тринадцатого декабря. Ты можешь жить здесь все это время. А жизнь свою ты сломал сам, я к твоему разводу, к случаям семейного насилия не имею отношения.

Мысли Патрика переключились на другое, но утренний оптимизм больше не вернулся. За ужином, после двух бокалов пива, он говорил:

– Стыдно признаться, но я не люблю своих детей. Я бы любил их. Но они такие злые, такие сложные! Разве я виноват, что я почти не знаю их? Я все время работал – для них, чтобы у них все было. Часто в разъездах. А по выходным они шумели, делали все, что я запрещал. Не поверишь, они дразнили меня, как одного из них, и смеялись. Никто так меня не воспринимал – и подчиненные, и начальство – все меня уважали. Вот скажи, откуда у меня могли быть такие дети? Может, они не мои? Нет, я не всерьез, в Монике я никогда не сомневался. Я кричал на них, Моника возмущалась, что я слишком строг и требую от них больше, чем от себя. Тогда я молчал, но она говорила, что я позволяю им все. Плакала, когда видела их залезшими на шкаф, и сразу обвиняла меня. Ей стоило сказать одно слово – и они делали то, что она говорила. Я пытался копировать ее интонации – они только смеялись надо мной. Тогда я перестал к ним подходить. Я проводил выходные в кабинете, с газетой и кофе, я работал. И кое-чего я все-таки добился, нужно признать, но все это без толку. До детей у нас с Моникой все было хорошо. Так хорошо! Мы…

Су кивнула, не особо стараясь изобразить сочувствие.

Они стояли на перроне. Сузанне была довольна, что поезд Патрика уходит раньше и она какое-то время побудет одна в привычных вокзальных декорациях. Ей нужно было это время, чтобы набраться сил перед отъездом. Выпить свой кофе в одиночестве. То, что они больше не увидятся и не услышат друг о друге, не вызывало сомнений, но тем не менее они обменялись электронными адресами.

Так происходит всегда, думала она. Одни случайности сводят людей вместе, другие случайности разводят в разные стороны, и знаешь, что знакомство продолжаться не будет, никто никому никогда не пишет, но это неприятно сознавать, пока тоненькие ниточки привязанности еще держат вместе, поэтому нужно обменяться контактами. Отговорка (правдивая), что ее нет на Facebook, нет в WhatsApp, только заставила Патрика усмехнуться:

– Так я на самом деле подумаю, что ты агент спецслужб.

Что-то недоброе было в голосе, вообще в его поведении в последние дни было что-то недоброе.

– Ну да, низкооплачиваемый агент, – она улыбнулась. – Я не люблю большие скопления людей, в том числе и в интернете.

– А ты любить вообще можешь? – Он посмотрел на нее обиженно, и она подумала: «Зачем… какое значение… чего он хочет от меня… вечное, мужское – если женщина, то собственность…» К таким нападкам была подготовлена, собралась ответить, но он добавил:

– Я не о наших отношениях, я вообще… У тебя есть кто-то из родных, ты к кому-нибудь привязана? Есть сестры или братья? Ты можешь полюбить морскую свинку – купить и полюбить, просто привязаться? Собаку? Или любить родину – какая она у тебя? Что угодно, кого угодно… Ребенка, если у тебя будут дети? Или тебе это совсем незнакомо?

Сузанне немного растерялась, но автоматически с сарказмом произнесла:

– Да, ты уж своих детей любишь… – и, чтобы замять злую и неуместную фразу, добавила: – Помнишь, как мы… Ты Ян, я Яна…

Он напряженно улыбнулся. Стояли друг напротив друга, было неприятно, что последний разговор получился таким. Ждали поезда. Когда поезд наконец подъехал, Патрик кивнул ей «пока!» – и пошел в вагон. Она помахала на прощание, потом спустилась вниз, в тоннель. Она никогда раньше не задумывалась. Его слова выставляли ее неполноценной. Недочеловеком. Зашла в вокзальное кафе, взяла чашку кофе и села, глядя в жидкую черноту, ожидая, когда в ней засветятся звездочки отражений. Знакомая ситуация, знакомые маленькие удовольствия, делающие жизнь желанной. Но мысль, что она неполноценна, все портила.

Однако, ломая в пальцах печенье, Сузанне пришла к выводу, что она не хуже других. Она умеет любить, просто на расстоянии. Она любит соседей в отелях, любит их шум, их сдавленный смех, дыхание, ночные выкрики. Она любит тех, кто едет за ее спиной в поездах. Она с заботой прислушивается к их разговорам, делит с ними их радости и горести, без того, чтобы они узнали о ее существовании. Она любит их такими, какие они есть: мелочными, смешными, запутавшимися в логике собственных рассуждений – всегда выводящими ее в свою пользу. Лживыми, злыми. Ведь все это может стать неприятным, только если вступать с ними в отношения, а она соблюдает безопасную дистанцию. Любит на безопасном расстоянии. Улыбнулась.

Сделала глоток. Что за глупый вопрос: «Хороший ли я человек». Люди живут, отдавая друг другу долги – им делают что-то хорошее, они делают что-то хорошее. Те, кто не возвращает долгов, – те нехорошие люди. Но у нее нет никаких долгов. У нее был бы долг перед бабушкой, да, но бабушка умерла, прежде чем Су стала по-настоящему взрослой. Сейчас бы она лучше ухаживала за бабушкой, но тогда она еще ничего не понимала. У детей еще нет долгов. Да, у нее был долг перед мужем (понадобилась секунда, чтобы вспомнить, как его звали – Мика), но этот долг она вернула. Она старается никому не причинять зла, если это в ее силах. Она нормальный человек. Если и не хороший, то уж не хуже других. Она просто не вмешивается. До поезда оставалось семнадцать минут.

В книгах, которые Сусанка читает, сидя на скрещенных ветках невысокой ивы, свесив вниз ноги, бывают другие имена, не такие, как вокруг. Джек, Морис, Луиза, Розалинда и так далее. Таким образом она узнает, что существует параллельная реальность (сочетание слов часто встречается в фантастических рассказах). Где-то там. За гранью. За железным занавесом, который недавно подняли – под увертюру, как в театре. У нее не возникает желания попасть в этот другой мир, слишком обрывочны сведения о нем, но иногда у нее возникают сомнения. По поводу имени. Она единственная Сусанна во дворе. Единственная в классе. Среди неограниченного количества Кать, Наташ, Тань, Ир она – Сусанна и подозревает, что здесь может быть какая-то связь с другим миром. Тревожная связь. «А тебе хотелось бы имя как у всех?» – спрашивала бабушка.

Нет, конечно нет. Она не отказывается от своего имени (пока что).

У Сусанны есть тайна, сути которой она сама не понимает, но в которой чует что-то постыдное. Над ней довлеет необходимость скрывать и обманывать, и от этого она сутулится, а бабушка говорит: расправь плечи, чтобы стать красивой. Сусанна получает одни пятерки, но подозревает и здесь какой-то подвох: как ей удается обманывать учителей? Одноклассников?

Возможно, ее постыдная тайна – отсутствие родителей. Она неохотно говорит об этом, и с ней не заговаривают на эту тему, щадя детскую тоску. Но на самом деле она стыдится, что у нее не так, как у всех, а не тоскует – как можно тосковать по тем, кого не знаешь? Когда ее жалеют – девочку воспитывает одна бабушка – она тоже врет (молча), потому что они не видят ее бабушку, не видят сиреневого ореола волос, сзади стянутых в узел, не видят округлых икр ног, обтянутых прозрачными чулками над черным каблуком, не видят строгой, ниже колена, юбки на стройных вопреки возрасту бедрах. Не видят черного платья с жемчужной брошкой, которое бабушка надевает в театр. В театре из темноты плывут белые феи-балерины, умирают под музыку, под музыку встают из гроба, в театре из темноты поют устрашающие голоса, или ходят женщины в коронах, или просто играет музыка – тогда можно закрывать глаза.

По вечерам бабушка читает ей. «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой…» В конце будет мертвый ребенок. Ребенок под деревом. Потом бабушка читает по-немецки: «Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?» – не понять ничего, оттого еще страшнее, ведь и здесь мальчик умирает, об этом говорят резкие гортанные звуки, двойные гласные. Грипп. Ложка с вареньем и горьким порошком, измятая наволочка с пятнами пота. За шторой стоит Лесной Царь. Пальцами подает знаки, кривляется. Старая ольха за окном смеется. Бабушка смотрит на градусник, и морщины сбегаются к носу. По телу бегают веселые огни, Лесной Царь зовет. Если провалиться в лес – деревья превратятся в свет и ты будешь ими.

Бабушка говорит по телефону с Лесным Царем, просит забрать ее к родителям. Каким родителям, где их взять? В лесу? Приходит соседка Оля, медсестра. Ай. Больно. Больно. Бабушка в прихожей дает Оле деньги за укол. Тело начинает таять. Какое блаженство.

Пустое, слабое выздоровление.

Бабушка ушла в магазин. Грипп подходит к концу, и, чтобы развеять скуку выздоровления, Сусанка достает свою коллекцию бусинок. Солнце попадает сквозь морозное окно в комнату, забирается в бусинки из чешского стекла и играет с ними в разноцветные блики. Потом солнце забирается в Сусанку и играет с ней в разноцветные блики. Сусанка смеется от щекотки, рука вздрагивает, бусинки высыпаются и катятся по полу. Она не знает, что это, как свет попал внутрь нее, но ей кажется, что она говорит с кем-то, сделанным из лучей. Потом свет внутри гаснет. Она бросает коробочку и становится на четвереньки, но не может догнать бусинки – желтые, прозрачно-белые, перламутровые, покатившиеся в разных направлениях – под шкаф, под диван. Они исчезают в хлопьях пыли и мрака. Пальцы пачкаются, она злится, предчувствуя, что так будет всегда – упущенный свет гаснет, все красивое рассыпается и укатывается.

Когда выздоровеешь, Лесной Царь становится безопасным. Она уже понимает чужие слова. Никогда не знаешь, на каком языке обратится бабушка, когда вернешься из школы, – на английском или на немецком? Сусанка привыкает, отвечает.

Сусанна знает, что они с бабушкой обеспечены. Не богаты, но обеспеченны. Этого не знают те, кто ее жалеет, и она не рассказывает, иначе они ее возненавидят, потому что они сами не обеспечены.

Возненавидеть – это получается очень быстро. Яна возненавидела ее из-за новой курточки, называет теперь Сусанка-сосалка, Наташа за ней повторяет.

Сусанна уже знает, что они имеют в виду. Но делает вид, что не знает.

Все равно Яна, пройдя через пубертат, станет приветливой и женственной, а потом вовсе закончит школу и исчезнет. Когда бабушка заболеет, Сусанка не будет заботиться о ней. Сиреневые волосы станут просто седыми, не будут возноситься ореолом надо лбом – обычная сгорбленная старушка. Это не бабушка. Потом бабушка окончательно исчезнет. Можно будет спать до одиннадцати, до двенадцати. Блаженство. Бабушку унес Лесной Царь.

Трудно определить момент, в который Сусанна решает уехать, легче объяснить решение. Голоса доносятся со всех сторон: «Валить надо отсюда». Она их слышит и кивает.

Ей нравится место, в котором она живет. Оставшаяся от бабушки квартира. Она не интересуется политикой. Ей хватает денег из хитрого тайника с нижней стороны столешницы. Ее не беспокоят грязь в подъезде и алкоголики, ей все по вкусу, но ее тянет оборвать эту жизнь. Стереть тонкие линии, соединяющие ее с однокурсниками, соседями и людьми, сидящими рядом с ней в маршрутке, – социальные связи. Что-то похожее на стремление к самоубийству.

Она не анализирует, но начинает искать пути. Самый простой путь: устроиться няней в иностранную семью. Раньше она жила с одной бабушкой, как бабушкино отражение в зеркале, установленном на оси времени. Мысль, что теперь нужно войти в семью с мамой-папой-детьми, для нее невыносима. Ее тошнит от семей, и она ведется на другое, подозрительное по определению объявление. Она скрывает знание иностранных языков, потому что понимает, что ее обманывают, и хочет обмануть тех, кто обманывает ее. И ей удается странный тройной обман. Не прятать деньги. Ничего не прятать и ничего не брать. После оставить их за спиной, этих опасных мужчин и несчастных женщин. Но – статус-кво. Она не обращается в полицию. Они ее не трогают. Они ее вывезли.

Потом – необходимость зацепиться на новом месте, продлевать визу и зарабатывать на жизнь.

Нужны были деньги, но она почти сразу нашла идеальную работу. На самом деле это была не работа, речь шла о тестировании нового медикамента, она случайно наткнулась на объявление – искали здоровых мужчин и женщин до тридцати лет для исследования. В ее задачи входило три раза в день глотать голубую пилюлю и регулярно ходить на медицинский осмотр. Проект должен был длиться полгода, то есть вечность – вечность получать тысячу шестьсот пятьдесят три евро в месяц и ничего не делать. Это устраивало Су. Она следила за своим здоровьем. Прислушивалась к пищеварению. Считала дни между месячными. Проверяла, хорошо ли видят глаза. Слышат уши. Будто вернулась бабушка. Все было хорошо.

Те, кто говорил о необходимости эмиграции, были правы – она живет в райском саду, так думала, сидя за накрытым желтой скатеркой столом и глядя в окно, на плывущие по небу облака аккуратной формы. Никогда не видела до́ма таких аккуратных облаков. Могла сидеть напротив окна часами. В окне пролетали диковинные пестрые птицы, райские птицы, думала она, но позже, заглянув в книжной лавочке в глянцевый альбом «1000 птиц», узнала, что это обычные сойки, дятлы и синицы, такое привычные слова – но она выросла в большом индустриальном городе, центре угольной промышленности, богатом только голубями и воробьями. Хотя и сейчас жила в большом известном индустриальном городе, где находились как фармацевтическая компания, так и публичные дома, в которых осели ее нелегально провезенные через границу спутницы, вокруг было много парков и перелесков, она выходила гулять, насмотревшись на аккуратные облака.

Ехала на автобусе в старый город, поднимала глаза на дома, точь-в-точь такие, какие были в ее детских книгах сказок: пряничные домики с готическими надписями на красноватых деревянных перекрытиях. Смотрела на высокие резные башни церквей. Современные люди с пакетами из стеклянных магазинов спешили мимо, не обращая внимания на свою принадлежность к сказочно-книжному миру. Су тоже заходила в магазины. Она заходила в книжные, покупала книги, ориентируясь только по обложкам, и проглатывала их вечерами. Романы. По ним она учила язык заново, очищала его от гетевских, гофмановских и гейневских словечек, непонятных ни мужчинам, с которыми знакомилась в барах, ни работникам фармацевтической компании.

Прошло четыре месяца из шести, когда Су окончательно убедилась, что все сделала правильно для быстрого проникновения в рай: появились ангелы. Она лежала в испещренной незабудками постели, как раз только что погасила лампу, когда ясно ощутила над собой присутствие ангелов. Су открыла глаза. Ангелы летали над ней, взмахивая невесомыми белыми крыльями, и пустые белые рубахи тянулись за ними следом. Ангелов было достаточно много. Су удивилась, что у них и на самом деле такая архаическая, птицеподобная и человекоподобная форма, но, приглядевшись внимательнее, поняла, что то, что она принимала за крылья, – на самом деле движущиеся лучи. Так же и с рубахами – одни лучи. На самом деле ангелы были маленькими светящимися комками, не больше детского кулака, и эти комки взмахивали расходящимися от них длинными лучами. Такой вариант ей даже больше понравился, Су обрадовалась, что теперь знает, как на самом деле выглядят ангелы, и то ли заснула, то ли потеряла сознание.

На следующий день ей сообщили, что тесты прерываются до выяснения обстоятельств, и у нее изъяли остаток синих пилюль. Позже Су узнала, что один из испытуемых находится в реанимации «с мертвым мозгом». Это странное выражение так напугало ее, что она чуть ли не с облегчением узнала через день, что спасти его не удалось. Еще десятеро находились в больнице в состоянии средней тяжести. «Выяснение обстоятельств», «выяснение обстоятельств» – повторялось раз за разом. Су почувствовала было приближение паники – на что существовать теперь? Однако ей выплатили не только деньги, причитающиеся за следующие два месяца, но и дополнительную «компенсацию». Чтобы держала рот на замке и не обращалась к адвокатам, поняла она. Какие адвокаты с ее истекающей левой визой?

Примерно тогда ей и пришла в голову мысль выйти замуж. Потом можно заняться чем угодно – учиться или работать, но для начала нужно получить законный статус. Между мыслью и реализацией произошло еще многое.

Одно время Су воровала. Ее с самого начала удивляла непосредственность, с которой магазины выставляют на улицу прилавки с товарами – едой, одеждой, всякими мелочами. Однажды, в старом городе, она задумалась о своей дальнейшей жизни, стоя у такого внешнего прилавка с яблоками, и сама не заметила, как прокусила красную кожицу. Сладкая мякоть пустила во рту сок. Прохожие шли дальше, никто не обращал на нее внимания. И она пошла за ними – с надкушенным яблоком в руке.

Но животное охотничье удовольствие можно было получить, только воруя внутри магазинов. Нужно было знать, как пройти, знать, зазвенит ли сигнализация на выходе. У нее получалось. Так – пробуя неизвестные раньше деликатесы – она экономила оставшиеся деньги. Воровала диски с записями джаза, думая, что ее соотечественники все равно делают это ежедневно за компьютером, безо всяких угрызений совести. Вечером ложилась на пол и включала новый диск. Слушала глубокие хрипловатые голоса, рассматривая тень от люстры. Однажды украла духи, предварительно так заморочив продавщице голову своими капризами («слишком тяжелый, почти как нужно, но мне бы немного посветлее, и менее сладкий, нет, но не горький же, а этот слишком легкий») – что та сама ретировалась, даже вздохнула с облегчением, когда Су купила какую-то мелочевку вроде мыла, и не заметила исчезновения «горького» флакона.

Су никогда не брала дважды в одном и том же магазине. Но один раз, на выходе из супермаркета, ее все-таки остановил строго одетый молодой человек с микрофончиком возле рта – как у телеведущего. Он вежливо попросил ее открыть сумку, и Су, подняв немного испуганные глаза (детектив был очень высоким), спешно и приветливо согласилась и открыла свою сумку. Он попросил ее достать из сумки все, что было внутри: начатая упаковка бумажных платочков – домашней марки другого супермаркета, косметичка, в ней полустертая гигиеническая помада, старая пудреница и активированный уголь, привезенный еще с родины. Молодой человек вежливо поблагодарил ее и пожелал хорошего дня. Су тоже с ним попрощалась и, захватив из тележки пакеты, где честно приобретенное было равномерно перемешано с украденным (на кассе, принимая товары от кассирши, она одновременно перекладывала добычу из сумки в пакеты), вышла на улицу. Моросил мелкий свежий дождь. Звона не было. Почему-то душа ее пела – словно произошло что-то прекрасное.

Дома она включила свой любимый диск, сделала себе несколько малюсеньких канапе – с икрой, с серрано и с красной рыбой и открыла маленькую – на один стакан – бутылочку шампанского. Отпила из бутылочки, протанцевала вокруг стола в своих дешевых блестящих туфлях на шпильках. Немного попела с Эллой Фицджеральд, снова выпила. Закончив ужин в половине двенадцатого, заснула на диване с ладонью под щекой, не раздеваясь и не почистив зубы. Период воровства продлился не более месяца.

Последовали смутные дни – хмурая погода и подозрение, что это последний месяц, в котором она знает, чем платить за квартиру. В один из дней пришло письмо на плотной белой бумаге. Она не сразу поняла, о чем речь. Вроде бы заявляла о себе все та же фармацевтическая компания, вернее один ее конкретный сотрудник, назначавший ей встречу на следующий вторник, в 11:20 в его бюро, и довольно строго требующий позвонить, если у нее нет возможности прийти в условленное время. Су такая формулировка показалась странной и навязчивой, но в письме был намек на деньги и даже перспективы, а она находилась не в том положении, чтобы особо перебирать, и к тому же – какие у нее могли быть другие планы в назначенное время?

Идея с браком еще не была воплощена. В любом случае, она не хотела зависеть от будущего супруга финансово, и, из-за каких-то внутренних левых предрассудков, не хотела, чтобы это был человек богатый – такой, как господин Шурц: седой, но моложавый, в идеально выглаженной рубашке, с белоснежными блестящими зубами.

Видела свой прозрачный силуэт, отраженный в окне его бюро. Волосы растрепаны. Чувствовала себя неряхой рядом с ним. Думала: «Он вызвал меня, только потому что хочет переспать со мной». В ее досье перед Шурцем была ее хорошая фотография – с накрашенными красными губами.

Кроме ее силуэта в окне отражались два светящихся монитора, оба находились на большом столе с закругленным углом, за которым, внутри треугольника, Шурц передвигался на вращающемся кресле.

– Я внимательно изучил ваши документы, те, что вы давали нам для тестов, – говорил господин Шурц, – и пришел к благоприятным для вас выводам. Дело в том, что наш концерн планирует осваивать новое направление, суггестивистику. Вернее, уже осваивает, есть уже весьма солидные результаты, и в рамках новой программы мы предлагаем обучение. Это государственно принятая программа, по окончании трехлетнего курса вы получаете стандартный сертификат о профессиональном образовании.

– А то, что вы без разрешения изучали мои документы, разве не противоречит законодательству?

Только потому, что он хочет переспать со мной, думала Сузанне. Но неожиданно мысль ей понравилась и не отпускала ее до конца разговора.

Господин Шурц за секунду успел побледнеть до цвета пакета, в который складывают овощи, чтобы взвесить, и опять приобрести нормальный цвет лица. Видимо, он не ожидал, что она ориентируется в немецких законах. Но он ориентировался лучше.

– У вас ведь виза скоро истекает, правда? Да и та, что есть, не совсем чистая, если я не ошибаюсь. Вы знаете, что у вас будет возможность получить учебную визу?

Ее не впечатлило это временное решение, менее надежное, чем замужество, но господин Шурц добавил:

– Вы имеете представление о том, как у нас получают профессиональное образование? Вы два дня в неделю учитесь и три дня в неделю работаете – или учитесь на практике, как вам угодно. Но работа оплачивается. Я точно не помню цифры – в вашем случае это будет что-то около тысячи в месяц.

Меньше, чем за испытания препаратов. Но Су согласилась. При желании выжить можно. Он положил перед ней формуляр и протянул ручку. Она потянулась за ручкой, и их пальцы соприкоснулись. Ей окончательно стало ясно, что она тоже хочет переспать с ним. Поставила свою подпись. Он дал ей белый конверт формата А 4.

– Остальные документы сможете заполнить дома. Также здесь вся информация о курсе. Поздравляю, это было верное решение!

Так говорят, когда удался обман, поэтому эйфории не было. Однако решение на самом деле оказалось верным. Лишь позже ей стало ясно, как ей повезло, на грани чуда – место в системе образования далеко не всем доставалось легко (или доставалось вообще). Но почему отобрали ее, догадалась в первый же день, совсем немного пообщавшись с соучениками. Всего их было восьмеро. Все обычные люди без особых дарований, и только одна особенность у всех – по разным причинам никто из них не имел ни семьи, ни близких друзей. Трое, включая ее, были приезжими, пятеро местными, хотя из других городов.

«Никто о нас не вспомнит, поэтому нас выбрали, – думала Сузанне. – На нас будут ставить медицинские эксперименты». Что не помешало ей прийти на занятия на следующий день – будет чем заплатить за квартиру в этом месяце, хотя питаться придется скромно. Однако никакой драмы, никаких экспериментов не последовало. Занимались они в светлом классном помещении с белой доской, на ней маркерами записывали свои первые короткие тексты. Когда преподаватели включали проектор, доска превращалась в экран, на котором появлялись то до синевы черные поющие масаи, то китайские мастера каллиграфии.

Первое занятие вела госпожа Хук, коротко подстриженная седая старушка, которая сразу же все расставила по местам: она университетский преподаватель, и они ничего не поймут. Она здесь только из интереса к проекту. Су мимоходом вспомнила бабушку, которая тоже когда-то была университетским преподавателем – наверняка намного лучшим. Госпожа Хук рассказывала о человеческой речи. О типах звуков и синтаксических конструкций, о ритмах, обусловленных этими конструкциями, о графологии, потом, неожиданно, об этимологии – древний средневерхненемецкий глагол lâchenen, от которого было образовано старое слово, называющее лекаря, позже вытесненное греческим, означало «обговаривать», впрочем, такую же этимологию имеет русское слово врач – тот, кто говорит. Сузанне неприятно удивилась этой отсылке к ее родному языку, будто ее поймали и разоблачили, позже выяснилось, что госпожа Хук знает русский. Она только пожала плечами: «Я из бывшей ГДР», – и Сузанне подумала, что госпожа Хук должна была работать на Штази – аналог советского КГБ. Что-то такое было в лице.

Следующее занятие оказалось приятнее, там речь шла о статистике. Статистика показывает, что тот, кто полностью прочитывает листик-вкладыш к лекарственному препарату, чаще страдает от побочных эффектов. Но не только: действие медикаментов в целом проявляется сильнее. Диаграммы. Графики.

Потом в спортзале странная бледная блондинка в пестрых штанах и с пестрым шарфом на голове обучала их мантрам.

И, наконец, анатомия.

К концу второго дня Сузанне устала и была совсем заморочена, но более или менее начала понимать, о чем идет речь: влияние письменного текста на состояние организма. Разумеется, она это и так знала бы, если бы прочитала информационные листы из белого конверта, – но ей было лень.

К концу третьего месяца обучения Пам, вьетнамец, поделился с ней своими размышлениями, не похожими на ее. Сузанне теперь, поняв, что на них не будут ставить эксперименты, считала, что отбор одиноких и не слишком общительных учащихся был мотивирован желанием концерна предотвратить утечку информации. Проект не мог быть засекречен, потому что их образование государственно сертифицировано, но при этом очень хотелось, чтобы конкуренты ничего не заметили. Однако Пам, сидя на ослепительно белом подоконнике, сказал:

– Думаю, проект провалится. Но им некуда отступать, они нас набрали. Они думали, что аутисты автоматически обладают какими-то особыми способностями, но это не так.

– Какие еще аутисты?

– Мы. А ты не замечаешь? Здесь все с приветом.

Сузанне пожала плечами.

– У каждого свои обстоятельства. Меня воспитывала бабушка. Она умерла. Я осталась одна. При чем здесь аутизм? У тебя большая семья в двадцати часах лета. Сколько тебе стоит туда-обратно слетать? Нет, с тобой уж точно все в порядке.

Пам улыбнулся, его зубы так же блестели белым, как подоконник.

– Но они-то этого не знают! И все-таки я не думаю, что у них что-нибудь получится.

По большому счету он оказался прав. Господин Шурц с каждым месяцем выглядел все более озабоченным, и Сузанне все реже при встрече с ним вспоминала, что он хотел приключений с ней, а она – с ним. Вопреки его обещаниям, проблемы с визой были. Но она вышла замуж, и все наладилось. Первый год учащиеся работали в рекламном отделе, потом для них создали собственный отдел. Получив дипломы, они разъехались и никогда больше не встречались.

Лишь господин Шурц иногда пересылал ей почту. Налоговая инспекция и банк желали знать ее постоянный адрес, а ей невыносимо было оставаться на месте, и Шурц согласился прописать ее у себя. Иногда он подкидывал ей заказы и брал пять процентов от гонорара. Ему тоже нужны были деньги, потому что после закрытия проекта его отправили на преждевременную пенсию.

А Су познала радости семейной жизни – в облегченном варианте. Приобрела хорошую местную фамилию. Его звали Мика. Они познакомились в одном ночном заведении. Сузанне сразу же предложила зарегистрировать отношения. Он был выведен из равновесия, но она смеясь объяснила: мне нужна виза, фиктивный брак. Они были вместе четыре года, без того, чтобы жить в одной квартире. Но были вместе в полном смысле этого слова. По крайней мере она так воспринимала их контракт: брак в обмен на секс, так что каким-то странным образом цель ее нелегального проникновения в эту страну все же была реализована. Хотя секс был хорошим. Что думал Мика о ночном приключении, растянувшемся на четыре года, Сузанне так и не узнала.

Но чужое счастье вечно кому-нибудь колет глаза, ее брак показался подозрительным отделу по делам иностранцев.

– По моим данным, вы не проживаете вместе, – сказала вызвавшая ее чиновница и посмотрела многозначительно, с ожиданием.

– Да.

– Но в таком случае мы не можем рассматривать ваш брак как имеющий…

– Ну да, я не варю и не стираю для мужа, – перебила Сузанне, слепо глядя перед собой – внутрь себя. – И не глажу ему рубашек. Но я с ним сплю. У него нет никого другого, и у меня нет никого другого. Нам хотелось бы и дальше продолжать нашу интимную связь, однако без визы это невозможно.

Чиновница подумала, что над ней издеваются, но Сузанне смотрела серьезно. Она не привыкла много общаться и бояться чиновников и еще не любила лгать. Она продолжила шепотом говорить о своих отношениях с Микой, глядя на письменный стол, неожиданно понимая, что эти отношения важны и нравятся ей, – о его дыхании, о необычно мягких для мужчины губах и худощавом – как у мальчика – теле: когда он лежит на спине, волнами видны ребра под кожей, и она проводит по ним ладонью, у него совсем нет волос на груди; там, у нее на родине, таких мужчин не было, такие вымирали на старте, и оставались грубые козлы, склонные к насилию, так что возвращение для нее невозможно, а он – он совсем мальчик в свои тридцать. Чиновница слушала монолог так же завороженно, как Сузанне говорила.

Наконец Сузанне опомнилась:

– Извините… я разговорилась. Видимо, дело в том, что у меня нет близких… знакомых… вообще нет никого, кроме него.

Су просто констатировала факт, для нее самой естественный и не тяжелый, она не планировала драматического эффекта, который произвели ее слова на прочно вросшую в свою социальную грибницу чиновницу, и не ожидала получить постоянный вид на жительство.

Четыре года Сузанне и Мика были вместе, и не раз она приезжала в город, только чтобы встретиться с ним. Потом расстались – легко для двоих. Сейчас у нее гражданство, и эти вопросы не тревожат больше.

* * *

Поезд привез Сузанне в очередной провинциальный город, где она на зиму сняла квартиру. Холодные месяцы она предпочитала проводить в более или менее постоянном убежище, потому что теплые вещи неудобно возить с собой. Въезжать старалась не раньше середины декабря – до того морозы случались редко, а к концу февраля уже маялась от желания уехать. Как всегда, сначала вдохнула незнакомый воздух на пороге, с мыслью, что эта чужая пыль, хранящая запах чужих отношений, станет своей, и ее не вымести. В нее вплетутся новые ноты: запах ее тела и ее вещей. Широко разложила вещи из своего чемодана, чтобы в квартире ощущалось присутствие, когда она уйдет за покупками. Покупала в супермаркете ложки, вилки, ножи, туалетную бумагу, полотенца, гардины. Запоминала супермаркет – на какое-то время он станет «ее супермаркетом», в котором известно расположение всех полок. Купила дешевый фен – в отелях и меблированных апартаментах фены всегда имелись, но здесь она предоставлена самой себе.

Потом вернулась и мыла окна – долго и старательно терла, чтобы не осталось никаких бликующих полос, до абсолютной прозрачности. Когда стекла становились чистыми, исчезали сомнения. Сама не замечала, что сомнения мучили ее, до того как стекло стало невидимым, словно душа. Снизу на нее подняла взгляд женщина в синей куртке – должно быть, соседка. Сузанне кивнула, женщина с небольшим запозданием кивнула в ответ, посмотрела удивленно, исчезла в их общем подъезде. «У меня появляются знакомые», – усмехнулась Су.

На следующий день пошла за теплой одеждой. Она покупала себе дешевую зимнюю одежду, неинтересную – по-настоящему хорошим у нее было только белье, потому что оно легко умещается в чемодан. Одежду брала со скидками и с первым потеплением отправляла в контейнеры благотворительных организаций, снова становясь легкой и готовой к дороге. Когда вернутся птицы.

Задолго до возвращения птиц они с Жанной стали почти подругами.

Столкнувшись в подъезде с женщиной в синей куртке, Сузанне почему-то поздоровалась по-русски. (Нет, соседку не выдавали ни одежда, ни прическа, ни макияж. Разве что мимика?) Та ответила несколько обиженным тоном. Сузанне, доброжелательно улыбаясь, поспешила представиться и сказала, что ее квартира на четвертом этаже.

– А, так это у вас вчера свет всю ночь мигал? – без улыбки и не назвав себя, спросила соседка.

– Нет, я только переехала, так что не украшаю к Рождеству в этом году.

– А то у меня малый спать не мог. Прилип к окну и смотрел, как оно на земле отражается. А потом муж пришел и сказал, что это на четвертом, в той, что пустой стояла.

– Видимо, кто-то уже нарядил елку, – примирительно сказала Су и еще раз назвала свое имя. Только тогда соседка представилась:

– Жанна.

Раньше Сузанне вряд ли была бы такой терпеливой, но упреки Патрика все же что-то в ней задели. Боясь увидеть в себе неполноценность, вела себя любезнее.

Сама Жанна оказалась намного приятнее, чем создалось впечатление при первой встрече. Сузанне позвала ее на чай, достала бутылку вина, и они разговорились. У Жанны имелся муж, дальнобойщик, специализирующийся на Италии. Кроме того, трое детей.

По утрам дети были распределены – кто в школу, кто в садик, и Жанна, без большого вдохновения относившаяся к ведению домашнего хозяйства, скучала, приходила к Сузанне и мешала работать. Сузанне не злилась – в последнее время ей нравилось работать по ночам, а днем отдыхать. Часто она засыпала после обеда.

Жанна заходила только для того, чтобы забрать Сузанне из тоскливой квартиры с некогда белеными, но уже годы как серыми обоями к себе. В уютно-обжитом гнездышке с картинами на стенах и салфетками на столе Су могла наслаждаться неизведанными дотоле радостями: женской дружбой и свежей выпечкой.

Первым делом Жанна всегда варила кофе в серебристой кофемашине (наконец нашла, перед кем похвастаться). Потом садилась напротив Сузанне и заводила долгие беседы о своем детстве, о деревне в Казахстане, о желтой траве, о первых поклонниках, о мотоциклах, о молодости, и только потом – о муже и детях. Она скучала, ей казалось, что в этой стране все не так, как там, в юности, все хуже и пошлее. Но вместе с тем Жанна как рыба в воде была в местных условиях: знала, что где купить, где дешевле, где качественнее, когда куда нужно идти и вообще – как правильно жить. Каждый из ее детей знал и выполнял свои обязанности, эта троица была организована превосходно, что позволяло Жанне, без любви к домашней работе, поддерживать хозяйственные дела в идеальном состоянии. Порой Су думала, что в Жанне мир потерял великолепного министра, а может даже канцлера или президента. Пару раз Жанна расспрашивала Сузанне о ее жизни, о роде занятий, но без энтузиазма. Су отвечала так туманно, что собеседница больше этой темы не затрагивала, видимо, считая, что она живет на пособие по безработице (дешевая одежда могла служить тому подтверждением).

Иногда Жанна предлагала вместе съездить в магазин – для Сузанне это было удобно, не нужно нести сумки с продуктами от неблизкого супермаркета. Жанна хорошо водила, хотя за рулем ни на секунду не переставала болтать и жестикулировать. Су сосредоточенно слушала. В магазине ее полупустая корзинка смешно смотрелась рядом с переполненной тележкой Жанны, та каждый раз пыталась убедить и ее складывать продукты в тележку. Сузанне отвечала одно и то же: на кассе будет неудобно, запутаются, где чье. Возле дома Сузанне помогала Жанне поднять многочисленные пакеты.

Кроме мужа и детей, у Жанны в этом городке и в близлежащих населенных пунктах было еще много родственников – своих и мужниных, двоюродных, троюродных, сколько-то-юродных, целый немецко-русско-казахский клан. Су пыталась понять, как они живут – заводят детей, оставляют их друг у друга, когда нужно побыть свободными, бесконечно обижаются, конфликтуют, меняют врагов и союзников, поддерживают друг друга в тяжелых ситуациях и собираются за огромным столом на Новый год. Во время общих с Сузанне завтраков Жанна особенно часто жаловалась на Катю, жену ее среднего брата, но Су понимала, что это лишь случайность. Со временем стрелки обид переместятся, как стрелки компаса, когда поворачиваешься – а Жанна, женщина занятая, глубоко семейная, с небольшой подработкой (три раза в неделю убирала кабинет одного психотерапевта), вертелась целыми днями.

Однажды, как раз сидели за кофе у Жанны, зазвонил в кармане мобильный телефон. «Ну, ты возьмешь?» – кивнула Жанна, потому что Сузанне замешкалась – ей звонили так редко, что она воспринимала телефон как маленький компьютер, позволяющий не распечатывать железнодорожные билеты, и не привыкла реагировать на мелодию. Ожидала услышать рекламщиков, маскирующихся под социологический опрос, – кто еще мог ей звонить?

Это был Патрик, причем Патрик пьяный. Никогда не подумала бы, что он умеет так хорошо пить. Сбиваясь и запинаясь, он сказал, что сейчас, прямо немедленно приедет, очень важно… Им необходимо встретиться. Сузанне, не говоря ни слова, отключилась и выключила телефон. Жанна не спрашивала, кто ей звонил, – она и не объясняла, но было досадно. Электронными адресами – да, обменивались, потому что электронная почта – штука безопасная, хочу – читаю, не хочу – не читаю, однако номер телефона она ему не давала. Вряд ли для него было сложным узнать – допустим, он мог посмотреть «свой» номер в ее аппарате, когда жили вместе. Не сложно, но некрасиво, не похоже на Патрика с его ровными-чистыми ногтями. Впрочем, почему не похоже? Если человек бил жену и детей, разве не мог он подсмотреть чужой номер телефона? Она взяла еще один кусочек торта с кремом, который Жанна впервые попробовала испечь. (Как раз перед звонком говорила: новый рецепт, не совсем удачный – тесто тяжеловатое, но если попробовать немного меньше муки добавлять или, наоборот, меньше маргарина…) Сузанне нравился вкус, даже если тяжеловат. Хорошо: телефон Патрик мог достать, но не адрес, ее адреса не мог знать никто, так что никуда он не приедет.

К концу января они с Жанной стали официальными подругами, виделись несколько раз в неделю, однако Сузанне не знала ни мужа Жанны, ни кого-либо другого из родни, кроме шумных детей, на которых смотрела с опаской и недоумением (в глубине души почти поняла Патрика с его приступами гнева). Теперь все должно было измениться – Жанна пригласила ее на свой день рождения.

Собираясь, Су поняла, что по-детски беспредметно волнуется. Это было неожиданное чувство – едва помнила его из времен до отъезда. Прикидывала – что нужно надеть на такое мероприятие. Должно быть что-то нарядное, однако не блестящее барно-клубное платьице. Но ведь и не повседневные джинсы? За день до даты специально прошлась по магазинам, но ничего не нашла: она не знала, что носят на семейных праздниках, потому что никогда не бывала на них. Все-таки надела джинсы и еще не ношеный (единственное его достоинство) сиреневый свитерок. Решила не краситься, чтобы привлекать как можно меньше внимания.

Острые детские голоса было слышно уже на лестничной клетке.

Вошла в гостиную и сразу поняла, что тайная надежда провести здесь приятный и необычный (для нее) вечер не оправдается. Много людей, выглядящих так, словно вырвались из ее детства. Давно таких не встречала. Не то чтобы непричесанные, а словно с размытыми контурами. Насыщенный запах человеческих тел. Все одновременно разговаривали и часто смеялись, общий уровень шума превышал шумовую планку рок-концерта.

Сузанне протянула Жанне подарок, приоткрыв футляр – внутри была белого золота цепочка с сапфировой подвеской. Этот подарок выбирала долго, любовно. Су очень нравились прозрачные камешки, внутренняя игра света, и она часто задерживалась у витрин ювелирных магазинов, рассматривая их. Но при кочевом образе жизни было бы глупым покупать украшения для себя – в поездах и отелях их слишком быстро украли бы. К тому же – куда носить? Жанна взяла и равнодушно поблагодарила, с одной стороны, вроде бы не заинтересовавшись подарком, с другой, радуясь приходу Су и (снисходительно) ничего особого от нее не ожидая. Приняла за бижутерию.

Проводила Су к столу, свободное место оказалось рядом с крупным мужчиной, каким-то дальним родственником. Рыжая прядь спускалась на его лицо, время от времени прикрывая ярко-синий глаз. Наверно, рыжего можно было назвать привлекательным, но Сузанне не нравился его слишком полный рот. Кроме того, не нравились его слишком свободные манеры. Несколько испуганная непривычной обстановкой, Су стала много пить и притворяться, будто алкоголь изменяет ее состояние (чего не происходило): вести себя раскованнее, вставлять свои фразы в общий разговор и рассказывать анекдоты. Правда, после ее реплик над столом на секунду повисала недоуменная тишина, а затем восстанавливался невозможный гам, и шутки не вызывали смеха. Впервые в жизни Сузанне попробовала салаты «оливье» и «шубу». Решила, что это съедобно, но все-таки у бабушки были веские причины таких блюд не готовить.

Сосед со славянскими манерами и немецким именем Фридрих (Сузанне не могла представить себе немца их поколения с таким пафосным именем) заботливо подкладывал ей салаты и называл ее Сусанночка, при этом его нижняя губа оттопыривалась. По части выпивки Фридрих ее опережал, и настал момент, когда его широкая ладонь оказалась у нее на колене. Порадовалась, что все-таки надела джинсы, и аккуратно, но безапелляционно убрала его руку.

То ли от еды и алкоголя, то ли от этой руки ее замутило, и она вышла из-за стола.

Прошла в ванную. Совмещенный санузел, окно открыто. Подошла к окну и вдохнула свежий воздух – тошнота прошла, но отвращение осталось.

За спиной скрипнула незапертая дверь. Она обернулась и увидела глупо улыбающегося Фридриха – воспринял ее исчезновение как приглашение. Не отвечая на улыбку, резко пошла к двери, но проскользнуть не удалось – Фридрих перехватил ее и прижал к себе. Попыталась высвободиться.

Промелькнула мысль: «Будет смешно, если это случится со мной здесь». Она знала, что при ее образе жизни она плохо защищена. Она никогда не боялась, но, как все женщины, опасалась. Она помнила темную комнату (потому что когда не включаешь свет, в темноте – тебя как бы нет) и крики, доносящиеся из-за стены. В темноте никакого сочувствия – потому что помочь ничем нельзя, и никакого страха – потому что от страха нет пользы. Опускаешь руки от ушей и думаешь, что хорошо быть умной. Но и это не дает гарантий. Она оставалась бдительной, как лесной зверь – везде. Кроме этой уютной, украшенной картинами из «Икеи» квартиры, где носятся по коридору стайки детей.

Боролась молча, без паники, с брезгливостью. Фридрих боролся неумело, сопя. Он был сильнее.

– Эй, че вы там вдвоем делаете? – спросили смешливо из коридора, Фридрих на секунду растерялся, она вывернулась и вышла. В коридоре поправила волосы. Из комнаты доносился гул голосов с отдельными резкими выкриками – спорили о политике. Сдержала нервный смех.

«Правильно, что это он – через пять минут после знакомства? Вы же не подростки. Подержи его, подержи на расстоянии подольше. Хоть на Валентина пусть что-то подарит! Промаринуй…» Сузанне обернулась на шепот и увидела подмигивающую Жанну, которая тотчас поспешила на кухню. Пазл сложился: место рядом с Фридрихом досталось ей неслучайно. Одинокий родственник. Одинокая соседка. Два одиноких сердца, так сказать. Жанна предполагала их соединить. Су услышала, как сработал слив в туалете, с шумом открылась дверь, Фридрих вышел и, не заметив ее, пошатываясь прошел в комнату.

А что, прикинула Сузанне, если доверить Фридриха хорошему фотографу, который выставит свет, объяснит, как поставить голову и улыбаться, куда смотреть, а заодно найдет место для больших и слишком подвижных рук, из этого Фридриха вполне можно сделать красавца голливудского типа. Синие-синие глаза без фотошопа. Только бы губу не оттопыривал.

Жанна в самом начале многозначительно обмолвилась, что он работает (что не разумелось само собой). Значит, сможет обеспечить семью. Суть была в том, чтобы сделать из них стабильную пару. Брак. Чтобы Сузанне родила несколько детей и Жанна наконец смогла общаться с ней на равных, как женщина с женщиной, а не как состоявшаяся женщина с одиноким бесцельным существом. На таких условиях их дружба стала бы полноценной. И даже переросла бы в родство, думала, подтягивая замочек молнии на сапоге, тихо выскальзывая на лестничную площадку, поднимаясь к себе.

Дома в первую очередь включила ноутбук. За полчаса нашла и забронировала на три недели номер в гостинице маленького, до сих пор не известного ей городка с длинным названием. Купила железнодорожный билет.

Нужно было доделать одну мелочь по работе, она начала было, но тут застыла, припомнив диалог за столом: «А чем вы занимаетесь?» – «Иногда комбинациями цифр, но сейчас все больше текстами». – «Переводите?» – «Нет-нет, язык не так важен. Это совсем короткие тексты, но они оказывают влияние на здоровье… Это такой проект».

Она на самом деле это говорила? Или придумала только что? А даже если – какая разница, пусть считают ее пиар-агентом, журналисткой, поэтом…

Закончив дела, всю ночь прибиралась. Выносила мусор в баки. Выносила ненужные объемные вещи в контейнеры «Красного креста», раз за разом. Окна Жанны светились до половины двенадцатого, потом осталось только одно, кухонное – до трех ночи. Небо над домом затянуло мягкими сиреневатыми облаками.

К пяти утра не осталось никаких следов пребывания Сузанне в этом жилище. Только кое-какая старая мебель от прежних жильцов, бывшая здесь до нее. За квартиру придется платить до конца зимы, но это не слишком тревожило ее, она не привязывалась к деньгам чересчур – следила только, чтобы хватало на жизнь с ее удовольствиями и необходимостью движения. Другое беспокоило: приходится срываться среди зимы. Опасность холода. Но зима выдалась в этом году теплой, прогнозы оставались бесснежными.

Все, что она хотела взять с собой, поместилось в чемодан и рюкзак. Села на старый, уже ничем не застеленный диван. Засыпать не имело смысла – до выхода оставалось сорок минут. В поезде хорошо дремать. Утром удалось уйти незамеченной.

Дорога – совсем другой модус, все остается за спиной, но то, что впереди, кажется радостным. Асфальт перрона выскальзывает из-под ног, как беговая дорожка. Су идет быстро. Думает: «Только бы сохранялась хорошая погода». Это важно, когда добираешься поездами. Если погода плохая, приезжаешь мокрой, вода стекает с волос, на одежде – темные пятна. Дело не в том, что быть мокрой неприятно, – быть мокрой неприлично, потому что неприлично, когда другие знают, что ты чувствуешь на себе воду. Водитель такси смотрит с подозрением, администратор в отеле с сочувствием. Она глушит в себе тоску по дождю, ведь любит уезжать в дождь, пытаться поймать взглядом путь капель, будто в каждой капле – сообщение сверху, от кого-то далекого и родного, кого здесь нет и быть не может.

Сегодня асфальт сух. Достает из рюкзака яблоко, откусывает. Зубы немного тянет, немного оскомины, но утешительная сладость еды. Бодрящая свежесть фрукта наполняет рот и душу. «Будет хорошая погода», – думает с разочаровывающей уверенностью. Садится на скамейку. Синее табло сообщает, что электричка опаздывает.

Большая негритянка в чем-то этническом, оранжево-коричневом, в такой же оранжево-коричневой чалме на голове, громко организовывает своих троих черненьких ребятишек – на незнакомом языке, в котором изредка проскальзывают английские и немецкие слова. Как можно не улыбаться, глядя на черные торчащие косички и до голубизны белые зубы? Дети не слушаются, но они нравятся Су больше, чем дети Жанны. Если бы у Патрика были такие черные дети, никогда бы не дошло до пощечин.

Когда черные детки вырастут, им будет неприятно думать, что на них смотрели с умилением.

Бородатый мужчина опирается на чемодан. Выкинув в урну огрызок, Су ставит рюкзак себе на колени. Больше не смотрит на других, смотрит вниз, в темноту, на поблескивающие рельсы.

Через окно мчащегося поезда глядит на цаплю, без движения стоящую в пруду. Почему не взлетает – не слышит шума? И почему не улетела на юг? Или она вернулась? Это уже следующий поезд, уже через один, он увозит Сузанне из маленького городка с длинным-длинным названием, где встретила весну. Цапля неподвижно удаляется вместе со своим прудом и с голым, еще зимним деревом; надвигается черное поле, через поле бежит испуганная косуля. Поле, косуля – за цепочку ассоциаций Су вытягивает воспоминание.

Когда-то, вечность назад, Сузанне приехала в небольшой чужой город. Забыла забронировать отель. Нет, не забыла. В тот момент было мало заказов, критично мало – не хватало денег, но был коробок спичек в кармане. Стояла ранняя осень. Заперла чемодан в камере хранения и пошла по улице, ведущей от вокзала куда-то вниз. Шла вдоль проезжей части, и тротуар кончался, потому что кончался город, а проезжая часть шла дальше, и Сузанне шла дальше, но сворачивала в сторону, на узкую дорогу, мимо белых домов с большими ухоженными участками. Дорога становилась земляной дорожкой, продавленной колесами трактора, по сторонам темнели убранные поля. Сумерки незаметно перешли в густую ночь. Сузанне шла над изрытой землей, в которой кое-где виднелись крупные клубни картофеля. Она вздрогнула, заметив силуэт впереди на дороге – как тень, но не остановилась. И когда поняла, что ее тоже заметили, не остановилась. Это был мужчина среднего роста. Вычислить возраст или разглядеть лицо в темноте было невозможно. Кивнув ей, мужчина сказал:

– Косуль не видно. Иногда они здесь бывают. Сейчас, наверно, поздно. А картошку уже убрали. Но у них комбайны дырявые – вон сколько осталось. Или отсортировывают некондицию.

Сузанне сразу почувствовала доверие к этому незнакомому человеку – опасений, логичных при знакомстве ночью в поле, не возникло. По-осеннему мягок был воздух.

– У меня есть спички, – сказала она.

В посадках, разделяющих поля, насобирали сухой травы и мелких веток, развели костер.

– Мне тоже негде ночевать, – сознался мужчина.

– Ничего. У огня тепло.

Клубни картошки были крупные и неровные, печь пришлось долго. Может, какой-то кормовой сорт или вовсе генетически модифицированная, выращенная на бумагу. В беспокойных бликах огня ей все не удавалось разглядеть лица́ случайного знакомого, но ей нравился голос и нравился запах – от него пахло древесным дымом еще до того, как они развели костер. Говорил он с легким шепелявым акцентом, Сузанне подумала, что польским, но не была уверена – у нее не было знакомых поляков. Что-то в его жестах, в небрежно переброшенном через плечо шарфе, да и в самом ужине под открытым небом подсказывало Сузанне, что это художник. Она спросила напрямую – он подтвердил (интуиция, совпадение или шутка?).

Пока картошка пеклась, Сузанне мучилась от голода, и когда наконец можно было есть – без соли, но с золой, горячую в озябших пальцах – впивалась в картофелины, как в счастье. Губы запачкались, стали черными.

Они болтали над тлеющими углями, потом легли по разные стороны кострища, от которого шло тепло. Рюкзак вместо подушки, сытость и тепло – и сладкое засыпание. Но когда угли остыли, стало жестко, и холод из земли пополз в кости – чувствовала сквозь сон. На рассвете не выдержала, встала. Думала, что не будет будить художника, тихо уйдет, но оказалось, что он ушел прежде нее, на земле не было видно даже места, где он спал. Размышляя над тем, можно ли внезапное доверие к чужому человеку объяснить любовью, отряхнула землю с одежды. Достала из рюкзака влажные салфетки и протерла лицо. Салфетка стала черной.

Рано или поздно он станет знаменитым и она узнает его по картинам… (вороны тоже просыпались, перекрикивались, внимательно рассматривали землю) …тогда, быть может, они будут вместе, но пока что важнее другое: выпить горячего кофе. На кофе без молока и сахара деньги были. Поднималась к вокзалу по улице, по которой накануне спускалась. Дома оживали, засвечивались лампочки в кухнях – за окнами завтракали семейные люди. На вокзале выпила кофе и села в следующий поезд, который должен был отвезти ее в следующий город, где ждала зарезервированная дешевая комнатушка в некоем скорее общежитии, чем отеле.

В поезде согрелась. А через несколько дней пришел денежный перевод, которого давно ждала. Сколько времени прошло с тех пор?

Сейчас кажется странным, что счет мог быть пустым, что можно жить, не будучи подстрахованной сбережениями.

Воспоминание, уже проигранное по третьему кругу, резко прерывается, потому что поезд останавливается. Сузанне не любит, когда поезд стоит. Выглядывает в окно – стемнело. В стекле отражаются сидения, пассажиры, за стеклом едва угадывается внешний мир. Видно спускающиеся по холму огни, они время от времени пропадают за качающимися кронами, потом опять возникают.

Стоянка долгая, не станция – неполадки, однако не в их поезде, а в общем движении, объяснил машинист. Так бывает всегда: если один поезд по какой-то причине – из-за поломки или чьей-то попытки самоубийства – сбивается с расписания, сбивается вся система. Поезда раз за разом пропускают друг друга, проезжают мимо станций, запутываются и безнадежно опаздывают. Плохо, если планировалась пересадка, – ушедший поезд, пропущенное время не нагнать, придется долго ждать на вокзале, возможно, всю ночь. Но Сузанне не тревожится – в таких ночах нет ничего страшного, кроме количества кофе, зато утро приходит как воскресение: с чистого листа расписание соблюдается безоговорочно, вчерашние поломки устранены и самоубийцы экстренно социализированы.

В вагоне душно. Сквозь темное небо заходит на посадку самолет, совсем низко – значит, аэродром недалеко. Луч прожектора проходит сквозь стекло, гул, цветные блики. Скользнув взглядом по вагону, Сузанне замечает, что все пассажиры в упор смотрят на нее. Расширенные глаза. Застывшие зрачки. У женщины напротив вздрагивают губы.

Отворачивается к окну. Она, что ли, виновата, что поезд стоит? Свет слепит, но гул самолета затихает, огни исчезают. Неподвижный вагон тих – ни шепота, ни шелеста страниц или пакетов.

Простояв полчаса, поезд наконец тронулся. Сузанне включила ноутбук – сегодня еще ни разу не проверяла почту. Боковым зрением заметила, что женщина напротив читает книгу и остальные попутчики, кто не впал в дорожный транс, занимаются мелкими путевыми делами: листают сообщения, играют на телефонах, слушают музыку, едят бутерброды, студент делает пометки в ксерокопиях научных трудов, пожилая дама вяжет. Все как всегда.

Новое письмо от Шурца. Давно он не писал. «Еще один заказ, хорошо», – подумала Сузанне – но письмо было без вложений и совсем короткое: «Привет, Сузанне! Как у тебя дела? Если у тебя есть возможность, приезжай, пожалуйста, ко мне. С наилучшими приветами…»

Она тревожно удивилась. Зачем приезжать? Привыкла большую часть дел решать по мейлу, но официальная часть писем приходила на адрес Шурца – он сканировал их и пересылал. Проблемы с налоговой? Ответила: «Напиши, пожалуйста, в чем дело!» И тоже – сердечные приветы…

Отель в этом городе пришелся ей по душе – в старом фахверковом здании. Стильный. Вообще на удивление красивый городок с уютной площадью, окруженной домами шестнадцатого века (строители не забыли написать на балках Anno Domini – год Божий – и прибавить нравоучения).

Поднялась на лифте, по пыльной красной дорожке затащила чемодан в номер. Теперь можно расслабиться. Достала из рюкзака сок, печенье, включила ноутбук – толком не решив зачем – музыку послушать, что ли, развешивая вещи на плечики? Нашла в чемодане свой маленький – специально для путешествий – утюг.

Двери шкафа были зеркальными. Стала напротив зеркала, держа в руках футболку. Бабушка стоит возле зеркала. В зеркале отражается комната и женщина с сиреневыми волосами, аккуратным нимбом поднимающимися над высоким лбом. Поверхность зеркала – поверхность воды. Через зеркало течет время, отчего поверхность мнется, покрывается рябью. Бабушка становится старше, становится больной, почти лысой, в смятой постели, но сквозь измученное лицо просвечивает личико младенца – головка тоже едва прикрыта мягким пушком. Бабушка продолжает меняться, становится аккуратно сложенными в земле косточками, сквозь которые просвечивает лицо девочки с бантами – бабушка в детстве, Сусанка в детстве.

Су задумывается: ее бабушка была, собственно, папиной или маминой мамой? Наверно, папиной. Но ей этого никто не говорил. Просто так солиднее. По отцу. Вот картинка – родители вдвоем на море. Молодые, красивые. Похоже, это не живое воспоминание, а одна из афиш, висевших на здании кинотеатра, мимо которого бабушка водила ее в танцевальный кружок. Бабушка никогда не говорила с ней о родителях. Неужели она не спрашивала? Возможно, Сусанна задала вопрос по дороге на танцы, и бабушка, вытянув руку сквозь летнюю светящуюся пыль, указала на афишу с морем и спросила: «Они тебе нравятся?»

Еще одна классическая фигура, на которую в ее детстве не было и намека, – дедушка. Иногда к бабушке приходили солидные мужчины в костюмах. Бабушка запиралась с гостем на кухне, они пили чай с тортом. Кусочек торта передавали и Сусанке в комнату. Иногда гости даже оставались ночевать, но никто из них не мог быть дедушкой. Называть их следовало по имени-отчеству.

Звонок мобильного отвлек, положила футболку на кровать, взяла телефон.

Ведь можно было внести номер в черный список, а она об этом не позаботилась! Снова звонил Патрик. На этот раз он был трезв, так что Сузанне не отключилась, поздоровалась вежливо, собираясь как можно скорее так же вежливо попрощаться.

Патрик сказал, что ходит к психологу. Да, он решился, обратился к психологу. Первого сеанса пришлось ждать два месяца – психологи сейчас перегружены, особенно если оплачивает страховка, а он не мог себе позволить оплачивать в частном порядке, учитывая проблемы с поиском работы. Но оно того стоило. Теперь он все понял. И причины проблем с женой, и своего безответственного поведения, которое привело к увольнению. Но теперь он может попытаться все восстановить. Возможно, Моника к нему вернется, кто знает. Особенно дети. Ему так не хватает детей, он так по ним скучает. Он уверен, что сможет восстановить семью: Моника очень серьезно восприняла его обращение к психологу, она назвала это «жестом доброй воли». Он уверен, что после терапии у него не будет вспышек агрессии, у него уже сейчас большой прогресс. Нужно было просто разобраться с прошлым. Ему объяснили, что его проблемы кроются в детстве. Ян – это шанс, который был ему дан, но который он не использовал вовремя. Да, терапия – дело долгое, может затянуться на годы, но оно того стоит.

Сузанне терпеливо выслушала речь. Время от времени Патрик переспрашивал, проверял, слушает ли она еще. Наконец, несколько раз все повторив, он замолчал. Сузанне, выждав пару секунд и поняв, что теперь ее очередь подать реплику, сказала:

– Спасибо за звонок. Я очень рада, что у тебя все наладилось.

– Я вот почему звоню, – добавил он менее уверенно. – Ты знаешь, это на самом деле помогает. Может, тебе тоже стоит обратиться к психологу?

– Мне? Патрик, когда у меня был муж, я его не била.

– Я серьезно.

– И мне бы не хотелось, чтобы ты мне звонил. Я не знаю, где ты достал мой номер, и мне это не интересно, это можешь рассказать своему психологу. Но я не хочу, чтобы ты мне звонил. Понимаешь?

Звонок испортил настроение, и Сузанне почти автоматически открыла рабочие файлы в ноутбуке. Как ни странно, плохое настроение помогало работе – давало необходимую энергию. Без этого звонка она наверняка отдыхала бы до полуночи, валяясь в кровати с печеньем, соком и книгой.

В половине первого, снова вспомнив о неприятном звонке, подумала, что жизнь нелогична – было бы логичнее, если бы звонил не Патрик, который не должен был знать ее номера, а Шурц, потому что у Шурца ее номер есть. Кстати, на мейл Шурц не ответил. Хотела было набрать, но, посмотрев на часы, только хмыкнула.

Весь следующий день пыталась дозвониться до Шурца – и на домашний, и на мобильный. Только длинные гудки. Через день звонила каждые полчаса – с тем же результатом. «Что за год такой, опять деньги на ветер», – думала об оплаченном на четыре недели вперед номере, шагая по пешеходной улице к вокзалу, чтобы купить билет. Улица была почти пустой.

II

Дом Шурца – грязно-кремовый. Хороший, еще не старый трехэтажный дом, перед входом маленький фонтан и белая лавочка. Сухой фонтан засорен ветками и листьями, лавочка в дождевых пятнах.

Су глубоко вдохнула. Запущенно – это очевидно. Запущенность вызвала в ее сознании другую картину – их квартиру, последние месяцы бабушки. Тряпки на полу.

Здесь тряпок не было. Был серый носок и серый запах – не тот, что в их квартире, но еще более мерзкий, с примесью дезинфекции. Этот запах ударил в нос, когда Шурц наконец открыл ей – ждать пришлось долго.

Су бросилась ему на шею. Они так крепко обнимались впервые, он кашлял и что-то говорил.

Ком в горле, сглотнула, Шурц – единственный человек, с которым она поддерживала связь все годы в этой стране. Эфемерную связь – короткий деловой мейл, денежный перевод. Прошла в дом за ним. Вот мужчина, о котором некогда думала, что он хочет ее. Шла за шаркающим стариком и пыталась сосчитать года, которые его высушили. Сколько ему сейчас, сколько было тогда? Тогда седина была элегантной.

Маленькая кухня, хорошая мебель и техника – и на всем, как мох, слой грязи. Вопрос вертелся на языке – почему бы Шурцу не нанять кого-то, кто будет прибирать или, еще фатальнее, кто будет ухаживать за ним? Они не пересаживались в столовую. Сдержалась, не унизила его, выхватив из рук чайник, хотя смотреть, как опасно вздрагивает его слабая рука – вот-вот упустит и ошпарится – было неприятно. Мысленно перекрестилась, когда подготовка к чаепитию закончилась, осталось лишь смутное беспокойство, что Шурц опрокинет на себя чашку.

– Видишь, я тут не в лучшей форме, – хохотнул он.

– Вижу, – согласилась Су.

– Время… Тебе надо за молодость держаться. Ты как вообще?

– Отлично. Как обычно.

– Я в тебя верил, всегда… Мне с тобой надо будет поговорить, важное дельце, но это после. Сейчас просто поболтаем. Расскажи, как ты живешь. Ты замуж больше не выходила?

– Нет. А если хочешь признаться, что сам придумывал мне типа как заказы и оплачивал мою работу, – я знаю. Зря ты беспокоился – у меня достаточно реальных клиентов.

Шурц неожиданно громко засмеялся – Су сжалась, будто он мог рассыпаться от этого смеха.

– Нет, я не о том… Дела потом, завтра. Я рад тебя видеть, старая подруга!

– И я рада тебя видеть.

Кажется, не расслышал. Сузанне откашлялась – он не отреагировал. Шурц смотрел вниз, будто не слушал ее, а давно дремал. Она отхлебнула чаю и взяла жесткое печенье, оно царапнуло язык. На какое-то время перестала обращать внимание на Шурца, пила чай – давно она не баловалась настоящим чаем. Взгляд упал на срок годности на разорванной упаковке печенья – истек год назад.

– Так ты больше замуж не выходила? – вздрогнула, когда Шурц спросил во второй раз, и улыбнулась:

– Нет, конечно. Кто мне нужен, кроме тебя?

Он снова захохотал небезопасным для целостности тела смехом.

– Девочка, в тебя стоило верить! Я, к сожалению, уже не тот и разобраться не успел. Но я все оставлю тебе, и я знаю – ты доберешься до сути. Я нередко заглядывал в твои тексты: в тебе есть редкое сочетание креатива и дисциплины – и то и другое ярко выраженное. Но дело не в этом… Дело в твоей природе. Послушайся моего совета: брось эту ерунду, твои тексты. Не распыляйся по мелочам, я знаю, ты – можешь достичь понимания. Дойти до сути.

– Если бы мне еще кто-нибудь платил за суть, – усмехнулась она.

– И как же я тебя нашел и вытащил, а? Бинго! Еще когда твои первые работы получал, я понимал – ты единственная из всех… Не ошибся. А они не настоящие были, так – обычные найденыши.

Остро, с неожиданной болью пронзила ностальгия по временам обучения. Из всех соучеников сейчас узнала бы лишь Пама, но вспомнила, что в те времена каждый день с кем-то разговаривала, а не только писала мейлы и рассматривала лица прохожих на освещенных фонарями улицах.

Как с телом: бывает, без болезни и травмы, по ошибке стрельнет, сильно заболит где-то внутри и пройдет через секунду – так и ностальгия прошла. Но они затронули общую тему и дальше легко говорили о днях, когда она могла видеть в Шурце потенциального любовника (в этом не призналась).

Потом он рассказывал о своей жизни до их знакомства. О послевоенном голодном детстве, о старшей сестре, плевавшей в его тарелку, чтобы забрать себе его порцию – она росла, для нее пришло время полнеть, а он оставался низкорослым и худым и таким же злым, как их мать. О чужом человеке с впалыми щеками, появившемся внезапно, о криках и пощечинах матери: как смеет он не признавать вернувшегося отца. О чуде: после развода мама стала доброй, нашла им мягкосердечного отчима, невесть откуда появилось много еды – для него, для сестры, для всех, и даже конфеты и мороженое. И венцом творения – автомобиль. Чудо называлось экономическим. О бездетном неудачном браке, разбившемся о его карьеру.

Рассказывал, что в конце войны было много сирот, и никто больше не интересовался их родителями. Что у него был друг, они вместе сбегали на целый день в овраг. Этот друг мог делать удивительные вещи и утверждал, что у него вообще никогда не было родителей. После попал в приют. В шестидесятые Шурц предпочитал думать, что тот мальчик был евреем, – это поднимало самооценку. Хотя что он тогда мог понимать? Может, этот друг вообще был выдумкой и он сидел в овраге один, зажимая уши от грохота бомбежки? Сейчас не может вспомнить. Больше Шурц не дремал, не отключался, и Сузанне перестала воспринимать его как старика. Как долго она ждала собеседника, со сколькими пришлось спать и пить, прежде чем нашла!

Они расстались за полночь, Шурц извинился, что не покажет все лично, и махнул рукой в сторону ванной и гостевой комнаты – пользуйся, укладывайся. Она приняла душ – грязно, но в отелях она видела ванные и похуже. В гостевой комнате кровать была застелена чистым бельем, однако, похоже, много лет назад. Постель пахла стиральным порошком и сыростью. Открыла окно – спертым воздухом невозможно дышать. Засыпая, приняла решение: она останется тут.

Перед рассветом проснулась от пения птиц в саду. Улыбнулась. На самом деле не пение – верещание, писк, треск, пощелкивание, курлыканье – все вообразимые живые звуки. Сузанне поднялась, умылась и переоделась, спустилась на первый этаж. А дальше все пошло само: сначала почти рефлекторно отнесла валявшиеся посреди коридора тапочки в обувной ящик, потом еще пару мелочей переложила, открыла окна – проветрить. На то, чтобы вычистить все, у нее не было времени и разрешения хозяина, но легкая уборка и свежий воздух сделали дом веселее. Помыла кухню – теперь здесь можно есть без отвращения. Долго драила кофеварку, но не нашла кофе. Накинула куртку и после короткого сомнения решила, что имеет право взять ключ. В конце концов, на почтовом ящике значится и ее фамилия. Заодно вынесла мусор.

На улице, между рядами домов было тихо, только изредка выходил сонный школьник или выезжала из гаража машина. Раннее солнце пахло травой. Ухоженные сады и клумбы сливались на ходу в импрессионистские полотна. Сузанне шла легко и напевала, чувствуя, что начинается другая, новая жизнь, что этот дом – теперь ее дом и что в ее жизни появился человек, которому она нужна. Будет нужна. Ее не пугала перспектива ухаживать за больным стариком – если это цена за то, чтобы обрести свое, по-настоящему свое место в жизни. В супермаркете она купила упаковку кофе, джем и масло (то, что было в холодильнике, выбросила), у пекаря купила свежие булочки.

Возвращаясь, думала, что теперь эта улица станет ее улицей – не так, как раньше, на пару недель или месяцев. Может быть, на всю жизнь.

Вернувшись, включила кофеварку и села у окна. Аромат наполнил кухню. Расставила тарелки и чашки, снова села. Когда Шурц спустится, все будет готово. Кофейник наполнился, кофеварка затихла. Су положила пакет с булочками – они еще сохраняли тепло – в центр стола. Распаковывать пока не хотела, чтобы не теряли свежесть. Положила ножи, поставила джем и масло. Снова села у окна. За мутноватым стеклом шумная стайка воробьев налетела на куст, верещала, суетилась. На земле лежали подвявшие тюльпаны, никто не срезал их. Мягкий свет ласкал растения и ресницы.

Подняла взгляд на часы – без пяти десять. Подумала, что это ерунда, часы стоят, но на микроволновке – тоже без пяти десять. Воробьи улетели. По улице кралась трехцветная кошка, выгибая спину.

В половине одиннадцатого Сузанне поднялась по лестнице и остановилась под дверью спальни Шурца. Прислушалась. Тихо позвала: «Пауль». За дверью было тихо.

Спустилась. Желудок потихоньку начинал ныть от голода, но она не хотела отказываться от совместного завтрака, к которому так тщательно подготовилась. В одиннадцать снова поднялась, осторожно постучала. Тишина. Толкнула дверь.

Шурц спал в своей постели, ярко освещенный солнцем – шторы не были задернуты.

– Пауль!

Он не проснулся. Сузанне подошла ближе и легонько погладила его руку.

– Пауль, двенадцатый час! Нас ждет завтрак!

Она уже поняла, что Шурц не живой, но еще сказала:

– Я булочки купила, кофе сварила… И ты хотел что-то обсудить.

Только потом отскочила к стенке, охнула и прикрыла рот рукой.

Через пару минут еще раз попробовала разбудить Шурца – надеялась, что ей показалось, хотя все было ясно.

– Подожди… – сказала ему или себе, пошла в гостевую, но не нашла там своего телефона, побежала по лестнице вниз, телефон был в куртке, в кармане. Наконец набрала 112.

Услышала женский голос. Попыталась объяснить. Она в гостях. А хозяин спит и не просыпается. Может быть, он без сознания или в коме. Возраст? Точно не знает. Не молодой. Звучало неубедительно, но ей сказали, чтобы она не волновалась, что приедут.

Поднялась в спальню Шурца и сказала: ну вот, скоро приедут. Сузанне успокоилась, села на стул в углу. Кажется, прошло полдня, прежде чем с улицы послышалась сирена. Сбежала по лестнице, бормоча: «Это называется “скорая”?»

Вошли. Поднялись. Констатировали. Вы ему кто? Знакомая.

Сильно хотелось есть, хотя стыдно есть в день, когда кто-то умер. Мазала булочку маслом, сверху джемом. Запивала остывшим кофе.

Племянница Шурца приехала на следующий день. Это была немолодая худая брюнетка с поджатыми губами, глубокими морщинами и темным макияжем. Она смотрела на Сузанне как на редкое насекомое и время от времени делала вид, будто не понимает ее из-за акцента. Вероятно, она считала Сузанне юной меркантильной любовницей дядюшки, что даже немного льстило – юность-то уж лет десять, как ушла. Сузанне с ней тоже не церемонилась, временами слегка хамила, но не увлекалась. С каким-то странным злорадством думала, что племянница эта – наверняка дочка той коровы, плевавшей в тарелку голодного брезгливого брата. Су продолжала жить в комнате для гостей. Ей нравился вид на сад. Она уже знала, что по завещанию дом остается ей, и никаких сомнений или возможностей изменить этот факт у племянницы нет.

Сузанне вытерпела длинные похороны, где о ней перешептывались, а она ни с кем не перекинулась ни словом. В последующие дни занималась документами – эти дела привыкла содержать в порядке. Разобралась с наследованием, налогами, оплатой коммунальных услуг и вывозом мусора. Организовала мелкий ремонт. Фонтан демонтировали, на его место положили лужайку из искусственной травы – Сузанне не собиралась проводить время с внешней стороны дома, а искусственная лужайка по крайней мере выглядела прилично. Наняла людей, которые помыли окна и взяли на себя еще кое-какие хозяйственные дела. Немного, без энтузиазма, позанималась садом. Подсчитав, во сколько обойдется покраска фасада, отложила это дело.

Пылесосила сама – все комнаты, которых было слишком много для одного человека. Дом явно предназначался для семьи с детьми – видимо, Шурц приобрел его, когда еще надеялся на семью-как-из-рекламы. Должно быть, печально в таком доме жить одному. Впрочем, будет время узнать.

Наконец, разрешив все дела, вошла в рабочий кабинет Шурца. С чистыми окнами и протертыми жалюзи кабинет не выглядел чужим или запретным, так что она включила компьютер, а пока он загружался, вытянула один из многочисленных выдвижных ящичков. Шкаф с такими ящичками занимал целую стену, чем-то это напоминало библиотеку ее детства, только здесь были не карточки, указывающие на книги, а целые досье, указывающие на людей. Кое-где с фотографиями – старыми, аналоговыми, как и сама картотека.

Новые хранились в файлах компьютера. Названия папок и документов были, очевидно, сокращениями. Сузанне их не понимала и открывала все подряд, пока что не имея представления, для чего эта информация о людях разных поколений, профессий, языков, стран. Через пару часов заскучала и устала. Даже промелькнула мысль: «Ясно, почему от него ушла жена». Не хотелось думать о Шурце, которого уважала, как о сумасшедшем, но был какой-то душок у этого коллекционирования чужих данных.

Проверила его почту (пароль был сохранен) – масса непрочитанных писем. Среди них четыре от нее самой.

Открыла очередной вордовский документ – и наконец наткнулась на что-то иное, не досье. Текст. Чем он должен был стать – статьей в газету? Письмом?

«Я обратил на это внимание в контексте одного фармакологического проекта, подробности которого не имею права разглашать (и которые в данном случае не играют ни малейшей роли). Скажу только, что это исследование было связано с наследственностью, но, несмотря на все усилия, мне не удалось найти никаких родственников испытуемого. На первый взгляд не редкость – мало ли людей воспитываются приемными родителями. И все-таки какая-то часть найденышей остается совершенно необъяснимой. Я фиксировал немало таких случаев. И особая их примета – повторяемость. Да, еще: я много раз ошибался, но если о настоящих – они попадались в лесу. Всегда. И – повторяемость».

Потом был запутанный абзац, смысл которого Сузанне не поняла, хотя перечитала три раза, а потом более ясный:

«Кто эти дети, то есть эти уже взрослые люди? Какие у них могут быть особые способности, или у них нет никаких особенностей? Мной лично проведенные некоторые пробы показывают, что скорее есть, но здесь необходимо полномасштабное исследование с контрольной группой, а провести его у меня как частного лица нет возможностей. Но, главное, знают ли они сами о своем внеземном происхождении? Осознают ли? Что они вообще думают? И кто их подкинул нам? С какой целью?»

Дальше совсем другое:

«Нужно учесть все возможные последствия огласки. Американская пропаганда в виде голливудских фильмов приучила нас видеть во всем чужом врага, готовящегося захватить Землю. Мое общение с подкидышами показывает, что среди них случаются очень приятные люди. Но вспышки расизма и ксенофобии, а также агрессии неизбежны при огласке. А для чего их нам подкидывают и кто – я понятия не имею, но одно ясно: родителей нет и не было никогда».

Потом еще несколько абзацев, в которых яростно, но не ясно что-то доказывалось. Обрывался текст посреди предложения: «Их всего восемнадцать типов, сопоставление показывает…»

У Су пошел холодок по спине. Она протерла глаза. Шурц, которого она знала раньше, – серьезный седой джентльмен – не мог написать такую белиберду, но писал ее определенно Шурц. Посмотрела дату последнего изменения документа – около восьми месяцев назад. Когда-то она думала, что он хочет переспать с ней, и хотела переспать с ним. Потом он жил один в этом доме и медленно сходил с ума. Но когда человек умер – проблемы со здоровьем, физическим или умственным, не имеют значения.

Хватит на сегодня. Закрыла все и выключила компьютер. Перед выходом рефлекторно потянула один из ящичков картотеки и вытянула из него папку. На обложку было наклеено ее собственное фото – ее лицо. Если не считать того, что фотография была сделана за пару лет до ее рождения. Но это была она в ее теперешнем возрасте, даже прическа та же. Она. И подпись: Кристин Легран, найдена в 1952 году, в лесу, удочерена, адрес, имена приемных родителей. Канада.

Сузанне поставила папку на место и покинула кабинет.

Спустилась, вышла в сад. В соседнем аккуратном саду работал хозяин. Она поздоровалась, он ответил без интереса. Вокруг жили только семейные люди с детьми, Сузанне пыталась наладить связи, но чтобы общаться с ними, нужно было иметь как минимум собаку.

Собаку. Может быть, это идея. Что Патрик говорил о собаке, которой у нее нет?

«Хорошо бы собаку купить», – сказала вслух, потому что так заканчивалось одно стихотворение, которое бабушка читала ей. Но не часто, поэтому она не помнила наизусть. Бунин.

Су села в кресло и прикрыла глаза, слушая, как поют птицы. Почему она не приехала раньше? Они бы пили чай с Шурцем здесь, в саду. Он бы, конечно, не умер, если бы она занялась им раньше. А может, и умер бы. Сузанне попыталась полностью вспомнить стихотворение, заканчивающееся собакой, – ничего не выходило. Ничего не выходило: как она ни старалась думать о другом, мысли возвращались к фотографии Кристин Легран. Причем в безапелляционной, как хватка бультерьера, уверенности, что эта Кристин жила точно так же, как она сама. Эмигрировала из Канады в США, ездила на поездах, сидела в саду чужого, но на тот момент уже своего дома. И можно узнать свое будущее, узнав, жива ли Кристин, – причем казалось, что нет – как же может быть, чтобы она одновременно жила на Земле дважды. Ерунда, живут же близнецы!

Оторвалась от мысли, заставила себя вспоминать стихотворение «Лесной царь», уж его-то должна помнить, его бабушка любила. «Ольховый царь», если переводить дословно. Складывала строчки, а они все не складывались, немецкие наползали на русские, но по крайней мере она перестала думать о фотографии и, разморенная майским теплом, почти заснула. Ей даже снилось сквозь звуки сада: будто она лежит не в кресле, а в кроватке, беспомощным младенцем, и над ней бабушкино улыбающееся лицо, еще совсем без морщин. Снилось усилие, с которым выталкивала из себя воздух, вытягивала губы, чтобы выговорить: «На ручки». Может, это было воспоминание, а не сон, но воспоминание из таких времен, когда память еще не работает. Как бы то ни было, но тяга и тоска по рукам, которые поднимут ее, окружат и будут качать, которые будут коконом, вселенной с запахом бабушки, с голосом бабушки, счастьем присутствия ее, счастьем не-одиночества, была сильна во сне, будто Су на самом деле стала ребенком. Потом ей снилась бабушка в кроватке, в последние дни, долго снилось неразборчивое бормотание (это было на самом деле), а потом снилось (этого уже не было), будто угадывает в бабушкином бормотании: «На ручки», – и берет ее на руки, и, совершенно невесомую, поднимает над головой, и кидает в небо. А потом так же поднимает Шурца, и кидает в небо, и машет им рукой, только они уже не обращают на нее внимания. Остается одна.

Открыла глаза и сообразила, что спала. Тут же нашла возможное решение ребуса фотографии из архива Шурца: она ведь об истории семьи ничего не знает, возможно у бабушки были родственники, эмигрировавшие в Канаду, допустим, до или во время революции, как эмигрировали многие, а дальше – игра генов. Бывает, что люди в семье очень похожи. Это только доказывает, что она – родная внучка бабушки.

Сосед начал стричь траву, газонокосилка выла мерзко и монотонно, Сузанне вернулась в дом и бродила некоторое время по комнатам. Теперь, когда было чисто и проветрено, дом ей нравился. Большая часть комнат в нем была почти пустой – какой-нибудь маленький диванчик и шкаф с голыми полками, и все. Просторно и легко. Никаких лишних вещей – статуэток, картин и прочей ерунды. Она открывала дверцы шкафов, заглядывала внутрь и дышала пустотой. Ей одной еще никогда не принадлежало столько пространства. В спальне Шурца оставила все, как было, только пропустила через стиральную машину пару спортивных костюмов, валявшихся в углу, и сложила в шифоньер. Если дверцы сдвинуть, можно рассматривать висящие на плечиках костюмы – серые, коричневые, черные. Матовую и поблескивающую ткань, галстуки, развешенные с внутренней стороны дверцы, рубашки нежных оттенков. Проводила рукой по пиджакам, думая, в каком из них Шурц был в первую их встречу. Эти пиджаки не носились годами. А когда еще носились – врали, что-то скрывали. Тайное безумие, которое человеку в костюме иметь в себе не положено.

Сузанне попыталась почувствовать боль, закономерную, когда кто-то умирает. Попыталась заплакать – и не смогла, испытывала только грусть оттого, что не получается. «Если бы таких вечеров, как наш последний вечер, было много, – думала она, – я бы сейчас плакала. От слез людям приятнее. Если бы мы созванивались чаще, хотя бы раз в месяц. Если бы Шурц позвал меня раньше, год назад. Или если бы он умер позже. Умирают рано или поздно все, а он умер во сне, безболезненно, после приятного вечера. Разве это плохо? Скорее это везение».

О работе думать не могла, включила на электронной почте автоматический ответ о том, что она временно отсутствует по семейным обстоятельствам, на тяп-ляп докончила два старых заказа и новых не принимала. Она не могла принудить себя работать – такого с ней не было еще никогда. Где-то внутри зрело понимание, что эпопея с физио-суггестивными текстами закончилась. Это была идея Шурца, которую она воплощала для него, и идея умерла вместе с Шурцем. Кто был излечен персональным кодом, тот живет здоровым, листики-вкладыши с ее корректировками еще долгие годы будут продаваться в коробочках с лекарствами, кто умер, тот умер. То, о чем боялась даже задумываться, стало вдруг легко признать: если в первые годы она постоянно совершенствовала метод, выводила новые графические ритмы и фигуры, то в последние время упрощала и упрощала, упрощала для собственного удобства, но и еще по какой-то причине. Появлялось внутреннее стремление к простоте, и в конце концов текст становился просто текстом. Может быть, виноват был сам Шурц, несколько лет назад обмолвившийся в короткой деловой беседе: вся методология, которую им давали, – ерунда без ее изначальных способностей. Так и сказал – изначальных, а не врожденных. То есть во время трехгодичного обучения их обманывали, и дальше следовать обману не имело смысла.

У нее были кое-какие сбережения, теперь, без необходимости оплачивать жилье и покупать билеты, на них можно было прожить примерно полгода. Или даже год – в последние недели тратила до странного мало. Правда, фасад в порядок не привести… А что потом – она не задумывалась. Устроиться кассиршей в супермаркет, что ли?

Через внутреннее сопротивление вернулась в кабинет Шурца. Ну да, фотография двойника… Но ведь нашла объяснение! Кстати, можно еще одно: безумный Шурц подписал ее собственную фотографию фейковым именем. Вошла. Включила компьютер.

Было много однотипных файлов с короткой биографической справкой и фотографиями. Ничего особенного, если не считать, что все упомянутые в них были найденышами. Иногда речь шла о мертвых младенцах. Мусорные баки, люки – хотя Су никогда не любила детей, от этой информации передергивало. Кое-где прилагались сканированные вырезки из газет или скриншоты заметок из интернет-изданий. Поиск матерей, бросивших новорожденных. Иногда матери находились – живые или мертвые. Тяжкие истории. В таких файлах текст был перечеркнут наискось красным, будто это могло исключить их правду из реальности. В других случаях матери оставались неизвестными. С бэби-боксами – читать легче. Истории охватывали последние лет шестьдесят – и весь земной шар. Однако Шурц проделал тут немалую работу, присвистнула она. Причем бумажная картотека, очевидно, тоже оцифрована.

Если младенцы были найдены в лесу, слово «лес» было выделено в документе желтым маркером. Сузанне заметила, что название таких файлов заканчивалось на большую букву А. «Да, Пауль, если бы ты смелее отправлял ненужное в корзину, ты значительно облегчил бы мне жизнь», – пробормотала Су, перетягивая все А-документы в новую папку: она вспомнила утверждение Шурца о том, что «настоящих» всегда находят в лесу. Не знала, правда, что значит «настоящие», и все же потихоньку втягивалась в его игру. Хотела было удалить остальные файлы, но после собственных же слов стало стыдно этих однажды уже выброшенных людей «выбрасывать» снова. (Хотя вряд ли они обрадовались бы, узнав, что их тайны хранятся в чужом компьютере.)

Сузанне просматривала теперь только А-файлы. Без особой системы, поэтому когда ей несколько раз казалось, что именно эти лица она уже видела на других фотографиях, не могла проверить. Дело могло быть в том, что организовано это эльдорадо украденных данных было довольно хаотично: несколько раз информация об уже описанном человеке продолжалась в другом файле – например, описывались его успехи или особые способности. Ничего на самом деле из ряда вон выходящего Сузанне не заметила: пара талантливых математиков и химиков, один известный хирург, одна певица местного значения и так далее. Обратила внимание на другое: классическая семья, долгосрочные браки и собственные дети лесных найденышей, похоже, не привлекали. Или им не удавалось устроить личную жизнь? Немного подумав, Су решила, что это просто признак времени. Так сейчас у всех. Плюс засевший в подсознании собственный опыт сиротства.

Когда надоели однообразные жизни, открыла текстовый документ, не дочитанный в прошлый раз.

«Кто они? Зачем, почему? Кто подкидывает их нам? Должна быть какая-то цель. Мне повезло лично знать пятерых. Ради одного я летал в Боливию, ради другой на Тайвань (это была еще девочка, 9 лет). И оно того стоило. Но двоих нашел совсем недалеко, Нидерланды и Шлезвиг-Гольштейн. А одна – в это сложно поверить – пришла ко мне сама. Якобы искала работу – я готов был найти, придумать работу, обучение – что угодно. Как после этого не верить в судьбу? Или они сами хотели выйти на контакт со мной? Проверял результаты осмотров, анализы – ничего бросающегося в глаза. Иногда глядишь на них – самые обычные люди, ничего особенного, говоришь с ними, кофе пьешь. А потом вдруг секунда – и видишь, что они чужие. Лицо – как маска. А что за ней? Я понимаю, что́ от них отталкивает других людей, почему они ни с кем не могут быть, мне самому иногда хотелось просто встать и уйти. А иногда, наоборот, притягивают, почти патологически притягивают к себе. Как магниты. Но должны же быть у них особые способности? Знания?»

Сузанне кусала губы. Ее раздражали и обижали эти слова, хотя она не смогла бы точно сказать чем. Может, тем, что она флиртовала с человеком, уважала человека и даже – как выяснила в его последний день – была привязана к человеку, который оказался полным идиотом, охотником на зеленых человечков. И в роли зеленого человечка – она сама. Чего уж юлить – она не изучала документы, она искала свое досье. Снова не дочитав, закрыла документ. Открывала и закрывала А-файлы – все не о ней.

А вот и она. Посмотрела на свое фото – привлекательна была во времена учебы! Глаза блестящие, губы красные. Женился бы сам на ней – это было бы умнее, нежели тайком выискивать информацию, и для нее удобнее.

В ее досье была еще одна фотография – старая, черно-белая. Красивой брюнетки с высокой прической и фальшиво-лукавой, но выдающей уверенность в себе улыбкой. Ямочки на щеках. И короткая биографическая справка. Доктор филологических наук. Кафедра иностранных языков. Источник средств к существованию после распада СССР – мелкий бизнес по переводу безналичных средств в кэш в обход налогов, не то чтобы легальный, но не откровенный криминал. (А Сузанне никогда не задумывалась, чем занималась ее бабушка и откуда у них деньги.) Замужем никогда не была. Детей нет.

– Детей нет, – удивилась вслух Су, хотя думала, что подготовлена к такому обороту, все поняв заранее. У ее бабушки не было детей. Теперь лес. «Лес», – нашептывала, пропуская известное и скучное о себе.

Долистала до леса – и снова словно выбили пол из-под колесиков кресла. При чем тут Чернобыль? Младенца обнаружили не в самой тридцатикилометровой зоне, но совсем рядом. В лесу, под ольхой. В мае 1986 (а она праздновала день рождения 1 июня). Младенец не плакал, ликвидаторы наткнулись на него по счастливой случайности. Кроме легкого переохлаждения никаких недугов у младенца не обнаружилось, в том числе не было признаков недостаточного питания в первые дни жизни. Кроме того упоминалось, что никто из этих ликвидаторов в последующие годы не имел связанных с аварией на ЧАЭС физиологических или психических расстройств, однако ни их фамилий, ни более точного определения границ «последующих лет» не было.

Бабушка забрала ее из дома малютки республиканской столицы и привезла в свой промышленный город.

Близость появления на свет к катастрофе тревожно удивила. То ли страх, то ли вина. Как вспышкой, осветилось банальное воспоминание о повторяющейся регулярно ситуации: очередь в поликлинике, чтобы сдать кровь, деревянные сидения, бабушкины ноги – одна закинута на другую и покачивается, черная туфелька-лодочка, матовый чулок. Скука, смешанная со страхом, слово «гемоглобин» и через день – ощущение победы, как после пятерки по контрольной, – «гемоглобин» и все остальное в порядке. Бабушка боялась последствий катастрофы, болезней крови. А она не болела, то есть болела – но не чаще, чем другие. Будто боялась (или те, кто создал ее, боялись) пропустить ежегодный грипп, но кроме него – ничего. Ни ветрянки, ни простуды, ни расстройства желудка. Никакой дозы, никакой опасности, она была здорова, здорова-как-корова, потому что она вообще не…

«Жила-была женщина; очень ей хотелось иметь ребенка, да где его взять?» – вслух процитировала сказку Андерсена. Сколько же ей все-таки читалось, рассказывалось, сколько в нее вкладывалось – а что получилось… «Она пошла к колдунье…» Оборвала себя на полуслове: «Не настоящая». И сказала: «Пора прекратить разговаривать вслух в пустом доме, это выглядит как сумасшествие…»

Расхаживая по кабинету туда-сюда, задела полку, но успела поймать. Выпало только несколько ящичков, посыпалась бумага – лица, судьбы. Ступая по фотографиям и чужим историям, покинула комнату. Спустилась на первый этаж, через дверь – из дома, но не в сад, а на пустую улицу, и пошла по улице дальше, дальше. Хотелось упереться во что-то лбом – в ствол дерева, в стену, но она не могла этого сделать – она же не настолько дура, не настолько чужая здесь. Дошла до магазина. Купила варенье, минеральную воду и бутылку рейнского вина – просто первое, на что упал взгляд.

Почему такая пропасть между «подозревать», «догадываться», даже «знать», но без подтверждения, и «знать» окончательно, с доказательствами? Слабая надежда все же шевельнулась – может, безумный Шурц все придумал? У нее же есть свидетельство о рождении, и дата рождения – первое июня, и отчество – Николаевна. Но она прекрасно понимала, как делались эти документы.

Вернувшись домой, ела варенье и запивала вином и водой. С тем же успехом могла бы есть что-то другое или заниматься чем-то другим, здесь суть была в том, чтобы что-то делать, не сидеть.

«Я люблю сладкое, – Су думала вслух. – Многие любят сладкое. У меня так же портятся зубы, как у других, и я хожу к стоматологу. Мне так же бывает больно и холодно. Все-таки я люблю варенье… как многие…»

Сузанне заедала открывшуюся пропасть, живот раздулся и урчал от варенья и минералки, голова гудела от вина, она заснула в гостиной, на диване, укрывшись пледом, бормоча: «Собаку купить…» Во сне видела лесную воду.

Лесная вода пахнет зеленым. Пить ее страшно, но можно опустить в нее лицо на секунду, а потом долго вытирать его руками – травинки, ворсинки, гниль и свежесть. Лесная вода помогает деревьям сообщаться языком соков. Она аккумулирует редкое солнце, пробивающееся сквозь кроны.

Иногда в лесной воде шумят инопланетяне: непонятно откуда берутся, поднимут брызги, а потом непонятно куда, на свои планеты, исчезают, вроде некоторых частиц, которые в вакууме возникнут и тут же исчезнут. Потом опять появятся в другом месте. С той же планеты или с другой – кто их знает.

Лесную воду не всегда легко найти. Можно пересмотреть сотню прудов в разных лесах и не найти ее. С другой стороны, иногда лесная вода оказывается просто в какой-нибудь луже, в каком-нибудь дворе, и тогда эту лужу надо срочно осушить или обходить десятой дорогой. Или умыться в ней – и сутки после этого не умываться в воде водопроводной (но можно в речной или морской).

Тогда можно стать счастливым, если повезет. Или стать деревом, если не повезет. Что почти одно и то же. Если только дерево растет в хороших условиях, то есть в местности, где его никто не трогает. Это ведь то, о чем мы так часто мечтаем, – чтобы нас не трогали и оставили в покое. Но это невозможно, пока мы люди. То есть само по себе возможно, но это делает нас еще несчастнее, чем когда нас трогают, человек создан для общения и обречен на общение. У деревьев же есть только сообщение, есть птицы, которые вьют гнезда в ветвях, муравьи, которые ползут по стволу, или ошалело прыгающие белки – дерево это все не трогает. Оно тихо шелестит листьями и со-общается с другими деревьями.

Деревья, которые используют и вырубают, совсем не счастливы. Деревья, за которыми ухаживают в садах, не совсем счастливы. Деревья хотят быть свободными, для этого они пьют лесную воду. Данте рассказывал, что деревья – это души самоубийц, самоубийцы – это те, кто очень хотел, чтобы их не трогали, а их все трогали и трогали. Тогда они кольцом окружили ад, и листья у них были серебристые, тополиные, стволы же – как у сосен. Но таким деревьям не дают лесной воды. Так что ничего хорошего.

Лесные воды вливаются в воды некоторых рек и с ними впадают в мировой океан. Иногда они попадают в мясо рыб и креветок, которых мы едим. Если не повезет съесть такое блюдо – лесная вода попадет внутрь, и это уже навсегда. Доза не будет смертельной, как если выпить стакан лесной воды. Но все время придется что-то искать, стремиться и не находить, неутолимая тоска будет тянуть в прошлое, в детство, или волной прибивать к разным людям, которые тоже не смогут ее утолить. Придется далеко-далеко ехать на поезде, всегда ехать на поезде. По ночам будут сниться то солнце, то темные качающиеся ветви, еловые лапы, муравьиные ножки, во сне иногда будет казаться, что тоска утолена, но по пробуждении она будет тяжелой, как зеленый лесной камень в сердце, даже если солнце будет светить в окно, и по постели будут прыгать тени заоконных веселых веток, и блик фиолетового света – это еще что за странность? Сообщение Бога?

Проснулась без головной боли, но с удивлением. Умылась, почистила зубы, позавтракала. Была какая-то натянутость в ее простых действиях – какая разница, у нее во всей жизни была натянутость. Она не думала о вчерашнем открытии, но оно оставалось фоном. Как если бы ей вчера поставили диагноз, объясняющий давно тревожившие симптомы, и сказали, что ее болезнь неизлечима, но не смертельна. С этим живут, надо привыкнуть. Сузанне начала привыкать.

В лесу, в лесу, под ольхой… Ольховый царь… За второй чашкой кофе невольно представила, увидела женщину. Быть может, у женщины все было хорошо до катастрофы, была молодая счастливая жизнь и муж, но потом все взорвалось вместе с реактором, муж исчез, она спасалась от радиации, о которой ей рассказали, кричала, ничего не понимала, не понимала, что с ней происходит, что ребенок уже снаружи. Кровь в лесу. А за третьей чашкой Су видела совсем другую картину: ангелы. Нет, не ангелы, а поднимающиеся из мхов, отделяющиеся от деревьев, спускающиеся с неба комки света, руки-лучи придерживают смеющегося младенца, кладут среди трав, защищая и успокаивая своею ласкою, и исчезают, а издали доносится вой сирен, вверху лопасти вертолетов, но какое до этого дело младенцу? Никакого, над младенцем – травы, над травами – кроны, над кронами – небо, которое наискосок пересекает птица.

Или потом – крашеные стены, толстая женщина в белом халате и мужчина с русыми усами, мужчина: «Да поймите же вы, не заразная она. Не фонит, уже сто раз проверено! Хотите, я счетчик принесу, покажу?» Толстая женщина: «Я ее к другим не положу. Идите, идите отсюда». Гулкий стук каблуков по коридору. Другая женщина, строгая и статная, в белой блузке и узкой серой юбке. Глубокий уверенный голос, которым читала лекции по иностранной литературе в больших аудиториях с отвратительной акустикой: «Я возьму ее».

Продолжая разбирать записи Шурца, Сузанне пришла к выводу, что Шурц был хоть и фриком, но человеком хорошим. Только в голове хорошего человека могла выстроиться такая схема: некие другие – цивилизации, существа (он не уточнял кто и, если не считать упоминания о «внеземном происхождении», не называл инопланетянами – слава богу) – подбрасывают людям людей, младенцев. В отличие от нелюбимых Шурцем блокбастеров, в его собственном представлении целью подкидышей была не колонизация, а (особенно это проявлялось в поздних, старческих записях) спасение или как минимум улучшение мира. Он считал, что «подкидыши» что-то подозревают или знают о своем происхождении и о своей миссии и обладают особыми талантами для ее воплощения. Если бы не была уверена, что Шурц не знает, кто такие Стругацкие, решила бы, что он принимает подкидышей за «прогрессоров».

У Шурца, естественно, хватало ума ни с кем не делиться своими идеями, но он пытался использовать служебное положение для их проверки. Следствием чего и был курс обучения, в котором приняла участие Сузанне. Он подделывал результаты экспериментов и вообще заврался, но так как до этого работником был отличным, его просто на пару лет раньше отправили на пенсию. Для четверых из их восьмерки Шурцу впоследствие удалось установить биологических родителей. Сузанне была уверена, что еще двое – обычные найденыши. Почему – не сразу сообразила: их нашли не в лесу. А в чем она подозревала последнего – Пама?

Сама не знала. По крайней мере, в себе она не обнаруживала ни стремления, ни способностей, чтобы облагодетельствовать человечество. Если у кого-то улучшилось состояние здоровья благодаря ее текстам – восхитительно, но ее саму все эти годы больше беспокоило состояние счета.

– Тогда для чего? – снова заговорила вслух в доме, задала вопрос, которым до нее задавался Шурц.

Для этой страны лето выдалось необычно жарким. Сузанне вела жизнь отпускницы, она так и не вернулась к работе. Она не ухаживала за садом, давая разрастись диким травам, ставила среди этих трав шезлонг и в купальнике, шляпе и темных очках ложилась на солнцепеке. Притворялась, будто загорает, но перед выходом наносила на кожу сильный солнцезащитный крем. Впитывала в себя тепло за все дни, проведенные под дождями на перронах и улицах чужих городов. С закрытыми глазами видела каждый луч, прикасающийся к телу острой радужной полосой, частицей и волной. Несмотря на препятствие, луч, летевший от сгустка-звезды, попадал под кожу. Впитывала в себя его память. Училась у трав фотосинтезу и воссоздавала себя из света. Так целыми днями. Поправилась и похорошела.

Только если перегревалась, падала с шезлонга в надувной бассейн, который купила себе первого июня – слишком маленький, чтобы плавать, но достаточно глубокий, чтобы окунаться в прохладную память воды: из медленного океана плавно вверх, из верхних слоев атмосферы резко вниз, в реку, брызгами через пороги. Достаточно, чтобы читать следы морских птиц, сигавших в эту воду, слышать эхо песен китов, ощущать испражнения морских котиков и смытые в реку удобрения. Утопленника, мазут, радость маленького бобра, голод рыбы и, под конец, корни деревьев, оплетающие водопроводные трубы.

Когда она лежала на шезлонге, сосед выходил стричь траву и смотрел сверху, но его желания Сузанне не разделяла и отвечала синей отталкивающей волной. (Сосед не знал, отчего у него вдруг начались мигрени по вечерам.)

Бывало: Сузанне срывалась, бежала в свою спальню (бывшую гостевую), собирала вещи в чемодан и останавливалась у распахнутой двери дома, глядя на улицу, по которой проходила девочка с собакой на поводке. Порой в интернете искала выгодные железнодорожные билеты, отели – и в последнюю секунду захлопывала ноутбук. Приступы проходили, она возвращалась к солнцу, не отвлекаясь на уколы желаний, порывов, на сложившиеся за годы переездов привычки. Иногда солнце приподнимало ее на лучах на два-три сантиметра над шезлонгом, но перед закатом она осторожно опускалась на не прикрытый полотенцем пластик. На нее садились пчелы, бабочки, кузнечики, муравьи, божьи коровки, жуки, она, не шевелясь, катала их на маленьких зеленых волнах, но если они начинали щекотать кожу, подбрасывала желтой волной, и, не открывая глаз, следила, как они улетают, и отряхивала с себя их мир: пчелиные диктатуры, демократию жуков.

Иногда путала день с ночью и выходила лежать под луну. Тогда, получая изломанные луной лучи, такие отчетливые, как если бы сама брела по бледной лунной поверхности, прикрывала глаза, и под веками проплывали фотографии, которые видела в архиве Шурца. Мужчины и женщины, некоторая часть которых была подделкой (слышала сдавленные крики тайных рожениц, слышала ненависть и страх и ощущала железный запах крови), но другие были настоящими, а что это значило – она не знала, наверно то, что у них были другие роженицы, оставившие их в лесу, – но зачем – никто не знает. Она протягивала руку вперед, и гладила щеку изображенного на фото, и видела, как в ответ на ее прикосновение на лице появляется улыбка.

И вдруг дыхание ее становилось чаще. «Мы», – думала она. Слово, которое было чужим со дня смерти бабушки. «Зачем мы здесь – может, кто-то из нас знает? Нужно найти того, кто знает. Может, кто-то знает, почему я сбежала из страны, в которой появилась на свет – как бы это ни произошло – и от кого бежала все эти годы, страшась провести на одном месте больше двух месяцев. Будто меня засекут, разоблачат, схватят. Что, несмотря на всю осторожность, и происходило – достаточно вспомнить этого Генриха… или как его… Фридриха… Да того же Патрика…»

Сузанне представила, как бы это было – жить среди своих. Среди тех, с кем можно говорить, кто умеет видеть, не открывая глаз, и говорить, не открывая рта. Она видела их лица – как лица братьев и сестер, с которыми была разлучена. Она вспомнила свою забытую любовь – художника, с которым провела невинную ночь под открытым небом, – чем иначе объяснить внезапное доверие к нему, если не тем, что он тоже из нас? Жить среди друзей, которые похожи на тебя и смеются твоим шуткам, жить и спать с человеком, которому можно все рассказать. И вместе радоваться, что так далеки от остальных. Какая это жизнь!

Представляя, Су почти проживала эту жизнь и была счастлива ею. Оглядываясь назад, она пугалась, видя себя загнанным мокрым зверьком среди дождливых дней, дурно пахнущих вагонов и чужих людей. Настороженным, замученным работой, переездами и опасениями.

Но жара нарастала, духота сгущалась. Вечерами соседи собирались за грилем на своей террасе, дым стоял столбом, хохотали и громко разговаривали: в «H&M» большие скидки, по прогнозу будет гроза…

Су не привыкла так долго оставаться на одном месте. Тянут поезда. Сквозь сон: поезд движется и шумит. В шуме поезда всегда есть обреченность. Даже если в нем работает кондиционер, а снаружи +38. Но больше всего – если ты не в нем, если ты в кровати, под открытым окном, и слышишь, как через ночь едет товарняк, и не знаешь куда, но чувствуешь, как вагоны, зацепив твою душу, тянут ее за собой, в неизвестность, в пустоту, душа цепляется за последний вагон лучами, тянется вслед за поездом, тянет поезд вслед за собой, по привычке. Привычки, повторы, циклы – суть всего живого. Лежит пустое тело под открытым окном, лежит и мучается, пока не наступает гроза и не разрешает все вспышками, грохотом, плетьми воды – тени по телу, свет по телу, оборванные лучи, вспышка, грохот, возвращение. Облегченно выдыхает, ощупывает грудную клетку. Вроде бы на месте. Снова стала собой.

К утру гроза перешла в обычный серый дождь, Сузанне, подтянув ноги, с кровати смотрела через окно, как дождь стекает по шезлонгу и бьет в воду ее бассейна. Унылые птицы нахохлились на усталых ветках. Доносились неожиданно близкие голоса соседей. Резкие обрывки разговоров о ночном событии. Что-то с молнией. Выглянула – сосед, соседка и кто-то незнакомый втроем осматривали забор между их садами. Спряталась и задернула штору, чтобы с ней не заговорили. Опять стало скучно, потянуло в дорогу, но она пошла завтракать. Со своими булочками перешла в гостиную, включила телевизор. Попала на новости. Показывали пожарные машины, поломанные деревья и смазанную фотографию шаровой молнии на фоне мглы, рассеченной железнодорожными проводами.

Потом мировые новости. С сарказмом вспомнила убежденность Шурца в том, что некто тайком улучшает мир. Да уж, с каждым днем все лучше. Она редко смотрела телевизор и почти никогда – новости, не читала их ни в газетах, ни в интернете, поэтому события, человеческая ненависть и жестокость, были – как гвоздем по сердцу. Убавила звук, оставив надписи и картинки.

Через несколько минут она оказалась дома. На своей улице, в своем городе. Там, в своем первом городе, где осталась бабушка. Это было так странно, что она застыла с неподвижными зрачками, и прежде чем сообразила включить звук, картинка с ее улицей исчезла, оставив смутное ощущение, что это было не изображение, а случайное попадание в детство и что что-то в этой картинке было не так… Выбитые окна. Тоже гроза? Пошла реклама.

Когда реклама с ее стразами, песнями и плясками закончилась, Су подумала: почему бы вечером не сходить в какой-нибудь клуб. Немножко развлечься. Она еще помнила город, свой первый город в этой стране, хотя и не узнавала – дом Шурца располагался довольно далеко от центра с его шумом, грязью, туристами и мигрантами. Тут тоже иногда слышались из-за заборов русские и польские ругательства, но в целом поселок оставался островом буржуазных добродетелей – и она этот остров не покидала.

И не покинет. Сама не заметила, когда выкинула в контейнеры благотворительных организаций блестящие дискотечные платьица и перестала ходить в бары, клубы. Само произошло. С возрастом. Возраст менял ее, как и всех, – обычный человек. Пока что только ей самой заметны тоненькие морщинки у губ и на лбу. С годами, несмотря на дисциплину в использовании дневного, ночного и для век станут видны всем. «Menschliches, Allzumenschliches», – как говорил Ницше, человеческое, слишком человеческое, все по-человечески, все как у людей. Не замечала, что сама радость от мысли, как будет меняться ее лицо, как она станет похожа на бабушку – сначала на бабушку своего детства, а потом на бабушку в конце, противоестественна и античеловечна.

Допив кофе, выключила телевизор и пошла в кабинет бедного Шурца… наделенные особыми способностями, чтобы улучшить этот мир… немецкий романтик, воплощение немецкого идеализма.

Снова листала украденные данные чужих людей. Лица повторялись, но ничего ей не говорили.

В половине одиннадцатого зазвонил телефон, Сузанне дернула плечами – она уже и не помнила, когда он звонил в последний раз. Правда, взяв в ладонь, увидела на нем пять пропущенных вызовов – в сад с собой не выносила, вообще забыла о его существовании…

– Да, алло?

– Здравствуй, Сузанне.

– Патрик, опять ты?

Его голос был свободным и спокойным – ни агрессии, ни отчаяния. Поэтому она не сбросила, даже немного обрадовалась живому человеку и говорила с ним так, будто никаких конфликтов и просьб не звонить не было.

– Да, это я, Сузанне.

– Как у тебя дела, Патрик? Сто лет не слышали друг о друге. Я как раз о тебе сегодня вспоминала.

(Правда: в новостях был сюжет о семейной драме с летальным исходом, и она вспомнила Патрика – и подумала, что если мужчина мог хоть раз дать пощечину женщине, его надо сразу сажать в тюрьму, а не ждать, пока он ее, ребенка или еще кого-нибудь убьет.)

– А у тебя как?

– У меня все хорошо.

– У меня тоже. Более или менее все… Ты же помнишь, я говорил тебе, я хожу к психологу.

– Да, – она напряглась, и, чтобы сменить тему, спросила: – а как дела у (на полсекунды замешкалась, вспоминая имя) Моники и детей?

Будто была другом семьи.

– Нормально. Мы окончательно разошлись, но теперь цивилизованно – без судов и взаимных обвинений. Мы просто сели, поговорили. Поняли, что оба совершили ошибки, подумали, как их можно исправить, и пришли к выводу, что того, что мы натворили, уже не исправишь. Честнее дать друг другу шанс попробовать еще раз, так будет лучше для нас и для детей. С детьми я встречаюсь регулярно, но стать для них тем, кем мог бы, уже не получится. Попытаюсь быть им другом.

– Стой, и ты решил, это – со мной второй шанс?

На самом деле после всего, что она узнала, после всех досье людей, не способных быть с другими людьми, Сузанне почти готова была дать согласие, и выйти замуж во второй раз, и родить детей – только бы доказать, что это возможно. Но Патрик засмеялся, как хорошей шутке.

– Ох, Су, мне еще долго надо ходить к психологу, кому я такой нужен? Да и с работой сейчас неважно… Контракт временный и не на полный день.

– А у меня, знаешь, тоже перемены в жизни.

– Да? – в голосе прозвучал внезапный интерес.

– У меня теперь есть дом. Это долго рассказывать, но, в общем, унаследовала. Если хочешь, если ты свободен, приезжай ко мне на выходные, – внезапно для самой себя пригласила.

«Почему?» – задумалась после того, как положила трубку. «Только потому, что полгода не была с мужчиной? Что это за капризы, что мы вообще за существа – люди, какие-то биологические роботы с запрограммированными желаниями. Ну да, хочется хорошего секса».

И в этой мысли, как и в мысли о старости, было удовлетворение. Сузанне доказывала мертвому Шурцу, что он ошибся.

Услышала шум мотора и вышла из дома на улицу, чтобы показать Патрику, где припарковаться. Он сказал, что сможет остаться на несколько дней, до следующего воскресенья. Сузанне изобразила радость. Он выглядел совсем не таким, каким она его помнила, – то ли изменился, то ли запомнила неправильно.

Но на всякий случай спросила вечером, когда они шептались за бутылкой рейнского вина:

– Патрик, а ты уверен, что ты сын своих родителей? Может, ты на самом деле усыновленный?

Золотистые отблески свечи играли в хрустальных бокалах (золотистая фигурная свеча стояла у Шурца на полке, судя по толщине слоя пыли, много лет; Сузанне решила использовать ее для «романтического» вечера и установила на журнальный столик).

– Почему ты спрашиваешь? – насторожился Патрик.

Сидели прямо на полу, на толстом приятном на ощупь ковре – таким он стал после того, как вычистила, а при хозяине был сбившимся и липким.

– Да так, тут одно исследование нашла у Шурца… Это тот, чей дом.

– Нет, я-то свой, точно. Я вот думаю: Ян, помнишь, я тебе о нем рассказывал, может, он был усыновленный? Хотя зачем бы в такую бедную семью усыновляли? Нет, наверно нет. А Шурц – это кто?

– Я же говорю, это он мне дом оставил, когда умер. Он не так давно умер.

– А… Понятно. Ну, шустрая же ты.

– Ни фига тебе не понятно.

– Нет? – поглядел на нее с плохо прикрытой надеждой.

– Нет. Мы были друзьями, очень близкими друзьями, – соврала. – И кроме того, работали вместе. Но не это, ты не думай. У него никого из родных не было. Так, была одна… племянница, что ли, – такая дура! Он ее на дух не переносил и к себе не подпускал. Она, конечно, закипела, что дом не ей оставили, ну а что она может сделать? Все черным по белому, и к тому же я здесь прописана уже сколько лет. И вообще, за что ей дом оставлять – она же для него пальцем не пошевелила. Ты бы видел, что здесь было, когда я сюда попала. Все в грязи. Он уже еле ходил, и ни ухода, ни фига. Она только после его смерти подвалила. Ну, как пришла, так ушла.

Много говорила, пока надежда во взгляде Патрика не погасла.

– А ты заботилась о нем?

– Да нет… к сожалению. Я слишком поздно приехала. Он ведь не писал мне, что со здоровьем проблемы. Может, она тоже не знала… А я, кстати, тоже работу бросила. Мы с тобой два безработных теперь, да?

– Я-то работаю. Не те масштабы, что раньше, но сойдет. На хлеб хватает, и депозит не приходится трогать. А кормить мне некого. Какие-то проценты выплачиваю, но Моника все равно сейчас больше меня зарабатывает. Они сами по себе… И я сам…

– И я сама…

Еще пара бокалов, и Патрик разоткровенничался.

– Здесь дело не в том, что «большая любовь» или «сломанная жизнь», – говорил Патрик об их былых отношениях. – Мой психолог, он все разложил по полочкам, и я с ним согласен. Все просто: людям неприятно не оставлять никакого следа в сознании других людей. Особенно если ты с этим другим был близок. Если вы вместе что-то предприняли безумное. Это отсутствие следа в чужой памяти возмущает. Доводит до ручки. То, что ты привязываешься, а к тебе – не привязываются. Будто тебя не было. Люди все время не уверены, что они есть, поэтому стараются оставить след в сознании как можно большего количества других людей. А ты, Су, – как рыба, вроде бы говоришь с тобой или даже… спишь. И в то же время ясно, что назавтра ты не вспомнишь, тебе все равно. Это нехорошо, Су.

– Нехорошо, – согласилась она. – Но я разве виновата? Я отчего тебя про родителей спрашивала… Я у Шурца в документах нашла – он, оказывается, через свое предприятие вовсю воровал данные. Так вот, он выяснил, что я подкидыш. У меня и родителей-то не было, меня бабушка растила, но теперь выходит, что и она – не родная.

– А… – сочувственно протянул Патрик, – тогда мне понятно, я об этом читал. Эмоциональная глухота.

– Нет, ну не настолько. Однажды я все-таки была влюблена. И даже до сих пор храню воспоминание. Я однажды ночевала под открытым небом, у костра, и рядом – с другой стороны костра – спал один человек. Я думаю, я его люблю, потому что невозможно так, – она отхлебнула из своего бокала, – заснуть в чистом поле рядом с совершенно чужим человеком. Как ты думаешь?

– Я не знаю… – теперь Патрик был похож на себя, каким она его помнила. – Мы с Моникой пару ночей спали в палатке… посреди полей, в Шотландии. А теперь – видишь как, никаких чувств не осталось. Но это не под открытым небом.

– Нет, ты ее и до того знал. Это другое. Я все запомнила. И след остался. Слушай, может, поэтому никто потом и не мог в моем сознании… как там – след? Привязаться? Он еще с польским акцентом говорил. А может – не с польским. Он художник.

– Редкую ерунду ты рассказываешь, Су. Какой художник? Какой костер? Но я вижу, что шанса на второй шанс – еще раз попробовать с семьей и с новыми детьми – у меня нет. Я не о тебе, я вообще… Как подумаю – все это с начала, мороз по коже. И ясно, чем все закончится.

– Нет, нету, – покачала она головой. – Но ты скажи, зачем тебе это нужно? Зачем пробовать еще раз?

– Я не знаю. У всех есть дома, машины и семьи. Но это на прежней работе, а здесь – представляешь, у меня тут коллега, так у него вообще нет машины. Я его спрашиваю: парень, ты вообще как передвигаешься? И еще другой есть – гей.

– Вот видишь. У тебя такой второй шанс – пожить для себя, определиться. Может, ты сам в душе гей. Я вот тоже бросила работу, начала определяться и – ты не поверишь! Докопалась до того, что я совсем не отсюда. Родителей у меня на этой земле никогда не было. Вообрази: меня подкинули сюда неизвестно откуда. С другой планеты.

– Да-да, – кивнул Патрик, – у меня такого не было, но я читал о таком. Точно не помню, как называется – то ли расстройство какое-то, то ли синдром… их так много! Когда кажется, что с другой планеты… Я вообще много стал по психологии читать. Даже думаю, не получить ли второе высшее образование. А? Поздновато, но почему бы нет? Начать новую жизнь… Я хочу стать психотерапевтом. Только я не помню, как это явление называется, когда кажется, что чужой здесь и с другой планеты… Но я точно про такое читал!

– Становись, Патрик! – говорила с излишним пафосом, от вина ей хотелось если уж не сделать, то сказать ему что-то приятное. – Вот это твой второй шанс, начни новую жизнь, освой новую профессию, ты же сам знаешь, что финансовые операции – ну фигня это все. Даже я знаю, как эти операции ломать парой подходящих слов.

– Но вот что, Су, если ты так любишь этого художника, мы можем с тобой по крайней мере стать друзьями? Тогда я буду знать, что я для тебя – не совсем пустое место, и это будет профилактикой новых проблем. Только хорошим, настоящим другом.

– Конечно, дорогой Патрик!

Сузанне встала, и в пляшущем свете они скрепили свою дружбу поцелуем взасос. Зацепила ногой бутылку, вино полилось на ковер. (Другая, пустая бутылка меланхолично зеленела в свете свечи). Сузанне задула огонек и пошла наверх показать Патрику, где он будет ночевать.

– Черт, придется снова ковер чистить, – но даже это не испортило ей настроения, к тому же там оставался буквально глоток. Постель она подготовила заранее, так что просто махнула рукой, показывая дверь, и они разошлись по комнатам.

Встала раньше Патрика. Вычистила ковер, сварила кофе и села у кухонного окна, не в силах избавиться от представления, что будет ждать, и ждать, и ждать, пока не поднимется в комнату Патрика и не увидит, что он мертвый.

Но Патрик, живой, хотя и подавленный, с синевой вокруг глаз, спустился около десяти. Лоб его пересекала кривая морщина.

– Доброе утро, – сказала Сузанне. – Помнишь, как мы завтракали на ферме Гут Майфельт?

– Угу, – отозвался он.

– Вот и теперь позавтракаем вместе. Но я вижу, что ты на самом деле болен. Это не твои фантазии.

– Что? А… Я, кажется, вчера поддал лишнего. Хотя не так много мы выпили, ты вот – бодрая, как бабочка. Возраст, нервы, видимо. Надо бы печень проверить.

– Да в порядке твоя печень, садись, тебе с молоком? Сахар вон. У тебя депрессия, как ты и говорил. Я не верила. Но твой психотерапевт – он еще пять лет с тобой будет возиться. Я булочки замороженные испекла, не хотела ходить в булочную. Бери, они как свежие. Вот джем.

– Спасибо. Это женщина.

– Какая женщина?

– Мой психотерапевт.

– Почему ты тогда говорил о мужчине? Я точно помню, что ты не говорил в женском роде, – они сели за стол. – Я тебе предлагаю дружескую услугу. Я тебя вылечу. Бесплатно.

Патрик засмеялся, и мрачное выражение слетело с его лица, как сметенная с мебели пыль.

– Ты что, врач теперь?

– Нет. Я безработная. Но я раньше занималась специальными текстами с терапевтическим эффектом.

– Такое бывает?

– Не то чтобы… Я подозреваю, что я одна такая, потому что Шурца турнули с места, проект провалился. Но у меня многолетний опыт, были и постоянные клиенты.

– И как это должно выглядеть? Твоя терапия?

– Очень просто. Сначала мы с тобой поговорим. У меня еще не вся необходимая информация о тебе. Потом я разрабатываю текст – он может быть довольно странным… Может показаться тебе бессмысленным, дело не в смыслах. Ты его читаешь вслух ежедневно в течение десяти дней, потом еще неделю через день и постепенно снижаешь дозу до раза в неделю.

– И это должно помочь?

– От депрессии точно. У тебя же не рак. Но я и с онкологией работала – как вспомогательное средство. У меня очень серьезные заказчики были, даже большие концерны, я у них над листиками-вкладышами для лекарств работала. Если нет конкретного человека, для массовой аудитории – это сложнее, но возможно, все возможно. Ты понимаешь, если у них для пяти компаний на одной фабрике таблетки штампуют, им нужно постараться, чтобы их таблетки действовали лучше, чем у конкурентов. Тут главное было безответственных людей вообще заставить читать этот долбаный листик, большинство его просто выкидывает и не думает о последствиях. Но и это решаемо – шрифт, цвет… Это даже не моего масштаба задача.

– И как же тебя, такую золотую, отпустили?

– А меня еще не отпустили. У меня выходной… выходные… за свой счет.

Она впервые так открыто говорила о своей работе. Почувствовала собственную значительность, даже расхотелось все бросать.

– Ну так не отпустят. Застрелят. Чтобы к конкурентам не ушла.

Патрик шутил. Она покраснела.

– Не застрелят. Побоятся, что я им нехороший мейл пришлю.

– Как же ты пришлешь, если тебя уже застрелят? А ты умеешь и «нехорошие тексты» делать?

Сузанне пожала плечами.

– И часто приходилось?

– Эй, друг мой, я не хочу сейчас о работе. Так ты согласен?

– Почему бы и нет. Не вижу большой разницы между этим и тем, что мне предлагает мой… моя психотерапевт.

Патрик прилежно читал текст по вечерам, вытираясь после душа. На третий день Сузанне не могла дождаться, когда он выйдет из ванной, постучала, потом открыла дверь. Как и она, он ленился запираться в ванной (или имел смутные надежды). Застала его у умывальника, вода лилась, мокрая бритва лежала, а Патрик стоял, уставившись в одну точку на потолке и держа в руках мокрый лист. Губы его шевелились, пальцы вздрагивали в такт.

– Патрик, – негромко сказала Сузанне, – хватит читать. Одного раза достаточно.

Он не отреагировал. Потрепала по щеке, попробовала подтолкнуть – ничего не менялось. Не знала, смеяться или плакать и как отвести его в его комнату и уложить в постель. Била по щекам. Брызгала холодной водой. Порезала бритвой.

А потом прошло само по себе, он посмотрел удивленно.

– Ты что здесь делаешь?

– Душ хотела принять, а ты застрял в ванной. И часто это с тобой?

– Что?

Патрик посмотрел на лист бумаги в руках.

– Что это было? Я что, сознание терял?

– Похоже на то.

– Никогда раньше не случалось.

– Все когда-нибудь бывает впервые! – успокоила его, хотя у самой колени еще дрожали. – Ну иди уже, я хочу душ принять. Не забывай, что мы просто друзья!

Он посмотрел удивленно: секс – последнее, о чем он мог в данный момент думать. Под глазами легла синева, и вообще выглядел жалко и растерянно.

– Ты знаешь что – наверно, больше читать не надо, – сказала она, когда он выходил. – Не пошло тебе…

– Ага.

На следующий день проблем не возникало. Они вместе приводили в порядок сад. Патрик мог часами работать без отдыха, а Сузанне то и дело убегала выпить воды или съесть что-нибудь. Перебрасывались шутками. «Тебе нужно заняться каким-то физическим трудом на воздухе, – посоветовала она. – Это даже лучше психологии, смотри, как у тебя получается!»

За ужином много говорили о друзьях детства, Яне и Яне, это было приятнее, чем актуальные темы.

Когда Патрик уехал, Су с удовлетворением констатировала: мне его не хватает. Как ответ Шурцу. Ее одиночество не было чем-то аномальным – просто такое детство: с пожилой женщиной, без братьев и сестер, без садика. Еще все эти Яны из рабочих семей во дворе – они не понимали ее рассказов о театрах и Лесных царях. Не высказанная, но существующая где-то над головой история усыновления. Вот и все. Но еще можно изменить, измениться.

Ей захотелось, чтобы кто-нибудь снова приехал к ней. Снова почувствовать неразрывное единство с другим людьми.

«Разве это сложно?» – спросила саму себя. Надо просто разослать мейлы. Ведь есть кому. Противоречия – она собиралась доказать, что она – обычная, пригласив братьев и сестер по «исключительности», – не замечала старательно, намеренно.

Она написала письмо на нескольких языках и разослала по имеющимся у Шурца электронным адресам, на этот раз специально не заглядывая в биографии. Странно было писать то, что думаешь, не высчитывая знаки и звуки, пересечения значений и ритмов. Неожиданная свобода не помогала, вышло не очень удачно. Вначале она намекала адресатам на их с ней общее необычное происхождение, потом распространялась о нерушимой, в каком-то смысле родственной связи и о конце их вынужденного одиночества. Писала о счастье. Описывала проект поселиться всем вместе где-нибудь у моря, на большой белой вилле. Сообщала свой телефон и адрес.

Отправила, начала ждать ответов.

Несколько дней подряд шел дождь, и сад размяк от воды. В лужах завелись головастики. Поэтому, когда вышло горячее солнце, стало жаль. Земля рассыхалась и шла узором из мелких острых трещинок. Поливая землю из шланга под недоуменными взглядами соседей, Сузанне снова приводила ее в состояние болота. Потом надоело.

На этот раз самостоятельно вымыла окна. Нравилось, как становятся прозрачными.

Как-то наткнулась в траве на зеленую маленькую лягушку – такую незаметную, что чуть не наступила. Присела на корточки, разглядывая. Лягушки появляются из икринок, не знают, кто они, откуда. Но зато возвращаются на место появления на свет, чтобы оставить потомство. Если отбросить идею с потомством – может, есть смысл в возвращении? Зеленая шкурка блестела, лягушка замерла, большие глаза казались пустыми, но Сузанне знала, что животному страшно. Куда вернуться? Найти лесок под Чернобылем? Отрицательно покачала головой – ее туда не тянуло, и она боялась туда ехать. Лягушка отчаянно-далеко отскочила и пропала в траве. В родной город, в проданную за смешные деньги квартиру?

Вспомнила об этой вселенной: о двух крошечных комнатах, полных книг и воздуха, о полированной мебели, о раздвижном стекле, за которым голубовато поблескивал хрусталь. Об отражающейся в стекле прямой спине и высокой прическе женщины, сидящей за письменным столом. В этот мир вернуться невозможно – он исчез еще до отъезда.

Она из сада услышала звонок телефона. Подбежала.

– Здравствуйте. Меня зовут Керстин Зайтинг, – сказали мягким, приятным голосом с той стороны. Посторонние шумы создавали звуковой фон: дальние разговоры, стеклянное позвякивание, эхо. Не похоже ни на жилье, ни на улицу – скорее какое-то большое, полное людей помещение. Это мешало. Сузанне, давно ждавшая звонка, какой-то реакции на ее рассылку, растерялась и не знала, что ответить.

– Здравствуйте.

– Я по поводу вашего мейла.

– Да-да, я догадалась. Это так прекрасно… Я так ждала, что вы откликнетесь. На самом деле.

Тишина на том конце. Сузанне растерялась еще больше и выпалила:

– Может быть, вы заедете ко мне?

Ответ еще на пару секунд задержался. Слышались шаги других людей и голоса в отдалении. Потом послышался крик, Сузанне вздрогнула, но Керстин сразу сказала:

– Конечно, об этом я и хотела договориться.

– Вам дать мой адрес?

– У меня есть.

После разговора Сузанне стало не по себе. Социальные связи – залог счастья, так пишут в бесплатных журналах страховых медицинских касс. Но чужие люди – всегда опасность, это усвоила с детства. Она приглашала условных «своих», однако голос в трубке был хоть и приятный, но чужой. Очень чужой.

Сузанне открыла дверь.

У входа стояла худощавая высокая женщина, сначала показалось, что блондинка, но нет: седые некрашеные волосы собраны в хвост на затылке. Тонкие губы, тонкий, слегка загнутый вниз нос, немного странный, раскосый разрез глаз. Необычная внешность, признала Сузанне, но не так чтобы совсем экзотическая. Они поздоровались, пожав друг другу руки, как это принято здесь, но не там, где Сузанне выросла.

– Мы говорили по телефону, – сказала женщина.

– Да, я поняла. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Кофе?

– Лучше воды. И перейдем на ты – все равно ближе, чем мы друг другу, здесь никого для нас нет.

Сузанне кивнула и вышла на кухню за водой. Сердце билось торопливее обычного – волнение. Как же это нормально, по-человечески.

– Меня зовут Керстин… спасибо!

Сузанне налила минеральной воды в прозрачный стакан. Пузырьки газа ринулись вверх.

– Ты – Сусанна, я знаю. Я получила от тебя электронное письмо. Ты зря затеяла эти письма. Безответственно и глупо. Но, я думаю, у тебя ничего не выйдет. Больше никаких ответов не было, или я ошибаюсь?

– Ну почему не было? Меня в строгой форме попросили не вмешиваться в личную жизнь. Один господин даже пригрозил полицией.

– Но на большую часть не ответили, я предполагаю. Или – знаю. Я куратор, Сусанна, и, получив твой мейл, я решила, что будет лучше, если мы с тобой пообщаемся. Я привыкла называть себя куратором, потому что, мне кажется, если войти в местную систему понятий, это подходит. Но это всего лишь слово. Ты можешь спрашивать меня – о чем захочешь. Я не уйду, покуда мы не выясним все, что тебе нужно, чтобы твоя дальнейшая жизнь протекала беззаботно.

– Хорошо, первый вопрос – что такое куратор? Что вы… ты курируешь?

Сузанне села напротив и посмотрела в бледно-голубые глаза собеседницы. Ей показалось, что зрачки меняют форму: то становятся вытянутыми, как у некоторых животных, то почти ромбообразными, но от качающихся кустов за окном падала тень и не давала рассмотреть.

– Молодец, ты сразу спросила обо всем! Я попробую объяснить тебе, Сусанна. Но сначала задай следующий вопрос, я ведь знаю, что он у тебя на языке.

– Зачем мы здесь? – подчиняясь, спросила Сузанне, почти без вопросительной интонации. Подумала о Шурце.

– Один из основных вопросов. Им задаются здесь все, кто мыслит. Люди. Зачем мы здесь? Почему мы здесь? Какая у нас задача в этом мире?

– Ну и какая?

– Та же, что и у остальных, Сусанна. Задача – просто жить. А вот что касается «зачем» – это проще, даже проще, чем ответить на вопрос «зачем мы там». Любопытство. Стремление понять. Познание. Мы есть не только среди людей, но и среди животных, даже среди микроорганизмов – бактерий, вирусов. Мы хотим понять, а для этого нужно побыть.

– Ага. Все понятно. Мы здесь, значит, с научными целями. Изучаем. Для этого меня заслали сюда как агента, а я, стукнувшись головой при посадке, потеряла память! – старалась иронизировать, получалось плохо. Керстин попыток не заметила.

– Нет. Изучать – означает смотреть со стороны. Разбирать по частям. Чтобы изучать, не нужно жить тут. Но мы стремимся познавать. Найти настоящее. Для этого надо быть. И – ты должна понять – никто не посылал тебя сюда. Это твоя воля. Наша – только в той мере, в какой мы все – одно.

– Я не понимаю.

– Отсюда, из этой жизни, понять на самом деле сложно. Мне тоже. Но по-другому нельзя было получить возможность понять эту жизнь. После мы разберемся, Сусанна, после всего. Просто понять, что представляет собой человеческая жизнь, невозможно, если принести с собой свой… лучше всего соответствует слово «опыт». Или память. Если знать, кем и чем ты был до появления на свет, ты проведешь тут совсем другую жизнь, иначе будешь оценивать все, что происходит с тобой. В эту жизнь надо приходить чистыми, и мы приходим чистыми. Мы появляемся и умираем, как люди, а потом пытаемся осмыслить. И только куратор приходит загрязненным, с элементами памяти. Куратор – тот, кто наблюдает за процессом и предотвращает кризисы. Куратор частично сохраняет предыдущий опыт – иначе не сможет контролировать. Но только частично… Куратор – такой же человек, как остальные.

– Хорошо. Понятно. Значит, ты кое-что помнишь, чего не помню или не знаю я. Тогда следующий вопрос – вы… то есть мы – откуда мы пришли? С другой планеты? Кто мы?

– Видишь – следующий глобальный вопрос: «Откуда мы пришли». Им тоже задаются здесь все интеллектуалы, типично для местного понимания жизни. Как и представление, свойственное плотной материи, – Керстин без смущения ущипнула Су за руку, – что жить можно только в гравитационных узлах, полных массы. В замедленном времени. На самом деле есть много разных способов осознанного существования. В каком-то смысле живо почти все. Мне трудно объяснить, откуда мы. Можно сказать «не отсюда», если тебе это поможет. Но я не уверена, что можно сказать «из другого места». Мы тоже связаны с пространством, временем и вселенной, хотя иначе. У меня пока не получается объяснить лучше. Но у меня много свободного времени, и я много думаю об этом – человеческим способом, я ведь человек. Если у меня будет прогресс – я тебе обязательно позвоню.

– Хорошо. Это как раз не так важно, по крайней мере пока. Даже закономерный вопрос – когда за нами прилетит дежурный звездолет – меня пока не слишком интересует. Пока меня интересует жизнь тут. И такой вопрос: кто из наших еще знает, кроме меня и тебя? Только желательно про людей, с бактериями встретимся в другой раз.

Снова попытка шутки, снова Керстин не улыбнулась.

– Некоторые смутно догадываются. Чувствуют себя чужими здесь – ничего не удается поделать с этой ностальгией. Но, может быть, в ней ничего особенного нет, так чувствуют себя здесь многие местные, а те, кто по каким-то причинам остался без биологических родителей, – вдвое чаще.

– Откуда ты знаешь, как чувствуют себя местные? Ты знаешь все? Ты все время показываешь, что знаешь мои мысли лучше меня, – зачем? Откуда ты знаешь, как меня звали в детстве? Вы все знаете, то есть мы, я хотела сказать. Правда, я ничего не знаю…

– Сусанна, я куратор, это, если по-местному говорить, моя обязанность – знать о тебе некоторые вещи. Нет, мы знаем не все. Я знаю, что чувствуют местные, потому что читаю газеты, блоги, книги. Ты тоже это знала бы, если бы задумалась. Если бы мы все знали, мы бы не приходили…

– Ладно, я не хотела задеть тебя. И что, никто ничего не замечает?

– А что замечать-то? Мы растем, стареем и умираем, как все люди. О том, что мы после этого оказываемся дома, никто знать не может, здесь это просто нечем фиксировать. Была пара энтузиастов до Пауля Шурца, с очень странными о нас идеями, но все это несерьезно. А то, что младенцы спонтанно появляются, – кому это интересно? Здесь такой кавардак – никто ничего не знает, особенно во время паники – ребенком больше, ребенком меньше. В большинстве местностей вообще никто не считает… С животными сложнее, они пристальнее следят, кого и где им подкинули.

– Но Шурц все-таки заметил. И находил отличия.

– Ну да, в принципе мы должны оставаться обычными людьми. Но бывает – по человеческим законам, в ответ на стимул – просыпаются нетипичные для людей способности. Особенно если третьи лица намеренно пытаются их вызвать или если один из нас – по ошибке – воспринимает угрозу своей местной жизни как настоящую угрозу себе. Я пытаюсь это блокировать, но справиться сложно, как и с ностальгией. К счастью, такие случаи редки. Так было с тобой и твоими текстами. Надеюсь, я не удивлю тебя, если скажу, что они на самом деле действовали? Хотя не всегда так, как ты планировала. У меня много сил ушло на нейтрализацию последствий… Но это все маргинальные явления.

– О’кей, ладно, я сдаюсь, в том что касается глобальных тем и моей прекрасной космической родины. Но я вот чего не понимаю. Знаешь, в современном мире есть такая чудная вещь – бэби-бокс. Такое окошко, куда можно анонимно положить новорожденного ребенка. Кто у нас заправляет, собственно, подкидыванием? Кто придумал это правило – подкидывать младенцев в леса, а в моем случае – еще и прямо под горящий реактор? Ничего умнее вы придумать не могли?

– Не вы. Ты сама, – мягко поправила ее Керстин. – У нас не бывает принуждения, бывает только свобода. Ты… Это очень трудно объяснить. Правила нет, вообще нет и не может быть никаких правил. Правила – это не наше, это местное. Но тебя, как и многих других, тянуло в лес, потому что он в своей целостности и вместе с тем отдельности каждого организма… не то чтобы мы были похожи на лес, а лес – на нас, но лес кажется нам знакомым пунктом, с которого можно приступить к познанию незнакомого. А почему ты выбрала взрыв – я могу тебя понять… Тогда ты еще не могла знать, какое значение катастрофа имеет для мира людей, ты просто искала точку отсчета в высвободившейся энергии, по некоторым причинам она близка тебе. Точно так же как в эту страну и в этот город ты попала только потому, что тебя тянуло ко мне, и кружила потом…

– Но почему тогда я не могу себя понять, почему я не помню!

– Тссс! Ты спроси у кого-нибудь из местных, почему они выбрали конкретно этот день для рождения, а не другой. Никто из людей такого не помнит. До трех лет вообще мало кто себя помнит.

– Хорошо. Но вернемся к другим нашим. Даже если они ничего не знают – я думаю, что план мой хорош. Если они все чувствуют себя, как ты говорила, чужими, нам надо держаться друг друга. Скинуться, купить виллу на берегу моря и жить вместе. Белую. Если на вилле не поместимся, выкупить небольшой отель. Нам будет хорошо вместе. Мы будем понимать друг друга, сможем общаться, влюбляться. Я ведь однажды одного из наших узнала, почти влюбилась…

– Сусанна, не ври себе. Я же говорила, мы рождаемся без опыта, никто, кроме нас двоих, не знает о нас. От появления на свет до смерти это простые люди, и мало кому из них повезло попасть в такие оранжерейные условия, как тебе. Иногда они вспоминают лес, но у многих тяжелая, скверная жизнь. Подумай, какая судьба обычно у сирот. Ты им не нужна… а они не нужны тебе. Ты знаешь, в каком-то смысле мы такие же люди, как все остальные, у нас есть та же, короткая или длинная, жизнь. Те же проблемы. Нам не нужно сбиваться в кучу, мы здесь не для того.

– Но мы же похожи, мы могли бы…

– Это иллюзия, с которой тебе лучше расстаться. Двое одиноких не перестанут быть одинокими, если их поставить рядом. Не думай об этом. Когда мы уйдем отсюда, мы сможем встретиться – настоящими. Но не здесь, здесь нам мешают наши косные человеческие личности. И, кстати, этот мужчина, о котором ты думала. Что-то там ночью, у костра – да? Он обычный человек, не наш.

Керстин смотрела, слегка склонив на бок голову, приподняв почти пустой стакан, но не допивая воду. Кажется, она пыталась показать сочувствие. Продолжила:

– Раз ты уже знаешь, думай о том, что тебя ждет потом. Дома. По-настоящему дома. Вся тоска, которую ты знала до сих пор, это тоска по дому. Ты боялась привыкнуть к какому-либо месту, чтобы оно не заменило тебе дом. Все твои страхи – страх не вернуться. Но все равно, как ты проживешь жизнь, возвращение гарантировано – после фиктивной смерти. Думать, представлять, как это будет, разрешается. Это помогает. Хотя даже у меня нет возможности представить наш мир адекватно, а у тебя и близко быть не может. Только никаких самоубийств, поняла? Нельзя. Надо терпеть. Ждать.

– Фиктивный брак у меня уже был, а впереди – фиктивная смерть. Подходит для фиктивной жизни, – усмехнулась Сузанне.

Поймала себя на странной мысли, надежде. Удивилась. Не знала, как сформулировать. Надеялась, что Керстин сама догадается, прочитает мысли, но та не догадывалась, поэтому говорила осторожно, только по мере произнесения слов начиная понимать, что, собственно, имеет в виду. Пока говорила, губы сохли, как в лихорадке, будто куда-то бежала, и сердце билось чаще, но на самом деле это было приятное ощущение – ощущение цели и смысла.

– Все-таки я поняла. Поняла и представила – по крайней мере все, что, как ты говоришь, отсюда можно понять. Но жить беззаботно у меня не получится. Ты знаешь, Керстин, я раньше часто ночевала в отелях. И во всех отелях есть телевизоры. Я их включала, но очень редко, потому что всякий раз попадала на неприятные картины и рассказы, на людей, которые издевались над людьми. Зачем мне это? Мне выпала хорошая жизнь, жизнь берегла меня. И я себя берегла – меня с детства приучили быть осторожной и ответственной. Из нескольких критических ситуаций я легко выскользнула и легко отдалилась от них. Забыла. Но никогда не забываешь, что нельзя выглянуть в окно. Как у Бродского? «Не выходи из комнаты». Можно не выходить, но сколько можно? Хуже катастроф и болезней жестокость людей против людей… Я не могу этого принять. Она может быть связана с любой идеей, даже очень симпатичной на первый взгляд, или с поиском удовольствия. А может быть ни с какой идеей не связана, просто… И мне страшно. Ты знаешь, мне страшно жить в таком мире. Но это не значит, что я хочу «вернуться».

Су заметила, что Керстин невнимательно слушает, и волнение из приятного стало неприятным. Она попыталась зайти с другой стороны:

– Вот Шурц, я его записки читала. Она такой хороший человек был, оказывается! Хороший человек в том смысле, что видел хорошее в окружающих. В нас, в пришлых – тоже. Он ведь боялся за нас, и вместе с тем он верил, что мы здесь не просто так, а чтобы что-то изменить. Изменить к лучшему, понимаешь?

Керстин покачала головой.

– Мы не можем. Что мы можем здесь, в чужом мире?

Сузанне попыталась поймать ее взгляд, но не получалось, как будто смотришь просто на лед, а не в глаза:

– Но мы должны! Мы же особенные, мы из другого, чистого мира, если даже я своими буковками могла как-то повлиять… Надо только захотеть… все исправить… Ты сама говорила, что у нас могут проявляться способности – так? Почему нет?

Керстин снова покачала головой.

– Мне нравится твоя мысль, ты добрая девочка. И я понимаю, как тебе трудно выносить то, что происходит сейчас в твоем родном городе. Но ты не там, и ты не должна об этом думать.

– Но почему? Мы могли бы – подумай…

– О чем? Ты напишешь стишок, который спасет мир? Не обманывай себя, Сусанна, ты на это не способна. Никто не способен. Здесь, в этом живом мире, все с самого начала пошло неправильно и слишком быстро. Нам этого не изменить. Бедные-бедные, люди мучают друг друга и обвиняют самих себя, но причина не в них.

Керстин посмотрела на Сузанне, та промолчала.

– Я тоже иногда думала об этом. Сравнивала с нашим и другими живыми мирами – это ведь не первое для меня путешествие. Я догадалась. Когда здесь только появилась жизнь… первые клетки, едва только живые… Энергии было много: сверху солнце, снизу тепло от ядра, движение ветра, движение волн. Можно было расти, объединяться и разъединяться. Так и было первое время. Но однажды одна живая клетка поглотила другую живую клетку. Ты же понимаешь, что сознания у клеток нет, они не могли думать о последствиях. Я имею в виду далекие последствия, самоубийственную цивилизацию. Простые последствия – легкий доступ к энергии – это понимает и клетка. Такими они были: клетка-Авель и клетка-Каин, если хочешь на языке теологии. Тогда все и пошло быстро, слишком быстро, и остальное было неизбежно: необходимость выживать вопреки другим и за счет других, агрессия. Использование чужого тела сделало возможной невероятно быструю эволюцию, скоро добравшуюся до сознания… Но без толку – получился дикий мир, где все зарятся на чужое и большинство существ не способно обеспечить себя материей и энергией иначе, чем получая ее за счет других существ. Мир, в котором появилось страдание. Пока здесь не поживешь, этого не поймешь, издали нас лишь зачаровывала скорость.

– А у нас страдания нет?

– У нас ушло намного больше времени, прежде чем мы начали сознавать. Мы, правда, и появились гораздо раньше. Но мы не пожирали самих себя и остались собой. По сути мы все – то самое первое, спонтанно появившееся существо, развившееся до сознания. Да и на Земле – все та же клетка; забыв, что она бессмертна в делении, она пожирает саму себя. У нас нет страдания – у нас его не может быть. Оно не вписывается в систему. Есть только… Я называю это свист пустоты. Но это – не страдание.

Когда ты вернешься домой, ты больше не будешь знать одиночества. Знаешь, в лесу деревья делятся друг с другом светом, водой и мыслями через сплетенные корни. Это похоже на нас: сплетаемся корнями и руками, и по нам скользят другие. Мы не отрезаны друг от друга, как люди, пространством и временем – мы сами пространство и время. Мы вместе – как дышащий цветок света. И все же каждый из нас – единственен и свободен. Это здешнее устройство предполагает жесткие границы, отдельность – иначе тело не может функционировать. Нам жесткие границы не нужны. В то же время ничто не принуждает нас к сотрудничеству, как здесь принуждает общество, – мы можем отделяться, возвращаться, когда захотим. Прийти сюда – тоже была твоя отдельная воля. Если есть у нас смерть, то это лишь изменение форм в нашем единстве. Мы так росли. Мы не вредили друг другу. Если пользоваться местными понятиями, мы счастливы и вечны – пока есть вселенная.

– А «свист пустоты»?

– Я сама придумала это выражение. Может, это моя местная выдумка, мне не все доступно. Просто вселенная не бессмертна, знаешь? Но это здешнее все-таки. Настоящие мы – вечно счастливы.

– О, да я прямо в рай попаду после смерти!

– Да, – засмеялась Керстин, – я думаю, мы невольно повлияли на местные религиозные представления… Бессмертная душа, освобождающаяся после смерти, – это наверняка кто-то из наших почувствовал.

– А у людей ее нет?

– Какой сюрприз! Я тебя религиозной не считала. Ты же имеешь представление о том, как все работает – тело, мозг, психика. Где здесь место для «души»?

– Ну не знаю. Должно же что-то быть. Ад – он тоже есть?

– И я не знаю, – Керстин все вертела в руках пустой стакан. – Может быть… Мы ведь живем здесь по местным правилам, обычной жизнью. И далеко не все, как ты, мечтают стать супергероями и кого-то спасать. Обычные люди – среди нас есть и злые, и жестокие… Возможно, осмысливать опыт зла – это ад. Но я не знаю, мы ведь не далеко ушли в понимании здешней жизни. Прежде религии мы пытаемся осмыслить простейшие вещи – существование в человеческом теле, рост тела, элементарные взаимоотношения между людьми… Когда начинаешь с нуля, это все довольно сложно поддается пониманию. Вот, например, опыт твоих взаимоотношений с приемной бабушкой. Сейчас у тебя пошел уже не аутентичный опыт, потому что ты слишком много знаешь, но…

Глядя вверх, видишь лицо и говоришь: «На ручки». Теплая вселенная рук окружает тебя.

Маленькое морщинистое старушечье лицо снизу. Протягиваешь руку и вытираешь слезу. Вот же она. Как это – нет души.

– То есть у бабушки бессмертной души не было, и она умерла окончательно?

Керстин удивленно подняла брови.

– Ты это еще тогда знала.

– Да… А как вы… то есть мы, как это у нас, какие между собой отношения – не человеческие?

– Я же тебе пыталась объяснить. Привязанности в человеческом смысле у нас не существует. Она с необходимостью вытекает из инстинкта самосохранения и других местных особенностей развития жизни. Привязанности, взаимная забота, опека беспомощных, любовь к близким и к партнеру – все это обеспечивает выживание популяции в местных условиях. Так же как и агрессия против чужих и борьба друг с другом. У нас – совсем иное. Мы свободны. Мы отдельны. И в то же время – мы одно. Это можно сравнить только с музыкой, Сусанна: мы с тобой – звуки в одной мелодии, и мы скоро, ох, по нашим понятиям совсем скоро, вернемся в эту мелодию. Поверь мне. Все будет хорошо.

Совсем по-человечески Керстин обняла ее за плечи и погладила по спине. Все-таки она тоже была наполовину человеком. А Сузанне – почти полностью.

– А если я отказываюсь от этого?

– От чего?

– От вашей… нашей цивилизации – или что это вообще? От другой жизни.

– Ты не поняла, – ласково усмехнулась Керстин, – от тебя ничего не требуется. Живи, как хочешь, живи своей местной жизнью и не заморачивайся. Лучше всего забудь, что ты знаешь, а на самом деле ничего ты и не знаешь. Что-то ты у Шурца раскопала, что-то я тебе рассказала, но осознать настоящую действительность невозможно с помощью мозга с ограниченным количеством нейронных связей. У тебя – обычная жизнь, как у всех. Но когда эта жизнь закончится, то есть когда ты для окружающих умрешь, ты вернешься в свое истинное существование. Конечно, оно не будет иметь ничего общего с твоей здешней личностью, но и ее ты не потеряешь окончательно: ты наконец сможешь осознать и понять ее, потому что получишь возможность понимать лучше.

– Но я не хочу.

– Послушай, при чем здесь неизвестный художник у костра и твоя бабушка? Ее уже пятнадцать лет как нет в живых. За эти пятнадцать лет ты вспоминала о ней считанные разы – и почти все в течение последних шести месяцев. Ты ее практически выдумала заново. Да и в церкви я тебя ни разу не замечала – это к твоим поискам бессмертной души. А твой польский художник – вообще пустейшая фантазия, ну провели вместе несколько приятных часов, вместе удовлетворили голод. Но тебе понравилась ситуация, а не человек. Речь ведь не идет о том, чтобы отказываться от человеческой жизни. Ты живешь, как все, умираешь, как все, а потом в качестве бонуса, бесплатно и безусловно, получаешь бессмертие.

– Бабушка любила меня… Но дело не в этом. Я не хочу бонуса. Я не хочу преимуществ, которых нет у других. Я, как все люди, не хочу умирать, никогда. Но если здесь все смертны, я не хочу бессмертия. Это возможно? Убрать или убить эту настоящую мою сущность.

Керстин сжала двумя ладонями стакан. Ее глаза стали похожими на стекло этого стакана.

– Да. Я понимаю. Это возможно. Хотя это ударит по всем нам. Для всего. Это как… как если по-человечески – больно. Свистящая пустота. Но мы – свободны. Мы можем выбирать. Твою истинную сущность возможно убить. Но сейчас говорит твоя человеческая личность. Не настоящая ты. Поэтому я не могу решать. Я… я должна…

– Посоветоваться с начальством, – закончила за нее Сузанне.

Керстин осторожно положила на столик то, что осталось от стакана: ровные осколки прямоугольной формы.

– Не смейся. Ты одна из нас, ты тождественна мне. Это все равно, что… если ты предложишь мне отрезать руку. Но ты свободна. Ты можешь решать.

– Вот и отлично. Хочешь пообедать со мной? Я приготовила ризотто, сама впервые попробовала. Гостей отпускать без обеда – некрасиво. А потом посоветуешься где надо, когда будет время, и еще раз зайдешь.

Керстин ничего не ответила, но взяла Сузанне за руку и посмотрела ей в глаза. Сузанне будто ударило током. Она не видела глаз перед собой. Она видела белизну, по которой пробегали вспышки. Керстин ее отпустила, скорее оттолкнула. Сказала: хорошо.

Быстро вышла и захлопнула за собой дверь.

Перед закрытой дверью Сузанне поняла, что ей страшно. Ризотто…

Прошло несколько дней. Сузанне провела их в лихорадочной полурадости, полутоске. Но вот, я обычный, нормальный человек, не уставала она повторять себе. Перекинулась парой незначительных фраз с соседом и соседкой (к удовольствию первого и неудовольствию последней), смутно надеясь, что ее пригласят к их очагу – к грильнице. Хотелось позвонить Патрику, но она не могла этого сделать. Раньше не было бы проблем – когда ей от него ничего не было нужно. Но теперь она нуждалась в поддержке, она звонила бы как просительница (как он раньше звонил ей), и тут то ли гордость, то ли неуверенность в себе не давала прикоснуться к телефону. Часто болела голова.

На шезлонге. Лиловые облака плыли над глазами, пересеченные следом от самолета, как царапиной, источающей белую кровь. Сузанне лежала, глядя в небо, которое болело, покрывалось розовыми пятнами лихорадки.

Зеленые взгляды ангелов сквозили через лиловые облака, все больные цвета одновременно впивались в лоб. Она ничего не могла сделать. Не могла сдвинуться с места. Давала себя истощать. Не могла терпеть этот мир. Не находила с ним контакта. Шарила рукой – ничего.

Внутри росло и распускалось время, и Су видела приближающуюся ночь – и не могла так быть, видела сменяющиеся осень, зиму, весну, лето, осень, зиму, сколько можно – сколько нужно, видела все подряд, со всеми подробностями, до самого конца.

Лиловые облака становились серыми, выдыхали с облегчением. Не хотела ничего. Радости – то, что раньше так расценивала, – не имели смысла: будь то музыка, любовь, близость, закаты, купание в паркой воде. Ничего. Желание – любое – представлялось мучительным ожиданием – как гнущийся металлический брусок. Нет причины жаждать, нет причины избегать, отсутствие желаний не дает легкости, но делает ожидание еще более вязким.

Вся жизнь, все прошлое – нарыв под тонким слоем здоровой кожи, нарыв, который держался под контролем ежедневной дозой антибиотиков и обезболивающих, пока не кончились таблетки, и вот его прорвало – и эта нормальная жизнь, это ежедневное притворство выходит гноем.

Как магнитом, сильно потянуло вверх, но подняло только на несколько сантиметров над шезлонгом, сковало, потянуло сильнее и с силой отшвырнуло вниз. Спина ударилась о пластмассу.

Уходит. Темнеет. Лучше заснуть или хотя бы впасть в полудрему. Тогда легче. Если облака уйдут и выйдет луна – свет промоет рану. Может, даже продезинфицирует. Но никаких прогнозов. Никаких гарантий. Никаких желаний. Спать.

Настала тьма, полная звезд. Сузанне все лежала, дышала, слушая, как воздух проходит сквозь горло, бронхи, попадает в легкие и быстро выходит обратно – сквозь горло, через рот. Вот так, все. Звезды заклевывают. Бессмертная душа или что это было – сгорело.

Тело. Оно осталось. Оно может любить. Оно – знающее боль – может жалеть. Оно может радоваться, печалиться, может думать, потому что мозг – это часть тела. Оно может танцевать и привязываться к другому телу. Оно может петь. Расцветать, увядать, стареть, уменьшаться, умирать. Но жить.

Заметка в городской газете:

Новые события напоминают нам о необходимости реформ в сфере здравоохранения. В пятницу одна из пациенток университетской психиатрической клиники, обманув персонал, без разрешения покинула медицинское заведение. Керстин З. отсутствовала сутки, после чего добровольно вернулась в клинику.

После этой будоражащей новости журналист успокаивал:

По словам главного врача, пациентка, хотя и страдает тяжелой формой психического расстройства, не представляет опасности для общества. В клинике она оказалась по решению опекунов после третьей попытки самоубийства. Однако выявление слабых мест в системе безопасности должно стать первостепенной задачей – прежде всего для блага самих пациентов. В настоящее время бо́льшая часть пациентов находится на добровольном лечении, однако из-за специфики некоторых заболеваний по отношению к узкой группе пациентов принимаются ограничительные меры.

Независимо от диагноза – от нехватки средств и перегруженности персонала страдают все.

Наконец собралась съездить туда. Прежде всего нужно было выдержать время, чтобы случай забылся, потом нужно было найти в себе решимость, но в конце концов Су поехала – сначала на автобусе, потом на метро, потом снова на автобусе. Клиника находилась за городом.

Она волновалась, когда представлялась в регистратуре и спрашивала, можно ли ей увидеться с Керстин Зайтинг. Одетая в белое женщина за стеклом поинтересовалась:

– А вы кто ей?

– Подруга.

– Ее родные просили посторонних не пускать. Назовите-ка ее дату рождения?

– Родные?

– Да, родители и сестра. Поговорите с ними.

Проходящая мимо толстая медсестра, кивнув администраторше, обратилась к Су по-русски (безошибочно идентифицировала акцент):

– Вот на самом деле – хотите помочь, то помогите ее родителям. Они старые, сами уже pflegebedürftig[1], а тут такая беда. Ей у нас хорошо. Кушает, пьет – все нормально. И она все равно не узнает вас. Aber[2] она не страдает, ей тут не одиноко! Это нам кажется, что в такой ситуации одиноко, – а она себе живет в своем мире. Она не сложная, с ней нам легко.

Сестра махнула рукой, она выглядела очень доброй, но Сузанне не ответила, а обратилась по-немецки к администраторше (которая на медсестру покосилась неодобрительно):

– Но мне хотелось бы увидеться с самой Керстин.

– Тут я ничем не могу вам помочь, – администраторша смотрела с каменным лицом. Сузанне так и стояла перед ней, и она добавила: – Мне вызвать полицию или вы сами уйдете? Видите, люди ждут.

Отошла, поискала взглядом добрую русскоязычную медсестру, но той уже не было.

Несмотря на неудачу, покинув клинику, Сузанне почувствовала облегчение, а когда села в автобус, который увозил подальше от этого обманчиво красивого места, – и вовсе прилив радости. Все больницы одинаково отвратительны, даже самые лучшие.

В метро, спеша по грязному полу на нужный поезд, обходя многочисленных людей, бегущих по своим делам, подумала: «Родители и сестра, ага». Хотя что в этом непонятного? «Родители» не обязательно означает «биологические родители». У приемного ребенка может быть сводная сестра. Эти мысли крутились в голове Сузанне, и, придя домой, едва скинув куртку и помыв руки, она поднялась в кабинет Шурца и стала перебирать бумажные досье. Ей нужно было узнать, кто и откуда эта Зайтинг (почему-то казалось, что немолодая Керстин должна быть в бумажной картотеке и можно обойтись без компьютера).

Сначала торопилась, потом поняла, что быстро все равно не получится, и расслабилась. Мысли легко блуждали то по комнатам дома, то в сумеречном саду, что разрисовывал стены качающимися тенями ветвей. Она знала, как человеческий мозг работает с текстом: можно не сосредотачиваться, если слово-стимул попадется на глаза, сработает внутренняя сигнализация (и срабатывала несколько раз на Кристин, Кристьяне, Сайти). Время от времени брала новую чашку кофе.

Когда стемнело окончательно и ветви сада из черных стали белесыми на темном фоне неба, она перешла к компьютерным документам. Включила музыку.

Пила кофе с молоком, с медом, с корицей, с имбирем. Чай. К пяти утра начала припоминать, что никогда не видела досье Керстин, и догадываться, что его нет у Шурца.

Посмотрела список адресатов, которым направляла мейл. Керстин среди них не было.

Сузанне продолжала пить кофе, сидя на полу в кабинете Шурца, и мысль катилась, словно металлический шарик в деревянной игрушке «Kugelbahn», какие часто выставляют в окнах медицинских кабинетов: сначала по наклонной плоскости в одну сторону, потом, упав на следующую плоскость, в другую сторону, и так до самого низа – вправо-влево, вправо-влево.

Керстин психически больна, со справкой, так сказать. У Керстин есть родители. Ее нет в бумагах Шурца. Ей не слала мейла. Все ее слова – бред, в который сдуру почти поверила.

Но – вот именно: мейла не слала. Каким образом Керстин тогда о нем узнала? А знала она на самом деле немало, и не только о письме. О жизни, о детстве, о настоящем.

Многое можно узнать случайно. Обмолвка. Утечка информации. Воровство данных. Через клиентов? Нет, вряд ли, им откуда знать? Но через интернет. Слала мейл безо всякой защиты, незнакомым людям. А может, Патрик? Решил отомстить таким образом.

За что отомстить? Опять за «разбитую жизнь»? Да и Патрик не знал всего. Слишком много случайностей нужно, чтобы объяснить Керстин. Нереалистично выходит, за уши притянуто. Легче поверить, что она куратор.

Ну да, куратор. Интересно, ей из закрытой психушки удобно курировать? Иная цивилизация могла бы придумать ей более удачное место пребывания. Обеспечить фирменным транспортом и айфоном.

Тем не менее, когда ей понадобилось, она и позвонила, и вышла. Как? Она сама говорила, что мы – во всем обычные люди. Тогда – как? Или ей помогли – ее ангелы?

Ангелы, инопланетяне – богатая фантазия безумцев.

Кто из нас не безумец? Не безумие ли переезжать из отеля в отель, боясь, что твое лицо запомнят соседи? Не безумие ли так сильно хотеть, чтобы твое лицо заметили соседи, чтобы идти на день рождения к чужому и чуждому человеку?

Не безумец тот, кто может разумно организовать свою жизнь. Кто может принимать на себя ответственность – за себя, за работу, за счета, за дом. При этом не важно, в какие фантастические вещи человек верит, иначе в психушку пришлось бы отправить всех, у кого в налоговой декларации в графе «вероисповедание» не прочерк.

Верить – это одно, но не безумие ли знать то, что знает Керстин? Появиться на свет с таким знанием, еще и не полным, а урезанным, половинчатым, неопределенным – это жутко. Откуда Керстин сама знает, что то, что она знает, – не сумасшествие?

Шарик спустился по последней плоскости и застыл.

Су поставила пустую чашку на пол, длинно, с удовольствием зевнула и пошла спать. Какая разница, кто эта Керстин. Какое значение это имеет для будущей жизни: даже если что-то было – оно сгорело, исчезло, у нее есть только обычная жизнь, море комплексов, в последний год отыгравшихся на ней за всю ее легкую жизнь, и один друг, или, на языке умных журналов, одна социальная связь: Патрик.

Засыпая:

Но, кроме того, есть сны. В них нет разницы между воспоминаниями и предчувствиями, своими и чужими. Моменты времени теряют смысл, как только их проживаешь. Наполняются молоком, молоко створаживается, и все это кисло, невозможно кисло. Отражение усталости – в каждом живом глазу. Что же делать с этими людьми, с этими печалями, с этой невозможностью помочь и не-жизнью, что делать с играми, в которые никто не хочет играть, и куда спрятать свое тело – вышитое бисером и забытое в лесу. В лесу, с его темными ветками и скрытым от глаз небом. Шорохами. Хрустом. Шагами. Мужчинами с закрытыми лицами, в белых комбинезонах. Женщинами в красных вечерних платьях, бредущими по лесу в поисках души. В поисках ребенка. Конца лесных звуков. Логова печального зверя неизвестного биологического вида, но известного имени – усталость. Как бы ни жил каждый из нас, к определенному возрасту он чувствует усталость. Потому что умнеет и прозревает обман, сродни тому милому обману, которым взрослые пытаются заставить ребенка исполнять их волю. Мотивация. Зайчики на дне тарелки с кашей, наклейка с волком из «Ну погоди!» за правильно решенную задачу по математике. Теперь – сами взрослые. Теперь приходится самим себя обманывать, чтобы как-то лавировать в жизни.

Усталость от двух диссертаций, от сонных глаз потоков студентов, от постыдной беспомощности поэтов и такой же беспомощности докторов наук, от дурного балагана государственности, в котором волей-неволей приходится принимать участие, от мелочности мужчин, ни один из которых не догадался сказать «люблю» – хотя бы сиюминутно, для красного словца, как говорили тщеславные поэты своим замученным музам. От красоты, которая, бесплодно просветив пару десятилетий, наконец погасла. Немолодая женщина протягивает руки и берет ребенка. Слишком старая, чтобы быть матерью. Ну и что. Сколько занятий – помыть, покормить, уложить, показать букву. Изменилась, шепчутся о ней – иногда внимает молящим взглядам на пересдаче.

Только все это зря, наука разваливается. Радуется, выдыхая все грязное, о чем не позволяла себе думать годами, делая вид, будто игнорирует, но, увы, была не такой гордой, как ее осанка. Писала что надо во введении – цитаты из Ленина, цитаты из Энгельса. К своим выводам нужно было добавить хоть один их вывод – холодный и омерзительный, как остывшие испражнения. Налаживала отношения, связи. Надо знать, с кем как говорить, кому улыбка, кому конфеты, на кого – взгляд свысока. Перед кем – лебезить, иначе никакой конференции в Германии. Следила за биографией. Вся эта дрянь – туалет науки. Пусть там, у них теперь все решают деньги – это честнее. Ее зачеты уже никому не нужны, и уж тем более она не будет за них брать доллары. Доллары для малышки найдет в другом месте. Один знакомый показал по секрету, как оказывать помощь борцам за построение рыночной экономики. Если все будут платить налоги, рыночной экономики никогда не будет. А людям нужны наличные деньги. Лучше обманывать государство, чем Рильке. Обманывать государство – это то, о чем она всегда мечтала и на что никогда не решалась. Они с малышкой будут есть мороженое в дорогом новом кафе, где знакомый официант – бывший аспирант.

Проехала машина с сиреной, не разбудила полностью, но заставила перевернуться на другой бок. Не открывая глаз, Сузанне подумала, что такого быть не может, чтобы у некоторых были бессмертные души, а у других нет, потому что Бог, если Он есть, всегда за равенство. А если Его нет, то какая разница. Утреннее солнце уперлось ей в веки. Как тянет жизнь, одна на всех жизнь, позволяющая ей видеть чужие сны и путать свои воспоминания с воспоминаниями умерших. Вздохнула и снова заснула – ушла в поиск решения для нерешаемого уравнения.

По электронной почте пришло письмо от Патрика. Из благодарности к ней (он не объяснял, за что именно) он сделал самую простую вещь – разыскал через интернет художников от тридцати до пятидесяти пяти с восточноевропейской биографией. К письму прилагался документ на три страницы, в котором каждая запись была ссылкой. Опять перебирала чужие данные. В плохом настроении. Патрик ее не понял. Совсем ничего не понял. В восемнадцатом кандидате она узнала, возможно, своего художника. Перешла на его страницу, и, так как мейл Патрика обязывал, написала на контактный адрес короткое сообщение, в котором спрашивала, была ли в CV художника ночь у костра с незнакомой женщиной (но без секса). Картины не смотрела.

Позвонили в дверь – не то чтобы очень рано, уже около восьми, но Сузанне еще спала. Сквозь сон подумала, что никто, кроме Патрика, это быть не может, потому что больше ее никто не знает. Есть еще сумасшедшая Керстин, но Керстин в больнице и ее оттуда не выпустят. Накинула халат на пижаму и открыла (хотя Патрик сначала позвонил бы по телефону, но, с другой стороны, может быть, и не позвонил бы, кто его знает).

Не Патрик. Женщина у двери была одета в блеклые юбки – именно юбки, а не одну юбку – это первое, что бросилось в глаза. Только потом посмотрела в смуглое немолодое лицо, на длинную перекинутую через плечо косу, в которой черное мешалось с седым.

– Здрасти, – автоматически улыбнулась Су.

Женщина достала из кармана вязаной кофты сложенный вчетверо потрепанный лист бумаги, развернула его и показала Сузанне. Та не сразу узнала в листе распечатку своего давнишнего мейла, а когда узнала, хмыкнула – с удивлением и сожалением по поводу содеянной глупости. Все-таки пригласила:

– Проходите, пожалуйста.

Только тогда женщина поздоровалась – с сильным акцентом, но кто в этой стране нынче говорит без акцента.

Насколько хорошо Смаранда понимает по-немецки и насколько ее фразы соответствуют тому, что она на самом деле хочет сказать, Сузанне так и не поняла в первый день, но, главное, у гостьи был румынский паспорт – то есть проживание в ЕС, а теперь еще и крыша над головой (как раз пошел дождь). Иногда Смаранда произносила грамматически неправильную, но отчетливую и ясную фразу – в тему, а в другой момент произносила не имеющий отношения к ситуации набор слов. Согласие выражала почему-то русским «да». Например, согласие вместе позавтракать. Ела с большим аппетитом, но аккуратно. Трудно было сказать, сколько ей лет: с одной стороны – седина и глубокие морщины, с другой – у них с Сузанне могла быть за спиной совсем разная жизнь. Жизнь без увлажняющего крема для лица выглядит иначе, думала Су, вяло запивая бутерброд кофе.

Смаранда, кажется, решила, что мейл дает ей право на проживание в этом доме, и ночевать устроилась в гостиной на диване, укрывшись извлеченным из видавшей виды сумки пледом. Прогнать ее Сузанне не могла – ведь сама пригласила. Мысленно подсчитывала, сколько мейлов было в серии, получалось около сотни. Если все приедут? Что делать с ними? Что она вообще собиралась им рассказывать? Одиночество и жажда общения отступили, смутное представление о некой полуангельской общине, где все будут свои, указывало ей на большую белую виллу возле моря, а не на дом Шурца, в котором сотня человек не разместится. Для начала поселила Смаранду во второй гостевой комнате, предупредив, что помещение вскоре придется делить с другими.

Но гостей оказалось не так уж много – в ближайшую неделю подъехало еще четверо, все они заблаговременно предупредили о приезде. Иностранцев среди них больше не было – только Смаранда.

Сузанне все время путала Марка и Адриана, она даже вспомнила о фотографиях двойников и о собственном двойнике. Но когда они стояли рядом, оказывалось, что они совершенно не похожи друг на друга. Да, оба между сорока и пятьюдесятью, оба седые, с умеренно выдающимися животами, оба в очках – но при этом совершенно несхожие лица, разный цвет седины (Марк темнее), разный рост (Адриан выше). Сузанне раздражала путаница в ее голове, а под раздражением возникало другое, тягучее и обреченное чувство. Не может запомнить даже двоих. Но, хотя обычно люди остро реагируют на пренебрежение их индивидуальностью, не обижался ни Марк, ни Адриан.

Кроме того, приехала Люси, очень худая блондинка с короткой стрижкой, с морщинками на худом личике, все время будто чем-то озабоченная. И Катя, точнее Katja, никаких советских корней, просто такое имя (но Су с тем же упорством пропускала «й», с каким саму себя ассоциировала со значившимся в немецком аусвайсе именем «Сузанне»). Катя была совсем молода, моложе 25, отмечала с внезапной обидой на убежавшее время. Работала Катя где-то в бюро, чем конкретно занималась – не поясняла и, кажется, сама не особо задумывалась. Она красила волосы в рыжий и носила две короткие косички – этакая ложная детскость. То предлагала послушать какую-то не известную Сузанне песню, то обсудить сериал, который Сузанне никогда не видела, в общем, старалась быть своей – причем не изо всех сил, а потому что, очевидно, так привыкла, – но не получала никакого отклика в этой компании хронически чужих. Катя не расставалась с учебником польского, иногда говорила, что польский ей скоро понадобится для работы, иногда – что собирается еще в октябре, во вторую часть отпуска, поехать на какое-то озеро в Польшу.

Необходимость «заботиться» о гостях сначала испугала Сузанне, но все наладилось само собой. Люси, если не гуляла в саду, сидела с ноутбуком в каком-нибудь углу, так что Сузанне даже подумала, что они коллеги, то есть бывшие коллеги, потому что теперь Су не занималась ничем. Катя много болтала в пустоту, причем по-польски, с тянущимися от телефона к ушам наушниками. Ел каждый что и когда хотел, еду покупали себе сами. Готовила только Смаранда. Сузанне, сначала попробовав почти тайком, быстро привыкла к ее сладковатой сытной стряпне и не смущалась, что ей никто, собственно, угощаться не предлагал. В конце концов, это ее дом Шурца. Мужчин почти не было видно, один из них – то ли Марк, то ли Адриан – вечно что-то чинил и налаживал в доме, что – Сузанне так толком и не поняла.

Жизнь шла довольно мирно, даже до странного. Сузанне всегда казалось, что если несколько разных людей собрать в одном месте – неизбежно возникают конфликты. Пусть не только конфликты, а и симпатии, истории какие-то, совместные приключения, но в первую очередь – конфликты. Они же жили словно в параллельных мирах, мимо друг друга. Сузанне все чаще думала, что пора прояснить ситуацию, поговорить с гостями о том, почему позвала их.

Наконец ей удалось настроить себя на нужный лад и собрать всех пятерых в гостиной.

Они сидели тихо, смотрели на нее с ожиданием, только Смаранда вертелась, словно что-то искала возле себя.

Сузанне глубоко вдохнула и начала говорить.

– Я пригласила вас… попросила приехать… потому что мы – мы особенные. Мы живем вроде бы, но мы – снаружи мира. Мы смотрим, наблюдаем, вмешиваемся по минимуму. Мы ищем таких, как мы, а этого не может быть. Потому что мы – другие. Как бы не настоящие люди. Даже если мы все делаем, как они, – вступаем в связь с кем-то, у нас так не получается. Потому что мы – ну вроде как дети ангелов, я это так называю. Из света. Правда, я – уже нет, я отказалась… Но я тоже была. И все равно я – как вы… Мы одинаковы, мы одиноки, у нас нет и не может быть детей…

У Су не получалось говорить на – даже такую небольшую – публику. Она волновалась, слова не складывались. Ей казалось, что она была подготовлена, по крайней мере был в сознании некий план, «черновик», но сейчас не могла его нащупать. А теперь еще и Смаранда вынула из тайных карманов своих юбок фотографию и громко и отчетливо, с хрипотцой, сказала:

– Мои дети.

– Да, но…

Сузанне не знала, как прокомментировать затертое изображение, которое молча передавали из рук в руки. Сверху увидела: на фото пятеро, разного роста.

Вспомнила:

– Я пригласила вас всех, потому что думала, что вместе нам могло бы быть интереснее. Мы могли бы вместе проводить время. Может, есть у вас какие-то идеи? Совместная поездка или что-то в этом роде…

Стало тихо. Зеленые древесные тени из окна застыли на лицах, изменившихся странным образом: из ничем не примечательных, таких, какие всегда бывают у людей на соседних сидениях в поезде, стали чуждыми, совсем инопланетными.

Тишину прервал звонок в дверь.

Сузанне почти обрадовалась, что их общество пополнится: теперь, когда растерялась и не знала, как вести себя дальше.

На пороге стоял мужчина лет сорока. Она по инерции попросила его поторопиться, заходить, потому что все как раз обсуждают поездку, но запах древесного дыма, когда-то понравившийся, а теперь неприятно ударивший в нос, и небрежно переброшенный через плечо зеленый шарф помогли ей понять, кто это. Сузанне замерла. Потом еще раз попросила гостя войти, а сама остановилась в прихожей с громко стучащим сердцем и мыслью: для чего все это?

И тут увидела выход. То есть дверь перед собой. Тихо отворила дверь, только что запертую за человеком, в которого, как она считала, была тайно влюблена, и вышла из дому. Пошла по улице, в сторону супермаркета, где покупала к завтраку варенье в первый свой день в этом доме. Шурцу варенье не пригодилось, потому что он умер. Легко заплакала на ходу из-за Шурца, Шурца мертвого, а значит, завершенного, которого теперь не нужно опасаться, как раньше, как всех незавершенных людей, к которым нельзя привязываться, потому что никогда не знаешь, что они еще выкинут, как бы нежны они ни были, никогда не знаешь, во что они превратятся в следующий момент, их можно любить, но нельзя подпускать слишком близко, если хочешь вытерпеть жизнь.

Спускаясь в метро, Су думала о том, что бессмертие отменить невозможно, Керстин была обычной сумасшедшей, и все, все вернутся в простой мир, где каждый равен себе в следующий момент, где никто не меняется, потому что нет никаких моментов, и она наконец будет равна себе. В вагоне – разные лица, она стерла слезы, хотя ничего особенного в заплаканном лице среди других лиц не было. Сузанне беззастенчиво смотрела на покачивающиеся в ритме движения овалы: толстое-толстое лицо с пористой кожей и синей косметикой вокруг бесцветных печальных глаз; сухое небритое лицо, потрескавшиеся губы, равнодушие; лицо очень красивое, в невесомых веснушках, с проводками музыки, устремленными к ушам; лицо испуганное, в очках с толстыми стеклами, со слуховыми аппаратами в ушах; лицо черное, с широкими ноздрями, с прыщиками, прикрытое прядками вьющихся волос; лицо старческое, маленькое, суровое; лицо безумное, счастливое, белое под черными дредами; лицо отстраненное, склоненное к книге, усталое; лицо приятное, немного вытянутое, любопытное; лицо серьезное, с опущенными уголками накрашенного рта; лицо внимательное, устремившее на нее такой же изучающий взгляд, как она на него. Отвернулась, сделала безразличный вид.

Поднявшись из метро, шла по центральному проспекту, лица плыли на нее, озабоченные и спокойные, группами и поодиночке, она думала, что может, например, остановить мужчину и предложить переспать – легко понять по лицу, что он одинок, но в этом нет смысла, потому что ни одно лицо не остается надолго тем же, ни в чем нет смысла, и деревья качались, а машины ехали.

Возвращалась домой ночью, в вагоне было только несколько мужчин, явно не связанных между собой, так что в случае агрессии со стороны одного можно (нужно) было привлечь к защите других (высчитала глазами расстояния и траектории).

Вошла в дом в три часа ночи. Дом был тих спящими. Проходя через гостиную, заметила, что на диване кто-то лежит. Это был ее художник. Она подошла к нему на цыпочках и легко-легко прикоснулась губами к жесткой щеке – прикосновение к незнакомому. Неприятный дымный запах. Подумала, что если сейчас он проснется – то сбудется то, что не сбылось несколько лет назад, на земле. Он не проснулся, к лучшему: что было бы потом? Что обычно, то и было бы.

Еще неизвестно, понравились бы ей его картины или нет. И привычка гулять непонятно где ночами. Пошла к себе спать.

С тех пор как в доме поселились другие люди (которые, как она представляла до разговора с Керстин, должны были стать ее братьями и сестрами в чужом мире), Су чувствовала себя все менее уютно. Выходила ли она в сад или шла на кухню, Смаранда с ее юбками и черно-седой косой оказывалась перед ней и произносила очередную максиму, малопонятную, но безапелляционную.

Однажды ночью Сюзанне, возвращаясь из туалета, с отвращением почувствовала какое-то движение в гостиной внизу. Она понимала, что это не воры, а легкомысленно приглашенные гости, но все равно, подавляя глухое бешенство из-за вечного присутствия чужих, спустилась на несколько ступеней. Сначала по движению теней поняла, что они ходят или танцуют, а потом увидела: все пятеро (кроме художника – он безмятежно сопел на диване) в ровном темпе ходили вокруг журнального столика и при этом каждый вращался вокруг своей оси. Сузанне закашлялась – в горле першило, но они не отреагировали. От этого мороз пробежал по коже. Бешенство, усиленное страхом, едва не вырвалось на волю, она едва не закричала, что, если они хотят жить здесь, то пусть убираются по своим спальням и спят и ей не мешают спать, но в этот момент глаза Су встретились с глазами Смаранды, и та даже не кивнула, а на секунду опустила веки – как бы поприветствовала. Белки глаз Смаранды блестели белым, а огромные радужки – черным. Черно-седые волосы разметались по плечам, прикрытым ветхим кружевом ночной рубашки.

Сузанне подумала, что могла бы присоединиться к ним. Но для чего? Может, в их действиях было какое-то особое гипнотическое удовольствие – ей оно было неведомо. Она могла присоединиться к ним только по воле разума – чтобы делать то, что остальные, как в детстве.

Ушла к себе, но заснуть не могла. Лежать надоело. Внезапно проснулась долго таившаяся ностальгия по отелям. Почему нет? За семь минут собрала необходимое – предметы гигиены, белье и немного одежды, оделась и спустилась. Ее гости все так же кружились. Можно переждать в отеле, пока они не разъедутся. Не будут же они здесь вечно, должна же быть у них своя жизнь? Катя вот в отпуск собиралась.

Ночью автобусы не ходили, поэтому вызвала такси и попросила: «Отель». «Какой?» – меланхолично спросил водитель. Су не ответила, но он сообразил.

Даже не рассмотрела названия – отель как отель, три звезды, ключи у администратора, угловая комната на втором этаже, номер 201. Отперла дверь, зашла внутрь и поддалась сладкому чувству: дома. У Шурца была не так дома, как в комнате отеля, – эти разные комнаты настолько одинаковы по сути, что ложишься на кровать и тут же крепко засыпаешь – без сновидений.

Прожила в отеле три дня. Вернувшись, поняла, что ее отсутствия и не заметили. Правда, художник и Катя исчезли, но остальные вели себя как обычно и только на следующей неделе потихоньку, без прощания разъехались. Дольше всех оставалась Смаранда, но однажды утром оказалось, что и ее нет – хотя на плите стоял еще теплый казан с чем-то тушеным и в доме было прибрано – так, как прибирала Смаранда, пряча вещи с полок в выдвижные ящики и застилая полы полосатыми дорожками (видимо, найденными в подвале, не привезла же она их с собой).

Таким образом восстановилось первоначальное состояние – Сузанне осталась одна. Как тогда, в самом начале, в лесу. Что было бы, если бы ее не нашли? Так и было запланировано, думала она, так было запланировано, чтобы не находиться, лежать в темном лесу год за годом. А что, разве это плохая программа – изучать жизнь тела, лежа на лесной земле, глядя снизу на кроны деревьев и гнезда птиц. Но произошла ошибка.

Только теперь, бросив работу и все остальное, она поняла это. Как и то, что имя – Сузанне, Сусанна, Су – ей не нужно. Ни одно. Заставляла себя вспоминать о лицах в метро. О детской дружбе-вражде: Яне. О Шурце. О Жанне и даже (почти с благодарностью – идиот, конечно, но он был) о Фридрихе. О Паме, с которым было что-то вроде дружбы. Обо всех мужчинах, с которыми спала. Святое – о бабушке. Но воспоминания становились все бледнее и бесполезнее. Она все позже вставала по утрам. Осень усиливалась. Соседи редко выходили в сад – не видела их. И в город не выезжала.

Много спала – дожди помогали не просыпаться. Во сне во́ды тянутся, стелются. Сначала это море, в нем есть рыбы и осьминоги, волны и водоросли, оно лежит на круглой земле, но чем дальше, тем больше это – просто вода, без планеты, без окончания, без разницы и без живых организмов – прозрачная вода, и все. И чем дальше вода, тем меньше разницы, тем спокойнее жить и яснее: цели не достичь не потому, что это слишком сложно, а потому, что цели никогда не существовало в дистиллированной воде, по поверхности которой в ровном ритме ударяют капли дистиллированного дождя, хотя нет ни верха, ни низа, ни права, ни лева, ни ошибок, ни смыслов.

Шершавая рука с длинными пальцами – слегка выпирающими суставами, с плохо обрезанными ногтями прикасается к воде, нарушая ее безмятежность.

Сузанне закричала.

– Ты!..

– Эй, ты что, спокойно!

– Извини, я не хотела тебя ударить. Но кто так будит. Я спала!

Ей стало неловко за расползающееся по его лицу красное пятно от удара.

– Я заметил, – сказал Патрик. – У тебя дверь в доме нараспашку. Дождь хлещет. Я уже думал, тебя обворовали.

– Я просто спала.

– Три часа дня!

– Можно подумать, ты никогда не спишь в три часа дня. Ну, ночью не выспалась…

– Сейчас – никогда. У меня работа. Не то, что прежде, но у меня стабильная работа с социальной страховкой.

– Тогда чего у тебя такие ужасные ногти? У тебя раньше были аккуратные, у тебя были мягкие руки, а теперь что?

– Теперь другой статус. На свои посмотри.

Сузанне посмотрела. Ее ногти были длинными, как у фотомодели, но бесформенными. Когда стригла их в последний раз?

– Почему ты приехал, если у тебя работа?

– Я в здешних краях проездом был. Звонил тебе, но ты не отвечала. Как обычно. Кстати, сегодня суббота.

– А какой месяц?

– Девятое октября.

Сузанне притянула его к себе, он положил руку на ее грудь, укрытую желтоватым кружевом ночной рубашки Смаранды.

Теперь все было не так, как в прошлом году. Он ничего не ждал от нее, она ничего не ждала от него, все будто решалось за них и происходило само по себе, как волны в прибое.

Когда они лежали после любви, Су сказала:

– Вот у тебя есть день рождения – я не знаю, когда, но это не важно. А ты помнишь, почему именно этот день выбрал? Как ты решил родиться?

Патрик засмеялся, и она, после секунды молчания, засмеялась вместе с ним, а потом сказала:

– Давай уедем куда-нибудь. В какую-нибудь еще другую страну.

– Какую еще страну?

– Я думала вернуться в родной город. У меня, правда, больше нет гражданства, но виза не нужна. Поехали со мной.

– Это в какой, там, где война сейчас?

– Там не может быть войны, – засмеялась она.

– Уже третий год. Ты вообще никогда новости не смотришь? Там что-то типа самостоятельной республики… Я подробностей не помню.

Сузанне покачала головой, не поверила, но сказала:

– Тогда можно туда, где меня нашли. К Чернобылю. Мне никогда это все – авария и так далее – интересно не было, и не была я там никогда, а теперь хочется съездить. Я бы там по лесу погуляла. Это ведь не в самой зоне.

– Еще лучше, – засмеялся Патрик, – у тебя одно предложение лучше другого.

– Останешься жить у меня?

– Мне в понедельник на работу.

Сузанне, раскрыв его ладонь, водила указательным пальцем по шраму, Патрику это было неприятно, он встал с кровати и предложил сварить кофе. Он помнил, где у нее кофеварка.

– Почему бы и нет… Почему нет… – пробормотала Сузанне.

Она не могла представить себе войну во дворе пятиэтажки, в которой по-прежнему существовала их с бабушкой квартира. Там жили сейчас эти… смутно помнила покупателей: невысокая бесцветная женщина с коляской, очень деловой мужчина, оба с недовольными минами, хотя чего им быть недовольными – пять штук, сейчас те цены даже смешно вспоминать. Ребенок сейчас должен быть старшеклассником. Вдруг испугалась до паники: все ли живы?

Следующим утром, спустившись на свежий запах кофе, удобно устроившись на стуле в своей кружевной (уже привыкла к ней – найденной в гостевой комнате) ночнушке, сказала:

– Ты знаешь, Патрик, я думаю, мы могли бы быть парой.

Он, похоже, не услышал, и она повторила:

– Странная мысль, она мне не могла прийти в голову, но вот пришла, и мне самой странно: я думаю, мы могли бы быть парой. По-настоящему: жить вместе.

На этот раз Патрик хмыкнул.

– Почему ты смеешься?

– Потому что мне позарез нужно было услышать это в декабре прошлого года.

– Да?

– А ты не замечала? Все равно, это не было здоровое желание. В терапии все раскрылось. Такие – позарез – желания вообще не бывают здоровыми.

– А сейчас?

– А как же твоя большая любовь? Не списались с ним?

– Он уехал с Катей.

Патрик кивнул, будто знал, кто такая Катя. И ответил:

– Сейчас я наконец устроился на нормальную работу. Так что сегодня вечером уезжаю, к сожалению.

– Ну да…

Не думала, что ее голос звучит слишком разочарованно. Может быть, наоборот, в нем облегчение, продолжение погружения в воду, через которую потом…

Но он ответил с искренней заботой (похоже, они все-таки становились чем-то вроде настоящих друзей):

– Су, тебе тоже надо работать! Ты должна найти себе нормальную работу – не то, что было, не удаленную. А нормальную. С офисом. Чтобы у твоего дня была структура: это только кажется, что по будильнику вставать сложно, на самом деле сложно и без будильника – видишь, что с тобой происходило. День, а ты в постели. Должен быть распорядок дня, должны быть какие-то рамки для жизни, какой-то стабильный круг общения. Все это дает основу. Тебе станет легче жить, ты сама увидишь!

– Но я ничего больше не умею, – пожала плечами она. – Кроме моих текстов. А писать тексты, боюсь, я потеряла возможность. Вместе с бессмертной душой… это я так называю. Со своей другой природой.

Патрик смотрел на нее в упор, немного испуганно – будто они об этом не говорили.

– Не обращай внимания, я шучу!

Усмехнулся.

– Ты знаешь языки, ты могла бы быть переводчиком.

– Для этого тоже нужны какие-то дипломы… я думаю… Да ты не волнуйся, у меня все в порядке. Я семь лет работала без отпуска – могу теперь отдохнуть. Деньги кончатся, тогда волей-неволей придется искать.

Нет, она не была расстроена отказом – она знала, что Патрик еще напишет ей, или приедет, или она приедет к нему. Но удивлялась себе. Что значит «быть парой»?

Полицию встречала в кофте, накинутой поверх ночной рубашки Смаранды. Даже мелькнула мысль, что ее сейчас обвинят в воровстве у бедной румынки – если, конечно, Смаранда на самом деле была румынкой, а не купила паспорт. Но речь шла о другой знакомой, о Керстин. Сузанне спросонья не поняла, в чем дело, и только когда налила себе кофе (полицейские отказались, она извинилась, объяснив, что спала), смогла сложить картинку: Керстин снова исчезла из лечебницы. Сузанне домыслила, что все двери остались запертыми, что видеорегистраторы (если там такие есть) ничего не зафиксировали. Ее вторая беседа с полицией за полгода (первая была после смерти Шурца), прямо роковая красавица…

Полицейские – молодая симпатичная женщина и мужчина средних лет – были другие и, кажется, не воспринимали историю с побегом всерьез: преступления большого тут не было, пациентка уже сбегала и возвращалась, опасности не представляла. Но работница регистратуры, заразившаяся от пациентов параноидальной подозрительностью, записала имя и фамилию Су.

И вот теперь, в кофте поверх ночнушки (она не просила позволения переодеться и вела себя так уверенно, что ей и не предложили), с чашкой (извините) кофе лихорадочно выдумывала, зачем она ездила в психиатрическую клинику летом. Полицейские почти выдумывали вместе с ней и регулярно подсказывали слова. Да, она прочитала заметку в газете. И решила, что это ее давняя знакомая, с которой потерялась связь. Прониклась состраданием. Захотела навестить в больнице. Купила фрукты. Да, не пустили. И вообще потом нашла ту Керстин – это совсем другая Керстин, у правильной Керстин все в порядке, никаких психозов. Нет, эту Керстин, как выяснилось, она не знает, хорошо, что не впустили, что бы делала с чужой сумасшедшей? И уж тем более не имела и не имеет с ней никакой связи. И не знает, как выглядит. На это ей показали фотографию. Фото было ужасно – измученная худая женщина, темные (а не светлые) волосы, пустые глаза. И тем не менее это была Керстин. Сердце вдруг заболело.

– Вы не знаете, эта женщина, настоящая, ну, сумасшедшая Керстин, – она родная у своих родителей или приемная?

Оба полицейских посмотрели на Сузанне с удивлением.

– Мы не имеем права разглашать такие данные, – сказал наконец мужчина.

Повисла тишина. Он не спросил, зачем Сузанне эта информация о совершенно не знакомом ей человеке. Но она сочла нужным придумать оправдание.

– Знаете, Шурц, – сказала она, – прежний хозяин этого дома, мой хороший друг – он умер, к сожалению, тогда тоже полиция приходила, так вот, он занимался исследованием про усыновленных. Их психические расстройства. Меня ведь тоже не родная бабушка воспитывала. Так что вы извините. Я не должна была спрашивать.

Но полицейские ее и не дослушали, женщина уже показывала мужчине что-то в блокноте, и они о чем-то – кажется, не связанном ни с Керстин, ни с Сузанне, – шептались. С ложной внимательностью поблагодарили Су за сотрудничество и попрощались. Она их – даже глупым вопросом – не заинтересовала. Спешка. Другие дела. Когда провожала их, смотрела на пистолеты на бедрах – сначала у нее (женщина вышла первой), потом у него.

Сердце болеть перестало, засуетилась. Пошла наверх, застелила чистым бельем кровать в хорошей гостевой комнате. Хаотично прибирала – за последние недели запустила дом, он полностью соответствовал ее собственному неряшливому неглиже. Ждала. Полицейские больше не придут сюда – вот и хорошо. Вечером ждала на террасе. Почему-то казалось, что Керстин не позвонит в дверь, а придет дворами, через сад. Было довольно холодно, сыро, хотя и без дождя; пальто, в которое куталась, не спасало – принесла одеяло, накрыла ноги. Вглядывалась в качающиеся ветви, за которыми – за деревьями чужих садов и между чужими домами – иногда мелькали железнодорожные огни. Там, куда ей по законам частной собственности вход воспрещен, дальше, где-то – мелкими фрагментами увидела далекий поезд и одновременно услышала звук. Возможно, Керстин едет в этом поезде, теперь надо ждать – она выйдет на далекой станции, подъедет на автобусе, придет, чтобы объяснить все окончательно, расставить все точки над i.

Керстин не пришла.

Сузанне ждала и на следующий день, но уже вяло – на этот раз Керстин не временно сбежала, а на самом деле покинула всех. «А что тело?» – спрашивала Сузанне саму себя. Ответа не было. Так и исчезла – с телом. Читала все газеты – но случай Керстин больше не упоминался. Да и зачем – то пожар, то убийство, то подготовка теракта. Кому нужна неопасная сумасшедшая?

С одной стороны, Сузанне было немного грустно – хотя с Керстин встречалась всего раз, но это была долгая беседа, которая сейчас почему-то вспоминалась как приятная. С другой стороны, испытывала облегчение – будто исчез единственный свидетель ее собственного преступления (что касается гостей – им так и не объяснила, они исчезли, не поняв ничего). Теперь можно просто жить. Свободный человек в свободной стране.

Читая газеты, узнавала о войне – правда, о ней писали мало и равнодушно. Всматривалась, пыталась понять. Не получалось. Были своими, стали чужими. Опять жестокость. Никто ничего не может сделать. Она не может написать стишок. Пряталась за повтором: «Не понимаю, не понимаю».

Еще не отошла от известия о Керстин, когда позвонил Патрик. Откликнулась с радостью. Он сказал:

– Я решил – почему нет? И терапия достала. Я бронирую нам с тобой билеты, поедем, посмотрим твою Чернобыльскую зону. А потом попробуем пробраться в твой город.

– Ты меня… ты меня немного удивил, Патрик.

– Ты снова сломала мне жизнь, – засмеялся он. – Я подумал: есть депозит, есть деньги – зачем я себя мучаю? Съездим с тобой. Но учти – не как пара.

– Да, понимаю… Мы друзья. У меня никаких дел нет. Так что полетели.

– Послезавтра.

Две тысячи первый, ноябрь, уикенд. Рассказ

Последние минуты перед прибытием поезда тянутся скучно и тревожно, как перед экзаменом. Катя замерзла за ночь в купе. Не пыталась унять озноб. Кое-как накрасилась поверх вчерашнего, не умывалась – в туалете еще холоднее и отвратительно. Надела шубу, стояла у окна, через мутное стекло наблюдая взлеты и падения проводов. Ритм перестука колес напоминал ритм какого-то стихотворения, то ли Блока, то ли Белого, но восстановить текст не получалось, хотя он зудел на краешке мозга; в голове всплывала только схема чередования ударных и безударных слогов, прямо из учебника. Промелькнули дома с серыми стеклами, виадук, потом снова словно бы степь, так что непонятно, уже въехали в город или еще нет.

Здание вокзала возникло внезапно, маленькое, обшарпанно-желтое, с названием на украинском языке. Катя в панике сжала ремешок сумки: стоянка три минуты, не остаться в поезде. И увидела на перроне Ленку. Совсем не изменилась Ленка. Или так кажется через грязное стекло. Все в той же дерматиновой куртке, обиженно смотрит на ползущие перед ней вагоны, жует.

Они оказались друг напротив друга, только Катя выше – в вагоне. Глаза встретились, поезд дернулся и стал неохотно, как если бы взгляд их был из твердого металла.

Катя рванулась к тамбуру, сбивая сонную проводницу, скорее, скорее. Часы на здании вокзала показывали четверть седьмого, поезд приехал на пять минут раньше, если часы не стояли.

Ленка сразу бросилась ей на шею, сразу переменилась. Обиженное молчание лопнуло, обветренные губы горели, она начала тараторить, жестикулировать, выхватила у Кати сумку, Катя вернула. Немного коробило от местных словечек, будто сама не отсюда. «Как классно, что ты вырвалась, приехала», – раз за разом, лейтмотивом в Ленкином потоке сознания, и Катя не сказала то, что думала, то есть: «Ты считаешь, что я бы так смогла – просто не приехать, такой ты считаешь меня?» – а сказала: «Ты считаешь, я на факе так часто появляюсь? Что я, первокурсница, вчера стипуху дали – я домой, шмотки в зубы – и на вокзал….»

Блудные вокзальные собаки провожали желтыми глазами их, вцепившихся друг в дружку, еще не уверенных, что встреча материальна.

Серое не проснувшееся небо сыпалось какой-то мелкой дрянью, полудождем-полуснегом, на асфальте слякоть. Странно, но, выйдя из поезда, Катя перестала дрожать, ей стало тепло и легко, она прятала нос в щекочущем мехе шубы. С удовольствием уюта и женственности скашивала глаза на мелкие капли, зависающие на ворсинках.

На остановке не было никого, кроме Кати и Ленки. Утро пятницы, час пик в эту сторону – к вокзалу, к центру. Им в другую. Автобус, еще теплый от потной толпы, впустил их. Подошла толстая кондукторша. «За проезд, девочки!» Катя полезла в сумку за портмоне.

– Кать, успокойся. Что я – копейки эти не дам?

Ленка достала из кармана и протянула кондукторше страшно измятую купюру, та взяла, отсчитала мелочью сдачу и отошла от них, устало качая обтянутыми гамашами бедрами, в своем печальном фартуке с деньгами. Автобус тронулся.

– Ты как? – спросила Катя через некоторое время.

Ленка в ответ поморщилась.

– Слушь, давай я потом, дома все расскажу. Давай ты рассказывай, потому что эти письма, ты же в них ничего толком не пишешь, одни цитаты, чему вас только там учат, на вашем ромгерме.

Катя узнавала ее в каждом слове, в каждом движении. Резкие, но незавершенные жесты, рваные интонации, отсутствие шапки и перчаток в эту дурную погоду.

– А что у меня может быть? Учусь, учусь. Курсовую мучаю – или она меня. С Вадимом вот опять поссорилась.

– Я всегда говорила, он тебе не пара.

– Ой, у нас раз в месяц эти ссоры, ну и что, мы уже о свадьбе подумываем, между прочим.

– Ты что, серьезно?

– Да нет, пока нет. А чего от добра добра искать? В нашем женском монастыре прынцы не водятся!

– О, если уже ты говоришь, что тебе трудно кого-то искать, с твоими-то внешними данными, то я уже не знаю!

Они расхохотались, как хохотали раньше: во весь голос, в два полных голоса.

Потом говорили об общих знакомых и друзьях. Как бы то ни было, Катя тоже выросла здесь. А остался мало кто, все разбежались: география от Пекина до Бостона, не говоря о местных приличных городах. Затем о Ленкиной затяжной ссоре с родными, хотя эту скользкую тему Катя затрагивала невесомо, осторожно: слишком близка другая, еще более скользкая тема, поскользнешься на ней, упадешь – не встанешь…

Катя обожала Ленку с детства, со второго класса, с первого взгляда, и знала ее хорошо. Нельзя сказать, чтобы она не ожидала от Ленки такого, но одно дело – поэтический треп под рок-музыку, подростковые игры, другое дело – узнать, что… Ей было мерзко формулировать, даже мысленно.

Наконец они подошли к подъезду, Ленка тащит ее наверх, открывает дверь ключом. Катя чувствует, что что-то неуловимо изменилось в захламленной квартире с тех пор, как она была здесь в последний раз.

– Вот вышвырнут меня скоро, буду на вокзале жить, – смеется Ленка.

– Нет, я тебя к себе заберу.

– Вытирай ноги, я с утра убирала.

– Когда – с утра? Ты что, среди ночи вставала?

– Ничего, я со своей работкой уже нормально спать отвыкла. Иди руки мой, будем завтракать.

Катя сняла шубу, привычным движением повесила на крючок, на который вешала свои куртки и дубленки всегда, когда бывала у Ленки. Сколько раз она бывала здесь. Знала запах, знала каждое пятнышко на обоях, каждый гвоздь, а гвоздей было много: хозяйка квартиры, бабулечка-вдова, забрала с собой репродукции, а Ленка с ее гражданским мужем Игорем так ничего и не повесили. Ноги все-таки замерзли. Мерзкая слякоть.

Ленка поставила на газ чайник и сковороду, разбила четыре яйца – завтрак на двоих – и скорлупки с синими печатями бросила в мусорное ведро.

Сидели за столом молча, пока шипела яичница. Катя положила озябшую руку на Ленкину и смотрела, как смешно получилось: ее собственные пальцы с перламутровым маникюром перемешались с Ленкиными тонкими пальцами, на которых торчали широкие костяшки, и ногти, жесткие, но какие-то детские, с большими лунками, были неровно обрезаны. Катя усмехнулась про себя – она уже не помнила, есть ли у нее самой лунки на ногтях. Надо посмотреть, когда снимет лак.

Яичница готова, они опять болтали о чепухе, Ленка все время улыбалась, словно вдруг стала счастливой. Катя была счастливой. Потом пили чай.

Ленка рассказывала анекдот, она подперла подбородок рукой, рукав сполз. Катя вздрогнула, увидев рваную розовую полосу через запястье. Сердце упало – она больше не слушала, о чем говорит Ленка, и не была счастливой. Стало неуютно, языку – скользко, ей захотелось домой, в постель, лицом в подушку, включить телевизор, радио, пылесос, закрыть уши. Она вспомнила, для чего и почему приехала, и вспомнила, как ехать не хотелось. Как фальшивила в телефон этой Ленке, которая не знала, что она все знает. Ну, может, не все. О Ленкиной попытке самоубийства.

Но Ленка не заметила, что Катя заметила, она все говорила, и Катя, до которой слова теперь не доходили из-за звона в ушах, смотрела на знакомое с детства лицо, оно почему-то совсем не изменилось со второго класса, и прическа не изменилась – вечный хвост из лохматых длинных волос. Смуглое лицо, которое при минимуме ухода можно сделать красивым, мимика которого неуловима, непрерывна: поток улыбок, слипшиеся от туши ресницы прячут и показывают глаза, то счастливые, то отчаянные, то злые, и Катя никак не может поймать момент смены выражений лица, и чем дольше она смотрит, тем ближе становится мир человека, к которому вплотную прожила десять школьных лет за одной партой, боком, и чувствует, словно склоняются они друг к другу за партой, срастаются, и она в этом Ленкином мире. И ей, а не Ленке суждена вся грязь будущего: прятать шрамы, ненавидеть лето и надеяться выйти замуж за зиму, пока носят длинный рукав. Быть окруженной любопытством и отвращением – тем любопытством и тем отвращением, благодаря которым сама Катя здесь.

Может, было бы лучше, если бы они могли поменяться. Катя – сильная личность, знает, чего хочет, и плевала на других, которые enfer[3] (о, милый Сартр!), а Ленка, этот мотылек пыльный, мало ей было по-другому себе жизнь коверкать!

Ленка между тем, сверкая белыми зубами в улыбках, так же радостно, как сплетничала об одноклассниках, говорила о финансовых своих проблемах.

– Вот дела какие, за квартиру с его зарплаты мы платили, а теперь одна я – не знаю, что делать, я-то заплатить смогу, а на хавчик ни хрена не останется. Вот это дилемма, то ли не есть, то ли помещение не занимать. Короче, бомжевая жизнь ждет меня, пора приглядывать подвальчик поуютнее, зима грядет.

– А домой, ну, к маме, вернуться не думаешь? – спросила гадким от осторожности голосом.

– Так! Ты же знаешь мою матушку, если вот так я вернусь, потому что прижало…

– М-да, она и выставить может…

– Ну, не драматизируй, не выставит, конечно. Но ты знаешь, тогда в сравнении уж подвальчик покажется раем.

И Ленка нараспев продекламировала:

– Жаль, нет милого, с которым бы в шалаш.

– Если бы не родоки… Я так бы хотела, чтобы ты у меня жила. Чтобы мы вместе жили.

– Курить будешь?

Катя кивнула, Ленка достала пачку дешевых сигарет.

– Катюш, ты извини, ночевать тебе одной придется. Я на день должна была сегодня, но я поменялась, на ночь пойду. Извини, что так получилось, но я сейчас с работой шутить не хочу… люблю дилеммы, не хочу терять.

– Я с тобой пойду!

– Не-не-не, там холодрыга, а ты не выспалась, и вообще. Я все равно буду дрыхнуть.

Уже год Ленка работала продавщицей в киоске, на всякой муре – сигаретах, пиве, жвачках. Она часто писала, как развлекает ее амбал-охранник, придурок, но с чистой душой, и как измывается хозяин – придирается к мелочам; вместе с Катей они пришли к выводу, что у хозяина к Ленке подсознательное сексуальное влечение, с которым он сам не может смириться, так как привык потреблять исключительно крашеных блондинок с грудями.

Ленка отвернулась к окну, стряхивая пепел в чашку из-под чая, на мокрый пакетик.

– Тебе, конечно, хочется знать, как все было, – внезапно сказала она и закашлялась. – Только за этим ты и приехала.

Потом хлопнула в ладоши, глаза ее снова разгорелись.

– Слушай, давай, может, и кроме чая выпьем, с утра, правда… Но в честь твоего приезда надо! Да? Отметить.

– Мне с поезда что-то не очень, – соврала. С алкоголем было бы легче.

– Ладно…

Дрянь, падавшая с неба, сгустилась, все больше походила на мокрый снег. Мокрый снегопад. Огонек сигареты отражался в потемневшем окне. Черный Ленкин затылок и контур тонкой руки.

И снова проснулось в Кате забытое: нежность и боль, радость: женское упоение страданием. Гибнет, гибнет, безнадежно гибнет. Захотелось смеяться.

– Катюша, милая, я-то знаю, что ты меня не осуждаешь, только ты меня и не осуждаешь. Ты же знаешь, как у нас все с Игорем было, ну, ты ругала меня, правильно ругала. Я дала ему все, что могла, все, что было. Не потому что… Мне так удобно, я так привыкла. Я не знаю, как по-другому можно с мужчиной… Боже, я не знаю, что говорить, да не смотри на меня так, а то я не смогу говорить, а ты же хочешь, чтобы я все подробно рассказала. Тебе же хочется узнать. Как это делается.

Не гася, она бросила сигарету в чашку, облокотилась на подоконник и больше не поворачивалась. Катя смотрела на затертую клеенку, орнамент: множество малюсеньких корзинок с фруктами. Она никогда не замечала раньше, что это не абстрактный узор.

– Ладно. В общем. Я давно знала, что он бросит меня, все к тому шло, с самого начала. Я сама все к тому вела. Почему-то. Почему? Ну ты скажи, что на самом деле он мне не нравился, что жила я с ним, лишь бы жить с кем-то. Что он глупый для меня. Я-то умная. Начитанная. Почти как ты. Почему же ты молчишь? Не говоришь? А я, дура, считала, что он мне нравится, что мне хорошо с ним. Мне твой Вадим тоже никогда не нравился, может, я просто ревновала тебя к нему, а ты меня. Ладно. По-любому, он ушел и поступил нехорошо. Он бы мог просто уйти или уйти к другой, пусть бы он просто ушел.

Темная спина на фоне окна ссутулилась.

Катя решилась поднять глаза на эту спину. В зрачках по-прежнему кружились корзинки со скатерти. Они знали друг друга с детства, читали друг другу свои нелепые стихи, и нельзя было не понимать, что Ленка склонна к суициду, что она из тех, кто, даже если живет, живет плохо. Но знать – это одно. Узнать – другое.

– В тот вечер он пришел веселый. Мы выпили пива. Я хотела спать, жутко хотела спать, только с суток вернулась. Или он до того был пьяный? Точно, он до того был пьяный, а пива мы не пили, я была трезвая, только очень хотелось спать. Мы баловались, что-то кричали, не помню, или это он кричал. Из-за чего-то спорили, а потом он ударил меня. Знаешь, как ударил, совсем не больно, но заметно, будто хотел мне что-то сказать этим. Ясно, что хотел сказать, указать мне мое место. Я сразу замахнулась, но он засмеялся, сказал, что если я ударю его, он уйдет. Ты знаешь, я очень долго обдумывала и взвешивала. Но, наверно, даже нескольких секунд не прошло, потому что я не опустила руку, но и не помню, чтобы, как дура, стояла замахнувшись. Но я успела все взвесить и обдумать…

– И ты вмазала ему?

– Нет, сказала, чтобы он уходил. Я бы ударила его, но я не умею. Если бы ты слышала этот его смех, видела его глаза. Нет-нет, он не был пьян. Ему настолько было плевать на меня. Как и всем остальным. Ему было все равно, остаться или уйти. Других, что ли, нет? Все равно. Я его обидела, вот он и ушел. Как все, кроме тебя. Он плюнул на меня, как на мелкую неприятность.

Она запнулась, повернулась к Кате, нахмурилась, заметив, что та плачет. Без слез, без единого звука, давясь воздухом и улыбаясь. Взяла другую сигарету.

– Но тебе интереснее, что было дальше, потому что ты знаешь, что я не страдала, потому что на самом деле я не любила его. Потому что кроме тебя я ни к кому не могу сильно привязаться. Но в тот вечер мне было весело с ним, мы дурачились, терлись кожей, целовались и все такое, я почти полюбила его, но не так, как тебя, а по-другому. Вот он подурачился и ушел, а я закрыла за ним дверь, и стало так тихо-тихо. Ни единого шороха. Мне дико хотелось спать, но почему-то было страшно ложиться. Чем дальше, тем страшней. Вообще и в комнату не могла войти, в прихожей так и сидела. Наверно, потому что если бы я легла в постель, мне сразу бы захотелось секса. Мы сто лет постельное не стирали, вся постель пропитана его по́том. Ну, тогда была, ты не волнуйся, я все перестирала перед твоим приездом, так что ты сможешь нормально спать. Слушай, я села на пол и думаю, что буду ходить на работу, чтобы покупать хавчик, и питаться, поддерживая силы для работы. Очень-очень долго. Всегда. А если кто-то появится в моей жизни, то это снова будет Игорь, потому что на большее я не замахнусь, большего не сто́ю. Даже если его будет звать по-другому. Даже если что-то изменится, все будут так же. Или хуже. А кушать я не очень люблю. Я посчитала всех, кто имеет ко мне какое-то отношение, и решила, что если это их и выведет из равновесия, то ненадолго. Я решила, что ничего не теряю.

Она снова отвернулась.

– Даже тебя, потому что моя любовь не умерла бы со мной. Она жила бы дольше нас всех. Ладно, я опять не о том. Я набрала воду в ванну, лезвия я не нашла, но был этот ножик, Игорь его очень хорошо наточил недавно, я им мясо резала и кур разделывала. Ну, легла в ванну и разрезала… Ну ты поняла. Странно, но мне совсем больно не было, ни в душе, ни так. Я думала, что это страшно, больно и тяжело, а оказалось – легко, я не думала ни о чем, лежу, жду. Или я все-таки была пьяная? Но я не помню, чтобы что-то пила, а пиво мы совсем в другой день пили, я перепутала, это было где-то за месяц, чудесный был денек, мы напились и занимались любовью, все было о’кей. И пиво не могло так в голову дать, чтобы боли не чувствовать. Слушай, не реви ты, я же объясняю, что я не страдала. Потом пришла соседка. Дверь я по дурости открытой оставила, чтобы не ломали потом. Квартира же не моя, и так лажу бабульке делаю, но я себе прикидывала: по той цене, что она нам ее сдавала, каморку эту сняли бы, хоть бы здесь Чикатило орудовал. Слушай, она так визжала, ты бы слышала. Но скорую вызвала. Потом в больничке побыла, ко мне там нормально относились, к психу сводили, к психиатру. Но он придурок такой, решил, что я нормальная. Слушай, спрашивает… А, ладно, хрен с ним со всем, может, лучше гулять пойдем? Что мы, весь день взаперти просидим?

– А твоя мама?

– А что мама, откуда ей знать. Мы же не общаемся. Я молчала, как Павлик Морозов, ее сразу не нашли. Не знаю, может она и узнала потом, они же все болтают, ты же узнала. Ну, тогда она может торжествовать. Это только подтверждает все ее соображения на мой счет.

– Нет, не понимаю. Какой бы она ни была, но… мама!

Катя встала и на цыпочках подошла к Ленке. Та не повернулась к ней. Катя погладила Ленку по голове и прошептала:

– Дурная ты, Ленка!

– Ой, только не надо! – закричала Ленка в ответ. И опять закричала: – Не надо, не надо.

Катя била ее по щекам, брызгала в лицо водой, но Ленка только щурилась, и кричала все то же, и не могла остановиться. Кате не было страшно: это была с детства знакомая ей Ленка; наоборот, Катя сразу успокоилась и больше не хотела плакать; делала что-то реальное, чтобы справиться с припадком подруги, – брызгала водой.

Крики разносились под потолком и, наверное, были слышны соседям. На улице стало совсем сумрачно от воды, даже машины включили фары, свет одной случайно упал в их окно, а потом исчез. Талая масса облепливала стекло, стекала и падала вниз, разбиваясь с грохотом.

Потом истерика прошла, Ленка только бубнила сквозь затихающие рыдания: «Нет, он решил, что я нормальная, придурок, я мало того что скрытая лесбиянка, я еще и…»

Через пять минут она уже от души хохотала над своим предложением пойти погулять, до искр в глазах.

– Слушай, может, музыку послушаем? У меня все та же кассета.

– Ленчик, я совсем забыла, я же конфеты тебе привезла.

– Какие конфеты? Грильяж?

– Ну а что еще я могла тебе привезти!

– Так тащи сюда, я тебя обожаю!!!

Катя, порывшись в сумке, достала плоскую коробку, бормоча:

– Как я забыла, надо же с чаем было…

– Надеешься, я так не съем? Да ты меня совсем не знаешь до сих пор. Ты, главное, не забывай, что за фигурой следишь и тебе много шоколада…

– Вредно для зубов!

Пока Катя распечатывала конфеты, Ленка крутила колесико старого приемника, меняя частоты. Разнокалиберные мелодии наскакивали друг на друга на полузвуке, без смысла. Ленка, видимо, не собиралась останавливать прерывистую какофонию. Она крутила, крутила, крутила… до упора вправо, до упора влево, не находя ничего себе по вкусу. Катя тоже не спешила, плавно стягивала с коробки пленку, вспоминала случаи из их детства-отрочества.

В школе Ленка всегда у нее списывала, благо одна парта, и она охотно давала списать. Ленке это позволяло плавать между тройкой и четверкой. Один раз Ленку вызвали к доске на математике, какое-то длинное уравнение, уже в серьезных классах. Всем на удивление, она не растерялась, а с ожесточенной радостью приступила к работе: писала вполне уверенно, писала, писала, пока не окончила и не сказала «вот…», со сдержанной усмешкой отойдя в сторону, чтобы никому не закрывать доску.

Математичка – неплохая тетка – посмотрела, вздохнула:

– Коробова, тебе надо будет хорошо поработать до конца года. Вы же знаете, что у вас экзамен.

– Неправильно?

– Конечно неправильно.

И тихая Ленка, вместо того чтобы как можно незаметнее сесть на место, вдруг принялась доказывать свою правоту. Разумеется, у нее все было не так, Катя знала об этом с самого начала, потому что у самой в тетради все получилось прозрачно и просто, и математичка, ходившая между рядами, заглянув, улыбнулась улыбкой Джоконды. Катя грызла ногти – ей было стыдно за Ленку, а та все доказывала и доказывала, со своими плюсами и минусами, с общими знаменателями, и, самое страшное, непонятно было, где сбой. Уже математичка едва не грызла ногти, потому что не могла ничего противопоставить Ленкиному решению, найти прореху в Ленкиной логике, ткнуть лицом в ошибку. Логика была, в каждом действии – какая-то другая, неправильная. Но неуязвимая.

В конце концов математичка сказала просто, без уверенности в голосе:

– В математике так не делают.

А экзамен Ленка написала на «четыре».

Катя не могла быть рядом – рядом была математичка. Стояла, якобы глядя в окно. Никто математичку с Коробовой не пытался уличить, потому что не было ни симпатии, ни денег, ни конфет, ни даже цветов. У математички не было мотивов. Впрочем, эта четверка на дальнейшую Ленкину судьбу никак не повлияла.

– Фигню всякую крутят, – радостно сообщила Ленка, но приемник не выключила, конфеты она могла есть и под фигню.

Кате сладкого не хотелось, она только смотрела, как ее Ленка жадно запихивает грильяж за щеки, резким смехом иногда прерывая невнятное бормотание:

– Он мне это все втирает, а я ему отвечаю, что где находится мой папуля, и матушка имеет смутное представление… а то она бы расстроилась, верю, да только уже в последний раз, а так она расстроена из-за меня перманентно. Расстроилась бы, а потом и помирилась со мной заочно, я-то уже не возникала б, думаю, мы виделись бы не реже… А он мне: такая логика у детей от тринадцати до семнадцати, а ты взрослая женщина и до сих пор прибегаешь к наивным методам, пытаешься продемонстрировать матери свою значимость. А уже сама могла бы быть матерью. Ну конечно, о чем еще мужики могут думать! Я ему говорю, что меня гражданский муж бросил и мне нечем платить за квартиру без его зарплаты, поэтому я и решила покончить с собой. Потом он мне голову морочил, а я ему говорю, что деньги несомненно найду и чтобы он меня оставил в покое, и он вздохнул и оставил. Слушай, какие у тебя глаза сейчас красивые, безграничные, я обожаю тебя. Как у обкуренной глаза, – (смех). – Слушь, Катька, уже десять! Кафе на углу открылось, може пойдем, а? Може, кого из наших встретим. Сто лет никого не видела. Знаешь, мы теперь редко видимся, у каждого своя жизнь.

– Я ни по кому не соскучилась. Да и с чего ты взяла, что утром там кто-то будет?

– Ну и что, пойдем куда-нибудь. Терпеть не могу в этом месте сидеть.

– Идем.

И они пошли. Спустились по ступенькам, вышли на воздух, вышли на дорогу и пошли.

Чтобы отвлечься, Катя рассказывала о себе. Периодически ей все так надоедает, что хочется бросить и учебу, и Вадима, вообще хочется утром не вставать, эти погоды, и светает поздно… Бывает, так и делает: спит до девяти, потом полчаса стоит в душе, потом долго и тщательно красится, долго и тщательно одевается и уже к последней паре приезжает в университет с красивым макияжем. А иногда классно на лекциях, это совсем не то, что школа. Но напрягаться же надо, а лень. Купила себе платье шерстяное, умопомрачительное, но в нем не ехала, побоялась, что в поезде испортится – провоняет. Водила Вадима на выставку Рериха, он, конечно, делал вид, что ему нравится, сам зевал в кулак.

Ленка слушала с внимательной полуулыбкой, потом сама заговорила – в ее жизни ведь и другие события происходили с тех пор, как они не виделись. О кассете, недавно купила – полностью обезбашенная музыка, то, что надо, но послушать не даст, украли в киоске или потеряла. О некоторых парнях, на первый взгляд не выглядевших сволочами, но она же их насквозь видит. О том, как чуть не устроилась завсклада, по знакомству, с огромной зарплатой. О поэтических журналах начала девяностых, найденных в бабулькиной макулатуре. О фильме, который точно про нее, с Джонни Деппом. О хозяине киоска, который сволочь почище всех остальных. О новых ценах на картошку.

С неба все еще текло и сыпалось, и эта белибердень отражалась в их глазах, а они слонялись по улицам, не смотрели друг на друга, заговаривались.

– Слышь, Катюш, пойдем в парк. Помнишь, прошлой весной как классно там было?

– Пойдем. Только трамваем.

Они побежали и смеялись, а на остановке к ним подплыл грязный «BMW», блестящая голова высунулась из-за темного стекла и невнятно предложила подвезти, в холодном воздухе распространился крепкий запах одеколона, а они все не могли отойти от смеха, Ленка, задыхаясь, говорила:

– Но ты же лысый, а я сегодня предпочитаю одних брюнетов.

– Рыбка, да я самый брюнетистый брюнет, как зарасту.

– Не верю, у тебя ресницы белые.

«Наверняка водила», – крикнула Ленка в ухо сквозь шорох снега. Они заскочили в подкативший трамвай и захохотали на весь вагон, глядя, как медленно разворачивается «бимер», все было серым за покачивающимися грязными окнами, их руки без перчаток, сжатые вместе так сильно, что сводило мышцы, тоже были серыми. Только носы и уши покраснели от холода, и в таком виде они отражались в забрызганном стекле поверх городского ландшафта.

Трамвай громыхал всеми нестыкующимися частями, сиденья подпрыгивали, кондукторша даже не удостоила их своим «за проезд», подошла, как измученное привидение с протянутой рукой. Они улыбались друг другу и свободными руками убирали с лиц намокшие под снегом пряди.

Парк тоже был серым и пустым. Одна замерзшая собака увязалась следом, а у них не было ничего для нее, ни крошки еды в кармане.

– Я тебя люблю по-другому, совсем не так, как их, – бормотала Ленка, – мы по одну сторону баррикад. А они, мужики, по другую, мы все равно враги с ними, даже если вместе с ними. Все равно, за них или с ними приходится воевать. Вот Вадим твой, я не спорю, он красавец у тебя, но что тебе с него? Зачем?

– Ну и что, – еле слышно ответила Катя, глядя на месиво под ногами: вода, лед, гнилые листья, земля, снова листья.

– Я тебя люблю совсем по-другому, потому что я знаю, что мы не можем предать друг друга. Невозможно. Даже если очень захочешь. Мне хорошо оттого, что ты есть. Мне этого достаточно.

– Достаточно. Но ты сердишься на меня? – Катя глянула быстро исподлобья, с надеждой. Невозможно предать – значит, не было, не предавала.

– Ты на меня тоже.

– Знаешь что, на тебя-то есть за что сердиться.

– Я не хочу, чтобы ты выходила замуж.

– Здрасти-приехали, это тут при чем? Я, пока не доучусь, и не собираюсь. Но о будущем думать надо, сейчас нам двадцать один, когда-нибудь придется и взрослеть.

– Я бы хотела быть деревом и не думать о будущем… – Ленка схватилась за низкую ветку и зажмурилась. – У меня нет никакого будущего.

Катя только открыла рот, но Ленка раньше перебила ее:

– У тебя есть, я знаю, и за это я люблю тебя.

– Хватит трепаться, мы вместе, давай веселиться уже наконец, видишь, карусель? Идем кататься, Ленка, идем, милая моя, пошлем все на фиг.

Они раскрутили старую скрипучую карусель, покрытую жидко-ржавым налетом, и та полетела – едва успевали перебирать замерзшие пальцы на кольце в центре, смотрели друг на друга, опять хохотали, громко и до слез. Смех тревожно разлетался по тихому парку, между косыми деревьями, с которых мокрые хлопья сбивали остатки листьев, по лужам.

– Я буду петь! – крикнула Ленка.

– Что?

– Про танки…

Они завыли вместе:

На поле танки грохотааали

Солдаты шли в пооследний бой,

А молодоого генерааала

Несли с пробитой головой.

Нас извлекут из-под облооомков

(хрен нас кто извлекать будет)

…отец,

и молодааая не узнааает,

какой у парня был

(Перестань!!! Не смешно, просто конец!!!)

конееец…

там в глухой степииии

умирал ямщиииик… замерзааал…

Грязный ветер подвывал, хрустел ветками. Они почти ничего не видели слезящимися глазами: размытые пятна счастья вместо лиц, черные пятна ворон, что поднимались под глухой рокот крыльев, перелетали на другое место. Небо уже почти высыпалось на них. Их засыпа́ло, но они горланили громче:

Четыре труупа возле тааанка

Дополнят утренний пейзаж

Как простор степнооой

Широко-вееелиииик…

Там в… в степи четыре… да нет,

Замерзал ямщик…

И не приедет погостить…

С тем, ктоооо по сердцу,

Обвенчается!

Телеграммы…

– Смотри! – кричала, размазывая намокшую тушь.

– Я отпускаю!

– Давай!

Они разом разжали покрасневшие руки и запрокинули кверху головы, небо в спутанных нитках веток завертелось юлой, и они заорали во всю глотку, вспугивая птиц.

Крик резко оборвался. Лица обмякли, головы повисли обессилено. В открывшиеся рты падал снег. Они не отрываясь смотрели вверх, как в большой глаз, гипнотизирующий, вращающийся в обратную сторону до тошноты, пока в карусели медленно затихало движение.

Сбитый криками лист бесшумно спускался и, спускаясь, отражался в воспаленных глазах плешивой собаки, что смирно сидела под снегом, на уважительном расстоянии. Они одновременно посмотрели на собаку, а она на них не смотрела, она смотрела прямо перед собой, но было ясно, что думает только о них, о возможности еды и не перестает еще надеяться. Ленка скривилась, как от боли.

– Вроде мы еще не пьяные, а орем на весь город.

– Как в «Алисе в Зазеркалье», – кивнула Катя. – Напьемся вечером, а орем сейчас, – голос звучал неуверенно, но она говорила то, что сказала бы в такой ситуации, в любую из их многочисленных встреч.

Ленка достала из кармана пачку, вытряхнула две сигареты, молча протянула зажигалку. Катя заметила, что у Ленки руки не дрожат, – у самой дрожали. В своей шубе она замерзла сильнее. Пепел опадал вниз и плыл, закручивался в водоворотиках.

– Давай что-нибудь купим ей, а, Лен? Я не могу так. Ждет ведь.

Они посмотрели на собаку. Докурив, пошли по дорожке, но все торговые точки парка были закрыты – поздняя осень, они ходили от одного знакомого местечка к другому, и нигде ничего не было, а потом и собака пропала из виду. Устала таскаться за ними.

Катя отворачивалась, но было видно, что она плачет, Ленка обняла ее, задрала голову и сказала:

– Смотри, на небе ветер. Как облака несутся. Что же будет, что же будет дальше, а? Наверно, град. Посмотри, такой цвет у тучи, точно град будет. Интересно, что же будет?

– Может, старость, а? – промямлила Катя.

Эта мысль понравилась Ленке.

– Когда я буду старая, – сказала она, – у меня будет своя квартира и я буду ее сдавать идиотке.

– А сама где будешь жить?

– А? В богадельне.

Они вяло усмехнулись, но очень скоро развеселились снова: им, оказалось, непременно нужно поесть мороженого в кафе, за встречу.

Парковые кафе наглухо забиты, в уличных мороженое только в пачках. Наконец повезло, нашли уголок в захудалом гастрономе, не переоборудованном, кажется, еще с советских времен. Так называемый кафетерий – возле прилавка два столика, рай алкаша. По полу бегали мелкие тараканы, но зато было тепло.

Мороженое плавало в пластмассовых вазочках с подпалинами. В мороженом плавали кристаллики замерзшей воды. Им это нравилось. Как в детстве, когда, тайком от родителей, в таких же местах, зимой, они быстро-быстро глотали мороженое, чтобы заболеть вместе и валяться, читать книги вместе.

– У вас есть пепельницы? – спросила Ленка у продавщицы.

Катя поморщилась, ей надоел вкус дыма во рту, ей хотелось быть как ребенок с мороженым. Ей не нравилось, что Ленка столько курит. Промолчала.

– У нас не курят, – отрезала продавщица.

Стучало. Увлекательно стучали сердца, ложечка – о вазочку, а зубы – в ознобе, и в такт стучали каблуки домохозяек, зашедших купить хлеба, и часы на стене, и костяшки негнущихся пальцев, и градины за окном, и веки – смыкаясь и размыкаясь.

Влажный холод проникал к костному мозгу, они расслабились, позволяя себе мерзнуть; сумрак летал вокруг сгустками, кому-то в стакан лили разбавленный томатный сок, небольшая группа не связанных между собою людей зашла укрыться от града, женщину передернуло при виде таракана, ползущего по пирожному, а потом у нее начался приступ и она упала, но им было слишком спокойно, а в ушах слишком гудело, так что они не заметили, как и остальные.

Позже они сорвались с мест, пошли в серый город, под осадки.

По скользким улицам, вечно за угол или в переулок, где грудами – мусор; под арку и снова на улицу, заходя по пути в магазины, в которых зрачок не ловит ничего, кроме теплого желтого света, стекла. Где сладкий гомон. Громко смеялись нелепым мужским трусам, зеленой футболке за 199 долларов, не стесняясь грустных враждебных продавщиц. Покупали мягкие от жира пирожки у бабульки. Не размыкая рук, как идущие на первую линейку первоклассницы. Промочили ноги. Им было хорошо говорить.

Домой вернулись продрогшие, мокрые волосы – как змеи, с них текла вода.

– Тепло…

– Да, ух, да, тепло, полезли под одеяло.

– Полезли, кстати, ты намекала, у тебя что-то выпить есть, сейчас самое время.

– Есть водка, половина, нет, здесь даже больше, есть сок, можно смешивать, можно нет.

На раскладном диване, который Катя еще никогда не видела сложенным (Ленка с Игорем вечно валялись на нем и не стесняясь целовались), они вдвоем спрятались в одеяле, съежились, дрожа, но не выпуская стаканов с разбавленной водкой из рук.

– За усталость, – шепнула Ленка.

– За усталость.

Включили телек. Стаканы наполнили заново.

– Ребенков нам надо, вот что. И тебе, и мне. А то загнием мы… Сгнием… Только от кого бы? У тебя, правда, этот, Вадим… Но от него не рожай, он не подходит.

– Куда тебе! Ребенков еще. Ты пей, пей. За нас с тобой. И мне куда. Пожить надо сначала. Выдумала… Ребенков.

– Я о жизни говорю! Сама говорила – нам двадцать один год. Это, скоро. Только их кормить надо, этих детей, – зевнула, глотнула. – Почему бы не жить просто… Не есть… Не хотеть… Жить лучше не получается, почему бы не жить просто… Жить не получается. А второй раз я не смогу…

– Ты что, рехнулась, блядь, идиотка!!! Второй раз! Вообще съехала? Как ты можешь даже так думать, как ты можешь мне говорить! У меня голова раскалывается от этого, мне плохо станет! …Я только забыла, у меня только настроение исправилось… Ты нужна, неужели ты не понимаешь?

– Уже и тебе плохо. Да перестань ты каналы менять, оставь хоть один! Любой! Брось пульт! – она выхватила у Кати пульт, засунула под одеяло, откинулась назад, и глаза опять стали глубже, чем нужно. – Стакан бери, давай. Давай, за остальных. Про Натку Соловей знаешь?

– Да, она замуж вышла.

– Устаревшие сведения, разбежались уже.

– Да ты что?

– Родила и развелась. А я все равно ей завидую. Свадьба, цветы… ты подумай… дитя… Ну а потом уже, это такое дело. Я думаю, так даже лучше – замужем побыть и развестись. Ребенок есть, и никто над душой не висит.

– Да уж, лучше не придумаешь. Как твоя маман? – поздно прикусила язык. Но Ленка восприняла нормально.

– Моя матушка просто идиотка, мы бы все то время могли быть счастливы с ней, если бы она не была такой прибабацаной, а денег нам хватало… Смотри, кино! Давай смотреть это кино? Ой… – она потеплее укуталась. – Хо-холодина.

– Ничего не холодно, – причитала Катя, добавляя в стаканы по глотку сока и встряхивая их. – У тебя здесь хорошо и уютно, просто здорово.

– Я знаю, знаю.

Они досмотрели фильм до конца, в конце рыдали с завываниями и антистрофами, как в греческом театре, но вдруг увидели, что на улице стемнело и валит тяжелый настоящий снег, розоватый в свете фонарей, и на часах десять минут шестого. Ленка заорала трезвым и бесслезным голосом:

– Мать вашу, Кать, мне на работу!

Они одновременно посмотрели на пустую бутылку из-под водки. Ленка хмыкнула:

– А я в таком виде!

– Ты должна поесть, – Катя говорила так, как когда-нибудь будет говорить ребенку. Своему.

– Там еще есть немножко сока? Господи… Пойду душ приму, хоть чуть-чуть очухаюсь.

Катя зажала уши, когда услышала крик из ванной и сквозь ладони – заглушенный собственный крик. Дрожа, засмеялась над собой, ясно же, это просто холодная вода, Ленка протрезвляется – и правильно делает. Хоть бы с ней ничего не случилось в дороге.

Ленка вышла совершенно мокрая, но замотанная в полотенце. Она принялась быстро, как попало, одеваться, из-за дивана вытянула скрученные трубочками несвежие колготки, натянула еще влажные после прогулки джинсы и другой свитер. Ни майки, ни лифчика.

– Кран открыла… Думаю: это кипяток хлещет, а это холодная такая. Ух, лед. Катюш, поставишь чайник, я что-то совсем опаздываю уже, там термос голубой, ну серенький такой, потому что я совсем не успеваю.

– Расслабься, сейчас заварю я чай. Куда летишь так.

Ленка так и не поела, ушла. Сначала Катя слушала, как глохнут шаги в лестничных пролетах, и блеклыми вспышками в сознании – последнее Ленкино движение перед уходом: натягивает ботинок на вторую ногу и почти на ходу шнурует, смотрит сквозь волосы, говорит и улыбается, но голос уже исчез, когда она ушла, а изображение осталось на радужках, вопросом или задачей, которую нужно решить.

Когда удаляющийся цокот каблуков завершился хлопком подъездной двери, Катя подошла к окну. Проследила за семенящей темной фигуркой, искривленной волнами ветра со снегом, пока та не скрылась в арке. Прижалась лбом к черному холодному стеклу, и показалось, что ее отбросило назад порывом ветра. Слишком тихо. Она сто раз ночевала здесь, но не одна, а Ленка с Игорем болтали, кажется, даже во сне. Она вспомнила Игоря, но почему-то не чувствовала больше злости. Наоборот, его было жаль. Узнал он или нет?

Глухая пустота спустилась под ребра, а снаружи – ноябрь, метель, шум. Страшно шевелиться. Страшно издать звук. Алкоголь растаял в организме, как снег, брошенный в воду. Она настороженна. Слишком трезвая. Она, впервые с того момента, как увидела Ленку через вагонное стекло, остро чувствует себя самой собой. И ей кажутся отвратительно фальшивыми все эти слова: «я тебя люблю по-другому», «ты мне очень нужна», «они нас не достойны», мысли и сигаретки.

Пудель бежит к подъезду сквозь снег, натягивает поводок. На подоконнике зеленая тетрадь с надписью BEVERLY HILLS 90210, которую Ленка сунула перед уходом. Ее стихи. «Можешь просмотреть, если скучно будет. Последние». Пора бы ей уже совсем последние написать. И не маяться этим больше.

Катя до сих пор не умывалась с поезда, даже рук не мыла, хотя Ленка ей говорила, но Ленка сделала вид, что не заметила, что она избегает заходить в ванную. Очень хотелось есть, но есть было бы нечестно по отношению к Ленке. Вот принять душ – это будет на все сто процентов честно. Там. Катя выключила свет во всей квартире, включила в ванной. Разделась, не отрывая пристального взгляда от отражения в большом щербатом зеркале. Между бровей застыли две морщинки. Распустила волосы. На облупленной батарее сохли трусики. Мочалка и мыло лежали под зеркалом. Катя вспомнила, что оставила свою зубную щетку в сумке. Теперь поздно. Так же раздевалась Ленка тогда. Так же безмятежно. Зачем Ленка раздевалась, если все равно? Может, она еще зубы почистила перед? Наверняка почистила.

Поставила босую ступню в ванну. Холодная эмаль. Повернула краник. Брызнула вода.

Одно дело – в истерике полоснуть лезвием по венам, другое – резать их ножом, которым режешь хлеб или курицу, распарывать жилы так же, как распарываешь их курице, собираясь зажарить. Что-то в этом… Не сходится, как у полицейского в детективе. Жаль, что не будет разгадки, доказывающей невиновность подозреваемой.

Катя не пыталась вырваться из оцепенения, она медленно намыливала волосы вонючим шампунем, терлась мочалкой, оставляя красные следы на распаренной коже. Это необходимо – вымыться здесь: то ли смыть с себя что-то, то ли убедить кого-то, что здесь можно просто мыться, потому что ничего не было.

Пока по ней стекала горячая вода, за бетонными стенами летел холодный снег, снег до самого Ленкиного киоска. Там снег бьется в тонкие стены металлической коробки, хочет достать, но внутри коробки холодно и безветренно, покой. Маленькая коробочка света с пестрыми этикетками в ревущем море метели. Если только не опрокинет киоск… Снег. Связь. Снег – это Новый год, это счастье и шампанское, это их с Ленкой встреча.

Закрутив кран, хотела вытереться, но не успела до того, как увидела коричневое запекшееся пятнышко, ведь знала заранее, что увидит это пятнышко, знала, потому боялась заходить. На самом краешке, там, где пожелтевшая эмаль заворачивается, в тени от подвешенной клеенки. Никто не думал, что и туда брызнуло. Его не заметили, не смыли, и вода не доставала туда, когда был включен душ. Разумеется, ванна была тщательно вымыта после того: сама Ленка, с перебинтованными руками, в перчатках, самым едким моющим средством, под нос себе бубня слова психиатра, который решил, что она вменяема. Или подсчитывая заработанное за прошлый месяц продажей жвачек.

Катя намочила край махрового полотенца в воде, которая не успела стечь со дна ванны, и стерла пятнышко.

Теперь никаких следов. Ничего.

Растерлась тем же (единственным) полотенцем, накинула халат, который привезла с собой. По телеку было такое, как всегда, – мелькание. Она медленно разложила оставленную Ленкой постель в застиранный цветочек. Залезла под одеяло, поджала ноги.

Оставалась тетрадь. Катя открыла ее, не выключая телевизора. Сегодня легче, чем всегда: чувствовала, что не будут раздражать ни орфографические ошибки, ни сквозящие в текстах нелепые Ленкины отношения с мужчинами. Прежде чем перевернула первую страницу, в голове пронеслась мысль, неуловимо быстрая: она, завидуя Ленке, всегда пыталась ее повергнуть (опровергнуть?), но теперь, когда Ленка более чем повержена, можно просто читать ее детские стихи, не выискивая дефектов. Катя даже не попыталась разобраться в странной мысли, с чего бы ей завидовать Ленке, если, напротив, она всегда чувствовала вину за свое благополучие, с чего бы желать зла? Ведь вслух все равно ни разу не критиковала.

Сначала была проза.

Я хочу быть ангелом.

Не веря в загробное существование, как и в свою чистоту, я хочу другого: иметь крылья. Сейчас принято петь о крыльях в попсовых песнях. Впрочем, эти крылья – творчества, любви или какой там еще херни – меня не интересуют. Мне нужны обычные крылья, из костей, мышц и кожи, покрытые перьями с пухом, имеющие собственную массу, но только не искусственные – живые, связанные с моей системой кровообращения. Чтобы выросли прямо из основания лопаток и никогда не отделялись от тела.

Ангелы не летают. На крыльях не поднять длинного вертикального тела. Ангелы ходят по стратосфере, и ноги у них всегда босы, а ступни длинные-длинные, и ногти длинные, и ногти светятся. Ангелы не летают, но они настоящие. На них белые рубахи, которые, как и крылья, части их тел, по которым тоже пульсирует их чистая минеральная вода вместо крови. Глаза ангелов всегда закрыты, и белые ресницы отбрасывают пушистые тени на щеки до самого рта, они улыбаются и идут, идут, идут. Их пути нет конца на шаре-стратосфере, и им нет счета. Ветер им не мешает, только поднимает ледяные волосы, и мы принимаем их волосы за перламутровые облака. Иногда что-то стучит в их сердца, и они растопыривают большие прозрачные ладони, ловят частички вулканической пыли, очень им чуждые, от этого им бывает больно в душе, ведь руками они не чувствуют боли. Тогда они плачут снегом, тихо-тихо. И потом, ангелы ведь бесполы.

Я схожу с ума от тоски при мысли о том, что мне никогда не быть ангелом и не носить настоящих плотных крыльев. Моя скорбь разрушает меня, я хочу быть ангелом, немым ангелом, ангелом с большими белыми ресницами, ангелом с бледными веками и губами. Я скоро умру, так и не побывав ангелом.

Катя перевернула страницу.

Что-то помимо меня

Ищет выход во мне.

Оно говорит в полусне,

Что, может быть, выход в окне.

Застывшие губы саднит,

Волосы липнут ко лбу.

Мне так нельзя больше быть,

Я, может быть, скоро найду.

Спокойствием по́лна стена,

Руки лежат на столе.

Мне слышится гулом в ушах,

Как что-то сгорает во мне.

За проезд

Как жутко едет маршрутка

По тем, кто сидит в ней.

В визжащем тормозе слышен

Скрип их жил и костей.

Красный свет светофора

Пережигает зрачки.

Не орите, кто хочет выйти, –

Вам не позволят уйти.

Всех, кого укачало,

Кого удушает бензин,

Довезут от начала к причалу,

И сбросят в осколки витрин.

Катя усмехнулась: конечно, трамваи лучше и дешевле.

Стихов было не очень много, десять-пятнадцать; за полчаса прочитала их все. Не пытаясь открыть корней Ленкиного поступка. Попытки суицида. В любых стихах, кроме патриотических, можно при желании найти какие угодно корни. И, как любые стихи, Катя их прочитала еще раз.

Ветер усилился, бил в окно снегом. Не уснуть – постель чужая.

Щелчок выключателя.

Закрыть глаза.

Сейчас Ленка где-то далеко, одна в сплошной белой массе. Ей холодно, у нее болят запястья, но она упрямо сидит, упершись подбородком в кисти рук, королева жвачек среди пестрого хлама, в тупой полудреме уставившись в окошко, не думает ни о чем, а когда стучат из снежной бездны, молча подает то, что просят, и молча пересчитывает деньги.

Ей там страшно хочется спать, Кате – не хочется. Она там курит свои приторные мерзкие сигареты, чтобы унять сон и боль в руках.

Катя вытягивается на чистой простыне красивым тонким телом, панически боящимся материнства, но втайне жаждущим жертвы.

Почему всегда «Ленка», в лучшем случае «Ленусик»? Не «Елена», не «Лена», не «Аленушка». Катя так безвозвратно привыкла, что не способна даже мысленно назвать ее другим именем.

Иногда Катя удивлялась преданности Ленки. Она не находила в себе ничего, что могло бы вызвать к жизни эти длинные смятенные письма, то нежные до сальной улыбки, то грубовато-пошлые. Так можно писать только из этой беспросветной каморки или из киоска: со стихами, обрывками газетных статей; с прейскурантом базарных цен и случайными цитатами. С бесстыдным отчаянием. Бесстыдным – потому что когда Катя пыталась Ленке отвечать в том же духе, ломалась от стыда на полпути: то надумывала себе фальшивые экзистенциальные проблемы и описывала их страстно, то, когда проблемы в самом деле были или просто депресняк, пряталась за маской благополучия.

Письма от Ленки приходили регулярно, раз в две недели – фантастически при ее непостоянном характере. Бывало, Катя писала каждый день. Бывало, молчала месяцами. Потом оправдывалась сессиями и курсовыми.

Странная дружба. Ни общих интересов, ни, со временем, общих знакомых. Катя уже плохо помнила их компанию, путала имена. Недавно случайно встретила одну девушку и не вспомнила, она Лиля или Лида. Эта Лиля-Лида-то и рассказала… Катя и Ленка виделись все реже. Но с каждым годом становились все ближе сквозь письма. Намного ближе, чем когда сидели за одной партой.

Значит, было у них что-то общее. Какая-то роднящая ущербность, не так заметная в ней самой, как в Ленке. Раздраженность происходящим. Поиск альтернативы. И если никакой нормальной альтернативы в обозримом пространстве нет, поиск любой: нелепой, мертвой. И упоение нелепостью. Так можно загонять себя все дальше в угол или возвращаться к исходной точке, точке невыносимого раздражения. Кате приходилось возвращаться, и жизнь ее была похожа на черчение кругов с помощью циркуля. Ленка не возвращалась.

Уткнулась лицом в подушку. Снаружи все гудело. Пурга. Как будто проходит через череп. Стихи эти, все пурга. Надо спать, спать и не пробуждаться.

Только придумать, что делать с Ленкой, куда ее деть. Трудно, потому что у Ленки дурная страсть все делать назло: и внешностью не обижена, и умом, но ей как будто нравится пренебрегать, позволять себе все, не стремиться. Господи, у нее бы хватило способностей выучиться, даже, может быть, на журналистку или на переводчицу. Хоть на бухгалтера, хоть на швею, ну нет бабок, ну с родоками проблемы, но многие же пробиваются, есть же люди. Нет, киоск – предел ее мечтаний, пошлют – пойдет туалеты мыть, и это будет полный экстаз. Она будет ходить без шарфа в мороз, но потом глотать столько лекарств, всякой дряни, что рожа прыщами покроется, она бы так и написала: «Рожа прыщами покрылась». Она будет есть скисший борщ, чтобы не выливать – жалко, а потом блевать в туалете и плакать. Что блюет без водки. И суицид. Это только продолжение, она не хотела умирать, это очередной эксперимент над собой. Все ее поведение…

Если есть Творец, то все ее поведение – открытое хамство в лицо Творцу.

«А я боюсь пропустить, не развить малейший талантик в себе. Боюсь потерять преимущества. Я бы никогда не стала хамить Творцу. Если бы он у нас засветился. Но я смотрю на нее и прихожу в восторг. И мне становится весело. Да-да. Поэтому я не могу без нее. Ее это тоже приводит в восторг. Я прощу ей самоубийство. Это ее правила. Я ей прощаю. Все равно другие страдают. Нахера тогда совершенство, английский, интернет…»

Страшно хотелось спать, сладко и уютно, на мягком; здоровье, усталое тело, снег и тепло. Растерянность отступала, она куталась и, не замечая, улыбалась – все-таки очень уютно в этом клопятнике.

По городу ездили машины с желтыми мигалками, как абрикосовое варенье в манной каше. Длинными составами стояли троллейбусы: провода обледенели. На утро объявят чрезвычайную ситуацию (местного масштаба).

– Ау, привет, есть кто живой?!

Сон (весь снег заранее растаял и всосался в землю, солнце было желтым, как желток в яичнице, оно с неба заполняло лучами пространство, бросало оранжевые отсветы; из подъезда по одному выходили ряженые, Катя на детской площадке залезала на шведскую стенку, все выше и выше, подтягиваясь к отсутствующим перекладинам, на которых за ниточки подвешены игрушки) замер. Открыла глаза.

– Ну и дубарь! – кричала Ленка. – Ты не знаешь, что происходит: трамваи стоят, троллейбусы стоят, пришлось на маршрутке ехать, и то еле втиснулась стоя. Два часа добиралась. Чуть не опрокинулась маршрутка-то. На горку пиляет-пиляет, а потом ее назад по льду – пшить, и мы все в ней – пшить, но не попа́дали, потому что плотно стояли, только задних там попридавливало. Раза три так, не держит дорогу, и все тут. Нет сцепления.

– Привет, – прошептала Катя, садясь в постели, еще с трудом понимая, где она, но радуясь.

– Поднимайся уже, завтракать. Сейчас чашка крепкого кофе горячего… но зато – красота: деревья обледенели, как мухи в хрустале, и звенят под ветром. В жизни такого не видела, сейчас согреюсь, пойдем гулять. Ну и гололедище, двадцать кэмэ в час максимум ехали. Весело, блин, и снегу сверху навалило.

Щеки, уши, пальцы у Ленки были ярко-красные. Катя проснулась бледная. На щеке полоска от смявшейся наволочки. Волосы торчком. Они снова пили чай на кухне (откуда здесь быть кофе?), но сегодня все было лучше, чем вчера.

И снег был твердый, крепкий; синий свет от него попадал к ним через окно, предметы окрашивались нежно-синим.

Цвет, свет, сонливость и бессонная радость – сплеталось в узор.

– Хорошо, сегодня суббота! – сказала Лена, вытягивая на столе обветренные пальцы. – Представляешь, в будний бы так припорошило – пасочки! Боже, как классно дома.

В белом дыму Ленкиной сигареты отражался синий свет.

Придумывали сочинение на французском – в понедельник первая пара у завкафедрой, поездками и простудами не отмажешься, сорри, Ленусик, надо, но мы это будем делать вместе, да? «Si j’habitais à Paris», будем писать «nous habitions»[4], пусть подавится, старая грымза, я знаю, что ты не знаешь, ты придумай, я переведу, придумываешь ты лучше – переводила на ходу, как попало, давясь хохотом.

– Мы бы жили в большой квартире, вместе. Мы были бы самыми знаменитыми лесбиянками Парижа. Ты бы ходила всегда в зеленом, такого цвета, ты знаешь, темнее и насыщеннее изумрудного, и глуше. Я – в черном. Ты писала бы стихи и пьесы, я играла бы в театре.

– Не так резво… Я забыла, как пишется… а, фиг с ним!

– Мы ходили бы на премьеры в длинных платьях и непременно в обнимку – для эпатажа, в зубах сигареты, на головах кепки. Мы бы пользовались одними духами на двоих, бешено дорогими, и поэтому нас путали бы французы, у них же все по запаху. А, все равно, мы б всегда были вместе, где одна – там другая. Мы б то закрашивали веки черным, то вообще без косметики, но никаких пластических операций, и волос бы не красили. Ели б мало, в основном дорогие водоросли, но пили бы шампанское всех существующих сортов. Только шампанское, больше ничего, ни портвейна. Ни водки.

– Ни самогона!

– Ну разве иногда, в небольших количествах. И фото, где мы обнимаем друг дружку за талию, свободными руками держим по бокалу, обошло бы все обложки… Мы бы были постоянно пьяны, деньги раздавали бы клошарам. После премьер ехали стоя, в маршрутке… то есть в открытой машине, хотела сказать, пели бы «Марсельезу», размахивая париками, разбрасывая деньги и блестки. Мы бы завели собаку, ту дворнягу обшарпанную, потом выкрасили ей шерсть.

– Сделали химию, чтоб выдавать за редкую породу. Но почему париками?

– И покрыли бы блестками.

– А миска у нее всегда была бы до краев полна шампанским. Она бы привыкла.

– Еще по нам подыхали бы парижские мужики, но мы бы хранили верность друг другу.

– От такой жизни мы бы быстро состарились, сморщились и обнищали, о нас бы забыли все, кроме некоторых верных поклонников, которые оплатят наше пребывание в богадельне… то есть приличном доме престарелых.

– Мы бы стали такими мелкими худыми старушками… с пучками седых волос… морщинками аккуратненькими, светлыми. Мы бы ходили под руку, во второй – костыль, да, гуляли бы по саду, сидели на ажурных лавочках, а по субботам сидели бы в джакузи. Мы бы щурились мокрыми глазами на солнце, так показывают старушек в импортных богадельнях в кино, дура! Не смешно. И травка зеленая везде, собачки, птички.

– Убегали бы от озабоченных старичков.

– Конечно, мы б так ни разу не изменили друг другу. Я растаяла и спать захотела, в тепле.

– Ну идем, ляжешь спать.

– А ты?

– А я рядом посижу. Ты Париж по телеку видела?

– Не-а.

Катя запнулась – вспомнила, что не писала Ленке, как в прошлом году ездила во Францию от универа. У Ленки какая-то драма была, не хотелось на этом фоне Парижем хвастаться. Да и чем хвастаться, тот же дождь, что везде.

– Тем лучше, пусть тебе приснится такой, самый лучший. Слушай, может, это как в фантастике: есть другое измерение, и там мы живем в Париже.

– Нет, я не настолько соня, Катюш, ты приехала, а я, что ли, дрыхнуть буду? И так пришлось на всю ночь уйти. Я теперь лучше до понедельника вообще спать не буду.

Ленка заснула почти мгновенно, свалилась не раздеваясь на неприбранную постель, глаза закрыла и улетела. Катя осторожно взяла ее за пальцы и перевернула руку ладонью вверх. Рассмотрела. Стало проще. Когда видишь: ну, порез на запястье, но обычная Ленка при нем, это проще. Дышать легче.

А сначала, когда узнала, не могла дышать. Она никому не сказала, даже родителям. Варилось внутри, расползаясь пятнами ужаса, омертвевшими клетками. Жизнь внешне не изменилась: она ходила в университет, в библиотеку, занималась уборкой и сексом, но при этом была онемевшей от страха, как будто дыхательные пути туго стягивал ремень. Вечерами не уходила в свою комнату. Держа стакан ряженки, неподвижно сидела в кресле, ожидая с родителями выпуска новостей. Ждала, когда камеры мельком скользнут по очередным трупам, под профессиональные слова комментатора, и как издалека слышала какие-нибудь мамины «ну и кошмар», все глубже прячась в своем теле, чтобы не угадывать в невидимых лицах мертвых (показывают всегда так, чтобы не видны были лица) своей Ленки.

Ничего. Порезы уже не страшные. Скоро можно будет спокойно говорить «ну и кошмар» и допивать ряженку. Чужое, понарошку, все это на телевидении делается для рекламы.

Ленка лежит, осыпавшаяся тушь вся под глазами, помада стерлась с губ, только контуры рта еще перламутровые. Почти в улыбке. Катя вытащила из-под локтя зеленую тетрадь. «Я хочу быть ангелом».

После обеда гуляли. Мир изменился со вчерашнего дня. Снег еще сыпался, но ветер утих. Белые хлопья спокойно опускались вниз, а если запрокинуть голову, они кажутся серыми, но видна их бесконечность. Всё – дома, столбы, деревья – было покрыто тонким слоем льда, темного, но прозрачного – застыла вчерашняя мокрая жижа.

Но о вчерашнем дне не вспоминали: то, что было вчера сырым, мерзким, безнадежным, застыло в здоровом морозе, стало красивым стеклянным сувениром. Они стали нормальными, здоровыми молодыми девками, у которых вся жизнь впереди. Они играли в снежки, многие играли в снежки. Первый снежный выходной. Все вышли на улицу, повсюду пестрые молодежные компании. Молодые делали вид, что играют в детей, на самом деле с удовольствием играли в снежки. Некоторые лепили снежных баб с младенческим смехом.

Дети тоже сновали повсюду, тоже кидались снежками и лепили баб, но без азарта, точно выполняли положенную работу. Мимо шли на балку семьи с санками. Катя с Ленкой тоже летали там на санках в детстве и пьяном отрочестве.

Людские темные фигуры мелькали в снегу, стоял гомон и особая атмосфера общего празднования, когда легко, без знакомства, обращаются друг к другу, и понимают, о чем идет речь, потому что заражены одной эмоцией, возбуждены одним здоровьем, и отряхиваются одним и тем же жестом от попавших снежных шариков – смеясь. И им это нравилось – перебрасываться парой предложений с посторонними, тоже румяными и улыбающимися: что же обещает гидрометцентр на понедельник, надо же: первый снег, и сухой, и в выходные, это здорово, не в будни, сапоги новые, на меху.

Стемнело, разошлись многие, не все, но все притихли, говорили, а не кричали, и общность распалась. Темнота спрятала людей, показалось, что тихо и пусто.

Стало прекрасно. Фонари роняли свой свет в ледяные оболочки деревьев, и свет преломлялся, раскалывался, бежал, как кровь, по стеклянным венам. Отяжелевшие ветви скрипели под ветром. Ленка поскользнулась на припорошенном льду, и они полетели вместе, потому что держались за руки. Упали, не издав ни звука, хотя в спины больно ударил лед. Светящиеся ветки дрожали наверху; над ветками зависли редкие звезды, не таяли. Всё держались за руки, как родные сестры, и поднимались только чтобы снова поскользнуться и упасть, лежать, ничего не соображая от удара, пытаться подняться, проскальзывая сапогами, на твердый лед, вцепившись пальцами, рассыпая по льду волосы, смех, снег. Небо взлетало и падало звездной чернотой, каждая сбитая шумом снежинка ложилась на место, но многие таяли в их дыхании, в смешной беспомощности, в ядовитой слюне. Небо взлетало и опадало, небо дышало. Или крутилось. Деревья. Деревья. Деревья.

Возвратились в восемь, а тьма – как за полночь. Замерзли, но не тем холодом, что вчера: вчера вернулись домой бледные, сегодня – раскрасневшиеся. Глаза блестели, глубокие, мокрые, со скользящими жесткими тенями под зрачком.

– Морозец! – стучали сапогами, отряхивая снег.

– Кто в ванную первый, греться? Побежали вместе?

Теперь, со вчерашней ночи, когда был стерт последний след, эта ванная комната была признана невиновной. Уплачено. Сейчас они войдут туда вместе, и она окончательно превратится в обычную типовую ванную, отродясь не знавшую ремонта.

У соседей монотонно гудела музыка. Лампы светили во всех помещениях желто. Катя и Ленка забрызгали зеркало, но потом оно запотело. Мыло, растворяя черную тушь, попадало в глаза, визжали от боли. Но когда согрелись, навалилась ватная усталость, они стояли под душем. Тяжелые головы упали на плечи. Глухой шум воды. Влажно и душно, и пахнет детским мылом и детской кожей. В запотевшем зеркале большое море. Замедленные волны.

Насухо вытершись, одевшись, сидели под одеялом, болтали. То вспоминали детство, смешные случаи. То о книгах. Университеты, самоубийства, квитанции за электричество не упоминались. Все это было в другом мире, они – в единственном настоящем.

Не сходились во мнениях, ссорились. Злобно, до драки. Обижались. Мирились, находя компромисс в другой плоскости. В другом томе. Открывали купленную по дороге домой бутылку дешевого шампанского. Опрыскивали комнату Ленкиными духами. Невыносимый аромат роз плыл облаком. Садились над темнотой на подоконник, хохотали. Как обкуренные.

Перед сном Ленка мыла посуду, Кате не разрешала. Катя от безделья курила, сидя на табуретке, и вспоминала вслух их третий класс. Колючие манжеты и стянувшие голову банты. Ленка время от времени кривилась и сказала, когда закрутила кран:

– Ты помнишь, когда я перешла в твой класс и все началось, во втором? Ты очень хотела со мной дружить. Следом ходила, как прилипшая.

Кате был неприятен этот триумф, она раздавила сигарету и фальшиво засмеялась.

– Зато потом ты мне на всю школу репутацию портила. Своими «Чужими» «в постели с Мадонной», где ты только их находила…

– Это позже уже было, тебя тогда тоже историчка за намазанные губы выставила… Хорошее время было.

Катя с удивлением подняла глаза – что хорошего-то? И осенило: ее золотая Ленка, влюбленная в стопки журналов девяносто второго года и в песни «Наутилуса», она так и осталась в том времени. Пришла эпоха супермаркетов, а она все сидит в своем инфантильном раю, в киоске.

Совсем в другой реальности приникали они к обмерзшему стеклу первого в городе коммерческого ларька, приглядываясь; их шеи кололи еще советские, еще детские шарфы. В маленьком светящемся вертепе, установленном однажды посреди серой улицы, были все чудеса мира: перламутровые заколки, огромные серьги, худые куклы, блестки, кола в пластиковых бутылках, помада, игрушки «лизуны» и «прыгуны», презервативы, которые хотелось распечатать и просто рассмотреть, поддельные сладкие ликеры, шоколадки, жвачки, пластмассовые золотые браслеты, круглые леденцы на палочке, дэзики, капроновые колготки, иностранные бисквиты, французское мыло, – все яркое, ароматное и сладкое, в импортных упаковках. И была властительница с блестящими веками. Теперь Ленка поднялась до заветного места властительницы. Что знали они тогда об охранниках, хозяевах и хозяевах хозяев? Да и что теперь продается, где перламутровые заколки? Пиво и сигареты и вермишель быстрая. О времена, о нравы.

Не выдержали, все-таки расплакались перед сном – без особой причины, для завершения дня было нужно: плакать рядом громко, чтобы из глаз вместо слез скатывался снег. Они сложились, скрутились одинаковыми калачиками, будто это был два раза один свернувшийся человек, а не два, один теплый комок, проваливающийся в мутно-белую ночь. Их плоти стало тепло, а горячие глаза, наоборот, остыли. Во сне они больше не плакали, снова улыбались. Деревья же по-прежнему звенели. Деревья. Деревья.

Воскресное утро разочаровало. Они вроде бы проснулись, но непонятно, для чего, не знали толком, чем заняться: идти чистить зубы, или готовить завтрак, или вообще не вставать, а включить телек. Термометр показывал +1, но белизна на улице еще кое-как держалась, обмякшая. Далеко-далеко внутри, на невидимой глубине, затянутой ряской, они уже понимали, что весь день будут пытаться повторить день вчерашний, вчерашнюю радость; что это не удастся; что вечером они разомкнутся и дверь захлопнется между ними: между двумя отдельными организмами в одежде и двумя способами жизни.

В 21.30 – поезд и вагоны, подпрыгивающие на стыках с каждым разом все выше. Потом. Пока они опять ели.

– Почему ты не позвонила тогда, сразу? – спросила Катя. – Мне бы ты могла сказать.

– Что? Привет, дорогая Катя, как дела, я покончила с собой, но ты не волнуйся, все в порядке.

– Хотя бы так.

Ленка хмыкнула.

Катя смотрела, как отражается и дробится в чае люстра. Потом лицо. Ей не нравилось, что сегодня они говорят об этом, но что толку не говорить, если думаешь, и что толку не думать, если вчерашний хороший день все равно прошел. Его никогда больше не будет. Она продолжала:

– Да, мне бы ты могла сказать. Я бы приехала. – Глотала чай. – Ты бы могла позвонить до того, и я бы приехала, ты бы выговорилась, выплакалась, и не нужно было бы тебе совершать ошибок. Ты не должна была…

– Тихо! – взвизгнула Ленка.

Катя выронила из рук пустую чашку, но чашка стукнулась глухо о пол и осталась мучительно целостной. Не дала удовольствия видеть, как разлетаются осколки.

– Птица, Катя, птица! – продолжала уже шепотом Ленка. – Смотри, птица у нас на подоконнике, а ты так громко говорила. Что я боялась, ты ее спугнешь.

– Тогда зачем сама орала?

– Да, но я просто очень боялась, что ты ее спугнешь. Давай дадим ей чего-нибудь, хлеба.

Эта синица влетела в форточку, открытую из-за беспрерывного Катиного курения, быстрее, чем они успели дать ей накрошенный хлеб, очумело заметалась по углам, то задевая люстру, то врезаясь в стекло. С глупым упрямством, не останавливаясь ни на секунду подумать или вздохнуть, работая взбесившимися крылышками, по кругу. Они молча отскочили, замерли и смотрели, как мучается птица. Им очень хотелось, чтобы она осталась с ними. Они должны были помочь ей выбраться, но… Холодный мокрый сквозняк тянулся по полу к босым ногам. Им казалось, они во сне или в бреду, а это было наяву.

Короткое трудное дыхание, когти отскакивают от скользкого, клюв бьется о невидимую преграду, снова разгон… Не получается. Не получается.

Крылья, перья, клюв.

Они так и не открыли ей створки окна. Они, онемев, ждали, но синица вырвалась, нашла проклятую узкую форточку, умчалась в ужасе подальше от кошмарного места, а они зря рассыпали крошки.

Стало пусто. Захлопнули форточку. Звук был такой же громкий, как через несколько скучных, бессмысленных и тоскливо долгих часов, когда Катя вышла и в последний раз захлопнула за собой дверь. Ленка осталась внутри, не провожала ее. Ленке вредны вокзалы.

Домой.

Поезд тронулся плавно.

Жительница. Рассказ

Пустая комната, задернутые гардины и забытый на подоконнике стакан с водой. Ежедневно солнечный свет попадает в окно, через стекло нагревает воду, и вода испаряется. На стенках стакана появляется мутное кольцо, уровень воды опускается с каждым днем, и замутнение опускается. Никто не входит, никто не выходит, никто не открывает окон, не включает телевизор, не разговаривает, не пользуется телефоном в этой комнате. В этой квартире. Пустой стакан с мутными стенками между цветочными горшками.

В первые недели эмиграции Марта не представляла себе эту картину, не думала об оставленном доме – у нее были более важные дела. В брошенную квартиру обещала время от времени наведываться соседка Наталья Семеновна – поливать цветы, проверять, все ли в порядке, и, зная Наталью Семеновну, Марта не сомневалась, что пыль будет сметена, стаканы вымыты и стопка журналов с полки пролистана. О жительнице Марта тогда не подозревала и не могла подозревать, потому что жительницы тогда не существовало. До ее появления могла быть только аномальная пустота, против которой бессилен любой шум соседей. И уже потом из этой пустоты пришла она…

Марта с детства знала, что создана не для этой страны, не для города Саратова и не для Волги. Ее ждала другая страна – лучше, богаче, здоровее; другая река – чище и синее. Ждала уже лет двести, с тех пор как ее легкомысленные предки ушли искать счастья на восток. Хотя отец Марты был русским (гордился загадочной славянской душой и умением пройти по прямой после двух стаканов водки), Марта была немка, как мать, как бабушка и дедушка, к непонятным гортанным разговорам которых прислушивалась в детстве.

Какие-то документы передвигались между посольствами и консульствами. Всем этим занималась мама, причем сколько Марта себя помнила, Марта лишь ставила подписи, если нужно. Отец стучал кулаком по столу: «Никуда я не поеду!» – но всем было ясно, что сопротивление его показное, подписи ставил аккуратно. Отъезд разумелся сам собой, как для доброго христианина сами собой разумеются райские кущи после смерти, но, как нормальный христианин в глубине души сомневается, что дело зайдет так далеко, так и они – вся семья – жили обычными мирскими делами в родном городе.

В детстве не обошлось, правда, без срывов. Крик соседского мальчишки: «Ты – фашистка!» Бег, слезы. «Бабушка, правда, что я…» Чудовище? «Кто мог сказать такую глупость?» Секундная заминка перед бабушкиным ответом. Но Марта быстро научилась обходить острые углы и обрывы отчаяния – сначала инстинктивно, потом сознательно. Она была умница, а тот соседский парень – он и сам-то все забыл и даже приударял за Мартой в старших классах. После школы Марта поступила, разумеется, на романо-германский, то есть на германский. После университета не нашла места преподавателя немецкого, преподавала английский в гимназии, но гортанный язык хранился где-то в глубине души на случай попадания в рай.

В двадцать четыре года Марта вышла замуж. Они с Сережей познакомились на дне рождения бывшей однокурсницы, он был приятелем парня этой однокурсницы, и в первый же вечер Марта предупредила, что скоро переедет жить в Германию. Сережа никак не прокомментировал ситуацию – то ли не собирался всерьез ухаживать, то ли сразу принял решение ехать с ней. Хотя скорее всего ему просто было все равно. Он был человеком, которому многое, очень многое не интересно. Это равнодушие, вначале Марту немного отпугнувшее, в жизни оказалось очень удобным и помогало избежать множества конфликтов. Сереже ничего не мешало, его не сердили расходы Марты или ее филологические причуды. Они жили мирно и хорошо в однокомнатной квартире, добытой в результате сложных маневров обеих довольных семей. Супруги не мешали друг другу, и им нравилось заниматься любовью друг с другом. Работа в гимназии подходила Марте. Иногда в молодую учительницу влюблялись ученики, Марта была хоть и не красавица, скромница скорее, но все-таки стройная натуральная блондинка, всегда на каблуках и всегда в юбке, а не брюках, даже если юбки ее были «учительского» покроя. Иногда она со смехом рассказывала Сереже, как ученики восьмого класса передают ей слухи о разбитых сердцах, зная, что никакой реакции со стороны супруга не будет, и не ожидая никакой реакции. Порой к ним заходили ее друзья – одни с печеньем, другие с бутылкой.

Так что когда посреди этой нормальной или даже неплохой жизни пришла новость о том, что семью Марты уже ждут в заветной стране, жжение беспокойной тоски быстро пробежало по коже, проникло под кожу и застряло где-то выше живота, но ниже сердца. Там оно находилось все месяцы до отъезда, лишь один раз растеклось по всему телу панической растерянностью: Марта стояла на набережной, вглядываясь в воды Волги, и вдруг подумала: «Как без этого?» Но потом быстро собралось в прежнем месте и почти не тревожило.

Хлопоты с документами, в которых Сергей не принимал участия, а только, как раньше сама Марта, ставил подписи, украли столько времени, что не только продать квартиру, но и подыскать приличных квартирантов не успели.

Последняя неделя в Саратове утонула в прощаниях: друзья Марты, близкие и далекие, одноклассники, вынырнувшие из волн Леты, однокурсники, коллеги, соседи… В однокомнатной квартире рекой текли пиво и вино, и казалось, так будет всегда, праздник не кончится.

Времени на сборы не осталось, собиралась в последний вечер, проводив засидевшихся гостей. Кидала в чемодан первые попавшиеся вещи.

Бесконечно названивала перепуганная мама, то напомнить Марте взять полотенца или свадебные фотографии, то в двадцатый раз уточнить, что в аэропорту нужно быть уже в семь. В очередной раз положив трубку, Марта налила себе воды – хотелось пить, или не пить, она сама не знала, чего хотелось, неизвестность тревожила… сделала несколько глотков и поставила стакан на подоконник. С одной стороны, нервировала мамина истерика, с другой – нервировало спокойствие Сережи, как будто совсем ничего страшного, если они сейчас забудут что-то важное. Но Марта напомнила себе, как выгоден бывает его флегматичный характер, и подавила раздражение. К тому же оставляли многое, и квартиру оставляли, так что отъезд получался как бы понарошку, как в отпуск, и в душе она не могла поверить, что это навсегда.

На рассвете, сонная и тихая, Марта вышла. Выкатила один из чемоданов. Сережа запер дверь на оба замка, чего раньше они никогда не делали, его связку отдали Наталье Семеновне и уехали в эмиграцию.

Один самолет, другой самолет, стекло немецкого аэропорта, дурацкий автомат на перроне, в котором необходимо купить билеты, и другой, в котором нужно закомпостировать, мамины постоянные «ой, как это ты…», «а что мы…», «я не знаю прямо…», странно пахнущий вагон с сидениями, качающий их многочисленные сумки и чемоданы, косые взгляды местных, стыд, наконец, в конце бесконечно длинного и тяжкого, затянутого сменой часовых поясов дня – маленькая холодная комната с голыми стенами. Окно без штор пугало ледяным дождем, одинаковыми серыми домиками – ни единого дерева, ни единой машины. «Но это же всего лишь общежитие», – утешительным тоном сказала мужу, которому не нужны были утешения. Он отыскал в чемодане и натянул плотный свитер. Спали одетые, укутавшись в казенные одеяла. Марта попыталась прижаться к Сереже, ища его тепла, но он пробормотал: «Кисунька, давай не сегодня, а?». Она отвернулась к стене и беззвучно заплакала от холода. Утром им показали вентиль на батарее, который нужно было повернуть, чтобы включить и настроить на желаемый уровень отопление.

Потянулись нервные серые дни в общежитии. Марте, разбалованной личным жильем, было неприятно готовить на общей кухне и мыться в общей душевой. Бывшие американские казармы, приспособленные под общежития, не имели ничего общего даже с минималистическим вариантом мечты о земле обетованной. «Армия – она и есть армия», – прокомментировал Сережа, никогда раньше не распространявшийся о подробностях своей службы. Унылое гетто, не похожее на Германию, которой любовалась на картинках в университетских учебниках. Всюду русская речь, всюду странные люди из восточных степей – такие же запоздало вернувшиеся немцы, как она сама.

Встречи с чиновниками. Вдруг выяснилось, что мамин родной немецкий никто не понимает (говорили: «Диалект, диалект» – и сочувственно-вежливо кивали), мама оказалась беспомощной перед мощью бюрократического аппарата, как маленькая девочка, и папина привычка все переводить в шутку теперь бесила. Сереже было пофиг, он стоически выносил, даже скорее не замечал бытовые трудности, но и не догадывался проспрягать какой-нибудь немецкий глагол. Все, все лежало на плечах Марты. А у нее в голове путались слова и ломались предложения, она все забыла, мучительно выдавливала из себя фразы в кабинетах, под выжидающими взглядами членов семьи. И хотя она решала все вопросы за всех, их разочарование от ее медленной вымученной речи и бесконечных переспрашиваний давило на сердце, также как слабый монотонный дождь, никогда не начинавшийся, потому что никогда не заканчивавшийся. Вслед за решенными вопросами, как грибы, вырастали новые, и конца кафкианской череде кабинетов не предвиделось.

Трудно сказать, сколько времени прошло с переезда до того сна. Марта была все время занята, все время в вопросах и проблемах и не успевала ни смотреть в календарь, ни тосковать по родине. Набухшая от дождей дряблая кожа, ранки лихорадки на губах (боялась заходить в немецкие аптеки без рецепта, и инфекция множилась, цвела), вечно расстроенное непривычной едой пищеварение, унижение бедной родственницы в общегерманской семье, ненавистный своим спокойствием муж, которому время от времени требовался секс… Марта не думала о том, что ей плохо живется, как раньше не думала о том, что ей живется хорошо. Но что-то внутри, глубоко, помнило другие времена и замечало перемену. И она начала вспоминать комнату.

А потом – сон. Она была в Саратове, дома, на своей лестничной клетке. Доставала из сумки ключи. Открывала дверь. Все было очень резко, очень ясно – как наяву. Она видела вещи: свой дезодорант и крем в примятом тюбике у зеркала. Перекинутую через стул спортивную кофту Сережи с пропаленной на рукаве дырочкой. Секундную стрелку часов, подаренных учениками, прошлый выпуск… Половина третьего ночи, ровно. Она ступала на ковер. Смотрела на стену – картины с кошкой не было, сама ведь положила ее в чемодан. Голый гвоздь торчал. Стакан стоял на подоконнике, как и предполагала. На донышке еще была вода – убедилась, опустив в него пальцы. Тронул ноздри запах их однокомнатной, мелкого уюта, мелкого счастья и скромного праздника. От ощущения, что все это настоящее, Марта проснулась – как вынырнула. Глянула на электронный будильник у кровати. Двенадцать тридцать две. Другой часовой пояс. Ей стало не по себе, она толкнула в бок мужа, но тот крепко спал.

Усыпила себя повторением немецких слов, однако снова проснулась через несколько минут – теперь оттого, что дом больше не снился. От желания, стремления, страсти увидеть его снова. Хотя бы во сне вернуть подъезд, лифт, дверь, комнату, воздух, которым столько лет дышала, диван, на котором валялась с книгой, вещи, которые носила и трогала. Было странно и жутко: все это и дальше существует – не сгорело, не утонуло, не рассыпалось, эта квартира есть и будет, она в реальном мире – но не для нее. Недоступна. Похожее чувство уже испытывала однажды – в детстве, когда умер дедушка. Все не могла понять, как может быть, что его пиджак висит в шифоньере, а он сам теперь недоступен. На этот раз она оказалась по ту сторону недоступности, будто умерла. Марте стало страшно, что она на самом деле умерла, что эта мрачная Германия ей только мерещится и будет теперь мерещиться вечно.

Потом ей показалось, что между двумя точками – освещенной снаружи мертвым фонарем казармой, где она лежала, и однокомнатной квартирой в Саратове, где ее не было, перекинулась линия напряжения. На все тысячи километров, светящаяся линия между двумя светящимися точками, а остальное – рагу из домов и полей, стадионов и лесов, гор и заводов, которое видела под пенкой облаков из самолета, – темнеет несущественное. И эта яркая линия напряжения прогнала ужас небытия. От облегчения снова поплакала немного, в последнее время полюбила плакать, когда Сергей спал, единственное настоящее удовольствие этих недель. А днем все забыла.

Прошло еще несколько дней. В один из пустых вечеров Марта стояла у окна. Ни о чем не думала. По стеклу текли беззвучные струи. Внезапно Марта ясно увидела окно своей пустой квартиры, деревянную раму, так не похожую на здешнюю, европейскую, и поняла, что никогда не сможет туда вернуться – даже если вернется, ничто не будет по-прежнему. Увидела снаружи. И в ту же секунду Марта увидела ее – жительницу. Квартира не была пуста.

Жительница прижалась к сухому пыльному стеклу изнутри, сплющив нос, целуя стекло, словно рыба в аквариуме. Ее ладони тоже были прижаты к стеклу и сплющены. Она шевелилась. Стакан на пустом подоконнике был сух, стоял одиноко – цветочные горшки исчезли. В этом «увидела» не было ничего мистического, наоборот, это было так же естественно, как «увидеть» лицо человека при звуке его голоса из телефонной трубки. Марта продолжала воспринимать металлическую сетку забора и угол соседнего корпуса, мокрое небо, но все-таки при этом она отчетливо видела и окно своей квартиры, и новую ее жительницу.

Чем-то жительница была похожа на Марту – те же светлые волосы, выпуклые скулы, те же длинные пальцы. Но все в ней было еще длиннее: руки, ступни, ноги – вытянуты, как в свете фар. Так длинны бывают только мысли. Рот казался очень маленьким, когда был закрыт, но если она его открывала – очень большим. Глаз ее Марта не могла разглядеть, хотя часто жительница замирала, словно уставившись на Марту, как и тогда, в первый раз, через стекло. Часто… Да, в последующие недели Марта видела ее часто.

Жительница передвигалась по квартире быстро, до странного ловко – только мелькали ее длинные ноги, но иногда, наоборот, долго стыла в одной позе. Некоторые ее движения были бессмысленными – как в первый раз, когда она стала облизывать оконное стекло. Но бывало иначе. Однажды она зашла в кухню, и Марта увидела на столе открытую банку с вареньем, и вспомнила, что оставила банку в утро отъезда, после завтрака, и удивилась, что беспокоилась о стакане, но не вспомнила о варенье. Жительница покрутилась вокруг стола, несколько раз наклонилась над банкой, покачиваясь в такт неслышной песне, сняла ложкой плесень, вытрусила в раковину, смыла водой. Потом заварила себе чай, ушла, вернулась с книгой и пила чай с вареньем, притворяясь, будто читает Борхеса. Чашку за чашкой, пока варенье не кончилось. После чего вымыла банку и поставила на этажерку, куда Марта обычно составляла чистые банки для консервации.

Марта не задумывалась о природе жительницы. Эзотерикой, духами, домовыми она никогда не увлекалась. Но жительница ее не удивляла, при всей своей странности она не вызывала ощущения потусторонней чужеродности, она была такой естественной и своей в квартире, словно жила в ней всегда.

Марту, раньше всегда твердо стоявшую на ногах, не пугали участившиеся видения. Мало ли что в мире бывает… Эмигрировав, она потеряла то, что с детства считала реальностью. Привычное стало невозможным, невероятное стало обыденным – так зачем беспокоиться по поводу мелких галлюцинаций. Может, это нормально для чужой страны или даже считается здесь хорошим тоном. Наоборот, Марта успокоилась и расслабилась, наблюдение за жительницей примиряло со всем остальным, язык, забытый в послеуниверситетские годы, ожил и свободно полился изо рта, и герпесные ранки на губах зарубцевались и затянулись.

Жительница не мешала Марте, когда та была занята делами, но Марта возвращалась к ней, как только могла расслабиться – стоя над супом на общей кухне, намыливаясь под душем, ожидая перед дверью в очередное ведомство. Марта наблюдала, как она слоняется между кухней и комнатой, прыжками, перебежками, вытягивая длинные ноги. Удивлялась, видя, как жительница подклеивает обои в углу прихожей, любовно разглаживает своей длинной ладонью – два с половиной года у Марты не доходили руки до этого угла. Чуть не хохотала, когда жительница наряжалась в ее сарафаны и танцевала в них. Порой жительница садилась за Мартин письменный стол, делала вид, что пишет, держа в руках длинный ключ от серванта. Календарные планы, что же еще. А однажды взяла стопку газет, положила на угол письменного стола и брала из стопки по одной, смотрела, что-то читала, что-то черкала и перекладывала на другой угол. Марта поняла, что жительница «проверяет тесты», и даже рассмеялась сосредоточенному лицу, но смех был с горчинкой, не зависти – понимания, что в жизни самой Марты этого – уютного света настольной лампы и стопки детских работ – никогда больше не будет. А ведь не любила проверять тесты.

Жительница тоже умела смеяться, но Марта никогда не слышала звуков оттуда, она угадывала смех по лицу. По утрам жительница принимала душ в ванной Марты, чистила зубы пальцем (зубные щетки увезли). Утро было лучшим ее временем, она всегда была радостна по утрам, никогда не выла. Выла по вечерам, в сгустившейся темноте, если забывала, где выключатель. Когда Марта увидела это впервые, не поняла, почему жительница задирает голову, широко открыв рот, и испугалась. Только по напряженной длинной шее догадалась, что жительница воет. Успокоилась: воет – значит, есть причины. Наверняка забыла, как включить свет. Иногда выла стоя, но чаще сидя на полу, обняв острые колени. Марта не знала, как напомнить ей, где выключатель.

Больше тревожила Марту привычка жительницы принимать ванну – ведь жительница не была особо аккуратной, и Марта боялась, что будут затоплены соседи снизу, в особенности после того как сама, забывшись в общем душе, залила нижний этаж. После ванны жительница не вытиралась и оставляла на полу мокрые следы, Марта иногда в них попадала и потом мучилась в мокрых носках – особенно неприятно, если она в это время как раз ожидала своей очереди в холодном казенном помещении – ноги мерзли. Даже в туалет жительница ходила, причем не закрывала дверь, что Марту сердило. Кремом для лица пользовалась, выдавливала за раз недельную норму, а уж как дезодорантом поливалась – Марта невольно начинала чихать. Но речи между ними не было, а если бы была, Марта попросила бы жительницу прежде всего убрать со спинки стула эту дурацкую Сережину кофту с пропаленным рукавом.

С тех пор как начались видения, Марта ни разу не звонила Наталье Семеновне, соседке с ключами. Нехорошо, но Марта, если вообще вспоминала о соседке, думала, что сегодня слишком занята или слишком устала, а ведь нужно идти в переговорный пункт, с мобильного слишком дорого, позвонит завтра, в конце концов – деньги Наталье Семеновне оставили, она должна быть довольна. Когда наконец решилась набрать номер, было не по себе – словно нарушала некий молчаливый договор. Больше всего Марта боялась, что соседка скажет: «Нормально, в порядке квартира у вас», – и все кончится, она больше никогда не попадет к себе домой.

«Все в порядке, давно туда к вам не заходила, не было времени. Цветы перенесла к себе, мне так удобнее». – «Ничего страшного, Наталья Семеновна, цветы себе забирайте, они нам не понадобятся, правильно, что перенесли. Кстати, я там, кажется, варенье на столе забыла… Открытое… Вы не могли бы глянуть, выкинуть, если что, а то тараканы сбегутся». – «На кухне у вас ничего не было, и азалию я вашу и оттуда забрала». – «Правильно, правильно забрали. Значит, не забыла».

Следующий разговор с Натальей Семеновной вышел неприятным. Соседка высказалась в том смысле, что, конечно, уважает решение Мартиной семьи покинуть родину, но не понимает, почему на ее и так больную голову должны быть переложены проблемы с их здоровых, и поинтересовалась, не считают ли они, что ее забота о квартире будет длиться вечно. Говорила, что идут квитанции, и как Марта ни пыталась разубедить ее – за все уплачено на полгода вперед, ответ был один: «Ничего не знаю, приезжайте и разбирайтесь сами, а я туда больше ходить не буду!» Марта ответила почти с облегчением: «Вот и хорошо, не ходите, ничего страшного, и на квитанции не обращайте внимания». Может, ей хотелось бы услышать больше: чтобы Наталья Семеновна жаловалась на звук шагов из пустой квартиры.

Но Мартина жажда намеков была удовлетворена другим телефонным разговором – с Аллой, историчкой из ее гимназии. Уже в удивленном: «При-и-ивет, ты, что ли?» – угадывалась смеющаяся недосказанность, а после «Как там у вас?» и мелкого перемывания косточек завучам Алла вдруг выдала: «А как твоя племянница? Что у нее? Привет передавай!»

Племянниц у Марты не было, списала на плохую связь, на то, что неправильно расслышала. Нет, здесь речь шла не о привете… Алла, сквозь эхо чужих разговоров, заикаясь от смеха, рассказала историю с «племянницей».

«Представь себе… Часов семь, еще никого нет, кроме меня, приперлась эта твоя красавица, племянница… Тени до ушей, мини-юбка, каблуки метровые, при полном отсутствии лифчика… Спросила завуча, а Зиновьевны еще не было, тогда сказала, что она твоя племянница и хочет забрать твои книги. Ты же в самом деле почти все оставила. Ну я сижу со своими планами, дело не мое, как всегда на неделю задержала, а она на стуле ерзает. Потом я глянула – а она уже в столе твоем роется, я, конечно, выговорила ей, там же сейчас эта новенькая свои вещи держит, откуда мне знать, что там твое, а что ее. Но смотрю – уже пару книг взяла. Подожди, дальше круче. Потом другие пришли, я отвлеклась, ушла, а потом у меня на втором уроке окно было. Тут как раз Зиновьевна подтянулась, я вспомнила о племяннице твоей – а ее на месте нет. Ну нет так нет, а Зиновьевну вдруг осенило, что она на твой урок замену не поставила, потому что у новенькой этой, студентки, сессия как раз. Она меня схватила и в девятый Лешиной потащила, ты знаешь, терпеть его не могу, ее девятый. Подходим – тихо. Я уже тогда подумала, что что-то не так, открыли дверь… Представь, сидят они, как те первоклассники, руки на парте, и пялятся. А племянница твоя… Ты сидишь? Взобралась на стол, руки задрала и что-то им вытанцовывает… В своем намеке на юбку. Реакцию Зиновьевны ты представила, да? Слушай, а я хохочу – не могу остановиться, говорю Зиновьевне: “Мы ей благодарность должны объявить! Как класс держит – а! Я так не могу. Молчат!” Ну до истерики, слушай, смеюсь, и все. А она нас увидела – кивнула, со стола не спеша слезла, попрощалась вежливо и… и ушла, просто так себе мимо нас проплыла, взмахивая грудью. А у меня – аут, что за класс остался. Ты не представляешь. Я звонка, как второго пришествия, ждала. Передай племяннице пару ласковых от меня. Она у тебя, однако…»

«Алл, ну какая это племянница? Это сумасшедшая одна из нашего подъезда».

«Серьезно? – спросила после паузы. – А я думала…»

«Алл, у меня братьев-сестер нет, какая племянница?»

«Ну, я думала, двоюродная какая-нибудь. Слушай, а что теперь учебники? Жалко, унесла ведь. Они дорогие у тебя были».

«Я тебя умоляю, здесь они мне не понадобятся. Надо было этой студентке отдать. Новенькой».

Вернувшись в общежитие, Марта то садилась за стол, то подходила к окну. Ей катастрофически не хватало места, ей хотелось быть в квартире, по которой она могла бы ходить туда-сюда, в которой было бы много стульев, диванов и кресел, чтобы садиться и вскакивать. Стыд за жительницу, будто это она сама, всегда строгая и серьезная на уроках, светила трусами перед учениками. Но и подавленная, тайная радость оттого, что дом ее не пуст, и удивление, что жительница вот так запросто может появляться среди людей и даже быть принятой за племянницу, немного зависти – она сама еще не научилась так просто появляться среди местных людей и быть принятой за человека. Даже Сережа заметил волнение Марты, спросил, что случилось. Она, не ответив, ушла стирать.

Потом Марта перестала задумываться о жительнице, хотя видела ее почти постоянно. Иногда посреди ночи Марта внезапно просыпалась совершенно бодрая. Садилась в постели. Уйти почитать было некуда – кухня общая. Она сидела в темноте, не закрывая глаз, и быстро соскальзывала туда, где в ее старое окно сочился свет луны, вытягивая по стене тень ненужного гвоздя. Где жительница спала на ее с Сережей разложенном диване. В ее позе.

Однажды Марта проснулась так среди ночи. На тот момент отношения с мужем выровнялись, и длинный вечер, предшествующий этой ночи, они провели запершись в своей комнатке и занимаясь любовью. Так и заснули без одежды. Зевнув, осторожно высвободилась из-под Сережиной руки и тут же увидела жительницу на своем диване. Скинув одеяло, жительница растягивалась и сжималась, переворачивалась, извивалась. Как Марта ни старалась не понять, было очевидно, что жительница мастурбирует. Пошло, голо, азартно, в ярком лунном свете из окна. Движения были отвратительны, Марта отворачивалась, но видела все то же. Закрывала глаза, но видела.

Это ночное видение выбило из колеи. Дневное наблюдение за жительницей было, как прежде, приятным, но с этой ночи, как только муж обнимал Марту, она вспоминала о видении самоудовлетворяющейся жительницы, и отвращение пересиливало желание. Снова брак показался нелепым, ненужным сожительством с чужим человеком.

Недовольство окончилось вместе с жизнью в межмирье. И недовольство, и стремление назад. Марта с семьей наконец смогла покинуть казарму-гетто, они с мужем поселились в милой двухкомнатной квартирке. Пошли на языковые курсы, где Марта оказалась в роли прима-балерины, потому что и без курсов все могла. Приобрели множество друзей, пили-гуляли с ними, а потом, после окончания курсов, старательно избегали их – Марте, благодаря знанию немецкого и английского почти сразу устроившейся на работу, не хотелось иметь ничего общего с маленькой плаксивой диаспорой и ее разговорами о пособии по безработице, а Сергею, тоже быстро устроившемуся благодаря готовности к самому тяжелому труду, было все равно.

Шесть лет спустя Марта с мужем жили почти так же, как до эмиграции: мирно, не мешая друг другу, наслаждаясь друг другом, но только в гораздо лучших условиях. Уже не в той, первой двухкомнатной, а в трехкомнатной квартире с огромной зеленой террасой, в неплохом районе Дюссельдорфа. Единственное, что нарушало благоденствие, – родители с их вечными проблемами: до сих пор не могли самостоятельно заполнить формуляр или сходить к врачу. Приходила к ним, сцепив зубы, чтобы не отпускать замечаний по поводу «отличной» мебели из секонд-хэнда или «восхитительной» посуды, в оптовых количествах накупленной на блошиных рынках. Старательно смеялась плоским отцовским шуткам. Квартира в Саратове так и стояла закрытой – было жаль тратить отпуск на поездки туда, если можно поехать в Барселону, Рим, Марсель. Может и не закрытой, если Наталья Семеновна догадалась ее сдавать – Марта мысленно дала соседке на это моральное право и не имела бы претензий. Годы не созванивались, только деньги на квартплату переводили.

Но сколько можно – квартиру следовало продать теперь, пока цены на недвижимость в России выгодные. И не только из-за цен, была еще одна причина.

Это была песня родителей, а не самой Марты: уже за тридцать, пора ребеночка, уже за тридцать, пора ребеночка… Им хотелось внуков – и родителям, и даже свекрам, которые раз в вечность общались с Сергеем по скайпу. Внутри себя Марта понимала, что ей живется хорошо и не хочется ничего менять, но в какой-то момент поддалась, согласилась – да, пора ребенка. Муж сразу одобрил идею. Однако, прежде чем заводить ребенка, нужно было купить дом, чтобы был дворик: сначала – выставить коляску, а позже – выпустить побегать. А чтобы купить, в кредит, как все, домик, нужны были деньги на первый взнос, и здесь выручка за старую никому не нужную квартиру оказалась бы очень кстати.

Как раз накопились к ноябрю сверхурочные, она взяла все сразу и сама (Сергей только путался бы под ногами) полетела в Саратов.

* * *

Рейс неудобный, с пересадкой в Москве. В Москве, в зале ожидания, Марта поняла, что у нее поднимается температура, и почему-то почувствовала бессильную злобу к врачу, который три года назад заверил ее, что новых проблем с почкой не будет. Как только вспомнила о почке, резко потянуло правый бок. Руки леденели, глаза горячо болели. Надо было что-то делать, но она ничего не могла придумать, беспомощно выглядывала аптечный киоск. Следующий полет был мукой. Стюардессы наклонялись к ней заботливо, приносили чай. Турбулентность пальцев, чай не помогал.

Марту никто не встречал, она согласилась на услуги навязчивого таксиста в аэропорту, понимая, что страшно переплачивает, но бессильная придумать что-то другое. В такси расплакалась, не стесняясь, испытывая от слез давно забытое облегчение, как в вычеркнутые из памяти дни в общежитии, когда слезы были единственной ее радостью.

Повезло, лифт работал. Марта остановилась возле двери – выцветшей, грязной, но той же. Ключи с трудом проворачивались в замках. Дверь открылась, хлопья пыли взлетели в коридоре. Марте захотелось потосковать по оборвавшемуся здесь счастью, почему-то вдруг показавшемуся более глубоким, чем счастье настоящего времени, но она была слишком больна. Потолок убегал от взгляда. Она поискала следы визитов соседки – ничего не могла понять, не то состояние. В старых рассохшихся рамах гудел ноябрьский ветер. Слез в глазах больше не было, веки горели, хотелось воды, простой теплой воды. Или холодной, любой. Губы жгло.

Марта долго лежала на диване. Наконец вспомнила, где раньше хранила лекарства, ящичек в ванной, но там ничего не было, нашла только градусник в картонной трубочке – ртутный, электронных тогда не знали. Сунула под мышку. Долго ждала. Когда вынула – ругалась, ничего не могла понять, почему ртутные не могут показывать четкие цифры. Столбик вроде бы прерывался на тридцать семь и семь, но какая-то часть его тянулась дальше, до сорок и два, и эти сорок и два были так страшны, что термометр выскользнул из дрожащих пальцев и разбился, ртуть вытекла, свернулась шариками.

«Нет, нет, нет», – Марта в панике от ртути попятилась обратно в комнату, она не хотела верить в свою обреченность. Набрала 03 на мобильном, сомневаясь, правильны ли цифры. Правильно, взяли, она быстро-быстро все рассказала про себя и сказала адрес, но трубку бросили. Только тут она поняла, что говорила по-немецки, и адрес назвала немецкий, позвонила опять, старалась говорить по-русски, и опять бросили. Только по эхом звучавшему в ушах английскому «fever» поняла, что опять говорила на чужом языке, и слишком быстро, чтобы ее приняли всерьез.

Марта больше не стала пытаться вызвать скорую. Она задумалась о своей ошибке с языком, но мысли пошли дальше, к другим ошибкам. Вдруг подумала, что было ошибкой уезжать в чужую страну. Почему чужую? Свою, кровную… Нет, своя страна там, где родился. Опять ошибка. Нет. Родная страна – та, которую любишь. Она не любила ни ту ни другую, ей было все равно, как и Сереже. Тут мысли перекинулись к следующей ошибке: не надо было выходить замуж без любви. «Замуж-по-любви», терминология сериалов, о чем вы, люди? Люди не откликались, все равнодушное человечество молчало. Если бы это была ошибка, она встретила бы за годы кого-то другого, разыгралась бы драма, трагедия, Анна-Каренина-Эффи-Брист-Мадам-Бовари, но ничего подобного не было, никаких измен, разрывов, смертельных страстей, они с Сережей хорошо подходили друг другу… Для них пришло время купить дом и ребенка… Вдруг ясно представила себе этого ребенка: голую пластиковую куклу с нарисованными глазами.

«Weil du aber lau bist und weder kalt noch warm, – прозвучало в голове, – werde ich dich ausspeien aus Meinem Munde»[5]. Закричала по-русски: «Ложь, ложь, я горячая, я раскаленная!»

Марта сдалась, поверила градуснику, второму столбику, разлитой ртути, и чувство острого угла, обрыва, падения, обреченности было самым сильным чувством, испытанным ею в жизни, и уже никакие ошибки не могли иметь значения – она была освобождена. Свободна и счастлива, без пути назад.

Потому что единственной ошибкой в жизни Марты было позволить себе увидеть жительницу, но на самом деле это было единственной ее не ошибкой, она отчетливо понимала это сейчас, когда, тихо скрипнув дверью, жительница входила в комнату. Шла по полу, оставляя в пыли следы босых ног, высокая, узкая, с рассыпавшимися по плечам льняными волосами и красным лихорадочным ртом, прекрасная, страшная, как королева Кримхильда, и Марта протягивала ей дрожащую руку, и пыталась соврать, будто ни на миг не забывала о ней все эти годы, и сама верила себе, потому что закончились все ошибки и отныне все будет верно, абсолютно верно, как в тесте отличника.

Жительница запрокинула голову, широко открыла рот и завыла. Марта впервые услышала вой, который наблюдала без звука во времена своих видений, голос окутал ее, оглушил и выпустил: дал ей лететь туда, где слова «низ» и «верх» теряют значение. Жительница ложилась не рядом с ней, а на нее, и сквозь одежду в жар тела Марты проникал успокаивающий лед тела жительницы. Прижимая ладонь к лицу Марты, зажимая ей рот и нос, Жительница говорила: «Мы больше никогда не расстанемся». Откашливаясь и отталкиваясь, выворачиваясь, Марта подтверждала: «Никогда».

Регенерация солнца. Рассказ

– Нина, зачем вы здесь?

– У меня нет повода быть здесь. У меня нет никаких проблем, я здорова. Единственная причина, по которой я здесь, – мои родители так захотели.

– Родители считают, что у вас проблемы?

– Отец так считает. Мать не считает, она не математик по складу характера. Она волнуется.

– То есть вы здесь более или менее против своей воли?

– Нет. Я здесь по доброй воле. Отцу так хочется, мне не сложно сделать это для него. К тому же мне здесь нравится. Но мне нельзя задерживаться здесь надолго.

– Почему?

– В октябре у меня начинается учеба. Меня зачислили в университет.

– Что вы собираетесь изучать?

– Социологию и социальную педагогику.

– О, родственная специальность!

– Я думаю, поэтому я здесь. Мой отец считает мой выбор признаком сумасшествия. Вы ведь знаете, что мой отец достаточно состоятелен. Он считает, что это специальность для бедных.

– Почему вы отрицаете свою семью?

– Я не отрицаю. Мне исполнилось двадцать лет, я хочу жить собственной жизнью. Мое пребывание здесь – дань семье. Но я уже говорила – мне нравится здесь. Можно сказать, что я играю в идиотку.

– Простите?

– Вы разве не читали? Достоевского, «Идиот». Он лечился в горах, потому уехал домой, и все лечение пошло насмарку.

– Вы собираетесь возвращаться на родину, когда получите образование?

– Пока что я не знаю. Не уверена.

– Вы не думаете, что полученные знания там будут полезнее? Если я не ошибаюсь, в вашей стране достаточно социальных проблем.

– Для начала надо посмотреть, что за знания я получу.

– Расскажите о своей семье.

– Зачем?

– Я хочу понять, почему вы не хотите пользоваться деньгами вашего отца. По закону родители обязаны поддерживать детей-студентов, если имеют такую возможность. У вас был конфликт?

– Нет, что вы. Я люблю своих родителей. Я не отказываюсь от денег, – кто, по-вашему, оплачивает мое пребывание здесь?

– То есть конфликта не было?

– Нет.

– В таком случае, я нахожу закономерным тот факт, что ваше поведение кажется странным вашим родным. У вас не было конфликта, но вы не хотите иметь с семьей ничего общего. Вы рвете все связи, записываетесь в не самый престижный университет, не говорите родителям в какой. Тем не менее перед окончательным разрывом вы соглашаетесь провести несколько месяцев в санатории… в Центре духовной регенерации, в котором лечатся нервные расстройства и пребывание в котором стоит вашему отцу немалых денег.

– Ну и что?

– Я хочу вам помочь.

– Мне не нужна помощь. Мне и так хорошо. Кстати, здесь, у вас, мне особенно хорошо, вы это здорово придумали с духовной регенерацией. Хотя поначалу мне было трудно без Фейсбука.

– Все-таки расскажите о семье. Мне непонятны ваши взаимоотношения.

– У меня очень заботливый отец, истинный семьянин. Еще до моего рождения он нашел доступ к настоящим деньгам. Возможно, с другими он может быть жестким или жестоким, но не со мной. Моя мать – элегантная домохозяйка с высшим образованием. Она хорошо готовит и хорошо выглядит.

– Отец изменяет матери?

– Я же сказала, он семейный человек. Я никогда не интересовалась этим. Это их дела.

– А мать?

– Не думаю. Хотя откуда мне знать? Если подозревать, то подозревать всех.

– Ваши сестры?

– Близнецы. Они еще совсем маленькие. Я не знаю, какими они вырастут. У них слишком много игрушек.

– У вас внутренний конфликт из-за того, что вы не можете принять непонятную для вас темную сторону деятельности вашего отца?

– Ого, вот так прямо в лоб. Но у меня нет проблем. Я благодарна отцу за то, что он мог баловать меня, когда мне это было нужно. Мне не приходилось от чего-либо отказываться. Благодаря ему я получила хорошее базовое образование – видите, я без проблем говорю с вами на вашем языке. Это его заслуга. Он сам не может связать двух слов и по-английски. Ради своих детей все нарушают законы – бедные, богатые. Когда у меня будет ребенок, я все сделаю для его благополучия.

– Понятно. У вас все хорошо, вы всем довольны. Но почему вы здесь, Нина?

– Если вам этот вопрос спать не дает, давайте считать, что так сложилась судьба.

Когда Нина выходила из кабинета, ее волосы на секунду засветились в лучах, соскользнувших с ледника, проскользнувших в окно. Доктор Шварц посмотрел в окно и положил на стол ручку, которую чуть было не начал грызть – вернувшаяся привычка студенческих времен. У него было хорошее настроение, несмотря на непродуктивный разговор; он делал вид, что размышляет, но на самом деле просто сидел у окна, в которое светило весеннее солнце. Так влияло на него это солнечное дитя, и не только на него, он замечал – и на пациентов.

Большое зеркало напротив большого окна отражало свет, лед, короткое время после ухода Нины отражало Нину, отражало доктора Шварца. Он сидел, ссутулившись над столом, седой до белизны, улыбающийся, поправляющий очки.

Раньше доктор Шварц был психиатром, влюбленным в свое дело и в своих психов. Он много публиковал, еще больше работал, работал с тяжелыми (лезвия, рвота, вопли «мама, где моя мама» – переходящие в тяжелый взрослый рык, апатия), снискал уважение в профессиональном мире, преподавал, заработал какие-то деньги и burnout. Выгорел.

И все забыл. Купил заброшенный отель в дальних местах. Основал «Центр духовной регенерации». Принимал платежеспособных пациентов, клюющих на его имя. Делал вид, что лечит их, хотя лечить было не от чего. А может, и было от чего – но он не умел, как пушечное ядро не умеет попасть в воробья. Пациенты поправлялись, потому что святое место, Шварц помнил: на месте отеля с одиннадцатого по пятнадцатый век был монастырь, по ночам он иногда слышал григорианское пение. Во сне, конечно. В его спальне лежал камень из монастырской стены. После внутреннего выгорания его сексуальность не восстановилась, чему он был рад как освобождению. Все темное, все страсти – свои и чужие – оставались за оградой, он был настоятелем, пациенты – монахами, которым устав запрещал пользоваться любыми электронными приспособлениями (кроме электрокардиостимулятора) – современный обет молчания. Хорошая жизнь. Если доктор Шварц подозревал настоящую патологию, он рекомендовал пациенту сначала пройти полноценный курс лечения, а потом приехать в его Центр на реабилитацию. Не возвращались никогда.

Приезда этой пациентки доктор Шварц ждал с тревогой. Серьезной болезни не подозревал, но знал этот тип, этих дочек нуворишей из разворованных государств. Он ожидал встретить гламурное и наглое порождение ночных клубов с богатым опытом приема психотропных веществ, от которых, предполагал он, и начались приступы, напугавшие родителей. А приехало дитя, солнечное дитя – волосы пшеничные, пушистые; большие глаза среди светлых ресниц – длинных и густых, какие бывают у младенцев. Слишком светлые ресницы, слишком неправильное личико, чтобы быть женским, и тело слишком маленькое, чтобы быть женским, неровный румянец на светлой коже, каждая точечка видна – до того кожа светлая. К тому же ни косметики, ни прочих уловок, никакого опыта – разве что опыт солнечного существования где-то там, где солнце не заходит, отчего эта ясная улыбка, согревающая любого, эта естественность, знание всех языков, всех книг, всех музеев, детская вредность, скрывающая покладистость.

Пусть отдыхает, думал он, больна не она, больны родители. Естественность – признак здоровья, неестественность – признак болезни. Ей везде будет хорошо, этому солнечному ребенку, но пусть будет здесь: пока она здесь – лучше всем. (До burnout-а в нем, несомненно, сработала бы внутренняя сигнализация: социальная среда не подогнала индивида под себя, ergo индивид может представлять опасность.)

* * *

Утро в белой комнате Нины пронизано солнцем. Проснувшись, она следит за блестящими пылинками. Ресницы вздрагивают. Потом приподнимает голову и видит горы в окне. Ей нравится повисший в воздухе ледник. Она думает, куда пойдет сегодня. Шварц не знает, и никто из персонала не знает, куда она ходит, покидая разрешенные терренкуры, уходя с троп, дальше, в ущелье Марии и на скалы, где ей хорошо. Снизу, от пяток к клитору, от клитора к языку поднимаются радостные светлячки недозволенности. Она смеется. Потом смотрит на перламутровые облака, передвигающиеся вне логики ветра. Она бы осталась здесь надолго. Но нельзя – она помнит «Волшебную гору» Томаса Манна: один молодой человек застрял в таком месте чуть ли не навсегда, пока его на войну не выбросило уже престарелым, нет-нет-нет, перед ней вся ее большая молодость и большая жизнь, она вскакивает с кровати на пятки, ногами стягивает штаны пижамы. Открыть окно. Воздух с хрустальным звоном расправляет комнату. Птицы поют.

К завтраку спустилась в футболке и джинсах. Здесь каждый одевается так, как хочет. Софи, например, выходит в пеньюаре или в бальном платье. На Софи всегда драгоценности – колье, серьги, браслеты – даже за завтраком. Но все подобрано со вкусом, все идет к ее естественной седине, подчеркнутой специальной краской, к ее осанке и даже к зрелому – семьдесят девять – возрасту. Никто не находит наряды Софи странными: ей осталось слишком мало времени, чтобы тратить его на бесцветные брючки. Нина мысленно называет Софи «бриллиантовой бабулькой». «Мама с дочкой» (так обозначила их для себя, хотя уже знает, что мать – очень красивую женщину лет тридцати – следует называть мадам Каспари, а дочь – похожую на мать девочку с туманным взглядом – Мари) всегда одеты в светлое и простое – туники с леггинсами, льняные рубашки до колен и так далее. Кривенький француз Серж, как всегда, в пижаме. Американец (почему-то все его называют «Американец», имени не выяснили) – в чем-то растянутом и на вид удобном.

Надежда, как и Нина, в джинсах, но совсем других, однотонных и строго выглаженных, и в блузке, застегнутой на все пуговицы. Между собой они могли бы общаться по-русски, но они не общаются вовсе, если не считать приветствий и прощаний. Надежду раздражает Нинино пренебрежительное отношение к (не ею заработанным) деньгам. Нина смотрит на Надежду доброжелательно, но снисходительно (как на собственных родителей). Аристократизм второго поколения богатых против ярости первого поколения, заспанное и чистое солнечное личико против грубоватого лица, всегда скрытого, как броней, макияжем. Надежда настоящая селф-мейд: из сиротливых окраинных условий (удобства во дворе) выросла, как писали о ней, в «успешную бизнес-леди». В начале ее длившегося тридцать лет триумфального восхождения таилось что-то горькое, несчастье, на которое намекали старожилы центра, но о котором не говорили вслух (здесь у каждого свои привидения с табуированными именами).

Нине принесли свежий хлеб и свежее масло. Больше она не хотела ничего. Это был новый вкус – узнала его здесь и, жуя и кроша, тихо напевала-мурлыкала от удовольствия. Софи, сидящая прямо напротив нее, поприветствовала и вежливо спросила о снах. Нина рассказала, что ей снилось, будто к власти пришли страшные люди, и снился постоянный страх из-за имейлов. Ей снились обыски, снилось, будто она успела заменить текст компрометирующего ее электронного письма, которое собиралась отправить, фальшивым и невинным. Но настоящий текст скопировала мышкой, прежде чем стереть, – он был важный, она не желала его терять. Мышка была живой и дрожала. Злая женщина, которая проводила обыск, заставляла Нинину руку нажать на правую кнопку мыши. Нина сопротивлялась, зная, что от этого зависит ее жизнь – если имейл прочитают, ей конец. Она искала возможность выпустить мышку в норку, но чтобы та вернулась, когда уйдет злая женщина.

Мама и дочка слева от Софи внимательно слушали, но не комментировали, только дочка хмыкнула на последних словах.

– Ты обязательно должна рассказать этот кошмар доктору Шварцу, – качала головой бриллиантовая бабулька.

– Зачем Шварца тревожить такими глупостями, это и не кошмар был.

– Но ты говорила о заледеневшем страхе или как-то так.

– Да, но это был правильный страх, потому что была опасность. И он был как бы не мой, а всего вокруг. Я знала, что не дам этой женщине прочитать текст. Что она дура, а я умная. Думаю, это из-за ИГ и прочих стран из новостей.

– Тогда твоя информационная разгрузка проходит медленнее, чем должна. Ты забываешь, что здесь все это нерелевантно.

– Что – нерелевантно? – («нерелевантно» произнесла с выразительной интонацией Софи).

– ИГ. Окружающий мир. Здесь не существует окружающего мира, чтобы мы могли излечиться от него. Почему, ты думаешь, мы здесь не читаем газет, не пользуемся телефоном и… гаджетами (последнее слово Софи выговорила отчетливо и с видимым удовольствием)? Тебе надо рассказывать сны доктору Шварцу.

– Я думаю, это как раз и есть информационная разгрузка: проявляется все, что слышали и о чем не успели подумать там, в миру.

– Ты знаешь, что снова приезжает Марко? – Софи примирительно сменила тему.

– Марко?

– Ах да, ты его еще не знаешь. Это же местная достопримечательность. Правда, не постоянная. Марко Счицевски.

Софи посмотрела с гордостью, Нина пожала плечами.

– Ты не можешь его не знать, ты же читающая девочка, – возмутилась Софи.

И перечислила все премии, которые когда-либо получал Марко. Марко был знаменитым писателем. Нина зажала уши:

– Стоп-стоп-стоп, Софи, я все равно не запомню, не старайся. Мне только двадцать лет, я еще не всю классическую литературу осилила, а ты хочешь, чтобы я знала всех этих лауреатов кучи премий имени кого-то, кого я тоже не знаю.

– Счицевски переведен на двадцать два языка. У нас в библиотеке есть его книги, ты можешь почитать.

– Хорошо, хорошо, посмотрю, – засмеялась Нина. – Но почему именно на двадцать два, а не на триста семьдесят? Интересно, что перевели на триста семьдесят языков?.. Все-все, молчу. Только напиши мне фамилию на листике, я это непроизносимое не запомнила.

– Ты сама из восточной Европы. Не притворяйся.

– У нас таких имен нет.

Нине было приятно говорить с бриллиантовой бабулькой, получалось легко, как с подругой, и все же со смысловым напряжением, которое создавала шестидесятилетняя разница в возрасте. Говорить так с одной из своих бабушек… Нина тихонько хихикала, представляя, что говорит так с бабушкой или с мамой, и брала в правую руку свой бутерброд, подставляла левую под щеку, поднимала взгляд на Софи, у которой – ни крошки на скатерти и прямая спина.

Софи не успокаивалась, она рассказала, что Марко приезжает сюда уже в пятый раз и, похоже, собирается приезжать каждый год, что его могут номинировать даже страшно сказать на какую премию – на «N» начинается, что у него больное сердце и что его кардиолог – студенческий приятель доктора Шварца – направил его сюда после операции, потому что нервы – все болезни от нервов, потому что студенческая дружба – святое, а Центру духовной регенерации нужны состоятельные пациенты, потому что здесь, вдали от мирской суеты – здоровый воздух, который необходим для вдохновения, ведь, по мере того как прибывает слава, вдохновение убывает, это все знают.

Нина пообещала зайти в библиотеку сразу после завтрака: у нее было полтора свободных часа до терапевтической йоги – слишком мало, чтобы уйти в горы. В горы после.

Книг нашлось пять. Взяла первую попавшуюся, начала читать. Действие разворачивалось во времена молодости ее родителей или даже раньше. Андеграунд, в прямом и в переносном смысле, – зачем-то живут в переходе, курят чужие бычки. Не то чтобы ей не понравилось, но многочисленные метафоры скорее сбивали с толку, чем что-то проясняли; она поняла, что книгу нужно либо читать полностью, либо не трогать вообще, и решила не трогать – только пролистала до конца.

Вместо послесловия была небольшая биография автора, явно написанная кем-то из близких знакомых. После пары предложений Нине показалось, будто пишут об уже умершем, такой был тон, и проскользнула маленькая мысль: издатель, конечно, знает о кардиологических проблемах писателя, издателю не нужны новые тексты – текстов достаточно, издатель ждет, чтобы автор наконец умер и дал выкристаллизоваться своему мифу. Потянулась, растрепала слишком спокойные волосы и выглянула в окно. Там ветер старательно раскачивал куст. По страницам прыгали солнечные пятна и зеленые тени листьев.

Посмотрела на дату рождения – да, Софи может воспринимать его как молодого человека, а для Нины он – дедуля. Все как должно быть. Родился в западной Белоруссии. Мать-одиночка, еврейка, отец неизвестен. Каким-то образом удавшийся отъезд из Советского Союза. Жизнь у старшего брата матери, еще до войны эмигрировавшего из (на тот момент) Польши в Швейцарию. Тяжелая адаптация. Конфликты с дядей. Проблемы в школе. Потом успехи. Отчисление с юридического факультета. Рок-тусовка. Алкоголь, марихуана. Нервные срывы. Физический труд. Первые публикации. Женщины. Первые серьезные отношения. Крах отношений.

Пролетев эту страницу, остановилась. Дальше читать не стала – и так все ясно.

Но что-то зацепило на странице, сначала не сообразила, посмотрела, случайный луч из окна на секунду ослепил, потом поняла, что зацепило: эта первая серьезная любовь, она была ее тезкой. «Нина была на семь лет старше Марко, но рядом с ним смотрелась девочкой. Ее, низенькую светлокожую блондинку, называли Цыпленком. Беременность Нины внесла разлад в отношения. Марко, стремившийся к прорыву в литературный мир, не мог взять на себя ответственность за семью. Гибель Нины от сепсиса в результате подпольного аборта отпечаталась на всем творчестве писателя».

Настоящая Нина болезненно передернула плечами и захлопнула книгу. Мысль о заражении крови испугала ее, она не хотела представлять, как это должно быть, и рассердилась на книгу и на незнакомого писателя. Поставила книгу на полку и, громко шлепая подошвами кедов, ушла в свои апартаменты – переодеться к йоге.

Хотя она спустилась раньше времени, инструктор Рената уже была на открытой террасе, где проводились занятия. Они поприветствовали друг друга, сложив руки у груди. Нина не захотела медитировать – она сказала, что прекрасно расслаблена, а солнце так хорошо выглядывает из-за горы, что лучше начать прямо с приветствия солнцу. Рената только на секунду отвела взгляд, потом согласилась. Нина стала на коврик лицом к востоку и выпрямила спину. Руки Ренаты легли ей на затылок и слегка потянули голову вверх. Это было приятное прикосновение. Нина прикрыла веки (но не до конца, так, что сквозь ресницы сквозило немного солнца) и попыталась ни о чем не думать. Попытка не думать, как всегда, обернулась ненужной мыслью. Нина подумала, что описание другой Нины, из биографии как-его-там писателя, подходит к ней самой, она сама похожа на цыпленка.

Рената заговорила о пране, которую нужно было вдыхать.

На следующий день за ужином Софи воскликнула:

– Ах, вот и он, наш гений!

Нина обернулась, но через приоткрытую дверь в холл успела увидеть только быстрое отражение в зеркале: сначала тяжелая мужская фигура, потом лаковый синий чемодан на колесиках.

– Это и весь его багаж? – спросила у Софи, но Софи могла только пожать плечами – в этом движении бабулька на минуту стала похожа на смущенную девушку.

Неожиданно подала голос мадам Каспари:

– Его багаж в голове. Это один из редких людей, которые что-то несут с собой.

Дочка мадам Каспари молчала, но смотрела на Нину в упор, почти с осуждением, будто прочитала все книги писателя Марко и была согласна с матерью.

– Понятно, – весело отозвалась Нина, разрезая на своей тарелке тонкий листик гусиного филе в трюфельном соусе.

За завтракам Нина писателя не видела, не видела и в парке, который, против обыкновения, не покидала. Не видела за обедом. Только через сутки, за ужином, ей выпала честь познакомиться с Марко Счицевски.

Он выглядел на свой возраст или даже старше. Довольно грузный, с искусственной непринужденностью хромающий (уверен, что окружающие не замечают хромоты, подумала Нина), неровно, темно-седой. Некая остаточная привлекательность в нем была – то ли дело в глазах непривычного ярко-синего цвета, то ли в самом сознании, что это не тихо спивающийся слесарь преклонного возраста, а литературная знаменитость. Когда он проходил за спиной Нины, она поморщилась от острого запаха одеколона, использованного без меры.

Сухо поздоровавшись с теми, кого знал, представившись тем, кого не знал, и явно пропустив мимо ушей новые имена, писатель приступил к еде. Он смотрел в тарелку, что давало широкие возможности любопытству Нины: она могла без стеснения разглядывать фиолетовые сеточки прожилок у крыльев его носа и разбросанные по четким морщинам красноватые пятнышки, могла видеть, что правая часть подбородка выбрита хуже, чем левая. Свисающие на лоб пряди придавали ему вид интеллектуала, кроме них – ничего. Нина заметила, как волосинка упала в тарелку, – а писатель не заметил, продолжал есть. Брезгливо передернула плечами и перестала смотреть. Разговор за столом оживился, полился мимо знаменитости, но для нее: все говорили немного громче и красивее, чем обычно, в основном о себе.

Три следующих дня прошли для Нины обычными местными днями: свежий нежный воздух, белые облака в синем небе, ледник и озера вдали, две беседы со Шварцем, йога, терапевтическое рисование, прогулки в запретные горы, чтение, застольные разговоры, тон которых постепенно вернулся к обычному, словно и не было «достопримечательности» в их тесном обществе.

По истечении третьего дня Нина почувствовала беспокойство. Оно было похоже на жесткие лапки маленького жучка, который забрался под одежду, нет, под кожу или еще дальше вглубь – внутрь сердца, и то ползает по стенкам сердца изнутри, щекочет-царапает, то замирает, и не знаешь – он еще внутри или пропал. Разумеется, она ничего не сказала о жучке Шварцу: ей не нужна помощь. Беспокойство могло быть связано с новым пациентом, но могло быть связано и с чем-то другим: она могла беспокоиться о сестрах или о родителях. Однажды (давно, восемь лет назад, близняшек еще не было) машина, которая ждала ее и родителей у ресторана, взорвалась. Она не видела обгоревшего остова, их вывели через другую дверь, но она все запомнила, и беседы с милицией запомнила, поэтому иногда волновалась за близких. Вскоре она должна была узнать, как у них дела: приближался ее «отпуск» – так называли день, когда можно съездить в городок, ненадолго вернуться в интернет, прочитать сообщения и новости последних недель, которые большой мир успел узнать и забыть.

Вечером в их маленьком плюшево-синем кинотеатре показывали фильм. Здесь показывали только хорошие спокойные фильмы: каждый должен был быть одобрен персонально Шварцем.

Нина, с сухими от ветра губами, до полного безмыслия утомленная дневным лазаньем по нагретым солнцем скалам, полулежала в кресле, в сумерках зала, и через трубочку по капельке вытягивала из стакана безалкогольный мохито, пока остальные зрители, перешептываясь, входили и занимали места. Но в одну секунду расслабленное состояние сменилось острым напряжением – икроножную мышцу свела судорога. Стало очень больно, перехватило дыхание, она испугалась, что сейчас начнется приступ. Осторожно попыталась потянуть на себя пальцы ноги и дышать, как учит Рената. Боль в окаменевшей мышце усилилась, но напряжение медленно отпускало. Взяв стакан в левую руку, она наклонилась и, делая вид, будто поправляет джинсы, сжала мышцу пальцами. Только когда судорога отпустила, оставив болезненное эхо в ноге, Нина сообразила, в чем была причина внезапного напряжения: на нее смотрели. Смотрели внимательно. Она осторожно подняла взгляд на ощущаемый взгляд – и так же осторожно опустила глаза. Ухмыльнулась в свой мохито. На нее в упор смотрел Марко. За несколько секунд вспомнила фамилию – Счицевски. Ясно, почему. Он видит в ней ту, другую Нину. Они похожи как две капли воды. Так думала. Жучок беспокойства будто выполз на губы, и теперь его лапки стали приятными. Чувствовала, как к щекам приливает кровь, знала, что краснеет. Сплюнула жучка в мохито и утопила в стакане.

Фильм показывали японский, о приморском санатории, где отдыхали души после смерти, так что Нина подумала: может, и мы здесь уже окончательно отдыхаем – кто ее знает, эту обугленную машину. Впрочем, мысль была для забавы; при всем удовольствии отдыха она никогда не забывала о своем будущем, о своих планах: об образовании и о последующей работе, о семье (хотела лет через десять родить ребенка, и ребенка представляла себе хорошо, а что касается мужа, здесь сложнее: ни одного из своих бывших не могла представить живущим с ней под одной крышей – не говоря о героях мимолетных отношений).

С этого вечера Нина начала ощущать присутствие Марко. Иногда она ловила на себе его взгляды, хотя и не такие настойчивые, как в кинотеатре. Иногда ловила себя на том, что смотрит на него. Иногда, по случайности, взгляды их сталкивались, и, хотя они тут же прятали глаза, нельзя было делать вид, что ничего не было. Это напоминало начало любовной истории, но было чем-то другим. Глядя, как хромает к своему месту за дубовым столом знаменитый писатель, и морщась от одеколона, Нина думала о другой Нине. В библиотеке невозможно было узнать о ней больше.

Если Марко не спускался к ужину, о нем сплетничали.

– Лет двадцать назад писали о его связи с одной поэтессой. Болтали о многих связях, но эта была вроде как постоянная любовница, большая страсть. Кое-где печатали ее стихи. Литературный мир переживал за парочку, ждали, когда Счицевски решится развестись со своей педиатршей. А закончилось все скандалом. Выяснилось, что ее не было, он ее придумал.

– В каком смысле придумал?

– Он придумал эту поэтессу – запах волос, форму коленей и прочие подробности, и смог заставить журналистский мир увлечься ею, – хотя, согласись, он же не поп-звезда, а писатель – кому какое дело до его интрижек? Стихи писал сам.

– Жена, конечно, знала, что это выдумка?

– Нет, конечно. Он клялся, что ничего такого не было, – как все клянутся. Но он настаивал на том, что это выдумки журналистов, а что это его собственные выдумки – не признавался. И поэтесса, и все остальные.

– И зачем он их придумывал?

– Кто его знает… Боялся выглядеть слишком прилично… слишком буржуазно.

– Жене мог бы сказать. Это жестоко. Более жестоко, чем изменять на самом деле.

– Ох! Нет, она выше всего этого.

– Обычный пиар – не он выдумал, а его пиарщики. Только на том и держался, мыльный пузырь, а не писатель. Я читать его опусы пробовал, когда он еще в моде был, – одна вода, из пальца высосано. Но жене не врал – на самом деле журналисты придумали.

– Э нет, журналисты так вкусно выдумать не могли.

– Серж, это неприлично – говорить о женщине «вкусно».

– Не о женщине, а о фейке.

– А фото были?

– Фото! Был даже адрес – потом выяснилось, что квартира пустая стояла, без квартиросъемщика.

– Но все-таки как с фото?

– Фото были… Откуда – неизвестно. Может, натуралистический рисунок. Сегодня не сложно подогнать фотошопом, но это было еще в восьмидесятых… Или в девяностых…

Мама с дочкой никогда не принимали участия в таких разговорах. Мадам Каспари ела непринужденно и спокойно, будто вокруг была тишина, а ее дочка переводила туманный взгляд на того, кто говорил, и иногда ее губы вздрагивали. Надежда тоже молчала, но она вообще редко принимала участие в общих беседах и сидела чуть в стороне – молчащая между двумя отдельными беседующими компаниями. Из разговоров Нина узнала, что Марко женат первым и единственным браком, уже тридцать пять лет, что у него нет детей и что он никогда не возвращался на родину.

Через перекрестные взгляды они вроде бы были знакомы, при этом, хотя представились друг другу за первой совместной трапезой, были вроде бы и не знакомы: они еще не общались. Нина знала, что рано или поздно Марко заговорит с ней.

Но в этот момент, под утренним солнцем, в шезлонге, наблюдая движение белых гроздьев робинии, которые тянулись за ветром и опадали, раз за разом повторяя круг, она не ожидала и не разобрала слов, которые произнес над ухом глухой и тихий (будто говорили для себя, а не для другого) голос, и переспросила.

– Что у вас с руками? – повторил Марко Счицевски, пробормотал, как и в первый раз, и она посмотрела на свои руки.

– А, это…

Счесанная кожа на ладонях уже заживала – регенерация.

– Это я упала во время прогулки.

Нина вспомнила падение – там, в ущелье Марии. Она хотела переползти на тропу по склону, но склон оказался не цельной скалой, он был весь из округлых камней, которые выкатывались из-под живота, так что она медленно сползала вниз, к обрыву. Внизу тек тонкий синий ручей. Она распласталась и пыталась удержаться. В какой-то момент ей удалось остановить движение вниз, камни застыли в неустойчивом равновесии, но она оставалась неподвижной и вытянутой и не могла подтянуться вверх, к тропе, без того, чтобы они посыпались из-под нее, увлекая ее за собой. Оцепеневшее тело дрожало в напряжении. Слюна скопилась во рту. Она была спокойна. Она успела подумать, что, возможно, погибнет, и тогда у Шварца будут большие проблемы, но скорее всего не погибнет. Напряжение тела доставляло ей удовольствие, это был длинный и приятный момент, а потом напряжение будто само по себе утроилось, руки, ноги, спина действовали самостоятельно, она вышвырнула себя наверх, на пятачок плоской земли, и через секунду лежала расслабленная, лицом к небу, и улыбалась.

– Вы должны беречь руки, у вас красивые руки, – сказал Марко. Достаточно нелепый комплимент, особенно в таком исполнении: тихо и торопливо, глядя в сторону.

Нина поняла, что высокомерие писателя было не высокомерием, а болезненной застенчивостью. Он не умел общаться.

Она показала ему открытые ладони и сказала по-русски:

– Счесала на камнях.

Лицо его изменилось, стало растерянным, потом он улыбнулся и сказал с сильным акцентом:

– Не надо счесала на камнях.

Нина вспомнила, что из Белоруссии его вывезли ребенком. Пока она думала, что и на каком языке сказать теперь, он кивнул и ушел по тропинке. Посмотрела ему в спину – такой сутулый, почему Рената не выправит ему спину. Опять посмотрела на робинию. Это был единственный их короткий разговор до ее «отпуска».

Утром в день «отпуска» она получила в приемной свои электронные приборы. Радовалась, как ребенок перед каникулами. Хотелось самой сесть за руль, но не полагалось, в городок ее отвез водитель (местный, молчал, потому что не говорил на ее языках), мимо нежных полей с терпким запахом. Издали заметила церковь – высокую и неровную: местные рассказывали, что в семнадцатом веке в башню ударила молния, но башня не загорелась, а приняла другую форму – такая форма больше нравилась Богу.

По улочке, мимо черных домов с большими балконами, потом мимо беленых домов с сохнущим бельем и толстыми веселыми хозяйками, спустилась к главной площади. На площади сегодня был рынок, пахло соленой рыбой и клубникой. Зашла в кафе. Хозяйка узнала и радушно поприветствовала ее, Нина мало что поняла, но улыбнулась своей детской улыбкой и попросила чай с молоком. Она немного замерзла в утреннем воздухе. Включила все одновременно: смартфон, планшет, ноутбук.

Вынырнула в большой мир с его терактами, пропущенными днями рождения и новыми клипами. Друзья прислали ссылку на статью «Олигарх запер дочь в психушке». Когда же ее так сфотографировали – будто пьяную? Как ей это неинтересно. Ввела в поисковике «Марко Счицевски». Сколько результатов. Непохожий портрет. Ничего о той Нине.

«Луна прозрачная, через нее видно дальнюю туманность. Лунный камень в руках с каждой секундой становится тяжелее. У нас здесь такая тишина, какой еще не было, а может была перед большим взрывом. Когда еще не было ни времени, ни пространства, ни тебя, мама. Чего мы ждали? Колеса гремят на стыках рельсов. К чему мы стремились? Нет первичного океана. Нет воды. Нет света и тьмы.

У нас здесь такая тишина, а нам хочется музыки – особенной музыки, которую мы смогли бы полюбить. Но вся музыка вылиняла, а мы едем и едем в разваливающемся поезде, вагоны качаются, мне надоело, но из поезда не выскочить на полном ходу, о, как хочется вернуться, но не знаешь куда, любой пункт, в который можешь вернуться, в пространстве или во времени, отталкивает, потому что оттуда тоже хочется вернуться, но куда? Может быть, во времена до большого взрыва, нельзя говорить “во времена”, потому что тогда не было времени, мама, тебя не было, так не бывает, тогда еще не было тогда, это дает повод надеяться. Колеса что-то с хрустом давят. Мы едем в другую сторону, в другую страну. Мама, тебе страшно. А мне не страшно. Мне скучно. Я знаю, что тебе не будет хорошо».

Нина искала не тексты. Ввела «счицевски нина», кликнула «Изображения». Много обложек книг. Пролистала. Первая фотография. Маленькая блондинка смотрела на нее с монитора, криво, совсем не весело улыбаясь. Ничего общего. Маленькая, беленькая, но другие черты лица. Брови другие, рот другой формы, другая фигура, другая осанка (следующее фото), другая одежда, другая прическа, глаза жирно подведены черным, как, а главное, для чего жить с таким выражением лица?..

Фотографий другой Нины было всего три, не очень хорошего качества, они повторялись на нескольких сайтах в разном размере и разной цветовой гамме. На одном фото та Нина была одета в водолазку и джинсы с высокой талией, на другой, уже цветной, в ажурную оранжевую кофточку и длинную юбку, на третьей снова водолазка и брюки. Волосы на всех фото пышно уложены, глаза накрашены.

Почитать о ней больше не удалось, в Википедии Нина вообще не упоминалась, зато много писали о супруге Марко Ирме, на самом деле педиатре, сотрудничавшей с организацией «Врачи без границ».

Нина расплатилась. Не ответив на прочитанные сообщения (и не прочитав большую часть), выключила планшет и ноутбук, оставила включенным только телефон – чтобы вспомнить ощущения нормального человека на связи. Телефон положила в сумочку (он привычно вздрагивал раз за разом), остальное оставила в кафе под присмотром хозяйки, которой улыбнулась по-детски беспомощно.

Рынок гудел чужим языком и шелестом пластиковых пакетов, с площади Нина свернула на привокзальную улицу, где старые полуразвалившиеся особняки с выбитыми окнами чередовались с обычными современными торговыми центрами. Зашла в один из торговых центров, побродила между примерочными кабинками и стойками, отослав мешавшую продавщицу с ее ломаным английским. Купила себе пять водолазок разных цветов, кремовую ажурную кофточку, длинную коричневую юбку и брюки с высокой талией. Спустилась на первый этаж, в отдел косметики. Купила серые тени для век, жидкую подводку и черную тушь для ресниц. Покрутила в пальцах эти вещицы – никогда раньше не пользовалась. Снова поднялась, купила несколько пар старомодных темных джинсов.

С пакетами свернула в переулок, потом в другой – здесь не чувствовалось близости магазинов. Села на самодельную скамейку под кленом и с удовольствием закурила (в Центре духовной регенерации не было запрещено, но там не курила). У входа в один из домов стоял мотороллер. Пахло пылью. Мальчишки перекрикивались, потом замолкли. Две женщины из разных домов говорили о чем-то на своем, по пояс высунувшись в окно, их чужеродные голоса летали над двориком. Из-за темного стекла на верхнем этаже на Нину долго смотрела местная старуха. Их взгляды встретились. Нина поздоровалась, старуха ответила и исчезла внутри своей квартиры. Через несколько минут закрыла ставни.

– О, да у нас появилась девочка-вамп, – сказал на следующий день Шварц. Прозвучало почти оскорбительно.

– Я накрасилась, потому что я женщина. Я хочу, чтобы меня воспринимали как женщину, а не как ребенка. Разве это признак нервного расстройства?

– Кто должен воспринимать вас как женщину? Серж с его нависшими бровями? Или, может, Американец?

– Это не связано с мужчинами. Я хочу, чтобы меня все воспринимали как женщину. Я хочу сама себя чувствовать женщиной, понимаете?

Шварц никогда не будет вспоминать этот безобидный разговор.

С этого дня Нина не выходила из своих апартаментов ненакрашенной или с растрепанными, как раньше, волосами. Она стала иначе одеваться. С этого дня между ней и Марко завязалась дружба. Они много гуляли вместе, и ради этих прогулок Нина почти полностью отказалась от своих запретных маршрутов.

Когда они впервые вышли вдвоем на разрешенный терренкур и Нина легко пошла, как шутку воспринимая путающийся в ногах непривычный подол юбки, и легко заговорила с Марко, ловя себя на том, что из-за нового аутфита говорит иначе, чем раньше, пришлось остановиться через четверть часа. Марко дышал тяжело, он четверть часа скрывал тяжесть, и теперь тяжесть вырывалась изо рта с присвистом. Красное пятно расползалось от наморщенного лба к носу. Нина испугалась. Марко сказал, что ему просто нужно отдышаться.

С тех пор они ходили взявшись за руки, это позволяло находить общий темп. Он почти перестал хромать (или она перестала замечать). Говорили о книгах, сравнивали их центр с санаторием из «Волшебной горы», потом переходили на туберкулезника Франца Кафку, на туберкулезницу Ларису Косач-Квитку и возвращались к нервным болезням через Достоевского. Говорили о фильмах, которые видели здесь и не здесь. Еще никогда она не говорила так свободно о том, что ей интересно. Нина не боялась выглядеть глупо, если что-то путала или чего-то не знала. Но она с детским восторгом изумлялась, если оказывалось, что Марко не читал какого-то произведения из «обязательной программы», ну как, не унималась она, как может быть, чтобы современный писатель совершенно не знал Аполлинера, это же смешно!

Общество не поняло их дружбы. Солнечное дитя как часть терапии исчезло. Зато появилась раздражающая особа, раздражающая пара – дедушка с внучкой. Особенно оскорбительной была пара для бриллиантовой бабульки. Общение Софи с Марко никогда не выходило за рамки вежливого обмена правильными фразами, но так как другие не получали и этого, до сих пор Софи считала Марко своей собственностью. Бабулька демонстративно перестала общаться с Ниной, хотя они по-прежнему сидели друг напротив друга.

– Мы просто дружим, – объясняла Нина Шварцу. – Мы можем общаться на одном языке, это уже много. У нас много общих интересов.

Они на самом деле иногда (редко) говорили по-русски. Марко заговорил свободнее, но объяснил, что русский не был родным для него, мать говорила с ним на идише, она толком не говорила ни по-русски, ни, позже, по-немецки, немецкий вообще слышать не могла (даже швейцарский вариант, на немецкий похожий не более, чем ее идиш) и с внешним миром общалась сначала через брата, потом через него. Нина спросила, как она смогла пережить войну, он этого точно не знал, мать рассказывала только, что ее однажды расстреливали вместе с другими и даже засыпали землей, но она осталась в живых. Тогда Нина сказала, что и для нее русский не первый язык, ее мама говорила с ней по-украински, и она начала говорить по-украински, но потом перешла на язык отца.

– А Надежда? – не унимался Шварц. – Почему бы вам не общаться с Надеждой, она вам определенно ближе.

– Эта тетка? Она похожа на воспитательниц из моего садика.

Дни шли. Солнце взлетало, зависало над Центром в веночке из легких облаков и, как на детской горке, скатывалось на запад. Май тянулся к июню, становилось совсем тепло. Ажурные кофточки пришлось сменить на ажурные маечки и украсить себя длинными бусами.

В один из жарких дней сидели над озером, ловя поднимающуюся от него прохладу. В воде качались отражения деревьев. Нина сама не заметила, как опустила голову на плечо Марко, ей уже не мешал резкий запах одеколона, научилась не замечать.

– Вот видишь, – сказал он, – ты прочитала столько книг. А раньше не верила, что книги тебе понравятся.

Нина не подняла головы, но впервые за последние недели вспомнила, что ведет игру, игру в ту Нину. Для чего начала игру – теперь не помнила. От скуки? Рябь бежала по озеру, унося мелкие ивовые листья.

Однажды после ужина к ней подошла Надежда. Явно не зная, с чего начать, не привыкшая вести неделовые беседы, Надежда сразу выложила:

– Была бы ты какой-нибудь типа моделькой там голодной, я бы поняла. А так – на фига оно тебе надо? Он женатый.

Нина посмотрела в прямоугольное лицо собеседницы. Сочувствия на лице не было (и не могло быть), но Нина поняла, что общество возлагает всю вину на Марко, а не на нее, не на ребенка.

– Мы просто дружим, – ответила честно и спокойно. – Я знаю, это может показаться странным. Но, согласись, не каждый день представляется возможность подружиться с такой крутой личностью.

– Я его книг не читала. У меня вообще времени читать нет, – Надежда посмотрела куда-то в сторону, туда, где Софи кокетничала с Сержем. Смотрела так долго, что Нина уже не ждала продолжения, но она продолжила: – А если залетишь? Чё делать-то будешь?

«Как можно управлять холдингом и не подозревать о существовании современной контрацепции», – подумала Нина и сказала:

– Большое спасибо. Я буду осторожна.

И, чтобы не подумали, что она иронизирует, улыбнулась так солнечно, что свет пробился через вамп-макияж.

Первая половина июля принадлежала им двоим, их разговорам, прогулкам, молчанию вдвоем. Нина сама удивлялась тому, как просто и тепло относится к Марко. Увидеть в неловком и не слишком здоровом человеке предельно средних лет большого писателя у нее не получалось, но она начала относиться к нему как родственнику, которого знала с рождения. Изредка сбегала от «родственника» в ущелье Марии. Ему она выдала свой секрет, свои запретные прогулки. Он спросил, почему она не займется нормальным альпинизмом, с инструктором, со снаряжением. Она ответила, вот именно – нормальным, это совсем не то. Марко сказал, что понимает. Просил быть осторожной.

Иногда Марко начинал рассуждать. Его читателю рассуждения приелись, поэтому он больше не решался их записывать, но мог пересказывать Нине, потому что даже если Нина будет смеяться – это не страшно. Например, о животном.

«Здесь просто такое дело… Говорят, что в человеке есть животное начало, прикрытое тонким слоем цивилизации… Или духа… Что бессмысленная жестокость, например, от животного, а искусство – чистый дух. А на самом деле наоборот. Все лучшее в человеке от животного. Любовь. Красота. Даже творчество. Посмотри, что рисуют, что пишут, – и во всем увидишь существование животного. И все худшее тоже от животного. Порядок тоже от животного, знаешь, какие строгие порядки у социальных животных? Нет в человеке никакой второй части, противоположной животной, но первая, животная часть – она бесконечна, уходит корнями в начало вселенной, и мы о ней ничего не знаем. Ничего! Она и есть дух. Дух и материя – одно и то же, разные проявления одной и той же сущности. Ты любишь мороженое? Это как внешний вид мороженого и вкус мороженого: разные аспекты одного и того же».

Если он увлекался рассуждениями, Нина просто шла рядом и кивала, иногда прислушиваясь, иногда нет. Но время от времени начинала спорить, и Марко всегда сдавался первым.

– Представляю себе Центр духовной регенерации для лягушек… то есть для обеспеченных лягушек.

– Почему нет? Даже у солнца бывает регенерация, если оно обожжется во время вспышки… Ты же видишь – оно всякий раз снова круглое.

– Никакого смысла в этой фразе!

– Ты, очевидно, права. Критики то же пишут.

Но начинал снова.

«Что-то трагичное есть в страхе, тебе не кажется? Вся природа реагирует одинаково – теленок, которого ведут на убой, пойманная птица, загнанный в угол человек. Насекомые. Даже пауки – ты никогда не пыталась поймать паука? Эти суетливые бессмысленные движения, попытки сбежать, самое жуткое, что они знакомы каждому из нас. Как странно думать, что паук испытывает то же, что испытывал бы ты на его месте. Мы знаем, что животное не выживет, потому что оно в нашей власти. Страх, и отчаяние как апофеоз страха, – вот что трагично в смерти, а больше – ничего».

– И боль тоже, – говорила она, и в последний момент передумывала, не задавала вопрос – подсмотрел ли он суетливые движения у той Нины, было ли ей страшно? И прикидывала, где бы найти паука, чтобы попробовать поймать.

– Да, – соглашался Марко.

С середины июля центр накрыло дождями. Тучи шли с запада, одна за одной, болезненно-желтые. Дождь шел за дождем. Пестрый летний мир стал серым. Пациенты оставались в здании Центра, чаще сталкивались друг с другом в бассейне или в сауне, чаще беседовали и втайне тосковали по смартфонам. В эти дни Нина часто оставалась в комнате Марко. Иногда она часами валялась с книгой на его кровати. Он сам сидел за письменным столом. Думала, что он пишет, но однажды, незаметно подойдя к нему, увидела, что он рисует закорючки на белом листе бумаги.

– Мое присутствие мешает тебе? – спросила Нина. В вопросе прозвучала обида, которой она не испытывала.

Марко ответил раздраженно:

– Конечно, ты не мешаешь.

И они посмотрели друг на друга испуганно, будто эти звуки, эти интонации уже были.

В один из темных от дождя вечеров Нина лежала на кровати Марко и не читала. Ей было скучно здесь, но у себя было бы еще скучнее. Она раздумывала, не пора ли признать ее излечившейся и выпустить. Вдруг попросила:

– Расскажи мне о той Нине.

– Что?

– О Нине, в которую ты был влюблен в молодости. Вы с ней жили. Потом она забеременела, ты настоял на аборте. Потому что собирался стать большим писателем. Потом она умерла. Какая она была?

Марко медленно повернулся. Нина посмотрела в его лицо. Страшно ей не стало, но она удивилась, насколько в целом приятное лицо может стать уродливым в гневе. Красные выпученные глаза, дергающиеся ноздри.

– Что ты знаешь! Ты…

Он пытался сказать что-то еще, но захлебнулся, не смог выговорить.

Нина ничего не ответила. Гнев Марко очень быстро сошел на нет.

– Кто тебе сказал это? – спросил уже спокойно.

– Что?

– Что я собирался стать большим писателем и поэтому настоял на аборте?

– Это написано в одной из твоих биографий.

– Всегда боялся читать их.

– На самом деле звучит глупо. Она сама не хотела?

– Да… Ты не понимаешь, это не так.

– Что не так?

– Все! Все не так!

Лицо Марко опять начало краснеть и сжалось в напряженный мячик.

Нина смотрела спокойно и внимательно. Так ли выглядело отчаяние паука, о котором он говорил? Нет. Он снова дышал ровно.

– Ты не понимаешь, что значит не иметь детей.

Этого она не ожидала.

– У тебя есть твои книжки.

– Книжки! При чем здесь… Ребенку все равно нельзя было появляться на свет.

– Почему?

– Что, не написано? – он полуприкрыл веки.

– Извини. Я знаю, что нехорошо читать биографию человека за его спиной. Но я читала до знакомства с тобой. Меня почти заставили. Софи.

– Софи?

– Бабулька с бриллиантами.

– А… понятно. Прочитала так прочитала…

Нина, настоящая Нина, подложила ладонь под щеку и прикрыла глаза. Дождь навевал дрему. Марко отвернулся к листам, продолжал рисовать крючки.

Через полчаса он ни с того ни с сего заговорил.

– Как я могу это знать, если она сама не знала? Хотела сама, не хотела сама. Мы оба были ошарашены, совершенно беспомощны в ситуации. Будто не знали, что от секса бывают дети, что бывают больные дети… от дури. У нас была хорошая компания. Будущие рок-звезды! Никто из них ничем не стал. И в живых никого уже нет. Свобода. Музыка. Я привел ее в этот мир. Получается, я виноват? Это было как… Как во сне, когда катишься по скользкой наклонной плоскости и не можешь остановиться.

Нина подняла голову с подушки, потом снова положила. Подумала, что Марко должен был все это рассказывать Шварцу, так что слова подобраны давно.

– Мы кричали друг на друга. Бросали предметы. Начинала всегда она, но я заводился. Обещал себе, что не буду заводиться, и все равно заводился, ей удавалось задеть за живое… Моя мама любила ее. Если бы мама могла общаться с Ниной, все сложилось бы. Мама хотела этого ребенка, она бы все взяла на себя. Но она не могла сказать Нине. Она стеснялась своего языка, поэтому ни с кем не говорила. А Нина не хотела делать аборт. А Нина не хотела рожать. Нина хотела отмотать время назад и не быть беременной. Иногда даже этого не хотела, в ней просыпался жесткий материнский инстинкт и заставлял ненавидеть меня, и ненавидеть себя, потому что при этом она не хотела детей, вообще. Я был готов к любому ее решению, но она не принимала никакого решения, она мучила себя, меня и это несчастное нерожденное существо. А время шло. Ты понимаешь, что такое время в этой ситуации? День-день-день – месяц прошел.

Тогда решил я. Мне казалось, я повел себя как взрослый – впервые в жизни. Я взял на себя ответственность. Я решил: сейчас – аборт. Потом – новая жизнь. Чистая. Поженимся как люди. В правильные сроки родим этого же ребенка. Почему-то я решил, что мне наконец начнут платить за рассказы и я смогу содержать семью. Будто маленькая операция была необходимым условием нашего будущего благополучия – во всем. Придумал нашу жизнь. Я настолько твердо верил в наше счастье, что, когда пошли первые симптомы, продолжал мечтать. Эта лихорадка, бред… Я был уверен, что все пройдет, достаточно таблетки аспирина. Даже когда она умирала, я продолжал мечтать, и даже когда она умерла. Мечты преследовали меня, это было жутко.

Живая Нина сидела на кровати и слушала. Несмотря на большую симпатию к Марко, она не могла отделаться от ощущения фальши. Напоминала себе, что так всегда: когда люди слишком заряжены эмоционально, они ведут себя как актеры в дешевых сериалах, а не в хороших фильмах от хороших режиссеров. Марко замолчал, она спросила:

– Почему нелегальный аборт? Разве в Швейцарии не было легальных?

– Почему! – Он снова разозлился, смешным старческим жестом занес руку над столом, но опустил бессильно. – Ты думаешь, все было просто, как у вас сейчас – раз-два. Этим занималась она. Через своего врача. Не мне же ходить к гинекологу. Наверно, это был плохой врач. А может, и не через врача. Она не сказала. У нас было мало денег… Да, я должен был все организовать, я, раз я принял решение. Но кто-то должен был кормить ее, маму, кто-то должен был достать на это предприятие деньги, а у меня не было ни образования, ни специальности. Руки и время – все, что я мог продать тогда.

Не дождавшись ответной реплики, Марко продолжил:

– Потому что я главного не понял. Она тоже приняла решение – не быть беременной и не рожать. Я намного позже понял, через много лет. Это был не аборт, а самоубийство. Потому и подпольный, у худшей «создательницы ангелов».

Он снова выдержал паузу, снова не получил ответа, снова заговорил.

– Понимаешь, Нина, я знаю многих людей – и живых, и уже мертвых. И я давно понял: люди умирают, когда принимают внутреннее решение. Болезнь – только повод к внутреннему решению. Может быть, страдание – тоже повод, но не причина. Поэтому некоторые выкарабкиваются из самой страшной онкологии. А другие умирают от простуды. Это было ее решение. Ее месть мне. За мой несчастный сперматозоид, будто я был более виноват, чем она.

– А ты не думал, что это решение… – Нина подбирала слова, – оно принимается на такой глубине внутри нас… что от нас самих, от наших личных… на самом деле поверхностных желаний уже не зависит?

– Я обо всем думал… Сколько я думал за эти годы… Десятилетия… Я все время думал.

Он запустил руки в волосы, и на секунду процеженный дождем свет лег так, что лицо его показалось Нине совсем молодым – измученным, бессонным, но молодым. Она неслышно встала с кровати. Ей становилось тревожно.

– Я все понимал. С того самого момента, как ты согласилась. Сразу понял, но не признался себе. И когда началось ночью, эта… эти… этот бред…

– Не надо рассказывать! – резко перебила его.

Она не труслива, но есть мысли, которые пугают до мрака в зрачках. Сорваться со скалы – быстро, не страшно. Но нет, не заражение крови. Когда-то видела по телевизору. Умирать изнутри, своя кровь становится врагом, она уже не своя и изнутри выкручивает руки. Нет. Не надо рассказывать, пожалуйста, нет.

– Не рассказывать?! Зачем было идти на это? Зачем эта смерть? Достаточно было слова. Я любил бы ребенка. Даже если бы он родился больным, косым, придурочным, я бы все равно – слышишь – все равно любил бы. Тебе было достаточно сказать!

Марко надвигался на нее. Снова злой. Нина отступала к двери.

– Ты не хотела его. Ты, твои шприцы, и ты говоришь о моих книгах! Ты меня смеешь упрекать! У меня никогда не было детей и не будет. Ты взяла его за руку и увела, вырвала его у меня, вырвала вас двоих у меня! Мою жизнь…

Живой Нине становилось все страшнее. Не из-за того, что видела: Марко в состоянии аффекта, способен ударить или убить. Она бы увернулась, вырвалась – в своем теле не сомневалась. Страх нарастал оттого, что его слова затягивали, впечатывали ее в чужой мир, в чужую ситуацию, из которой не получалось выбраться. Еще немного, и она начнет верить ему. Пыталась расслабить правую ногу, но судорога была слишком сильной, нога не работала. Отступала, хромая, как на деревяшке, шатаясь, но почти не воспринимая боли.

– Ты хотела аборта больше, чем я, это была твоя идея, ты ее подкинула мне, ты внушила, но хотела оставить за собой роль жертвы, несчастной матери…

Нина выскочила из комнаты и снаружи захлопнула дверь. От усилия судорогой свело мышцу у правой груди, правая рука сжалась. Паника тела – мышца превращается в камень. Закусила губы, скривившись. Нога и рука стягивались все сильнее. Не знала, как расслабить. Марко был настолько близко с той стороны, что дверь едва не ударила его по лицу. Но он не попытался выйти. Она слышала, как он дышит.

Мышцы расслаблялись. Медленно, но расслаблялись. Не знала, что делать дальше. Пошла вниз, к остальным. Спускалась по лестнице со стеклянными перилами, не обращая внимания на боль в ноге и в груди, удивляясь, что боль легко игнорировать, и думала: «У меня не будет приступа. У меня не будет приступа. У меня не будет приступа». За этой мыслью пропасть – визитов к врачам, электроэнцефалограмм, МРТ (все, о чем запретила сообщать Шварцу).

В общей гостиной было мирно, как всегда: Софи принимала комплименты, Надежда одиноко курила в углу, мама что-то тихо рассказывала своей дочке, большая компания играла в покер. Нина села на стул в более или менее прикрытом пальмами углу и из-за листьев смотрела на людей. Она чувствовала, как на нее накатывает, но уходить к себе было поздно. Ладони с картами, шлепающие по столу, громыхали листами железа. Их мельтешение, этих людей, их смех. Паника охватывала Нину от их движений и звуков. Зажмурилась – звуки стали в сто раз громче. Неужели они не понимают, что каждое их движение имеет последствия? Что каждое вплетается в сеть причинно-следственных связей, неужели не понимают, какой ужас творят: шаги, сигареты, смех, брошенные карты, глоток безалкогольного коктейля, она видела все, она понимала заранее все – то, чего они не понимали. К чему приведут эти жесты, эти брошенные карты.

– Софи, прекрати верещать! – закричала Нина.

Софи удивленно повернулась к Нине, которая уже кричала Сержу:

– Не елозь на стуле! Замри.

Первый шок и непонимание сменились пониманием: пациенты впервые за время пребывания в Центре духовной регенерации вспомнили, что они все – пациенты. И она. Но когда Нина закричала:

– Замрите все! Не шевелитесь! – все замерли.

Оставались на своих местах. Стоило кому-то шевельнуться, Нина кричала, уже без слов – громко визжала. Она не разрешала двигаться, и ее, это дитя, – слушались. Когда они не шевелились, ей было спокойнее и все шло более или менее нормально.

Присутствующие понимали, что нужно вызвать доктора Шварца или по крайней мере кого-то из персонала. Но оставались парализованными. Когда сигарета Надежды осыпалась, та, без лишнего движения, уронила ее в пепельницу. Постепенно у всех возникло абсурдное сознание, что любое их движение, любой звук приведет к катастрофе. Будто все они на краю пропасти, которую не видят – видит одна Нина.

Тишина и неподвижность длились около четверти часа. Потом в гостиную вошел Марко. Нина закричала, чтобы он замер, но он не послушался. Он подошел к ней, попробовал взять ее на руки, не получилось, она выскальзывала, хотя не сопротивлялась. Тихо захныкала на своем стуле. Марко обнял ее за плечи, помог ей встать. Они вдвоем вышли. Оставшиеся в зале расслабились и переглянулись. Хихикали от неловкости. Кто-то сказал, что надо сообщить доктору, кто-то возразил, что Счицевски с ней разберется лучше доктора. Грязные, злорадные ухмылки – настроение повисло нечистое, такое, в котором человек сам себе неприятен.

Бывает любовь, бывает другое. Дождь, текущий по стеклу и стекающий с горы. Туча, гладящая ледник, слезы по леднику. Бывают обязательства, наложенные любовью. Бывают обязательства, наложенные браком. Бывает другое.

Воспоминания. Ледник тает, и вода в ручьях вспенивается грязью. Когда ледник растает, обнаружится кукла, которая была в него вморожена. Или тело, не изменившее своего вида за десятилетия во льду. Это тело и есть воспоминание.

Что такое секс? Секс – это общение. Более совершенное, чем речь. Общение о прошлом – это воспоминание. Воспоминание – это то, что мы знаем, но не то, что было. Воспоминание – это то, чего не было.

– На самом деле это очень хорошо, Нина, что, как вы это называете, приступ наконец наступил.

– Вы правы, доктор, было чудно. Всем понравилось.

Нина снова была без макияжа, но все равно выглядела старше, чем была. Может, из-за хвоста, в который были собраны нерасчесанные волосы.

– Я понимаю, это неприятно для вас. Но я наконец знаю, в чем ваша проблема. Невозможно лечить без диагноза.

– У меня уже есть диагноз, да?

– Судя по описанию, мы имеем дело с паническими атаками. Панические атаки могут иметь различную этиологию, как соматическую, так и психологическую, но сами по себе они не являются психическим заболеванием, то есть вы не должны бояться, что вас сочтут сумасшедшей. Понимаете? Ведь это из страха быть записанной в сумасшедшие вы ни с кем не делились проблемами?

– Меня в детстве не приучали делиться. Приучали все брать себе. Плохое воспитание.

– Не стесняйтесь. Я не думаю, что ваш случай сложный. Скорее – в самом деле плохое воспитание. О проблемах с мышцами я уже поговорил с Ренатой. Она разработает специальный комплекс для того, чтобы научить вас контролировать напряжение. Ведь это не те судороги, которые случаются в холодной воде, это преувеличенная реакция тела на нервные процессы, и вы сможете ее контролировать. Вы уже сейчас, судя по вашему рассказу, отчасти справляетесь. Другое дело – «захват заложников».

Нина усмехнулась, услышав это выражение. Шварц вежливо улыбнулся в ответ и продолжил:

– Страдающие паническими атаками люди редко умудряются подчинять себе других. Чаще нервируют – ведь окружающие не могут понять беспричинного страха. Но вы были избалованы родителями, вы привыкли к тому, что вас слушаются. Простите, это не психическое расстройство, а дурной характер.

Нина кивнула. Ни облегчения, ни обиды на лице.

– Существенное мы с вами прояснили. Ведь вы согласны со мной в том, что отсутствие действия, по крайней мере пока человек физически существует, не менее чревато последствиями, чем действие?

– Угу.

– Ведь вы видели, что от незатушенного окурка Надежды загорелась салфетка на столе?

– Не видела.

– Хорошо, этого не было. Но ведь могло быть? Поэтому нет смысла заставлять других замереть – это не делает окружающий мир безопаснее и, если желаете, не приводит к затуханию причинно-следственных процессов. В любом случае приходится смотреть в глаза жизни и рискам, которые жизнь несет. Нельзя прятаться от них в панику.

– С сегодняшнего дня так и буду делать.

– А теперь давайте вместе поиграем в детективов и поищем причины панических атак. У меня есть две версии. Взорвавшаяся машина. И bad trip.

– Нет. Это началось не после машины. Не связано.

– Хорошо. А как с расширителями сознания? Продолжаете утверждать, что никогда не пробовали? Дискотеки, вечеринки… Все пробуют.

– Я не всегда делаю то, что все.

– Хорошо. Но если вдруг вспомните – расскажите. Вы же не хотите снова перебирать все детство? Кстати, может быть, у вас есть своя версия?

– Нет.

Шварц на секунду отвернулся к окну:

– Еще одно… Это не имеет отношения к терапии… Но вы уверены, что эти отношения нужны вам?

– Посмотрим.

Отражение Нины вышло через дождь, идущий за зеркалом. Доктор Шварц подумал, что не помнит в этой местности таких климатических пакостей посреди лета.

Три дня после происшествия они прожили вместе. Нина почти переселилась в апартаменты Марко. Когда дождь прекращался, они снова гуляли вдвоем. Ветрено, облака чередуются с солнцем, дорожки усеяны мелкими сломанными ветками, которые спешит убрать садовник-консьерж.

Нина и Марко мало говорили – не говорили о книгах, не говорили о кино, не говорили о биографиях. Им было достаточно разговоров с доктором Шварцем, для которых неизбежно приходилось разлучаться.

Доктор Шварц настойчиво рекомендовал Счицевски прервать пребывание в Центре и лечь в кардиологию, а потом, когда подлечится, – с удовольствием, пусть возвращается. Счицевски соглашался, но говорил, что ему еще нужно урегулировать одно важное дело. Доктор Шварц качал головой:

– Какие у тебя здесь могут быть дела? Здесь Центр духовной регенерации, все дела остаются за оградой.

Марко раз за разом откладывал урегулирование дела, слишком часто выходило солнце. Ночью, после третьего общего дня, серый блестящий дождь снова потек по стеклу, за которым они с Ниной сидели на кровати. Потом дождь внезапно прервался, показалась большая белая луна. Он решился. Он попросил.

– Нина, прости меня. Я знаю, что это невозможно, но все-таки – прости меня. Я виноват. Я испугался тогда.

– Ты же сам говоришь, что это невозможно, – ответила она. – Ты же знаешь, что я не та Нина.

– Да, но… Столько вины на мне. Тяжело.

– Я никогда не прощу тебя. Потому что мне нечего тебе прощать.

– Нина, не будь жестокой, я был молод… Как ты сейчас. Я испугался.

– Но как – я – могу простить тебя? Я другой человек. Подумай сам, Марко.

– Я даже не уверен, что поступил бы иначе, если бы все повторилось. Представить себе эту ситуацию. Но все же ты должна…

– Ложись.

– …меня простить.

Она подняла руки к его голове, заставила его положить голову ей на колени, погладила. Он не успокаивался:

– Мы снова встретились, через столько лет. Целая жизнь прошла. В этом только один смысл может быть: это последняя возможность попросить у тебя прощения.

Нина сидела лицом к мокрому стеклу. Капли светились от лунных лучей. Его большая голова лежала у нее на коленях, прикрытая ее ладонью. Ее спутанные волосы разметались по плечам. Застывшие глаза уставились в луну. Она не моргала.

Когда луна ушла за пределы окна, Марко пробормотал:

– Ты уже простила меня?

Нина не шевельнулась. Он сказал:

– Что-то мне на самом деле нехорошо. Можешь позвать Шварца?

– Да, сейчас вызову. И… не волнуйся, Марко. Все в порядке. Считай, что урегулировано.

* * *

– Нина, зачем ты здесь?

– Мне здесь нравится.

– Может, тебе больше понравилось бы на хорошем горнолыжном курорте?

– Ты на самом деле думаешь, что мне сейчас подойдет лыжный спорт?

Доктор Шварц невольно опустил глаза на округлый живот Нины и сказал:

– Не обязательно лыжный. Но сейчас тебе больше подошло бы другое медицинское учреждение. Пойми, Нина, здесь места дикие. Ни одной подходящей клиники поблизости. Если что – теперь для тебя вертолет вызывать? Я просто не имею права тебя здесь держать. Приступов у тебя больше не было, за все полгода, а если будут когда-нибудь – ты хорошо подготовлена. Я вообще никого не знаю, кто мог бы так хорошо справиться с такой ситуацией. Ты молодчина, Нина, но сейчас тебе нужна не моя помощь. Если вообще нужна.

Про вертолет зря упомянул, это было не только непрофессионально, но некрасиво, будто он думал о расходах. Медицинский вертолет прилетал в ту июльскую ночь, шум испугал дроздов, дождь хлестал сквозь лопасти. Счицевски на носилках погрузили в вертолет и больше не видели в Центре. Две недели в кардиологической клинике с ним была жена. Потом литературный мир взбудоражила новость о смерти значительного писателя. Тиражи, как это бывает в подобных случаях, выросли, и о Счицевски узнали рядовые читатели вроде Нины. Две недели, отделявшие окончательную дату от пребывания писателя в Центре духовной регенерации, позволили Центру и Нине остаться в тени.

– Я планирую уехать в конце января, мне уже подобрали хорошую клинику в Мюнхене.

Нина сделала вид, что не заметила фразы о вертолете, хотя заметила, конечно. Какая уравновешенная и рассудительная женщина, что она здесь делает, думал доктор. Мне у нее лечиться, а не наоборот.

– А что ты потом планируешь делать?

– Мои планы не изменились, только немного сдвинулись во времени.

– Ребенка оставишь у родителей?

– Нет, зачем бросать? Я в прошлый «отпуск» посмотрела, в моем университете есть ясли для детей студентов. Мы справимся. Хотя без помощи родителей я не обойдусь. Это хорошо, что родители могут меня материально поддержать. Это очень хорошо.

Шварц согласился. Посмотрел на сверкающий ледник в окне. Посмотрел в зеркало – там был профиль Нины.

– Нина, можно один личный вопрос? Друзьями мы с Марко не были. Но он приезжал несколько лет подряд, мы много беседовали – не только как врач с пациентом. Можно сказать, были приятелями. Поэтому и спрашиваю. Он знал?

Доктор Шварц кивнул, Нина поняла, что имеется в виду ее беременность.

– Да. Я сказала ему, что его дело урегулировано.

Ночь рождения. Рассказ

Наконец я обратился к моему доброму ангелу с просьбой, чтобы он во сне направил меня по правильному пути, и уснул.

Христиан Розенкрейц. Химическая свадьба

Тогда Мария села за стол и посмотрела вперед. Перед ней были люди, которые танцевали очень весело, но в то же время серьезно и ответственно, это все были взрослые люди, привыкшие свои обязанности исполнять ответственно. Ни одного лишнего жеста. Движения людей синхронны, будто они слышат музыку, и Мария подумала, что они, должно быть, и вправду слышат музыку. Но сама она слышала только плеск воды за бортом яхты и крик очумелой чайки.

Все же они великолепно танцевали, не замечая ни качки, ни отсутствия мелодии. Какое-то время Марии даже доставляло удовольствие наблюдать за ними, особенно за женщинами в красивых разных платьях, с такими лицами, будто они пишут квартальный отчет. Одна дама в синем платье раскачивалась особенно сосредоточенно. Их было много, они перекрывали друг друга и выглядывали друг из-за друга. Некоторые почти просвещались. И если бы они двигались не синхронно, можно было бы сойти с ума от обилия кривляющихся тел.

Без труда нашла глазами в толпе маму, хотя не следила за ней специально. Инстинкт? (Но никаких чувств к маме она не испытывала, ей исполнилось одиннадцать лет, и она уже перестала любить маму.)

Одиннадцать лет исполнилось ей сегодня, что взрослые теперь и празднуют: едят много всякой морской дряни, улиток и оливок; пьют, пьют, пьют; ну и вот еще – танцуют. И будут пить, пить, пить еще два дня, ведь это ее, Марии, день рождения, и празднуют на ее яхте, а в нескольких километрах вдоль застывшей линии прибоя неподвижного моря – ее дом. Но ей больше нравится жить на яхте, ее почему-то укачивает на земле.

Когда Марии надоело смотреть на ломкие фигуры гостей, она, без усилий растолкав их (они были легкие), пробралась к лестнице и вышла к пустому борту; постояла, потопталась, подошла к краю, перегнулась, плюнула, посмотрела вслед плевку, подумала и спрыгнула с борта вниз. Мягкая и упругая вода приняла ее, туго обняла, сначала накрыла с головой, но потом Мария вылетела, как пробка, на гладкую поверхность. Розовое дурацкое платье облепило ноги и закололось. Она вспомнила об одном человеке, которого, вероятно, любила, о мальчике с белыми волосами. Взошла красная луна, Мария быстро поплыла брассом наперерез лунной дорожке. Платье мешало плыть, а снять его на ходу не получалось. Тогда растянула и разорвала его по шву и оставила медузам на питание. Это было слащавое платье, тоже похожее на медузу.

Только когда девочка проплыла метров тридцать, ей наконец стало слышно музыку со светящегося плоского кораблика: звуки растекались по всей полированной глади моря. Мария вовсе не мерзла в холодной воде. Ей было видно, как внизу фосфоресцирует планктон. Она вытягивала руки и передвигалась резкими рывками и замирала, как огоньки под ней. А один раз окунула голову и посмотрела на свои ноги, зеленые и расплющенные в воде, умора, но все-таки свои; и не удивилась, что ночью вода прозрачная. Когда Мария устала плыть, до берега было еще далеко, поэтому она перевернулась на спину – так всегда легче, вода сама держит, и можно вообще не плыть, а лежать и медленно качаться. Когда прекращает ощущаться вода, нет ничего, кроме круглого неба, потом шарообразного, вокруг, везде, усеянного огнями разной величины и яркости, на разном расстоянии (такие звезды из темноты, живые). Она где-то уже об этом читала. В книге «Жизнь после смерти» (ей давала почитать мама), там написано, что так ощущают умершие: висят, колышутся в космосе, звезды – это тоже души умерших, они взрываются, когда сердятся, и делятся светом, который не могли испускать при жизни. А сейчас качаются, потому что качается вода. Они приближаются. Она летит. Слева висит комета с маленьким хвостиком.

Темный дельфин выпрыгнул рядом, пролетел над ней, упал носом в воду, высунул свое странное узкое лицо с открытым ртом, с зубами. Они были знакомы. Дельфин тонко-тонко заговорил, то и дело срываясь в ультразвук, – Мария все равно не проснулась. Он толкнул ее носом. Вздохнул маленьким фонтанчиком. В конце концов решил донести ее до берега спящей. У дельфина была поразительно обаятельная улыбка.

Когда уже не хотел будить, она проснулась случайно, уже на мелководье, в устье впадающей в море речушки. Мария поднялась на ноги, погладила дельфина, поластилась. Но играть ночью не получалось. Они попрощались. Мария пошла пешком вверх по руслу. На берегах речки были устроены пляжи, где отдыхающие загорали изысканным лунным загаром, безмолвные. Лежали в непринужденных застывших позах, на животе, на спине; мазались кремом от лунных ожогов, играли в карты. Некоторые ели. Кто мороженое. Кто гамбургеры. Их плохо было видно в полутьме, и они не замечали Марии.

Даже дети, что у самой кромки воды строили песочные замки, играли мячами, надувными кругами, – не обращали на нее внимания. Ей остро-остро хотелось быть с ними, играть. Они смеялись. А если не смеялись, им просто было интересно. Такие мячи – яркие, красивые. Шептались все время между собой. Одним словом – дети. Но она не отсюда. Мария, спрятавшись за горой песка, по колено в воде, остановилась посмотреть. Ей бы такой мяч! Она одна, всегда одна, без мяча, без пластмассового грузовичка. Только учителя: балета, китайского языка, шахмат, скрипки, рисования… Но есть мальчик с белыми волосами, с которым можно играть. Брызги разлетались в свете луны. Разлетался мокрый песок. Водичка капала, плескала. Может, они, эти дети, хотят кого-то утопить?

Мария наконец поняла, что с ними не так: они счастливые. Счастье отвратительно. Жизнь царапает людей, и так должно быть, но люди не должны притворяться, что всем довольны, даже если рады, когда царапает, а не режет. Счастливыми можно быть в отпуске или в старости. Но эти – в отпуске, им можно.

Черный волк вышел из леса, принюхался. Брезгливо морща морду, прошел мимо бледных людей, которые с безразличным удивлением реагировали на его звериный запах и прикосновение. Он шел к Марии. Волк прыгнул в речушку, подплыл к девочке. Раскрывая ее инкогнито, сказал: «Мария. Здесь глубоко, а ты делаешь вид, что идешь по дну, хотя на самом деле дна под ногами нет». – «А мне так нравится!» – «Наверное, ты спишь и это тебе снится, потому что так не бывает». – «Тогда я проснусь».

И опора уплыла из-под ног, Мария падала. И ударилась подбородком о крышку стола. Подняла недовольное лицо, собираясь заплакать. Но ей ведь уже исполнилось одиннадцать лет, одиннадцатилетние не плачут так легко. Перед ней были люди, которые беззвучно танцевали на палубе яхты. Наклонялись и подпрыгивали. Похожие на прозрачных клещей. Она заговорила сама с собой. Шепотом. «Прошлым летом меня укусил клещ. И что? А ничего, пошли к врачу, он дал такую мазь, от нее рана заживает, только кожа, где помажешь, синеет и облазит. А вообще я могла умереть. Врач сказал. Если бы я не пришла, пришла на два часа позже, я бы обязательно умерла. Еще я нашла золотую серьгу. Это мне мама дала. А до того я потеряла золотую цепочку. Я ее уже не найду? Где же мне их искать! Потом, я уже пробовала крысиный яд. Он такой, почти сладенький. Конечно, иначе крысы его ни за что не ели бы. Такой желтый. Мне даже не промывали живот? Нет, мне ничего не сделалось. Я же чуть-чуть попробовала. Если бы пришел папа, мы бы поплыли на лодке к рифу. А мама и не знает, что мы к рифу плаваем. Мама не знает, что папа недалеко поселился».

Подошла мама в вечернем расшитом платье, с чужими накрашенными глазами, и сказала: «Что-то Машенька уже совсем носом клюет. Беги, золотце, спать, пожалуй. Только не забудь помыть руки и лицо! Уже поздно… И зубы не забудь почистить!»

Она все еще была послушной девочкой. Хотя и лицо, и руки мыть, притом с мылом, это чересчур, это терзать свою плоть и суть.

Но Мария послушно встала и пошла в каюту, и пока она шла, прошло десять лет, потому что она заблудилась, не туда повернула, попала в мамину каюту; и за это время у нее появился жених, молодой человек с белыми волосами. Свадьба была назначена на следующий день. Мария не спала всю ночь: неуютно в пустой кровати, без игрушек; встала утром, без пятнадцати пять, и посмотрела в зеркало. В нем отражалась достаточно свежая девушка с правильными чертами лица, слегка сонная, мягкая и равнодушная, как кошка. А за лицом (позади) в зеркале отражалась бесконечность неподвижного моря. Она смотрела и не могла насмотреться. Только собственные глаза ей не нравились – неподвижные, как у фарфоровой куклы.

К ней пришли шумные подруги (имен их Мария еще не запомнила), а одна прикатила на колесиках манекен, на который было надето платье Марии. Невеста подошла к искусственной женщине, дотронулась до пластмассового рта и запачкалась помадой. «Надо поменяться одеждой», – посмеялась она. Что-то эта помада показалась плохой приметой. Платье осторожно сняли с манекена, а с Марии – ночную сорочку, и платье надели на Марию, а сорочку – на манекен.

Длинный шлейф из парчи не помещался в каюте, на несколько метров вытягивался в коридор, свисал из иллюминатора и снаружи болтался в воде. Маленькие чернявые девочки с пробивающимися из лопаток крыльями, в дурацких синтетических праздничных платьях, пришли нести шлейф. Волосы Марии подняли и всю ее, от прически до кончика шлейфа, который увлеченно грызли молодые рыбы, накрыли красной вуалью.

Венчание было назначено в соборе, построенном прямо на воде, вырастающем из моря. Высокие башни белого камня. Море вокруг собора всегда спокойное, даже если бушует шторм – вокруг него гладко. Добраться до него можно лишь на лодке. Подплываешь, и наплывает тишина. Сколько бы людей ни было внутри, слышен только плеск воды. Вплывая в собор (вода и внутри), оказываешься не в большом нефе, а в укромных перегороженных коридорах. Плывешь. Пол под водой украшен драгоценными камнями. Свод высоко, витражи роняют синие и желтые лучи в воду. На стенах мозаики. Проплываешь дальше и не знаешь, как добраться до центра.

Жених уже там. Ждет. Нервничает. Но даже нервничает он элегантно. Живой, но все же прекрасный. Прекрасный, но все же живой. Именно это пробирает до самого нутра: такой совершенный, что не верится, что он настоящий. Красив, как никогда, блестят серые глаза из-под белых прядей.

Долго говорил священник – в золотых одеждах, сгорбленный, голубые глаза затянуты старческой пленкой, не поймешь – очень добрые (как и должно быть) или лживые. Но голос хороший, без срывов. Красивая церемония. Она видела все в алой дымке, смотрела из-под своей фаты, точно из яйца, и было жарко, душно в этом закрытом красном субпространстве, полном собственного дыхания и запаха, и старалась дышать не слишком часто. Скорее бы поцелуй, когда наконец уберут эту пленку. Мария совсем не видела гостей. Боковым зрением она могла различить только шляпки и прически. Хотелось обернуться, посмотреть, кто же пришел ее поздравить, и вообще пришел ли кто, есть ли там кто за спиной, могут ли живые люди быть совсем беззвучными, почему она слышит только священника да шорох вуали… Но лишнее движение запечатлелось бы навечно на видео, испортило бы весь брак. И Мария не моргая смотрела на жениха, в его серые глаза, теплые к ней. Сегодня, уже сегодня… На его слегка впалые щеки – почему впалые, недобрые, нежный к ней, каков же он с остальными?

Наконец молодые произнесли по очереди дрожащее «да», Мария радостно выдохнула, наконец жених, едва не запутавшись в прозрачной ткани, поднял фату, обнажил белизну ее наряда, и она услышала коллективный вздох облегчения и радости, если это не был вздох моря, потому что для людей слишком стройно; наконец жених потянулся к ней, чтобы поцеловать. Но, раскачавшись в своей лодочке, она отклонилась, оступилась и полетела в воду. Испуганно хлебнула, затекло в нос и защемило, в уши; а она ничего не могла поделать в своем тяжелом платье, и волны понесли ее в море, затем в океан. Падая, она распорола руку о храмовую резьбу, представляющую поля Царствия Небесного, и капля ее крови успела упасть в приготовленный бокал с шампанским.

Священник молча поднял руку, потом успокоил гостей, сказав, что этой капли достаточно для брака. Тогда жених закатил рукав и, достав маленький кинжал (совсем маленький, как брелок), вскрыл себе вену, чтобы его кровь пролилась в бокал и смешалась с ее кровью и с шампанским. Он не позволил перевязать себе руку и впоследствии умер. Все ушли. Только алая вуаль осталась в воде.

А Мария плыла, несомая течением, в волнах океана; в зеркальном небе видела отражением все, что произошло в храме после ее падения, и видела гибель своего возлюбленного, расплакалась от бессилия что-либо изменить, оттого что руки запутались в ажурных рукавах, и проснулась.

Перед ней снова были беззвучные люди, отрывисто танцующие в честь ее одиннадцатилетия. Пили вино. Улыбались керамическими зубами. Мелькали блестками и украшениями. Для любого человека ее возраста эта party невыносимо скучна. Но она единственный разумный человек здесь. Мама не пригласила никогошеньки из ее друзей, ну пусть у нее нет друзей (кроме беловолосого мальчика), но мама не пригласила ни одного ребенка, и даже учителя рисования не пригласила. Однако Мария сейчас слишком устала, чтобы обижаться и плакать. Она пошла к себе в каюту, спать. Конечно, она никак не могла заблудиться на своей небольшой яхточке, в своем доме. Прямой коридор вывел ее точно к каюте – комнатушке, заваленной разного рода игрушками, деталями растерянных конструкторов и фрагментами растерянных пазлов. Под розовым в утках балдахином заправлена пестрая от героев мультфильмов постель. Мария юркнула под легкое одеяло (не умывшись) и сквозь сон расслышала наконец улюлюканье музыки.

Ей снилось странное место: высокая белая стена, и не видно, что за ней. Изрытая влажная земля, редкая трава на возвышенностях. Слева тоже ничего не видно, стена образует острый угол, потом обрывается. Посередине большая зеленая лужа с головастиками, а дальше грязная дымка, в которой смутно угадывается трасса с несущимися машинами, но их не слышно, слишком далеко. Можно подниматься по скользкой грязи к основанию стены. Эту стену хочется пощупать. Лизнуть. А неба нет вовсе. Потом снилось, что кукла Юджина стала большой женщиной и распределяет одежду и перья для нищих. Кукла сидела за большим письменным столом и писала. Потом втыкала в спины нищих перья, они кричали от неожиданной боли, плакали и обижались, брызгала кровь, а Юджина зло цедила сквозь сцепленные зубы: «Вы ангелы, черт вас возьми, вы ангелы, вы чего – не понимаете? Вы ангелы, ангелы вы, ангелы, ангелы».

Но Юджина была неправа, потому что Мария видела ангелов совсем с другой стороны, видела нечетко, издалека: белую группку такую, то ли врачи в белых шапках и халатах, с руками, сцепленными от внимания за спиной, то ли ангелы с белыми нимбами и сложенными сзади крыльями. И ей было страшно, если врачи, над чем они склонились (над ней?), что они будут делать: оперировать, препарировать или лечить зубы? И еще страшней, если ангелы – их цели непонятны, и что с ней случилось, почему они склонились, и о чем их консилиум, и кто разорвал ее на части, какой грузовик?

Мария внезапно проснулась, холодная, как рыба. Сама не поняла сначала, что разбудило. Потом поняла. В каюте кто-то был. Высокий мужчина. Колени заболели от ужаса. Не зря снилось. Она затаила дыхание. А потом узнала его и закричала радостно:

– Папочка!

– Тс-с-с! – он резко вскинул палец к тонким губам. – Нас не должны слышать, ты же не забыла?

Кивнула в ответ – а сама окончательно проснулась от нетерпения. Папа приходил редко и всегда приносил с собой что-нибудь интересное. Не из этих вечных плюшевых переростков или кукол с огромными бюстами типа Юджины.

Мама с папой никогда не были женаты. Они были слишком разные. Мама была серьезная, многого достигла, а папа – так, никто. Случайная мечта. Мама не любила папу, а папа маму любил. В свое время. Но Марию он любил гораздо сильнее. Мария любила не маму, а папу. Последние два года мама не разрешала им встречаться, и папа приходил тайком и приносил интересные вещи: засушенную светящуюся ящерицу, сучок с дуба, под которым ночевал Этцель, компот из паутины в маленькой бутылочке от рома, осколок зеркала красавицы Габриэль д’Эстре, лопнувшего в день ее смерти, расплавленный песок из Мексики, с места посадки НЛО, и так далее. Мария хранила эти вещи в тайнике, чтобы никто не нашел. Бывало, когда мама уезжала в другие страны по делам и не брала Марию с собой, папа приходил к ней и забирал из-под присмотра бабушки гулять в даль: в лес, в горы. Потому что бабушке папа всегда нравился. Даже раньше, во времена его встреч с мамой, и потом. Бабушка обожала сентиментальные романы и мезальянсы и ругала маму за то, что мама не вышла за папу замуж. Мама потом еще выходила замуж за кого-то.

– Ну что, пойдем отсюда? – сказал папа.

Мария кивнула. Она всегда понимала папу с полузвука, и ей захотелось плакать. Не то чтобы она очень любила свою яхту, или дом, или маму, но в ее жизни это была первая значительная перемена. Папа увидел надутые губы и сказал:

– Может, ты останешься? Здесь все твое, у тебя есть все. А у меня нет ничего.

– Но у тебя же есть тоже там море, нормальное?

– Да, но оно не совсем мое.

– А чье? Всех?

– Что-то вроде.

– Мама говорит, что всеобщие вещи и бесплатные, для толпы – всегда дерьмо. Но я думаю, что она не знает. Пошли, чего ждем?

Они посмотрели друг другу в глаза, очень похожие отец и дочь, и одинаково хмыкнули.

Потом тихонько прокрались и спустились в шлюпку. Блестящая вода всколыхнулась, Мария потеряла равновесие, но отец не дал ей упасть, поднял и посадил на низкую скамеечку. Он быстро-быстро греб двумя веслами – мотор бы услышали. Мария показала язык гремящей музыкой яхте и сконцентрировала взгляд на убегающей по черноте лунной дорожке. Она загадала, что если не поднимет взгляд на луну, им удастся на этот раз сбежать. Ведь уже не впервые они пробуют. Хорошо, что мама очень пьяная. Мария упорно смотрела вниз, на проваливающиеся в скользкую темноту пятна желтой фольги, пока не заболели глаза; она не заметила, как закрыла их, потому что у нее заболела и голова тоже. Она ежилась и вздрагивала вместе с передвигающейся рывками шлюпкой и задремала, скрутив руки чуть ли не в узел, чтобы было удобно. Отец положил ей под локоть грязную подушку и с хрипом вздохнул. Облако наплыло на луну, и стало совсем темно.

Затем они долго шли по пологой земле, перекошенной равнине, заросшей репейником и колючими сухими травами. Когда Мария устала, папа взял ее на руки и понес. Она опять задремала, покачиваясь в запахе спирта и смородины. По пути он разговаривал сам с собой на непонятном Марии, но родном ему языке. Мария знала, что ее отец иностранец, но не знала, из какой именно местности он происходит, об этом мама не говорила и говорить не желала.

Пришли они в дом, стоящий на пустом месте, посреди пыльной наклонной бесконечности. Маленькое фанерное строеньице непонятного назначения, никак не огороженное. Там, внутри, горела лампочка с газетой вместо абажура, все вещи пахли сигаретным дымом, но накурено не было. Отец уложил Марию на жесткую кровать и сказал, что ей надо поспать. Его лицо казалось озабоченным. Ей понравилось здесь. На стенах висело три календаря: пяти-, шести– и девятилетней давности. На одном яркая девушка возле красного мотоцикла, на другом два щенка в корзинке, на третьем другая девушка, тоже в бикини. В доме было тепло.

Ей снилось продолжение того сна, который снился в танцевальном зале, когда она заснула нечаянно под неслышную музыку.

Тогда ей еще был двадцать один год и она утонула в мировом океане, а ее беловолосый жених был зарыт в землю, и в священный сосуд с их кровью (бокал) насыпали земли и стали ждать. Когда Марию обглодали морские твари, а жениха – земные, из земли пророс цветок, в чашечке которого спали два человечка – мужское и женское существа. Они проснулись и были очень злы на всех, но не могли никому ничего причинить, потому что были очень маленькие. Потом их отдали на воспитание одному праведному старику, и по мере того, как они росли, они становились все добрее и вежливее. Они не были детьми, а были маленькими взрослыми, поэтому не изменялись во время роста, а только увеличивались. Они доросли до двух с половиной метров и были очень красивые. Существа должны были полюбить друг друга и дать жизнь новому королю, но они не полюбили друг друга и разошлись, пошли разными дорогами. Несмотря на воспитание, в глубине души они еще были немного злы, уже не на всех, а на некоторых. Женское существо преподавало на факультете биологии одного ничем не примечательного университета, мужское служило в специальном морском подразделении.

– Боже мой, – услышала она сквозь сон; это был папин голос.

А потом другой голос, женский:

– Я что-то помню… Это напоминает мне что-то… знакомое. Я читала в одном журнале…

– Это температура, жар. Ей нужно жаропонижающее. У тебя есть?

– Но она совсем холодная.

У Марии не было жара, просто она говорила во сне.

Проснувшись, увидела склонившихся над ней отца и какую-то особу с серо-зелеными глазами и смуглыми скулами.

– Это твоя новая жена? – спросила сонным шепотом, переведя взгляд с особы на папу.

Он смутился, но быстро взял себя в руки и ответил:

– Нет, хозяйка дома. Спи, утром рано вставать. Мы поедем на автобусе.

– Хорошо, – сказала Мария и снова уснула.

Утром они с отцом встали до восхода солнца. Выходя, Мария заметила свернувшуюся на расстеленном в углу одеяле хозяйку дома, которая укрывалась пледом: лицо спрятала, а круглую спину с дорожкой позвонков оставила голой. Снова шли по заросшей колючей земле, и небо было такого же жухлого цвета.

Они шли долго, Мария тщетно щурилась, выглядывая в пыли автобусную остановку или хотя бы дорогу, но на растянувшейся до острого горизонта плоскости ничего такого не было. Она уже начала подозревать, что отец обманул ее. Но зачем это понадобилось бы ему? Или он сам обманут? Но тогда почему так упорно идет дальше, хоть ему очень тяжело, с каждым шагом все тяжелей? Мария не видела его лица, потому что смотрела вперед, но слышала, с каким трудом он дышит. Ей тоже было тяжело идти в густом грязном воздухе, сонные мышцы приходилось при каждом движении уговаривать, они не хотели напрягаться. Но дышать могла. От папы исходил запах пота. Она любила запах отца, как запахи других близких людей, но сейчас он был навязчив. Мария уже начинала раздражаться и думать, что отец так же равнодушен к ней, как и мать. И все это придумал специально, в том числе свое мерзкое сопение. И она не нужна никому на свете.

Потом отец без предупреждения лег. Она услышала, что он перестал тяжело дышать. Наклонилась и увидела, что он умер.

Он упал как раз на границе, здесь заканчивались репейные лохмотья. Дальше росла обычная выгоревшая трава, которая скрипела под ногами. Мария испугалась и помчалась по этой бледной траве непонятно куда, бежала все дальше, пока не свалилась, так же, как он. И тогда обреченно подумала: вот она – смерть; смерть пахнет лекарствами и кислым, как рвота или понос.

Она лежала в жухлой траве, но не понимала, где лежит; видела измазанное текущее под сильным ветром небо и думала, что лежит лицом вниз, думала, что очень мутная река, в которую впадают сточные воды городов; она плывет на животе и спит, и лицо в жиже, и глаза в жиже.

Только когда трава заскрипела под ее весом, Мария поняла, что лежит лицом вверх и это небо проносится мимо нее. В воздухе над пустырем болтались рыжие клочья, несомое ветром перекати-поле. Вдруг Мария вспомнила, что папа умер. Она подтянула ноги к животу, перевернулась и уткнулась носом в землю. Земля пахла сыростью и мышкой. Мышка пробежала совсем рядом, Мария успела выбросить руку и поймать ее. Мышка отчаянно запищала. Мария погладила ее и заплакала. Она хотела положить мышку за пазуху и обогреть, ведь стало зябко, но мышка вырывалась изо всех сил, уж конечно, она порвала бы Марии ночнушку. Оставила в руках.

Мария поднялась на ноги и посмотрела вдаль. У самого горизонта она увидела неподвижное море. Они с отцом не ушли далеко. Со стороны моря дул ветер, он забирался под одежду и оцарапывал натянутую на ребрах кожу, рвал куда-то назад и спутывал волосы. Мышка уколола когтями руку, прижатую к груди. Слезящиеся глаза Марии были старше ее самой. Она еле вспомнила название этого места – долина Иосафата.

Было два солнца: одно опускалось в море, другое поднималось с противоположной стороны. То, что поднималось, было несколько крупнее и белее, может быть, и ярче.

Мария вздрогнула, потому что увидела старика, а она считала, будто никого кроме нее здесь нет; старик сидел на раскладном деревянном стульчике. Потом она заметила еще людей, целую толпу, даже две толпы: справа от стульчика были одетые в светлое, такие слабые – лучи восходящего солнца гнули их и кружили, а они все тянулись длинными руками к старику, невольно танцуя, становились расплывчатыми и таяли в солнце. Из раскрытых в блаженных улыбках беззубых ртов исходил успокаивающий свет.

Те, что левее старика, – четкие, сидели неподвижно на земле, укрывшись линялыми плащами от безжалостного ветра, который их сушил. Ветер высушивал тела настолько, что плоть становилась как пух, тогда ветер легко срывал мякоть со скелетов, а уже голые кости желтели, растрескивались и рассыпались. Но страдания не было на пропадающих лицах, только замкнутая упрямая задумчивость. Существование уходило очень тихо. Не было линии, разделяющей жизнь и смерть.

Мария смотрела сжав губы, все больше выкатывая глаза, а ветер дул в лицо все ожесточеннее. Что-то защекотало ноги, она опустила глаза и увидела полчища муравьев, движущихся в направлении моря, но не испугалась, что они съедят ее, потому что поняла – они уходят. Она заскучала по муравьям.

Когда одно солнце потухло за горизонтом, а второе поднялось высоко, обе толпы окончательно исчезли. На пустыре остался только дед. Онемевшая Мария подошла к нему. Что-то торжественное, но невыразимо печальное вырастало внутри озябшего тела. Это был Бог.

– У тебя никого не осталось, – сказала она ему.

Он кивнул в ответ.

– И у меня. Почему ты не дал им бессмертных душ, чтобы они и дальше шумели тут? Теперь они просто исчезли.

Старик очень долго молчал. Потом сказал:

– Я хотел. Но что я мог сделать, если душа выросла из их мозга, а мозг из тела, как цветок из стебля, а стебель из корня. Как извлечь из всего этого душу? Все равно что черепаху из панциря.

– Мне говорили, что ты всемогущий.

– Я думал. Я почти придумал. Но теперь уже поздно, все равно. И я не уверен, что получилось бы.

– А я думала, что души людей превращаются в звезды. Раздуваются на всю свою величину, горят себе дальше, что за жизнь не догорели.

Бог только печально покачал головой.

Так тихо, без лишнего шума и труб, прошел Страшный Суд. Все перестало существовать, затея изжила себя. Бог по-прежнему был. Он объяснил Марии, почему не исчезли ни она, ни мышка: ее самой никогда не было, следовательно, и исчезнуть она не могла; мышка же была всегда, еще до того.

– Тебе скучно? – спросила она.

– Я вспоминаю.

Бог подвинулся, и Мария села рядом на раскладной стульчик. Она подумала, что, пожалуй, и есть та Мария, Богородица и Магдалина, иначе что бы ей делать на этом стульчике. Она не помнила, что произошло до того, как взяла в руки мышку, зато помнила свое имя. Она думала, что не могла раньше вспомнить, как служила материей для всего, и только теперь, когда все рассыпалось, смогла вновь соединиться и вспоминать.

Бог уже забыл о ней. Он ловил прекрасными пальцами падающую пыль – все, что осталось от грешников.

– Но, может, они все-таки хоть где-нибудь есть – спасенные праведники, во плоти? – спросила с надеждой Мария. Ей не хотелось дальше жить одной, а в существовании Бога она сомневалась. Бог ничего не ответил. Если ответом не было то, что он сказал намного позже:

– Наконец все спасены.

Когда Марии надоело сидеть (ведь она была одна на складном стульчике), она ушла в сторону моря, спустив предварительно мышку с ладони на стульчик. На пляже, у нависшего обрыва, лежали и сидели на подстилках под пестрыми зонтиками люди. Наверно, праведники, хотя вели себя как обычные люди: загорали, играли в карты, купались, ели, читали. Рядом с пляжем была устроена парковка для машин. Второе, оставшееся на небе солнце светило так ярко, что в сравнении с ним все казалось темным, и пляжники были словно погружены в сумрак, что им ни в коей мере не мешало. Мария хотела также прилечь, но оказалось, отдыхающие расположены очень близко друг к другу; когда она шла по пляжу, приходилось выискивать местечко даже чтобы просто поставить ногу.

Разделили песок на участочки. Устроились тесненько и разлеглись. Пляжи похожи на кладбища.

Высокие пирсы вреза́лись в берег и делили пляж на отсеки. Она шла и шла, безуспешно выискивая себе участок. Черная вода шевелилась у ног. Люди были подвижны, но тихи. Дошла до крытых пляжей, разделенных кроме пирсов красными прозрачными занавесами на деревянных каркасах. Здесь пляжники загорали в одежде. Неожиданно Мария поняла, почему так легко узнала в старике Бога, где она Его видела раньше, и Его, и два солнца: давно, когда мама возила ее в город П., в соборе этого города Он был нарисован вверху, на куполе.

Не без удивления смотрела Мария на праведников, успешно сдавших экзамен Страшного Суда, – до того обыденны они были. Не пользовались ли они шпаргалками, карманными молитвенниками, мобилками, как она в школе?

Волнение моря достигло наконец критической точки, и с горизонта покатились, увеличиваясь по мере приближения, черные волны. Пляжники обеспокоились, стали собирать вещи.

Но Мария стояла и смотрела, удивляясь себе, что не уходит, как остальные. Стояла, стояла, кто успел, уже унес свои вещи, остальные просто бежали, пляж пустел. Кашель, переходящий в смех, вырвался у нее из горла, когда вода с силой ударила в грудь, а брызги под напором в лицо. Ее опрокинуло, но следующая волна подхватила и не дала упасть, затянула в свое чрево, вращающуюся темноту с белыми пятнами, и вытолкнула на поверхность, и уронила. Мария летела вниз и, как на качелях, снова вверх со следующей волной, попадая головой в самый барашек пены, белых искр, пузырей и грязи. Блестящие, как глаза святых, правда лишенные нервных окончаний, следовательно, бесчувственные волны носили ее, захлебывающуюся от восторга. Размеренное движение волн было неотличимо от сокращения мышц сердца, неодушевленной части чего-то живого. Мария хотела бы знать, живое ли море, безотказная интуиция, что позволяет проникать в суть каждой вещи, на этот раз молчала, не подтверждала и не отрицала, скорее указывала на иное состояние.

Море мертвое, но дышит.

Шторм прекратился внезапно, как и начался. На берегу виднелись деревянные обломки. В легко колышущейся воде плавала красная прозрачная ткань, путалась с водорослями и порванными дохлыми медузами.

Порядком наглотавшись горькой воды, совершенно счастливая (хоть ее немного тошнило), Мария сперва думала плыть к берегу, однако вскоре заметила не так уж далеко от себя белый кораблик, свою яхту. Яхта оказалась такой красивой!

Плыть пришлось дольше, чем Мария предполагала, не полчаса. Но плавать она умела правильно, экономя дыхание. У нее был хороший тренер. С борта зачем-то свисал позеленевший канат. Мария залезла по нему, как учили в спортзале. Вскарабкалась и села на палубу. Рухнула обессиленная. Во рту был сухой вкус соли. Сладкая усталость объяла руки, ноги, шею, живот. Дойдя до кончиков пальцев, защекотала в них таинственной радостью. Словно случилось что-то, чего быть принципиально не может, будто невозможно так попасть на яхту, просто вскарабкаться и быть на ней, а не видеть ее маленьким белым корабликом в дымке горизонта, недоступным даже в мечте.

Но она здесь, а такого не может быть даже во сне, ведь сон – зеркало, отражающее мир с различной степенью искажения, но не способное отразить то, чего вовсе нет.

Спустилась вниз. Музыки не было, наверно все уснули или… Ну да, уже следующий день. Уже заметили ее отсутствие, и там сейчас полиция, пистолеты. Овчарки. Нет, гости были на месте, никто ее не хватился. Вечеринка не окончилась, они по-прежнему двигались так, будто была музыка. То есть танцевали. Мария, никем не замеченная, прошла к столику, села и продолжила смотреть перед собой. Гости выглядели очень глупо, почему взрослые всегда развлекаются так упорно, почему мама не пригласила никого из детей… Мария дрожала в мокрой ночной сорочке. Веки смыкались…

Резкий неприятный звук заставил Марию вскочить. Никто не танцевал больше. Гостей не было. Она оказалась в незнакомом доме. С одной стены на нее пялились маленькие собаки с обнаженными в собачьих улыбках клыками, сросшиеся близнецы, выбирающиеся из корзины. Хорошенькие щенки с календаря. С другой стены ухмылялась девушка в бикини. Та же ухмылка над алым мотоциклом на противоположной стене. Мария была мокрая и дрожала. Ночнушка пропиталась холодным потом. На полу лежали голый мужчина и голая женщина. Мужчина поднял испуганное лицо, это был ее папа, а женщина… она обхватила голову руками и снова закричала, вернее завыла, протяжно и страшно, как волчица, не открывая глаз. Мария в ужасе попятилась и ударилась головой о что-то твердое…

Было темно. Она лежала в своей кровати. В своей каюте. Мокрая от пота простыня липла к коже. Это все сны. Отца себе придумала.

Все дело в том, что когда взрослые увлеклись празднованием ее дня рождения и мама уже опьянела, Мария взяла кем-то оставленный полный бокал и выпила до капельки все, что в нем было. Что бы там ни было, теперь до утра будут одолевать кошмары. Если вырастет, никогда не будет пить вина, никогда-никогда.

После всего, что она видела, в темноте ей было жутковато. Мария включила свет. Громадные плюшевые медведи уставились на нее снизу. О том, чтобы спать дальше, не могло быть и речи – что еще могло привидеться теперь? Она решила вспоминать о хорошем. Днем раньше, перед праздником, когда мама здесь, на яхте, все готовила, а за Марией дома смотрела бабушка, через забор в палисадник перелез к ней мальчишка, знакомый мальчишка, которого она дразнила альбиносом, хотя глаза его были не красные, а серые. Они играли в прятки. Она его легко находила, а он притворялся, что не может ее найти.

Потом они сидели вдвоем на лавочке, ярко светило солнце, пахло розами (в палисаднике очень много роз), у них была бутылка лимонада, и вместе они сочиняли сказку. Лимонад щекотал изнутри солнечное сплетение.

Вспомнив о друге, она почувствовала себя очень одинокой. Издали доносился шепот прибоя. Мария вытянулась на спине и четыре часа пролежала в таком положении. Пока лежала, над морем поднялось солнце и в трюме накрыли завтрак. В восемь. Прошло время.

Несколько лет.

Сейчас она вспоминала тот свой день рождения, когда была больна, к тому же под воздействием непривычного (на тот момент) алкоголя. Тот день рождения, самый плохой и самый запомнившийся из восемнадцати ее дней рождения, самый странный и самый дурацкий, когда мама за подготовкой к впечатляющей вечеринке на яхте не заметила, что дочь больна, это кроме того, что забыла подарить ей подарок. Зато кто-то неведомый вручил подарок в виде путешествия вокруг придуманного моря. Потом Марии рассказывали: ее без сознания унесли из-за праздничного стола (на который перед этим с громким стуком упала ее голова), а она бормотала на ходу непонятно что. Сделали укол, после которого температура спала, тело покрылось по́том, начало дрожать и извиваться. А в соседнем помещении продолжалась вечеринка, которую уже невозможно было удержать. Еще мама говорила, что от белых халатов, жары, страха и музыки эта ночь показалась ей очень похожей на ту, когда родилась Мария.

Наверно, именно из-за мамы вспомнила она о своем одиннадцатилетии, из-за маминой болезни, вызванной передозировкой почти невинных лекарств. Из-за всего, что произошло в последние месяцы. Теперь Мария находилась в своей новой квартире, куда переехала почти сразу после похорон мамы. К этому моменту она не то чтобы привыкла, просто начала забывать, что мама распадается в могиле в своем черном шелковом платье. Это неестественно. За четыре месяца маминой болезни постоянное ощущение бессилия, неотвратимости жуткого вылилось в физическую слабость: Мария сгорбилась, ей было невмоготу распрямиться, ступать ровно, по утрам тяжко подниматься с постели и спать тоже тяжко. Лень шевельнуть рукой, моргнуть, вздохнуть, сказать. Но сейчас к этой безысходной мутной усталости примешивалось чувство чистоты и свежести. Все-таки она была юна, здорова.

Восемнадцатилетняя Мария, сидя за столом в своей пока не обжитой квартире, держала в руках письмо, и ей было грустно (она и не думала, что после похорон матери еще сможет грустить по мальчикам). Он подписался «альбинос», как Мария дразнила его в детстве. С маленькой буквы, и письмо было таким нежным, будто он тоже умирал, а не уходил от нее. Она давно ждала этого дня, этого письма, ждала с трепетом, приносящим страх… и блаженство. Разорвана нить. Два года державшая ее привязь. Детская дружба, первая ее настоящая связь. Первый роман. Два года ждала она этого письма. Пятнадцать лет, которые они знакомы, всегда ждала.

Бабушка, мама и мальчик. Люди, с которыми она провела свое детство и юность, теперь исчезли из ее жизни. Пуповина прошлого перерезана. Теперь Мария принадлежит только этому почти чужому городу.

Лишь одно воспоминание беспокоило ее: некое пятнышко на карте, некое место в городе, куда прошлой осенью она случайно забрела со своим (другом? женихом? любимым?) и где ни до того, ни после не бывала. Там она чувствовала себя особенно, будто в другом, наполненном смыслом и душой бытии, там верила, что между ней и беловолосым существует любовь. Она хотела вернуться туда, ее туда тянуло непрерывно, каждое мгновение. Это желание притуплялось повседневными делами, но когда она ложилась в постель, на грани сна и яви, оно вдруг врезалось во все клетки тела, выманивало из кровати, чтобы вести туда. Иногда она кричала, засыпая. Своего рода влюбленность. Мама советовала ей своего психоаналитика. Хорошая рекомендация от женщины, в цветущие тридцать семь совершающей растянутое на месяцы самоубийство.

Не преодолевая слабости, а витая вне ее и себя, почти наблюдая извне, Мария скомкала письмо и стала одеваться. На улице дул ветер, гул проникал сквозь стекла. Она накинула пальто.

Была осень, сухо и чисто, отошли уже листья, отошли плоды и люди. Отошла в сторону, обходя перегородившую тротуар белую машину.

Извне она видела, что телу неуютно на холоде, что губы покраснели и покрылись тонкой пленкой, а глаза расширились, слезятся. В кармане лежало немного денег, остатки жизни – пищи, тепла, света. Она с удовольствием сминала и расправляла купюры в кармане, щупала жизнь.

Люди кутались в одежду, и, как в кино, темные фигуры идущих ей навстречу приближались, наплывали. В какой-то момент поле зрения перекрывалось размытым изображением мимолетного лица и сразу же очищалось, и возникали новые стайки темных силуэтов прохожих, одинаковой величины.

На автобусе она проехала несколько остановок и вышла. Улицы показались едва-едва, но все же знакомыми, ровно настолько, насколько должны быть знакомыми лишь однажды виденные скрещения тротуаров. Значит, она шла правильно; все, абсолютно все было правильно.

Вне своего бредущего тела Мария падала в ночь, давно минувшую ночь своего одиннадцатилетия, когда утратила среди снов возможность повзрослеть по-настоящему. Пережив потери: дом, родители, теперь вот возлюбленный, – она не страдала, она безмятежно ждала, когда жизнь возместит убытки.

Непонятно, каким образом Мария пришла туда, куда хотела. Она увидела и вспомнила стену, не стену дома, а просто белую стену, построенную в тупике переулка, по которому она шла. Перекошенный мусорный бак находил опору в этой стене, другого практического смысла в ней не было. Две соседки перекрикивались через переулок – одна развешивала на балконе белье, другая грызла орешки, устроившись на подоконнике.

Мария поглядела на прищепки, из-за слезящихся глаз показавшиеся ей огромными, больше обеих соседок, прошла вдоль стены, обошла ее и попала в тот пункт.

Светловолосый молодой человек смотрел. Он был уверен, что увидит ее здесь. Она была в пальто. Он так и думал. Стянутые сзади волосы растрепались. Он так и думал.

Маленькая красивая девочка, которую он так любил раньше. Она шла очень близко к стене, будто боялась упасть и хотела, чтобы рядом было что-то, на что можно опереться. Хотя именно возле стены мокрая грязь была особенно скользкой, и он вздрагивал, когда ее нога проскальзывала. С навязчивой страстью она впитывала глазами все, что здесь было. Он так и думал.

Стена стояла на возвышении и загибалась под острым углом. Неужели хотели ставить такой дом? Фундамент измок, налился водой, в воду опустились палые листья коричневого цвета. Тогда, раньше, здесь не было утки, а теперь плавала серая худая утка. Вдалеке ультразвуком пролетали грязные осенние машины.

Мария прошла очень близко к нему, едва не задела его рукавом пальто, но не заметила. Он так и думал. Все же дыхание на миг прервалось от ее близости. Наклонилась неподалеку, возле лужи. Тронула красными от холода пальцами воду. Утка что-то сказала. Осенний ветер терся о стену и свистел. В открытых глазах Марии все отражалось, но не таким, как на самом деле. Небо в черных зрачках отражалось белыми пятнышками, удивленной тишайшей радостью.

Он увидел ступени первым, но она реагировала быстрее, и он, сохраняя тайну своего присутствия, остался на месте.

Она выпрямилась. Возле острого угла, где стена сходилась сама с собой, была большая дыра, к которой вели побитые ступеньки. Почему-то эту пробоину было почти невозможно заметить. Мария поднялась по ступенькам. Лишь секунду оставалась она в плоскости стены, и ему это понравилось: ноги в черных чулках, туфельки, пальто, узел волос на затылке, руки – изящный силуэт, который он запомнил на всякий случай. С другой стороны стены ступеней не было, пришлось спрыгнуть на камни. Она потеряла равновесие и упала, порвались чулки.

Здесь было море. Теперь все стало на свои места и оказалось очень простым. Она была совсем недалеко от своей квартиры, пешком до дома дойти можно быстрее, чем до остановки автобуса, на котором приехала. Магия места была разрушена. Всего лишь: из-за стены шептал прибой, но моря не было видно, она и не предполагала, что море так близко. Конечно, монотонный неопределенный гул без источника тревожил подсознание воспоминаниями о яхте.

Мария шла по каменистому берегу, шла к себе. Она убила день, и это хорошо. Теперь остается вечер. Она сварит кофе, включит телевизор и возьмет книгу, но кофе останется нетронутым, телевизионная передача будет ей непонятна, как и смешение разных букв в книге, потому что она будет смотреть только на часы, которые купила позавчера, замечательные стеклянные часы. Когда маленькая стрелка достигнет цифры десять, не будет стыдно идти спать.

Каблуки соскальзывали с мокрых камней, но Мария не замечала, и брызг на пальто не замечала.

Она внезапно вспомнила, как тринадцатилетней была с мамой в горном санатории, очень маленьком, человек на двадцать. Вокруг – только снежные вершины. Каждый вечер пациенты собирались в стеклянной столовой. Перед ужином Мария всегда распускала свои, в ту пору очень длинные, волосы, потому что была влюблена. Она надевала любимое, не очень детское платье, искусанные красные губы болели весь вечер. Стены столовой к вечеру часто оказывались залеплены снегом, электричество из ламп разносило радостные искры. Ей было тринадцать, а ее любви тридцать один – симметричные цифры. Но выглядел он моложе, чем на тридцать один. В редкие моменты, когда она осмеливалась поднять на него глаза, он смотрел куда-то в сторону, вверх, и отрешенно улыбался; но правда и то, что он был очень общительным и принимал участие во всех беседах, и его полноватое, всегда чисто выбритое лицо располагало к себе. Все считали его отличным человеком, хотя он еще не сделал ничего, чтобы подкрепить (или опровергнуть) это мнение.

Каждый вечер Марии в санатории был полон любовным смятением. А утром, когда она просыпалась, мама отсылала ее умываться и заплетала ей косички. Мария то торчала у игровых автоматов, то бродила по терренкурам; завидев вдалеке свою любовь, вытворяла неимоверные штуки: карабкалась на уступы скал, скользила по тоненькому ледку. Считала, что он все замечает и восхищается ее отчаянностью. И боится за нее.

Прекрасные были каникулы. Она думала о молодом человеке всю дорогу назад, к морю, глядя в окошко разогнавшегося до трехсот интернационального экспресса, так что растущие вдоль рельсов худые деревца смазывались, будто были нарисованы акрилом и кто-то вел пальцем по еще не высохшей краске. Из-за того, что она не хотела поворачивать лицо к маме, за четыре часа пути затекла шея и она будто бы прожила со своим молодым человеком всю жизнь. Каким тусклым горем было возвращение к школе и к беловолосому другу.

Неожиданный всплеск воды и голоса́ прервали воспоминания. Люди купались в море. Зрачки Марии расширились. Она остановилась. Абсолютно голые люди плавали – в это время года.

Потом она вспомнила: это общество «Жизнь», так они себя называют, но раньше она видела их только по телевизору. Они считали себя спасенными после Страшного Суда праведниками. Мужчины, женщины, дети, с одинаково застывшими от холода улыбками, демонстрировали свое счастье и полную гармонию с миром. Они были до пошлости похожи друг на друга. Так же будут они купаться и зимой, когда горожане уныло утеплятся? Мария смотрела на их неприличную наготу и не могла выделить ни одного красивого тела, ни одного красивого лица.

Еще в ту зиму в горах к Марии пришла одна мысль, которая потом навсегда осталась с ней, растворившись в сознании, почти незаметная, но служившая основой ее личности. Это случилось, когда она, возвращаясь от игровых автоматов, увидела своего первого любимого (его имени она так и не узнала) выходящим из ее собственной комнаты, вернее из ее с матерью комнаты. Она странно восприняла – она обрадовалась, и если была в радости примесь тоски, то не ревности: она тосковала по матери, которая все равно исчезнет раньше нее. И вся жизнь представилась утекающей из крана водой с запахом крови, водой, в которой сама она – молекула, и мама – тоже молекула, расположенная по течению ниже ее, и мама упадет раньше, если есть разница. Потянув за ниточку логики, Мария вспомнила о бабушке (ведь, если ей верить, она тоже побыла девочкой): сначала приходится смотреть, как старится и исчезает бабушка, потом – мама, потом стариться и исчезать самой, оставив наблюдающую за этим дочь, и стараться не думать, что, собственно, и не оставляешь ее, потому что ее ждет то же. Радовалась же любви, ведь она была одним с матерью, идентичной ей молекулой, и чувства их были идентичны-едины, значит, словно на ее собственную нежность ответили нежностью, ее собственную любовь разделили. И всех троих: мать, дочь и любимого – ждало за сточными трубами одно море небытия. Там же, подумалось, снова встретит она свою любовь, тогда они будут принадлежать друг другу больше, чем кто-либо на земле, будут одинаково несуществующими, вливаться и выливаться друг в друга. И будет ли там разница между безымянным маминым любовником и ее альбиносом? Между ней и ее матерью?

Через час после встречи она совершенно забыла, правильнее сказать – вытеснила, случайную встречу в коридоре и продолжала любить незнакомца по-прежнему, по вечерам, за ужином. Но мысль о водопроводных трубах осталась в ней навсегда.

Мария вышла на набережную, где бродили прогуливающиеся и нищие. Вторых, кажется, было больше. Не обращая внимания на их протянутые руки, Мария свернула за угол, она была почти дома.

И вот она в своей новой квартире, снимает вместе с пальто холодный воздух, распускает спутавшиеся волосы и для уюта натягивает старые шерстяные носки. Из дома, из прошлого существования. Нигде еще за всю жизнь не чувствовала она себя так комфортно, как здесь, в собственной квартире. Блаженство душноватого тепла, шепот телевизора. Только слегка першит в горле после долгой холодной прогулки. Берет книгу. Гудит кофеварка. Тикают часы.

Взгляд случайно падает на черно-белую фотографию в рамке с темной ленточкой. Матовое точеное лицо выступает из темноты волос, растворяющихся в черном фоне. Изысканный наклон головы, изысканно сложенные припухшие губы. Нитка жемчуга. Прозрачно-серые глаза с точками зрачков и бликами вспышки обведены черным; прямой взгляд, затягивающий в глубину. Совершенной формы шея, от которой должно веять духами. Нет, что-то непристойное есть в том, чтобы выставлять настолько красивую фотографию покойной. Мама не была так, по-небесному, прекрасной. Она была просто красивой.

Легла Мария в десять.

Ей снилось, что она не может встать. Будто она страшно стара и больна, долго лежит и не может встать, а потом постепенно умирает. Сон был жутким. Проснувшаяся Мария приподнялась в кровати, закрыла лицо руками и упала обратно на подушку. Если кошмар пересказать кому-то, он не покажется настолько невыносимым. Но страх неизбежно близкой смерти давил. Ночью от него было сложно избавиться. Из темноты стали вырисовываться очертания знакомой мебели. Туалетный столик, шифоньер. Мария с усилием нажала на выключатель. Лампа засветилась.

Читать не хотелось. Но было нужно.

Детектив. Украдено ценное ювелирное украшение. Цепь убийств. Поцелуи. Погони. Стрельба. Ей было неинтересно, но с прилежностью ученицы она прочитала все слова на каждой странице.

Рассвет был по-осеннему мутным и неуверенным. Но страх смерти, обостренный невинными сюжетными убийствами, улетучился с первыми лучами солнца. Осталась тупая сонливость.

Мария выпила кофе, такого крепкого, что кривилась от горечи. Оставаться дома не было никакого смысла. Она тщательно оделась и накрасилась, оставив от глубоких провалов под глазами лишь легкие тени.

На улице было еще более ветрено, чем вчера. Куда идет – она не знала, у нее были в городе друзья, однако же не в такой ранний час. Она думала, что страшный сон приснился из-за фотографии: кто-то должен платить за маму, умершую без мук старости, в расцвете красоты; и думала, что так, как у мамы, в ее собственной жизни не будет, а будет как во сне: смерть придет в наиотвратительнейшем обличье, годами мучений в больницах, но есть еще много времени, которое утекает так быстро, даже если идет очень медленно, все равно идет, и она идет, пощелкивает набойками на каблуках, и матово поблескивают на стройных ногах чулки из утром разорванной упаковки, а потом эти ноги станут как старые мочалки, ходить на них Мария не сможет, но до этого еще, слава богу, далеко.

И она вспомнила, как сидел на складном стульчике Бог в ночь ее одиннадцатилетия. Не задумываясь, она повторяла вчерашний маршрут в обратном направлении. В картонных коробках досыпали облепленные вшами бездомные дети. На лавочке сидел одноногий бомж и улыбался восходящему солнцу, окрасившему заросшее лицо нежно-розовым цветом. Машины еще не выехали из гаражей.

Море штормило сильнее, чем накануне.

Мария резко остановилась, поравнявшись с членами общества «Жизнь». «Они круглые сутки здесь, получается?» – почему-то со злостью подумала она. Жизневцы стояли тесной группкой, уже голые, некрасивая кожа их была покрыта пупырышками, и они очень напоминали охлажденных кур из супермаркета.

– Какие же неприятные люди! – громко сказала она. В утренней тишине фраза прозвучала странно, тем более что у Марии не было даже предполагаемого собеседника. Жизневцы сплотились еще теснее и недобро покосились на нее.

– Лучше поглядите на меня! Как должно быть! – выкрикнула Мария.

В почти сексуальном возбуждении скинула пальто и все, что на ней было, открыв себя – стройную, гибкую и смуглую. И, как в шампанское, ударилась в ветер с ледяными брызгами, чтобы тут же забыть о жизневцах. Смеясь, она упала в совсем теплую волну, которая закрутила, и вернула, и снова подняла в пене. Мария вдохнула соленые брызги. Смех перешел в кашель. Она попробовала выплыть.

Мария подняла голову. Опять снилось море. Пока спала, отдавила подбородком руку, теперь болит вот. Посмотрела перед собой. А… гости противные и пьяные все еще танцуют, а что музыки нет, им все равно. Наклюкались, в голове теперь у каждого своя песня гудит. Зачем маме понадобился этот спектакль? Им же всем нет дела до того, что у Марии день рождения, одиннадцать лет, натащили гигантских плюшевых уродов, как для пятилетней, и забыли. Ну и ладно. Бог с ними. А она пока отдохнет от Него. И от ночи рождения. Мария зевнула, потянулась, положила голову на сложенные на столе руки и снова заснула.

Блаженные в этом городе. Рассказ

В этом сумрачном старинном городе, полном соборов и церквей, так сложно найти Бога. Храмы разные: есть католические, есть евангелические, они тяжелы, как эти два слова. Их так много, что, где бы ни находился молодой человек, он видит хотя бы один собор или одну церковь, и каждая мокрая каменная башня навевает грустные мысли о смерти.

(Но, может быть, в редкий солнечный день, когда башни высыхают и становятся светлыми, и камень их легок как пух, может, в этот день, когда каналы журчат ласково, играют отражением неба, когда деревья щекочут плечи соцветиями, может быть, он встретит своего ангела…)

Храмам тесно, они расположены так близко друг к другу в этом городе, что иногда кажется – между ними не протиснуться, только воде позволено течь, только монашки в черных с белой окантовкой одеяниях проходят спокойно и расслабленно, будто вокруг есть пространство. В этом лесу храмов святые строения теснят друг друга так же, как деревья в обычном лесу, и так же, как деревья, тянутся к солнцу, к небу, потому что там Бог, и так же не дотягиваются. Движение башен вверх стремительно и отчаянно, но они заслоняют друг другу свет, как кроны, и меньшие чахнут. Как деревья, они воздвигались годами, втягивая в себя все, что нащупывали корнями: соки земли, полые оболочки насекомых, останки зверей и растений; насыщая клетки кладки по́том и верой своих строителей, их светлым вдохновением, их соленой смертью. Росли, росли веками.

Внутрь себя соборы тянут свет, но не любой: на страже света искушенные витражи, которые знают, какую часть спектра положено пускать, какую – нет. Они впускают только живой свет, и свет этот приподнимает вошедшего под купол, качает в жидких лучах, среди искр, в божественной колыбели – нет большего покоя, чем в ней.

В этот редкий солнечный день вытянутые тени башен ложатся на тротуары, на простых прохожих с их простыми мыслями в головах, покрытых простыми волосами. Или завитыми и окрашенными волосами. Иногда это мысли о том, что дальше сделать с волосами – перекрасить? подстричь? сбрить? Или о машине, которой нужен техосмотр, о филиале банка, в котором можно снять деньги с карточки, или об Иммануиле Канте – был он или не был инопланетянином и, если не был, зачем настаивал на том, что моральные законы действительны не только для людей, а для всех разумных существ? Или имел в виду Бога, ведь для людей эти законы все равно что недействительны… Головы, наполненные бродячими мыслями, не замечают тени башни – руки Бога, осторожно гладящей их по мыслям.

Молодой человек тоже не замечает, он никогда не входил в соборы, и не качался под куполом в свете, и никогда не отдавал свое кровообращение под власть голосов органа. Он не знает, что сегодня в кафе познакомится с молодой женщиной, похожей на его ангела. О башнях думает лишь о темных, набухших дождем, мрачных и опасных – потому что такая работа, днями он шатается по городу в вытертой куртке, в которой заметнее, чем без, как перекошены его лопатки (проблемы с позвоночником), и все ему кажется, что одна из башен вот-вот повалится на него и задавит.

* * *

Дождь постукивает, не разбирая, по крышам церквей и обычных домов, например одного, недалеко от площади, в котором на кровати, на смятых подушках и одеялах лежат женщина и мужчина, очень молодые. Лицом друг к другу, в похожих, несмотря на разницу в строении тел, позах – на боку, подогнув колени. Они молчат, на лице женщины улыбка, обращенная внутрь, лицо молодого человека не читается, как серая соборная кладка, которую видно в окнах, за текущим по стеклу дождем. Молодые люди смотрят друг на друга, но скорее друг мимо друга, иногда едва заметно шевелятся – меняют положение позвоночника, почти не меняя позы. В комнате тепло, уютно, как в сердцевине тыквы.

Но тут здание сотрясает воздушная волна, и новая волна – уже с другой стороны: вечер, бьют колокола – одна церковь, другая… Теперь собор. Глубокий низкий звон заполняет город, проникает в музеи – до самых интимных и чувствительных мест на полотнах, проникает в частные квартиры, где кто-то вертится на кухне, собирая маленький нездоровый ужин, звон не оставляет ничего светского, ни одного уголка, где прячется городская крыса, знающая все яды и умеющая читать объявление: «Осторожно, крысиный яд, следите за детьми и домашними животными». И в планетарии гаснут искусственные звезды, оставляя посетителей в первозданной тьме ортопедических кресел познавать первичные звуки, и поверхность большого озера колышется, идет волнами, и качается над озером мост, и дрожат опущенные в воду ветви ив, и растерянно застывают животные в зоопарке. Рассеянная в воздухе вода усиливает небесные вибрации.

Мужчина и женщина на кровати теряют покой, ищут, шаря руками, наталкиваются друг на друга, прижимаются друг к другу, но, из-за того, что без плотского желания, только мешают, неприятно попадают пальцами друг другу в глаза, в ребра и начинают подозревать, что только мешали друг другу в этой жизни, с тех пор как познакомились в солнечный день, который давно кончился, еще весной, и не повторится, и ничего не остается, как расстаться.

Но стены дрожат от колокольного звона, и страшно в одиночку. Через четверть часа возвращается глухая тишина дождя, сквозь которую пробиваются голоса прохожих снизу.

Молодая женщина встает и подходит к окну.

* * *

Превратиться в ворону проще всего. Когда она взбирается на подоконник и приподнимается на коленях, испуганный прохожий внизу шарахается в сторону и, спрятав лицо под большим черным зонтом, торопится уйти. Она садится на корточки.

Главное – прижать ноги как можно плотнее к животу. Потом раскрыть руки – и воздух ощущается плотным под ними, и ворона взмывает с подоконника, кричит отрывисто, кое-кто из своих откликается – ее принимают. Она летит через низкое небо, не замечая дождя, быстро оставляет позади дом с гулкой квартирой, где молодой человек, еще сонный, закрывает окно. Приземляется на верхушку облетевшего клена, но тут же поднимается снова, летит выше, опускается на крышу собора. Здесь она может глубоко вдохнуть туманящийся, клубящийся воздух, не желавший попадать в человеческие легкие в душной комнате, и выдохнуть. Наконец можно надышаться.

Свобода.

Другая ворона подлетает – спускается к ней с башни, кратко спрашивает. Она отвечает. Другая ворона говорит. «Бытие, небытие, птица, голод». Ей все понятно – что же тут не понять. Свобода и есть голод, вечный голод. Голод и есть смерть. Смерть и есть свобода. Вторая ворона расправляет крылья, улетает – заметила пакет из-под гамбургера на брусчатке, надеется на остатки.

Она смотрит сверху, наклонив голову так, чтобы правый глаз видел площадь. Бродят маленькие люди с сумками и рюкзаками, проезжают на велосипедиках. Монахиня застыла в растерянности. Свобода и есть смерть, но здесь – иначе. Здесь, в соборе – Бог, и все иначе. Облака разрываются, и прямо на нее сквозь дождь светит солнечный луч. Ворона в блаженстве прикрывает веки – снизу вверх. Она остается жить так, в перьях.

Вьет гнездо, но не может найти партнера. Все сходятся в семьи, а она – одиночка. Так уже было среди людей, но там ей удалось найти спутника. Она делает попытки стать человеком, но это не так просто, вытянуть прижатые к животу ноги не так просто.

Она долго откашливается после удачной попытки стать человеком – перья еще щекочут горло. На дворе снова весна. Теперь ей ходить с черными прямыми волосами, как вороново крыло, а все будут думать – это краска.

Она на мостике через канал, перегибается, смотрит в воду – черная челка щекочет веки. Она одета: черные джинсы, черная куртка. На дне канала лежат погибшие велосипеды, их скелеты – колеса, рули – исчезают, когда весеннее солнце прячется за тучи и вода становится зеркальным отражением неба, и снова появляются, когда солнце появляется и разгребает лучами муть старой влаги. Переходит по мосту на другую сторону. Облизывает по-весеннему сухие губы, они непривычно мягки. Шаги еще неуверенны и мир в таком виде еще непривычен, поэтому случайно забредает на вокзал, в холл с табло, и глубоко дышит, чтобы снова попасть душой в свое тело в этом обилии людей – все разговаривают одновременно, она слышит, воспринимает и понимает всех одновременно, в этом и беда.

Но тут она узнает человека, в которого влюблена, он идет на перрон, она спешит за ним, челка вздрагивает над глазами.

– Постой! Не уезжай без меня, пожалуйста!

Он оборачивается. Удивлен, обрадован.

Он прижимает к себе ее влажную куртку. Потом – ниже, прижимает к себе ее джинсы. Она думает: «А где же я?»

И они идут – то обнявшись, то, как дети, держась за руки. Идут домой.

* * *

Они танцуют в ласкающей темноте, босиком на деревянном полу, оба в одних джинсах. Тела их вытягиваются напротив поблескивающего окна, стекло повторяет их хореографию. Итальянские воспоминания Чайковского из CD-плеера, поддержка – он поднимает ее над головой, она растягивается в пространстве, лежа на воздухе. В квартире достаточно места и совсем мало мебели, хозяин, у которого сняли, так и сказал: «Можно танцевать». Здесь давно не было ремонта. В углу свалены старые журналы о литературе и искусстве.

Потом, уменьшив громкость, она пытается научить его летать. Не так, как птицы, немного иначе.

– Смотри, – шепчет она в тишине. – Ты разбегаешься, и… главное – оторвать ноги от пола, потом легко.

Он тренируется. Только в апреле можно научиться полетам, у них мало времени.

– Бежишь, вдох – и…

Ничего не получается. Она показывает, у нее тоже не получается взлететь, но ее это не сбивает, и она говорит:

– Я помогу тебе.

– Может, достаточно этой игры? – откликается он немного нервно.

Но она не слушает. Она возится с окном, на самом деле в этой комнате не окно, а стеклянная дверь – когда-то был ажурный балкончик, но его убрали, а балконную дверь забили и превратили в неоткрывающееся окно. У нее получается распахнуть балконную дверь, и в комнату сыплются комки грязи и бумаги, пыль, все летит по полу. Следом вкатывается весенний город: огни в сумерках, тени церквей, звон первых листьев, стук каблуков и свежий воздух. Она немного растеряна. Она отходит и делает громче музыку, которую совсем заглушили городские шумы.

– Вот теперь у тебя точно получится, – говорит она. – Это просто: разбегаешься и отрываешься от пола.

Он больше не возражает. Он отходит в наиболее отдаленную от балконной двери точку комнаты, бросает взгляд на город и начинает разбег.

* * *

Майское утро, трава влажна, как поцелуи. На футболку она накручивает льняной шарф. Во дворе ее встречает велосипед. Она едет по пустой дороге, наушники в ушах, шарф догоняет, какая свобода, какая свобода, как жаль, что она уже побывала и больше никогда не будет птицей. Отпускает руль, опрокидывает лицо к небу. Там солнце и Бог. Она говорит Богу: «Спасибо!» Проезжает мимо букинистической лавочки, видит церковь и на всякий случай повторяет свое «спасибо». И так возле каждой церкви и возле собора, будто в каждой живет свой отдельный бог и каждого надо поблагодарить.

Она подъезжает к замку, в котором расположен университет. Она недавно вспомнила, что записана на одну интересную специальность, что-то вроде «гуманитарная историчность религиозного естествознания», что-то подобное, она сама точно не помнит, но начала посещать лекции и семинары – как раз начался летний семестр.

Входит в аудиторию, греет озябшие пальцы о картонный стаканчик с кофе, только что купленный в кафетерии. Слушает лекцию о зооморфных божествах, тотемизме, представлениях древних о легком преодолении границ биологического вида посредством магических пассов (небольшой экскурс – Кастанеда). Она поднимает руку и, когда профессор вопросительно-ободряюще кивает, просит дать ей указания на литературу, в которой она могла бы найти практические рекомендации по превращению в птицу.

– О, это слишком специфическая тема, мне самому нужно заглянуть в библиографию… знаете что, пришлите мне мейл, и я вам перешлю ссылки. А лучше – зайдите ко мне в часы приема, сегодня с трех до половины пятого, мы можем вместе посмотреть и все обсудить.

После занятия она едет в университетскую клинику. Поднимается в нужную палату и, бросив в лифте взгляд на свое отражение с прямыми черными волосами, в последний раз за сегодня мысленно благодарит Бога: человек, в которого она влюблена, будет жить, и ходить, и думать, и любить. После падения из балконной двери. Проходит мимо невероятно белокурой кудрявой медсестры. Он лежит на специальной кровати, в гипсе обе ноги и одна рука. Ну да, прежде чем он будет ходить, какое-то время он будет ездить в кресле, а потом – какое-то время на костылях, но позже обязательно будет ходить как все, эта история не оставит никаких следов. Врач сказал. Еще врач решил заодно исправить ему кое-какие врожденные или в детстве приобретенные неполадки с позвоночником и с правой лопаткой. Так что он будет ходить еще лучше, чем раньше.

Она подбегает, становится на колени возле его кровати и прижимается щекой к его щеке. Я люблю тебя. Прости меня.

Он грустно улыбается. Она приходит к нему каждый день. Он не упрекнул ее ни разу. Она больше не может оставаться в этом неудобном положении, щека к щеке. И она целует его, задыхаясь от жадности, и еще. Он отвечает ей. Здоровая рука проскальзывает ей под футболку, она тихо стонет. Рука уже не под футболкой, а забирается ей в джинсы. Она не кричит, а шепчет ему в ухо:

– Я хочу тебя.

– И я хочу тебя, – отвечает он ей обычным голосом.

Кряхтит сосед по палате, худой старичок, у которого плохо срастаются кости.

* * *

К четырем она приходит в бюро к профессору. Он распечатывает ей список литературы и даже показывает несколько книг, которые нашлись у него. Неожиданно для себя она поворачивается к профессору и целует его. Она еще не пришла в себя после больницы. Профессор сначала отвечает, но потом отстраняется.

– Поймите меня правильно. Вам очень идет новая прическа, но я человек семейный, я люблю жену и детей.

– Извините, я нечаянно, – говорит она удрученно и торопится уйти.

Забывает велосипед, идет домой пешком. Птицы прозрачно поют в майском свете. Башни тянут кружевные рукавчики к облакам. У нее на душе так тяжело, что шаги становятся короткими, семенит, горбится, до того, что превращается в крысу и убегает в водосточную канаву.

Жизнь крысы чем-то напоминает жизнь вороны, но печальнее, потому что проходит не среди башен и крон, а в канализационных подземельях города. Все ненавидят ее, все от нее бегут. Она не умеет охотиться, поэтому питается отходами. Дежурит возле «Макдональдса». Одно преимущество – она быстра, и никто не успевает придавить ей хвост. Ее нос становится иным – маленьким, умным. Его привлекают совсем другие запахи: сырого мяса, гнильцы, а запах любимых духов кажется отвратительным, рвотным, как и запахи всей косметики и парфюмерии, даже крема для рук. Раньше глупый нос не слышал всех подстрочий и пометок в запахах, не слышал канцерогенных знаков, спрятанных в косметических ароматах. Другая крыса учит ее читать, по крайней мере узнавать слово «яд», но потом уходит и не интересуется ее местоположением, дружба не складывается.

Пользуясь своим положением, она изучает подземелья храмов, музеев и библиотек. Ей открываются тайные сокровища (золотые цепи, бриллиантовые кресты, жемчужные облачения епископов – древних хозяев города), сокрытые в запасниках гениальные полотна и запрещенные манускрипты, в которых подробно описываются механизмы оборотничества. Она ищет пути к человеческому, жадно бросается на манускрипты, но у нее не получается читать, узнает только слово «яд» красными буквами, возможно еще несколько слов, но никак не готический шрифт, и она их грызет, манускрипты. Поет сигнализация. Спасается.

Картины старых мастеров и шедевры ювелиров заставляют ее острее ощутить собственное уродство, и на усиках часто виснут слезы.

Приходит в себя в июле, обходит урну, за которой пережидала, и садится на лавочку. И почти сразу же видит его. Он идет: рукой в гипсе опираясь на костыль, а свободной рукой – на плечо прелестной девушки: у девушки белокурые кудрявые волосы – ну просто одуванчик, птенчик, фея.

Сидя на лавочке, она наматывает собственную прядь на палец – у самой теперь волосы темно-серые, но такие же блестящие, как раньше.

Позже долго лежит на рельсах, не слишком далеко от вокзала, в ожидании скоростного поезда. Слушает, как мелкие пичуги щебечут в проводах, но не может их рассмотреть. От динамиков на перронах доносится приглушенно: «Дамы и господа, интерсити-экспресс номер тридцать один, направление Гамбург (Альтона), задерживается на сорок семь минут по техническим причинам. Мы приносим извинения за неудобства». Вздыхает, встает, собирает вещи (шарфик, рюкзак) и идет домой.

* * *

Немецкая овчарка, большая, лохматая. Пес. Мастью почти серый, глаза глубокие, зрачки мерцающие. Ошейник. На ошейнике бирка – адрес и телефон.

Пес медленно идет по направлению к входу в собор святого Павла, мимо блаженно улыбающейся группки монашек, и останавливается у портала. Его взгляд задумчив. Выходящая из собора пожилая дама машет на него сумочкой, он отходит торопливо, но не испуганно. Когда пес спешит, заметно, что он прихрамывает. Он отвлекается от собора и начинает обнюхивать брусчатку. Время от времени сердито фыркает – истории, которые рассказывают следы, банальны до отвращения – обманы, мелкие подлости, вежливость, равнодушие. Оранжевое августовское солнце светит на шерсть, приятно греет спину.

Шесть пополудни. Глаза собора обращаются из башен вниз, и языки колоколов затягивают свою песню. Там, где нет теней, брусчатка кажется желтой. Но теней много – от башен, от деревьев, от крытой остановки автобуса, от урны.

Пес принюхивается в тени, он знает, что за запах ищет. Хозяина поблизости не видно, но потерянным он не выглядит.

Она идет домой, в руках бумажные пакеты с едой. Она пугается, увидев эту большую собаку. Пес почти по пояс ей. Она ускоряет шаг, но пес стоит на пути, он поднимает к ней морду и приоткрывает пасть. Она обходит. Уходит. Бежит. Пес, легко прихрамывая, – за ней. Проскальзывает за ней в дверь парадного, она торопится на лестнице, но не успевает – пес заскакивает в квартиру. Бросив пакеты в прихожей, она забирается в большое кресло и поджимает ноги. Она думает, что собаки чуют адреналин, значит, этот пес знает, как ей страшно, и скоро кинется. Пес сидит неподвижно в углу напротив и смотрит на нее.

Наконец она говорит (со слезами в голосе):

– Ты потерялся?

Он склоняет голову на бок.

– Ты увязался за мной, потому что я так одинока, да? Ты прав, я на самом деле одинока. Но я не могу оставить тебя здесь. Я тебя боюсь. А мне надо сдавать экзамены, я решила получить диплом.

Пес поднимается, делает шаг к ней, она взвизгивает и становится ногами на кресло, прижимаясь к спинке. Продолжает, всхлипывая:

– Ты одинокий, я одинокая. Я понимаю, мы могли бы быть вместе. Но я боюсь собак. Ничего не могу поделать, я с детства очень боюсь собак, даже маленьких, вроде чи-хуа-хуа… А ты огромный какой-то.

Тут она замечает бирку с адресом на ошейнике.

– Я должна вернуть тебя хозяевам. Ты их любишь, да? Тебе с ними будет хорошо.

Пес больше не шевелится, и она решается спуститься с кресла и подходит к нему, сумасшедше дыша.

– Ты ведь не укусишь меня, нет? Можно посмотреть, что у тебя там?

Она протягивает руку. Пес глухо рычит, но от волнения она не замечает, смотрит на бирку.

– Сейчас я позвоню.

Пятится к телефону, не глядя хватает трубку и медленно набирает номер. Пес рычит, подпрыгивает к ней и кусает за руку. Она роняет трубку, не успев нажать соединение, запрыгивает на кресло. Рыдает. Укусил пес совсем не больно, едва прикоснулся, но произошло то, чего она боялась с самого детства, и она не может совладать с собой. Пес неподвижно лежит в углу.

Нарыдавшись, она говорит сипло, но уверенно:

– Нет, так не пойдет. Тебя должны забрать.

Осторожно, не спуская с пса глаз и держась подальше, она подбирается к лежащей на полу телефонной трубке и нажимает повтор номера. Ей отвечают светлым и чистым голосом.

– Мне кажется, я нашла вашу собаку, – говорит она.

– В самом деле? Какое счастье, у меня просто камень с сердца… Я так волновалась, вы не представляете.

Договариваются о встрече в торговом центре.

– Ты пойдешь со мной, – говорит она. – Ты пойдешь со мной? Ты пойдешь?

От страха колени подгибаются, но она идет рядом с псом, гордая и плавная, будто впервые идет на каблуках. Здоровый и злой запах пса беспокоит ноздри.

В торговом центре, в условленном месте, она видит нервно переступающую блондинку – медсестра, одуванчик, птенчик, фея.

И в этот момент она все понимает, и у нее самой огромный камень катится с сердца, с грохотом скатывается по ступеням, вниз, вдаль, она оборачивается и говорит:

– Ну что, пойдем? Пойдем скорее домой!

Хочет запустить пальцы в шерсть – тайное желание всех этих часов, но пальцы упираются в его плечо.

Ее молодой человек возится с ошейником, снимает, выбрасывает в урну и с облегчением выдыхает. Он снова свободен, никто не подчинит его больше.

Они долго-долго смеются, потом целуются. Потом обнимаются и в обнимку выходят из торгового центра. Они идут под церквями и соборами, ветвящимися и шелестящими, как лес, они укрываются кружевом теней. И отныне никакие недоразумения, неприятности или превращения не омрачат их любви. Отныне они всегда будут вместе. Утром город пахнет кофе с молоком, вечером – картошкой фри, утро будет чередоваться с вечером, а они будут вместе, и вместе, и вместе. И из каждой церкви, и из каждого собора, и из каждого дерева на них смотрит Бог, и Бог улыбается, потому что ничто не делает его таким счастливым, как безмятежные влюбленные, как блаженные в этом городе.

Примечания

1

Нуждающиеся в уходе (нем.).

2

Но (нем.).

3

Ад (фр.).

4

Если бы я жила в Париже… мы жили… (фр.)

5

«Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (нем., Откровение 3:16).

Content

Татьяна Дагович
Продолжая движение поездов

Светлана Киршбаум. Будничность перемен

Продолжая движение поездов. Повесть

Две тысячи первый, ноябрь, уикенд. Рассказ

Жительница. Рассказ

Регенерация солнца. Рассказ

Ночь рождения. Рассказ

Блаженные в этом городе. Рассказ

Примечания