Робин Кирман

Конец заблуждениям

Посвящается Эммануэль

Robin Kirman

THE END OF GETTING LOST

© 2022 by Robin Kirman

© Клемешов А.А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая

Джина

Озеро Валензе, июнь 1996 года

В те времена, когда еще не существовало десятков способов связаться с человеком из любого уголка мира, а надолго покидая свой дом, приходилось прощаться с привычным порядком вещей, затеряться в мире было проще простого. Тогда только письма и открытки неспешно следовали за молодой парой, путешествующей по Европе, и двое влюбленных имели возможность отвлечься от серой реальности и уйти с головой в мир своих грез.

В июне 1996 года Джина и Дункан прибыли на озеро Валензе. Оно находилось менее чем в часе езды от клиники под Цюрихом, где Джина провела последние две недели, чтобы оправиться от травмы головы, полученной при неудачном падении в Берлине. Случай оказался не из легких, требовалась реабилитация, но теперь, когда Джина была способна обходиться без врачей и медсестер, они с Дунканом сбежали в этот укромный уголок Швейцарии. Пейзаж вокруг озера Валензе показался ей самым красивым и безмятежным из всех, что она когда-либо видела: белые домики с красными крышами в небольших деревеньках, пышные поля диких цветов, а за спокойной голубой водой – зеленые горы, увенчанные молочными облаками. Они провели три дня в маленьком гостевом доме, совершая пешие и велосипедные прогулки по округе или катаясь на лодке. Дункан обычно не плавал – озеро было холодным, – однако Джина любила поплескаться в те часы, когда солнце стояло высоко. Она уставала уже после нескольких кругов и с наступлением сумерек выходила из воды и одевалась, зайдя в домик. Затем парочка переносила стулья на поросший травой берег, чтобы полюбоваться небом и озером, освещенным розовато-золотыми лучами заката.

В течение этого часа Дункан – композитор классической музыки – слушал в наушниках музыку на своем «Дискмане», а сидевшая рядом Джина читала роман Фицджеральда «Ночь нежна», который он купил ей в подарок на прошлой неделе. Если бы Дункан случайно не узнал, что в сюжете фигурирует цюрихская клиника, то считал бы, что это роман об очаровательной американской паре, путешествующей по Европе. В тот день, когда Дункан вручил Джине книгу, присутствующий при этом врач упомянул про швейцарский санаторий из нее, и Джина была вынуждена рассказать мужу, что это не особенно веселая история, что жена главного героя романа душевнобольная.

– О боже, тогда забудь об этой книге! – умолял Дункан, но Джина ясно дала понять, что сюжет ее совершенно не расстраивает. Напротив, ее успокаивало возвращение к роману, который она читала раньше и помнила лучше, чем недавние события собственной жизни.

В последние недели она часто ощущала себя немного сумасшедшей, хотя врачи в больнице Западного Берлина и в цюрихской клинике настаивали, что пережитое ею – исключительно физическая травма. Ей диагностировали сотрясение мозга и внутричерепной отек, однако никто не мог предсказать, как быстро она восстановится. При этом все были единодушны во мнении, что ей повезло. Зрение и слух не пострадали, отсутствовали проблемы в речи и афазия. Ее ум оставался острым, рассуждения – здравыми, а настроение – стабильным. Приступы головокружения прошли, равновесие и координация движений полностью восстановились, и всего через две недели после травмы Джина совершала пробежки по швейцарским лесам.

И лишь ее памяти был нанесен серьезный урон. Она ничего не могла вспомнить ни о самом несчастном случае, ни о месяцах, предшествовавших поездке. Были и вещи, о которых она даже не подозревала, пока Дункан не упоминал о них: ее танцевальные выступления в этом году или отъезд из Нью-Йорка двоих близких друзей.

В то же время она вспомнила много такого, о чем давно забыла, словно ее разум встряхнулся во время удара и то, что было похоронено в глубине сознания, снова поднялось наверх: сцены из детства, например поездка с родителями в Италию, когда ее мать была еще здорова. Джина отчетливо видела ее – в белом платье, идущей босиком по пляжу, с темными кудрями до плеч, с широкой светлой, как белый песок, улыбкой – и с болью осознавала, что сейчас сама выглядит именно так.

Оказавшись перед лицом смерти, Джина почувствовала бо́льшую связь с покойной матерью и очень сблизилась с Дунканом, который после несчастного случая почти не покидал ее, чтобы убедиться, что жене предоставлен наилучший уход. Не впечатленный уровнем медицины в Берлине, куда Джина была госпитализирована сразу после падения, он предложил перевести ее в клинику недалеко от Цюриха, в которой практиковались более совершенные методы физической реабилитации. Джина была танцовщицей, и Дункан, сообщив об этом врачу, настаивал, что ей требуется особое лечение.

Цюрихская клиника была оборудована по последнему слову техники, и во время своего пребывания там Джина часто задумывалась, каким образом все это будет оплачиваться. У нее было большое наследство, доставшееся от матери, но Дункан категорически отказывался прикасаться к нему и требовал, чтобы она хранила деньги на отдельном счете. Он предпочитал жить скромно на то, что они зарабатывали, но на лечение средств не жалел.

– Я бы заплатил любую сумму, чтобы ты стала такой, как прежде.

Тогда-то Джина поняла, насколько Дункана ужаснула перспектива потерять ее. В некотором смысле этот несчастный случай напугал его гораздо больше, чем ее саму.

Однажды она попросила его описать тот злополучный день: они пробыли в Берлине почти неделю, когда Джина решила отправиться на раннюю прогулку по городу. Дункан присоединился бы к ней, но в то утро на него снизошло музыкальное вдохновение, и он хотел перенести мелодию на бумагу. Пока Дункан работал, утро сменилось полуднем, а Джина так и не вернулась. Он уже начал нервничать, когда в его комнате зазвонил телефон. Это был администратор отеля с сообщением из местной больницы о том, что с Джиной произошел несчастный случай.

Дункан помчался по указанному ему адресу: в больницу Шарите на Луизенштрассе. Лечащий врач Джины рассказал ему о случившемся: оказалось, ее нашли на строительной площадке на Потсдамской площади. Похоже, она пошла осматривать одну из закрытых секций, по пути поскользнулась и ударилась головой о кусок трубы. Туристы обнаружили ее без сознания и вызвали «Скорую помощь». В кармане у Джины оказался ключ от отеля с номером комнаты, благодаря которому ее опознали и связались с Дунканом. Тогда прогнозы были неопределенными, врачи не знали, в каком состоянии она будет, когда очнется.

– Я думал, что потерял тебя, – рассказывал Дункан. – В ту ночь в больнице я словно прожил жизнь без тебя, словно тебя не стало.

В моменты, когда Джина ловила на себе его взгляд, она понимала, что это правда – он, казалось, не верил, что она реальна, словно она могла исчезнуть в любую секунду.

– Я все еще здесь, – поддразнивала она его, ободряюще улыбаясь, при этом тщательно скрывая собственные мысли: конечно, физически она была тут, но какую часть себя она потеряла?

Она просила Дункана напомнить обо всех крупных событиях последнего года, однако он утверждал, что ее жизнь практически не изменилась. Она продолжала танцевать с той же экспериментальной труппой, а Дункан продолжал играть на пианино, аккомпанируя номерам. Они творили вместе: Дункан сочинял музыку, а Джина ставила под нее танцы. Единственное, что изменилось, – Дункан получил свой первый значительный заказ, который позволил им совершить это путешествие – их запоздалый медовый месяц. Они поженились больше года назад и стали первыми в кругу своих молодых друзей, кто сделал это. Но до сих пор не смогли найти ни времени, ни средств для такого беззаботного путешествия. Наконец все удалось, и теперь они находились здесь.

Их поездка, по словам Дункана, должна была занять все лето: начаться в Берлине, затем продолжиться на западе Европы. Они планировали отправиться либо в Мюнхен, либо в Вену, но передумали в тот день, когда Джину выписали из клиники Цюриха. Они сидели в кафе, и она заметила газету «Интернэшнл Геральд Трибьюн», оставленную на столе. Америка готовилась к осенним выборам: Клинтон против Доула. В России тоже проходили первые президентские выборы, и Борис Ельцин боролся за сохранение власти. Той же весной боснийские военные преступники предстали перед судом ООН; в результате взрыва, устроенного ИРА[1] в Манчестере, пострадали двести человек, а в Америке был задержан и осужден террорист, прозванный Унабомбер, которым оказался некто по имени Тед Качинский[2]. Пока Джина читала, ее сердце бешено колотилось от осознания, что она столько всего пропустила, что ничего не знала об огромном количестве происходящих в мире событий. Вскоре после этого они договорились остановиться на озере Валензе – в месте, где никто чужой не мог слишком внезапно пробудить ее воспоминания, не считая хозяйки, которая приходила, чтобы поставить свежие нарциссы в их комнату. В месте, где было легко забыть об огромном сложном мире, а значит, и о том, что забыла она.

Теперь, в четвертый и последний день здесь, они с Дунканом планировали взять напрокат машину хозяйки, дабы посетить хребет Курфирстен и дойти до Паксмаля – знаменитого памятника мира.

Сразу после завтрака пара поехала к подножию горы, чтобы начать долгий крутой подъем. Путь наверх был трудным, и Джина поймала себя на мыслях о человеке, который сотни раз в одиночку проделывал этот путь, чтобы построить памятник: прямоугольное каменное здание с широкими колоннами, бассейн перед ним, отражающий свет, и по обе стороны от него – каменные стены, украшенные мозаикой. Согласно путеводителю, вся эта работа была выполнена одним художником и стоила ему двадцати пяти лет изнурительных усилий. История одинокого человека, воплощающего свою идею, тронула Джину. Она обняла Дункана и крепко прижалась к нему. Она всегда стремилась к жизни творца, страшась одиночества, порой присущего этой профессии. Какое счастье, что у нее есть Дункан! Ее муж – человек, которого она любит, и композитор, с которым может творить, делясь прекрасным.

* * *

Спускаться с горы оказалось куда проще, но все же к тому времени, когда они с Дунканом вернулись в гостевой дом, чтобы пообедать, было больше двух часов. Повариха проявила недовольство из-за того, что ей пришлось так поздно подавать еду, и она не преминула напомнить им, что обычно к этому часу обед уже должен заканчиваться.

– Похоже, это не просто стереотип, – пробормотал Дункан себе под нос, – про швейцарцев и время.

В наказание женщина подала ту же еду, что и накануне: просто разогрела лосось с картофелем.

Пока Джина ковыряла рыхлый кусочек картофеля, Дункан отодвинул тарелку.

– К черту, у нас же есть машина. Давай съездим куда-нибудь и поедим по-настоящему.

После обеда они подошли к стойке регистрации и Дункан сообщил хозяйке пансиона, мисс Арнер, что на ужин их не будет.

– Думаю, мы с моей женой проведем вечер вне дома.

Моя жена. Это слово показалось Джине чужим; определения жена и муж они с Дунканом использовали только наедине, когда им не нужно было скрывать, насколько они важны для них, несмотря на архаичность.

Они вернулись в свою комнату, и Джина заметила, что солнце еще достаточно яркое, поэтому было бы неплохо поплескаться в озере. Дункан согласился, но осторожно зашел в воду только по пояс, в то время как Джина с визгом прыгнула и плавала кругами, пока хватало сил.

Когда она, дрожащая, вышла на берег, озаренный последними лучами солнца, Дункан уже ждал ее с полотенцем, в которое обернул и себя, и Джину, согревая ее своим теплом. Когда он заговорил, прижавшись грудью к обнаженной спине жены, его слова, казалось, вибрировали внутри нее:

– Мне кажется, я никогда не был так счастлив.

* * *

Около шести они начали собираться. Дункан насвистывал, облачаясь в желтый льняной костюм, который купил перед отъездом из Цюриха. Он не взял с собой много одежды, предпочитая путешествовать налегке, докупая по дороге все необходимое. Джина надела голубое платье, затем поискала шелковый мешочек, в котором лежали ее драгоценности.

Их было не слишком много: пара бриллиантовых сережек, которые она получила от бабушки с дедушкой на выпускной в средней школе, браслет, купленный во времена учебы в колледже, когда она отправилась в город со своей лучшей подругой Вайолет. Самым заветным сокровищем было кольцо, подаренное матерью, с желтым камнем – не драгоценным, но экзотическим: оно служило обручальным, пока Дункан не смог купить подходящее на те небольшие деньги, которые у них были. Джина заметила, что кольцо немного свободно сидит на пальце; очевидно, она слегка похудела из-за стресса, вызванного травмой.

Шаря в мешочке и поисках кольца матери, она обнаружила запутавшуюся цепочку. Это оказался серебряный браслет с турмалиновым камнем в центре. Вероятно, он был от ее отца или родственников из Санта-Фе, подумала она, но когда перевернула украшение, то заметила на обороте надпись: «Моей любимой».

– Это ты мне подарил? – спросила она Дункана, задумавшись, что он слишком хорошо знает ее вкус, чтобы выбрать такую банальную вещицу.

Он положил браслет на ладонь и посмотрел на надпись.

– Это от твоей тети. Какая-то семейная реликвия.

Могла ли Джина забыть о таком? На мгновение она почувствовала неловкость из-за того, что была не в состоянии вспомнить, но приказала себе не зацикливаться на подобных деталях. Так ли ей нужно знать историю каждого маленького предмета, находящегося в ее распоряжении, – бесчисленные крупицы информации, которые мы носим с собой и позволяем им каким-то беспорядочным и произвольным образом формировать наше представление о себе? Она обнаружила, что в забвении есть свобода, будто все эти крошечные наросты были слоями одежды, не позволяющими почувствовать воздух, ночь, жизнь, которая крутилась вокруг.

Джина смотрела на Дункана словно в первый раз, когда годы, прожитые вместе, стерлись, открыв то, что она на самом деле любила в нем: его мягкость, его ум, его тонкие черты и зеленые глаза, всегда немного рассеянный взгляд, точно он слушал про себя песню, которую только он и мог услышать.

Он развернулся, чтобы взять ее под руку, и она вышла в прохладный швейцарский вечер, под стрекот сверчков и плеск воды, а рядом с ней шел улыбающийся мужчина с мягким голосом, который любил ее с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать.

* * *

Поездка в ресторан оказалась сложной. На темных и извилистых дорогах было трудно разглядеть указатели. Им с Дунканом пришлось дважды съезжать на обочину, чтобы свериться с картой, прежде чем они нашли простое каменное здание с рестораном в задней части. Помещение с открытыми деревянными балками, красными скатертями и свечами было оформлено в деревенском стиле, но довольно элегантно. Дункан отодвинул стул для Джины, и, благодаря его, она чуть не назвала его неправильным именем.

– Грэм… – начала она и умолкла, озадаченная.

Прежде чем Джина успела сказать что-то еще, Дункан поспешил заговорить сам:

– Тут должны подавать классические швейцарские блюда.

– Не думаю, что знаю хоть одно.

– Ну, в путеводителе сказано, что обязательно надо попробовать «холеру».

– Это же название болезни?!

– Именно. – И Дункан рассказал ей о прочитанном: – Во время эпидемии люди боялись выходить из своих домов и пекли пироги из всего, что попадет под руку.

– «Запеканка отчаяния», – рассмеялась Джина и заметила, что Дункану приятно видеть, что она весела, несмотря на пережитый несчастный случай. Затем они принялись изучать меню, и Джина, увидев цены, забеспокоилась: – Дункан, это слишком дорого!

– Все нормально. Одна порция «холеры» нас не убьет.

– Я серьезно. То, как мы тратим… а у нас еще месяцы впереди…

– Все нормально, – настаивал он и потянулся к ее руке как раз в тот момент, когда подошел официант, чтобы налить им воды и описать фирменные блюда вечера. Джина пыталась слушать, отбросив свои опасения, хотя и не могла поверить, что Дункану, который порой сочинял музыку бесплатно, вдруг заплатили достаточно, чтобы он мог все это себе позволить. Размышляя об этом, она заметила еще одно странное обстоятельство – незнакомый мужчина наблюдал за ней с другого конца комнаты. Она отвела взгляд, сосредоточившись на своем заказе, но и после того, как официант ушел, человек продолжал смотреть на нее. Это был коренастый мужчина с редеющими седыми волосами и розовым лицом.

Тем временем Дункан начал рассказывать об их маршруте:

– …кроме того, позже летом он будет переполнен, что является еще одной причиной начать оттуда.

– Переполнен?

– Юг Франции.

– Прости, я прослушала, – призналась она и, наклонившись вперед, добавила более мягко: – Тот мужчина беспрерывно смотрит на меня. Мы его знаем? В углу, с седыми волосами.

Дункан повернулся на стуле, чтобы проверить, и Джина увидела, как наблюдатель опустил глаза.

– Никогда его не видел. Но он кажется безобидным.

Через мгновение мужчина снова уставился на нее, и Джина начала ерзать на стуле. Она редко появлялась на публике после несчастного случая, некоторые последствия травмы заставляли ее чувствовать себя неловко. Ей вдруг захотелось посмотреть на себя в зеркало, поэтому она встала и сказала Дункану, что пойдет попудрить носик.

В зеркале над раковиной она увидела женщину лет двадцати пяти, ее вьющиеся каштановые волосы были подстрижены короче, чем обычно. Такая прическа делала ее моложе. Ничто не указывало на полученную травму, кроме небольшого шрама на одной скуле. Джина улыбнулась, просто чтобы убедиться, что ее улыбка симметрична, не как в первые дни в больнице. Это небольшое изменение, каким бы временным оно ни оказалось, привело ее в ужас, так как напоминало о матери, улыбка которой после инсульта исказилась навсегда.

Когда Джина снова зашла в зал, Дункана за их столиком не было. Она заметила его в углу, разговаривающего с тем самым мужчиной, который ранее пристально смотрел на нее. Поймав ее взгляд, Дункан резко встал и вернулся за их столик.

– Ты выяснил, кто он такой? – спросила она.

– Немецкий турист. Сказал, что видел твое выступление в Вене.

– Правда? – Подумав, она решила, что такое возможно: она провела два лета в Вене, танцуя на международном фестивале, хотя ее роли были не слишком большими. – Удивительно, что он запомнил конкретно меня из целой группы танцоров.

– Я бы тоже тебя запомнил, – улыбнулся Дункан.

Принесли еду. Джина заказала пастетли, мясной пирог, который ей, однако, уже не хотелось есть. Она внезапно разволновалась и снова заерзала на стуле. Ее первое турне по Вене, каким бы волшебным оно ни было, все же предшествовало кончине ее матери. За неделю до того, как Джина должна была вернуться домой, позвонил отец и сообщил, что случился еще один, на этот раз смертельный инсульт.

Джина почувствовала внезапный укол. «Тоска по дому», – подумала она. Время от времени у нее возникал порыв позвонить отцу, хотя Дункан напоминал ей о риске, связанном с этим. Ее отец наверняка впал бы в панику, узнав о несчастном случае. Потеряв жену, мистер Рейнхолд больше так и не женился. Джина стала для него всем. Он был бы в ужасе, узнав, что его единственный ребенок, находящийся так далеко от дома, получил черепно-мозговую травму. И если отсутствие вестей могло вызвать у него лишь небольшое беспокойство, то переживания, связанные с пробелами в сознании Джины и тем, что она совсем не тот человек, которым была при отъезде, привели бы его в ужас. И, безусловно, заставили бы вспомнить о потере жены и снова пережить боль.

– Ты в порядке? – спросил Дункан, отрываясь от своей тарелки.

– Да, в порядке. – Она не видела смысла портить все своими мрачными мыслями. – Так о чем ты говорил?

– О нашем путешествии, – Дункан заколебался, но после короткой паузы продолжил, – я подумал о Франции; полагаю, это должна быть Ривьера. Там есть несколько тихих мест, и их лучше посетить сейчас, нежели в июле или августе, когда регион переполнен. К тому же я говорю по-французски, так что нам будет легче ориентироваться. Что скажешь?

Джина не слишком задумывалась об их маршруте, хотя теперь, когда была упомянута Вена, она осознала, что хотела бы поехать туда снова и была бы непрочь повидать свою подругу Вайолет в Праге.

– Если мы направляемся на запад, может, есть смысл сначала посетить Вену и Прагу? Я бы хотела навестить Вайолет хотя бы на день или два.

Дункан слишком резко поднял бокал, и вино плеснуло ему на верхнюю губу.

– Ты не помнишь, что произошло между вами? Вашу ссору?

Нет, ни одно мимолетное воспоминание о какой-либо ссоре с лучшей подругой не приходило ей в голову, хотя не было ничего невероятного в том, что она могло произойти. У них с Вайолет были разные мнения о работе и о Дункане, которого та никогда не любила, но из-за их преданности друг другу они редко сталкивались лбами.

– Когда мы поругались?

– Когда она переехала в Прагу. По телефону. Я предполагаю, что она пренебрежительно отозвалась о статье, которую я написал. Ничего нового, но на этот раз она зашла слишком далеко, и ты прямо-таки кричала, сказала, что с тебя хватит и все кончено.

Вайолет, обвиняющая Дункана, – это звучало достаточно правдоподобно, хотя Джина не видела особого смысла продолжать сердиться, раз уж она забыла о причине раздора.

– В таком случае, вероятно, мне следует наконец позвонить ей. Воспользоваться шансом все исправить, раз уж я в порядке.

Дункан откусил кусочек запеканки и прожевал его, прежде чем ответить:

– Конечно, ты можешь позвонить, но, думаю, пока не стоит подвергать себя такому испытанию, это ведь будет напряженный разговор. Кроме того, по Праге не так-то просто передвигаться, так что, может быть, лучше начать с Вены?

Джина представила себе Вену, вспомнила ночи, которые провела там во время своего первого визита. Она и ее коллеги-танцоры выступали в Volkstheater[3], величественном здании, вытянувшемся на углу Артур-Шницлер-плац, словно притаившееся животное. Два яруса колонн, расположенных на передней части фасада, не давали и намека на внутреннюю роскошь: красные бархатные сиденья и занавески, хрустальные люстры, фреска на потолке. Возможно, сама красота этого места заставила Джину выкладываться на выступлениях в Вене больше, чем когда-либо прежде. Ее тело казалось сильнее и раскрепощеннее. У нее возникла мысль, что это был апофеоз, момент, когда ее талант танцовщицы достиг своего пика, и она станет оглядываться на те ночи годы спустя, вспоминая тот блаженный миг.

– Да, ты прав. Поездка в Вену пошла бы мне на пользу.

– Отлично, значит, решено!

Они чокнулись бокалами, и Джина сделала глоток вина. Вскоре она начала расслабляться – наслаждалась едой, уютной залой, – пока мужчина, который до этого пристально смотрел на нее, не поднялся из-за своего стола. Она видела, как он отложил салфетку, прошел мимо соседнего столика и направился в ее сторону. На мгновение ей показалось, что незнакомец готов заговорить с ней, но когда она подняла глаза, он отвернулся и исчез в темноте за дверью.

* * *

На следующее утро, прежде чем Джина очнулась ото сна, ее посетило видение. Она находилась в галерее, в просторном белом помещении, с картинами на стенах. Она пересекла комнату и остановилась перед их с Дунканом портретом. Это была картина, которую ее отец написал для них в подарок к свадьбе. Джина стояла лицом к картине в атмосфере печали, а затем к ней подошел высокий мужчина с песочными волосами. Он наклонился и прошептал ей что-то на ухо, и это заставило ее вздрогнуть. Она резко села на кровати. Лежащий рядом Дункан уже не спал и внимательно смотрел на нее.

– Плохой сон? – спросил он, поглаживая ее по спине.

– Нет, просто подумала… Ничего.

Она снова легла рядом с ним и почувствовала, как под покрывалом его рука погладила ее бедро. Он особенно жаждал секса после аварии, и она тоже, возможно, из-за ощущения физической связи с ним. Его прикосновение напомнило ей, что она молодая, здоровая, живая. И Джина изогнулась под ним, когда он начал целовать ее – лицо, шею, задирая ее топ, чтобы обнажить живот.

Она смотрела на его гладкие плечи, на застывшее выражение, которое появлялось в моменты, когда Дункан был возбужден. Он двигался как в тумане – и вместе с тем осознанно. Стиль секса, который он перенял от Джины много лет назад, теперь стал их общим состоянием – их движения в унисон, их страстные переплетения. Приподнявшись над ней, он потянулся к ящику прикроватной тумбочки. Она снова прижала его к себе.

Дункан колебался, собираясь что-то сказать, пока она рывком не потянула его за бедра. Джина смотрела ему в глаза, чтобы он мог прочитать ее желание, затем прижалась сильнее, так, что его лицо оказалось у ее уха и она могла слышать звуки, которые он издавал, глубокие и взрослые в одно мгновение, а в следующее – совсем как у нетерпеливого неопытного мальчика, каким он был, когда она впервые оказалась с ним в постели.

– Я люблю тебя, – сказал он ей немного позже, обнимая ее со спины и прижимая к себе так, что она могла почувствовать, как быстро бьется его сердце.

– Я тоже тебя люблю.

Они лежали в мягком утреннем свете, пока Дункан наконец не решил принять душ.

– Хочешь присоединиться ко мне?

Джина хотела; стоя перед ней обнаженным, с раскрасневшимся лицом, он выглядел милым мальчишкой. Но потом она вспомнила свое утреннее видение и почувствовала непреодолимое желание все записать. Был ли это сон? Или пепел воспоминаний? Она хотела собрать впечатления, которые приходили к ней – обычно тогда, когда она их не ждала, когда она вообще ничего не пыталась вспомнить.

– Ты иди, а я в последний раз поплаваю в озере, прежде чем мы уедем.

Он разочарованно кивнул, но она встала и снова поцеловала его, прежде чем он повернулся к ванной. Джина направилась к столу. Пока в душе шумела вода, она записывала те части видения, которые могла вспомнить: «Большая галерея, папина выставка – Санта-Фе? Незнакомец со светлыми волосами». Джина подумала, что могла бы спросить своего отца, проводилось ли похожее мероприятие, но именно эти вопросы заставили бы его волноваться. Как же это было неприятно – не иметь возможности просто взять трубку и получить ответы!

Теперь комната казалась меньше и теснее. Подойдя к чемодану, она порылась в нем в поисках купальника и наткнулась на блокнот с канцелярскими принадлежностями и почтовые конверты.

Если она не может позвонить отцу, почему хотя бы не отправить ему письмо? В нем она сможет написать именно то, что хочет сказать. Вернувшись к столу и взяв чистую страницу, она начала:

Дорогой папа, пишу тебе из деревеньки недалеко от Цюриха, где мы с Дунканом отдыхаем после Берлина. Берлин одновременно захватил и утомил нас. Уверена, он бы тебя вдохновил. Здесь всюду прошлое разбивается вдребезги и перерождается в нечто новое. Представь себе целый город, который стремится стереть собственную историю и перекроить себя в соответствии с новыми веяниями. Это как художественная студия шириной в двадцать миль.

Она попробовала придумать детали поездки: поход в один из ночных клубов, возникших на старых промышленных площадках, знакомство с жителями Восточного Берлина за кружкой пива, их истории о детстве, наполненном несбыточными мечтами, равнодушием и вечными двойными стандартами. Однако тут же поймала себя на мысли, что чувствует себя виноватой за то, что слишком сильно наслаждается этими выдумками. Не желая бросать начатое письмо, она принялась обдумывать, что еще ей следует написать. Джине следует сообщить отцу, как с ней связаться, но письмо прибудет в Санта-Фе через две недели, а его ответу потребуется столько же времени, чтобы пересечь океан в обратную сторону. Она понятия не имела, где они с Дунканом могут очутиться к тому времени.

Следующей будет Вена – мы с Дунканом уезжаем сегодня. Дальше пока не планировали. Я позвоню, когда наш маршрут станет более четким, но пока я надеюсь, тебе не очень жарко летом в Санта-Фе. Носи шляпу! Может быть, я подберу тебе новую в Париже или Риме, что-нибудь стильное. Скучаю по тебе, папочка, и люблю тебя.

Твоя дочь,

Джина

Когда Дункан вышел из ванной, завернутый в полотенце, она подписывала письмо, затем сложила листок и сунула его в конверт. Дункан заметил, что марки есть на стойке регистрации.

– Давай я отнесу его позже, вместе с багажом, – предложил он, наклоняясь и откидывая влажные волосы, прилипшие к лицу, чтобы поцеловать ее.

Выписываться надо было только в час дня, поэтому Джина отправилась на озеро, пока Дункан заканчивал собирать вещи и оплачивал счета. Оставив сменную одежду и надев купальный костюм, она босиком направилась к берегу, заросшему травой почти до самой кромки воды. Джина прыгнула в озеро, чтобы не ступать на галечное дно, и в этот момент у нее возникло еще одно воспоминание – посещение озера Абикиу в детстве. Это было в те годы, когда она еще не умела плавать, до того, как стала высокой и сильной, когда она цеплялась за теплое тело своей матери, не имея мужества отпустить ее, считая, что в одиночку она будет просто тонуть, тонуть и тонуть.

Теперь Джина двигалась изо всех сил, как будто плыла против собственного страха, замешательства и ужаса, вызванного незнанием части своего прошлого. Она провела в воде столько времени, что ее губы начали дрожать от холода, и она забеспокоилась, что опоздает. Выйдя на берег, Джина помчалась в комнату, чтобы собраться.

Одевшись, она вышла в холл и заметила Дункана, стоящего к ней спиной. Он говорил по телефону, находившемуся на стойке:

– Да, все хорошо, спасибо. Надеюсь, ты знаешь, что я никогда не хотел причинить тебе боль.

Джина остолбенела, услышав эти слова, поскольку предполагала, что муж разбирается с чем-то бытовым: с бронированием или неправильным счетом.

Домовладелица, мисс Арнер, поприветствовала Джину с противоположного конца стойки, и Дункан, заметив это, тоже повернулся, глядя на свою жену с непринужденным выражением лица, никак не подходящим к тону, которым он только что говорил. Прикрыв трубку рукой, он одними губами произнес:

– Моя мать.

– Ах, вот оно что…

Джина отошла, чтобы не мешать. К сожалению, они с матерью Дункана общались мало, и она смирилась с тем, что это вряд ли изменится. Миссис Лоуис была еврейкой, родилась в Эльзас-Лотарингии во время Второй мировой войны и с того момента, как она услышала, что фамилия Джины – Рейнхольд, относилась к ней с недоверием. Джина могла только представить, что эта женщина сказала бы, узнав об их посещении Берлина, а затем Вены.

– Поговорим об этом в другой раз, хорошо? Мне жаль. Обещаю еще позвонить.

Дункан повесил трубку, покачав головой.

– Все в порядке? – спросила Джина.

Он ответил не сразу. Этот звонок, казалось, выбил его из колеи.

– Просто нужно было дать ей знать, что у нас все в порядке.

– И извиниться?

– За то, что оставили ее, отправились в путешествие, вели нашу собственную независимую счастливую жизнь. – Он улыбнулся, но Джина все еще была обеспокоена.

– Ты не сказал ей, что мы направляемся в Австрию?

– Нет, боже, нет! Она продолжает думать, что мы в Лондоне. Очевидно, она посылала нам туда письма. Мне пришлось притвориться, что мы их получили.

Как это ни прискорбно, Джина понимала, что подобной лжи избежать невозможно. Они с Дунканом были вынуждены лгать об этой поездке разными способами, чтобы защитить чувства своих родителей. Она подумала о письме своему отцу, которое заметила поверх небольшой стопки писем на столе, за другим концом которого мисс Арнер переписывала что-то в гроссбух.

– Спасибо за все! – крикнула ей Джина. – Здесь было чудесно.

– О, мне очень приятно, – сказала мисс Арнер. – Я бы хотела, чтобы все мои гости были столь очаровательны и чтобы все пары были так же счастливы, как вы.

Джина улыбнулась женщине, а затем Дункану, который все еще рассеянно пялился на телефон. Когда он заметил, что она смотрит на него, он словно встряхнулся и обнял ее за талию.

– Итак, есть поезд из Цюриха в Вену в час, – объявил он. – Я вызвал машину, чтобы поехать на станцию.

Несмотря на свое утреннее беспокойство, Джина не могла не радоваться тому, что они отправляются в Вену. Скоро она снова увидит этот прекрасный город: красивые яркие здания, облицованные оранжевой плиткой, покрытые патиной[4] купола, ряды деревьев, фонтаны и статуи, экстравагантно освещенные памятники. Она не успела посетить достаточно достопримечательностей во время сумасшедшего фестиваля. Каждую ночь Джина танцевала в сверкающем театре, а затем болталась, пьяная от движения и усталости, по оживленным улицам. Она мысленно составила список всего, что собиралась увидеть после окончания спектаклей, но вмешались обстоятельства, поступил ужасный звонок от ее отца, и поэтому все это осталось нереализованным желанием: Тиргартен[5], Пратер[6], отель «Захер»[7] – все это было пронизано глубокой тоской, которая заставляла ее опасаться посещать эти места без Дункана.

Она прижалась к нему, вспомнив, как он обнимал ее тогда, во время поездки домой из аэропорта: он приехал на похороны ее матери раньше и встречал Джину, когда та, оцепеневшая от горя, вышла из самолета в Нью-Мехико. Ее Дункан. Ее пристанище, в каком бы уголке мира они ни находились.

Глава вторая

Дункан

Вена, июнь 1996 года

Вена сияла: великолепная и элегантная. Именно такой Джина описывала ее после своей первой поездки. То время, когда-то казавшееся далеким прошлым, в последние недели стало удивительно близким. Осознание, что Джина серьезно пострадала от травмы и все события могли быть стерты навсегда, шокировало, однако внезапно она стала похожа на женщину, которой была год назад. Он все пытался представить себя на месте Джины – просыпающимся в чужой стране, не имея ни малейшего понятия, как он туда попал, и рядом лишь одно знакомое лицо, на которое можно рассчитывать.

Теперь же Джина наслаждалась возможностью поиграть в гида.

Сидя в такси рядом со своим мужем, восторженно глядя в окно, она указывала на здания, которые без труда узнавала.

– Это Музей истории искусств, – без умолку комментировала она, – а вот и дворец Хофбург! А вон там Государственная опера! – Джина указала на замысловатое здание вдалеке, подсвеченное ярким золотом, напоминающее огромную филигранную драгоценность.

Дункан заставил себя улыбнуться, чтобы не выдать тревоги: если она вспомнила Вену, что еще она может вспомнить?

Они приближались к реке Дунай; сияющий город отражался в воде, и Дункан сделал над собой усилие, чтобы попытаться расслабиться. В машине играло радио, и он сосредоточился на музыке. Конечно, знакомясь с городом, где жили Штраус, Шуберт и множество других величайших композиторов мира – Бетховен, Гайдн, Моцарт, он предпочел бы слушать классику, но таксисту явно нравилась американская поп-музыка. Заиграла Don’t Speak, и Дункан принялся подпевать, ожидая, подхватит ли Джина. Этот хит звучал в Штатах всю весну, и все же жена его не узнавала. Дункан наблюдал за ней, надеясь увидеть, как с ее губ неосознанно слетят слова песни. Ее молчание успокоило его. Он выдохнул и с облегчением отвернулся к окну. Нет, она ничего не вспомнила. Никаких сомнений.

Машина пересекла мост и направилась вверх по Пратерштрассе в сторону их отеля. Дункан с Джиной решили поселиться недалеко от железнодорожного вокзала, в районе, где находился Пратер, знаменитый венский парк развлечений. Номер в этой части города стоил в три раза дешевле, чем в центре, и оба согласились, что деньги, сэкономленные на отеле, можно потратить на что-нибудь еще. Дункан задумался, сожалеет ли Джина о том, что пришлось отказаться от очарования ее любимых районов. Главная площадь Пратерштерн была на удивление простой, всего несколько деревьев и неуклюжие колонны. Улицы – темны и пустынны, а позади неторопливо двигалась канатная дорога. Дункан надеялся, что Джина не будет разочарована.

Их отель на Вальхерштрассе оказался еще более унылым, чем предполагал Дункан. Старомодный вестибюль с зеленым ковром, который казался покрытым плесенью, и люстрой, в которой отсутствовало несколько деталей. Мужчина за стойкой был одет в костюм, галстук-бабочку, имел редеющие волосы, зачесанные набок, и настолько красные губы, что казалось, будто они накрашены.

– Willkommen[8]. Леви, верно?

– Верно.

Они с Джиной поставили свои сумки на пол, и Дункан подошел к стойке регистрации.

– Комната готова. Мне только нужны ваши документы.

Мужчина взял паспорта Джины и Дункана и отвлекся на некоторое время, переписывая данные в свой гроссбух, затем принялся изучать фото.

– Мы можем забрать наши документы? – Дункан протянул руку.

– Конечно, мистер Леви, – улыбнулся мужчина. – Ваша фамилия – она еврейская, не так ли?

Дункан одновременно встревожился и испытал облегчение – только лишь? Так любопытство этого человека вызвано еврейской фамилией? Дункан заколебался, не зная, как к этому отнестись, но клерк поспешил его успокоить:

– Я очень люблю евреев!

Джина сжала руку Дункана, и они направились к лифту, в то время как портье занялся их багажом. Как только дверь лифта закрылась, Джина приподнялась на цыпочки, ее глаза расширились от наигранного удивления.

– Представляешь, он очень любит евреев!

– Точно, мы – его любимое блюдо после шницеля.

Она перестала смеяться и серьезно посмотрела на мужа.

– Тебе здесь некомфортно?

– Вовсе нет. – И тем не менее он все время был на взводе.

Его беспокойство было двояким и лишь усугублялось чувством вины за то, что его мать будет страдать, узнав, где он находится. Самая дальняя поездка, на которую его мать когда-либо соглашалась, – во Флориду, навестить двоюродного брата в Майами-Бич. Она ни разу не возвращалась на родину в Эльзас – провинцию Франции, граничащую с Германией, вечный предмет споров. На время немецкой оккупации его мама осталась на попечении католической семьи, в то время как ее родители спасались бегством через Альпы. Его родственники, пережившие войну, отправились в США. Миссис Леви всегда плохо отзывалась о Европе. Подрастая, Дункан питался исключительно американской кухней, и когда единственными языками, которые предлагались к изучению в его школе, оказывались немецкий и французский, его мать неделями отчитывала директора. От европейской музыки она отказаться не смогла, но сделала все возможное, чтобы забыть континент, который навсегда остался для нее опасным и коварным, независимо от того, сколько времени прошло после событий, сформировавших ее восприятие. Став старше, Дункан пытался избегать «европейских» тем, дабы лишний раз не столкнуться с ее негативом, но, находясь здесь, в родной стране Гитлера, он не мог не чувствовать, что стыд, который он с детства носил в себе, усиливается.

Естественно, он никогда не сможет рассказать маме подробности этой поездки.

По ее мнению, он находился в Лондоне – эта часть того, что он сказал Джине, была правдой, хотя он не передал остаток истории, которую поведал матери: якобы он искал возможность для развития своей карьеры через бывшего соседа по комнате в колледже – Блейка. Такие выдумки были не в новинку. Дункан все свое детство рассказывал родителям то, что они хотели услышать. Его отец, мягкий и сговорчивый, мог смириться с правдой, но на него давила необходимость скрывать ее от жены, для которой правда оказывалась невыносимой. Так что с раннего возраста Дункан научился утаивать все, что могло огорчить тех, кого он любил. Он считал, что лжец, который просто замалчивает и недоговаривает, чтобы угодить другим, – по крайней мере добрый лжец.

– Я очень рад, что мы здесь, – сказал он, когда они с Джиной шли по темному коридору отеля. – Раз уж я связал свою жизнь с музыкой, то не имею права пропустить Вену. К тому же тебе здесь нравится, а я хочу быть частью всего, что ты любишь.

Он остановился, чтобы поцеловать ее, как раз в тот момент, когда позади них появился портье с их багажом.

– Ой, прошу прощения, – извинился он, опуская глаза.

– Она тоже любит евреев, – проговорил Дункан, и Джине пришлось сдерживать смех, пока клерк открывал дверь. Затем тот вручил им ключи и ушел.

* * *

В их комнате было тускло и пахло плесенью: темные абажуры приглушали скудный свет, а стены были оклеены неравномерно выцветшими текстурными обоями. Несмотря на усталость и позднее время суток, Джине и Дункану не хотелось оставаться в номере. Они поспешили через вестибюль к выходу, чтобы немного осмотреть город. Рядом с вокзалом расположилось несколько кафе, но они выглядели убого, поэтому супруги пошли в другую сторону и остановились в ресторане на углу, где заказали гуляш, штрудель и графин вина. Джина была навеселе больше, чем Дункан, когда они вернулись в номер, и к тому времени, как он почистил зубы, она уже спала, свернувшись калачиком в постели.

Воспользовавшись этой возможностью уединиться, он спустился в вестибюль и попросил портье указать ему дорогу до ближайшего телефона-автомата.

– Вы можете воспользоваться нашим телефоном, сэр.

– Мне не помешало бы немного свежего воздуха, – объяснил Дункан.

Клерк бросил неодобрительный взгляд в его сторону.

– На вокзале есть телефоны. Но предупреждаю вас: в такое время вы можете наткнуться на кого угодно.

– Кто угодно так кто угодно, – сказал Дункан и, помахав рукой, вышел на улицу.

Железнодорожный вокзал был хорошо освещен, но в этот час по большей части пуст. Несколько бездомных лежали на одеялах в одном углу, а с другой стороны, куда подъезжали автобусы, громко переговаривались трое пьяных бритоголовых молодых людей. Сцена едва ли отличалась от тех, с которыми Дункан сталкивался в своем квартале в Ист-Виллидж. В первый год совместной жизни с Джиной его чуть не застрелили у входа в подъезд, однако нападавшего напугала крыса, неожиданно пробежавшая по его ноге. Воспоминание об этой, теперь уже далекой жизни заставило Дункана поежиться.

Наконец он нашел работающий таксофон и порылся в бумажнике в поисках номера Answering Service[9], который обнаружил в Цюрихе (до того, как мобильные телефоны стали обычным явлением, это было одной из немногих возможностей оставаться на связи). Дункан решил, что данная услуга намного безопаснее, чем сообщения на компьютере, которые кто-то другой может случайно прочесть. Он набрал номер, и вскоре женский голос сообщил ему, что у него шесть новых сообщений.

– Вы хотите их прослушать?

Дункан не был уверен, что хочет. Он не слишком надеялся на хорошие новости. Тем не менее он полагал, что ему лучше узнать все что можно о том бардаке, что копился в его отсутствие.

– Да, пожалуйста, буду признателен.

– Хорошо. Мисс Смит из «Картер Пропертиз» напомнила, что вы задолжали по арендной плате. И еще был звонок из вашего банка.

– Я запустил счета, так как путешествовал, – начал он и остановился. Это незнакомый человек, он не обязан ничего объяснять. – Спасибо, что еще?

– Эстер Леви тоже оставила сообщение и желает знать, почему она не может связаться с вами в Лондоне. Она утверждает, что дозвонилась до вашего друга Блейка, но он сказал, что вы уехали. А потом пришло сообщение от Блейка Флурноя, в котором спрашивалось, почему ваша мать думает, будто вы с ним в Лондоне.

В последовавшей тишине Дункан задался вопросом, ждет ли женщина на другом конце провода его ответа, заинтересовала ли ее эта история, стало ли ей любопытно, как кусочки соединятся вместе?

– Еще какие-нибудь звонки?

– Да, сэр. Сообщение от Фрэнка Рейнхольда, в котором говорится, что ему нужно поговорить со своей дочерью, и если вы с ней, пожалуйста, позвоните ему.

Отец Джины. Это сообщение обеспокоило Дункана больше всего. Любой родитель, чей ребенок находился вне зоны доступа, был бы на взводе, а отец Джины периодически беспокоился сверх необходимого. По этой причине он никогда не одобрял ее отношения с Дунканом и со временем испытывал к нему все большее недоверие. Ему, должно быть, не терпится перекинуться парой слов с Джиной, которой он обычно звонил несколько раз в неделю. Дункан должен найти какой-то способ объяснить ее молчание и заверить его, что с ней все в порядке.

– Сэр? – Женщина на линии прервала его мысли. – У вас есть еще одно сообщение.

– А-а… да, давайте.

– От Грэма Бонафэра. Он просил передать вам, что…

– Достаточно. – Дункан прервал оператора. Он внезапно почувствовал, что больше не в силах этого вынести.

– Вы не хотите, чтобы я прочитала сообщение? – Голос женщины стал серьезнее; она казалась обеспокоенной. – Мне кажется, вам стоит это услышать.

– Нет, не стоит. Я все понял, – пробормотал он, чувствуя, что совершил ошибку, посвятив незнакомого человека в свои дела. – Думаю, мне больше не потребуются ваши услуги.

– Какие-то проблемы, сэр?

– Никаких проблем, нет. Вы можете перенаправлять мои звонки обратно на мою линию. С этого момента я буду просто звонить на свой автоответчик. – Он вздохнул, затем, вспомнив о правилах приличия, добавил: – И спасибо вам. Я благодарен за помощь. Действительно благодарен.

Дункан повесил трубку и постоял мгновение, обдумывая, что ему делать дальше. Вдалеке смеялись пьяные мужчины. Дул прохладный ветер, а Дункан, выходя из отеля, не надел куртку. Все, чего он хотел, – это вернуться наверх, к Джине, оставить свои тревоги позади, но он знал, что должен разобраться хотя бы с некоторыми из этих сообщений, пока у него есть такая возможность. Поскольку в Лондоне было уже одиннадцать вечера, в то время как в Нью-Йорке только шесть, он решил сделать свой первый звонок Блейку.

Блейк Флурной был соседом Дункана по комнате в колледже с начала первого курса. Их случайно поселили вместе – конечно, Блейк не являлся тем типом, с которым Дункан предпочел бы жить бок о бок. У него был самодовольный вид, подчеркнутый рубашками поло и вечным загаром, и темно-русые волосы, небрежно торчащие надо лбом и зачесанные набок, в стиле, которого в то время менее элегантные мальчики пытались добиться с помощью мусса. Он производил впечатление флегматика, катался на скейте по кабинетам и устраивал в их комнате беспорядок. В его голосе присутствовала нарочитая мягкость, как будто ничто не стоило того, чтобы напрягать голосовые связки.

– Да?

Даже в одном коротком слове тон Блейка был безошибочно узнаваем. Его голос многие находили грубым, но услышавший его Дункан знал, что может говорить, не подбирая слова и не пытаясь быть вежливым. Он привык к такой форме общения, поскольку они с Блейком во время учебы в колледже стали друзьями и оставались ими, несмотря на то что Блейк переехал в Лондон.

– Привет, это я.

– Дункан, блин. Я пытался дозвониться до тебя. Где ты, черт подери, находишься?

– И тебе «черт подери».

– Вчера звонила твоя мама, ты в курсе? Хотя, видимо, в курсе, раз звонишь.

– Да, уже знаю… спасибо, что разобрался с ней.

Дункан не сомневался, что Блейк вежливо поговорил с его матерью. Во время учебы в колледже, по утрам, когда Дункан отсыпался, Блейк всегда был рядом, чтобы придумать историю для звонившей миссис Леви. Именно ложь Блейка укрепила доверие между двумя друзьями. До встречи с Блейком Дункан втайне, с чувством вины нес бремя своей лжи, но более гибкая совесть Блейка облегчила его страдания.

– И, думаю, ты также знаешь, – продолжил Блейк, – что она считает, будто ты здесь, со мной, ищешь работу?

Эту историю Дункан придумал в последнюю минуту. Поскольку он уже вынужденно лгал матери, то решил, что с таким же успехом может сказать ей что-то, что она хотела бы услышать: например, что он наконец решился на регулярную, хорошо оплачиваемую корпоративную работу.

– Прости, я должен был предупредить, что использую тебя как оправдание. Честно говоря, я и представить не мог, что ей придет в голову искать меня. Понятия не имею, почему она это делает.

– А я имею, – объявил Блейк и замолчал, ожидая, что Дункан спросит. В таких мелочах Блейк частенько пытался показать свое превосходство – особенность, на которую Дункан не обращал внимания, пока Джина с явным отвращением не указала на нее.

– Ты собираешься мне сказать или как?

– Какой-то парень позвонил ей и спросил о тебе. Соответственно, она занервничала.

При этих словах пульс Дункана подскочил. Он должен успокоить себя: конечно же существует несколько возможных объяснений. Ему не стоит думать о худшем.

– У парня есть имя?

– Она не называла. Но, похоже, ее беспокоит, что ты во что-то вляпался.

– Черт. Ладно.

Дункан думал о своей матери, о тревоге, которая мучила ее. Он почти мог слышать ее голос, голос из его детства, который встречал его у двери, если он хотя бы на десять минут опаздывал домой из школы: «Кто-то мог тебе навредить! Тебя могла сбить машина! Ты знаешь, через какие муки ты заставил меня пройти?»

Как бы она отреагировала теперь? Он находился за океаном, в недосягаемости, а она получала тревожные телефонные звонки от незнакомцев, которые расспрашивали о нем. Дункан съежился.

– Чувак! – снова заговорил Блейк. – У тебя какие-то неприятности? Что-то с деньгами? Тебе одолжить?

– Это… не волнуйся. Мне просто нужно позвонить матери, успокоить ее.

– А где ты вообще? Как с тобой связаться?

– Я… э-э… переезжаю из отеля в отель.

– Какие отели? Где?

– На самом деле я сам пока не могу точно сказать.

– Блин, просто скажи мне, где ты, чувак! Город? Страна? Континент?

Он почувствовал внезапное желание сдаться, признаться во всем своему старому товарищу, но вмешался здравый смысл. Если что-то и омрачало их дружбу, так это отношение Блейка к Джине. Для циничного, прагматичного Блейка Джина являлась безумным, даже опасным романтиком. Мать Дункана разделяла эту позицию – именно Джина сбила ее сына с истинного пути, по ее вине он отказался от финансового успеха ради артистической карьеры, которая не сложилась, и теперь в какие бы неприятности ни попал Дункан, Блейк будет считать, что это вина его жены. Поэтому Дункан решил ни в чем не признаваться.

– Мне пора, Блейк. До скорого.

Прежде чем повесить трубку, он услышал, как раздраженный Блейк что-то кричит. Дункан на мгновение замер, склонив голову, готовясь к истерике матери, однако, собравшись с мыслями, набрал ее номер.

– Мам, – проговорил он небрежно.

– Дункан, слава богу! Ты жив!

– Конечно я жив.

У него было все то же чувство, которое он постоянно испытывал, когда набирал ей, – сожаление, что не позвонил раньше, и одновременно – что вообще позвонил. На заднем плане он слышал телевизор, шестичасовые местные новости, которые его родители смотрели каждый вечер и в которых, казалось, всегда перечислялись исключительно опасности, подстерегающие снаружи.

– Где ты? – требовательно спросила она. – Блейк сказал, что ты уехал из Лондона в Уэльс.

– Да, верно, небольшое путешествие. Побаловать себя.

– Это значит, что собеседование прошло хорошо?

– Трудно сказать; на самом деле нужно просто подождать.

Сквозь ее тревогу Дункан распознал нотку надежды. Он не был уверен, чувствовал ли себя лучше или хуже из-за этого, но предположил, что это хороший знак: что бы она ни услышала о нем, это не слишком огорчило ее.

– Слушай, Блейк упомянул, что тебе кто-то звонил и спрашивал обо мне.

– Верно. Твой друг. Он сказал, что ему нужно связаться с тобой. Сказал, что это важно.

– Он назвал свое имя?

– Грэм Бонафер.

Дункана охватило неприятное чувство, хотя он вряд ли мог назвать себя удивленным. Следовало ожидать, что Грэм обратится к любому, у кого есть связь с Дунканом. По крайней мере, как выяснилось, Грэм мало что рассказал его матери, тем самым проявив сдержанность. Пока. Но, возможно, за этим звонком стояла молчаливая угроза, способ дать понять, что Грэм всегда может связаться с его близкими и рассказать им все что заблагорассудится. И что делать Дункану, чтобы защитить свою мать? Ничего. Все, что было в его силах, – это подбодрить ее в данный момент, дать любые пустые обещания, в которых она нуждалась: да, он позвонит снова через несколько дней; да, он скоро улетит домой; да, он возлагает большие надежды на эту работу, чувствует, что удача вот-вот повернется к нему лицом.

– Я скоро позвоню тебе снова, мам. Не хочу, чтобы ты беспокоилась обо мне. Люблю тебя. Я в порядке, не сомневайся.

Глава третья

Джина

Вена, июнь 1996 года

Первое утро в Вене выдалось прекрасным – голубое небо, теплое солнце. Джина предложила Дункану отправиться на Штефансплац, чтобы насладиться долгой прогулкой по центру города. Первым пунктом был собор Святого Стефана – готическое здание с крышей из узорной разноцветной черепицы, которая показалась Джине похожей на змеиную кожу, когда она увидела эту церковь впервые во время прошлого посещения Вены. В тот момент девушка предположила, что это рефлексия, вызванная угрызениями совести и ощущением неловкости, охватившая ее в этой поездке из-за окружения, в котором она находилась.

Ей пришлось оставить Дункана в Нью-Йорке на целых две недели; она чувствовала себя ужасно и постоянно думала о нем, сидящем в духоте в их квартире с едва работающим кондиционером, который мог разродиться только теплым воздухом. В то время как сама она наслаждалась пребыванием в прекрасном городе, получая ни с чем не сравнимое удовольствие. Танцовщиц разместили по две в комнате в очень хорошем отеле в Музейном квартале, где должен был проходить фестиваль. В течение недели Джину развлекали гости фестиваля; какой-то венский политик провел ей экскурсию по Ратуше, она посетила дворец Шенбрунн и была приглашена в Хофбург на представление, что давала испанская школа верховой езды. В тот день один из членов правления фестиваля – француз с темными волосами до плеч, от которого пахло сигаретами и одеколоном, – проявил к Джине особый интерес и пригласил ее в Государственную оперу на постановку «Аида». Затем тот же мужчина предложил погулять, и они были именно здесь, на Штефансплац. Джина решила не делиться этими воспоминаниями с Дунканом и повела его дальше ко дворцу Хойбург, а затем по прекрасному, обширному парку они вышли к Опере.

Сейчас Джина находила Государственную оперу менее впечатляющей, чем при лунном свете и в сопровождении француза, но теперь, стоя в лучах солнца рядом с Дунканом, она могла оценить все архитектурные детали: скульптуры под арками второго яруса, бронзовых всадников с обоих концов крыши. На углу, где выступали уличные музыканты – парень со скрипкой и певица, собралась толпа туристов. Они исполняли «Четыре последние песни». Дункан был знаком с этим скорбным и навязчивым произведением Штрауса. Они стояли и слушали, муж обнимал Джину за плечи, и ей было очень спокойно.

От оперного театра пара направилась в «Захер», самый известный отель Вены, коричневое пятиэтажное здание, занимающее целый квартал. Джина хотела заглянуть внутрь, хотя и предполагала, что любопытным туристам это было запрещено. Она предложила Дункану план: чтобы их не выставили, надо вести себя так, будто у них назначена встреча с постояльцем.

– Тереза попросила подождать ее в вестибюле, не так ли? – громко объявила она, когда они проходили мимо швейцара. – Или в ресторане? Может, нам стоит заглянуть туда?

Джина направилась к ресторану, однако ее перехватил портье.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– У нас тут назначена встреча с друзьями, – ответила она ему.

– С какими именно друзьями, мадам?

– С женщиной по имени Тереза, – не растерялась Джина и повернулась к Дункану. – Забавно, я не помню, чтобы она назвала свою фамилию. Но она скоро спустится. – Она улыбнулась мужчине: – Нас ждут.

– Может быть, вам стоит подождать у дверей?

– Конечно, – согласилась она и тут же, не давая мужчине возразить, прощебетала: – Только я забегу в уборную, если можно?

Джина быстро пошла прочь, надеясь, что не оставила Дункана в затруднительном положении и что он тоже воспользуется каким-нибудь предлогом, чтобы мимоходом осмотреть отель. Миновав уборные, она заглянула в обеденный зал – стены, занавески и ковры насыщенного цвета зеленеющего леса. Интерьер второго ресторана был полностью выдержан в красных тонах, а следом еще одно помещение – бар с темно-синими стенами и бархатными стульями. Когда Джина вернулась в холл, Дункана нигде не было видно. Возможно, он смутился и вышел на улицу, предположила она и уже направилась к выходу, как тот же портье снова возник рядом с ней.

– Ваш супруг нашел ваших друзей.

– Неужели? – Джина улыбнулась, хотя и не представляла, что это могло значить.

Мужчина жестом указал вперед, она посмотрела в ту сторону и обнаружила мужа, стоящего в вестибюле у огромной картины, на которой был изображен корабль в море. Дункан общался с очень изысканной пожилой парой. Они настолько весело болтали, что Джина даже предположила, что они знали друг друга. Но пара все же казалась ей незнакомой.

Мужчина с одутловатым лицом и теплой улыбкой был одет со вкусом: белый блейзер и белые брюки, на шее – бледно-оранжевый шарф. Женщина рядом с ним была высокой и худой, со светлыми волосами, высоким лбом и слегка выпученными глазами. На ней было длинное платье и сапоги на каблуках, которые делали ее выше спутника. Она изучала Джину не слишком дружелюбным взглядом.

– А вот и она! – воскликнул Дункан. – Это моя жена – Джина.

Пожилой мужчина взял ее руку и представился, затем представил свою спутницу:

– Риккардо Бьянки и моя невеста Астрид Дю Белле.

– Риккардо – директор театра «Ла Скала» в Милане, – объяснил Дункан. – А Астрид – один из программных директоров Зальцбургского фестиваля. Они здесь ради этого фестиваля.

Джина пожимала им руки, чувствуя некоторое смущение оттого, что Дункан знаком с такими знаменитостями.

– Вы тоже приехали в Вену на фестиваль? – Астрид обратилась к ней с едва заметной улыбкой. – Вы танцовщица, не так ли?

Джина удивилась, что женщине известен этот факт.

– Да, верно. Но сейчас я не танцую.

– Мы в отпуске, – вставил Дункан. – Своего рода запоздалый медовый месяц.

– Прелестно, – сухо произнесла женщина.

– Откуда вы знаете друг друга? – спросила Джина, не в силах сдержать свое любопытство.

– Дункан дружил с моей дочерью, – ответила Астрид.

– На самом деле, – вставил Дункан, – Джина и Марина тоже были близки.

Неужели? Джина не смогла вспомнить это имя, однако, дабы не обидеть мать девушки, притворилась, что так и есть.

– Это было давно, – продолжил Дункан. – Они познакомились летом в Вене, во время первой поездки Джины. Марина рассказала, что как раз думает переехать в Нью-Йорк.

– Как у нее дела? – с притворным интересом спросила Джина у Астрид.

– Все еще в Нью-Йорке, все еще работает над своим новым фильмом, но, полагаю, об этом вы и так знаете. В последнее время она мало что рассказывает.

Дункан улыбнулся и кивнул, но Джина заметила, как сжалась его челюсть. Он протянул руку.

– Был очень рад встрече. Думаю, нам с Джиной пора. У нас сегодня насыщенный день.

Астрид, казалось, была довольна их уходом, в отличие от Риккардо:

– Если вы задержитесь в Вене, мы бы хотели, чтобы вы присоединились к нам за ужином. Наши друзья будут здесь в восемь тридцать. В основном это люди с фестиваля.

– О, нет! – Астрид покачала головой, отчитывая его. – Не ставь их в неловкое положение. Вряд ли они хотят присутствовать на каком-то ужине с кучей унылых седовласых зануд. – А затем продолжила с заговорщицкой улыбкой: – У молодых влюбленных пар есть способы провести время получше.

– Что вы! Мы были бы рады! – возразил Дункан. – Но боюсь, что не сможем.

Джина посмотрела на него, не понимая, что происходит. Влиятельные фигуры, подобные этим двоим, были из тех людей, к которым Дункану непременно стоило присоединиться за ужином. Почему же он отказывается? Возможно, есть причина для такой реакции и она просто забыла о ней из-за провала в памяти? Она промолчала. Дункан поблагодарил за приглашение и повел Джину через вестибюль на улицу.

– Почему бы не поужинать с ними? – спросила она, как только они оказались на свежем воздухе. – Вроде интересные люди, которых мы вдобавок, как оказалось, знаем. Возможно, это было бы полезно для тебя.

– Вряд ли.

– Почему нет?

– Я сомневаюсь, что мисс Дю Белле – моя большая поклонница. С Мариной все получилось немного… неловко.

– Неловко? В каком смысле?

Джина пыталась казаться расслабленной и все же чувствовала, как в животе у нее затягивается узел.

– Творческие противоречия. Личные противоречия. Она наняла меня, чтобы я написал партитуру для ее фильма, но у меня ничего не вышло.

Дункан пожал плечами, явно надеясь, что Джина сменит тему, но его нежелание рассказывать только пробудило ее любопытство.

– Почему тебе настолько неловко из-за этого?

Дункан замер на месте, сосредоточившись на своих словах.

– Ты права, просто не хотел об этом вспоминать. – Он вздохнул, взъерошив волосы. – Марина приехала в Нью-Йорк через год после вашей встречи, сказала, что учится в киношколе и работает над первым полнометражным фильмом. Ты нас познакомила, и она меня наняла. Я не был уверен насчет проекта, но деньги, которые она предлагала, и то, кем были ее родители… В общем, я не смог отказать. Как бы то ни было, в конце концов я так и не закончил работу, и все же она решила мне заплатить. – Дункан отвернулся и продолжил: – Я этого не заслуживал, но сознавал, что мне нужны деньги. Так что взял их.

У Джины все сложилось: эта история и таинственный заказ, который Дункан обсуждал неохотно.

– Нужны для этой поездки? Это все на деньги Марины?

Он кивнул, все еще смущенно глядя вдаль.

Джина почувствовала облегчение. Это была история, в которую она могла поверить: он считал себя виноватым, когда столкнулся с матерью девушки, чьи деньги тратил, находясь здесь, – потому что в каком-то смысле подвел Марину.

– Поняла. Знаешь, я не думаю, что ты должен испытывать вину за то, что получил вознаграждение за свою незаконченную работу. Господь знает, что ты делал вещи, за которые не получил ни цента, так что теперь тебе причитаются деньги за то, что ты не делал.

– Спасибо. – Дункан наклонился и положил руки ей на плечи, прижавшись лбом к ее лбу. – Мне было стыдно рассказывать. Гора с плеч. Я ненавижу, когда у нас друг от друга есть секреты.

– Сколько их еще?

Джина улыбнулась, пытаясь обратить свои опасения в шутку. Ей хотелось верить, что вопрос решен, и все же в ней проснулось чувство, которое она не могла определить, но которое, должно быть, связано с забытыми событиями. Моргнув, она увидела силуэт женщины, резко опускающую бокал с вином. Джина не видела саму женщину и что ее окружает – только бокал и больше ничего, что могло бы намекнуть, что это значит.

Покинув отель «Захер», они двинулись по Кертнерштрассе. Небо становилось все темнее, и в магазинах вдоль улицы загорались огни. Джина ходила по этой улице раньше, во время своего тура по Вене, и вскоре четкие воспоминания вытеснили более смутные. Кертнерштрассе, на которой находились дизайнерские магазины, была любимым местом большинства танцоров. Здесь продавались платья, обувь или браслеты за тысячи шиллингов. Когда молодые девушки заходили в такой магазин, следом появлялись пожилые джентльмены, интересующиеся искусством, и через какое-то время радостные танцовщицы высыпали на улицу, нагруженные пакетами. Джина старалась быть непредвзятой, не осуждать их: у многих почти не было денег, не хватало даже на то, чтобы купить себе, друзьям и семье подарки на праздники. Благодаря своему состоянию она была избавлена от соблазна использовать поклонников, но знала, что другим устоять сложнее. Теперь она думала о Дункане – о том, как стыдно ему было принимать гонорар от девушки, у которой денег больше, чем таланта; компрометировать себя таким образом, и все ради того, чтобы они с Джиной могли отправиться в эту поездку вместе.

Она взяла его за руку, чувствуя, что ее подозрения рассеиваются. Джина знала, как больно Дункану зависеть от ее денег, как сильно он, должно быть, хотел побаловать ее сам. Что бы ни позволило им путешествовать, они здесь, и она постарается быть благодарной за это.

После Кертнерштрассе пара свернула налево, на Грабен, еще одну центральную улицу Вены: шестиэтажные белые здания выстроились аккуратными, величественными рядами, а в конце ее возвышалась церковь Святого Петра с медным куполом.

После посещения церкви Джина почувствовала голод. Они с Дунканом даже не подумали об ужине, но она предложила выбрать какое-нибудь заведение из расположенных вдоль аллеи. Район был многолюдным и веселым, ресторан за рестораном выходили на широкую улицу, столики располагались под гладкими квадратными зонтиками – коричневыми, красными, зелеными. Они выбрали место недалеко от большой готической колонны, увенчанной золотом, и заказали мясо с клецками, квашеную капусту и пиво. Пиво подавали в огромных кружках, но, к удивлению Джины, Дункан допил свой бокал, когда они были только на середине трапезы.

– Еще по одной? – спросил он.

Она согласилась, хотя и не очень хотела. По дороге из ресторана на Штефансплац ноги Дункана слегка заплетались, а его рука тяжело лежала на плече Джины. Однако в поезде, при ярком освещении, он, казалось, протрезвел, болтая о местах, которые они могли бы посетить на следующий день. Поезд остановился на Нестройплац, и в вагон вошел мужчина: бледный, рябой и со шрамом над бровью. Он сверлил взглядом Джину и Дункана, и она предположила, что он, должно быть, понял, что наткнулся на американцев, поскольку вскоре начал петь с нарочитым американским акцентом:

– For all those times you stood by me…

Она не узнала песню, которую мужчина продолжал напевать издевательски приторным тоном:

– For all the truth that you made me see…

– Это великолепно, спасибо. – Дункан попытался остановить мужчину, но его пение стало еще более пронзительным. – Нам выходить на следующей, – шепнул Дункан Джине, успокаивая, что ей не придется терпеть это слишком долго. Поезд подъехал к платформе, двери открылись, и через мгновение после того, как они сошли, мужчина выскочил следом и догнал их, продолжая петь. В конце концов Дункан развернулся к нему.

– Замечательно шоу, спасибо, но достаточно.

– Если вам понравилось, – ухмыльнулся мужчина, – почему бы вам не заплатить?

– А-а, так это вымогательство?

Дункан все еще пытался быть дружелюбным, но в его позе появилась определенная жесткость.

– Почему бы не поддержать местного певца? Это не слишком дорого.

Джина почувствовала запах алкоголя в дыхании мужчины.

– Давай, – подтолкнула она Дункана, надеясь быстро разрешить эту проблему.

Он вынул бумажник и протянул мужчине купюру.

– Спокойной вам ночи. – Дункан взял Джину за руку, и они пошли прочь.

Они вышли на улицу под темнеющим небом и поспешили от вокзала в направлении своего отеля, оставив позади на пустынной площади несколько человек. Джина не решалась оглянуться и поэтому не поняла, что мужчина преследовал их, пока не почувствовала, как руку Дункана вырвали из ее ладони. Нападавший опрокинул Дункана на землю и потянулся к его карману, пытаясь вытащить паспорт и бумажник. Джина застыла рядом, боясь оставить своего мужа, чтобы позвать на помощь, и в то же время чувствуя себя бесполезной из-за того, что ничего не предпринимает. Она закричала:

– Грабят! Полиция! Полиция!

Мужчина повернулся и рявкнул, чтобы она заткнулась. Это дало Дункану необходимую передышку. Оттолкнув нападавшего, он вскочил на ноги и нанес тому сильный удар ногой в живот. Джина отшатнулась, потрясенная действиями мужа, в котором она никогда не видела ни намека на агрессию. Мужчина согнулся пополам, и Дункан снова пнул его, на этот раз в бок. Нападавший упал, потеряв равновесие. Дункан явно собирался ударить его и в третий раз, но Джина оттащила мужа:

– Остановись, остановись, пожалуйста, хватит! Давай просто уйдем!

Дункан выпрямился, тяжело дыша и ощупывая карманы, чтобы убедиться, что он ничего не потерял, и начал пятиться, боясь отвернуться и отвести глаза от нападавшего. Доковыляв таким способом до пешеходного перехода, они с Джиной перешли на трусцу, перебежали улицу, миновали квартал и оказались в вестибюле своего отеля.

– Вам нужно запереть двери, – сообщила Джина тому же клерку, который встречал их прошлой ночью.

– Что случилось, мадам?

– Какой-то мужчина напал на моего мужа, но мы сумели убежать.

– Боже милостивый! – Клерк нервно выскочил из-за стойки и повернул ключ во входной двери. – Поверить не могу, что такое произошло в моем городе! Какой ужас. Вы ранены?

– Мы просто напуганы, – ответила Джина, в то время как Дункан все еще молча смотрел на дверь и тяжело дышал.

– Вы его разглядели? – спросил клерк, тоже выглядывая наружу. – Сможете дать описание полиции?

– Никакой полиции, – хрипло проговорил Дункан.

– Если вам неудобно, – сказал клерк, – я могу пообщаться с полицией за вас.

– Я сказал – никакой полиции!

Клерк посмотрел на Дункана, сбитый с толку его грубостью. Джина тоже была изумлена и вспомнила, как ее муж пнул нападавшего, а потом еще раз – с такой безумной решимостью, как будто сражался не за бумажник, а за свою жизнь. Откуда в нем это взялось?

– Ты не думаешь, что мы должны хотя бы сообщить об этом? – мягко спросила его Джина.

– В этом нет никакого смысла. Полиция ничего не добьется. Этот мерзавец давно испарился, – выдохнул Дункан, явно стараясь сохранять спокойствие и аргументировать внятно. – Даже если они все-таки поймают его и решат судить, тогда нас задержат здесь или вызовут обратно в Вену, где бы мы ни находились, и мы проведем наш отпуск в зале австрийского суда, наблюдая, как какого-то подонка сажают в тюрьму на пять дней. Нет, Джина! Не после того, через что мы прошли, чтобы попасть сюда. – Его тон смягчился, и он обнял ее одной рукой. – Я был бы готов пожертвовать бумажником, но не временем вдвоем с тобой.

Стоя напротив Дункана, Джина ощущала жар его тела, запах его пота, смешанный с вонью, исходившей от нападавшего мужчины, и не могла скрыть своей тревожности.

– В чем дело? – нервно спросил ее Дункан.

– От тебя пахнет этим вором.

– Пойду приведу себя в порядок, – проговорил он и направился к лифту. – Обсудим все завтра! – крикнул он через плечо клерку, который выглядел недовольным, но не мог противиться желаниям гостя.

Джина и Дункан поднялись в свой номер. Оказавшись внутри, Дункан стянул с себя рубашку, затем отправился принимать душ. Джина ждала, пока он закончит, все еще переживая шок, не в силах успокоиться. Образ, который пришел к ней ранее этим вечером, вернулся: женщина, опускающая бокал с вином. На этот раз Джина увидела ее лицо: бледное, с полными губами и большими широко расставленными глазами.

Кто эта женщина? Что бы это могло значить? И почему она сама так взвинчена? У нее не было никаких рациональных оснований думать, что Дункан когда-либо изменял ей. Она ни разу не уличила его во лжи, или в сокрытии фотографий и писем, или в том, что он улизнул, чтобы сделать частный звонок. Но так ли это? Возвращаясь к последнему дню у Валензе, она вспомнила, как Дункан разговаривал с кем-то по телефону. Он утверждал, что это была его мать, только обычно он общался с ней совсем другим тоном. «Я надеюсь, ты знаешь, что я никогда не хотел причинить тебе боль». Нет-нет, это был тон, который он мог позволить с Джиной или с любовницей!

Дункан вышел – чистый, теплый, завернутый в полотенце – и начал целовать ее. Джина сознавала, что он ищет способ отвлечься от случившегося, способ преодолеть возникшее между ними напряжение, и все же у нее это чувство не проходило.

– Дункан! – Она уперла ладони ему в грудь, сдерживая его напор.

Он еле слышно что-то пробормотал, продолжая целовать ее шею.

– Тот звонок, который ты сделал в гостевом доме в Валензе… ты звонил Марине?

Дункан резко прекратил ласки и удивленно посмотрел на нее.

– Что? О чем ты?

– В день, когда мы уезжали с озера Валензе, ты куда-то звонил. Я слышала, как ты разговаривал.

– Со своей матерью, я же сказал. Ты в этом сомневаешься?

– Я не знаю. Та пара сегодня…

– Сегодня был нервный день. Мне тоже до сих пор не по себе.

Дункан нежно взял Джину на руки и опустил на кровать. Он больше не целовал ее, а просто обнимал, чтобы утешить, но вместе с тем это заставляло ее чувствовать, что он пытается контролировать ее.

– Я думаю, нам нужно просто полежать вместе и расслабиться. Все будет хорошо. Мы в безопасности. Мы есть друг у друга, – проговорил он, гладя ее по волосам. – Верно?

* * *

Джина спала урывками, колеблясь между сном и явью – время от времени она замечала часы и Дункана, мирно спавшего рядом. Около четырех утра она внезапно выпрямилась, пораженная воспоминанием, связанным с женщиной, которая являлась в ее видениях. Они с Дунканом были на вечеринке в модном особняке, в который набилась сотня человек. Разгорелся скандал из-за очереди, образовавшейся у входа в уборную.

Один из гостей настойчиво стучал в дверь:

– Эй, тут люди ждут. Хватит трахаться!

Джина услышала голоса внутри и смех.

– Одну секунду! – крикнул мужской голос из-за двери.

Но человек в очереди не собирался ждать. Замо́к, должно быть, был слабым или дверь неправильно закрыта, потому что она распахнулась и показалась худенькая блондинка, задравшая юбку. С ней был еще один человек, молодой парень. Когда он услышал, как открылась дверь, то отскочил и обернулся. Это был Дункан.

Джина развернулась и ушла, а он бросился за ней. Он клялся, что ничего не произошло, никакого секса. Блондинка прыгнула в уборную и затащила его туда, а он не знал, что делать.

– Я просто не хотел ее обидеть. Она же твоя подруга. Ты хотела, чтобы я с ней познакомился.

И тут ее осенило: то, что она сразу поняла тогда, ей пришлось заново осознать сейчас – девушка в уборной была той самой, которую она встретила в Вене прошлым летом, той самой, которую она попросила встретиться с мужем, надеясь, что она сможет дать ему работу и заплатит Дункану гонорар, на который теперь они устроили поездку: Марина Дю Белле.

* * *

Джина оглядела полутемную комнату, слишком взволнованная, чтобы спать. Ей пришлось встряхнуться, дабы избавиться от раздражения. Временами ей казалось, что только в движении она может разобраться в своих ощущениях, в то время как в положении лежа ее чувства становились запутанными и неразборчивыми. Сначала она обошла комнату, а затем вышла в холл, позволяя своим ногам и мыслям двигаться то в одном направлении, то в другом.

Дункан ей изменял? Завел роман с дочерью аристократки? Он мог поддаться на ее лесть – он всегда тихо жаждал признания. А Марина, молодая, с хорошим вкусом и связями, поверила в него, предложила помощь, деньги. Что им двигало? Сочетание амбиций и похоти? Сочетание чересчур мощное, чтобы он мог сопротивляться.

Какое-то время ее убеждала собственная теория, но потом она быстро отвергла ее: это всего лишь теория. Вероятно, Дункан позволил себе немного поощрить интерес Марины, зная, что она может быть ему полезна, и зная, что в целом ее интерес для него ничего не значит. Отличалось ли это чем-то от поведения молодых танцовщиц в Вене, которые позволяли мужчинам постарше оплачивать их походы по магазинам? У Джины не было никаких доказательств того, что Дункан изменял ей, и доселе не возникало ситуаций, которые заставили бы ее думать, что он был неверен.

Она вернулась в постель, но обнаружила, что не может лежать спокойно. Через некоторое время снова встала и принялась расхаживать по комнате. Дункан никогда не заставлял ее сомневаться в своей верности. Она знала, что не должна ничего подозревать, но она была сама не своя. Почему бы не успокоить саму себя, если есть такая возможность?

Она подошла к чемодану и открыла отделение на молнии, где Дункан хранил свою рабочую папку. Между ними была договоренность, что она не станет заглядывать внутрь, не станет совать нос в то, что писал Дункан, а дождется того времени, когда он будет готов представить все сам. Чувствительность Дункана даже научила ее отводить глаза, когда он открывал эту папку. И все же сегодня, движимая призрачным ощущением предательства, которое не покидало ее, она решила нарушить договор.

Джина бросила последний взгляд на мирно спящего Дункана, прежде чем отнести папку в ванную. По бокам были карманы. Левый заполнен нотами, а в правом лежали документы, которые Дункан посчитал необходимым взять в путешествие – медицинские карты, больничные счета – ничего неподобающего, так что на мгновение Джине стало стыдно за то, что она это делает. Она уже собиралась вернуть папку на место, как вдруг что-то выскользнуло из-под нот. Конверт. Она подняла его с пола и узнала адрес, написанный ее рукой: Фрэнку Рейнхольду, Сандовал-стрит, 112, Санта-Фе, Нью-Мехико.

Письмо, написанное на озере Валензе. Может быть, Дункан просто забыл отправить его? Хотя она была почти уверена, что видела конверт на столе мисс Арнер перед тем, как они покинули гостевой дом. Возможно, существовало какое-то разумное объяснение тому, что он хранил его, и все же сомнения, вызванные этой находкой, побудили ее продолжить поиски. Следующий предмет, который она нашла, также был спрятан в дальнем конце, за листами с композициями. Открытка, адресованная ее самой близкой подруге Вайолет, сейчас живущей в Праге.

Вайолет Шарп, Национальный театр марионеток, Прага.

Джина заметила, что на подписи в открытке была та дата, когда произошел несчастный случай. Должно быть, она собиралась отправить ее в тот день. Она села на край ванны, чувствуя головокружение.

По словам Дункана, они с Вайолет поссорились, пережили разрыв, так что Джина решила не видеться с ней в этой поездке. Между тем открытка начиналась с дружеского объявления о ее визите:

Дорогая Вайолет,

Хорошие новости. Я планирую прилететь в Прагу на следующей неделе! Не могу дождаться нашей встречи. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы виделись. Так много всего произошло после того, как ты уехала из Нью-Йорка. Мой мир рухнул. Худшее позади, как ты знаешь, и в последнее время я чувствую себя счастливее и буду еще счастливее, когда увижу тебя. Мне так не терпится узнать, как ты живешь в Праге. Перемены – это благословение, как хорошие друзья, за которых мы держимся на протяжении всей жизни.

С любовью, Джина

Текст записки еще больше встревожил ее – не было никаких указаний на какую-либо ссору, о которой упоминал Дункан, да и его описание прошедшего года как безоблачного, видимо, тоже было ложью. Согласно этой записке ее мир в Нью-Йорке рухнул.

Джина сидела неподвижно, не зная, что делать дальше, то ли разбудить Дункана и потребовать ответов на свои многочисленные вопросы, то ли отложить все это и подождать, пока мысли не успокоятся и она не сможет вернуться к критическому мышлению.

Почему Дункан соврал, что они с Вайолет в ссоре, почему он хотел оградить ее от подруги? Джина могла найти этому только одно объяснение: он хотел предотвратить встречу с Вайолет, у него была причина бояться, поскольку Вайолет владела информацией об их прошлом, которую Дункан скрывал.

Что он натворил? Что-то ужасное?

Джина хотела бы забыть все это, положить папку обратно и вернуться к любви, к Дункану так же просто, как раньше. Мысль о том, что она не любит его, не верит, что он был честен с ней, настолько выбила из колеи, что открытка выпала из ее дрожащих рук.

Только тогда Джина заметила фотографию на другой стороне. Открытка была из галереи ее отца, и изображение соответствовало ее видению: она стоит перед их с Дунканом портретом. Дункана было видно лишь наполовину, потому что его заслоняла другая фигура – мужчина, высокий, стройный, светловолосый. Он стоял так близко к Джине, что их плечи почти соприкасались. Он повернулся к ней, будто хотел что-то прошептать ей на ухо.

* * *

Джина вздохнула, а затем, собравшись с духом, натянула свитер и вышла в вестибюль отеля. Она захватила открытку с собой, чтобы иметь под рукой адрес, по которому они проживали в Берлине: Отель де Рим, Беренштрассе, 37.

Портье сидел за своим столом перед миниатюрным телевизором и смотрел сериал «Секретные материалы» на немецком языке. Мужчина, всецело поглощенный зрелищем, удивился внезапному появлению Джины и поспешил убрать звук.

– Простите, что беспокою так поздно, – проговорила она, – могу ли я позвонить от вас? Муж спит, не хочу его беспокоить.

– Значит, все-таки решились вызвать полицию? – с надеждой спросил клерк.

– Нет, никакой полиции. Мне нужно позвонить в другой отель.

Мужчина казался разочарованным, но услужливо вытащил телефон из-за стойки. С помощью клерка она сначала набрала справочную и попросила его повторить номер по-немецки. Трубку сняли быстро. Джина объяснила женщине на линии, что она была гостьей в отеле несколько недель назад.

– Замечательно! Мисс Рейнхольд, что я могу для вас сделать?

Джина сама не была до конца уверена, чего ожидает, и все же предчувствие заставило ее спросить:

– Я внезапно уехала, и мне интересно, вдруг кто-то оставил какие-то сообщения для меня?

– Сейчас проверю, мадам. – Женщина поставила звонок на удержание, в трубке заиграла музыка. Клерк откинулся на спинку стула и возобновил просмотр сериала, убавив громкость. – Мисс Рейнхольд?

– Да-да, я здесь.

– Извините за задержку. Для вас действительно есть сообщение. – Сердце Джины учащенно билось; она закрыла глаза. – От Грэма Бонафэра. Он просит связаться с ним как можно скорее, где бы вы ни находились. Он говорит, что это очень важно.

Грэм Бонафэр. Имя было знакомым, и все же она не могла вспомнить того, кто его носил.

– Он оставил для вас свой берлинский номер. Если у вас есть ручка, мисс Рейнхольд, я могу продиктовать его.

Рука Джины так сильно дрожала, что она писала с трудом. Она подумала, не набрать ли ей этот номер прямо сейчас. Нет, сначала нужно успокоиться. Вернувшись в свою комнату, она положила листок с номером Грэма в сумочку, затем зашла в ванную, чтобы убрать папку, которую впопыхах оставила лежать на полу. Когда все было приведено в порядок и вернулось на свои места, она легла в постель.

Несколько часов она лежала без сна, терзаемая сомнениями, наблюдая, как Дункан мирно сопит рядом с ней. Она решила связать свою жизнь с этим мужчиной, полагая, что никто другой не способен понять ее так, как он. Ее Дункан. Одержимый ею. Только сейчас, в этой темной комнате, он казался сплошной скрытой тенью. Какую часть правды он утаивал? Как долго? Был ли Дункан, лежавший сейчас рядом с ней, тем человеком, за которого она его принимала?

Глава четвертая

Дункан

Томс-Ривер, Нью-Хейвен, 1971–1992

Все детство Дункана настроение его матери определяло погоду в доме, точно было небом, под которым он жил. Когда ей было хорошо, он мог ненадолго забыть о ее существовании и целый день чувствовать себя свободным и ни в чем не виноватым – тусоваться после школы с друзьями, неторопливо идти домой с симпатичной дочерью соседа. Но затем внезапно, без предупреждения страх его матери прорывался наружу, и, войдя в парадную дверь, он заставал ее плачущей в объятиях отца. Ее красивое молочно-белое лицо искажалось, когда она всхлипывала:

– Как ты мог уйти так надолго? Как ты мог заставить меня волноваться?

– Прости, мамочка, я уже здесь. Пожалуйста, не плачь.

Даже в юном возрасте Дункан сознавал свою порочность, будучи потрясенным тем, что его мать испытывает такую боль, наверняка считая, что он намеренно огорчил ее и даже получил от этого удовольствие. Он чувствовал себя совершенным злодеем и в течение последующих недель старался загладить вину, делал все, чего она хотела: слушал с ней классическую музыку или помогал по дому. Повзрослев, Дункан начал осознавать радикальность требований своей матери и то, насколько глубоко они с отцом подчинены ей.

Это прозрение могло принести ему облегчение, но в то же время он пришел к пониманию, насколько трагична история ее жизни. И тот ужас, который она перенесла в прошлом, делал невозможным обвинять ее в чем-либо. Детство его матери во Франции было кошмаром: в течение нескольких лет она не знала, живы ее родители или мертвы, увидит она их когда-нибудь или нет; она все время боялась, что однажды кто-то из детей в ее городе, знавших, что она еврейка, расскажет немцам, и ее схватят и убьют. После войны она воссоединилась со своей семьей, но их осталась только половина. Отец умер от пневмонии, брат, отправленный жить в другую семью, сбежал и так и не был найден. Затем мать Дункана приехала с его бабушкой в Штаты и спустя пятнадцать лет вышла замуж за отца Дункана, кроткого сына польских иммигрантов, раздавленных Великой депрессией.

Родители Дункана открыли магазин канцелярских товаров и обустроили дом в Томс-Ривер, штат Нью-Джерси, который на первый взгляд казался таким же безопасным, как и любой другой. Но внутри дом отличался: он был темным и все внутри отдавало безнадежностью. Хорошо тем, кто верит, что жизнь – это игровая площадка, хорошо тем, кто может кататься по городу на скейтбордах или целоваться с девушками за кинотеатром, но Дункан постоянно был вынужден оставаться в поле зрения своей матери.

Именно поэтому он направил всю свою энергию на фортепиано. Его мать хорошо играла, и покупка пианино стала одной из немногих светлых сторон их жизни. Сидя на стуле у инструмента, Дункан порой переводил взгляд с нот на улицу, где другие дети играли в бадминтон или плескались в надувных бассейнах.

Он открыл для себя музыку так же, как, по его мнению, другие одинокие дети сделали это до него – как средство выразить свои чувства, свое любопытство, все то, что он не мог высказать никаким другим способом. Мама ухватилась за его интерес и способности и сама давала ему уроки. Однако примерно к тому времени, когда ему исполнилось тринадцать, он превзошел ее в мастерстве, и она решила потратить отложенные деньги на учителя музыки, которая приходила к ним домой два раза в неделю. Ее звали Лилиан, и она была хорошенькой, доброй и немного застенчивой, в очках, с темными волосами, короткой челкой и мягким певучим голосом.

Дункан обожал ее. Всю неделю он готовился к встрече, надеясь не только поразить ее своей игрой, но и найти другие способы произвести впечатление на эту редкую красивую гостью. Он прослушал всю классическую музыку, которая попалась ему под руку. Дункан также начал придумывать свои собственные пьесы, модифицируя те, которые Лилиан давала ему для практики. Ни одна из них не была особо оригинальной, но его первые попытки удивили Лилиан больше, чем он мог предположить.

– Дункан, это прекрасно! – восхитилась она, положив маленькую бледную руку на грудь. – Можешь сыграть еще раз?

Конечно, он мог! Не было слов, которые он жаждал услышать так сильно, как похвала созданному им произведению. Играя, он не мог удержаться от улыбки и украдкой поглядывал, как она закрывает глаза или откидывает голову назад, обнажая бледную шею. Это было похоже на волшебство – иметь возможность вызывать такие эмоции у взрослой и прелестной женщины. Дункан словно переставал быть застенчивым тринадцатилетним подростком, который никогда бы ее не заинтересовал, и становился хозяином ее чувств. Сильным. Мужчиной.

Он начал зацикливаться на будущем, где представлял себя успешным композитором, которым восхищались его сверстники и какая-нибудь нежная, романтичная женщина, как, например, его учительница фортепиано. Вскоре ничто другое не интересовало его так сильно, как написание музыки. Никакая легкомысленная игра с соседскими мальчиками и девочками не сравнится с тем, как Лилиан хвалила его, утверждая, что он особенный, что у него дар, чего его мать, не слишком озабоченная проявлением какой-либо доброты, никогда не делала.

Если бы только этот дар остался их тайной, они с Лилиан могли бы продолжать в том же духе гораздо дольше, но в конце концов она поняла, что Дункану нужно больше, чем она может ему дать, и посчитала себя обязанной высказать его матери свое мнение. Она считала Дункана музыкальным гением, у которого при правильном обучении и поддержке был шанс стать очень талантливым композитором.

– И вы сказали ему об этом? – спросила мама, пока мальчик подслушивал из соседней комнаты. – Вы внушили ему подобные мысли?

– Я пыталась подбодрить его, если вы об этом.

– Вас не для этого нанимали, – ответила мать строгим тоном, отчего ее эльзасский акцент стал еще более заметным.

Дункан понял, что совершил ужасную ошибку, не помешав Лилиан поговорить с матерью. Он тут же разозлился на себя за то, что не смог предугадать такую реакцию. Лилиан недоумевала – разве каждая мать не будет вне себя от радости при мысли о том, что ее ребенок талантлив? Она не представляла, что за женщина Эстер Леви. По мнению его матери, музицирование было хобби, частью становления культурного человека, но нельзя допускать, чтобы это мешало учебе или карьере. Ни она, ни отец Дункана не смогли поступить в колледж, и даже по скромным стандартам большинства жителей Томс-Ривер они жили довольно бедно. Все накопленные средства были переведены на счет для обучения Дункана в колледже. Как и многие родители-иммигранты в Америке, его мать считала, что она отказывает себе в роскоши, чтобы позже Дункан мог ее себе позволить. В свою очередь она ожидала от него, что он в конечном итоге выберет надежную и прибыльную сферу, такую как финансы или юриспруденция, чтобы ее жертва не оказалась напрасной. Музыка была развлечением, фантазией о его художественном величии, которая только угрожала отвлечь его.

Тем не менее Лилиан надеялась убедить Эстер, и вскоре женщины вышли из кухни и попросили Дункана исполнить сочиненные им пьесы.

Его пальцы будто одеревенели, когда он заиграл, словно осуждение его матери проникло сквозь его кожу и суставы. Мелодии, которыми он так гордился, глядя, как слушает Лилиан, теперь звучали как безжизненные имитации. Одна пьеса была просто вариацией на главную тему из неоконченной симфонии Шуберта, другая – как вторая часть Первой сонаты для виолончели Мендельсона, а третья представляла собой модифицированный этюд Шопена.

– У него действительно есть слух, – начала мать Дункана, – и некоторая техническая сноровка. Но я не вижу никаких свидетельств большого музыкального воображения. Ничего похожего на ту гениальность, о которой вы говорите.

Дункан был опустошен. Гнев клокотал в нем, как музыка. Он хотел бросить вызов прямо здесь и сейчас, сказать решительным тоном все то, что хрупкость его матери не позволяла ему когда-либо выразить словами. Находясь между разочарованием и печалью, он уже слышал начало пьесы, затравленное, полное уныния – состояние, которое навеяла на него мать. Однако внезапно осознал, насколько его музыкальная идея напоминает мелодию из «Александра Невского» Прокофьева, и почувствовал еще большую ярость. Может быть, мама права? Неужели все, на что он способен, – это подражать мастерам и дурачить молодую женщину, заставляя ее думать, что он может больше?

После этого Лилиан у них больше не появлялась.

Мать не запретила уроки совсем, но заменила нежную женщину, верившую в него, на ожесточенного пожилого мужчину, которого передергивало при малейшей ошибке в игре Дункана. Мальчик возненавидел своего нового учителя и впервые рискнул почувствовать неприязнь к своей матери. Она изолировала его от одноклассников, сделала из него чудака, застрявшего дома в одиночестве, а затем лишила общения с единственным человеком, который вытащил его из этого одиночества и заставил поверить в свой талант. Какими бы мотивами ни руководствовалась мама, представляя все как заботу о том, чтобы у него все было хорошо, чтобы в будущем он добился успеха, – теперь он видел ее истинную цель: то была преднамеренная кампания, направленная на то, чтобы заманить его к ней, в ловушку ее страданий. В нем укоренилось желание перемен. Он начал культивировать личную свободу, держать свои мотивы в секрете, мечтать о жизни отдельно от своей матери, тщательно скрывая все это от нее. Тихонько, изображая послушание и усердие, он готовил свой побег.

Поступление Дункана в Йель на стипендию после получения высоких оценок по предметам, которые давались легко, поскольку дома кроме учебы заняться было нечем, означало, что он свободен и может покинуть дом Леви. Ему удалось добиться места, которое, по мнению матери, наставит его на путь к уважаемой профессии, той, которую она для него желала. Для нее его поступление означало безопасность, для Дункана – свободу. Будущее было широко распахнуто перед ним.

Дункан испытывал восторг от учебы в Йеле с того самого дня, как переступил порог кампуса. Каждая деталь наводила на мысль о приключении: широкие яркие лужайки и тусклые гулкие залы, величественные готические здания и неровные улицы города. Его ни в малейшей степени не беспокоили ни рассказы матери об уровне преступности в Нью-Хейвене, ни тараканы, которых он обнаружил в своей комнате в общежитии. Его даже не беспокоил высокомерный сосед по комнате – Блейк Флурной.

На первый взгляд тот казался просто избалованным придурком из подготовительной школы, который постоянно подшучивал над Дунканом, заставляя его чувствовать себя нервным, безнадежным, обреченным на отчаяние, столь же неизбежное, как для Блейка – наслаждение. Он заселился после Дункана и при этом умудрился претендовать на верхнюю койку.

– Будь начеку, приятель, – напевал новый сосед, складывая свою одежду в комод побольше. – Ты больше не живешь с мамочкой.

Он был покровительственным, упрямым и самодовольным. Дункан увидел это сразу, но со временем обнаружил в своем соседе и другие качества, которые в конечном итоге расположили к нему. Блейк не знал границ; он брал – но и щедро отдавал: он одалживал свою одежду и платил за выпивку, зная, что Дункан работает и учится одновременно. Он также с готовностью придумывал оправдания для мисс Леви, ослабляя ее контроль над сыном способами, которые Дункан даже представить не мог.

Беспечное отношение Блейка к правде принесло Дункану облегчение – было очень удобно отказаться от необходимости выглядеть хорошим и приятным человеком. Впервые благодаря новому соседу Дункан познакомился с некоторыми из своих самых эгоистичных и темных сторон.

Ему предстояло многому научиться у Блейка.

Вместе со своим соседом по комнате Дункан наконец обнаружил, как получать то что хочется, особенно от женщин. По выходным Блейк приглашал Дункана поужинать и выпить в «Йорксайд Пицца» или в другие местные заведения. Там Блейк подходил к любой девушке, которую хотел, и стаскивал ее со стула, чтобы потанцевать. По вечерам в будние дни, имея Блейка в качестве напарника, Дункан получал шанс пообщаться с девушками, играя на пианино в комнате отдыха колледжа – с явной целью привлечь женское внимание. Опыт общения с Лилиан научил его, что определенный тип девушек можно расположить к себе своим талантом. В любом случае, это был единственный трюк в его арсенале. Так что они с Блейком приходили к обеду, когда десятки студенток сновали туда-сюда в столовой, и Блейк подзывал их, чтобы они обратили внимание на мальчика с милым лицом, который так хорошо играл на фортепиано.

– Этого маэстро зовут Дункан, – говорил Блейк, когда случайная девушка подходила послушать. – Я вынужден сам его представить – он слишком застенчивый.

Дункан был в ярости, когда Блейк сказал это в первый раз, но вскоре, преодолев свое смущение и заметив, что девушка заинтересовалась им, он осознал ценность метода Блейка. К его удивлению, застенчивость и чувствительность сыграли на руку с изрядным количеством девушек – на самом деле их было так много, что вскоре это стало проблемой. Сначала он был так польщен интересом, который к нему проявляли, и так боялся кого-нибудь разочаровать, что ходил на свидания со всеми, кто его приглашал. Дункан связал себя с вереницей девушек, хотя они ему не особо нравились. Наконец к весне первого курса он поклялся себе, что будет встречаться только с той, в кого влюбится по уши. Он перестал играть на пианино в комнатах отдыха и начал практиковаться в частном порядке в одном из концертных залов кампуса. Однажды апрельским вечером он услышал музыку, доносящуюся из комнаты дальше по коридору. Там на сцене танцевала девушка.

Она двигалась, находясь лицом к стене, ее бронзовые кудри колыхались в такт. Дункан наблюдал за ней некоторое время, прежде чем она повернулась. Внезапно он осознал, что не заговорил и не отпрянул, а просто продолжил стоять максимум в двадцати футах от нее. На сцене горел свет, но остальная часть комнаты была темной – могла ли девушка вообще заметить его? Она выглядела полностью поглощенной тем, что делала, словно в трансе. Когда она снова начала танцевать, у нее вырвался тихий смешок – возможно, она смеялась над Дунканом… или над собой. Но он обнаружил, что его переполняет желание снова услышать ее смех.

Он начал репетировать с отработанной самоотдачей, главным образом в надежде, что их пути снова пересекутся. В ожидании ее прихода Дункан оставался и практиковался порой до поздней ночи, тайно надеясь, что это случится именно сегодня. Однажды вечером у него сложилась мелодия, и вскоре он придумал большую часть сонаты, одночастного произведения, насыщенного меланхолической тоской, но перемежающегося более легкой темой, которая напоминала ему смех той девушки. Дункан быстро закрыл ноты и ждал несколько дней, прежде чем осмелился повторить свое произведение.

Когда Дункан все-таки смог вернуться к своему творению, его надежда оправдалась: впервые в своей жизни он написал оригинальное и впечатляющее музыкальное произведение.

Вскоре наступили летние каникулы, и, несмотря на напоминания матери о том, что он учится для получения полезных навыков, по возвращении осенью Дункан записался на свой первый композиторский урок. Он потратил время на совершенствование сонаты и представил ее в качестве промежуточного задания, произведя на преподавателя такое сильное впечатление, что тот попросил Дункана выступить с сольным концертом. В ноябре Дункан исполнил свою композицию в Вулси-холле, и ему посчастливилось увидеть настолько грандиозное помещение заполненным на треть. Втайне он надеялся, что та девушка может находиться среди слушателей, но едва мог поверить в свою удачу, когда после шоу его встретили восхищением и протянутыми руками, а она прошла мимо него с бронзовыми волнистыми волосами, рассыпанными по плечам. Вблизи она оказалась ниже, чем он предполагал, более миниатюрной. На ней было белое деревенское платье, не похожее на ту одежду, которую носили большинство девушек в кампусе. Ее имя – Джина Рейнхольд – он узнал от Блейка.

Она специализировалась на танцах, поведал Блейк с явным презрением. Дункан мог догадаться о его мыслях: какой нормальный человек стал бы тратить образование в Йеле на выполнение пируэтов? Тогда Дункан не решился сказать ему, что опыт выступлений и надежды на встречу с Джиной уже побуждали его уделять больше времени своей музыке. Вскоре он распространил слух о том, что ему было бы интересно сочинять музыку для танцоров. После этого ему позвонил студент-хореограф, который устраивал шоу; Дункан сразу же согласился прийти на репетицию. Взволнованный, полный надежд, Дункан прибыл туда следующим же вечером, и на сцене среди множества танцоров была она, Джина Рейнхольд.

Джина стояла впереди, возможно, потому что она была ниже других танцоров, но он был уверен, что руководитель признавал, что она являлась лидером. Хореограф рассказал, что новая пьеса должна запечатлеть борьбу за объединение людей. В этот момент танцоры импровизировали, двигаясь синхронно и не синхронно, выполняя осторожные, неестественные движения, но Дункан не сводил глаз с Джины, которая была непостижимой, извиваясь среди других тел, посылая то одного, то другого танцора в серию восторженных кружений по сцене. Ее энергия приковала внимание Дункана. Наблюдая за ней, он ощутил, что все, к чему он стремился, – убежденность, освобождение, трансцендентность, было здесь воплощено в рамке высотой пять футов два дюйма.

Он хотел поразить ее и поэтому провел следующие дни, пытаясь придумать великолепное и глубокое музыкальное произведение. Но ничто из того, что он написал, не казалось свежим. Дункан начал паниковать при мысли о неудаче; он действовал импульсивно, чтобы сблизиться с девушкой, которой восхищался, и вызвался сделать то, чего на самом деле не мог. На следующее утро он пришел на репетицию пораньше, чтобы встретиться с хореографом и объяснить, что не может продолжить работу с ними. Однако тот опаздывал, и единственным человеком, оказавшимся на месте, была девушка, которую он больше всего боялся увидеть: Джина.

Должно быть, Дункан выглядел готовым сбежать, потому что она сразу же спросила, что случилось.

– Я… просто пришел сказать, что… не могу этого сделать… музыку. Вы можете передать это хореографу?

– Что ж, – просто сказала она, – но, если не возражаете, я хотела бы узнать, почему вы решили, что не можете?

Он был удивлен ее вопросом, никак не ожидал, что ему придется оправдываться перед ней.

– Я… Я не могу заставить себя сделать это. Мелодии иногда… просто не приходят. Я не могу контролировать подобное.

Дункан ожидал, что ее устроит такое объяснение, но Джина за кулисами оказалась такой же бойкой, как и на сцене.

– А как обычно эти мелодии приходят?

Дункан объяснил свой способ – он начинает с произведения другого человека, экспериментирует с импровизациями, отталкиваясь от них. На ум пришло только одно исключение, но тогда он был слишком смущен, чтобы признаться ей в этом: партия, которую он написал о ней, была другой. Идея пришла к нему сама по себе.

– Ты когда-нибудь раньше работал совместно с другим музыкантом или танцором?

– Нет, – признался Дункан, – никогда.

Джина рассказала о том, как это делала пианистка в ее школе танцев в Санта-Фе. Она какое-то время наблюдала за движениями танцоров, а затем придумывала музыку, гармонирующую с их выступлением.

– Может, мы попробуем так же?

Несмотря на сомнения, Дункан согласился попробовать, потому что не мог представить, что откажет ей. Она взбежала на сцену, и он сел за пианино, чтобы посмотреть ее танец. Дункан предполагал, что ей будет некомфортно без других танцоров, но она без колебаний бросилась вперед, ее фигура сжалась в одиночестве, а затем вырвалась наружу, принялась что-то искать. Ради него она добавила чувств в каждое движение, чтобы он мог лучше уловить тон, и он позволил своим пальцам бегать по клавишам, чтобы не отставать. Зазвучала музыка.

Через мгновение Джина остановила его:

– Это красиво, но, может, даже чересчур красиво? Мне кажется, нужно что-то более неуверенное, даже напряженное.

– О, ладно. Я понял. Тогда попробуем вот так.

Дункан добавил больше двусмысленности в виде приостановленных и низких аккордов и тут же понял, что да, Джина была права. Он продолжал, пока несколько мгновений спустя девушка снова не остановила его:

– А вот тут тон меняется. Здесь меньше амбивалентности, больше уверенности.

– Может, так?

Он попробовал более смелый пассаж в мажорной тональности.

– Более нежно, более мечтательно.

Дункан замедлил шаг, вдумываясь в ее слова. До сих пор Джина поражала его издалека той энергией, которую она излучала, но здесь, работая с ней, он начал понимать, что ее вдохновляет. Инстинкты Джины были настолько остры и она настолько доверяла им, что каждая фраза и движение, исходившие от нее, казались необычайно убедительными. Ее жизнерадостность поразила его так, что она показалась ему более реальной, чем он сам.

Дункан продолжал следовать всем ее советам, и в конце концов, когда он воспроизвел пьесу заново, учтя подсказки Джины, он был поражен, обнаружив, что получилось намного лучше, чем он даже представлял.

«Ты великолепна». Эти слова чуть не вырвались наружу – давление такого личного признания, откровения было так велико, что его сердце начало бешено колотиться. Дункан почувствовал, что краснеет от охвативших его мыслей: Джина возвысила его, приблизила к лучшей версии его самого. Произошло нечто чудесное, и он не знал, как передать это или что делать со всей энергией, всколыхнувшейся в нем, и поэтому он сыграл пьесу для нее снова, на этот раз бегло и в более быстром темпе. Джина не отставала, изобретая новые движения, которые еще лучше соответствовали музыке. Когда они закончили, тяжело дыша и не зная, что тут можно сказать, они просто стали смеяться.

С того дня Дункан был уверен, что должен найти какой-то способ сделать Джину частью своей жизни.

У него было три недели ежедневных репетиций, в течение которых он мог бы сблизиться с ней, – хотя такая обстановка не располагала к уединению. Чтобы уйти одновременно с ней, он начал задерживаться у пианино после занятий, пока она переодевалась, притворяясь, что творит. Если Джина и догадывалась о чем-то, она никак этого не показывала и не подтрунивала, тем самым избавляя его от смущения; в любом случае, в своей решимости он вдруг обнаружил, что ему все равно: он не перестанет этого делать, даже если она раскроет его трюк. После нескольких ночей этой шарады он увидел, как она придержала для него дверь, когда они уходили, чтобы они могли идти вместе.

Джина была дружелюбна, и хотя он стеснялся, находясь наедине с ней, она легко заполняла тишину, когда они шли по улицам кампуса:

– Мне интересно, когда ты начал играть? Ты слишком молод, а уже по-настоящему хорош.

– В пять или шесть лет. Точно не помню. Я всегда немного сочинял. У нас стояло пианино – моя мама играла, и дома было чертовски мало других занятий. – Он подумал было, что описание болезненно скучного детства может заставить ее проявить к нему больший интерес, но быстро переключил внимание на нее: – Знаешь, меня больше интересует твоя история, чем собственная.

Пока они медленно прогуливались по Старому двору кампуса, она рассказала ему о себе, о том, как выросла в Санта-Фе, что она единственный ребенок двух художников.

– Не знаменитый или что-то в этом роде, но папа живет этим, рисует каждый день.

– А твоя мама?

– У нее был инсульт, когда мне было девять.

Дункан не смог понять, жива ее мать или умерла, и слишком испугался, чтобы уточнить. Он также был слишком напуган, чтобы спросить, связано ли увлечение танцами и ее неудержимость на сцене с этим событием. У него в голове возник образ – образ маленькой Джины, танцующей, в то время как ее мать сидит неподвижно, и казалось, этот переизбыток эмоций в девочке произрастал от поглощения той живости, которую ее мать уже не могла выразить самостоятельно. Тогда он испытал к ней невыразимую нежность. Все его тело, казалось, покалывало от холода.

– Мне жаль.

Джина посмотрела на него. Ее глаза были широко раскрыты; вероятно, она сама была удивлена, позволив незнакомцу так близко и так быстро подойти к чему-то настолько личному.

– Спасибо, – проговорила она, ее голос дрожал от эмоций. – Но знаешь, ее болезнь научила меня кое-чему. Заставила меня проснуться и осознать, что нет никакой гарантии на завтра и нет такого понятия, как безопасный выбор. – Она замедлила шаг, как будто обдумывая серьезность этой мысли. – Ты можешь потерять все в любую минуту. Так зачем же ждать? Зачем идти на компромисс? Если ты чего-то хочешь – возьми это!

– Ты права! Абсолютно права!

И все же те руки, которые так сильно хотели обхватить ее, оставались спрятанными в карманах, вдавленными так глубоко, что могли порваться швы. Джина была права: если Дункан хочет ее, он должен что-то делать.

Чем дольше они разговаривали, тем отчетливей он понимал, насколько хорошо она уже знает себя и свое будущее. На втором курсе колледжа она поняла, какую жизнь хотела бы вести. После окончания учебы она собиралась переехать в Нью-Йорк и присоединиться к одной из экспериментальных танцевальных трупп в центре города. Она планировала танцевать до двадцати пяти лет, затем родить ребенка, взять отпуск на год и после продолжить танцевать столько, сколько сможет.

– Надеюсь, хотя бы до сорока.

– А что потом? – спросил он ее, поддразнивая. – Еще не придумала?

– О нет, так далеко я не заглядываю. Кто знает, может, я даже не доживу до этого возраста.

Она сказала это легко, без страха или жалости к себе, или даже особого осознания того, насколько странным было это высказывание. Дункан начал обдумывать это, складывать воедино те немногие детали, которые ему удалось собрать об этой милой девушке. Ее мать перенесла инсульт, когда Джине было всего девять. Может быть, сорок – тот самый возраст, когда это произошло, и, возможно, Джина представляла, что ее жизнь сложится таким же образом. Это объясняло неуемность, которую он почувствовал в Джине; ее решимость жить сейчас исходила из страха, что ее пребывание в этом мире будет коротким.

Дункан снова посмотрел на девушку, такую живую и жизнерадостную, вся ее печаль была спрятана глубоко, там, куда он не имел права проникнуть. Он молча взял ее за руку.

Джина переплела свои пальцы с его, но ничего не сказала. Смягчая тон, она заполнила тишину, которой он позволил задержаться, погрузившись в свои мысли:

– А у тебя какие планы?

– На жизнь? Не думаю, что у меня все расписано, как у тебя. – Дункану было слишком стыдно сказать, что его представления о жизни после колледжа были довольно практичными и скучными. Он устроился бы на работу в финансовый отдел, чтобы расплатиться со своими кредитами. – Я пока не знаю, чем буду заниматься. Но для начала мне придется расплатиться с долгами. И я знаю, что мои родители надеются на Уолл-стрит или юриспруденцию.

К этому времени Джина и Дункан стояли в конце дорожки, под башней из красного кирпича у входа в колледж Пирсона[10]. Он подумал, что сейчас она пожелает спокойной ночи и войдет внутрь, но Джина продолжала стоять лицом к Дункану. Ее дыхание образовывало в воздухе облачка, которые, чудилось, каким-то волшебным образом не развеивались.

– Разве они не заметили твой талант в музыке?

– Конечно, в какой-то степени, но музыка для них не считается чем-то серьезным. Они разделяют удовольствие и работу и рассматривают их как две совершенно разные вещи.

– А ты?

– Сам не знаю, но я могу понять их мнение. Они всю жизнь испытывали финансовые трудности и хотят для меня большего, вот и все.

– Но чего именно? – настаивала Джина, разволновавшись. – Тебе не кажется, что все, чего они хотят, – это чтобы ты был счастливым?

– Черт возьми, нет! Счастье же все испортит! – пошутил он.

– Сам-то в это веришь? – Она будто бросила ему вызов, и Дункан ухмыльнулся шире, потому что нет, в ее присутствии он в это не верил. С Джиной он чувствовал, что счастье – это единственное, что имеет значение, и что это значит всегда находиться рядом с ней. – В конце концов ты просто не сможешь полностью отказаться от своей музыки, – дерзко заключила она.

– Почему это? – спросил он.

– Я тебе не позволю. – Дункан засмеялся, взволнованный тем, что она вела себя так, будто его судьба имела для нее значение. – Ты напоминаешь мне моего отца, – продолжала она, и Дункан, застигнутый врасплох, не мог решить, хорошо это или очень плохо. – Пока он не встретил мою мать, он и представить себе не мог, что когда-нибудь будет заниматься искусством. Он должен был продолжать семейный бизнес. Но моя мать не позволила ему. Она сказала, что ей неинтересно быть с тем, кто изменяет себе. – Разговоры об истинном «я», такой сильный романтизм – из уст любого другого это показалось бы Дункану фальшивым или отталкивающим. Его воспитали скептиком – худшее всегда может случиться и, скорее всего, непременно произойдет, – но Джина заставила его почувствовать, что есть причина для риска. – Единственный смысл жизни – следовать своей страсти, – резюмировала она.

Дункан хотел сделать именно это, хотел пойти на большой риск, который заключался в том, чтобы сказать ей, что он к ней чувствует. Он постоянно думал об этом в последующие дни: во время перерывов на репетиции или когда ждал ее – уже открыто. Но каждый раз, когда он собирался с духом, его сердце начинало колотиться, и он начинал потеть, и иногда ему даже приходилось совершать пробежку вокруг театра, чтобы она подумала, будто это и есть причина, по которой он такой красный и мокрый.

В предпоследний вечер перед открытием шоу он решил признаться в своих чувствах раз и навсегда. Каждый квартал, который они проходили на обратном пути, он приказывал себе заговорить, но к тому времени, как они добрались до ее общежития в Пирсоне, он все еще не сделал этого. Должно быть, он выглядел таким несчастным, стоя там, что Джина сжалилась над ним и предложила проводить его до общежития в Калхуне. Они почти добрались туда, когда Дункан почувствовал ее руку на своем плече, а затем другую на своей щеке. Она повернула его лицо к себе, и за секунду до того, как его глаза закрылись, он увидел, как ее губы поднимаются навстречу его губам.

Они целовались так долго, что у него начали неметь пальцы на ногах, хотя он и не замечал этого, пока она, наконец, не отстранилась и не попрощалась с ним у входа в его общежитие. Дункан пошел вверх по лестнице вприпрыжку. Голова кружилась, он не чувствовал своих пальцев, его ступни ныли, а кровь так сильно пульсировала, что казалось он вот-вот взорвется.

Джина Рейнхольд хотела его! Это был самый удивительный факт в его жизни. Все трудности, с которыми он когда-либо сталкивался, каждый момент одиночества были пережиты не напрасно. Вся та пустота, которую он заполнил музыкой, была подготовкой к тому дню, когда он встретит ее. Все разочаровывающие события были подстроены так, чтобы привести к тому моменту, когда он найдет Джину, влюбится – и тогда-то и начнется его настоящая жизнь!

Следующие недели они были неразлучны. Вначале они по очереди ночевали в комнатах друг друга, но вскоре перестали ходить к нему, потому что Блейк начал жаловаться.

– Ты никогда не был против других девушек, – заметил Дункан, но Блейк не был расположен к обсуждениям. Конечно, они оба знали, что есть разница между тем, чтобы просто переспать с девушкой, и тем, что Дункан увлекся, как это было с Джиной.

– У меня и раньше были увлечения, но никто никогда так не залезал мне в голову, – так Дункан совершил ошибку, однажды днем признавшись Блейку. – Как будто до Джины я спал. Она сделала со мной что-то невероятное.

– Она схватила тебя за яйца, – ответил Блейк. – На самом деле это не так уж сложно. Сделай перерыв, подцепи кого-нибудь другого. Это поможет.

Но Дункан не интересовался никем другим и не нуждался в помощи. Вместо этого он жаждал сблизиться с ней еще больше, его тянуло ко всему, что интересовало Джину: выставка, которую она хотела увидеть в художественной галерее, серия лекций, которые ее вдохновили, новый роман, который она читала. Едва ли была свободная минутка, когда бы он не был занят исследованием какой-нибудь ее новой страсти, которую они могли бы разделить.

– Во что Джина втянула тебя на этот раз? – ворчал Блейк, когда их пути стали пересекаться все реже и реже. Враждебность друга к их отношениям удивляла Дункана. Мог ли Блейк ревновать? Со временем появилось подозрение относительно того, чем может быть вызвана зависть его друга: Блейк потерял своего напарника, и его место в качестве образца для подражания было узурпировано. До Джины Блейк был тем, кто освободил Дункана от его запретов, человеком, который помог ему стать храбрее и почувствовать себя более живым.

Или, возможно, дело было не только в этом. Со временем недоверие Блейка к Джине усилилось, и он начал выдвигать против нее обвинения, ссылаясь на факты, полученные от девушки, с которой начал встречаться, девушки, которая, по мнению Дункана, не случайно оказалась из родного города Джины.

– В школе у нее была репутация сплетницы, – объявил Блейк однажды днем. – Все зашло настолько далеко, что ее отправили к школьному психологу.

– Ради всего святого, у ее матери был инсульт. Она прошла через ад. Что ты от нее хочешь?

– Ты всегда найдешь способ ее оправдать.

– А ты найдешь любой способ осудить ее, – парировал Дункан. – Что бы за этим ни стояло, – у него не хватило духу даже предположить причину, – что бы ни заставило тебя вести себя, как чокнутый, я не хочу, чтобы ты оскорблял мою девушку.

– Тебе это необходимо, – огрызнулся Блейк. – Ты отказываешься видеть, что она собирается…

– Хватит, – твердо сказал Дункан и продолжил излагать мысль, пытаясь спасти дружбу с Блейком: – Тебе не обязательно должна нравиться Джина. Тебе не обязательно с ней тусоваться. Думай о ней что хочешь, но если собираешься и дальше проводить время со мной, если ты не против, чтобы наша дружба продолжалась, Блейк, я не желаю этого слышать.

– Твой выбор, – согласился Блейк, – я просто пытаюсь защитить тебя.

Защитить от чего? Вопреки желанию Дункан начал задаваться вопросом, не сбивает ли любовь к Джине – а теперь он был уверен, что это любовь, – не сбивает ли она его с правильного курса.

Даже если Блейк обвинял ее незаслуженно, нельзя было не признать, что с тех пор, как Дункан встретил Джину, он пренебрегал почти всем, кроме нее. Когда зима сменилась весной, он практически не посещал никаких занятий, кроме занятий музыкой. После встречи в конце года со своим консультантом, который предупредил его, что ему грозит потеря стипендии, Дункан признался Джине в своей проблеме.

– Я не знаю, что со мной происходит. Мне наплевать на свои занятия и на все остальное. Все, что мне нужно, – просто быть рядом с тобой.

Они лежали в ее постели после секса, Дункан все еще был в тумане удовольствия, в который он опять погрузился с ней. Солнце ярко светило, простыни были влажными от их пота. У Джины на щеках выступил румянец, делая ее еще более очаровательной. Желание в такие моменты превращалось в любовь другого рода, которая не стремилась к легкому и очевидному разрешению и казалась более фундаментальной из-за этого факта. Он не знал, как обладать любимой еще больше, и все же ему было недостаточно того, что уже происходило между ними.

– Прости, если это из-за меня, – начала она, но Дункан быстро заверил ее, что не считает ее ни в чем виноватой.

– Я думаю, что сильные чувства к тебе заставили меня со всей остротой осознать то, что меня на самом деле не волнует. Как много из того, что я делал, бессмысленно! Я не хочу больше этим заниматься.

– И чем же ты хочешь заниматься? – спросила Джина, приподнимаясь на локте. На ее лице появилось выражение удовольствия, и это поощрило его продолжать.

– Я люблю музыку и тебя, – сказал Дункан, и эта фраза все еще звучала в его исполнении ново и дико. – Получается, все остальное для меня ничего не значит. Абсолютно.

Тогда она начала целовать его, целовать и целовать, пока они оба не упали навзничь на кровать, пока Дункану не пришлось прижать ее к себе, чтобы сдержать охватившее его возбуждение.

* * *

Впервые в своей жизни Дункан решил жить в соответствии со своими желаниями. Хотя он сохранил специальность экономиста, чтобы успокоить свою мать – и тех, кто финансировал его стипендию, к выпускному классу он был необычайно увлечен композиторством. В свободное время он вместе с Джиной участвовал в пятнадцати университетских постановках. Вскоре их пара стала считаться феноменом, суперпарой, стремящейся к славе. Это стало казаться неизбежным, предполагалось, что после окончания школы они вместе переедут в Нью-Йорк, он займется музыкой, она танцами. И все же практичный голос матери звучал в его голове.

– В какой-то момент тебе нужно будет ясно дать понять своей семье, чего ты хочешь, – настаивала Джина, не в силах поверить, что Дункан мог так долго держать своих родителей в неведении относительно происходящих изменений, которые имели для него наибольшее значение: искусство и она. К тому времени он еще не познакомил Джину с родителями и больше не упоминал о родне в разговорах после того, как его мать, очень напоминая Блейка, назвала его девушку отвлекающим фактором. В некотором смысле он завидовал неспособности Джины понять жесткость его родителей; конечно, он вряд ли мог ожидать, что она, девочка, чей отец поощрял каждый ее шаг и от которого она ничего не скрывала, поймет. Он откровенно завидовал, когда приходил домой и заставал Джину разговаривающей по телефону со своим отцом, с тревожащей регулярностью рассказывающей о событиях дня точно так же, как она рассказала бы ему. Или, что еще хуже, делящуюся с отцом своими сомнениями насчет избранника.

Однажды Дункан услышал, как Джина говорила:

– Если он не может постоять за то, что любит, насколько сильной может считаться эта любовь?

Это привело к неминуемому спору.

– Зачем ты жалуешься на меня отцу? Ты же настроишь его против меня. Ты этого хочешь?

– По крайней мере, мой отец знает, что ты существуешь, – парировала она, давая понять, как ей обидно.

И вот две недели спустя, в дождливое майское воскресенье Дункан с Джиной отправились на поезде в Томс-Ривер. Он, совсем не будучи уверенным, что это правильно, представил Джину семье, как она и хотела. Дункан боялся, что встреча с родителями, с их скромными достижениями и огромными тревогами, только заставит Джину меньше восхищаться им. Внутри он был нерешительным пессимистом, которому с трудом удавалось получать удовольствие от жизни и верить в свое право на счастье, и потому Дункан остерегался, что эта его часть проявится слишком уж явно, стоит Джине узнать о корнях его неуверенности. Однако его непосредственной заботой было то, что Джина скажет что-нибудь, что возмутит его мать, или его мать скажет что-нибудь, что возмутит Джину. Они обе занимали такие сильные и противоположные позиции, что он боялся, что напряжение между ними станет реальным и катастрофическим.

Они прибыли в его скромный, унылый семейный дом в полдень, как раз к обеду. Миссис Леви принесла тарелки с зеленью, хлебом и салатом из тунца, и какое-то время, пока они ели, все вели себя наилучшим образом. Мать Дункана задавала в основном вежливые вопросы, которые могла бы адресовать любому из друзей своего сына.

Тем не менее даже во время этого обмена мнениями его мать нашла три возможности заметить, что Рейнхольд – немецкая фамилия.

– Никогда не считала своего отца немцем, – сказала Джина в первый раз. Во второй раз: – Он американец, смесь.

В третий раз мисс Леви обратилась уже к Дункану:

– Должно быть, изначально было Рейнгольд[11], как в опере, верно, Дункан?

– Я не знаю, мам. Понятия не имею.

Хотя вопрос был риторическим. Очевидно, что фамилия его девушки была созвучна названию оперы Вагнера, а Вагнер был единственным композитором, которого Дункану запрещали играть в доме. И теперь его мать намеревалась передать аналогичное сообщение о Джине – этой девушке здесь не место, – которое та, естественно, уловила.

Как ему было стыдно за трайбализм своей матери, как ему было обидно за Джину! Но как ни странно, девушка оставалась невозмутима. Она сохранила самообладание, как бы его мать ни пыталась спровоцировать ее, например, спрашивая о политических взглядах: следила ли она за случаями насилия в Германии, нападениями на иммигрантов? Сохраняла ли она тот же глупый оптимизм по поводу воссоединения этой страны, что и президент Буш?

– Я вообще за свободу, – ответила Джина, – и для Восточной Германии, и для Нью-Джерси тоже.

В этот момент она улыбнулась Дункану, и он понял, что сейчас самое время сделать то, что он должен сделать: дать своим родителям понять, что он не собирается поступать в юридическую школу или делать карьеру в сфере финансов.

– Джина – танцовщица, – объяснил Дункан, медленно подходя к своему признанию. – Она очень талантлива, достаточно, чтобы стать профессионалом. После окончания школы она переедет в Нью-Йорк.

– Звучит чудесно, – произнесла миссис Леви, хотя в ее голосе не было энтузиазма. – Однако это довольно сложная задача, не так ли? Жизнь в искусстве. Думаю, для этого нужен партнер, занимающийся чем-то солидным.

– Я об этом не задумывалась, – спокойно сказала Джина.

– Ну, тогда я надеюсь, что у твоей семьи есть деньги, – настаивала женщина.

– Эстер, – с другого конца комнаты вмешался отец Дункана.

Джина посмотрела на него, однако мать Дункана продолжила, не обращая внимания:

– Фраза «художник всегда голоден» существует не просто так.

– Да, у моей семьи есть немного денег, – просто подтвердила Джина, – и я не отрицаю, что это дает мне определенную свободу. Но эта свобода может принадлежать и Дункану тоже. У него экстраординарный талант. Я знаю, что родители не всегда замечают то, что очевидно для окружающих, а уж они-то рассмотрели талант вашего сына, миссис Леви. И, разумеется, я тоже и поэтому намерена сделать все, что в моих силах, чтобы поддержать его. Я хочу помочь ему.

– Помочь ему? – Выражение лица матери Дункана стало мрачным. – И зачем тебе понадобилась помощь этой девушки, сынок?

– Не знаю… То есть я имею в виду, что мы поддерживаем друг друга, вот и все. В том, что мы действительно хотим делать. – Вот оно! Он обязан это сказать, хоть это и разобьет сердце его матери. – Я тут подумал – хотя это не означает, что я навсегда исключу финансы из своей карьеры! – но я бы хотел провести свой первый год после окончания учебы, пробуя свои силы в сочинительстве. Посмотреть, смогу ли я сделать карьеру композитора.

Лицо миссис Леви побледнело. Дункан внимательно смотрел на нее: волосы, которые она отказывалась красить, преждевременно поседели, между бровями глубоко залегли морщинки беспокойства. Она была так же отмечена жизнью и так же закалена ею, как Джина была безупречна и эластична.

В эту минуту он не мог не почувствовать жалости к своей матери и некоторого раскаяния за то, что сделал. Дункан понимал, с каким страхом она цеплялась за свою идею безопасности, каким испытанием в ее собственной жизни оказался путь к этому ощущению. И вот он отвергает это, ее с трудом заработанную мудрость и все усилия, которые она приложила, чтобы дать ему душевное спокойствие, которого у нее никогда не было.

– Я знаю, ты разочарована, мама, но я понимал, что ты заслуживаешь знать, как обстоят дела. После окончания школы мы с Джиной переедем в Нью-Йорк, и я попытаюсь зарекомендовать себя как композитор.

– Это она тебя надоумила?

Мать потребовала ответа в жесткой форме, и Дункан мгновенно разволновался:

– Н-нет, это не ее идея. Это то, что имеет смысл для меня, то, что мне подходит. Она просто помогла мне увидеть это. Мы пришли к этому вместе.

– Нет-нет, – миссис Леви покачала головой. – Я не верю, что ты хочешь именно этого.

Дункан почувствовал, как на него накатывает гнев, разочарование заставило его огрызнуться на мать чуть ли не в первый раз в жизни:

– Откуда тебе вообще знать, что я когда-либо хотел, черт возьми?!

После такого выпада он испугался, что его мать сломается, но она удивила его в тот день. Без слез или театральности, сидя спокойно, она откликнулась:

– Ты прав, Дункан, ты прав. Это моя вина, что ты не можешь сделать выбор сам и что ты позволяешь этой девушке делать его за тебя.

– Я сам выбираю за себя!

Дункан хотел быть решительным, но его голос звучал по-детски обиженно, он говорил совсем не тем твердым, мужественным тоном, на который он надеялся в присутствии Джины.

– Если ты хочешь взбунтоваться, – продолжала его мать, – я могу это принять. Я понимаю, что я стара и запугана. Но вот что я думаю: я не дура, и есть некоторые вещи, которые я прекрасно вижу. – Миссис Леви почти незаметно перевела взгляд на Джину, затем снова на своего сына. – Она из привилегированной семьи, ее окружали люди, которые позволили ей жить в мечтах. Если ты уступишь тому, чего она хочет, ты просто окажешься с ней в такой же мечте, отрезанный от своего истинного потенциала и от того, кем ты мог бы стать. Я могу сказать прямо сейчас, чем все закончится. Ты будешь тащиться за ней, а она никуда тебя не приведет. Однажды ты посмотришь назад и поймешь, что пропал.

Дункана потрясли эти слова, однако затем он посмотрел на Джину и увидел ее, такую маленькую и в то же время такую огромную, полную уверенности, с горящими глазами и раскрасневшимися щеками, как на пропагандистском плакате: образец здоровья, жизненной силы и надежды.

Дункан почувствовал, как ее смелость наполнила его, заставив броситься во взрослую жизнь без каких-либо гарантий безопасности. Он был бы безрассудным и целеустремленным; он бы добивался того, чего хотел, независимо от того, страдал ли он или другие из-за этого. Иметь Джину рядом, чтобы она гордилась им, – вот что было важно. С какими бы трудностями они ни столкнулись, он был готов смириться, потому что она была той, кто спас его от осторожного и скудного существования, кто научил его, что значит быть живым.

– Ну что ж, значит, я пропаду, – сказал он, глядя матери прямо в глаза. – И если я пропаду с Джиной – я пропаду счастливым.

Глава пятая

Джина

Санта-Фе, Нью-Хейвен, Нью-Йорк, 1971–1990

Если детство Дункана было омрачено изоляцией и ограничениями, то детство Джины определило изобилие благ и внезапная потеря. Она выросла в достатке, в спокойном, залитом солнцем Санта-Фе. Ее самыми теплыми детскими воспоминаниями были танцы на заднем крыльце семейного дома, где ее родители ставили пластинки, а Джина раскачивалась и кружилась между стульями, кустами и цветами, под шпалерой с виноградными лозами и гигантским бумажным фонарем, напоминающим ей луну.

Казалось, в этом доме всегда играла музыка, доносившаяся из скульптурной студии, куда Джина приходила танцевать, наблюдая за собой в стоявшем на полу зеркале в позолоченной раме, пока ее мать работала.

Джине было около шести лет, когда она перестала помещаться в зеркале, и в том же году мать начала водить девочку на занятия балетом пять раз в неделю после обеда. Джина не помнила, когда решила стать танцовщицей. В семье, где оба родителя художники, предполагалось, что и у дочери должна быть творческая страсть. Только повзрослев, Джина поняла, насколько ее ситуация нетипична и что большинство родителей других детей работают, просто чтобы выжить.

Джина выросла в романтической вселенной, поддерживаемой семейными финансами. Незадолго до Великой депрессии ее дед по материнской линии получил вторую государственную лицензию на добычу нефти и газа, позволившую ему вести бурение на юго-востоке Мексики в Пермском бассейне[12]. За одно поколение семья ее матери сколотила целое состояние. Со стороны отца все было поскромнее, но они прошли путь от чернорабочих до бизнесменов, управляющих небольшой местной судоходной компанией, которую, как ожидалось, унаследует отец Джины. Он скрывал от семьи свои творческие амбиции до тех пор, пока мать Джины не уговорила его все бросить и стать художником, поскольку была уверена, что в этом его предназначение. Успех не казался самоцелью – ни один из родителей Джины никогда не продавал много работ, несмотря на большой талант. Они дарили свои произведения друзьям, пока мать Джины еще могла принимать их у себя; тогда казалось, что у порога семейного дома Рейнхольдов все мировые беды испаряются.

Идиллия продолжалась до тех пор, пока Джине не исполнилось девять.

Она училась в четвертом классе и посещала небольшую частную школу, где ее мать работала учителем рисования. Каждое утро они ездили вместе, и хотя Джина возмущалась из-за того, что не могла поехать со своими друзьями в автобусе, в глубине души ей нравилось проводить время с мамой и, устроившись на переднем сиденье, слушать Дженис Джоплин или Патти Смит. Миссис Рейнхольд постоянно постукивала по рулю в такт, звякая браслетами. Они почти не разговаривали – мать не слишком любила поболтать и предпочитала наслаждаться молча. Только позже Джина узнала от отца, что она страдала дислексией, из-за чего в родительском доме ее считали глупой. В ответ она бунтовала и сбегала пять раз. По-видимому, она была семейным дьяволенком, хотя эту сторону в ней трудно было разглядеть. Джина знала только преданную и теплую женщину, полную энергии и признательности за красоту вокруг нее. Когда мать не работала, она брала дочь с собой на озеро Абикиу или в дальние походы. Она всегда первой ныряла в воду, всегда первой взбиралась на горную вершину. Джине было легко восхищаться своей матерью, и она страстно желала быть похожей на нее. Она считала ее неукротимой.

Все изменилось в одночасье.

Однажды утром Джина лежала в постели, прислушиваясь, как мама принимает душ. Каждый день, после того как звенел будильник, она еще немного валялась в постели, зная, что у нее есть время, пока в ванной не выключат воду. Однако тем утром произошло нечто странное. Джина проснулась, потом задремала, а очнувшись, поняла, что опаздывает. Она позвала маму, но не получила ответа. Наконец она прокралась в ванную, где все еще текла вода.

Шторка была опущена. На полу собралась лужа крови. Ее мать лежала в ванне, без чувств, с глубокой раной на левой части головы. Джина стояла там и кричала, пока не прибежал отец и не вызвал «Скорую помощь». Она была ужасно напугана и чувствовала себя виноватой – как долго мама лежала там? В больнице они узнали, что падению предшествовал инсульт, причем тяжелый. Ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить нанесенный урон или нейтрализовать его последствия.

– Что за урон? Как мама сейчас себя чувствует? – спросила Джина у отца.

У него не было ответа. Он просто сидел рядом и плакал, пока она не поняла, что после этого не будет ни обычных ответов, ни обычного комфорта.

После несчастного случая с ее матерью музыка прекратилась, в доме воцарилась тишина. Слова казались несущественными – не было ничего, что можно было бы сказать или сделать, чтобы ослабить боль, которая неимоверно давила на нее и отца, притупляя любые чувства, словно делая все вокруг нереальным.

Ее мать продолжала жить дома, Джина с отцом присматривали за ней. Несколько раз в неделю приходила медсестра, чтобы проверить жизненные показатели и провести тесты в надежде на прогресс. Некогда грациозные движения матери теперь стали скованными, речь – прерывистой и односложной. По большей части она сидела в своей комнате, выходя только на неспешные прогулки, которые совершала с мужем каждый день. Джине было неловко рядом с ней, она находила ее присутствие слишком болезненным напоминанием о женщине, которой больше нет. Теперь мама никогда не обнимала Джину, не целовала ее, и было неясно, какие эмоции, если таковые вообще были, она может испытывать. Джина пришла к выводу, что это благословение. Если ее мать ничего не чувствует, она бы тоже с радостью предпочла чувствовать меньше.

В конце концов Джина вернулась к занятиям. Теперь отец возил ее в школу, стремясь любым возможным способом заменить девочке мать. И все же, как бы сильно он ни старался, он никак не мог спасти Джину от тоски, в которую она погрузилась.

Единственное облегчение она смогла найти в историях, которые рассказывала сама себе: о чудесном выздоровлении мамы, или о переезде в какой-нибудь великолепный город, или о появлении юношей, которые увезли бы ее в какое-нибудь приключение. В некоторые моменты фантазии Джины были настолько яркими, что казалось, она путается между вымыслом и реальностью. Семнадцатилетняя дочь соседа забеременела, и вскоре десятилетняя Джина забеспокоилась – вдруг она тоже беременна? Учительница услышала ее разговор с одноклассницей, и девочку отвели поговорить со школьным психологом.

Ее отец пришел на встречу, которая состояла из двух частей. Сначала Джина сидела наедине с психологом – женщиной, у которой были густые седые волосы и ямочки на щеках, когда она улыбалась. Она задавала девочке вопросы об истории, которую та рассказала однокласснице. Понимает ли она, как женщины беременеют? Думала ли она о мальчиках? Была ли она сама с мальчиком? Само собой, не была, но Джина призналась, что думала об этом и задавалась вопросом, достаточно ли этого в данном случае. Началась ли у нее овуляция? Тоже нет. Тогда женщина заверила Джину, что с ней все в порядке и она не сделала ничего плохого, а затем попросила выйти в коридор, чтобы поговорить с ее отцом наедине, однако Джине удалось подслушать обрывки разговора через тонкую дверь.

– Она всегда любила драму, – говорил отец, – но я беспокоюсь, что она может потерять связь с реальностью.

– Мне кажется, на самом деле она не верит, что беременна, – проговорила психолог, – но эта фантазия играет для нее определенную роль, дает утешение. Может быть, это идея завести ребенка, которая снова сделала бы семью полноценной. Или она хочет представить, что стала бы матерью ребенка, чтобы компенсировать материнскую заботу, которую она больше не получает.

После встречи Джина почувствовала беспокойство отца и сразу же решила отказаться от фантазии, которая так захватила ее.

– Папа, я не сумасшедшая, ясно? Просто от этих придумок мне становится лучше.

– Конечно, ты не сумасшедшая, я знаю. Это всё одиночество… ужасное одиночество… без нее. – Он потянулся, чтобы взять дочь за руку, и сильно сжал ее, ища и даря утешение. – Я тоже его чувствую.

После этого разговора отец, работающий в университете, экстренно взял отпуск – Джина, по его мнению, требовала исключительного внимания.

– Я думаю, мы нужны друг другу, чтобы пройти через это. Пока мы верим, с нами все будет в порядке.

С того дня привязанность отца к дочери удвоилась и достигла такой степени, что другим их близость могла показаться слегка странной. Он всегда был дома, когда Джина возвращалась из школы, всегда был готов помочь в любом деле – в походах по магазинам, волонтерстве в школе, помощи с домашним заданием, разговорах о половом созревании или мальчиках. Когда она стала старше и ее друзья начали ходить на свидания, она ни к кому не проявляла интереса. Никто никогда не соответствовал тем идеалам, которые она представляла, и в конце концов она решила, что ее отец был единственным по-настоящему галантным мужчиной, которого она знала. Он обожал свою жену, писал ей стихи, рисовал ее портреты снова и снова, с бесконечной заботой и увлечением. Когда она совсем ослабла, он оставался ей предан, заботился о ней и каждый день водил ее на долгие прогулки. Джина спрашивала его на протяжении многих лет, почему он не попытался найти другую женщину, может быть, снова жениться, и он отвечал ей, что у него уже есть две самые необыкновенные любви в его жизни – она и ее мать. Ничто другое его не интересовало.

Джина бросила танцевать – возможно, чувствуя себя виноватой за кипевшую в ней жизненную силу, которую потеряла ее мать, но теперь она почувствовала, что это именно то, что ей нужно, что это и есть необыкновенная любовь в ее жизни. Когда она танцевала, у нее не было ни мыслей, ни воспоминаний, ни желаний, ни сожалений. Для нее не существовало ничего, кроме частей тела, движущихся в пространстве, и музыки, которая вела ее. Джина отдалась танцу, как другие могли бы отдаться религии. Она переключилась с балета на модерн, который был более импровизационным и лучше позволял погрузиться в то, что она делала. Танцевальная школа разрешала ей профессионально выступать в небольших ролях, и к выпускному классу она планировала поступить в школу искусств и сосредоточиться на танцах, несмотря на хорошие оценки по другим предметам. Однако консультант в колледже убедил Джину подать заявление в несколько гуманитарных колледжей. Были ряд заведений, которые специализировались на танцах, включая Йель. Той весной, тронутая ее личной историей и успехом как исполнительницы, приемная комиссия предложила ей место.

– Однако Нью-Хейвен довольно далеко, – заметил мистер Рейнхольд. – Есть и более близкие варианты.

Он не стал признаваться, что расстояние причинит ему боль, но она понимала, что ему трудно отпустить ее. Джина чувствовала себя ужасно из-за того, что уезжала, или, точнее, испытывала вину из-за того, что отчаянно желает уехать. Все эти годы она никогда полностью не признавала своего стремления освободиться от дома и от атмосферы потери, которая заполняла каждую комнату.

Осенью Джина поступила в Йель, где все казалось грандиозным и романтичным. Девушка любила гулять по внутренним дворам колледжа с их благоухающими розовыми кустами и сказочными каменными дорожками, скрытыми за стенами. Ей нравились комнаты в общежитии – с арочными окнами, отделанные темным деревом; обеденные залы с высокими потолками и постоянным гулом, а также ощущение, что она сбежала из Санта-Фе и от своих недалеких сверстников, чтобы оказаться среди захватывающей светской компании будущих друзей. В ее общежитии для первокурсников жил британский аристократ – какой-то граф или герцог, дочь индийского дипломата, сын французского политика и дочь итальянской телезвезды. Она подружилась с некоторыми из них, но они оказались менее привлекательными, чем она рассчитывала. Затем она увлеклась молодым человеком, гитаристом, чья игра поразила ее, пока Джина не поняла, что больше ничего примечательного в нем нет. Ей пришлось подождать до второго курса, чтобы познакомиться с людьми, которые действительно заинтересовали ее, начиная с девушки, что в итоге стала ее лучшей подругой и наставила на путь, по которому она пойдет спустя годы после их знакомства: Вайолет Шарп.

Вайолет была на два года старше Джины, уже училась на выпускном курсе и возглавляла театральную ассоциацию колледжа. Все, кто занимался искусством, знали Вайолет: невозможно было не заметить непоседливую китаянку ростом шесть футов, с волосами, выбритыми с одной стороны, а с другой выкрашенными в белый цвет. Ее лицо притягивало не меньше: густые прямые брови, полные губы и широко расставленные глаза со смелыми зелеными полосками теней на веках. Вайолет была приемной дочерью двух выдающихся личностей в мире нью-йоркского театра, поэтому она пришла в кампус, уже имея большой авторитет и негласное обещание будущих связей. Все это заставляло окружающих добиваться ее расположения: лучшие актеры отказывались от ролей в других шоу, чтобы работать с ней, лучшие съемочные группы присоединялись к ее постановкам.

Джина, конечно, знала о Вайолет, хотя их творческие интересы пересекались нечасто, но на втором курсе она заметила, что Вайолет приходит на танцевальные представления и появляется после репетиций. Причиной была веснушчатая брюнетка по имени Бетт, с которой Вайолет продолжала дружить после окончания колледжа. В октябре того года Джина и Бетт вместе участвовали в шоу, организованном студентом-хореографом. Сценограф разработал систему с экранами, освещенными сзади, благодаря которой танцоры казались силуэтами. Приспособление сработало во время репетиции, но во время второго представления один из экранов был слегка сдвинут и оказался слишком близко к горячему свету. Видимо, они были сделаны из очень тонкой сухой бумаги и соединены легковоспламеняющимся клеем, так что через несколько секунд появился дым, а затем вспыхнуло пламя. Зрители ахнули, а несколько танцоров убежали за сцену. Лишь у Джины хватило смелости вернуться с огнетушителем – после чего она продолжила танцевать. Никакое вторжение из реальности не могло разорвать ее связь с искусством. Зрители сидели, пораженные исключительной силой ее духа, заманенные обратно в иллюзию, в то время как танцоры один за другим снова окружали эту миниатюрную девушку.

В следующий раз, когда Вайолет пришла на урок танцев, чтобы встретиться с Бетт, она заговорила с Джиной.

– Вот это шоу ты устроила на прошлой неделе! – воскликнула она, дергая Джину за рукав. Та лишь пожала плечами с понимающей, даже кокетливой улыбкой.

– Разве маленький огонек может остановить представление?

Вайолет изучала Джину, накрашенные зеленым глаза были неподвижны.

– Честно говоря, я всегда считала, что ты слишком нормальная, но я ошибалась. Теперь я вижу в тебе что-то… что-то по-настоящему сумасшедшее.

Вайолет ухмыльнулась, обнажив крупные зубы с заметной щербинкой – недостаток, который, по мнению ее родителей, в их кругах было лучше не исправлять.

Джине на секунду показалось, что это оскорбление. Было время, когда ее возмутило бы, что ее назвали сумасшедшей, но теперь, услышав это от Вайолет, она почувствовала облегчение: ее приняли, заметили. Она ощущала в себе что-то необычное, но не считала это каким-то даром, пока об этом не сказала Вайолет.

– Мы собираемся в Нью-Йорк на эти выходные, – бросила Вайолет с небрежным видом. – Присоединишься?

– С удовольствием, – ответила Джина, чувствуя непреодолимое желание оставить позади защищенный мир кампуса и отправиться на разведку. – Хотя мне негде там остановиться.

Вайолет заверила, что у нее есть место, которым Джина могла бы свободно пользоваться:

– В любое время.

Приглашение уже несло в себе ощущение будущих приключений. В городе Вайолет повела Джину в центр на танцевальное представление. Театр находился на пересечении Первой авеню и Девятой улицы – простой зрительный зал с колоннами, местами загораживающими обзор. Снаружи здание было из красного кирпича, институциональное – совсем не походило на театр. Как Джина потом выяснила, раньше в нем размещалась государственная школа.

Шоу, которое она увидела той ночью, сначала смутило, а затем и удивило ее. Казалось, оно разрушило все ожидания, которые связывали ее. Танцоры выглядели такими непохожими друг на друга, высокие и низкорослые, долговязые и толстые – все в разных костюмах, которые вполне могли бы быть их настоящей одеждой. Временами они прекращали танцевать, садились и даже разговаривали друг с другом или со зрителями – у танцоров есть голоса! – и в спектакле были движения, которые делались с ошибками и которые, как поняла Джина, предназначены для того, чтобы выглядеть именно так, чтобы подорвать непогрешимость танцоров, вызвать у зрителей сомнение, которое затем было бы высмеяно каким-нибудь виртуозным актом. В ту ночь все представление о танцовщице, о том, что такое танцовщица, повисло в воздухе, и Джина почувствовала себя одновременно неуверенной и изумленной.

– Это было невероятно, – призналась она подруге после шоу, хотя Вайолет была менее впечатлена.

Джине потребовалось много времени, чтобы понять предысторию такой работы, как много было позаимствовано у других, более значительных фигур в мире танца, однако ничто из этого не изменило того удивления, которое она испытала в ту ночь, когда была еще слишком молода и не образована, чтобы сформировать более взвешенную реакцию. Взвешенные реакции могли прийти позже – а в тот момент ей было необходимо удивляться.

– В любом случае это было невероятно! – с энтузиазмом настаивала Джина, схватив свою новую подругу за руку. – Я хочу когда-нибудь танцевать так же.

– Я уверена, ты сможешь все. – Вайолет была впечатлена решимостью Джины и ее мечтательностью. – Уже вижу тебя через несколько лет, мягко прогибающей весь мир под себя.

Джина рассмеялась, одновременно радостно и виновато, чувствуя зависть Бетт оттого, что происходило между ними, оттого, что Джина произвела на Вайолет такое впечатление. Случилась перемена, магнетическая дружба, прочно связавшая двух молодых девушек вместе. После представления Вайолет увезла Джину и Бетт на вечеринку, куда-то на запад. Единственная маленькая лампа над столиком с напитками освещала далеко не все пространство, так что по краям комнаты люди исчезали в темноте. Время от времени Вайолет подходила, брала Джину за руку, чтобы представить ее хореографу или объявить, что только что мимо них прошла Лори Андерсон[13]. «Это Эрик Богосян?»[14] «О… боже мой, это Грейс Джонс?»[15] В темноте было почти невозможно с какой-либо определенностью разглядеть лица. Все в комнате выглядели как знаменитости, все излучали ауру значимости. Даже уродливые люди казались великолепными.

Если Вайолет намеревалась открыть Джине путь на сцену, то ей это удалось. К концу вечера Джина поверила, что такой танцовщице, как она, просто негде быть, кроме как в Нью-Йорке, работать там, где работали эти люди, жить на чердаке, подобном тому, в котором жили родители Вайолет, с открытыми балками, голым кирпичом и светом, проникающим сквозь белые занавески.

Джина ясно видела свое будущее, представляла, как должно выглядеть следующее десятилетие. Единственной частью, которую она еще не заполнила, был Дункан.

Возможно, это была чистая случайность, что через неделю после того, как она присоединилась к Вайолет в Нью-Йорке, Джина была приглашена студентом-хореографом послушать композицию коллеги-второкурсника. Она нашла музыку прекрасной, а также была очарована мальчиком на сцене: застенчивым, красивым, серьезным, которого она почему-то никогда раньше не видела. Хотя, пожалуй, видела. Это было мимолетно, прошлой весной, в репетиционном зале, где она осталась, чтобы опробовать идею. Когда Джина танцевала, она заметила, что за ней наблюдает незнакомец, и вот теперь он снова здесь, полгода спустя, больше не скрытый в темноте, а в центре внимания, в центре сцены.

У нее было предчувствие насчет Дункана. Она не могла точно сказать, к чему это приведет, но в ней пробудилось некоторое любопытство – достаточное, чтобы убедить своего друга-хореографа нанять Дункана для сочинения музыки под танцевальное представление, которое он готовил. Дункан согласился, но в первый день, когда он должен был присоединиться к репетиции, у него сдали нервы, и он пришел пораньше, чтобы передать свои извинения и отказаться от работы. На месте была только Джина.

– Я не могу… я никогда не делал ничего подобного, – застенчиво признался он.

Еще как может! Джина чувствовала, что этот молодой человек, которого она видела исполняющим свою экстраординарную пьесу, обладал гораздо большим талантом, чем признавал или даже сознавал в себе. В его внезапном опасении она разглядела что-то новое – в Дункане говорил критический голос, мешавший ему быть великим музыкантом, который недавно так восхитил ее.

– По крайней мере, можно попытаться. В этом ведь нет ничего плохого? Я имею в виду – что, если я смогу помочь?

Произнося это, Джина была не слишком уверена, как именно может помочь, но осознавала, что Дункан нуждается в поддержке. Девушка почувствовала, как в ней шевельнулось желание подстегнуть его. И поэтому она тут же сочинила историю о пианисте, который придумывал музыку, наблюдая за репетициями танцоров (на самом деле она не знала ни одного композитора, но это казалось достаточно правдоподобным).

Джина танцевала тем утром для него – сольное выступление с атмосферой опасной интимности. Может быть, причиной была странная нервозность, возникшая в ней: ей нравился этот мальчик, она хотела понравиться ему, и поэтому его мнение имело значение – или, может быть, это был параллельный страх, который она чувствовала в Дункане, риск, на который он шел, играя для нее. По мере того, как Дункан играл, он, казалось, становился все увереннее, и она была удивлена тем, как выбранные им ноты соответствовали всему, что она делала. Сначала это было несовершенно – она сочла необходимым скорректировать свое движение или предложить ему подстроиться под него, но вскоре все стало автоматическим и инстинктивным. Мелодия словно отслеживала ее движения, поддерживала ее. Джина была поражена, не зная, что это значит, этот бессловесный резонанс между ними, но потом она не могла выбросить этот опыт из головы. Танцы были ее единственным спасением – до Дункана.

Почти каждый вечер в течение следующих недель Дункан ждал ее после репетиций, сначала делая вид, что занят своей работой, однако затем отказался от притворства. Он нервничал в ее присутствии, его руки были засунуты в карманы, когда они шли рядом. Но почему? Неужели он не видит, какой он замечательный? Дункан, казалось, не сознавал, что он, например, красив. Его темные волосы, убранные с задумчивого, прекрасного лица, красные губы, в которые он впивался зубами, когда напряженно думал. Не признавал он и своего собственного таланта, того, насколько редким даром он обладал – умением извлекать красоту из воздуха.

Когда Дункан музицировал, в нем чувствовалась мальчишеская легкость, непохожая на ту серьезность, с которой он обычно говорил. Пока они шли и беседовали, возникали долгие паузы, во время которых он обдумывал свое мнение и искал подходящие слова, и Джина заполняла их своим щебетанием. Она явно была более дерзкой, но видела, что Дункан не возражает против этого. На самом деле ему становилось легче, когда она вмешивалась, пока он пытался ответить на какой-то вопрос, например, что он собирается делать со своей жизнью – вопрос, который Джина подняла, не предполагая, что это введет его в ступор. Дункан учитывал все факторы – желания своих родителей, свое чувство долга, свое представление о том, что является респектабельным, – пока она запросто не высказала свое мнение:

– Единственный смысл жизни – следовать своей страсти.

– А что ты думаешь на самом деле? – смеясь, ответил Дункан, и Джина почувствовала, как он благодарен ей за то, что она интересуется его желаниями, за то, что ненадолго затмила множество удушающих голосов в его голове. Если она и принесла ему облегчение, вероятно, он смог произвести на нее такой же эффект. Она обнаружила, что чувствовала легкость с ним с самого начала и с течением времени эта легкость становилась только очевиднее. Дункан был так очарован ее смелостью, что она почувствовала себя еще смелее. Стало просто рассказывать ему о вещах, в которых она не позволяла себе признаться никому, даже Вайолет, – например, о своем навязчивом желании иметь ребенка. Вайолет, считавшая семейную жизнь тюремным заключением, съежилась бы, узнав, что Джина фантазировала о беременности с тех пор, как была девочкой. Увидев мать и ребенка вместе, она чувствовала боль, а иногда просто сама по себе, без причины, представляла сцены, которые она разделила со своей матерью, но по-своему. Она брала бы свою маленькую девочку купаться и позволяла маленькому тельцу прижиматься к ней. Она бы научила ее плавать и танцевать и всем этим маленьким, милым детским навыкам: как завязывать шнурки на ботинках, читать, прыгать через скакалку.

Джина не сообщила Дункану, что стоит за ее желанием, лишь мимоходом упомянула о материнстве и своей маме, но ей показалось, что Дункан уловил скрытые за этим чувства. После того, как она открылась ему, он задумался и потянулся, чтобы взять ее за руку.

После этого единственного прикосновения Дункан не осмеливался дотронуться до нее снова, так что однажды ночью, стоя у порога общежития, Джине пришлось обнять его самой и встать на цыпочки, чтобы поцеловать. Это был именно тот поцелуй, на который она надеялась, чувственный, объединяющий, как тогда, когда она танцевала, а он играл. Он крепко прижал ее к себе, но через некоторое время они оба задрожали от холода и ощущения важности происходящего.

Ее смелость, казалось, медленно разжигала в нем решительность. Рассудительный Дункан стал более романтичным, импульсивным. Он начал появляться у ее двери с неожиданными приглашениями – на выступления в кампусе или в кино в городе, на все, о чем она случайно упомянула, что ей было интересно; его стиль свиданий был гораздо более интересным, чем у других парней в кампусе, которые просто появлялись в комнатах девочек, чтобы провести время вечером. Он даже попытался сблизиться с друзьями Джины, хотя Вайолет с самого начала ясно дала понять, что он кажется ей подозрительным. Специализировался на экономике, дружил с таким парнем, как Блейк Флурной, который являлся смесью шовиниста и консервативного материалиста, против которых Вайолет агрессивно выступала:

– Как ты можешь хотеть такого парня? Он даже не художник.

– Он именно что художник, – настаивала Джина. – Он блестящий человек. Он просто еще ищет себя. И он меняется.

Два выходных спустя Дункан подтвердил эту надежду, когда пришел к ее двери с приглашением на концерт.

– Выступает женщина, которая давала мне в детстве уроки игры на пианино. Лилиан. Она первый человек, который решил, что у меня есть талант, поэтому моя мать, разумеется, тут же уволила ее. – Он мрачно улыбнулся, затем снова стал серьезным. – В каком-то смысле она напоминает мне о тебе или указывает мне путь к тебе, вдохновляя меня.

– Сходим, конечно, – согласилась Джина, довольная тем, как Дункан проявлял себя в музыке, ослабляя свою жесткую преданность учебе, и тем, как она влияла на него. Теперь ей предстояла встреча с другой женщиной, которая поощряла его задолго до нее и, вероятно, тоже возбуждала его фантазии. Легкий укол зависти, который почувствовала Джина, более чем соответствовал ее любопытству.

В субботу они сели на поезд до Манхэттена и оказались в маленькой комнате библиотеки, где проходил концерт. Учительница была старше, чем казалась по описаниям Дункана, с проседью в волосах и в очках, которые скрывали пару теплых, красивых глаз. Когда они встретились после шоу, Лилиан обняла Дункана с такой очевидной привязанностью, что Джина могла бы взревновать, если бы не чувствовала, как важна для него и насколько счастливой другая женщина считает ее по этой причине.

– Он необыкновенный человек, – сияла Лилиан, и Джина была уверена, что это правда. Это было ясно по тому, каким застенчивым и благодарным он казался рядом с ними обеими, и по тому, как мило он играл за чашкой кофе с маленькой дочерью Лилиан, девочкой пяти лет, восхищенной им и буквально прилипшей к нему. Поскольку было уже слишком поздно и они не успевали на поезд, Лилиан пригласила Дункана и Джину погостить в ее тесной квартире в Чайнатауне. Свернувшись калачиком на футоне[16], Дункан признался Джине в том, о чем раньше стеснялся говорить:

– Та первая пьеса, которую я исполнил в Вулси-холле… Я написал ее для тебя.

Джина повернулась и недоверчиво посмотрела на него.

– Но ты еще даже не знал меня.

– Но я тебя видел. И пока думал о тебе, в голове сама собой возникла эта музыка. Я подумал, что если скажу тебе это, ты можешь решить, что я сумасшедший.

– Ты сумасшедший, – смеясь, сказала она, не показывая, как сильно это взволновало ее. Как же она обрадовалась, узнав, что Дункан, с его аргументированными и взвешенными доводами по любому вопросу, его прагматичными планами на будущее, Дункан, который (она боялась этого), возможно, слишком рассудителен для нее, тоже оказался немного безумным! Конечно, каждый из них должен был быть немного сумасшедшим, чтобы так страстно влюбиться. Без страсти не могло быть ни искусства, ни любви, а они собирались строить свою жизнь и на том, и на другом. Они собирались создать историю любви, которая оказалась бы больше и смелее, чем та, которую они могли представить порознь.

Глава шестая

Дункан

Вена, июнь 1996 года

Дункан проснулся от стука в дверь. Все еще находясь в полусне, он крикнул:

– Кто это? Кто там?

– Полиция.

Поначалу он решил, что это происходит не на самом деле, что это ночной кошмар, выдумка его подсознания, возникшая на фоне образов и идей, которые он каким-то образом перенял от своей матери. Чувство вины и мания преследования, полицейские, кричащие с сильным немецким акцентом, и он в постели с прелестной Джиной, что само по себе являлось своего рода преступлением.

– Халло? Полиция! – снова раздался голос снаружи. – Пожалуйста, откройте дверь!

Дункан вскочил. Он стоял и дрожал, ища выход. Их гостиничный номер находился на верхнем этаже, лезть в окно не вариант, особенно учитывая, что рядом Джина, обеспокоенно глазеющая на него и не понимающая, что случилось и почему полиция стучится в их номер, а муж выглядит таким испуганным и виноватым.

Дункан сделал несколько шагов к двери и остановился, стараясь успокоить дыхание и подчиниться судьбе. Вот он, момент, который должен был в конце концов наступить в том или ином отеле. Такой финал казался подходящим наказанием за то, что он был жаден до своего счастья. Тогда совесть Дункана настолько завладела его сознанием, что ему не пришло в голову искать другие объяснения происходящему, более правдоподобные или более приземленные, пока он не услышал сзади голос Джины:

– Полиция. Должно быть, портье отеля позвонил по поводу нападения.

Дункану пришлось сделать над собой усилие, чтобы сконцентрироваться. Инцидент с пьяницей из поезда! Может, все дело в этом?

Он открыл дверь, вошли два офицера – высокая женщина с крючковатым носом и лысый мужчина с рыжими усами.

– Вы Дункан Леви?

– Да, это я. – Он пытался сохранять спокойствие, хотя его удивил тот факт, что офицер знал его имя. Мужчина скептически посмотрел на него.

– Мы сожалеем, что врываемся к вам. Но нам сообщили, что вы стали жертвами нападения прошлой ночью.

– Верно, – ответила Джина из-за спины. Она встала с постели, одетая только в рубашку. Мужчина-офицер отвел глаза.

– Мы пришли слишком рано, прошу прощения, но мы надеялись поговорить с вами до того, как вы уйдете. Мы подождем несколько минут, чтобы вы оделись, мисс.

Несколько минут – достаточное время, за которое можно заранее продумать ответы и подготовиться к любым неожиданностям, подумал Дункан.

Английский язык офицера был на удивление хорош, как будто департамент приложил все усилия, чтобы отправить сотрудника, наиболее подготовленного к общению с американцами. Однако посылать сразу двух полицейских в такой путь и заставлять их колотить в дверь номера? Был ли смысл заходить так далеко просто ради поимки уличного вора?

Офицер похлопал Дункана по плечу и попросил его выйти в коридор. Очевидно, он счел рубашку и спортивные штаны вполне подходящей одеждой для продолжения разговора.

– Еще раз приношу извинения за то, что ворвался к вам, – начал офицер, – но туристы приезжают и тут же уезжают, вот почему преступник выбрал вас. У нас есть несколько сообщений о подобных преступлениях в этом районе, и всегда ужасно трудно успеть получить информацию до того, как пострадавшие покинут город. Конечно, я понимаю, что это последнее, о чем вы хотели бы беспокоиться во время отпуска…

– Тем не менее это правильный поступок. Я рад, что вы пришли. – Дункан улыбнулся, хотя в душе был явно зол на себя. Если именно это причина прихода офицеров, он был дураком, позволив этому произойти. Ему следовало бы вести себя иначе, настойчивее дать понять Джине, что он не хочет, чтобы о преступлении сообщали, и сделать это еще до того, как тот назойливый портье узнал, что произошло. – Мы должны были позвонить вам сами, знаю, просто я был взвинчен прошлой ночью.

– Значит, сейчас вам лучше? – Офицер вытащил из заднего кармана маленький блокнот и ручку. – Сможете составить заявление?

– Да. Думаю, да.

– Хорошо. Можете дать мне паспорт, чтобы я записал ваши данные?

– Он в комнате.

– Сходите за ним, пожалуйста. Он нужен для протокола, – попросил офицер. Хоть это и звучало достаточно правдоподобно, однако когда Дункан вернулся в комнату, чтобы забрать документы, он осознал, что его мысли переключились на более опасные сценарии. Клерк сообщил полиции о его пребывании здесь, и они выяснили, кто он такой и что натворил.

Войдя в комнату, Дункан посмотрел на Джину, которая уже была одета и разговаривала с женщиной-офицером. Ему показалось, что Джина избегает смотреть на него.

– Очень хорошо, сэр, – сказал офицер, как только Дункан вернулся со своим паспортом. Офицер переписал информацию, а затем протянул Дункану блокнот.

– Пожалуйста, опишите все, что помните об этом событии, каждую деталь, особенно внешний вид нападавшего.

Дункан нехотя нацарапал несколько предложений. У него не было никакого желания видеть, как полиция задерживает обвиняемого и затягивает дело.

– Боюсь, я многое забыл. Может быть, из-за шока. И, честно говоря, до этого я выпил несколько кружек пива. А кружки здесь в два раза больше, чем в Америке.

– Пишите все, что помните, – коротко произнес полицейский, а затем вошел внутрь, чтобы пообщаться с напарником. Когда офицер вернулся, он изучал паспорта Дункана и Джины.

– Вы с женой приехали в Европу порознь?

– Да… эм-м… да. – Дункан не думал, что офицер обратит на это внимание, хотя на самом деле это было не так уж трудно объяснить. – Мне пришлось начать наше путешествие немного позже. – Он понизил голос, понимая, что Джина, скорее всего, не помнила, что они приехали в Европу порознь. – Мне нужно было закончить кое-какую работу дома. Это имеет отношение к делу?

– Только в том случае, если вас когда-нибудь вызовут для дачи показаний. Венские власти должны будут иметь возможность связаться с вами обоими. Поэтому мне нужно знать, будете ли вы далее путешествовать вместе.

– До тех пор, пока я не разозлю свою жену. – Дункан пытался вести себя непринужденно, хотя перспектива того, что венские офицеры будут следить за их передвижениями, встревожила его. Он прочистил горло. – Мы будем путешествовать вместе. Да.

– Очень хорошо. Также мы хотели бы иметь информацию о том, где вы планируете остановиться в дальнейшем, чтобы иметь возможность связаться с вами в случае необходимости.

– Вы действительно хотите быть в курсе каждого нашего шага?

– Это проблема? – Выражение лица мужчины стало суровым. – Я понимаю, что это доставляет вам неудобства, но мы действительно серьезно относимся к преступлениям, совершаемым в нашем городе, сэр. Этот человек напал на вас. Я уверен, что вы не хотели бы, чтобы то же самое случилось со следующим туристом, который приедет к нам.

– Нет-нет, конечно нет. – У офицера не было способа узнать, скажет ли Дункан правду, поэтому разумным подходом было бы улыбнуться и согласиться на все, о чем его просят, а потом солгать. – Мы с женой любим быть спонтанными, вот и все. Но да, я сообщу, куда мы направимся дальше, когда сами определимся.

Он протянул офицеру блокнот с написанным им заявлением, надеясь, что их беседа закончена.

– Хорошо, сэр. – Полицейский снова извинился за то, что ворвался к ним. – Надеюсь, что не напугал вас.

– Что ж, это был довольно эффективный сигнал к пробуждению.

Наконец полицейский улыбнулся, и Дункан почувствовал облегчение. Он вернулся в номер, где Джина и второй офицер, очевидно, тоже закончили разговор. Женщина сунула блокнот в нагрудный карман и пожала руку сначала Джине, затем Дункану. Полицейские направились к двери; мужчина достал визитку.

– Когда вы решите уехать, позвоните по этому номеру, – попросил офицер и вручил карточку Дункану.

– Вообще-то, – вставила Джина, – я думаю, мы уедем из Вены сегодня.

Сегодня? Они не обсуждали отъезд. Напротив, они заприметили несколько мест в Вене, которые намеревались посетить. Внезапно Дункан понял, что не понимает, куда клонит Джина. Они двигались не синхронно. Он неловко повернулся, чтобы посмотреть на нее, но Джина настойчиво избегала зрительного контакта. Она продолжала обращаться к полицейским:

– Мы отправляемся в Прагу. У меня там есть подруга, которую мы планировали навестить.

– Можете сообщить адрес? – спросила женщина-офицер.

– Есть место, где с ней можно связаться. Ее зовут Вайолет Шарп, она получает свою почту через Национальный театр марионеток, улица Затецка, 1.

Она помнит адрес, с ужасом осознал Дункан. И когда Джина успела принять такое решение?

Наконец офицеры вышли, и Дункан закрыл за ними дверь. Он почувствовал нервное желание рассмеяться, разрядить сдерживаемую энергию, но лицо Джины было серьезным.

– Что-то не так? – спросил Дункан. Его мысли вернулись к напряжению прошлой ночи. У нее было так много вопросов о Марине – ей даже удалось правильно угадать, что именно ей он позвонил из отеля у озера Валензе. Теперь он шагнул вперед, видя, что Джина отступает, и затем к нему пришла параноидальная мысль, что, возможно, пока его уводили в коридор, другой офицер разговаривал с Джиной о реальном деле. – Эта женщина сказала что-то, что тебя расстроило?

– А что она могла сказать?

– Я понятия не имею, просто спрашиваю. Но ты внезапно форсируешь поездку в Прагу, называешь адрес Вайолет, который еще вчера ты даже не могла вспомнить.

Дункан пытался подловить жену, проверяя, не выдаст ли она себя – не просматривала ли она его бумаги? Он счел разумным сохранить адрес Вайолет на случай, если обстоятельства потребуют, чтобы он с ней связался. Как же неосторожно он поступил, оставив эту открытку!..

– Память в этом смысле забавна, не так ли? – Джина смотрела в стену все с тем же неподвижным и лишенным намека на улыбку выражением лица.

– Джина, в чем дело? – Дункан пытался сдержать нарастающую в нем панику. – Ты ведешь себя странно.

– Я веду себя странно?

– Да. Просто скажи, что у тебя на уме?

Джина все еще стояла лицом к стене, и Дункан подошел, чтобы дотронуться до нее. Когда он это сделал, она повернулась и посмотрела прямо в его глаза, так, чтобы увидеть его первую реакцию на свой вопрос, который потряс его гораздо больше, чем полиция:

– Кто, черт возьми, такой Грэм Бонафер?

* * *

Это произошло в начале апреля, всего за несколько месяцев до отъезда в Европу. Дункан был дома один и готовил ужин, когда услышал звонок в домофон.

– Кто там?

– Грэм Бонафер, – послышался голос.

– Мы знакомы?

– Не напрямую, – ответил незнакомец, – но у нас есть общая знакомая. Джина Рейнхольд.

Дункан впустил мужчину в дом и оглядел свою гостиную, внезапно почувствовав неловкость, осознав, что его посетил человек, который знал Джину и который мог бы сообщить ей о том, что увидел. С тех пор как она ушла, Дункан ничего не сделал, чтобы убрать свидетельства ее прежнего присутствия. Открытки с их выступлений, совместные фотографии – все это до сих пор висело на стенах. Дункан почувствовал укол стыда и печали, думая о последних семи месяцах, о том, что стал словно парализованным – не написал никакой новой музыки, отказался от заказа Марины и не искал других. В доме было грязно – Дункан редко убирался. Какое это имело значение? Уборка предполагала, что он избавится от вещей, оставленных Джиной, что означало бы признание – это больше не ее дом, она ушла. Он пока не был готов, и у него появилось предчувствие, что посетитель был здесь именно по этому вопросу.

Раздался звонок в дверь, и Дункан открыл ее, оказавшись лицом к лицу с молодым человеком. Грэм был высоким и худощавым, с длинными светлыми волосами, телосложение схоже с телосложением Дункана. Определенно хорош собой, хотя немного бесцветен. На нем были недешевые вельветовые брюки, намеренно порванные на коленях, и льняная рубашка. Дункан заметил ожерелье, которое носил Грэм: плетенное из кожи, с турмалиновым камнем.

– Вы из Санта-Фе? – рискнул спросить Дункан.

– Так и есть! – Грэм широко улыбнулся. – Как вы узнали?

В нем есть открытость, подумал Дункан, та открытость, которая приходит от безмятежной жизни.

Дункан лишь улыбнулся и жестом пригласил Грэма сесть на диван.

– Вы с Джиной родственники? Или старые друзья?

– Вроде того. Мой дедушка был крупным инвестором, партнером ее дедушки. Я знаком с ее отцом, – объяснил Грэм. – Я художник, учился у него много лет. Он удивительный человек.

Итак, Грэм был учеником мистера Рейнхольда и, вероятно, должным образом восхищался и внимал учителю. Неудивительно, что они с отцом Джины поладили.

– Как давно вы знаете Джину?

– Около шести месяцев. Мы встретились через несколько недель после того, как она покинула… эм, Нью-Йорк.

Грэм неловко отвел взгляд и, казалось, заметил одну из фотографий Дункана и Джины на стене. Он нахмурился, прежде чем успел взять себя в руки, и Дункан понял причину. Его настроение быстро портилось, и он не был уверен, что хочет знать что-то еще об отношениях этого человека с Джиной.

– Так что же тогда привело вас сюда? – резко спросил он.

– Знаю, это странно, что я вот так вот неожиданно явился, – сказал Грэм, подавшись вперед. – Возможно, мне следовало просто позвонить, но я хотел, чтобы эта встреча прошла вживую.

– Все в порядке. Ну, вот вы нашли меня – и?

– Хорошо, хорошо. Перейду к делу. – Грэм наклонился, поднял сумку, которую принес с собой, и вынул бумаги, скрепленные степлером. Он протянул их Дункану. – Я сам встретился с адвокатом, чтобы избавить вас от хлопот и ненужных трат.

– Это документы о разводе? – Дункан был потрясен. Они с Джиной были женаты так недолго… Он начал принимать этот факт только тогда, когда они внезапно разошлись. И все же на бумаге, юридически, Дункан все еще был связан с Джиной. Он поискал на страницах подпись Джины, знак ее одобрения, но ничего не нашел. – Джина не подписала?

– Ну, я выжидаю момент, чтобы спросить ее. Я имею в виду, что знаю: если покажу ей документы, она задастся вопросом, зачем мне это. Я хочу сделать ей предложение в июне этого года.

– Спустя всего полгода знакомства?

Конечно, Дункан переступал черту, но этот человек, которого он никогда не встречал, объявляет о своем плане жениться на жене Дункана – и ему казалось, что он имеет право быть невежливым.

– Я понимаю, что мы не сможем пожениться еще какое-то время. Развод и тому подобное… Тем не менее я хотел бы, чтобы Джина знала о моих намерениях и о том, насколько я серьезен.

Озвучивать такое человеку, который занимал бо́льшую часть прошлого Джины, – довольно жестоко, если бы это не было результатом простодушия Грэма. Джина никак не могла быть заинтересована кем-то настолько наивным, подумал Дункан, какими бы благими намерениями он ни руководствовался.

– А вы прямолинейны, – усмехнулся Дункан.

– Наверное, да. Я был слишком резок?

– Я вас не обвиняю. Вероятно, так и надо.

– Ну, знаете, правда все равно должна была дойти до вас. Это показалось мне знаком уважения – поговорить с вами напрямую. Я не понимаю, почему мы не можем быть дружелюбны. Джина никогда не говорила, что вы плохой парень.

– Да? Что же она тогда говорила обо мне?

– Простите? – Дункан видел, что заставляет Грэма чувствовать себя неловко, но к черту все это. Пусть ему будет неудобно. Это был шанс Дункана получить некоторые ответы после шести месяцев неопределенности, шести месяцев, в течение которых Джина отказывалась говорить с ним или объяснять ему свое поведение. Она оставила его в таком замешательстве, что он с трудом это выносил. Теперь наконец он мог бы понять решение Джины бросить его и их совместную жизнь – ради чего? Ради этого безвкусного и неопытного незнакомца, сидящего сейчас напротив?

– Я спрашиваю, что она рассказывала обо мне. О том, что произошло. Почему мы расстались. Должно быть, она что-то рассказала.

– Она… эм-м… она не вдавалась в подробности. Вроде как фигурировала другая женщина. Ее подруга.

– Вы имеете в виду Марину.

– Она сказала, что между вами что-то было.

– Между нами ничего не было.

– Послушайте, я… эм-м… Я передаю только то, что она мне сказала.

– Да, конечно, безусловно.

Дункан улыбнулся, чтобы скрыть свое раздражение. Он чувствовал, как в нем поднимается прежний гнев на несправедливость и на бесполезность попыток убедить этого человека в своей невиновности. Это был разговор, который ему следовало бы вести полгода назад с Джиной. Выглядя встревоженным, Грэм начал возиться со своей сумкой.

– Итак, бумаги. Почему бы нам не перейти к ним, чтобы я больше вас не беспокоил? Нужно подписать здесь, здесь и вот здесь.

Но Дункан не собирался так просто сдаваться.

– Могу ли я спросить, каковы ее планы сейчас? Раз уж вы вместе.

– Ее планы? – Грэм опустил бумаги и выдохнул. Он не хотел отвечать, это было ясно, но ему нужна была услуга, и поэтому он, должно быть, чувствовал себя обязанным удовлетворить любопытство Дункана еще немного. – Она подумывала о вступлении в танцевальную труппу в Альбукерке.

– Альбукерке. Не думаете, что после Нью-Йорка это будет выглядеть как шаг назад?

– Это не самый худший вариант. Нью-Йорк может измотать человека.

– Не такого человека, как Джина. Она любила этот город.

– Может, ее чувства изменились?

– Может быть, она хочет думать, что изменились.

– Ну, вы же сейчас не с ней, чтобы быть уверенным в этом, не так ли?

Дункан видел, как Грэм нервничает, оскорбленный намеком на то, что он знал Джину хуже. Но что с того, что он обиделся? Это была правда, разве нет? Разве Джине – его дикой, чудесной Джине – не было бы безумно скучно жить в Нью-Мехико с таким мужчиной, как этот? Дункан сидел лицом к лицу со своим соперником, полный решимости настаивать на реальности женщины, которую он любил.

– Нет, сейчас я не с ней, но в течение последних шести лет был. Мне кажется, я немного знаю Джину.

Грэм сделал паузу, возможно, понимая, что Дункан прав, а затем со вздохом произнес:

– Как бы то ни было. Вы подпишете бумаги? Я пришел лишь за этим.

Грэм снова протянул листы, и на этот раз Дункан принял их.

– Хорошо, тогда я просмотрю их и перезвоню вам. Такой вариант устроит?

Грэм выглядел недовольным.

– Почему не сейчас?

– Я ничего не подписываю, не проверив это со своим адвокатом.

У Дункана не было адвоката, но именно так люди поступали в подобных случаях – консультировались с адвокатами. Оправдание выиграло бы ему время.

– Не знаю, зачем вам нужен адвокат, если только дело не в деньгах. Ее отец, возможно, захочет организовать что-нибудь для вас. Небольшую финансовую поддержку.

– Ради бога, мне не нужны их деньги! – сам того не желая огрызнулся Дункан, но это было действительно перебором. Неужели мистер Рейнхольд выставил его таким отчаявшимся? Грэм поспешил извиниться:

– Да, конечно, я не сомневаюсь. Я ни в коем случае не подразумевал…

– Успокойтесь.

Дункан встал и приветливо протянул руку, думая, что лучше закончить встречу прямо сейчас, пока настроение не испорчено окончательно и он находится на высоте. Он чувствовал, что держит ситуацию под контролем – не только потому, что он не сделал того, чего хотел Грэм, но и потому, что заметил ненадежность связи этого человека с Джиной. Грэм провернул это дело самостоятельно, а значит, развод не обязательно был тем, чего хотела сама Джина. По крайней мере, такая вероятность существовала.

* * *

В начале следующей недели Грэм позвонил, чтобы спросить, встречался ли Дункан со своим адвокатом. Тот ответил, что нет, и когда Грэм позвонил снова, сказал, что документы, похоже, потеряны. Грэм предложил прислать еще один экземпляр. Еще несколько недель Дункан избегал его, утверждая, что все еще ждет своего адвоката, пока Грэм не пригрозил снова появиться в его доме. Через две недели он уезжал с Джиной в Европу, где надеялся сделать предложение.

– Куда именно в Европу? – спросил Дункан, объяснив, что у него самого намечается там несколько встреч. Его хороший друг Блейк переехал в Лондон, и он отправится к нему на собеседование по поводу работы в его лондонской рекламной фирме. – Для их музыкального отдела. Мой друг уже некоторое время зовет меня.

– Очень жаль, но мы будем в Германии, – ответил Грэм.

– Хорошо, если мой адвокат не разберется с вопросом до вашего отъезда, я приеду в Германию и доставлю бумаги сам.

– Зачем вам это? – Даже Грэм начал что-то подозревать. – Слишком много телодвижений.

– Ну, я доставил вам много неприятностей, не так ли? Кажется, это меньшее, что я могу сделать.

Неделю спустя, когда Грэм объявил, что уезжает в Берлин, он сообщил Дункану контакты: «Отель де Рим. Рядом с Потсдамской площадью».

Тем временем Дункан дал Грэму название отеля в Лондоне, хотя на самом деле у него не было намерения посещать Лондон и номер он не бронировал. Однако он предположил, что Грэм не потрудится проверить, и оказался прав. Дункан чувствовал себя виноватым из-за того, что лгал таким образом, но он сказал себе, что не так уж обманывает Грэма, что он даст мужчине то, чего он жаждет, и наконец подпишет бумаги, если окажется, что Джина тоже этого хочет.

Но сперва он обязан узнать: хочет ли этого Джина?

Он разработал план. Для начала сказал Грэму, что маршрут его путешествия со стыковочным рейсом пролегает через Франкфурт, а не через Берлин, и уточнил, не мог бы Грэм встретиться с ним там? Тот согласился, хотя его тон по телефону свидетельствовал о растущем раздражении из-за проблем, возникающих в таком элементарном деле, однако настроение Грэма не то чтобы сильно беспокоило Дункана. Он прибыл в Берлин как раз в тот момент, когда, по его расчетам, Грэм должен был уезжать, и взял такси прямо до отеля. Дункан думал только о Джине, беспокоясь, что она, возможно, отправилась с Грэмом и теперь может оказаться не на месте, но он полагался на замеченную в Грэме предрасположенность к чрезмерной сентиментальности: тот наверняка не стал бы портить сюрприз с предложением руки и сердца, раскрыв девушке, что поводом для поездки во Франкфурт являются документы о ее разводе. Фальшивая причина была не принципиальна, имело значение лишь то, что Джина достаточно доверяла Грэму, чтобы остаться.

Прибыв в отель, Дункан спросил о Грэме на стойке регистрации, дабы убедиться, что мужчина действительно уехал.

– Мистер Бонафер уехал этим утром.

– О, как жаль! Деловая встреча в последнюю минуту, полагаю. Он предупреждал, что такое может случиться.

– Вы его друг?

– Его и Джины Рейнхольд. Мы вместе учились в колледже. Вероятно, она уехала с ним?

– Не знаю, сэр. Я могу позвонить в ее комнату, если вы назовете свое имя.

– Спасибо, да.

Вместо своего имени он назвал имя хореографа, который нанял его сочинять музыку для своего первого шоу, – одноклассника, который свел его с Джиной. Портье опустил трубку.

– Мисс Рейнхольд говорит, что сейчас спустится.

* * *

Дункан ждал, расхаживая по фойе, а затем заставил себя сесть в большое кожаное кресло лицом к лифтовому холлу. Наконец открылся лифт, Джина вышла и начала искать глазами знакомое лицо. Она коротко подстригла волосы и теперь без ниспадающих локонов ее прическа казалась девчачьей, а лицо – более юным, как будто время повернулось вспять. Она влетела сияющая, ожидающая сюрприза, старого друга, готовая рассмеяться и обнять кого-то знакомого в этой очень странной части мира, только что оставленная своим возлюбленным в незнакомом городе в одиночестве. А потом она увидела Дункана и перестала улыбаться. Она остановилась как вкопанная и просто смотрела на него, скрестив руки на груди.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, когда Дункан подошел.

– Прости, что застал тебя врасплох. Мне нужно было поговорить с тобой.

– Застал врасплох? Как ты меня нашел? Кто тебе сказал, что я здесь?

– Грэм. Он связался со мной несколько недель назад.

– Зачем? Он знает, что ты сейчас здесь?

– Нет-нет, этого он не знает. Но как я уже сказал, Джина, я должен был поговорить с тобой.

Весь этот разговор проходил в романтичном вестибюле отеля, между мраморными колоннами и бархатными диванами, среди чисто европейских штучек, что придавало всему происходящему кинематографичности и нереальности. Дункан чувствовал себя немного нелепо, делая настолько громкие заявления, которые, казалось, совсем ему не присущи, но Джине-то они действительно подходили. Другая женщина, возможно, была бы смущена подобным драматизмом, но он знал, что больше всего на свете Джина любит смелые жесты, и поэтому он надеялся, что его поступок может быть воспринят ею благосклонно.

– Просто выслушай меня, – продолжил он. – Грэм пришел ко мне с просьбой подписать бумаги о разводе. Он планировал… Ну, он бы не хотел, чтобы я рассказывал тебе.

– Я предполагаю, он не хотел бы, чтобы ты вообще говорил со мной.

Резкость Джины сбила Дункана с толку. Она казалась такой сердитой из-за того, что он пришел. Почему же ей так неприятно видеть его?

– Послушай, я знаю, это эгоистично с моей стороны, но я должен был сказать тебе, что я чувствовал – что я чувствую.

Между тем Джина начала догадываться о сути происходящего:

– Это ты отправил его в поездку во Франкфурт!

– Я должен был, я…

– Из-за документов о разводе? И зачем ему держать это в секрете? О боже, он собирается сделать предложение, не так ли?

То, как она это сказала, без энтузиазма, даже с ноткой смущения, дало Дункану возможность продолжить:

– Да, он собирается сделать предложение. Итак, он пришел попросить меня подписать бумаги, а я физически не смог этого сделать. Я не хочу разводиться. Возможно, брак был ошибкой в определенном смысле – это было слишком рано, мы были неустойчивы, и я думаю, что мы оба напугали самих себя. Но даже если мы боялись того, что значит быть вместе, из этого вовсе не следует, что мы этого не желали. Я знаю, чего я хочу. Я все еще хочу тебя.

Он ожидал ее реакции: слез, кулаков, чего-то еще, но вместо этого Джина повернулась и пошла к стойке регистрации, что-то сказала мужчине на ресепшене, а затем вышла через вращающиеся двери. Дункан не был уверен, что делать: то ли ждать, то ли догонять. Оглядываясь назад, он мог бы сказать, что ему определенно следовало побежать за Джиной, но в то время он все еще был сбит с толку и в некотором смысле ошеломлен их встречей. Через мгновение он подошел к мужчине на стойке регистрации и спросил, что ему сказала молодая женщина.

– Что она ушла и вам не стоит утруждать себя ожиданием.

Но он все равно ждал. Каким бы бесполезным это ни казалось, он был слишком несчастен, чтобы делать что-либо, кроме как сидеть, ссутулившись, в кресле и размышлять обо всех своих ошибках.

Прошло несколько часов – достаточно много времени, чтобы ему пришло в голову: Грэм, возможно, уже возвращается из Франкфурта еще более разъяренный, поскольку уже знает от Джины, что Дункан приходил к ней. Еще через час он начал задаваться вопросом, не предполагала ли Джина, что он все-таки останется ждать, и теперь попросту не собиралась возвращаться. Могла ли она быть настолько полна решимости избегать его, что заселилась в какое-нибудь другое место? Дважды он подходил к сотрудникам за стойкой регистрации, чтобы спросить, не поступало ли каких-нибудь сообщений от Джины Рейнхольд, но они заверили его, что никаких сообщений не было.

Спустя несколько часов, проведенных за чтением газеты или хождением кругами на улице, Дункан начал ощущать себя ненормальным. Должно быть, он проделал весь этот путь, чтобы сказать Джине то, чего у нее не было желания слышать. Она не хотела давать ему еще один шанс. Она нашла другого мужчину, которого полюбила, и этот мужчина в отличие от него не дал ей повода чувствовать, что он ее подведет.

Отчаявшись, он встал, собираясь уходить, когда увидел, что к нему направляется один из администраторов.

– Это вы ждали Джину Рейнхольд?

– Да, верно. Какие-то вести от нее?

– Не от нее. Из больницы. С мисс Рейнхольд произошел несчастный случай.

У Джины был с собой ключ от отеля, и нашедший ее позвонил в отель и попросил уведомить тех, кто был с ней. Девушка-администратор спросила Дункана, знает ли он, как можно связаться со спутником мисс Рейнхольд.

– Она сказала мне, что его нет в стране. Пока он не вернется, я могу присмотреть за ней.

Он помчался в больницу на такси – действительно, повезло, что ему вообще сообщили.

В клинике, располагавшейся на Луизенштрассе, на стойке регистрации Дункану сообщили, что никто, кроме членов семьи, не может получить информацию о состоянии Джины или поговорить с ее врачом. Дункан честно объявил, что он муж Джины. Вскоре после этого вышел врач. Он объяснил, что девушка упала на строительной площадке на Потсдамской площади и получила сотрясение мозга и внутричерепной отек. Она была без сознания несколько часов и очнулась всего полчаса назад, дезориентированная и неспособная сказать, где она находится и как она здесь оказалась.

– На данном этапе невозможно определить тяжесть повреждения ее сознания. Я говорю вам это, чтобы вы не переживали, когда зайдете к ней. Скорее всего, она вас даже не узнает.

Дункан почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Неужели Джины, которую он знал, больше нет? Был ли он виновен в этом? Возможно, она не пошла бы на эту прогулку, если бы он не появился, или не была бы в таком взбудораженном состоянии, чтобы потерять равновесие. В своей эгоистичной неспособности отпустить ее он уничтожил ее, самую замечательную женщину, которую когда-либо знал!

Дункан вошел в палату, с трудом заставляя себя взглянуть на нее, хотя когда он это сделал, с облегчением обнаружил, что она даже не выглядит раненой. Голова была перевязана, но лицо не изменилось, оставаясь по-прежнему прекрасным, выражение было удивительно сосредоточенным, спокойным и добрым.

– Бедняжка, – с сочувствием сказала Джина, что крайне удивило Дункана. Он слегка охнул и почувствовал, как теплая слеза катится по его щеке. – О, не плачь, – продолжила она, – я в порядке, детка, в порядке! – Дункан посмотрел на нее, пораженный теплотой. Он так давно не видел этого взгляда, с тех пор как она уехала в Вену прошлым летом! Он даже не знал, как сильно жаждал именно этого. – Я просто немного сбита с толку. Мне сказали, что я в Берлине.

– Так и есть. Мы в Берлине.

– Мы отправились в путешествие? Наш медовый месяц?

Он уставился на нее, пытаясь осмыслить ее слова. Она действительно верила, что они приехали в Германию вместе, что они все еще пара? Могла ли она забыть прошедший год, его ошибки, все те глупые события, которые произошли между ними?

Чувство неустойчивости было ошеломляющим – Джина верила, что они только начинают свою совместную жизнь. Она понятия не имела, что эта возможность была уничтожена. Дункан шагнул вперед и сел на край ее кровати. Он гадал, что должен сказать ей дальше, чтобы опровергнуть это ее заблуждение. Она явно была не в себе. Настоящая Джина давным-давно отказалась быть с ним.

Но как он мог сказать ей это, когда теперь видел в ее глазах, что она действительно хотела его? Джина была переполнена эмоциями – ужас, который она пережила, пробудил ее к тому, что имело значение, и подтолкнул ее сказать то, на что она иначе не осмелилась бы:

– Я хочу начать жить по-настоящему, двигаться вперед, завести ребенка! Давай сделаем ребенка в это путешествие, нашего ребенка! Давай сделаем это, пожалуйста!

Дункан вглядывался в ее лицо, в этот прелестный рот, слегка приоткрытый в ожидании, в полузакрытые глаза, которые умоляли его присоединиться к ней в забвении. Он придвинулся ближе, чтобы ощутить ее сладкое, знакомое дыхание, и прежде чем он смог сформулировать какие-либо возражения, прежде чем он смог собраться с силами, чтобы развеять ее непонимание, она наклонилась к нему, дотронулась до его лица и, как персонаж из его снов, привлекла его к себе для поцелуя.

* * *

Дункан знал, что не сможет оставить Джину в Берлине и уж точно не в берлинской больнице. Грэм скоро вернется. К этому времени даже такой простак понял бы, что его надули. Возможно, он догадался о причине, возможно, нет, но как бы там ни было, он, скорее всего, позвонит в отель, чтобы оставить там сообщение для Джины. И когда он это сделает, ему, весьма вероятно, сообщат о ее травме, и он сядет на первый же рейс до Берлина. Все это произойдет очень быстро, а врачи Джины говорили Дункану, что они хотели бы оставить ее для дополнительных анализов и наблюдения. Что можно было предпринять? Дункан не знал, как устроена эта страна, не имел здесь никаких связей, почти не говорил на немецком языке. Он понял, что ему нужна помощь, и задумался, к кому обратиться.

Была одна медсестра, которая выбивалась из общей массы. Ее звали Грета, и она была старше остальных, настоящий профессионал из Восточной Германии. Чтобы расположить к себе Дункана, привилегированного американца, она начала предлагать услуги: она могла бы купить Джине лучшее постельное белье или дополнительную подушку, она могла бы принести ей более вкусную еду из ресторана. Дункан быстро понял, что перед ним женщина, которая прошла через лишения и кое-что смыслит в выживании. Он решил рискнуть и рассказал ей – не всю правду, он бы не осмелился этого сделать, – но столько, сколько было необходимо.

– Не могли бы вы посоветовать мне, что делать, если мне нужно быстро и тихо вывезти мою жену из Берлина?

Зная, что лучше не задавать лишних вопросов, медсестра посоветовала найти клинику в другом регионе и придумать причину для перевода. Дункан мог бы сказать, что у Джины там имеется знакомый врач, или друзья, или семья, которая будет рада увидеть ее и позаботиться о ней, пока девушка приходит в норму.

Следующие несколько часов были безумными. Сначала Дункан заручился помощью Греты в поиске небольшой клиники в Швейцарии и остановился на той, которая показалась ему наиболее подходящей. Затем он вернулся в отель Джины и сообщил портье, что их постоялице понадобятся в больнице ее вещи. Администратор разрешила ему подняться в номер; Дункан побросал все принадлежащее его жене в чемодан и поспешил поскорее убраться. По дороге обратно в больницу он просмотрел вещи и забрал все, что могло разрушить иллюзию. Например, открытку для Вайолет, которую Джина еще не отправила, или записную книжку, в которой содержалась информация о новых контактах в Санта-Фе: телефонные номера коллег в ее танцевальной студии и друзей, которых она завела благодаря Грэму. Дункану пришлось выбросить и ее дневник, в котором он нашел множество записей о ее новой жизни. Он чувствовал себя виноватым, читая столь личные заметки, но сказал себе: если обнаружит там нечто, что убедит его, будто он поступает неправильно, что она была счастливее с Грэмом, чем с ним, тогда он откажется от своего обмана.

Вместо этого он наткнулся на отрывок, давший ему как раз ту надежду, в которой он нуждался, чтобы идти дальше:

«Каждое утро, когда я просыпаюсь с ним в Санта-Фе, мне кажется, что я не в том месте. Из моего окна я должна слышать не птиц, а гудение улиц Манхэттена. Это не должен быть Грэм, протягивающий руку, чтобы погладить меня по волосам, это должен быть Дункан, целующий меня в губы, пока я сплю. Когда это изменится? Когда эта жизнь станет похожей на мою жизнь?»

Прочитав это, Дункан понял, что должен действовать. Он обязан вывезти Джину из Берлина до того, как Грэм найдет ее, но для этого нужны деньги. Клиники были дорогими, поездки тоже, и он не мог позволить себе ни того, ни другого. Итак, он сделал то, о чем еще вчера не мог и помыслить. Он позвонил Марине Дю Белле.

– Дункан Леви? – Она была удивлена, услышав его голос. Они не разговаривали шесть месяцев, с тех пор как он покинул проект, который она заказала. Тот разговор был коротким: он дал ей понять, что не может видеться с ней или быть каким-либо образом связанным с ней после того, что произошло, и все же она все еще настаивала на том, чтобы заплатить ему хотя бы часть того, что обещала.

Он отказался от денег, не желая пользоваться ее чувством вины, однако теперь он был вынужден сделать именно это.

– Привет, Марина, я… эм-м… Извини, что звоню ни с того ни с сего.

– Ты в порядке? У тебя взволнованный голос… что-то не так?

Дункан не знал, что придумать. Он не хотел, чтобы Марина была в курсе всей ситуации, поэтому решил поведать только то, что он был в Берлине и нуждался в деньгах.

– Я попал в небольшую передрягу. Иначе я бы тебя не побеспокоил.

– Я рада, что ты позвонил. Мне было так стыдно из-за тебя и Джины…

Вот оно – точка, на которую нужно было надавить, способ попросить об услуге, в которой он нуждался.

– На самом деле это как раз связано с Джиной. Кажется, она наконец-то готова простить меня. Я бы хотел взять ее с собой в путешествие, начать все сначала, что-то в этом роде. Но поездки стоят денег, и… ну, я никогда не чувствовал себя вправе принимать то, что ты предлагала раньше…

– Ясно. – Марина вздохнула. – Я поняла.

Дункан почувствовал, что немного обидел ее, и это вызвало у него сожаление. Но он понимал, что у него нет выбора, нет пути назад. Марина пообещала, что переведет тридцать тысяч долларов в цюрихский банк.

* * *

Дункан с Джиной взяли такси до Потсдамской площади и сели на поезд, направлявшийся в Цюрих. Он нервничал всю дорогу, представляя, как полиция или охранники контрольно-пропускного пункта отводят его в сторону с вопросами, но по итогу никто не подошел к ним и даже не попросил показать паспорта. Пока они пересекали границу, Дункана осенило, что впервые в истории турист в Европе может беспрепятственно перемещаться из одной страны в другую, может незаметно двигаться между двадцатью государствами. План, каким бы безумным он ни был, обретал форму – он сбежал с Джиной.

В Цюрихе Дункан вздохнул с облегчением. Культура анонимности, характерная для швейцарских банков, похоже, распространялась и на больницы. Он дал понять руководителю клиники, что конфиденциальность для них очень важна, подразумевая, что его жена являлась значимой фигурой на родине. Благодаря статусу Джины как подающей надежды старлетки или наследницы, или что там они себе представляли, в медицинских журналах она значилась швейцарской Джэйн Доу. Никто в Берлине не знал, где находится Джина, поскольку Дункан намеренно оставил название другой больницы. Даже если бы Грэм обзвонил клиники в соседних странах, маловероятно, что он нашел бы эту, довольно малоизвестную, и как только они покинут Цюрих, их с Джиной будет практически невозможно найти. Детектив мог бы проверить крупные европейские отели, но ни у кого не было ресурсов, чтобы следить за небольшими гостевыми домами. Несмотря ни на что, было бы лучше какое-то время придерживаться более спокойных районов на случай, если Грэм донес свою историю до прессы или полиции.

В последующие дни Дункан занимался мелкими делами. Он нашел ювелира и зашел купить два подержанных обручальных кольца. Свое-то он привез с собой, но не подумал взять кольцо Джины, и у него не было ни малейшего представления, где оно находилось. В магазине же он нашел два очень похожих на ту пару, которую они выбрали вместе. Хотя когда Дункан отдал Джине ее кольцо, обнаружилось, что оно слишком свободно сидит на ее пальце.

Затем он завел новый автоответчик для сообщений, на случай, если Джина решит проверить тот, которым они когда-то пользовались.

Дункан начинал верить, что ему удалось скрыться, тем более что в газетах, которые он проверил, не было ни слова об исчезновении Джины. Казалось, его преступление никого не интересовало. И только в тот вечер, когда они ужинали в «Валензе», розовощекий мужчина за угловым столиком узнал Джину.

– Извините, что пялюсь, – сказал мужчина, когда Дункан подошел поговорить с ним, пока Джина была в ванной, – просто дама, с которой вы ужинаете, выглядит точно так же, как девушка в берлинских газетах.

Все же ее история – несчастный случай, исчезновение или и то и другое – не осталась незамеченной. Более того, она получила достаточное освещение, чтобы добраться до Швейцарии. Что еще хуже, в статье была фотография. Дункан мог только представить, как это выглядело: Грэм предоставил какой-нибудь снимок с ее отпуска, и таблоиды сошли с ума. Заголовок гласил бы: «Похищение в романтическом отпуске!», а ниже описание молодой туристки, которая потеряла память и была похищена одержимым мужем, от которого она уже давно ушла.

– Что за девушка в берлинских газетах? – с колотящимся сердцем спросил Дункан, изображая невинность.

– Девушка ударилась головой и потеряла память. Когда ее жених вернулся, оказалось, ее увел другой мужчина.

– Экстравагантный способ сбежать от свадьбы, – добродушно заметил Дункан, и, к его огромному облегчению, мужчина рассмеялся:

– В этом вы правы.

– Надеюсь, что моя жена не считает брак со мной таким же ужасным.

– Уверен, что нет! – Незнакомец снова рассмеялся и во второй раз извинился. – Видимо, я просто перепутал. Мне жаль, если я смутил вашу жену.

– Нет-нет, вовсе нет. Я поделюсь с ней этой историей, она найдет ее забавной.

Дункан пожал руку незнакомцу, а затем отошел, чтобы присоединиться к Джине, все это время скрывая свою панику. Ее история была опубликована. Кто угодно может узнать ее в любое время. Однако если бы Дункан позволил себе остановиться и подумать о рисках, по-настоящему подумать, он не смог бы продолжать. У него не было долгосрочной стратегии, не было ни малейшего представления о том, как этот обман может закончиться счастливо для кого-либо, но в данный момент он был сосредоточен на здесь и сейчас, на любых махинациях, которые необходимы, чтобы не попасться. Его целью было просто продлить это еще немного – любовь, которую Джина, казалось, питала к нему, безграничную преданность, которую он тогда испытывал к ней.

Для этого ему пришлось бы вмешаться в переписку Джины. Ее отец, Вайолет, Грэм… любой контакт с этими людьми легко навлек бы на него подозрение, если не полностью разоблачил бы его уловку. К счастью, ему удалось убедить Джину, что звонок домой может расстроить ее отца, но он все равно должен разобраться с письмом, которое она планировала отправить. Вместо настоящего письма он передал мисс Арнер пустой конверт с неправильным адресом и сохранил оригинал на случай, если ему понадобится написать от имени Джины.

Позже, в свой первый вечер в Вене, выслушав сообщение мистера Рейнхольда, Дункан решил, что пришло время написать письмо, дабы успокоиться. Вернувшись после телефонных звонков, он перечитал письмо Джины, собирая подсказки о стиле, который она использовала в отношениях со своим отцом:

«Дорогой папа, пишу тебе из деревеньки недалеко от Цюриха, где мы с Дунканом отдыхаем после Берлина. Берлин одновременно захватил и утомил нас. Уверена, он бы тебя вдохновил. Здесь всюду прошлое разбивается вдребезги и перерождается в нечто новое. Представь себе целый город, который стремится стереть собственную историю…»

Дункан не мог не улыбнуться, читая это: Джина, которая ничего не помнила о Берлине, тоже лгала! Правда, она делала это из лучших побуждений, чтобы избавить отца от беспокойства по поводу ее травмы, но она не просто немного искажала правду, она излагала чистую ложь. Так много в ее письме было лживым, что он смог сохранить большую его часть, исключая только упоминания о том, что он был с ней. Во вступление, которое он переписал заново, Дункан добавил еще два абзаца ее взволнованным, округлым почерком.

«Я ломала голову над тем, как много из этого рассказать тебе, поскольку мы так далеко и ты можешь волноваться. Хотя уверяю тебя, что для этого причин нет. Я в порядке, даже более чем. Тебе, вероятно, нужно узнать об этом от меня, тем более что Грэм может прийти к тебе – возможно, уже пришел, – и создать ложное впечатление. Я представляю, к каким спекуляциям он мог прибегнуть. Поэтому я хочу, чтобы ты услышал эту историю от меня».

Затем Дункан более или менее точно описал, что произошло в Берлине, что Грэм ушел на встречу, что она вышла прогуляться и получила травму.

«Я уверена, что это, должно быть, очень страшно слышать, и Грэм мог предположить, что я ушла от него только потому, что я не в себе. Но я – это я, папа, я действительно такая. Этот несчастный случай поверг меня в шок. Я проснулась словно чужая в собственной жизни, и внезапно мне стало так ясно – я жила не так, как мне нужно. Одна вещь, которую я почувствовала с некоторой грустью, но и с облегчением, потому что вовремя спохватилась: я не хочу быть замужем за Грэмом Бонафером. Он хороший человек, я это знаю, и он любит меня, и, может быть, я даже немного люблю его. Но этого недостаточно. Не так, как я хочу любить человека, за которого выйду замуж. Что же касается Дункана…»

На этом моменте Дункан остановился, обдумывая, что именно можно было бы сказать о себе. Он мог бы, например, написать, что они воссоединились и путешествуют вместе, но он беспокоился, что сделать это сейчас – значит усилить тревогу Грэма.

– Видите, – сказал бы Грэм, – она явно не в себе, если так быстро побежала обратно к Дункану.

А вот если бы Джина путешествовала одна в течение нескольких недель, а затем решила дать Дункану еще один шанс, то кто мог бы придраться?

«Я прекрасно понимаю, что Дункан причинил мне боль в прошлом. Но этот несчастный случай заставил меня почувствовать, что мне нужно дать себе немного времени, чтобы разобраться в своих эмоциях. Теперь я решила немного попутешествовать одна. Может быть, поеду в Рим, или в Париж, или в Будапешт – я напишу тебе снова или позвоню, как только немного освоюсь, но сейчас я хочу, чтобы ты знал: у меня все хорошо и тебе не нужно беспокоиться.

А пока, я надеюсь, тебе не очень жарко летом в Санта-Фе. Носи шляпу – может быть, я подберу тебе новую, что-нибудь стильное из Парижа или Рима. Скучаю по тебе, папочка, и люблю тебя.

Твоя дочь,

Джина»

Когда Дункан закончил и немного поразмыслил, письмо показалось ему подходящим для отправки. Конечно, это давало достаточно убедительное объяснение тем событиям, которые Грэм, возможно, уже изложил отцу Джины. Но какая из двух версий более правдоподобная? Что Джина решила сбежать, дабы обдумать свое будущее и предложение Грэма, или что ее похитил Дункан, держа в состоянии постоянной иллюзии? Вторая история звучала настолько возмутительно, что если бы он не жил в этой дикой реальности ежедневно, он бы сам в нее не поверил. Письмо вышло так хорошо (даже почерк соответствовал почерку Джины), что Дункан представил, как он будет писать снова. По этой причине он сохранил и открытку Вайолет, на случай, если у него появится повод написать ей.

Ему тогда и в голову не приходило, на какой большой риск он шел, держа эти вещи при себе. Ведь однажды Джина может наткнуться на них и он попадет в ситуацию, подобную той, с которой столкнулся сейчас.

* * *

Стоя перед ним в их номере, потерянная, но в то же время решительная Джина описывала события прошлой ночи, которые заставили ее спросить о Грэме Бонафере.

– Я не могла уснуть и подумала, что надо бы написать письмо, поэтому пошла искать бумагу. Я не смогла найти канцелярские принадлежности, но помнила, что ты хранишь их в своей папке, и решила взять оттуда листочек. Я достала один – и тут выпала открытка с адресом Вайолет и обратным адресом из «Отель де Рим». Ты не упомянул, что мы там останавливались, поэтому я позвонила им из любопытства, и они сказали, что для меня оставили сообщение. Некий Грэм Бонафер.

Дункан молча стоял, слушая все это. На его лице выступил пот. Он был в шаге от того, чтобы открыть правду, которую, как он предполагал, она уже знает. Если она зашла так далеко, то ничто не помешало бы ей поговорить с Грэмом, который рассказал бы ей всю историю от начала до конца. Но даже если они и не разговаривали, Джина, должно быть, сама дошла до определенных выводов. Ее брови нахмурились, глаза расширились, лицо одновременно выражало замешательство, страх, надежду и, как Дункан почувствовал, подобие нежности.

«Она не знает», – мелькнуло в голове. Значит еще есть шанс.

– Грэм – друг твоего отца. Бывший его ученик. Художник из Санта-Фе.

Дункан слегка удивился, что так буднично изложил эту информацию. Джина тоже казалась несколько обезоруженной его спокойным объяснением.

– И почему друг моего отца звонит мне?

– Джина, – мягко начал Дункан, пытаясь потянуть время, – я понимаю, что тебя сейчас одолевают смутные сомнения. Ты задаешься вопросом, не нарочно ли я спрятал эту открытку. И должно быть, думаешь, что если я это сделал – значит, я скрываю от тебя другие вещи.

– Ты так и не отправил письмо моему отцу! – выпалила она. – Я и его нашла в папке.

– Хорошо, да. Я могу все это объяснить. Я собирался… я не планировал вечно держать тебя в неведении, но ты пережила травму, и я не хотел сразу давить на тебя. – Дункан сделал шаг от нее, скрестив руки на груди и обдумывая дальнейшие слова. – Итак, начнем с Вайолет. Ты права, я какое-то время скрывал ее адрес – хотя сохранил его только потому, что знал: мы нанесем ей визит в какой-то момент, когда ты будешь готова. Вот только Вайолет непредсказуемая, и если бы мы навестили ее, она могла бы сказать что-нибудь…

– Сказать что?

Он взял ее за руку, подводя к кровати, создавая ощущение заботы, хотя на самом деле ему просто требовались дополнительные секунды, чтобы сформулировать свой ответ.

– Это был нелегкий год для тебя, и после несчастного случая еще бо́льшая дезориентация стала бы, скажем прямо, вовсе не тем, что тебе необходимо.

– Ну теперь-то я справлюсь! – настаивала Джина, хотя на ее лбу появились озабоченные морщинки. – Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты рассказал мне.

Дункан вздохнул.

– Произошла ссора.

– Ты уже говорил, с Вайолет.

– Нет, я так сказал, чтобы защитить тебя. Разлад был с твоим отцом.

– С моим отцом?

– Вы перестали разговаривать, поэтому я не мог допустить, чтобы ты звонила или отправляла ему письма. Или встретилась с Вайолет, если уж на то пошло, поскольку она не из тех, кто держит рот на замке.

Джина недоверчиво, искоса смотрела на него.

– Но что такого ужасного мог сделать мой отец?

– Я не говорил, что нечто ужасное. Он человек, он тоже иногда эгоистичен.

То, что началось как ложь, сказанная из соображений целесообразности, становилось маленьким актом мести. Было время, когда Дункан умолял отца Джины помочь смягчить ее гнев, направленный на него, убедить ее простить его ошибки, однако мужчина отвернулся от него.

– Расскажи мне, что случилось, Дункан, – попросила она, теряя терпение.

– Я не хотел заставлять тебя переживать это заново, но ладно. Ты поехала в Санта-Фе навестить его, и он пытался убедить тебя остаться. Отдохнуть от Нью-Йорка на некоторое время. Ты знаешь, как он постоянно настаивает на том, чтобы проводить с тобой больше времени, и он очень хотел, чтобы ты была только с ним, подальше от меня.

– Значит, проблема в тебе? – Подозрительный взгляд снова вернулся.

– Нет-нет. Я имею в виду, он не самый большой мой поклонник, но ты и так это знаешь, однако твоя ссора не имела ко мне никакого отношения. – Джина, казалось, уже была готова во всем обвинить его. Дункан не должен давать ей никаких оснований для этого. – Пока ты там гостила, мне позвонил художественный руководитель «PS 122». Он хотел, чтобы ты спродюсировала пьесу для их весеннего фестиваля, и я пытался сообщить тебе, вот только твой отец предпочел не передавать эту информацию. Тебе пришлось бы вернуться в Нью-Йорк, а он не хотел, чтобы ты уезжала.

Дункан наблюдал, как Джина восприняла эту информацию, понимая, насколько значимым было бы это приглашение, и зная, насколько убедительной была история, потому что в основном она была правдивой. «PS 122» было местом, которое она впервые посетила с Вайолет еще в школе; представление, которое она там увидела, вдохновило ее на фантазию о переезде в Нью-Йорк. Поставить там собственную работу означало бы осуществить одно из ее мечтаний.

– Так что же произошло? – Ее голос теперь звучал неуверенно, тихо, по-детски.

– Твое место отдали другому человеку. – Дункан кивнул и выдохнул, как будто наконец-то раскрыл все свои секреты. – Ты была так обижена и зла… Из-за этого ты поссорилась с отцом. Ты не рассказала мне подробностей, просто сообщила, что поняла: он вмешивается в твою жизнь нездоровыми способами и тебе следует держаться от него подальше. Это была одна из причин поездки – сбежать. Мы оба знали, что ситуация была бы менее болезненной, если бы ты отвлеклась, а твой отец не смог бы связаться с тобой. Хотя, естественно, он бы попытался. Я могу лишь предполагать, но убежден, что именно по этой причине тебе звонил Грэм Бонафер. Чтобы убедить тебя вернуться к отцу.

– Это безумие. Какой-то незнакомец звонит, потому что мой отец не хочет…

– Настолько плохо все стало между вами. – Джина закружилась по комнате, беспокойно двигаясь, как она всегда делала, когда что-то нарушало ее понимание. – Ты можешь позвонить в театр и убедиться, если хочешь. Художественный руководитель должен помнить.

Джина услышала это и притормозила. Вероятно, ей пришло в голову, что Дункан не стал бы лгать о деталях, которые можно так легко проверить. Более того, даже если Джина и не возражала против попыток отца контролировать ее, со временем она начала их осознавать.

– Нет, – сказала Джина более спокойно. – Зачем? Я тебе верю.

– Мне жаль, милая. – О, в тот момент Дункан и впрямь испытывал сожаление по поводу многих вещей! – Прости, что я не сказал тебе раньше. Я не хотел лгать, но после всего, с чем ты столкнулась, заставить тебя усомниться в твоей связи с отцом казалось слишком жестоким.

Это была правда, поэтому слова прозвучали убедительно, – и это было самой ужасной частью разговора. Так жестоко заставлять Джину сомневаться в своем отце посреди всей той неопределенности, с которой она столкнулась! И все же именно это он делал сейчас.

В течение нескольких минут после того, как он ей высказался, его жена тихо сидела на краю кровати, и он даже предположил, что ее мысли и настроение наконец пришли в норму. Но затем довольно неожиданно она подошла к гостиничному комоду и начала бросать одежду в чемодан.

– Ты собираешь вещи? – Дункан старался, чтобы его голос не звучал нервно, хотя это действие могло означать разные вещи: что она намеревалась вообще покинуть Вену или Европу – или что она намеревалась оставить его. Неужели она ему не поверила?

– Как я и сказала офицерам, – просто ответила она, – я бы хотела уехать сегодня.

– Значит, в Прагу?

– Если у тебя нет каких-либо возражений. Теперь, когда я знаю правду, – продолжила она, – мне нечего бояться встречи с Вайолет, не так ли?

Затем она повернулась со странной улыбкой на губах, и в этот момент он понял, что его успех по части убеждении жены (коли он действительно убедил ее) будет недолгим. Прага станет его концом. Если Джине удастся найти Вайолет, их встреча позволит ей проверить каждую ложь, так удачно внушаемую им до сей поры. И Вайолет, которой он никогда не нравился, будет только рада раскрыть его обман. Он едва пережил Вену – Астрид Дю Белле, грабитель, полиция – и все же он предпочел бы остаться там, где они были, а не ехать в Прагу. Как бы то ни было, он всего лишь менял один набор опасностей на другой, гораздо худший.

Глава седьмая

Джина

Прага, июнь 1996 года

Джина и Дункан отправились в Прагу со станции Вестбанхоф. Уставшая от бессонной ночи, девушка устроилась поудобнее на своем сиденье и умудрилась продремать почти все четыре часа поездки. Она ощущала такую усталость, что задалась вопросом, не кроется ли за этим состоянием нечто большее, чем реакция на потрясения прошедшего дня: ложь Дункана, его объяснения, разрыв с отцом. Джина решила, что позвонит отцу, как только останется одна, чтобы не выдать мужу своих сомнений по поводу его истории.

Время от времени, когда колеса стучали особенно сильно или кто-то проходил мимо и будил ее, она приоткрывала глаза и наблюдала за Дунканом, который сидел напротив и смотрел в окно. Красивый, заботливый Дункан, которого она любила и которому доверяла в течение многих лет больше, чем кому-либо, и вот теперь ей казалось, что она вовсе не уверена, следует ли все еще доверять ему.

Они прибыли на станцию «Главни Надрази» около часа дня, и Джина предложила сразу направиться в Национальный театр марионеток, чтобы попробовать узнать адрес Вайолет.

– Прежде чем мы отправимся исследовать город, мы должны хотя бы скинуть наши сумки.

Предложение Дункана было достаточно разумным, хотя это означало, что нужно найти и забронировать номер. Им потребовалось много времени, чтобы со станции обзвонить все отели, прежде чем Джина наконец остановилась на небольшом гостевом доме на улице Капрова, к югу от Старого города, в нескольких минутах ходьбы от Театра марионеток.

От вокзала они взяли такси и проехали по очаровательным улочкам, которые казались более кривыми и необычными, чем венские, а здания на них были маленькие, разнообразные, выкрашенные в насыщенные пастельные тона. После заселения в номер Дункан предложил по дороге в театр сделать небольшой крюк к реке, и поскольку такой маневр не сильно задержал бы их, Джина согласилась. Они направились на север, к тропинке на правом берегу реки Влтавы. Дорожка была обсажена деревьями, со скамейками по бокам, на которых можно было посидеть и посмотреть на левый берег, на аккуратные белые здания с оранжевыми крышами, окруженные зелеными деревьями.

После недолгой прогулки Дункан предложил остановиться, чтобы насладиться открывающимся видом. Они сели на скамейку недалеко от Карлова моста с прямым обзором на Пражский град, который располагался за рекой, на холме. Дункан вслух читал путеводитель по замку, но Джина не слушала. Солоноватый запах реки вызывал у нее тошноту, и ей не терпелось встретиться с Вайолет. Она порывисто встала и поторопила Дункана.

Национальный театр марионеток находился совсем недалеко, в Старом городе, чуть ниже Еврейского квартала. Он располагался в довольно современном здании на улице Затецка – единственным намеком на то, что это был театр, являлась большая кукла, примостившаяся над деревянным входом. Внутри группа молодых людей болтала и курила, а за письменным столом со стопкой книг сидел бородатый старик. Повсюду вокруг него на ниточках висели куклы, которые как будто неотрывно следили за каждым посетителем. Джина спросила мужчину, знает ли он, где можно найти Вайолет Шарп.

– Виолетта, американка?

Мужчина окликнул группу молодых людей в углу, и один из них, парень в черной водолазке, жестом пригласил Джину и Дункана следовать за ним. Они вышли на улицу и завернули за угол в кафе – простое помещение, заставленное столиками и уродливыми виниловыми кабинками. Воздух был пропитан сигаретным дымом и таким сильным запахом подгоревшего жира, что Джина испугалась, как бы ее не стошнило. Она шла торопливо, но молодой человек не спешил, останавливаясь, чтобы поболтать со своими многочисленными знакомыми. Посетителям было в основном за двадцать, представители разных национальностей, похоже, находившиеся на одном и том же этапе – между студенчеством и взрослой жизнью, в подвешенном состоянии, как показалось Джине, в городе, который тоже оказался в подвешенном состоянии, застряв в безрассудном моменте между незыблемым прошлым и неопределенным будущим.

Молодой человек остановился перед столиком в задней части кафе, за которым сидели пять человек, и заговорил по-чешски. Молодая женщина встала и представилась как Бьюэлла.

Она была очень высокой, с веснушчатой бледной кожей и глазами буквально жгучего желто-карего цвета – впечатляющая, как известные восточноевропейские красавицы, образчик чистого совершенства. Джина машинально взглянула на Дункана, который быстро отвел взгляд от незнакомки. В прошлом она никогда не чувствовала себя неуверенно в компании мужа и хорошеньких женщин, но события последнего дня поколебали эту уверенность, поскольку она ясно начала осознавать обоснованность своих опасений по поводу Дункана и Марины Дю Белле. Вероятно, Вайолет сможет рассказать ей, что произошло на самом деле.

– Мы приехали навестить Вайолет Шарп, – сообщила Джина прелестной незнакомке. Девушка кивнула и сделала паузу, чтобы закурить сигарету.

– Моя машина снаружи. Я вас отвезу.

Они расположились вместе на заднем сиденье очень старого маленького автомобиля, в то время как девушка курила, опустив стекло, и ветер относил дым прямиком в лица Дункана и Джины. Бьюэлла объяснила, что они въезжают в район Жижков, застроенный более дешевыми и простыми зданиями, окрашенными серой краской. Между некоторыми домами были открытые участки, где бездомные построили себе лачуги. Вдалеке стояла очень высокая и узкая башня – белая, с верхушкой в красно-белую полоску. Она была так похожа на космический корабль, что Джина спросила Бьюэллу, что это такое.

– Телебашня, – ответила девушка. – При коммунистах люди называли это здание самым уродливым в Праге. Но теперь все по-другому. Теперь город стал привлекательным для туристов, и мы начинаем любить даже уродливые его части.

Вайолет, естественно, должно было потянуть в такие районы Праги, где обязательно имелись ропщущие и обездоленные, те, кто просто не принял Запад и его самодовольные усовершенствования. В неприглядных местах, где случались беспорядки, появлялся бы импульс творить. Джина понимала, что ее подруга поступила смело, покинув комфорт Нью-Йорка, чтобы найти свое место в неустроенном и чужом мире. Джина находила это красивым и в то же время сумасшедшим и была в некотором роде изумлена тем, что Вайолет решилась на такой шаг. В этот момент она сама дрогнула – настолько сильным стало чувство собственной дезориентации, отдаленности от дома – географической и эмоциональной, вызванное ее сомнениями в отношении своего отца, а также в отношении Дункана.

Машина свернула к кварталу шестиэтажных зданий светло-зеленых, розовых и желтых тонов. Дом Вайолет был блеклого персикового оттенка. Бьюэлла нажала на звонок, и после долгой паузы дверь отворилась. Открыла девушка, и сначала Джина приняла ее за незнакомку, но затем она по-приятельски заговорила на безупречном английском.

– Джина! Я понятия не имела, что ты сегодня придешь! – Хриплый, высокий голос, каким он ей и запомнился.

– Бетт, боже мой! – Она обняла свою бывшую одноклассницу, удивленная тем, что та все еще дружит с Вайолет, и смущенная, что не узнала ее. Вьющиеся волосы Бетт густой темной гривой обрамляли ее лицо, сама девушка значительно пополнела с момента последней встречи.

– Дункан? – Бетт оглядела его, явно немного ошарашенная. – Сегодня прям день сюрпризов.

Дункан стоял, покачиваясь на каблуках, держа руки в карманах и напряженно улыбаясь.

– Прости, что так внезапно ворвались посреди дня. Полагаю, Вайолет нет дома?

– Она в нашем концертном зале, в нескольких кварталах к югу. Но обычно она возвращается домой на обед около двух или трех, так что вы выбрали идеальное время. Я как раз заканчивала готовить.

Бьюэлла попрощалась, а все остальные поднялись по лестнице и вошли в квартиру, обставленную дешевыми старомодными вещами: слегка побитым временем диваном, потертым ковром, подушками, сваленными на полу. Джина была уверена, что если бы она села куда-нибудь, то подняла бы облако пыли. Она направилась к раздвижной двери в другом конце комнаты, которая вела на балкон. Ей нужно было подышать свежим воздухом.

– Ты можешь подождать снаружи, если хочешь. – Бетт широко распахнула дверь и жестом указала на четыре стула, расставленные вокруг облезлого от дождя стола. Пол был покрыт сколотой или расшатанной плиткой. В одном месте ограждение отсутствовало примерно на пять футов, хотя Джина предположила, что даже там, где имелись перила, создавалась в лучшем случае иллюзия безопасности. Под балконом находился участок земли, заросший сорняками, и груда гнилых досок, которые, должно быть, когда-то служили дорожкой или забором. Когда Джина наклонилась, чтобы заглянуть через край, она почувствовала, как ее сердце забилось быстрее.

– Пока что выглядит не очень, – согласилась Бетт, указывая на открытую стоянку внизу. – Но у Вайолет есть планы превратить все здание в резиденцию для художников.

– Ей принадлежит все здание? – спросила впечатленная Джина.

– Да, и это, и театральное пространство. Там, где она сейчас.

– Может, нам стоит позвонить ей и сообщить, что мы приехали? – предложила Джина.

Бетт задумчиво улыбнулась.

– О, ты напомнила мне о доме. Мы нечасто звоним тут, в Праге. В смысле, едва ли у кого-то из наших знакомых есть домашний телефон. Его установка занимает шесть месяцев, и это если повезет. Боюсь, нам сейчас остается только ждать, когда Вайолет появится. Но если ты голодна, мы можем начать обедать. Я уверена, немного хлеба и риса позволят нам растянуть трапезу до четырех.

На самом деле Джина была настолько голодна, что ей даже показалось это странным – как будто она только что пробежала много миль.

Бетт ушла на кухню и вернулась через несколько минут, неся два блюда с едой: на одном были клецки, на другом – картофельные оладьи.

Они только начали расставлять тарелки, как в соседней комнате послышался шум и вошла Вайолет. Ее волосы изменились – неровно подстриженные, выкрашенные в оранжевый цвет, – но в остальном она была такой же, как раньше: высокой, с дерзкой улыбкой. При виде Джины она откинула голову назад и ухмыльнулась, обнажив свои крупные зубы. Она пересекла комнату двумя большими шагами и заключила подругу в крепкие объятия.

– Я в это не верю. Не может быть. Джина Рейнхольд! Единственная и неповторимая.

Когда Вайолет наконец отпустила ее, Джина перехватила ее взгляд, брошенный на Дункана – явно недовольный.

– Полагаю, что нас не ждали, – проговорил он. – Надеюсь, мы не очень помешали.

– Разве Джина может мне помешать?

Вайолет снова бросила оценивающий взгляд в сторону Дункана, в то время как Джина сидела в замешательстве. Затем после неловкой паузы она придвинула стул для подруги и попросила Бетт принести напитки.

– В холодильнике есть пиво. – Вайолет повернулась к Джине и добавила: – Большинство людей не догадываются, что лучшие сорта пива в мире производятся здесь. – Когда Бетт вернулась с пивом, Вайолет предложила тост: – За старых друзей и новые горизонты.

Зазвенели бутылки, и слова Вайолет, казалось, эхом отдались в голове Джины. Это очень здорово – встретить хороших знакомых в незнакомом месте. Она чувствовала себя настолько неуверенно из-за несчастного случая, из-за прошлого, которое она потеряла, что всё и вся, казалось, расплывалось, точно туманный пейзаж. Вайолет наблюдала за ней, вероятно, угадав ее мысли.

– Нестандартная встреча, не правда ли? Даже я немного в шоке.

– Ну, я в восторге от твоего решения. Начать с нуля в другом месте без каких-либо связей… Это требует огромного мужества!

Вайолет прикрыла глаза – жест, сочетающий скромность и наслаждение.

– Либо мужества, либо глупости.

Дункан кивнул с противоположной стороны стола.

Вайолет заметила это и повернулась, чтобы посмотреть на него, прищурив глаза.

– И что же привело сюда тебя, Дункан? Не могу сказать, что ожидала увидеть тебя снова.

Спустя несколько секунд напряженного молчания Дункан ответил:

– Думаю, с тех пор, как вы с Джиной в последний раз общались, много всего произошло. Что ж, я думаю, тебе следует знать. Не так давно с ней произошел несчастный случай. Она все еще восстанавливается, так что мы стараемся…

– Что за несчастный случай? – перебила Вайолет.

– Я неудачно упала в Берлине. У меня был какой-то отек мозга.

– О господи! – воскликнула Бетт. – Ты в порядке?

– Чувствую себя отлично. Некоторые проблемы с памятью все еще есть, но в остальном все в норме.

Джина не упомянула головокружение, которое испытывала в тот момент. Она выпила всего несколько глотков пива, но пить в полуденную жару и на пустой желудок было не самой лучшей идеей.

– Она в порядке, – подтвердил Дункан. – Мы просто возвращаемся к привычному течению жизни. Ей показалось хорошей идеей побыть в окружении старых друзей.

– Как много ты забыла? – спросила Вайолет, игнорируя Дункана и нахмурив густые брови.

– Трудно сказать. Но становится лучше.

– К счастью, – добавил Дункан. – Впрочем, я уверен, что Джине не слишком приятно говорить о своей травме. Бетт упомянула, что ты открываешь театр.

– О да! – Вайолет не могла сдержать волнения от возможности рассказать о своем проекте. – Не совсем то, что я планировала делать, но искусство здесь находится под угрозой. Стоимость недвижимости стремительно растет, иностранные инвестиции хлынули потоком, поэтому другие силы также захотят заявить о себе. Город такой очаровательный, люди будут пытаться завоевать его, и хочется, чтобы это были профессионалы, а не те, которые просто ищут выгоду.

В заявлении Вайолет чувствовался вызов, заметила Джина, хотя она не могла толком понять, о чем шла речь. Была ли эта конфронтация между Дунканом и ее подругой чем-то большим, нежели старая антипатия?

Вайолет с самого начала была не в ладах с Дунканом. Джина считала, что причина в том, что они очень разные. Вайолет выросла с родителями, занимающимися искусством, и всегда действовала как лидер и связующее звено между людьми. Дункан, между тем, по натуре являлся аутсайдером. В колледже это не имело большого значения, но в Нью-Йорке люди полагались на связи из музыкальных школ, которых у Дункана не имелось, и он был неспособен заискивать перед теми, кто мог ему помочь. Некая его упрямая часть отказывалась идти на компромисс или втираться в доверие, что Вайолет восприняла как высокомерие. Не раз она высказывала Джине свою точку зрения: Дункан – жестокий, суровый, эгоистичный, и именно из-за него она топчется на месте.

В любом случае, если Дункан и уловил враждебность Вайолет сегодня, он не подал виду. Улыбаясь, он поздравил девушку:

– Все это звучит очень впечатляюще! Я бы с удовольствием посмотрел на театр.

– Да, – вмешалась Джина, – я бы тоже хотела его увидеть.

– Вообще-то здание видно даже отсюда. – Взволнованная их интересом, Вайолет поднялась со стула и подошла к краю балкона, положив руку на шаткие перила. – В направлении телебашни, вон там, справа. С желтой крышей.

Джина подошла поближе, вглядываясь в город, его яркие кровли и шпили, странную футуристическую башню, которую они видели, когда ехали. Плитка под ногами заходила ходуном, и девушка совершила ошибку, посмотрев вниз через перила. Внезапно ее голова закружилась, в глазах заплясали мушки, и у нее возникло ощущение, что она может рухнуть в обморок. Джина быстро отступила назад и ухватилась за стул, чтобы не упасть.

– Ты как? – воскликнул Дункан, подскакивая и хватая ее за руку.

– Кажется, я просто устала. А может, это все пиво…

– Ты пила здешнюю воду? – поинтересовалась Бетт. – В первую неделю я жутко болела.

– Ты выглядишь бледной, – заметила Вайолет, подходя поближе. Она взяла Джину за руку. – Пойдем в ванную, там есть термометр.

Дункан двинулся следом, но Вайолет велела ему оставаться на месте:

– А вы пока приберитесь. Я о ней позабочусь.

– Со мной все будет в порядке, – сказала Джина, хотя на мгновение у нее возник страх, что с ней, возможно, совсем не все в порядке, что эти симптомы похожи на головокружение и тошноту, которые она испытывала после несчастного случая. Почти две недели с ней не случалось ничего подобного, ее воспоминания начинали казаться менее туманными, но страх периодически охватывал ее. Проблема могла оказаться психологической – воспоминания из детства, ее страх, откатившийся к тому времени, когда каждая головная боль и головокружение заставляли ее возвращаться к слову «инсульт».

Вайолет зашла в ванную и принялась рыться в старом шкафчике с треснувшим зеркалом. Через минуту она уже сыпала проклятиями.

– Клянусь, у нас точно был градусник!

– Не бери в голову. Не думаю, что у меня температура.

– С тобой что-то не так, – заявила Вайолет, – я это вижу.

Да, Джина знала, что это правда, даже если она не могла понять, что именно. Знакомые ощущения, до жути знакомые.

– Я думаю, мне стоит прилечь на несколько минут, – проговорила Джина, и Вайолет провела ее в свою душную спальню с тяжелой мебелью, кружевными занавесками, цветочным ковром. Свечи стояли на прикроватном столике рядом со странной маленькой скульптурой женщины, на которую Джина смотрела, глубоко вдыхая. Она пыталась сосредоточиться на своем окружении, на том, где она находилась, но образы начали заполнять ее мысли: она лежала в комнате, которая, казалось, вращалась вокруг нее. На бархатных стенах висели зеркала и лампы. Люди смеялись, даже не заметив, как она встала из-за стола и вышла. Лишь один мужчина последовал за ней, француз, с которым она познакомилась в Вене. Он спросил, хорошо ли она себя чувствует: «Ты выглядишь так, словно сейчас упадешь в обморок».

В данный момент она чувствовала то же самое, мысли приходили к ней, как в лихорадке. Джина резко выпрямилась, ей показалось, что простыни залиты кровью. Она осмотрела цветочный узор, но крови, конечно же, не было.

– Что с тобой происходит? – Вайолет сидела на кровати рядом, обеспокоенно наблюдая за ней.

– Я… Я не знаю. Наверное, все дело в воде, как сказала Бетт.

– Дело не только в этом, – хмыкнула Вайолет, понизив голос. – Я имею в виду вообще все: твое внезапное появление, да еще с Дунканом… Это из-за несчастного случая? Как много ты забыла?

– Я не знаю.

– Помнишь наш разговор прошлой осенью? Когда ты позвонила мне, рыдая?

– О моем отце?

– Нет, не о твоем отце. Ты действительно не помнишь?

– Как дела у моей девочки?

Голос Дункана заставил Джину вздрогнуть: она не видела, как он вошел в комнату. Вайолет повернулась к нему и раздраженно, даже враждебно бросила:

– Дела у нас замечательно, спасибо.

Дункан проигнорировал слова Вайолет и подошел, чтобы сесть на кровать. Он положил руку на лоб Джины.

– Может, нам стоит поехать обратно в отель?

– Мы еще не закончили разговор, – огрызнулась Вайолет.

– Разговор может подождать, не так ли? Наверное, он даже обязан подождать, если Джине нездоровится. – Дункан посмотрел на нее сверху вниз, изучая ее так же, как она изучала его, скрывая беспокойство за показной заботой. – Я думаю, ей нужен врач, – заключил Дункан.

– Если ей понадобится врач, я вызову врача, – возразила Вайолет.

– Со мной все будет хорошо, – наконец заговорила Джина, обращаясь к мужу. – Я в порядке, правда! Просто нужно немного отдохнуть. Я скоро присоединюсь к вам.

Вайолет тяжело вздохнула, когда Дункан вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь. Он отошел, и через проем Джина увидела, как он нерешительно направляется к балкону.

– Ты говорила, что я позвонила тебе в слезах, – продолжила она шепотом, снова пытаясь сосредоточиться на подруге.

Вайолет начала отвечать, но Джина почти не слышала ее, потому что в этот момент произошла очень странная вещь. Сначала она решила, что это еще одна иллюзия, результат ее болезни. Дункан находился в другом конце комнаты, на балконе, а потом вдруг исчез. Никогда в жизни она не была так напугана. Единственное событие, с которым она могла это сравнить, был тот ужасный день, когда в девять лет она обнаружила мать, упавшую в ванной, – кошмарный эпизод, но в первый момент она всего лишь услышала грохот, а вошла в ванную позже, тогда как сейчас она повернулась, чтобы посмотреть на Дункана, – и увидела его в ту самую секунду, когда он откинулся назад на балконе, в месте, где не было ограждений, которые могли бы удержать его.

Джина смотрела, не веря своим глазам, как тело Дункана легло на воздух, как постепенно стало исчезать из поля ее зрения, как он безмолвно раскинул руки, словно желая, чтобы его поймали в спасительные объятия.

Глава восьмая

Дункан

Прага, июнь 1996 года

Тело Дункана ударилось о землю с такой силой, что ему показалось, будто из его легких выбили весь воздух. Он не чувствовал ничего, кроме гудящего онемения; он не слышал ничего, кроме звона в ушах. Когда Дункан медленно открыл глаза, то увидел над собой голубое небо, а затем испуганное лицо Джины, склонившейся над ним. Она пыталась говорить с ним, спрашивала, все ли в порядке, но ее голос звучал приглушенно.

– Джина, – выдохнул Дункан.

– Ты видишь меня? Слышишь?

– Да.

Рука Джины дрожала, когда она протянула ее к Дункану.

– Тебе больно?

– Не знаю. Что случилось?

– Он может пошевелиться? – спросила Вайолет, стоявшая вне поля зрения Дункана.

– Нет, не смей! – крикнула Джина мужу, сжимая его ладони. И добавила более спокойно: – Ты должен лежать неподвижно, пока не приедут медики.

– Уверена? – прозвучал голос Бетт. Дункан боялся повернуть шею, чтобы посмотреть на нее.

– Да, надо вызвать «Скорую помощь»! – снова воскликнула Джина, на этот раз глядя куда-то в сторону, где, должно быть, стояли другие девушки. – Пожалуйста, позвоните в 911 или что тут вас есть, объясните им, что случилось!

Тут Дункан начал смутно осознавать, что стоящие вокруг него люди о чем-то совещаются. Звон в ушах становился все слабее, он смог разобрать несколько фраз, даже те, что произносились приглушенным голосом, на некотором расстоянии.

– Больницы в этом городе… кто может сказать, когда… или даже если… но мы знаем кое-кого… настоящий доктор, абсолютно…

– Хорошо, зовите его, – согласилась Джина, снова присела рядом с Дунканом и взяла его за руку. Он стиснул ее ладонь, изо всех сил стараясь держаться, и почувствовал, как ее пальцы обхватили его. Она была рядом. И поэтому, сказал он себе, пусть сломаны кости, пусть возможны повреждения похуже, стоило совершить этот поступок.

– Дункан, да?

Теперь над ним нависал незнакомец с редеющими черными волосами, собранными в конский хвост.

– Да, это я, – прохрипел Дункан.

– Меня зовут Терри, – сказал мужчина с сильным австралийским акцентом. – Я сосед Вайолет и Бетт, но я еще и врач, здорово, да? Не против, если я тебя осмотрю, да? – Мужчина наклонился ближе и заглянул ему прямо в глаза. Затем он поводил пальцами взад-вперед перед лицом Дункана и попросил разрешения заглянуть ему под рубашку. – Тебе больно, приятель? А если надавлю здесь, да?

Дункан сжался. Боль была жгучей.

Терри хлопнул себя по коленям и встал, обращаясь к Джине:

– Твоему другу чертовски повезло, что он приземлился на относительно мягкую поверхность. – Повернувшись обратно к Дункану, Терри продолжил: – У тебя жуткий синяк на боку. Возможно, сломано ребро, но с этим мало что можно сделать, разве что перестать падать с балконов.

– Спасибо, – слабо произнес Дункан.

– Вот градусник, – продолжил мужчина, обращаясь к Джине, – и если его температура поднимется выше тридцати девяти или если заметишь у него покраснение либо желтизну в глазах – немедленно вези его в больницу. А в принципе, достаточно раздобыть какое-нибудь хорошее обезболивающее – и с ним все будет в порядке. Ну, у кого-нибудь есть сигарета, да?

Австралиец пошел покурить с Бетт, а Джина наклонилась к Дункану и сообщила, что Бьюэлла заедет за ними на машине. Когда та прибыла, Дункан попытался сесть. Стреляющая боль в груди заставила его съежиться, но в остальном с ним, казалось, все было в порядке. Он потер затылок, чтобы убедиться, что крови нет.

Вскоре Джина и доктор помогли Дункану забраться на заднее сиденье. Джина села рядом с ним и попросила Бьюэллу отвезти их в больницу.

– Никакой больницы, – настаивал Дункан. Если его госпитализируют, он застрянет там, неспособный что-либо сделать, а Вайолет тем временем расскажет Джине все, раскроет его уловку и позвонит Грэму или мистеру Рейнхольду или даже уведомит полицию. – Ты слышала мнение Вайолет о местных больницах. И доктор заверил, что со мной все будет в порядке.

Джина обеспокоенно посмотрела на него.

– У тебя может быть сотрясение мозга, внутренние поврежде…

– Поедем в больницу, только если станет хуже.

Дункан не стал дожидаться согласия Джины, а, несмотря на боль, подался вперед, чтобы сообщить Бьюэлле адрес их отеля. Когда девушка завела двигатель, Вайолет нахмурилась, явно расстроенная тем, что не успела пообщаться с Джиной. Тем временем австралийский врач наклонился к открытому окну Дункана, чтобы дать несколько заключительных советов:

– Не забудьте сначала зайти в аптеку и купить самые сильные обезболивающие, которые у них есть. – Он протянул руку, чтобы похлопать Дункана по плечу. – И не скупитесь, друзья, иначе тебе будет чертовски больно, понял, да?

* * *

Дункан проснулся и почувствовал, что у него пересохло во рту, простыни под ним были мокрыми, а все тело болело так сильно, что он боялся пошевелиться. Он заснул до наступления темноты, когда они с Джиной вернулись из аптеки и как только подействовали таблетки. Дункан принял в три раза больше рекомендованной дозы, и это был самый сильный препарат, который они могли купить без рецепта. Тем не менее время действия лекарства, должно быть, закончилось. Тяжело дыша, Дункан повернулся в постели и увидел рядом с собой спящую Джину. Таблетки находились в ванной. Впившись зубами в нижнюю губу, он сел на кровати. Отдышавшись, приготовился к следующему приступу боли, поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел в ванную, где, опираясь на раковину, стал изучать себя в зеркале.

На левом боку красовался огромный темно-фиолетовый синяк. Дункан скорчил гримасу, и ему показалось, что его челюсть больше не разжимается. Может быть, это столбняк? Делали ли ему когда-нибудь прививку от столбняка? Что, если там, где он упал, среди грязи и щебня были ржавые гвозди? Столбняк смертелен? Подверг ли он свою жизнь риску, совершенно не думая о себе? Он проглотил еще две таблетки, запив водой из бутылки, снял с себя пропотевшую одежду – неловко, морщась от боли, – и бросил ее на пол. Дункан сам чувствовал себя старым ржавым гвоздем. Завернувшись в полотенце, он сел на крышку унитаза, чтобы дождаться, когда таблетки подействуют.

Его мысли метались, кружась вокруг безумия последних дней и его поступка. Он спрыгнул с балкона! Это было абсолютным сумасшествием, и все же Дункан считал, что мыслил рационально. В тот момент он не видел другого способа остановить Вайолет, разве что сбросить с балкона ее саму. Она собиралась рассказать Джине все, и его блаженное время с женой закончилось бы тут же. За что же тогда оставалось держаться? Ему попросту нечего было бы больше терять в этой жизни. В тот момент он посмотрел вниз: на землю, на сорняки и чахлые кусты. Затем подошел к месту, где отсутствовали перила, закрыл глаза и откинулся назад, будто собирался на них опереться, хотя знал, что их там нет. Он почувствовал, как его тело утягивает вниз, засосало под ложечкой… Дункан велел себе не напрягаться, позволить гравитации сбросить его – если повезет, прямиком к ногам женщины, ради любви которой он рискнул жизнью.

Боль немного утихла, но Дункан не мог унять дрожь. Во рту пересохло настолько, что казалось, будто он наглотался песка. Ему нужно найти себе немного воды – только что была допита единственная бутылка, которую они купили с Джиной, так что он решил отправиться в вестибюль. Выскользнул из гостиничного номера, одетый в халат; его продолжало потряхивать. Пошатываясь, Дункан добрался до лестничной клетки. Ему потребовалось десять минут, чтобы спуститься на три лестничных пролета.

Когда Дункан приблизился к площадке вестибюля, у подножия лестницы он услышал голос, обеспокоенный голос молодого человека, говорящий по-английски:

– Позвольте мне позвонить, пожалуйста.

– Извините, сэр, – ответил другой голос, более мягкий, официальный. – Телефоны работают не во всех комнатах. И в любом случае, мы не можем позволить, чтобы наших гостей беспокоили ночью. Только в случае чрезвычайной ситуации.

– Это чрезвычайная ситуация! Вы укрываете преступника, понимаете? Если придется, я вернусь с кем-нибудь из посольства.

Дункан узнал этот голос. Он не раз представлял себе подобные слова, подобную сцену – настолько реально, что в эту минуту даже задумался, не было ли это галлюцинацией из-за лихорадки. Дункан должен был убедиться, как бы рискованно ни было выходить в поле зрения посетителя. Он бесшумно прокрался на цыпочках и заглянул за колонну в главный вестибюль. Там стоял мужчина, выглядевший почти так же, как и при первой встрече с Дунканом: льняная рубашка, густые светлые волосы, но совершенно другое – напряженное и усталое выражение на красивом лице. Грэм Бонафер нашел их.

* * *

Дункан в панике вернулся в свой номер – каким же глупцом он был, дав Бьюэлле адрес их отеля! Ему следовало подумать об опасности, о вероятности того, что Грэм свяжется с Вайолет или что она, заподозрив неладное, позвонит ему. Дункан сам привел Грэма прямо к их двери. Теперь ему придется найти выход. Возможно, ему следует разбудить Джину, пожаловаться на жуткую боль и настоять на том, чтобы отправиться в больницу. Риск состоял в том, что Грэм мог перехватить их, а даже если и нет, он все равно примется искать их в больницах города. Решение должно было найтись, но Дункан не мог его придумать. Когда он сел на кровать, его разум затуманился от лекарств и абсолютного утомления. Его тело казалось отяжелевшим, словно его пытались вдавить в матрас. В какой-то момент он сдался и лег, намереваясь недолго отдохнуть, проветрить голову. Вместо этого он погрузился в глубокий сон.

Дункан проснулся уже при утреннем свете. Жаркие лучи солнца проникали сквозь шторы. Простыни были сухими, его лихорадка, должно быть, прошла. Он потянулся и почувствовал боль в груди, причем еще более острую. Медленно повернувшись, он увидел, что место Джины в постели пусто. Дункан резко вскочил с кровати. Что, если за те несколько часов, в которые он по глупости позволил себе поспать, Грэм добрался до Джины?

– Джина! – позвал он ее, а затем, когда ответа не последовало, заковылял в ванную: никого. Вернувшись в комнату, Дункан разглядел на прикроватном столике маленькую записку.

«Не хотела тебя будить, вышла прогуляться. Скоро вернусь. Отдыхай».

Дункан сделал глубокий вдох. Может, она действительно просто вышла прогуляться. Тем не менее казалось странным, что она оставила его одного в таком состоянии, а кроме прочего существовала опасность, что, выходя на улицу, она станет легкой добычей Грэма. Что, если он вообще всю ночь ждал ее в холле? Дункан скомкал записку, и чернила запачкали ему руку. Влажные – значит, Джина ушла недавно. Он все еще может догнать ее. Схватив ключ от номера и сунув ноги в туфли, он, морщась, поспешил в вестибюль. За стойкой регистрации сидела женщина. Дункан спросил ее, видела ли она, как его жена – молодая женщина с каштановыми волосами – выходила этим утром.

– Моя смена только началась. Но вроде как недавно выходила женщина.

– Она была с мужчиной? Примерно моего возраста, высокий, светловолосый.

– Вроде нет, – ответила администратор к большому облегчению Дункана. – Вы ожидали посетителя?

– Да, я думаю, он должен был зайти, возможно, он оставил сообщение. Комната девятнадцать.

– Да, есть кое-что.

Женщина достала конверт из ячейки сзади. Дункан распечатал его и вытащил письмо, ожидая увидеть внизу имя Грэма. Но оно было подписано Вайолет.

«Дорогая Джина,

мне необходимо увидеться с тобой наедине и как можно скорее. Я полагала, что поговорю с тобой о многом, когда увидела тебя, но в полной мере осознала, что происходит, только после того, как поговорила с твоим отцом. Он мне все объяснил, теперь я должна объяснить тебе. Если ты сможешь незаметно улизнуть – встретимся в час у входа в отель, я буду ждать. Тебе нужно найти способ отвязаться от Дункана. Ты поймешь почему, когда я все расскажу.

Вайолет»

Ситуация оказалась даже хуже, чем он предполагал. Теперь не только Грэм, но и Вайолет, а возможно, и полиция пытались добраться до Джины. Он должен найти ее первым, должен использовать все свои знания о ней, чтобы предугадать ее маршрут. Она могла бы вернуться на берег Влтавы, возможно, даже продолжить путь по Карлову мосту, хотя она уже была там, а вот Старого города она не видела. Старе-Место – всего в пяти минутах к северу от их отеля. Дункан вернулся в комнату, чтобы принять обезболивающее, прежде чем снова отправиться в путь. Каждый шаг причинял ему боль, но он спешил изо всех сил и вскоре наткнулся на Еврейский квартал. За пару минут прогулки по тесным улочкам Дункан насчитал пять синагог, самая выдающаяся среди них – Староновая синагога: неуклюжее сооружение с пожелтевшими оштукатуренными стенами и треугольной кирпичной крышей странных пропорций, в целом похожая на детскую имитацию изящной церкви.

Странное здание привлекло Дункана, и он вошел внутрь, ненадолго отвлекшись от своей цели. В передней части стояли несколько пожилых мужчин, склонив головы, покрытые талитами[17], и молились. За всю свою жизнь он никогда не молился, даже будучи ребенком, находясь в тишине храма, даже в самый священный из дней Йом Кипур[18], когда он присоединялся в ритуале к прихожанам и бил себя в грудь, отсчитывая множество грехов, которые он в нежном возрасте восьми или десяти лет должен был признать.

В детстве его беспокоило, что он не способен ощутить ни одной из эмоций, которые считались правильными: ни раскаяния, ни смирения, ни веры в более великое существо, в котором его действия вызвали бы сострадание и снисхождение. Он был несчастным из-за своей неспособности чувствовать свою вину перед Господом, в результате мать брала эту функцию на себя – делала все, чтобы он правильно считал себя виноватым, то есть виноватым перед ней, а затем прощала, утешала его и обнимала. Он принимал ее объятия, так что в некотором смысле лгал даже в эти моменты признания и из-за этого пуще прежнего убеждался в своей порочности.

Должно быть, с ним что-то не так, думал он тогда, и лишь теперь ему пришла в голову мысль, что он был прав. То, что он сделал с Джиной, то, как он ввел ее в заблуждение и напугал людей, которые заботились о ней, – это было больше чем преступление. Это был грех. Он хотел почувствовать угрызения совести, смириться и признать, что если Грэм или Вайолет обнаружат Джину раньше него, так тому и быть. Почему еще его потянуло в этот храм, если не для того, чтобы он мог признать свою ошибку и принять наказание в виде потери Джины навсегда? Дункан должен был почувствовать это и молиться о прощении, но он знал: если станет молиться, то попросит лишь о том, чтобы она вернулась к нему.

Не совсем веря, что делает это, он сложил ладони вместе и опустил голову. Ему было приятно склониться, принять свою слабость перед лицом тех сил, которые возвышались над ним; признать, что он любил Джину, всегда будет любить и перенесет любое безумие, любую потерю или боль, которую причинит ему любовь к ней. Его чувство сильнее его воли – он не мог, как бы ему этого ни хотелось, перестать обожать Джину за ее мужество, красоту и яркие чистые желания. Дункан не мог найти способа думать о жизни без нее как о жизни в принципе. Могло показаться, что Джина была его жертвой, заложницей созданной им иллюзии, но он знал, что, в конце концов, она была единственной, кто имел и всегда будет иметь над ним контроль. Дункан подчинился ее власти, стал предметом ее любви. Это была его форма преданности.

Он высказал эти мысли тем силам, которые могли его услышать, а затем снова открыл глаза, повернулся и, пройдя среди молящихся, вышел наружу, на свет.

Время приближалось к половине первого, когда Дункан нашел дорогу из Старого города и начал свой медленный и страшный путь обратно к отелю. Его спина была такой стянутой, как будто под кожу просочился клей. Стреляющая боль пронзала при каждом шаге.

Дункан добрался до входа в отель без десяти час, за десять минут до того, как Вайолет договорилась встретиться с Джиной, хотя, учитывая, что Джина не читала письмо, она понятия не имела об этом и, возможно, все еще гуляла, а может, уже вернулась в номер. Дункан вошел в вестибюль, чтобы уточнить у женщины за стойкой регистрации, но та сообщила, что его жена еще не вернулась. Через окно он заметил Вайолет, ждущую на другой стороне улицы: на фут выше большинства прохожих, с оранжевыми волосами, – такую нельзя было не заметить. Пока он следил за ней, она посмотрела на часы и направилась к отелю. Сердце Дункана глухо забилось. Если он останется в вестибюле, Вайолет увидит его. Если он выйдет, Вайолет увидит его. Если он поднимется в свою комнату, Вайолет может направиться следом.

Он поколебался, а затем повернулся к портье:

– Если придет молодая женщина и спросит Джину, пожалуйста, отправьте ее наверх, в наш номер.

Взяв ключ от номера, Дункан пошел к лестнице. На втором этаже он подождал столько времени, сколько, по его расчетам, потребовалось бы Вайолет, чтобы пообщаться с портье и подняться на три пролета на их этаж. Дункан ждал до тех пор, пока не решил, что она уже дошла до их номера. Он вернулся на лестничную клетку и начал спускаться. Минутой раньше – и они встретились бы на лестнице, но, к счастью, этого не произошло. Он поспешил на улицу и почти в тот же миг заметил Джину, идущую к их отелю. Итак, она прочитала письмо Вайолет, предположил Дункан, пока, к своему удивлению, не увидел, как она остановилась за несколько дверей от отеля и вошла внутрь. Он поспешил за ней. Там оказалось туристическое агентство.

– Дункан! – Джина заметила его и подошла. – Я думала, ты будешь отдыхать. Ты точно уже можешь выходить на улицу?

– Мне лучше, намного лучше. – Он подошел к ней и поцеловал, а она поцеловала его в ответ, как будто все хорошо, хотя при ближайшем рассмотрении так не казалось. Ее щеки покрылись пятнами, а глаза были красными и блестели. – Ты что, плакала?

Она отвернулась и покачала головой, заставив его задуматься, не случилось ли худшее – например, она прочитала письмо Вайолет или наткнулась на нее и узнала правду. Но затем она прижалась к нему, притянув его руку к себе.

– Прости, что я вот так ушла. Я не хотела, чтобы ты видел меня расстроенной, но мне нужно было выплеснуть все эмоции, накопившиеся со вчерашнего дня. Это было ужасно. Я думала, что ты погиб.

Она уткнулась лицом ему в шею, и Дункан держал ее, пока не осознал, что на них смотрят сотрудники агентства.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – наконец спросил один из них.

– Да, спасибо. – Джина, казалось, пришла в себя, отпустила Дункана и направилась к столу. Тот последовал за ней, не понимая, что привело ее в это место. – Я просто проходила мимо и увидела рекламу Палио. Вы случайно не продаете билеты?

– Палио? – Дункан повернулся к Джине, пока женщина за столом копалась в компьютере.

– Средневековые скачки в Сиене, – объяснила Джина. – Я услышала, как одна пара говорила о них сегодня утром. Люди приезжают со всего мира, чтобы посмотреть на них. Гонка завтра, и я подумала, что если мы отправимся сегодня, то, возможно, успеем. Само собой, только если тебе нравится эта идея и если ты в порядке.

Дункан изучал ее нетерпеливое лицо. Да, эта идея ему понравилась. Как можно быстрее убраться из Праги – лучшее, на что он мог надеяться. План был настолько совершенным, что он не мог в него поверить.

– Разве ты не хотела погостить здесь подольше?

– Может быть, потом мы сможем вернуться, снова навестить Вайолет. Но вчера было… это было слишком. Я чувствую, что мне нужно выбраться отсюда и найти какое-нибудь развлечение.

– Конечно! Да! – Дункан ощущал такую безмерную признательность, что едва мог сдержать свое ликование: благодаря капризам Джины ему не нужно придумывать какую-то новую историю, чтобы оправдать внезапный переезд. До этого момента, когда совместный побег внезапно начал казаться возможным, он не позволял себе признать, насколько ужасными стали обстоятельства. Грэм и Вайолет искали их, а в этом маленьком городе не было места, где они могли бы надежно спрятаться. Женщина за стойкой вернулась, поговорив с туристическим бюро в Сиене.

– Я могу забронировать вам лишь билеты на поезд, билеты на скачки продаются только в самом городе. Официально все отели забронированы. Однако можно попробовать найти альтернативу непосредственно на месте.

– Замечательно, – кивнул Дункан. Город, погруженный в хаос, где можно заселиться без записей, – это казалось именно тем местом, где они с Джиной могли избежать разоблачения. – Как быстрее всего добраться до Сиены?

Женщина сверилась со своим компьютером и объявила, что есть поезд Вена – Рим – Кьюзи – Сиена, отправляющийся чуть больше чем через час.

– Мы еще не собрали вещи. Нам нужно поспешить.

– Я закажу машину, а ты пока собери наши вещи! – бойко ответила жена.

– Да, отлично! – Дункан просто обожал ее в этот момент – за ее авантюрный дух и решительность, за все те качества, которые неосознанно привели к решению назревающей проблемы.

Он крепко поцеловал ее в губы, прежде чем направиться к двери. Дункан заметил Вайолет в кафе через дорогу, курящую сигарету. Он нырнул обратно внутрь, обдумывая, как бы организовать следующие несколько ходов. Его самым большим страхом было то, что Джина выйдет на улицу к машине и будет замечена Вайолет.

Вернувшись к стойке, он предложил Джине вызвать такси прямо оттуда, поскольку, вероятно, сотруднику агентства было бы гораздо проще договориться о лучшей цене. Затем, пока она отвлеклась на звонок, он попросил у другого агента лист бумаги и ручку. Он нацарапал записку, затем вышел на улицу в поисках посыльного. Недалеко пожилой мужчина с собакой держал табличку, предлагающую экскурсии по старому городу.

– Вы говорите по-английски? – спросил его Дункан.

– Немного.

– Видите вон ту девушку с оранжевыми волосами?

– Да, вижу.

– Не могли бы вы передать ей это? – Дункан протянул мужчине несколько купюр и записку:

«Не хочу столкнуться с Дунканом. Можешь встретиться со мной в трех кварталах к северу от отеля? На северо-восточном углу. Жду там.

Джина».

Следующие десять минут прошли как по маслу. Издали Дункан наблюдал, как Вайолет повернулась и пошла в направлении, указанном в записке, затем он взял ключ у администратора отеля, поднялся в свой номер и быстро побросал вещи в чемоданы. Все это время портье готовил их счет. Дункан расплатился, и к тому времени, когда он снова вышел на улицу, слишком слабый и одеревеневший, чтобы нести одну сумку, не говоря уже о двух, он был так накачан адреналином, что на мгновение почувствовал себя непобедимым. Подъехало такси, неприметный коричневый седан. Джина села в машину, пока Дункан запихивал сумки в багажник. Оказавшись в салоне, он ощутил запах новенького автомобиля, который заставлял его радостно думать о движении.

– На Палио! – воскликнула Джина. – На старт! Внимание! Марш!

Когда машина тронулась, Дункан повернулся, чтобы посмотреть на жену, на ее красивое, легкомысленное, улыбающееся лицо, вспоминая прежние дни, когда они, совсем еще молодые, только начинали совместную жизнь. Так много с тех пор пошло наперекосяк, заставив потускнеть эту дикую, нетерпеливую улыбку, только она все еще с ним – свежая, будто не минуло и минуты.

Глава девятая

Джина

Нью-Йорк, 1993–1994

То были незабываемые дни. Даже спустя восемнадцать месяцев после окончания учебы Джина ощущала это, каждое утро просыпаясь рядом с Дунканом в постели, на высоте в пять футов. В их студии стояла двухъярусная кровать, чтобы освободить жилое пространство, и она предположила, что это место привлекает ее, так как напоминает комнату в общежитии. Дункан, возможно, предпочел бы более серьезную обстановку, но ей нравилась легкомысленность их жилища, точно они дети, играющие в домики, изображающие взрослых, находящие развлечение там, где настоящие взрослые сталкиваются с обязанностями и рутиной.

Сидя в кровати, так что от потолка ее отделял всего фут, она могла видеть Дункана, который на кухне пил кофе, укладывая в сумку альбомы с песнями и нотную бумагу.

– Ты уже уходишь? – Часы на стене рядом с ней показывали половину восьмого.

– Я тебя разбудил? Обычно ты спишь дольше.

Дункан подошел, чтобы поцеловать ее. Его голова оказалась чуть выше бортиков по краям матраса. Она провела пальцами по его волосам.

– Ты мог бы вернуться в постель…

– Не искушай меня, – ответил он, целуя ее. – Мне действительно нужно идти. У меня появилась кое-какая идея.

– Идея? – Она надеялась, что ее голос не прозвучал слишком удивленно: прошло много времени с тех пор, как Дункан говорил о каких-либо новых музыкальных идеях. В эти дни он слишком уставал и вдохновение не посещало его, однако, учитывая, что он работал на нескольких работах, она вряд ли могла винить его. – Тогда иди. Иди-иди. Это здорово.

Дункан улыбнулся, явно воодушевленный ее поддержкой. Он схватил свою сумку и снова остановился, чтобы еще раз поцеловать Джину перед уходом.

– Скоро увидимся.

Джина смотрела, как закрывается дверь, как он уходит, как соседская собака, словно по команде, начинает лаять вслед. Когда они подписывали договор на аренду квартиры, которая, по их мнению, была куда лучше предыдущей, кишащей крысами, они не знали о собаке. Будущая соседка, должно быть, в тот момент гуляла с ней (возможно, об этом позаботился домовладелец), так что лишь заселившись, они поняли, что целыми днями будут слушать лай.

– Ты не можешь так работать, – заявила Джина, хотя Дункан не сразу признался в этом.

– Может, мне оглохнуть? Буду как Бетховен.

– Давай придумаем что-нибудь получше.

Решение, к которому они наконец пришли (после берушей и машины с белым шумом), заключалось в том, что Дункан будет творить в квартире Блейка в Нохо, которая была свободна в течение дня, пока хозяин работал на Мэдисон-авеню. Джину немного разочаровывало, что Дункан не вдохновлялся их гнездышком. Он согласился на эту квартиру, потому что она понравилась ей, и Джина была благодарна ему за то, что он старался дать ей такую жизнь, которую она хотела. По словам Дункана, это приносило ему радость.

Дом находился именно в таком районе Нью-Йорка, который она всегда рисовала в своих мечтах: под квартирой находилась прачечная, где постоянно пахло травой, а висевшие в окнах плакаты сообщали о курсах игры на гитаре и пропавших кошках. Рядом, на углу, стояла закусочная, из которой весь день исходил аромат бекона. В доме напротив на балконе сидела пожилая пара, маленький бородатый еврей и женщина, похожая на жительницу Ямайки, с чудесными афрокосами – Джина всегда смотрела на них, идя мимо по пути на работу. Здесь были тату-салоны, магазины подержанной одежды, книг и грампластинок. Появлялись первые интернет-кафе, на улицу вываливалась старая мебель, которую подбирали молодые люди и представители богемы постарше. Все выглядели словно художники, и куда бы Джина ни пошла, везде висели плакаты с рекламой какой-нибудь новой галереи или кабаре.

Так много всего происходило вокруг! Множились экспериментальные театры, появилось несколько танцевальных трупп, делавших именно то, что хотела делать Джина. Ей исключительно повезло, что через Вайолет она познакомилась с художественными руководителями и хореографами студии «Danspace and Dance Theater Workshop» и Тришей Браун[19]. На первом пробном туре Джина получила небольшие партии в двух труппах, и к концу первого года она стала членом танцевальной труппы, работающей при прогрессивной церкви на Восточной Десятой улице.

Джина была в восторге от этого места: церковь казалась убежищем от городской суеты, тихим уголком, окруженным деревьями и заполненным молодыми артистами, часть из которых занималась танцами, поэтическими проектами или экспериментальным театром. Она выступала внутри часовни, в огромном белом помещении с высокими сводчатыми потолками, балконами и витражными окнами.

Что может больше подходить для танцев? В конце концов, танец был ее религией. Джина стремилась прожить всю свою жизнь как танец, грациозно, в настоящем моменте, не боясь будущего или призраков прошлого.

Ежедневные репетиции проходили в отдельном помещении, в старом заводском цехе в нескольких кварталах к востоку от церкви. Джина приезжала в девять, переодевалась, а затем присоединялась к другим танцорам, чтобы размяться. В ее труппе было еще двенадцать человек, большинство примерно ее возраста (хотя они казались ей моложе), ошеломленные большим городом, счастливые, а порой несчастные, плывущие по течению, в то время как у нее был Дункан, который давал ей ощущение стабильности.

Четырехчасовая репетиция пролетела быстро, хотя под конец Джина начала поглядывать на часы. Во время обеденного перерыва она могла видеться с Дунканом, который бо́льшую часть дня работал в студии наверху. Примерно месяц назад по ее рекомендации его наняли играть на пианино для одного из хореографов, предпочитающего репетировать с живой музыкой. Зарплата была меньше, чем он получал раньше, но эта работа давала ему время попрактиковаться на пианино плюс возможность видеться с женой в середине дня. Как только танцоров отпустили на обед, Джина бросилась наверх и увидела Дункана, сидящего за пианино спиной к ней. Она подкралась к нему сзади, чтобы поцеловать в шею.

– Дамы, не сейчас, я занят.

– Обхохочешься.

– О черт, Джина, это ты! – Обернувшись, он рассмеялся и потянулся, чтобы усадить ее рядом с собой. Она хотела бы поцеловать его снова, но вошли танцоры и инструктор. Джина предположила, что одним из удовольствий от работы рядом с Дунканом была возможность снова почувствовать себя студентами, встретившимися на мгновение между занятиями. Ей нравилось, когда ей напоминали о тех беззаботных днях, когда им не нужно было платить за квартиру или конкурировать с тысячами самых творческих молодых людей страны, когда они все еще были очаровательной парой, обреченной на великие свершения.

Встав, чтобы уйти, она заметила на пианино ланч Дункана – бутерброд с сыром и банан. У него даже не было денег на салат, который она собиралась себе купить.

– Купить тебе что-нибудь поесть?

– Нет, спасибо. А еще лучше поужинай без меня. У меня еще пять уроков. Сомневаюсь, что вернусь домой раньше девяти.

На Джину накатила волна грусти, когда она подумала о том, как Дункан уезжает отсюда, пересекая город вдоль и поперек от дома к дому, давая частные уроки. Иногда он возвращался настолько уставший, что едва мог поддерживать разговор. Но это были реалии Нью-Йорка и работы в сфере искусства, опыт, которым они оба были рады поделиться – хотя иногда она задавалась вопросом, насколько на самом деле счастлив Дункан.

Джине хотелось немного облегчить ему жизнь, помочь его успеху, и отчасти по этой причине она планировала в тот вечер навестить Вайолет.

После репетиции, которая закончилась в пять, Джина села на поезд до Трайбеки и пешком отправилась на Уэст-стрит. Вайолет жила в гигантском открытом лофте с шестью соседями по комнате, все мужчины – сценограф, диджей, оператор, художник и два скульптора.

Снаружи здания ко входу вел металлический пандус, и грузовой лифт поднял Джину на десятый этаж, где она вошла в первую комнату, принадлежащую Гектору – высокому молодому человеку с курчавой черной бородой, выглядывающей из-под защитного щитка, который он надевал, когда работал. Когда появилась Джина, он закалял кусок металла – обычное явление. Вайолет, скрестив ноги, сидела на полу в своей комнате, отгороженной японской ширмой, и болтала с другим соседом, Донованом, сценографом, стройным парнишкой с курносым носом и пухлыми губами.

– Змея была безвредна, я абсолютно уверена, – говорила Вайолет. – По крайней мере, адвокат моего отца настаивает, что я была абсолютно уверена… – Вайолет замолчала, заметив Джину у входа. – Вот она, моя любимая дива.

– А я-то думал, что я твоя любимая муза, – поддразнил Донован и встал с матраса. Джина жестом предложила ему остаться, но Донован протиснулся мимо нее. – О, нет, хватит болтать. Меня ждет мой опус.

Донован прошел за ширму, но Джина все еще могла слышать его и других парней:

– Что это за отвратительный запах?

– Может, твой опус?

– Нет, серьезно.

– Лукас готовит вегетарианский чили.

У Вайолет всегда было так – бесконечная болтовня, непрекращающаяся музыка, стук молотков на заднем плане. Хоть убей, Джина не могла понять, как Вайолет умудрялась что-то делать в таких условиях, как она могла работать, думать или спать, но она находила это замечательной чертой Вайолет – ее наслаждение творческой суетой, то, как ее вдохновляли друзья. Девушка улыбнулась, увидев ее:

– Я принесу нам выпить. Хочешь немного чили?

– Спасибо, я не голодна. – Вайолет ушла за напитками, а Джина придвинула табуретку, которая была единственной вещью, где можно было сидеть в комнате Вайолет, не считая матраса. – Итак, что нового в твоем фиаско со змеями? – спросила она подругу, которая вернулась с напитками. Джина предпочла начать издалека, поэтому некоторое время она слушала историю инцидента, ставшую причиной закрытия последнего шоу Вайолет – современного пересказа «Адама и Евы», во время которого живая змея сбежала в квартиру наверху. У женщины в квартире случился приступ паники – по крайней мере, так она утверждала, – и после этого семейный адвокат посоветовал Вайолет немного затаиться, поэтому она воспользовалась приглашением принять участие в театральной конференции в Праге. Находясь там, Вайолет познакомилась с группой молодых сербов и хорватов, спасавшихся от боснийской войны. Когда она вернулась в Нью-Йорк, у нее с собой были аудиозаписи их рассказов, которые она намеревалась воспроизвести на фоне танцевальной пьесы. Она хотела, чтобы Джина поставила хореографию и выступила.

– Хорошие новости о боснийских беженцах, – начала Вайолет, меняя тему. – Я подала заявку, и, прикинь, Kitchen хочет, чтобы постановка стала частью их программы на осеннем фестивале.

– Фантастика! – воскликнула Джина, разделяя восторг Вайолет, надеясь, что хорошее расположение духа сделает ее подругу великодушной. – Я тоже думаю о шоу, работаю над идеей, но должна сказать, что нахожусь на высоте, только когда работаю вместе с Дунканом.

На мгновение все пространство стало подозрительно тихим. Джина вздохнула с облегчением, когда стук возобновился и Вайолет снова заговорила.

– Проблема в том, – медленно начала она, – что я уже договорилась с другим композитором.

– Кем бы он ни был, я уверена, что он не справится с работой лучше, чем Дункан. – Джина не знала, как попросить подругу иначе, и не была уверена, что та уступит. Вайолет не горела желанием работать с Дунканом, которого считала негибким. Даже Джина вынуждена была признать, что другим людям сотрудничать с ним порой было трудно, хотя с ней у него вполне получалось. Если бы только у него был шанс снова поработать с ней! Это могло бы дать ему необходимый импульс. – Послушай, все, о чем я прошу, это чтобы ты позволила ему попробовать. Если тебе не понравится, то возьмешь того, другого. Я даже не буду возражать.

Вайолет посмотрела на нее и склонила голову набок.

– Забавно, на самом деле. Из всех людей, которых я знаю, – сумасшедших, шумных, напористых, – не думаю, что есть кто-то, кому труднее сказать «нет», чем тебе.

– Спасибо! – почти закричала Джина, и прежде чем Вайолет смогла уточнить, что она еще не сказала «да», Джина заключила свою подругу в крепкие объятия.

* * *

Позже тем вечером Джина и Дункан сидели на потрепанном диване, и Дункан, уставший за день, лениво щелкал пультом от телевизора.

– Не знаю, будет ли тебе интересно, – начала она, – но у Вайолет есть новая идея для спектакля. К нему уже проявил интерес художественный руководитель Kitchen. У нее есть концепция, но ей нужны хореография и музыка. Я сказала, что мы могли бы помочь с этим.

– Мы могли бы помочь? – Дункан убавил громкость, повернулся и пристально взглянул на нее. – Под нами ты подразумеваешь себя, поскольку, подозреваю, взять и меня вынудила ее ты.

– Разве это имеет значение? Разве не будет здорово придумать что-нибудь замечательное вместе? – Он молчал. Свет телевизора играл на его встревоженном лице. Джина чувствовала, что его гордость и нежелание принимать помощь Вайолет – и даже ее саму – может взять верх. Она забралась к нему на колени, загораживая экран. – Разве ты не будешь счастлив, если у нас снова появится шанс показать, на что мы способны вдвоем? Уверена, что меня это сделало бы счастливой.

Дункан кивнул, и Джина взволнованно поцеловала его, а потом они занялись сексом – она верхом на нем, не отрывая от него глаз. Ей казалось, что прошло много времени с тех пор, как они так смотрели друг на друга, что в основном секс случался в темноте либо с Дунканом позади нее или над ней, так что она не могла видеть его лица. То, что он мог смотреть на нее сейчас, заставило ее почувствовать уверенность, что она поступила правильно, предположив, что ему нужна помощь, о которой он никогда бы не осмелился попросить сам.

На следующей неделе по завершении репетиций они с Дунканом стали задерживаться после ухода остальных, чтобы воспользоваться несколькими часами, когда студия была свободна. Несколько попыток спустя Дункан начал формировать мелодию, соответствующую тону танца Джины: сначала ей пришла в голову идея представить себя окруженной грозящей ей жестокой силой и в танце прорывающейся сквозь нее. Сочиненная Дунканом пьеса была полна опасности и хаоса, но затем, переложенная в другую тональность, стала чрезвычайно романтичной. Песня о любви, в которой таится угроза.

– Я думаю, это его лучшая работа, – похвасталась Джина подруге, когда пришло время представить той результат.

Несмотря на свою предвзятость, Вайолет была впечатлена, и после того, как она выбрала других танцоров и привлекла дополнительных музыкантов, шоу получилось невероятно эффектным, как и предполагала Джина. В первый вечер их выступления, в начале июня, публика аплодировала стоя. На следующей неделе Вайолет позвонила Джине и сказала ей сдавленным от волнения голосом, чтобы она сходила за экземпляром «Нью-Йорк таймс». Джина нырнула в винный магазин на углу и принесла газету домой. Вайолет все еще была на линии.

– Ты видишь это?

Фестивалю была посвящена страница в разделе искусств, и их шоу стало главной темой обзора:

«Джина Рейнхольд танцует сквозь насилие, словно зачарованная, казалось бы, ничего не замечая, и в то же время потрясенная происходящим. Тайна, окружающая то, что она видит, создает напряжение и приводит зрителя в восторг».

– Ты знаменита, – заключила Вайолет, пока Джина стояла с газетой, дрожащей в руках. Получить признание таким образом было ошеломительно, но ее головокружительное удовольствие было омрачено беспокойством за Дункана: где было упоминание о его музыке, о его таланте?

– Тут ничего не сказано о музыке!

– Нет. И если уж на то пошло, о концепции или направлении тоже не очень много. Только хореография и танцы. Персонально отметили лишь тебя. – Вайолет продолжила объяснять, что последует за этой статьей: – Тебя будут звать танцевать в лучшие шоу, приглашать на всевозможные фестивали.

Джина оказалась не в силах разделить восторг своей подруги, она была слишком озабоченна тем, как сообщить Дункану.

Она чувствовала, что эта новость сокрушит его после всех трудностей, которые ему пришлось пережить. Хотя в других делах она могла быть храброй, ей не хватало смелости сказать что-либо, способное опечалить человека, о котором она заботилась. Джина не была способна на это, когда дело касалось отца, который, по ее мнению, достаточно страдал от душевной боли, и теперь она была не в состоянии сделать это с Дунканом, которого хотела избавить от чувства разочарования.

Джина выбросила газету в урну для мусора на улице, подумав, что лучше всего позволить Дункану сделать открытие самому. Однако, приняв такое решение, она вынуждена была придерживаться его и пережила неловкое воскресенье, в течение которого Дункан бесшумно передвигался по дому, а она изнывала и не могла усидеть на месте. Джина была уверена, что он каким-то образом услышал новость, но притворялся, как и она, чувствуя себя слишком пристыженным, чтобы признаться в своем разочаровании. На следующий день, ощущая себя загнанной в ловушку возникшей шарады и жутко нервничая, она вернулась с репетиции и сообщила невзначай, что кто-то упомянул, что их шоу хвалили в «Таймс».

– Хвалили тебя, – поправил Дункан. Затем он пошел за статьей, которая лежала в его сумке, и Джина сделала вид, что видит ее в первый раз. Она читала медленно, боясь оторвать взгляд от страницы и обнаружить, как Дункан корчит обиженную гримасу. А потом она почувствовала, как его руки обняли ее. – Я очень рад за тебя, – сказал он. – Ты это заслужила.

– Ты тоже заслужил, – возразила Джина, пытаясь прижаться к нему, но Дункан отстранился.

– О, ну, вполне возможно, так оно и есть. Но, думаю, не стоит ждать, что меня будут любить все.

– Я люблю тебя! – воскликнула она. Тут он внимательно посмотрел на нее, и по его телу пробежала дрожь.

– Очень надеюсь на это.

– Ты сомневаешься?

С какой стати ему сомневаться? Дункан считал, что это событие каким-либо образом повлияет на связь между ними?

– Я не завидую, – объяснил он. – Честно говоря, я ужасно рад твоему успеху! Сильнее, чем радовался бы своему. Я просто иногда волнуюсь. Я не уверен, что настолько же подхожу для этого, и если я не…

– Чушь! Если критики этого не видят, это еще ничего не значит. Зрители видят. Я вижу.

– И я ценю это, действительно ценю. Но я просто говорю об этом, потому как знаю, что у тебя есть определенное представление обо мне, о нас. Я имею в виду, если в конечном итоге все пойдет не по плану…

– Все пойдет по плану, – отрезала Джина, почувствовав внезапное желание прекратить дискуссию. – Сейчас ты просто разочарован.

– Я могу справиться со своим разочарованием, – произнес Дункан с легким вздохом. – Это ты переживаешь за меня.

Ему не стоило волноваться, Джина пыталась успокоить его, чувствуя, что допустила ошибку. Ей следовало бы сказать ему, что его успех или неуспех не имеет для нее значения, что она хотела этого, только чтобы он был счастлив, просто она не знала, как это высказать, чтобы он окончательно не потерял надежду.

Когда три недели спустя ее пригласили в Вену для участия в крупнейшем танцевальном фестивале Европы, она испытала момент похожего страха. Казалось, что ее успех на фоне его неудач и впрямь мог вбить клин между ними. Ей потребовалось несколько дней, чтобы рассказать Дункану о приглашении, и она тут же заявила, что они должны совершить эту поездку вместе. Вена являлась центром классической музыки, и на этот фестиваль и на следующий за ним Зальцбургский съедутся люди со всего мира: композиторы, дирижеры, меценаты. Поездка туда была бы Дункану очень полезна.

– Что мне сейчас действительно нужно, так это разобраться с арендой, – возразил Дункан. – Но ты поезжай, ты обязана. Это прекрасная возможность.

В течение недель, предшествовавших ее отъезду в Вену, хотя Дункан делал вид, что все в порядке, Джина чувствовала, что между ними что-то изменилось. Если раньше, когда она просыпалась и видела Дункана, уходящего в квартиру Блейка, он обязательно целовал ее на прощание, то теперь, когда она просыпалась по утрам, Дункана уже не было. Действительно ли он писал музыку или просто решил избегать ее? Большую часть месяца она была так отвлечена выступлениями в церкви трижды в неделю вдобавок к ежедневным репетициям перед Венским фестивалем, что едва могла хорошенько подумать об этом. Это показалось актом милосердия, когда за неделю до ее отъезда в часовне возникли проблемы с электричеством всего за час до занавеса, и представление пришлось отменить. Джине дали выходной, и она поспешила домой, чтобы насладиться временем с Дунканом.

Однако когда она добралась до своей квартиры, Дункана там не оказалось. Вместо него она обнаружила Блейка, растянувшегося на ее кровати и читающего «GQ».

– Джина? – Блейк лениво поднял глаза, выглядывая из-за перил. – Тебя здесь быть не должно.

– Меня? В моем доме? Ты ничего не перепутал?

Блейк ухмыльнулся, перекинул ноги через лестницу и надел свои мокасины. Увидев его, Джина сразу вспомнила о его прохладном отношении всякий раз, когда им с Дунканом приходилось ночевать в их комнате во времена учебы в Йеле. У нее никогда не было никаких иллюзий, что она нравится Флурною. До того, как она появилась, Блейк с радостью пытался переделать Дункана по своему образу и подобию: одалживал ему свою дорогую одежду, водил на пьянки, практически сделал из него бабника.

Дункан вышел за рамки всего этого, как только встретил ее, но Блейк не изменился – ходил по клубам четыре вечера в неделю, цеплял девушек, которые были слишком пьяны, чтобы ехать ночевать домой. Джина предположила, что Блейк скучал по Дункану – единственному, к кому он не относился как к простому знакомому. Он явно не мог смириться с тем, что товарищ остепенился и больше не интересуется той жизнью, которую вел Блейк, работающий в рекламе, общающийся с руководителями и командующий креативщиками – такими же людьми, как она и ее друзья, которые никогда не были о нем высокого мнения и к которым он относился с презрением.

– Дункан пользуется моей квартирой, поэтому сказал, что я могу воспользоваться его.

Джина не понимала, зачем Дункану идти к Блейку в такой час.

– Он сейчас что-то пишет?

Блейк покачал головой и скрестил руки на груди.

– Не думаю, что я могу тебе рассказать.

Конечно, Блейк хотел вызвать у нее худшие подозрения, она понимала это, и ей не хотелось поддаваться им.

– Ну, я могу позвонить тебе домой и спросить, чем он занимается.

– Нет-нет! Не делай этого, ты все испортишь.

– Испорчу что?

– Только между нами.

Джина поколебалась, прежде чем согласиться, не уверенная, что захочет хранить такой секрет. Но вместе с тем она не собиралась прерывать Блейка или вытягивать из него правду.

– Хорошо, это останется между нами.

– Он ужинает со своими родителями, – наконец признался Блейк. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать смысл этого заявления и поместить его в контекст. С тех пор как они переехали в Нью-Йорк, родители Дункана ни разу не навестили их, несмотря на то, что находились всего в нескольких минутах езды. Она несколько раз поднимала этот вопрос – почему Дункан скрывает их положение, стыдится той жизни, которую они ведут?

«Просто оно того не стоит, – отвечал Дункан. – Поверь, она придерется к каждой мелочи. Лучше держать ее на расстоянии. Пока она продолжает осуждать и отвергать – она не может быть частью моей жизни».

Джина так гордилась им в тот момент! И как же ее задело то, что он лгал, и на самом деле сейчас мать была частью его жизни, а она – нет. Девушка посмотрела на Блейка, который застенчиво улыбался, заправляя прядь гладких светлых волос за ухо. Единственная причина, по которой он вообще поведал правду, заключалась в том, что он прекрасно знал: это причинит ей боль.

– Ты злишься на него, – заключил Блейк. – И он, очевидно, знал, что ты будешь злиться. Вот почему он не хотел тебе говорить.

– Если бы он сказал мне, я бы не злилась. – Она почувствовала желание прояснить ситуацию, хотя именно Дункан, а не Блейк, понимал, что́ имеет значение. – Я расстроена, потому что он думает, будто ему нужно лгать.

– О, тебя это удивляет? – усмехнулся Блейк. Джина понимала, что он дразнит ее, но, тем не менее, ей не терпелось узнать от его ближайшего союзника, что могло означать поведение Дункана. Блейк уставился на нее в ответ, его самодовольное красивое лицо с по-мальчишески красными щеками, обычно такое невыразительное, теперь оживилось эмоциями, его преданностью Дункану и антипатией к ней. – Он так отчаянно нуждается в твоем одобрении, что не может быть честным. Ты же знаешь его, знаешь его историю. Он просто делает то, что делал всегда, находясь в плену чьего-то представления о нем. Чем ты отличаешься от матери, которой он сейчас лжет?

Нет, она была другой! С какой стороны ни посмотри. И все же – заманивал ли Дункан себя в ловушку жизни с ней, как дома заманила в ловушку мать? Был ли он просто повторением старого образца, ограничивая свою свободу, чтобы сделать ее счастливой, делая то, что она хотела от него, не задумываясь, не пытаясь понять, чего хотел именно он?

Джина никогда не возражала против компромиссов, на которые они вынуждены идти. Тявкающие собаки и крысы были вещами, над которыми они будут смеяться однажды, когда станут старше и устроятся получше. Изрядный дискомфорт казался частью острого ощущения молодости и богемы большого города, и Джина надеялась, что Дункан чувствовал то же самое. Хотя следовало признать: она не была уверена, когда изредка перехватывала скрытный, угрюмый взгляд или время от времени видела пробегающую по его лицу мрачную тень. Беспокоился ли он, что это навсегда останется его уделом? Его родители предоставили ему кучу возможностей – и вот теперь он так бездарно упускает свой шанс на комфортную жизнь. Мог ли он так считать? Неужели он просто притворялся, что доволен, делая это только ради нее?

Вопросы казались слишком сложными, чтобы задавать их сейчас. Через три дня она уезжала в Вену, и ей не хотелось улетать сердитой. Конечно же, она понимала, что это всего лишь предлог, чтобы избежать объяснений, но она воспользовалась им и решила провести следующие несколько дней за упаковкой вещей. И, верная своему обещанию Блейку, не упомянула, что когда-либо сталкивалась с ним или слышала от него, чем Дункан на самом деле занимался.

В аэропорту они неловко попрощались.

– Я бы хотела, чтобы ты тоже поехал.

– О, я поеду, когда у меня будет на то причина.

– Уверена, скоро она появится. Очень скоро. Возможно, в следующий раз.

– Точно.

Позже, когда самолет взлетел, Джина почувствовала приступ паники. Опасно находиться в разлуке с Дунканом, когда она, даже будучи рядом, уже чувствовала себя далеко от него. Она была уверена, что беспокоилась бы об этом на протяжении всей поездки, если бы не оказалась так отвлечена: спонсоры фестиваля, различные заинтересованные личности с деньгами и связями водили ее и коллег-танцоров в дорогие рестораны или на частные экскурсии. Она наслаждалась временем, проведенным в одиночестве, и не скучала по Дункану так, как предполагала. Этот факт и вызванное им чувство вины заставили ее бояться звонков ему и чувствовать себя лгуньей, когда она говорила:

– Было бы намного лучше, если бы ты был здесь со мной.

Джина боялась признаться во всем, что ей нравилось без него, опасаясь, что вызовет его зависть или заставит его заподозрить, что она была так же радостно занята, как и раньше. Поскольку говорить было почти не о чем, их беседы стали плоскими, краткими и омраченными недосказанностью. Приближался ли конец их отношений?

Неожиданно вмешались обстоятельства, как это обычно бывает всякий раз, когда люди считают, что все идет своим чередом. Незадолго до завершения фестиваля Джине позвонил отец. У ее матери случился третий инсульт. На этот раз смертельный.

Джина прилетела в Санта-Фе. Она не позволила себе плакать, пока не вышла из самолета. Запах летнего воздуха, его особая сухость, напоминавшая о доме, вызвали у нее слезы. Дункан оказался единственным, кто мог осушить их. Он встретил ее в аэропорту, в то время как ее отец был вынужден оставаться в доме с приехавшими на похороны.

– Джина. – Дункан обнял и погладил ее по волосам. Просто услышав, как он произносит ее имя, пока обнимает ее, пропасть, которую она успела нафантазировать, исчезла. Этот человек знал ее глубже, чем кто-либо другой, понимал, что для нее значит потеря матери, и одним своим присутствием сделал ее горе менее одиноким и безмерным. Она обнимала его и плакала из-за того, что ее мать ушла от нее, и из-за возможной потери их отношений, чего Дункан, должно быть, тоже боялся, поэтому прижал ее еще крепче.

Те дни, которые так до конца и не прояснились, казалось, состояли из бесконечных тарелок, которые вносили и выносили, тяжелого запаха цветов, стоявших в вазах, яркого солнца и необычайной жары, а также ощущения невесомой пустоты, как будто дыра, которую она носила в себе с детства, взяла и открылась.

В конце августа в Санта-Фе боль настоящего и прошлого сошлись воедино: она стала той девятилетней девочкой, наконец-то попрощавшись с матерью, которую оплакивала много лет назад, но до сих пор не могла полностью признать потерю. Никто не стал бы для нее целым миром, каким когда-то была ее мать, и в те дни ее впервые по-настоящему осенило, что самым близким человеком, который так много значил для нее, теперь был Дункан.

Джина чувствовала свою потребность в нем острее, чем когда-либо прежде. Казалось, смерть ее матери произошла только для того, чтобы в тот момент, когда накопились сомнения, дать ей понять, что она, на самом-то деле, никогда не сможет покинуть Дункана. Что, несмотря на все их разногласия и независимо от того, что их ждет в будущем, она останется с ним, выйдет за него замуж, родит от него детей, сделает все те вещи, которые следовало сделать.

Из Санта-Фе они с Дунканом вернулись в Нью-Йорк с чувством, что начинают все сначала. Она никогда не рассказывала Дункану о своей встрече с Блейком и отбросила возникшие сомнения. С влиянием, которое она все еще сохраняла после восторженного отзыва в «Таймс», она убедила руководителя мастерской танцевального театра позволить ей поставить пьесу с Дунканом в качестве композитора. Они начали работу над совершенно новым шоу, и Дункан почти сразу же начал писать с таким рвением, что часто просыпался утром уже с музыкальной строкой в голове.

Примерно через месяц она сделала ему предложение – не с кольцом или на одном колене, а просто объявила о своем желании, когда они лежали в постели перед сном.

– Я хочу выйти за тебя замуж, – сказала Джина, надеясь, что это прогонит чувство одиночества и черноты, которое все еще порой охватывало ее. Дункан повернулся на бок, напряженный.

– В смысле? Когда-нибудь? Или сейчас?

– Сейчас. Я хочу быть с тобой отныне и до конца своих дней.

– Серьезно? Пожениться? – Дункан замялся, и Джина позволила ему привыкнуть к этой мысли и сделать ее своей. – Да, я хочу жениться на тебе, – сказал он наконец. – Я тоже этого хочу.

Она потянулась к нему, переплетаясь с ним так сильно, как только могла, соединяя каждый возможный дюйм кожи, и лежала так, чувствуя его тело в темноте. Ее горе окружало их, но, казалось, сами они скреплены, склеены счастьем, и невидимые слезы катились по ее щекам.

На следующее утро они обсудили реалии, которые сопровождали их ночное решение. Джина не желала ждать или поднимать шум. Ее отец только что прошел через подготовку похорон ее матери, и она не хотела взваливать на него ответственность за организацию еще одной церемонии. Во всяком случае, сама мысль о сборище гостей казалась ей болезненной.

– Разве мы не можем сделать все просто, только между нами?

– А почему не настоящая свадьба? В смысле, это же всего один раз за всю жизнь…

Дункан был менее уверен, но ей удалось убедить его:

– Только представь: твоя мать, мой отец… Они нагонят печали. Этот день ничто не должно испортить! Ничто.

Да, грубая правда заключалась в том, что ни один из их родителей не был бы в восторге от факта их союза. Мать Дункана дулась, а отец Джины находился в трауре, и, хотя Джина часто отрицала этот факт, они оба знали, что ее отец не был в восторге от парня своей дочери и будет воспринимать их брак как еще одну потерю. По его мнению, если отбросить амбиции Джины, Дункан оставался единственным фактором, удерживающим дочь за тысячи миль от него.

Поэтому они договорились, что свадьба будет небольшой и приватной. Они купили скромные кольца, подали заявление и выбрали день для посещения мэрии. На празднование они пригласили всего двадцать друзей: Блейка и Вайолет, нескольких соседей Вайолет по комнате, включая Донована и Гектора, коллег-танцоров Джины, хореографа, у которого работал Дункан, даже соседа с вечно тявкающей собакой – в качестве жеста доброй воли. Это была именно та непринужденная, шумная атмосфера, в которой нуждалась Джина: друзья поднимали тосты, смеялись и танцевали, пока Дункан не вынудил их уйти, чтобы он мог отнести новобрачную в постель.

За последние годы они столько раз занимались сексом, что, казалось, получить новые ощущения будет невозможно. И все же в ту ночь Джина чувствовала себя иначе, как будто вся их жизнь и все надежды были в той же постели, создавая более тесное присутствие, более глубокое. В последующие недели подобное ощущение, казалось, сопровождало каждое их движение.

Когда огласили завещание матери, Джина узнала, что унаследовала значительное состояние, и теперь надеялась, что финансовые трудности вот-вот останутся позади. Вскоре после этого пьеса Дункана для «Dance Theater Workshop» получила положительные отзывы двух критиков, а художественные руководители нескольких театров стали звонить, приглашая его на свои шоу. Случилось неожиданное – Дункану посыпались заказы, и они постоянно работали вместе. В течение следующих месяцев они украсили стены своей квартиры плакатами со множества концертов, в которых участвовали, и Джина представляла, как рядом с ними скоро появятся фотографии их будущей жизни, медового месяца, ее беременности, их рук, сложенных на ее животе в благоговении перед полнотой их будущего.

Глава десятая

Дункан

Нью-Йорк, 1995 год

Это был день прощальной вечеринки Вайолет, и Дункан пообещал присоединиться к Джине по окончании уроков игры на фортепиано. Отъезд Вайолет стал неожиданностью: о своем намерении отправиться в Прагу она поведала лишь две недели назад. И это сразу после заявления Блейка о том, что ему предложили должность в офисе «Ogilvy and Mathe» в Лондоне. Отъезд друзей ознаменовал конец целой эпохи, и хотя Дункан понимал, что будет скучать по Блейку, а Джина – еще больше по Вайолет, он одновременно чувствовал, что ему не терпится порвать с прошлым. Последний год был тяжелым из-за их размолвок, к тому же Джина потеряла мать, но после свадьбы равновесие восстановилось, и они снова радовались близости друг друга.

Дункан приехал к Вайолет в Трайбек около девяти. Внешняя убогость промышленного здания, где она обитала, компенсировалась огромным пространством внутри. Лифт открылся, и Дункан обнаружил просторное помещение, у входа в которое красовалась гигантская металлическая скульптура в виде раскинувшей руки женщины. Кто-то поставил по бокалу вина на каждую из грудей.

Дункан пробирался сквозь толпу, разыскивая Джину, однако сначала заметил Вайолет. Она стояла в стороне, у открытого, ничем не огороженного туалета. Дункан поражался эксгибиционизму Вайолет: неужели она и шестеро ее соседей по комнате без всякого смущения справляли нужду на глазах друг у друга? Конечно, то была причуда дочери богатых родителей – жить в подобных условиях, но Дункан признавал, что это полезный опыт.

На протяжении многих лет Дункан придерживался мнения, что Вайолет (с ее-то финансами и связями!) нарочито демонстрировала свою нестандартность, не опасаясь никаких последствий. Он ощущал ее презрение из-за того, что отягощен повседневными заботами, и его это возмущало. Однако сегодня вечером он был готов отбросить все, что их разделяло, потому, что его карьера наконец-то пошла в гору, потому, что это было прощание, и настроение у него было соответствующее.

Он подошел и чмокнул ее в щеку.

– Однажды, – начал Дункан, – я расскажу историкам, что возрождение пражского театра на самом деле началось в Западном Трайбеке.

– Ты думаешь, в будущем историки часто будут брать у тебя интервью?

– Почему нет? Я же стану мужем великой Джины Рейнхольд.

Вайолет улыбнулась. Какие бы негативные эмоции он ни пробуждал в ней, его отношение к Джине это компенсировало.

– Твоя лучшая половина вон там, – бросила Вайолет и указала в сторону, где Джина была поглощена разговором с молодой женщиной, имя которой Дункан забыл. Он видел ее раньше, танцовщица из колледжа, круглолицая брюнетка с бровями, выщипанными полумесяцем. Джина, к счастью, догадалась о провале в памяти мужа и вновь представила ее как Бетт, бывшую лучшую подругу Вайолет.

– Вообще-то, – поправила ее Бетт, – мы вроде как помирились.

– Серьезно? – Джина смущенно прикрыла рот рукой. – Я не знала, прости.

– Расслабься, – успокоила ее Бетт. – На этой неделе мы не разлей вода, на следующей можем ненавидеть друг друга, у нас как-то так. Я вообще не понимаю, как вы двое терпите друг друга, да еще и решили пожениться. Постоянство – это безумное дерьмо!

– Нас устраивает, – сказала Джина, и Дункан обнял ее за талию.

Он был так рад видеть ее в этот момент, так рад быть спутником ее жизни и даже быть самим собой – молодым, сильным и здоровым, полным желания и надежды! Он любил эту девушку с ее миниатюрным телом и впечатляющим великодушием, с ее блестящими, смеющимися глазами. Дункан был благодарен ей за то, как сильно она его поддерживала, когда его сотрясали сомнения, замешательство и неопределенность. Он был благодарен ей за то, что она была непоколебима, когда он давал слабину, за то, что следила, чтобы он продолжал сочинять, чего он никогда не смог бы делать (никогда бы даже не начинал!), если бы не она. Джина не просто являлась его лучшей половиной, подумалось Дункану, – рядом с ней он сам становился в десять раз лучше!

– Думаю, мы с Джиной даже не приоткрыли завесу безумия. Я чувствую, пришло время для нашего следующего шага, чего-то более безумного, чем брак.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джина, вглядываясь в его лицо.

Дункан и сам не до конца понимал, что имел в виду, но решил, что, вероятнее всего, просто вдохновился отъездом Блейка и Вайолет, который навел его на мысль о путешествиях и приключениях. Они могли бы переехать куда-нибудь в другое место или, возможно, приступить к какому-нибудь более грандиозному проекту. Возможно, Дункан мог бы превратить пьесу, которую разрабатывал, в часть чего-то большего, например полноценного современного балета.

Как только Бетт ушла, Джина проговорила:

– То, что ты сказал… у меня такое же чувство. – Она напряженно смотрела на него снизу вверх, и у Дункана возникло пугающее ощущение, словно она собирается сказать нечто невероятное. – В последнее время меня преследует ощущение, будто наше счастье должно к чему-то привести.

– К чему-то?

– На самом деле к кому-то. Я… Ну, ты знаешь, это то, чего я всегда хотела – создать семью, завести ребенка.

Дункан изо всех сил старался не выдать охватившее его смятение, вызванное ее словами. Ребенок. Он представлял это ее желание как нечто абстрактное: она время от времени озвучивала его, но он никогда не думал, что это нечто насущное. Это лишь фантазия, считал он, тоска, протянувшая лапы из ее прошлого, и она, конечно, никак не вязалась с жизнью, которую они вели сейчас

И это не имело ни малейшего отношения к нему. Дункан никогда не задумывался об отцовстве и не мог представить себя в этой роли. Столько усилий ушло на то, чтобы скрыть ужас, охвативший его от подобной перспективы! В первый момент он вообще не мог сосредоточиться и что-либо сказать, долго стоял молча, пока Джина не нахмурилась.

– Ты не рад, что я заговорила об этом.

– Я удивлен, вот и все… – пробормотал Дункан. Она выглядела обиженной, разочарованной. Он обязан был найти какой-то способ подбодрить ее! – Я не говорю, что не хочу этого. Ты просто застала меня врасплох.

– Да? Ну ладно, тогда все хорошо. – Джина просияла, ее лицо оживилось, напряженное тело снова расслабилось. – Я так давно хотела это сказать! Вероятно, это действительно немного шокирующе, но я рада, что сделала это. Теперь мы справимся.

– Да, точно. Теперь мы справимся.

Однако у Дункана не было ни малейшего представления о том, как они справятся. Он только начал обретать опору в жизни, которая еще несколько месяцев назад с трудом продвигалась вперед. Насколько такая жизнь подходила для ребенка? И он, и Джина работали день и ночь, пытаясь встать на ноги. У них едва хватало времени вести свои дела, стирать или готовить. У них даже не было денег, чтобы завести комнатное растение, а теперь Джина говорит об уходе за ребенком?! Почему? Потому что ей исполнялось двадцать четыре и когда-то в детстве она сформировала представление, что к двадцати пяти станет мамой? Что, если Джина просто заложница собственной сказки?

Прежде чем они смогли продолжить разговор, Вайолет присоединилась к ним, обняла Джину, чем заставила Дункана вспомнить, что это была ее ночь. Он решил повременить и посмотреть, поднимет ли жена эту тему снова. Ему не пришлось долго ждать. На следующее утро, когда он проснулся, Джина уже встала и наблюдала за ним.

– Насчет прошлой ночи… мы немного увлеклись, поэтому я просто хотела поставить все точки над «i». – На мгновение он почувствовал надежду: Джина собиралась сказать ему, что при свете дня она поняла, что ребенок будет ошибкой. – Я хотела прояснить, что думаю об этом уже долгое время. И это то, чего я всегда хотела.

– Джина, я понимаю, что это твое давнее желание, но желания порой меняются.

– Только не это! – резко выпалила она, принимая обиженный вид. – Если бы ты меня знал, ты бы понял, что это не какая-то прихоть. Я лишилась времени с матерью. И я не позволю чему-то подобному случиться снова.

– Подожди-подожди-подожди, – заговорил Дункан, потянувшись к ней, заключая в объятия. Он чувствовал ее слезы на своей шее, когда прижимал к себе, понимая, как глубоко и болезненно укоренилось в ней это желание. – То, что случилось с твоей мамой, с тобой не случится. Ты проживешь долгую и замечательную жизнь. Но не нужно никакого форсирования событий. Никакой спешки.

– Это не спешка. – Джина подняла глаза, ее тон стал оборонительным. – Это просто то, чего я действительно хочу. Зачем откладывать?

Ее губы дрожали, пока она говорила. И Дункан понял, что она не просто хотела ребенка – она отчаянно жаждала его.

– Я люблю тебя больше всего на свете, Джина, ты знаешь это, – осторожно начал он. – Я больше всего на свете хочу, чтобы ты была счастлива. Клянусь! Но мне нужно быть уверенным, что это правильное решение… для тебя… и для нас. Этот год прошел слишком бурно. Так много всего с нами произошло. Мне кажется, нам следует подождать, посмотреть, вдруг твои ощущения изменятся.

– Они не изменятся, – сказала она угрюмо. – Но ты, похоже, на это надеешься.

– Джина, пожалуйста, давай хотя бы попробуем разобраться, что за этим стоит.

– Тут нечего разбираться. Это самое естественное желание в мире – хотеть ребенка. Если ты этого не хочешь, почему бы тебе не попытаться разобраться в своем страхе, который стоит за этим?

Ее голос был жестким, лицо раскраснелось. Джина злилась на мужа, что случалось крайне редко. Какую бы боль Дункан ни причинил ей в прошлом, она никогда не винила его – но сейчас всё по-другому.

После всего, что она для него сделала, он не соглашался дать ей то, что она хотела. И хотя он твердо верил, что должен отказать, что произвести на свет ребенка – это не то, что можно сделать легко, без раздумий, все же простой факт неудовольствия Джины и осознание того, что каким-то образом он являлся причиной этого, были невыносимы.

Дункан надеялся, что ему не придется терпеть это слишком долго, что Джина успокоится и что сказанное им может постепенно проникнуть в ее мысли. Однако весь следующий день Джина оставалась отстраненной. Она не поцеловала его в ответ на его поцелуй, ее тон был резким, она едва встречалась с ним взглядом. Наконец Дункан попытался поговорить с ней об этом:

– Скажи мне, что происходит?

– Что происходит?! Я расстроена, и ты прекрасно знаешь причину. Что ты хочешь услышать?

Дункан предпочел бы, чтобы она сказала, что это пройдет, она привыкнет смотреть на вещи с его точки зрения и перестанет на него обижаться. Конечно, это его проблема, что он не может вынести разочарования женщины, которую любит. Однако он был бессилен что-либо изменить.

После еще одного дня, окутанного мрачным облаком недовольства Джины, он начал хвататься за любую попытку смягчить ее:

– Ты права, мой страх играет определенную роль. Вдруг я не подхожу на роль отца?

Джина ободряюще посмотрела на него.

– Ну, можем это обсудить.

– Я чувствую так: чтобы быть отцом, мне нужно стать более стабильным. Ответственным. И лично, и финансово. Может, это старомодно, но мне неудобно просто полагаться на деньги твоей семьи.

– Понимаю. – Джина отвела взгляд, размышляя. – Но если бы ты работал над более высокооплачиваемыми проектами, это могло бы спасти ситуацию.

– Да, конечно. Это могло бы очень помочь.

Дункан согласился, потому как в тот момент сказал бы что угодно, лишь бы Джина говорила с ним так же мягко, как раньше. И все же у него не было ощущения, что он лгал. К тому времени, как его карьера достигнет стадии, когда он сможет содержать семью, он, возможно, действительно почувствует смелость сделать то, чего хотела Джина. Ему и в голову не приходило, что любой такой сдвиг может произойти быстро или что Джина, которая всегда поощряла его желание игнорировать финансовую помощь от ее родни, легко сменит свою позицию.

Несколько дней спустя Джина объявила, что в ближайшую пятницу их пригласили на вечеринку, где она могла бы представить Дункана молодой женщине, с которой давно хотела его познакомить.

– Марина Дю Белле. Мы познакомились в Вене. Ее мать – французская аристократка, которая входит в правление фестиваля. Марина сейчас в Нью-Йорке, снимает свой первый фильм. Несколько месяцев назад я свела ее с соседом Вайолет по комнате – Донованом, кинематографистом.

– И зачем мне с ней встречаться?

– Ну, если ты хочешь взяться за более прибыльные проекты… Написать тему для фильма – это было бы хорошим началом.

– Ты понимаешь, что за большинство независимых проектов почти ничего не платят?

– Марина при деньгах, – прямо сказала Джина, что было для нее нехарактерно.

Вечеринка, организованная продюсером документального фильма, над которым Донован работал всю зиму, проходила в Верхнем Ист-Сайде. Дом был дорого обставлен, и многие гости были немолоды – друзья продюсера и ее мужа. Дункан никого не узнавал, и по пути к бару за выпивкой Джина подвела его к единственному знакомому лицу – Доновану, который разговаривал с высокой эффектной женщиной с прямыми светлыми волосами, собранными в узел.

– Марина! – воскликнула Джина, прижав руку к сердцу, как будто ошеломленная неожиданной встречей, когда женщина обернулась и увидела ее.

– Джина! – Марина была на несколько лет старше Джины, длинная и угловатая, с немного ссутуленными плечами. У нее был высокий лоб и широко расставленные мутно-голубые глаза. Дункан не назвал бы ее красавицей, особенно на фоне Джины, но, без сомнения, посчитал ее привлекательной.

– Это Дункан, мой муж, – сообщила Джина.

– Муж, боже мой! Бенуа будет раздавлен.

Бенуа? Дункан никогда раньше не слышал этого имени и не мог не задаться вопросом, кто это такой. Вообще та поездка Джины в Вену оставалась для него покрытой мраком – после смерти матери его возлюбленной обсуждать подробности казалось неуместным. И тут вдруг новое имя. Оно встревожило, но Дункан постарался отбросить дурные мысли в сторону.

– Поедешь этим летом? – спросила Марина.

– Если меня пригласят, то да.

– О, они точно пригласят тебя! Ты была лучшей танцовщицей.

– Я не была лучшей, нет-нет-нет!

– Была! Ты потрясающая! – Марина схватила Джину за обе руки. – Я хочу потанцевать с тобой, невероятная танцовщица. Пойдем!

– Но никто ведь не танцует… – Джина замолчала, когда Марина потянула ее к небольшому малолюдному пятачку между диванами. Дункан и Донован стояли, наблюдая за женщинами, и вот сперва Марина, а затем Джина начали танцевать под музыку, играющую на заднем плане, в то время как более чопорные гости просто смотрели на них. Донован курил косяк, который вскоре передал Дункану, и он с благодарностью втянул дым, осознавая, как сильно был напряжен. Несколько минут спустя, когда Дункану наконец удалось расслабиться, он почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы признаться Доновану в причине, по которой он был здесь.

– Джина вбила себе в голову, что Марина может нанять меня для своего фильма, чтобы я сделал партитуру.

– Марина может на самом деле. Меня наняла почти сразу. Она говорит, что действует инстинктивно.

– И как, у нее получается?

– Съемки еще не начались, так что трудно сказать. – Донован сделал паузу, чтобы затянуться. – Но эй, как бы там ни было, леди платит.

Дункан посмотрел на Джину и Марину, к которым теперь в танце присоединились высокий бородатый мужчина и женщина в комбинезоне. Марина задела вазу, стоявшую на полке и, слышав шум бьющегося фарфора, схватила Джину за руку и потащила ее прочь, обратно к Доновану и Дункану.

Марина смеялась, но Джина была расстроена:

– Я надеюсь, она не стоит целое состояние.

– Они могут себе позволить, – заверила ее Марина. – К тому же хозяин в любом случае ублюдок. Я знаю эту пару. Когда я переехала сюда, мама познакомила меня с ними, потому что хозяйка дома снимает фильмы. Или платит другим за их изготовление. А муж поддерживает ее хобби, лишь бы она не бросила его. Кстати, он трахает всех подряд.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Донован.

– А ты как думаешь? – сказала Марина, ухмыляясь. – Он трахал и меня.

Разразившись смехом, она уставилась на Дункана. Тот ненавязчиво хихикнул, что, как ему казалось, было самой безопасной реакцией. Марина наблюдала за ним, улыбаясь.

– Ты пытаешься сообразить, шутка это или нет, не так ли?

– Э-э, ну… мы только познакомились. Откуда мне знать?

Ее улыбка стала шире. Она наслаждалась его нервозностью, впечатлением, которое произвела. Марина осознавала свое воздействие на мужчин. Рост, золотистые волосы, дикость в глазах – все это сразу привлекало внимание.

– Что-то же ты обо мне знаешь?

– Ну, Джина сказала мне, что ты прекрасный человек.

– Ну да, конечно. – Марина закатила глаза из-за его осторожного ответа, затем снова взяла Джину за руку. – Она прелесть, не так ли?

– Вы обе, – ответил Дункан.

В группе воцарилось короткое молчание, которое Дункан нарушил объявлением, что ему нужно в уборную. То, как Марина смотрела на него, тот факт, что он заметил это и был польщен, вывело его из себя.

– Донован, здесь есть кое-кто, с кем ты должен встретиться.

С этими словами Марина оттащила Донована в сторону, и Дункан с Джиной остались вдвоем.

– Марина, похоже, обдолбана, – заметил Дункан. – Я не уверен, что получится поговорить с ней сегодня вечером.

– О, она всегда такая. Она болтает с тобой, все идет хорошо.

Дункан пожал плечами и взглянул на Марину, поймав ее ответный взгляд на себе. Он направился в туалет и занял место в длинной очереди перед дверью. Через мгновение заметил, как Марина отошла от Донована и его собеседника, чтобы присоединиться к очереди позади него.

– О, черт возьми, неужели они не могут открыть еще один? – проворчала она, слегка подпрыгивая, чтобы показать, что ей очень нужно. Дункан предложил ей пройти перед ним. Вместо этого, когда комната освободилась, Марина ворвалась внутрь и потащила его за собой.

– Я могу подождать, – пробормотал он, но Марина уже заперла за ними дверь.

– Мне все равно не нужен туалет, – сказала она ему, и следующее, что Дункан увидел, это как она стоит в ванне, задирая юбку.

– Господи, что ты делаешь?

– Я же говорила тебе, что хозяин – ублюдок.

Потянувшись к одному из серебряных мыльных дозаторов на раковине, она отвинтила крышку и начала мочиться в него.

– Марина, остановись. Другие могут им воспользоваться. Не только хозяин, но и гости вечеринки.

– Ш-ш-ш! Ты мне мешаешь. Черт возьми, давай лучше ты. Женщины не умеют так пи́сать.

– Я не собираюсь этого делать.

Раздался стук в дверь.

– По одному за раз! Что там происходит?

– Минутку, – отозвался Дункан. Он хотел выйти оттуда, отпереть дверь, но Марина еще не закончила, к тому же давление в его мочевом пузыре лишь нарастало. Он расстегнул ширинку, облегчился и почти привел себя в порядок, когда дверь позади него открылась. Очевидно, Марина не заперла ее должным образом, и, к своему ужасу, когда Дункан повернулся, он увидел Джину, стоящую всего в нескольких футах от него.

Она смотрела на него со смущением, сменившимся огорчением, а затем молча ушла. Он догнал ее и отвел в угол, вне поля зрения Марины.

– Она просто потащила меня за собой. Эта женщина сумасшедшая! Ты не предупреждала меня, что она стукнутая на всю голову.

– Ты мог бы выгнать ее! Или мог уйти сам!

– Прости. Я не хотел ее обидеть. Я не знал, как себя вести. Что́ я, по-твоему, должен был делать?

– Что ты по-моему должен был делать?! Ты реально у меня это спрашиваешь?!

Дункан кивнул, и выражение лица Джины стало страдальческим. Она заплакала. Он был поражен ее слезами и не понимал, что они могут означать. Дункан боялся, что она ужасно расстроена из-за него, но потом она взяла его лицо в свои руки.

– Это мне стоит извиниться. Я скручиваю тебя в узлы, не так ли? Думаю о том, чего я хочу, делаю все так, как я хочу.

– Что ж, прошедшая неделя и впрямь была нелегкой…

– Не обманывай себя. Я увлеклась, и мне очень жаль. Я обещаю, что остановлюсь.

И она действительно остановилась. С тех пор Джина перестала относиться к нему так, словно он причинил ей боль, перестала говорить о ребенке или о том, чтобы каким-либо образом изменить его профессиональный путь. В течение следующих недель и месяцев Дункан продолжал играть на фортепиано в студии, давать уроки и работать над теми же исполнительскими проектами. Казалось, угроза миновала. Они с Джиной снова обрели покой и вернулись к прежней приятной жизни.

В августе, как и предсказывала Марина, Джину действительно пригласили выступить в Вене. Дункану удалось избежать еще одного разговора о будущем ребенке в момент ее отъезда. Сначала он был очень доволен этим, но в последующие дни ее отсутствия – когда телефонных звонков стало еще меньше, а промежутки – еще больше, чем в прошлый ее визит в Вену, он не мог отделаться от чувства, что слишком поспешил предположить, что их проблемы решены. Может быть, между ними встало нечто большее. Возможно, это молчание стало ее способом начать постепенно отпускать – не свои мечты о материнстве, а Дункана и их общее будущее.

Через неделю после того, как Джина уехала, ни с того ни с сего позвонила Марина, чтобы спросить, по-прежнему ли он заинтересован в написании песен для ее фильма.

– Джина говорила, что ты справишься. И сейчас мы находимся в стадии постпродакшна, так что самое время встретиться, если ты все еще заинтересован.

– Честно говоря, я не знаю. Я занят некоторыми другими проектам.

– Понимаю. Что ж, решать тебе, но если у тебя есть какие-то записи, ты мог бы прислать их мне, и тогда, если они мне понравятся, мы сможем обсудить, что я ищу и что предлагаю. Такой вариант тебя устроит?

Внутренний голос предупреждал: что-то может пойти не так. В конце концов, тот факт, что Марина связалась с ним сразу после отъезда Джины, являлся крайне подозрительным. Тем не менее Дункан никогда не умел говорить «нет», к тому же всё, чего хотела Марина, – это образец его работы. Он отправил ей материалы, и через два дня Марина позвонила снова, чтобы пригласить на разговор. На этот раз он уступил, встретившись с ней в летнем ресторане недалеко от ее дома в Грамерси.

– Я прослушала то, что ты мне прислал, – проговорила Марина после того, как они обменялись быстрыми поцелуями в обе щеки. – У тебя действительно талант!

– Спасибо. Это мило с твоей стороны.

Он был вежлив и насторожен, наблюдая за Мариной: как она говорила, как села в свое кресло, как вытянула стройные ноги настолько, что почти касалась его, и как откинулась назад, оценивающе рассматривая его.

– Ты ведь писал это для танцевальной постановки? Не хочешь попробовать написать для кино?

– Я подумываю над этим.

– Я тебя понимаю. Полагаю, в танцевальной сфере нельзя многого добиться, там мало денег и признания. – Она отпила воды. – Трудно понять, почему ты вообще этим занимаешься, разве что ради Джины.

– На самом деле именно Джина всегда меня вдохновляла, благодаря ей я пробовал что-то новое.

– Тебе всегда требуется ее одобрение, чтобы попробовать что-то новое?

– Нет, конечно, нет.

Марина улыбнулась, давая понять, что просто поддразнивала Дункана, а затем снова стала серьезной:

– Мне нужно знать, чего ты действительно хочешь?

– Прямо сейчас я хочу немного вина.

Они сделали заказ, и Марина призналась, что навела кое-какие справки о Дункане и узнала от своих знакомых, что он считался самым недооцененным талантом среди молодых классических композиторов.

– Ты не добился высот, и большинство людей попросту не знают о тебе, но те немногие, кто в курсе, восхищены тобой.

– Это приятно слышать, – произнес Дункан, слегка покраснев. Марина, возможно, и раздражала, но для него было редким удовольствием выслушивать похвалу. Особенно с учетом денег, которые Марина готова предложить.

– Беря во внимание качество твоей работы, я готова увеличить свой музыкальный бюджет. Как насчет шестидесяти тысяч?

– Кажется разумным, – ответил Дункан, стараясь не упасть со стула. Шестьдесят тысяч – вдвое больше, чем он зарабатывал за целый год.

– Отлично. Тогда мы можем приступить к самой интересной части. Итак, есть несколько музыкантов, которых нужно прослушать, и я хочу, чтобы это сделал ты. Они должны уметь передавать своей игрой настроение моего фильма.

В течение следующих двух недель, пока Джина находилась в отъезде, Марина занимала Дункана. Когда он приступил к ее заказу, стараясь посвящать ему каждую свободную минуту, Марина сводила его на несколько концертов: пара небольших групп на местных площадках, пара выступлений большого оркестра. После одного шоу в Линкольн-центре, которое, по ее словам, являлось скромным подарком ему, она познакомила Дункана с элегантной европейской парой.

– Представляю тебе Астрид и Риккардо. Моя мать и ее жених.

Дункан оказался застигнут врасплох этой встречей, особенно тем, как лукаво ее мать улыбнулась ему. Тем не менее он сказал себе, что не делает ничего плохого, это ведь чисто деловые отношения: Марина его клиентка и платит ему большие деньги, поэтому проводить с ней время таким образом – совершенно нормально.

Дункан цеплялся за эту идею, даже когда она появилась у его двери двумя ночами позже, держа в руках бутылку вина и одетая в блузку, расстегнутую достаточно широко, чтобы он мог видеть, что под ней ничего нет. Он цеплялся за эту идею, даже когда она включила музыку и улеглась поперек его дивана. Даже когда она снова использовала свое легкое алкогольное опьянение как оправдание, чтобы говорить то, чего не следовало.

– Наверное, это не мое дело, но скажу честно, меня удивляет, что на этот раз ты не поехал с Джиной в Вену. Я имею в виду – после той ее поездки.

– У меня есть проекты, которые не терпят простоя в работе… – Дункан остановился, не потакая Марине и не переспрашивая, на что она намекает. Он вспомнил имя, которое она упоминала раньше. Бенуа. Мужчина, который был бы раздавлен, узнав, что Джина замужем. – В любом случае, провести немного времени порознь мне кажется полезным.

– Не все мужчины такие доверчивые.

– Джина никогда не давала мне повода не доверять ей.

– О, Дункан, ты такой милый! Действительно милый. Джине очень повезло. Большинство мужчин с твоим талантом – эгоисты, но ты столь же невинен, сколь и одарен. Хорошо, что ты многого не знаешь. Я имею в виду большие сцены вроде венской, где сплошные интриги и злоупотребление властью. Джина, конечно, может постоять за себя, но подобные вещи выбили бы из тебя этот чистый дух.

Марина рассмеялась, и он попытался улыбнуться, хотя, по правде говоря, был изрядно сбит с толку, да еще некстати вспомнил о той неуверенности, от которой страдал прошлым летом и которая теперь, в отсутствие Джины, вернулась и даже усилилась.

Дункан посмотрел на Марину, которая, закрыв глаза, откинулась на спинку дивана. Она была соблазнительной, он не мог этого отрицать, стильной и светской, ему даже слегка льстило, что такая женщина видит в нем столько возможностей. Как бы Джина ни поощряла его раньше, слишком многим его неудачам она была свидетельницей, чтобы все еще его идеализировать. Погруженный в свои мысли, он продолжал наблюдать за Мариной и в какой-то момент даже подумал, что она заснула. Однако когда песня закончилась, она снова села и открыла глаза, дерзко глядя на него.

– Это интересный отрывок… – начал комментировать Дункан, в то время как Марина продолжала пристально смотреть на него. На ее губах появилась улыбка. А затем она поцеловала его.

Он не отстранился – поначалу нет. Конечно, он был застигнут врасплох, если не сказать ошеломлен. Но столь же внезапно он обнаружил, что взволнован, восприимчив к интересу привлекательной женщины, которая не являлась его женой. Еще одна заманчивая особа, способная придать ему форму. Он позволил ей еще больше расстегнуть блузку, прежде чем встал и попятился.

Сразу после того, как он отступил, Марина тоже поднялась и прошла мимо него, все еще в расстегнутой блузке, направляясь на кухню, чтобы наполнить свой бокал вином.

– Не стоило этого делать. Джина – моя подруга. Ты женат. Ты, должно быть, плохо думаешь обо мне.

– Я не… Я…

– Просто абсолютно очевидно, что вы двое больше не подходите друг другу. Она перешла на новый уровень, теперь твой черед. Но если ты так не считаешь, то не смею настаивать.

Марина наконец взглянула на него, но тут кое-что другое привлекло ее внимание. Она посмотрела на дверь.

Музыка продолжала играть – скорее всего, именно поэтому Дункан не слышал звука поворачивающегося в замке ключа. Он слишком сильно отвлекся на Марину, чтобы заметить, что входная дверь открыта. Сейчас в дверном проеме никого не было, но багаж Джины находился там, где мгновение назад, должно быть, стояла она сама.

Дункан выскочил в коридор и выглянул через перила как раз вовремя, чтобы заметить убегающую Джину двумя пролетами ниже. Что она могла видеть или слышать? Он сбежал по ступенькам, но к тому времени, когда выскочил на улицу, Джины нигде не было видно. Должно быть, она прыгнула в такси и уехала. Когда Марина ушла, рассыпавшись в извинениях, Дункан обзвонил всех, кого смог вспомнить, в поисках Джины, но ее не оказалось ни у одного из друзей, и никто не знал, где она могла бы находиться. Он понятия не имел, как с ней связаться, пока спустя неделю один из ее коллег-танцоров не сообщил, что Джина улетела домой в Санта-Фе.

Все, что ему нужно было сделать, это позвонить Джине и объясниться: он не спал и не собирался спать с Мариной. Дункан был снисходителен к ней, слишком снисходителен, да, – но в надежде получить деньги, которые позволили бы ему и Джине двигаться вперед в их совместной жизни, делать то, что они хотели. Он вспомнил, чего она хотела. Ребенок. Возможно, теперь он был готов. Нет, он точно был готов!

Как только она услышит это, как только она увидит, насколько ему отвратительно думать, что он причинил ей боль, – Джина простит его. Ничего ужасного не произошло.

– Мне просто нужно поговорить с ней пять минут, – сказал он ее отцу, когда позвонил в Санта-Фе.

– Мне жаль, но она не хочет говорить с тобой, Дункан. Она ясно дала понять, что хочет двигаться дальше.

– Послушайте, мистер Рейнхольд, я не знаю, что она вам сказала, но все это большое недоразумение. Если вы позволите мне объясниться, она поймет, что слишком остро реагирует.

– Она действительно слишком остро реагирует на тебя, но Джина в принципе такая. То, что другие чувствуют как рябь, она ощущает как приливную волну.

– Но это и впрямь едва заметная рябь! Она просто ошиблась.

– Мне жаль, сынок, – проговорил мистер Рейнхольд тоном, который мог бы предполагать сочувствие, но, Дункан был уверен, как раз сочувствие на том конце провода начисто отсутствовало. – Ужасно терять того, кого любишь, – задумчиво продолжил он, и Дункан начал злиться, что мистер Рейнхольд использует свое горе как оружие против него. – Но, боюсь, именно это и произошло.

Дункан повесил трубку в состоянии отчаяния. Все это не имело смысла. Вероятно, есть какой-то фрагмент истории, о котором он не знал, и как следствие – не понимал всю картину, но у него нет возможности узнать, какого именно фрагмента не хватает. Он обратился за помощью к друзьям Джины – возможно, у ее коллег-танцоров нашлось бы объяснение, но они были так же озадачены и разочарованы ее исчезновением. Она с ними тоже не общалась.

Тогда Дункана осенило, что она бросала не только его – она отказывалась от всего: от своей карьеры, от их квартиры, от своей жизни в Нью-Йорке, от той жизни, которую она представляла для них, когда ей было всего девятнадцать. Она видела все это так ярко, что заставила его тоже влюбиться в эту жизнь. И теперь она просто тайком сбежала в Санта-Фе, чтобы позволить их совместным планам исчезнуть.

Все это казалось совершенно непохожим на нее – словно она превратилась в какую-то прежнюю, более слабую, детскую версию себя, зависимую от отца, робкую и замкнутую.

Неделю спустя Дункану позвонил художественный руководитель «PS 122». Мужчина хотел пригласить Джину поставить хореографическую пьесу для их фестиваля этой зимой.

– Джина сейчас гостит у себя дома в Санта-Фе, – ответил Дункан, – но я обязательно передам это предложение.

В тот день он несколько раз звонил Джине, но никто не отвечал. Наконец он оставил сообщение на домашнем автоответчике. Два дня спустя, не получив ответа, он позвонил художественному руководителю, чтобы спросить, связывалась ли Джина с ним напрямую. Получив отрицательный ответ, Дункан отменил свои уроки на ближайшие дни и вылетел в Санта-Фе. Он прибыл в дом Рейнхольдов без предупреждения в 10 часов утра; мистер Рейнхольд подошел к двери и отказался впустить его.

– Мне нужно кое-что сказать Джине, – просил Дункан. – Дело не только во мне. Это профессиональный вопрос.

Мужчина стоял и смотрел на него, шумно дыша. Он все еще оставался крупным и сильным, несмотря на возраст, его рыжая борода закрывала половину лица, но Дункан видел, что его челюсть сжата.

– Извини, я не могу тебя впустить.

– Мистер Рейнхольд, ей поступило предложение от театра, который много для нее значит. Это та танцевальная труппа, которая стала причиной, заставившей ее приехать в Нью-Йорк.

– Джине сейчас нужно отдохнуть от Нью-Йорка.

– То есть ей нужно отдохнуть от меня.

Мистер Рейнхольд ничего не ответил, только вышел на лужайку и поманил Дункана за собой.

– Послушайте, – продолжал Дункан, идя рядом с ним, – я не делал того, о чем думает Джина. Я бы никогда не предал ее и никогда бы не разочаровал ее таким образом. Это последнее, что я бы сделал.

Мистер Рейнхольд вздохнул.

– Дункан, такой парень, как ты, не может не разочаровать ее. Ты – сплошное обещание без последующих действий. Ты скажешь все что угодно, чтобы доставить ей удовольствие, и даже сам веришь в это, но ты не знаешь, во что, черт возьми, ты веришь, потому что у тебя вообще отсутствует представление о том, кто ты и чем занимаешься.

У Дункана всегда складывалось ощущение, что отец Джины его недолюбливает, но мужчина никогда не признавался в этом и не давал никаких намеков на причину антипатии. До сих пор у него не было представлений о том, что думает о нем мистер Рейнхольд.

– Зато я знаю, что люблю вашу дочь. – Руки мистера Рейнхольда были скрещены на груди, губы поджаты, он был непреклонен. Вот только Дункан и не думал отступать. – При всем уважении, – собравшись с духом, продолжил он, – вы не имеете права вешать на меня ярлыки и не можете говорить за Джину. Она взрослая женщина. Она должна выйти сюда, встретиться со мной лицом к лицу и сказать мне сама, чего она хочет.

– Мне жаль, но ты потратил время напрасно.

Не говоря больше ни слова, отец Джины ушел в дом и запер за собой дверь.

«Надо было продолжать стучать в эту чертову дверь», – позже размышлял Дункан. Ему следовало разбить лагерь на той лужайке, пока Джина не вышла бы к нему, а он взял и просто убрался оттуда. Что бы ни происходило в доме Рейнхольдов, это было неправильно, он сознавал, что Джина потеряла опору, а ее отец всего лишь воспользовался моментом, чтобы вернуть ее – он никогда ине хотелее отпускать. Думая о том, что Джину каким-то образом удерживают здесь, Дункан впервые представил ее испуганной, встревоженной, виноватой, как тот внутренний мальчик, от которого Джина последние пять лет спасала его. Это была грандиозная ошибка с его стороны – оставить ее там, и в течение следующих месяцев, когда он маялся один в некогда общей квартире, его преследовала мысль о той своей неудаче.

Почему он уступил Фрэнку Рейнхольду? Что же он за человек такой, которым всегда командуют другие? Большую часть жизни мать принимала за него решения и указывала ему, кем быть. Затем он позволил Джине изменить его, чтобы как можно лучше соответствовать ее представлениям. И когда все пошло наперекосяк и он не смог соответствовать ее фантазии, он тут же был опьянен очарованием чего-то – кого-то! – нового: Марины. Его импульсивный поступок перевернул жизнь, которую он построил, и единственные отношения, которые имели значение.

Затем (месяцы спустя, весной) судьба дала ему возможность все исправить, когда незнакомец по имени Грэм Бонафер появился у его двери, чтобы снова напомнить ему о том, кто он такой и чего он стоит

Дункан любил Джину и понимал, что она потеряна для самой себя, как когда-то был потерян он. Разве он не обязан взять под контроль свою судьбу и сделать все что должно, дабы заставить ее вернуться к себе прежней, к нему и к ее истинному дому?

Глава одиннадцатая

Джина

Сиена, июль 1996 года

Всю дорогу до станции «Главни Надрази» Джина сжимала руку Дункана на каждой ощутимой выбоине. Они прибыли на вокзал лишь за несколько минут до отправления поезда на Вену. К счастью, у билетной кассы не было очереди, и, пробежав напрямик по платформе, они с Дунканом рухнули на свои места как раз в тот момент, когда поезд тронулся. Некоторое время сердце Джины еще продолжало бешено колотиться, пока она, наконец успокоившись, не повернулась к окну, чтобы посмотреть и запомнить прекрасный, задумчивый город, проплывающий мимо.

Со времен Берлина у Джины не было такого чувства: она покидает город не с тем человеком, с которым приезжала. Туман рассеивался, на смену ему пришло острое ощущение цели. Она еще не была готова рассказать Дункану о причине, но ей стало интересно, почувствовал ли он перемену, произошедшую с ней. В то утро он временами озадаченно наблюдал за ней, и она решила, что ему показалась странной та настойчивость, с которой она заговорила о столь внезапной поездке. Дункан, должно быть, задается вопросом о ее мотивах. Джина представила себе этот момент – они сидят напротив и молча угадывают мысли друг друга. Возможно, у Дункана есть некоторые догадки, но это, сказала она себе, не должно ее слишком беспокоить.

В конце концов, мы всегда ошибаемся, когда думаем, что знаем мысли тех, кого любим.

– Я надеюсь, Вайолет не расстроится, что мы уехали так неожиданно, – сказала она, нарушая тишину и собственные размышления. У ее подруги наверняка есть свои теории по поводу внезапного исчезновения Джины, и было бы благоразумно дать ей некоторые ответы.

Дункан, казалось, почти не слышал ее: бледный и измученный своими травмами, он с трудом держал глаза открытыми. Вскоре он задремал, а Джина тем временем выудила из чемодана блокнот и снова принялась писать.

«Дорогая Вайолет!

Мне нужно извиниться перед тобой за то, что покинула Прагу без объяснения причин. Это, должно быть, сбило тебя с толку – мое появление ни с того ни с сего, а затем столь же стремительное исчезновение. Я даже не сообщила, что с Дунканом все в порядке, и не зашла попрощаться.

В последние недели произошли некоторые события, о которых мне хотелось бы рассказать тебе, более того – я с самого начала планировала рассказать тебе о них по приезде в Прагу. Но сегодняшнее утро внесло коррективы. Изменило мои планы, изменило все. Мне стоило заподозрить, что происходит, из-за моего вчерашнего недомогания. Но я ничего не понимала, пока не проснулась сегодня, чувствуя боль в некоторых местах, что не оставило сомнений…»

На этом она остановилась, мысли вернулись к тому, что произошло несколько часов назад, когда она оставила Дункана в постели и в смятении чувств отправилась бродить по улицам Праги. Образы заполонили ее память, пока она шла, теряя представление о том, куда идет, пока, словно во сне, она не наткнулась на неприметное здание и не увидела Дункана, входящего внутрь. Она была поражена, обнаружив его там – ведь незадолго до этого она оставила его спящим! – и последовала за ним. Здание оказалось синагогой. Из глубины помещения она наблюдала за ним, его голова была опущена, а тело раскачивалось.

Он молился. Дункан, рациональный Дункан, который так часто ставил свой прагматизм выше веры в то, что любил, – он стоял здесь, причем с таким покаянным видом, что у нее на глазах выступили слезы. Она не могла знать, какие слова он возносил к Богу, но она верила, что они, должно быть, имеют отношение к ним, что он ищет какие-то способы сохранить их брак целым, возместить вред, который они причинили друг другу. Джина покинула храм, зная, что произошедшее между ними было благословением, а ее открытие тем утром – даром небес.

* * *

Дункан сидел напротив нее в глубоком сне, не зная, что его молитва была услышана. Он все еще спал, пока Джина заканчивала свое письмо Вайолет и писала другое, почти такое же, своему отцу.

В Вене они пересели на поезд до Рима, где расположились в спальном вагоне для ночной поездки. Джине потребовалось некоторое время, чтобы избавиться от своих мыслей и заснуть, но в итоге она даже сумела выспаться. Дункан разбудил ее утром, чтобы сообщить, что они подъезжают к Римскому вокзалу. Как только поезд остановился, все вокруг засуетились, чтобы успеть на сиенский поезд. На платформе уже собралась тесная, шумная и жизнерадостная толпа: молодые мужчины и женщины флиртовали, фанаты соперничающих клубов насмехались друг над другом. Многие пассажиры принесли с собой ланч и уселись на платформе, чтобы перекусить, другие разливали вино по бокалам. Пока Дункан ждал среди них, Джина отошла разменять деньги, купить билеты и немного еды.

Отдохнувший и почувствовавший себя лучше Дункан съел купленные ею бутерброды, хотя все, что Джина смогла заставить себя съесть, – это ломтик сухого хлеба. В Кьюзи им снова пришлось пересаживаться на другой поезд, а на последнем отрезке пути какие-то пассажиры начали петь хриплыми голосами. Пение подбодрило Джину, напомнило ей, что Прага в прошлом, а то, что ждет впереди, – наверняка будет бурным, новым и, возможно, фантастическим.

На вокзале Сиены уже царил хаос, люди высыпали через двери вокзала на улицу в поисках такси. В отсутствие вокруг свободных носильщиков Джине и Дункану пришлось повозиться со своим багажом, и к тому времени, когда они вышли на улицу, очередь на стоянке такси стала такой огромной, что они отчаялись когда-нибудь попасть в город. Пока они стояли, обсуждая, что делать, к ним подошел молодой человек в кепке и спросил по-английски, не хотят ли они проехать в центр города.

– Si, si, – кивнул Дункан.

Молодой человек взял их сумки и повел к микроавтобусу, заполненному туристами. Путь был ухабистый, в салоне стояла духота, но, к счастью, вскоре они остановились у кирпичной стены с указателями, ведущими к парковкам и на Пьяцца дель Кампо. С этого момента путь для транспортных средств был закрыт – для всех, кроме нескольких полицейских машин, которые ползли среди толп пешеходов по узким наклонным улицам. Вдоль водосточных желобов стояли продавцы с сувенирами, посвященными скачкам, и другими предметами, которые могли понадобиться туристам: биноклями, шляпами, картами, бутылками с водой. Предприимчивый молодой человек заметил, как Дункан и Джина тащат чемоданы, и предложил свою помощь:

– Я могу быть гидом и нести багаж. Всего десять тысяч лир.

Джина настояла, чтобы они согласились: Дункан не в той форме, чтобы таскать сумки. Молодой человек оказался полезным в плане информации и советов. Он сообщил, что им нужно поторопиться, дабы добраться до campo[20] к четырем, потому что после этого будет открыт только вход на Виа Джованни Дюпре. У них еще не было билетов на забег, и он пообещал помочь им найти местных мужчин, palcaioli, в распоряжении которых были деревянные сиденья вокруг площади.

Молодой человек повел их по одной из улиц, которые расходились лучами от центра города, и вскоре они вышли на площадь, вымощенную красным кирпичом и окруженную кольцом красных средневековых зданий, с дворцом и башней, отбрасывающей длинную тень. В центре площади за ограждениями собралась толпа. Узкая полоса открытой земли между толпой и окружающими зданиями образовывала дорожку, по которой должны были бежать скаковые лошади, а по внешней стороне располагались уже заполненные деревянные трибуны.

После долгих поисков Джина нашла два свободных места, и их гид договорился о билетах с пожилым мужчиной, который обслуживал трибуны. Он продал им билеты за солидную цену, но был непреклонен в том, что чемоданы занимают слишком много места и их нужно убрать. Молодой человек предложил им проследовать в отель Duomo, где за отдельную плату можно оставить сумки, и они вдвоем с Дунканом отправились туда, оставив Джину сторожить места.

В половине четвертого дневная жара стояла невыносимая, и красный кирпич площади сверкал под летним солнцем. Пока Джина торчала среди шумной, толкающейся толпы, вдыхая запах пота и грязи, она начала чувствовать, что у нее болят глаза и ее головокружение возвращается. Сцена вокруг нее казалась чересчур яркой: фанаты были одеты в цвета своего района: синий, красный и зеленый. Все это казалось нарочитым, театральным – и развевающиеся флаги, и пышное представление, и идеальная старинная площадь. Джина не могла до конца поверить, что это реально, что теперь это действительно может стать частью ее жизни – это безумное приключение, которое они с Дунканом начали.

Весь тот день она стремилась навстречу этим скачкам, которые станут лишь преддверием начала – гораздо более длительного и ведущего неизвестно куда. Ничто из этого не казалось возможным, да и не будет, пока она не поделится новостями с Дунканом. Джину охватило желание немедленно поведать ему, и из-за этого она теперь была вся на нервах. Ну почему она не могла рассказать раньше о тайне, которую хранила и которую теперь так сильно хотела раскрыть ему?

Это было их будущее, которое она носила под сердцем, – их ребенок.

Глава двенадцатая

Дункан

Сиена, июль 1996 года

Спустя некоторое время Дункан и его сопровождающий достигли места назначения: респектабельного трехэтажного здания, выкрашенного в мятно-зеленый цвет, – отеля Duomo. Вестибюль кишел людьми, некоторые сидели на стульях, другие стояли, большинство собрались вокруг телевизора, который показывал прямую трансляцию скачек для тех, у кого не было желания толкаться на площади. Одна группа болтала по-итальянски – судя по виду, местные жители, в основном пожилые люди, которые, вероятно, видели гонку десятки раз и сочли, что не стоит рисковать получить тепловой удар, чтобы в очередной раз увидеть ее вживую.

Дункан прошел мимо них к человеку за стойкой регистрации. Он представился, спросил мужчину, говорит ли тот по-английски, а затем поинтересовался, может ли он за определенную плату оставить свой багаж в отеле на время заездов.

– Боюсь, мы храним багаж только наших гостей, синьор.

– Мы с женой как раз ищем комнату.

Клерк тяжело вздохнул.

– Я сожалею, но номера на эту неделю забронированы, синьор.

– Понятно.

– Однако, – продолжил клерк, – некоторые частные лица сдают комнаты… чтобы помочь туристам. Я знаю человека, у кого есть комната. Это мой сосед. Я мог бы и сам вам помочь, но, к сожалению, полиция против такой практики. Поймите, я рискую получить штраф, предоставляя вам эту информацию.

– И сколько будет стоить этот штраф? – Дункан потянулся за бумажником, выбирая банкноту в двадцать тысяч лир, прежде чем мужчина смог назвать бо́льшую сумму. Мужчина принял плату и потянулся к своему настольному телефону.

– Я сейчас позвоню своему соседу.

Дункан подождал, пока клерк вел переговоры по-итальянски, а затем объявил, что стоимость комнаты составит двести тысяч лир – высокая, но не возмутительная, и, безусловно, стоит того в данных обстоятельствах.

– В цену входит и еда, синьор. Вам будет сложно питаться иначе, поскольку рестораны забронированы так же, как и отели. – Клерк сделал паузу, чтобы дать Дункану осознать это, а затем протянул ему листок бумаги. – Могу я узнать ваше имя, синьор, и имя вашей супруги? Если можно, ваши документы.

Дункан передал паспорта, и, изучив их, клерк удивленно поднял глаза.

– Джина Рейнхольд – ваша жена?

Вопрос застал его врасплох. Откуда тот человек знал Джину? После Берлина прошло много времени, и они уехали так далеко, что Дункан почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы перестать сверяться с газетами. Что, если о них появилась статья и поиски продолжились, а он пропустил это?

– Это имя вам знакомо?

– За час до вас приходил мужчина, спрашивал о ней. Он просил позвонить ему, если я ее увижу.

– Мужчина? Что за мужчина?

– Может быть, лет пятидесяти, с рыжими волосами, высокий, американец, как вы. Он сказал, что его фамилия Рейнхольд.

Дункан пытался сохранять спокойствие; это могло быть ошибкой, еще одним совершенно случайным, посторонним Рейнхольдом, или Рейнхартом, или Рейнольдсом.

– У него случайно не было бороды?

– Была, синьор, короткая борода.

Дункан почувствовал, как его лицо вспыхнуло. Как это возможно? Как мистер Рейнхольд мог узнать, где они находятся, и так быстро добраться сюда? Возможно ли, что Вайолет или Грэм обнаружили туристическое агентство рядом с отелем, а затем, узнав, что они с Джиной направляются в Сиену, кто-то из них предупредил мистера Рейнхольда? Импульсивность досталась Джине от матери, но, возможно, это было и в характере ее отца, и, дождавшись известий о дочери, он в то же утро немедленно забронировал билет на самолет из Санта-Фе, чтобы перехватить их? Возможно, мистер Рейнхольд уже был в Европе и прилетел сюда из Берлина или Цюриха, где напал их на след? Подобный подвиг потребовал бы огромной координации, а это означало, что если то, что он себе представил, на самом деле являлось правдой, отец Джины не жалел ни сил, ни средств, чтобы вернуть свою дочь домой.

– Мне нужно вернуться к жене, – сказал Дункан, думая о Джине, сидящей на виду у всех. Он злился на себя за свою самонадеянность, за то, что так открыто говорил о своих планах перед турагентом в Праге, а теперь еще и за то, что оставил Джину без присмотра. Поблагодарив клерка, он повернулся к двери.

– Подождите, синьор! Разве вам не нужен адрес вашей комнаты?

– Да, верно, конечно.

Дункан поспешил обратно, чтобы взять листок бумаги с адресом.

– И что мне сказать этому человеку, если он вернется и спросит о мисс Рейнхольд?

Дункан задержался у стола, чтобы вытащить еще одну банкноту в двадцать тысяч лир.

– Вы могли бы предложить ему поискать в других отелях.

– Да, очень хорошо, синьор.

Клерк взял деньги, и Дункан достал еще одну купюру, чтобы предложить молодому гиду, прежде чем расстаться с ним и умчаться в направлении площади.

Вдалеке послышался бой барабанов. Должно быть, парад уже начался. Дункан направился на шум, шагая так быстро, как только мог, несмотря на пронзающую боль в ребрах. По пути он прошел мимо группы смеющихся мужчин и женщин, пахнущих алкоголем и одетых в костюмы; у одного мужчины лицо было скрыто за карнавальной маской. Вскоре после этого Дункан нырнул в магазин, торгующий местной атрибутикой, и выбрал маску, наиболее похожую на ту, что была на мужчине, – в венецианском стиле, с белым, красным и золотым узором, – затем выбрал маску для Джины. Теперь он чувствовал себя в большей безопасности, но не в полной. Повсюду стояла контролирующая толпу полиция, и, возможно, власти были уведомлены о том, что похититель Джины здесь. Можно было предположить, что его фотография и фотография «похищенной» были распространены среди десятков офицеров, мимо которых он сейчас проходил.

Наконец Дункан подошел к одному из выходов на площадь, но там торчал полицейский, преградивший путь людям без билетов.

Несмотря на маску, скрывающую его лицо, Дункан изрядно напугался и решил, что у него нет выбора, кроме как найти неохраняемый вход, поэтому он, спотыкаясь от боли и жары, пробовал свою удачу на различных улицах, которые расходились от площади. Два офицера блокировали следующий вход, но третий, должно быть, отошел, и Дункан аккуратно протиснулся за ограждение. Казалось, никто его не заметил, но если бы даже полиция или кто-нибудь увидел его и закричал, чтобы он остановился, Дункан все равно не смог бы их услышать из-за барабанов, труб и скандирующей толпы. Впереди шли участники парада, мужчины в сине-белых средневековых костюмах, за ними следовала повозка, запряженная волами. Дункан проскользнул мимо, оглядывая трибуны в поисках Джины.

Войдя с другого входа, он не слишком понимал, куда идти. Стороны площади выглядели одинаково, и ему потребовалось некоторое время, пока он, сбитый с толку толпой и шумом, пробирался вдоль края трибун, чтобы сориентироваться относительно башни с часами и определить правильное направление. Трибуны были переполнены, большинство зрителей стояли и, очевидно, заслоняли миниатюрную Джину. Пока Дункан продолжал поиски, его остановил звук трубы. Секундой позже мимо с грохотом промчалась колонна всадников, вооруженных мечами. Дункан прижался к стене трибуны, земля дрожала под ногами. После того, как лошади скрылись, наступило короткое затишье, а затем раздался хлопок, настолько оглушительный и сотрясший землю, что Дункану потребовалось мгновение, чтобы успокоить нервы и понять по атмосфере затихшего ожидания, что скачки вот-вот начнутся.

– Дункан!

Он услышал, как его окликнули по имени, – не Джина, как он надеялся, а мужчина. Он повернулся, чтобы посмотреть в направлении крика, вглядываясь в толпу. На краю площади стоял мужчина, упираясь в ограждение, высокий, рыжеволосый и бородатый, выглядевший таким решительным, что Дункана охватила паника. Мистер Рейнхольд нашел его.

Как это возможно? На Дункане все еще надета маска, но когда он посмотрел на свою рубашку, то понял, что на нем была одна из тех немногих, которые он привез с собой: сине-зеленая, из мадраса[21], которую ему купила Джина и которой мистер Рейнхольд однажды вслух позавидовал.

Еще один хлопок ознаменовал начало забега, и десять лошадей понеслись по площади, а ярко одетые жокеи вцепились в уздечки. Дункан быстро перепрыгнул через короткую стену, которая выходила на трибуны. Его тело ошпарило болью, и ему пришлось остановиться и перевести дыхание, да еще и люди поблизости ворчали на него. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как падает первый жокей, а мужчины в белых рубашках и оранжевых штанах бегут, чтобы убрать его с пути других лошадей. За ними Дункан мог разглядеть отца Джины, следящего за каждым его шагом и ожидающего окончания гонки, чтобы тоже преодолеть все барьеры.

Гонка длилась всего девяносто секунд; Дункан не мог терять времени даром. Он должен был двигаться, но не мог представить, как это возможно в этой плотной упрямой толпе. Он начал подниматься, думая, что, возможно, ему удастся проскользнуть обратно за трибуны и найти дорогу к Джине, пройдя под сиденьями. Продвигаясь вверх, проклиная и толкая тех, мимо кого он проходил, он услышал нарастающие радостные возгласы, а затем ржущий визг, за которым последовал коллективный вздох. Когда Дункан оглянулся на ипподром, он увидел, что еще один жокей упал со своей лошади, но на этот раз лошадь тоже была повержена, а в нескольких футах от них лежал ничком второй человек.

Медики выбежали на скаковую дорожку и оказывали помощь получившим травмы, а на дальнем конце площади уже радостно встречали победителя. Затаив дыхание, Дункан наблюдал, как двое врачей подошли к распростертому в грязи мужчине и помогли ему медленно подняться на ноги. Дункан догадался, кто этот раненый, еще до того, как фигура на голову выше двух медиков, которые держали его, выпрямилась.

Видела ли это Джина? То, как ее отца растоптали? Толпа стала такой шумной, что Дункан потерял надежду найти Джину, пока площадь хотя бы немного не очистится. Он дождался, когда люди начнут спускаться с трибун, и наконец, когда места наполовину опустели, заметил Джину, неподвижно стоящую в центре этой круговерти, на том самом месте, где он ее оставил.

Дункан позвал ее по имени и помахал рукой. Когда он приблизился к ней, Джина непонимающе смотрела на него, пока он не понял, что все еще в маске.

– С тобой все в порядке? – спросил он ее, сняв маску и пытаясь понять по выражению ее лица, что она могла видеть. Она казалась слишком спокойной. Оглянувшись назад, туда, откуда он пришел, Дункан заметил лошадь, лежащую на боку. С этой точки Джина могла бы наблюдать падение, но не детали и, как он надеялся, не действующих лиц.

– Это было ужасно, – выдохнула она, явно потрясенная, хотя ровный тон, которым она это сказала, подтверждал, что она не видела, кем был раненый мужчина. Дункан притянул ее к себе и обнял, надеясь, что она не почувствует его дрожь или его ужас – отец Джины здесь, и он, возможно, тяжело ранен из-за него. Это было слишком ужасно, чтобы скрывать от нее, хотя если бы он сказал ей, это ознаменовало бы их конец, он не сомневался в этом. Все его надежды рушились. Если он когда-либо тешил себя фантазией, что однажды Джина, возможно, наконец простит его за ложь, то теперь вдобавок ко всему он не сомневался: она никогда не простит ему произошедшего только что. Осознание этого настолько надломило его, что он испугался: вот сейчас, когда они бок о бок пробираются по трибунам, он непременно споткнется. Он вспомнил все, что происходило с ним в последние дни – свои травмы, свое лихорадочное состояние и душевные муки, и почувствовал, что это новое потрясение снова сделало его уязвимым. Когда они достигли земли, Дункану казалось, что она все еще дрожит от топота копыт. Пока они покидали площадь, влекомые человеческим потоком, Дункан не потрудился отдать Джине ее маску, поскольку был в мрачном настроении и, кроме того, сомневался, что кто-нибудь смог бы заметить их в этом людском море. Некоторое время они просто бездумно следовали за толпой, пока Джина не спросила адрес их квартиры. Дункан вытащил записку, которую спрятал в бумажнике.

– Виа дель Поджо, – прочитал он вслух. – Кажется, мы уже прошли эту улочку. Нам нужно вернуться.

Они попытались это сделать, но идти против потока людей было невозможно, поэтому они подождали, пока толпа не поредела настолько, что они смогли двинуться назад.

Джина позвонила в дверь простого дома из коричневого кирпича, и их встретил хозяин, который представился как Мауро. Он был очень крупным, с большим животом, но в нем чувствовалась легкость.

– Я ждал вас, – сказал Мауро, пропуская их внутрь и показывая маленькую, но очаровательную комнату с окном, выходящим на улицу. Их багаж только что прибыл. – Вы голодны? Мы с женой приготовим для вас ужин.

Дункан поблагодарил его и, после того как хозяин ушел, сообщил Джине, что, по словам клерка, все рестораны уже забронированы и этой ночью город будет переполнен.

– Лучше остаться дома, – вздохнула Джина, – после всех этих путешествий, жары и толпы, честно говоря, мое головокружение только усугубилось. Думаю, одна спокойная ночь мне не помешает.

Дункан с радостью согласился, и после душа они присоединились к Мауро и его жене в столовой. Трапеза была слишком обильной: суп, паста и рыба. Дункан ел медленно, погруженный в невеселые мысли. К счастью, Мауро отвлек Джину болтовней, будучи только рад завязать разговор с хорошенькой американской девушкой.

– Жаль, что моего сына сейчас нет здесь, я бы хотел, чтобы он встретился с вами. Он живет в Риме, вернее, жил раньше. В прошлом месяце он уехал в Барселону, вслед за испанской красавицей. Понятия не имею, вернется ли он.

– Любовь не знает границ, – улыбнулась Джина.

– И уважения к отцам и их кошелькам, – продолжал сокрушаться Мауро. – Я переписал на него квартиру, а теперь она просто стоит пустая. Он не платит даже за техническое обслуживание.

– Тогда вам следует сдавать ее в аренду туристам, – посоветовала Джина. Глаза Мауро расширились.

– За плату за обслуживание вы двое могли бы остановиться в ней, если планируете посетить Рим.

– О, я не… – Джина выжидающе посмотрела на Дункана, и ему пришлось заставить себя прислушаться. – Может, махнем в Рим? Что скажешь?

– Почему нет? – Он постарался улыбнуться настолько широко, насколько мог в тот момент, хотя образ, который он представлял себе, вытеснял мысли о Риме, Париже, Нью-Йорке, любом будущем, где бы оно ни было. Он все еще видел ужасную сцену на площади – Фрэнк Рейнхольд с окровавленным лбом, этот сильный мужчина, которого медики тащили, словно мешок картошки.

Образ отказывался покидать его даже ночью, в постели, и он знал, что не сто́ит надеяться на то, что сон посетит его. Он не мог перестать задавать себе вопросы. Где сейчас мистер Рейнхольд? Все ли с ним в порядке? Люди, случалось, умирали от столкновения с лошадьми – что, если и он умер?

Только злодей мог продолжать находиться рядом с Джиной, зная, что ее единственный оставшийся родитель в опасности из-за него.

* * *

Уже неоднократно во время их путешествия Дункан ускользал посреди ночи, пока Джина спала, но этот раз, несомненно, был самым опасным. Спустившись на цыпочках вниз, он был удивлен, обнаружив, что Мауро не спит так поздно, и сказал хозяину, что просто идет прогуляться, а сам вышел с путеводителем, чтобы найти больницу. Незнакомые, населенные бродячими пьяницами и освещенные тусклыми фонарями улицы, похожие на лабиринт, вызывали беспокойство. На границе старого города Дункан чудом обнаружил свободное такси.

– Больница Виале Марио Браччи.

– Пятьдесят тысяч лир, – потребовал водитель; Дункан сообщил ему, что у него только тридцать.

Они пришли к согласию, хотя Дункан чувствовал, что с него все еще взимают завышенную плату, и беспокоился, как ему удастся вернуться домой, если он потратит все свои деньги сейчас. Он быстро отбросил это беспокойство, не уверенный, вернется ли он вообще. Как много всего могло пойти не так! Отец Джины, возможно, не один. Что, если они с Грэмом объединились в своих поисках? Возможно, они привели с собой полицию и Дункана могли поймать. Приближаясь к больнице, он понял, что, войдя внутрь, он рискует никогда не покинуть это здание свободным, и все же он пошел дальше в смутной надежде, что каким-то образом все наладится.

Больница была простой и современной. Очередь на прием тянулась почти до двери, все места в зоне ожидания были заняты. Дункан не смог привлечь чье-либо внимание даже после того, как спустя полчаса он дождался своей очереди.

– Кто-нибудь здесь говорит по-английски? Мне нужно навести справки о Франклине Рейнхольде. Он был ранен во время гонки.

– Non capisco[22], – отвечали работники, пока на него не обратила внимание старшая медсестра, стоящая в стороне:

– Кто вы?

– Зять Фрэнка Рейнхольда.

Дункан не получил ответа. Вместо этого старшая медсестра пробормотала что-то остальным по-итальянски.

Пока медсестры переговаривались, Дункан пытался понять, являлся ли он объектом их обсуждения – это он, преступник! – и начал бояться, что поступил опрометчиво, признавшись, кто он такой, хотя после нескольких минут игнорирования ему стало казаться, что он не столько разыскиваемый человек, сколько забытый.

– Прошу прощения? – неуверенно напомнил о себе Дункан.

– Рейнхольд, trecentoquarantatre[23], – сказала одна медсестра и, видя замешательство Дункана, нацарапала номер палаты на листе бумаги.

Поднимаясь на лифте, Дункан приготовился к тому, что может его ожидать. Подойдя к палате, он заглянул через стекло в двери и с облегчением отметил отсутствие внутри посетителей и какой-либо активности. В комнате находились три кровати, хотя, стоя снаружи, он не мог определить, какая из них принадлежит отцу Джины. Войдя, он увидел мистера Рейнхольда, спящего на центральной койке. Мужчину подключили к аппарату, который пищал рядом с ним, а из его руки торчала трубка, через которую поступали препараты. В жутком свете флуоресцентных ламп его кожа выглядела желтой, восковой, будто он находился при смерти.

Дункан и раньше обдумывал то, что отец Джины может не выжить, но в качестве своего рода допущения, осмеливаясь представить себе худшее лишь на мгновение, – вот только теперь это показалось ему вполне реальной вероятностью.

Когда Дункан подошел ближе, мистер Рейнхольд зашевелился. Его сон был чутким, или же он просто отдыхал, потому что внезапно глаза мужчины открылись и уставились на Дункана, сияя бо́льшим огнем, чем, казалось, могло вместить это избитое тело.

– Это все-таки был ты, в маске, – обратился он к зятю, не удивленный его внезапным появлением. На мгновение Дункан испугался, что мужчина позовет санитара или полицию, но то, как Рейнхольд невнятно бормотал и моргал налитыми кровью глазами, дало Дункану понять, что он продирается сквозь туман, вызванный применением лекарств. Возможно, отец Джины не уверен, что эта встреча не галлюцинация.

Мистер Рейнхольд по-прежнему смотрел прямо на Дункана, пока тот искал что сказать.

– Я надеюсь, вы знаете, как мне жаль, что вы пострадали.

Он бы продолжил, но мистер Рейнхольд, казалось, не слушал, вытягивая шею, чтобы выглянуть из палаты.

– Ты один…

Когда он сказал это, на его лице проявилась печаль.

– Да, тут только я. С Джиной все в порядке, не волнуйтесь. Но поймите, мне пришлось оставить ее дома.

– Ты просишь меня… понять?

Мистер Рейнхольд попытался привстать, но боль заставила его снова рухнуть на кровать.

– Я имею в виду – я хотел бы, чтобы Джина могла увидеть вас, чтобы был какой-то способ для всех нас принять…

– Принять, что ты похитил ее? Что ты… Что, по-твоему, я должен сделать?

Слова давались ему с трудом, и веки мистера Рейнхольда опустились, так что Дункан почувствовал: беседа невозможна. Даже если мужчина успокоится и они продолжат разговор, все, что произойдет сейчас между ними, скорее всего, будет забыто.

– Возможно, сейчас неподходящее время для объяснений…

– Я тебе шею сверну! – взревел мистер Рейнхольд с такой внезапной яростью, что Дункан опешил. По выражению лица мужчины он мог видеть, что тот не контролировал себя, что его эмоции – результат воздействия препаратов, боли и шока. – Я должен был разобраться с тобой еще тогда, когда ты попытался забрать ее у меня!

– Я не пытался забрать ее у вас, – спокойно ответил Дункан, надеясь немного образумить его. – То было решение Джины вернуться домой, в Нью-Йорк.

– Нью-Йорк не был ее домом! Она потерялась там, и ты чуть не сломал ее. – Мистер Рейнхольд с трудом дышал. – Она прибежала ко мне разорванная на куски. А потом у тебя хватило наглости заявиться в мой дом, чтобы снова попытаться увести ее от меня!

Мужчина не в себе, подумал Дункан. В тот день в Санта-Фе, когда он стоял на своей лужайке, окруженный цветущими кактусами и бугенвиллеей, и говорил, как ответственный и беспристрастный отец, опекун, заботящийся только об интересах своей дочери, он не был таким. Теперь перед Дунканом предстал другой человек, почти варвар, который продолжал хрипло кричать со слюной на сухих, потрескавшихся губах.

– Ты думаешь, что теперь она твоя, но не обманывай себя. Как только она узнает правду, она бросит тебя и снова вернется домой. Грэм сообщил мне, что сказали врачи в Берлине. Она явно не понимает, что произошло и какой ты больной ублюдок. Но я-то знаю и уж точно позабочусь о том, чтобы ты гнил в тюремной камере до конца своих дней, горько сожалея, что осмелился подойти к ней. Я тебе обещаю!

Лицо мистера Рейнхольда покраснело: Дункан видел, как у него на лбу вздулась вена, а на шее натянулись жилы. Ненависть исходила от него, как жар, и Дункан не мог найти слов, чтобы успокоить его. Он был поражен яростью этого человека, и только сейчас до Дункана дошло, что их горячая перепалка привлекла внимание. Ворвался санитар, что-то возмущенно крича Дункану по-итальянски. Охрана могла прибыть в любой момент. Не говоря ни слова, Дункан пронесся мимо санитара и выскочил за дверь. Сильная боль пронзила его, когда он мчался по коридору, а позади него темпераментно звучала итальянская речь. Сбежав по лестнице, чувствуя, как сердце бьется под ребрами, он ворвался в вестибюль, где пара вращающихся дверей была единственной преградой на пути к свободе.

* * *

Обратный путь пешком, с остановками в попытках оправиться от боли, занял ощутимо больше времени, чем поездка на такси. Плохо освещенная дорога, трудно различимые названия улиц. Дункан дважды забрел не туда, поглощенный своим горем.

Было страшно и жалко видеть отца Джины в таком состоянии, когда желания, скрытые в его сердце, так обнажены. Все годы, что он ворчал на отца Джины, подозревая, что этот человек может быть каким-то образом настроен против него, он всегда предполагал, что их соперничество ничего не значит. Даже когда он солгал Джине всего несколько дней назад, придумав их ссору, ему не пришло в голову, что реальность хуже, чем он себе представлял. Он притворился, что отец Джины хотел оставить ее себе, а теперь оказалось, что это правда. Их разговор ошеломил его отчасти потому, что осуждение этого человека в его адрес жестоко, но также и потому, что те же обвинения можно выдвинуть и в адрес мистера Рейнхольда. Этот человек, который, казалось, жаждал, чтобы его дочь жила свободной жизнью, в глубине души не хотел ее отпускать. Чего мистер Рейнхольд на самом деле желал – может быть, даже больше, чем Дункан, – сохранить Джину для себя. И поэтому Дункану казалось, что своим эгоистичным поступком он мог бы спасти Джину от такого рода заключения

К тому времени, когда Дункан добрался до дома Мауро, ночное небо стало светлеть. Он бесшумно вошел и, поднявшись по лестнице, обнаружил Джину спящей в постели. Лежа рядом с ней, измученный болью, с саднящей душой, он испытывал желание заключить ее в свои объятия, защитить от всех сторонних сил, даже тех, что были в нем самом, которые стремились держать ее связанной.

Но если это действительно то, что он чувствовал, и если он любил ее так, как был убежден, он должен немедленно рассказать ей, что натворил. Он должен позволить ей решить, хочет она быть его или нет, с учетом всей правды.

Дункан протянул руку, чтобы легонько похлопать ее по плечу. Джина перевернулась, открыла глаза и посмотрела прямо на него, как это сделал ее отец всего несколько часов назад. Он боялся того, что она видела, глядя на него, но ему не хватило самообладания, чтобы взять себя в руки, улыбнуться и притвориться, что все в порядке. Дункан был убежден, что Джина должна знать: что-то не так, и все же выражение ее лица оставалось чистым, легким, в некотором роде сияющим. В ту секунду, когда он собирался признаться, Джина заговорила первой и двумя короткими словами заставила его замолчать:

– Я беременна.

Глава тринадцатая

Джина

Сиена, Рим, июль 1996 года

Сделав свое удивительное и пугающее признание, Джина ждала моментальной реакции Дункана, но он молчал, совершенно ошеломленный. С трудом придя в себя, поцеловал ее и держал в объятиях, не произнося ни слова, пока они лежали в постели. Только после того, как они встали и оделись, он наконец заговорил, хотя то, что он произносил, не имело ничего общего с его чувствами. Он выразил озабоченность по поводу практической стороны дела: Джину должен немедленно осмотреть врач и назначить тесты, которые следует провести, посоветовать витамины, которые она должна будет принимать.

– Мне кажется, что в этой ситуации, – продолжил Дункан, – нам определенно следует покинуть Сиену и отправиться в Рим.

– Так скоро? Здесь ведь тоже есть больницы.

– Небольшие, к тому же наверняка они будут полностью забиты. Нет-нет. Мы не будем рисковать. – Его тон стал твердым: – Тебе понадобится врач, говорящий по-английски, которого мы скорее найдем где-нибудь в Риме. Мауро вроде предлагал свою квартиру прошлой ночью?

Джина была впечатлена скоростью, с которой Дункан придумал этот план.

– Да, но он был немного пьян. Мы не можем быть уверены, что он предлагал всерьез.

– Так давай спросим его.

Желая поскорее уладить этот вопрос, Дункан натянул рубашку и направился вниз. После того, как Джина закончила одеваться, она присоединилась к нему на кухне, где Мауро готовил им завтрак.

– Он думает, что Рим – отличная идея, – начал Дункан.

– Мы бы с удовольствием оставили вас здесь, с нами, но на самом деле Сиена сейчас не лучший вариант – слишком много туристов. И вы всегда можете снова приехать сюда в гости. Всего три часа на поезде, – взволнованно подхватил Мауро. Затем он порылся в кухонных ящиках и вытащил пару ключей. – Вот, возьмите. Квартира очень милая. Не сомневаюсь, что вам понравится.

– Вы уверены, что достаточно платить только за обслуживание? – спросила Джина, хотя ни Дункан, ни Мауро, казалось, не были особенно обеспокоены ценой.

– Да, вполне достаточно. Только содержите ее в чистоте и порядке. Мне дорога эта квартира. Я сам жил в ней в молодости.

Мауро сделал паузу, глаза с длинными ресницами сверкнули, и Джина разглядела в них красивого юношу, который когда-то перескакивал от приключения к приключению в том вечном городе. Возможно, ностальгия Мауро по тому времени пробудила тоску и в ней.

– Ну, так и быть. Едем в Рим.

Дункан обнял жену.

– Мауро говорит, что есть поезд в одиннадцать тридцать. Если мы поторопимся, то еще можем успеть.

Как только они снова оказались в своей комнате, Дункан принялся собирать багаж, бросая вещи в чемодан, все время напоминая о задачах, которые им теперь придется выполнять: им нужно обменять больше денег на лиры, чтобы заплатить за квартиру и за такси, затем позвонить в одну из столичных больниц и договориться о записи на прием. Джина наблюдала за мужем, пораженная его вовлеченностью и тем, что он избегал обсуждения причины этой внезапной поездки. С тех пор как она призналась, Дункан все еще ничего не сказал о своих ощущениях.

Конечно, ей так много хотелось у него спросить! Ей было страшно от непонимания, какие чувства этот ребенок, которого она так сильно желала, вызывает у Дункана – радость или ужас. Но как бы Джине ни хотелось выяснить правду, она сказала себе, что должна дать ему время, и поэтому решила провести день, вообще не упоминая о беременности.

Около десяти они вышли из квартиры Мауро, нагруженные багажом, и направились к стоянке, где собирались поймать такси. Там они расстались со своим хозяином, забрав ключи от квартиры и карточку с номером Мауро.

– Divertitevi a Roma![24] – крикнул мужчина, помахав рукой, когда машина резко помчалась вверх по крутой дороге.

В течение трех часов Дункан с Джиной ехали по сельским дорогам Тосканы, окруженным участками ухоженной зелени, оливковыми и кипарисовыми деревьями и виноградниками. Стоял замечательный день: голубое небо и пушистые облака. С первого взгляда на Рим из окна поезда Джина нашла его несравненно прекрасным, соответствующим невероятному будущему, жизни, которая, как она теперь чувствовала, ждет ее впереди. Она громко ахнула от сочетания возбуждения и страха, и в конце концов ей пришлось встать и пройтись по коридору поезда, чтобы разрядить внутреннее нервное напряжение.

Квартира Мауро находилась на Виа Маццарино, в Рионе Монти, недалеко от железнодорожного вокзала, практически в самом центре, примерно на равном расстоянии от фонтана Треви и Римского форума. Сама улица была тихой, с жилыми домами высотой не более пяти-шести этажей и редкими маленькими ресторанчиками с зонтиками и меню, выставленными прямо на тротуаре.

Джина с Дунканом проследовали к огромной деревянной двери, которая открывалась самым большим ключом в связке, и попали в вестибюль, ведущий к лифту и лестнице. Часть пространства здесь занимала большая статуя обнаженного мужчины Сама квартира выглядела очаровательной, с вентиляторами, свисающими с высоких потолков, деревянным полом и гостиной с балконами. К радости Дункана, между гостиной и обеденной зонами стояло небольшое пианино, а на самой широкой стене висело гигантское полотно – детально написанный портрет женщины с милой улыбкой.

Джина стояла, разглядывая эту картину, в то время как Дункан позвонил в больницу и вернулся, чтобы сообщить, что ее осмотрят, если они смогут приехать туда прямо сейчас. Поэтому времени на обустройство не было, как бы Джине этого ни хотелось. Всего через несколько минут после прибытия они уже направлялись к метро, чтобы доехать до Тор Сапиенца в Четвертом муниципальном округе.

В Американской больнице Рима Джину осмотрела молодая акушерка – женщина объяснила на безупречном английском, что значит изображение, которое Джина увидела во время УЗИ. Дункан стоял рядом, прижимая ладонь жены к свои губам, пытаясь успокоить. Но она продолжала тревожиться, пока врач несколько раз не повторил, что все хорошо и беременность протекает нормально.

– Вы можете определить, какой срок? – спросил Дункан, в то время как Джина отвернулась и уставилась в стену.

– Трудно быть точным в таких вещах, но я бы предположила, что меньше шести недель.

Когда Джина повернулась к нему лицом, Дункан с облегчением кивнул.

– Гражданин Европы, – радостно пропищала Джина, и вскоре после этого они с Дунканом договорились повторить обследование через три недели, что подразумевало, что они все еще будут в Риме, фактически заявляя о своем намерении обосноваться здесь по крайней мере на некоторое время.

В тот вечер, вернувшись в свою новую квартиру, они принялись распаковывать вещи, и у Джины возникло ощущение, что теперь, после стольких недель, проведенных в отелях, они словно оказались дома. Портрет женщины возвышался над ними, и Джина поинтересовалась, кто бы это мог быть.

– Первая любовь Мауро? Дочь?

– Наш ангел-хранитель, – предложил Дункан, целуя Джину в щеку, и наконец она смогла разглядеть в нем радость, которую так долго ждала.

Возможно ли, что Дункан хотел того же, что и она? Тот образ, который Джина так долго носила в себе, о них троих – о ней, Дункане и их ребенке, которые вместе создают домашний очаг, – может быть, он здесь? В этом городе, который уже очаровал ее?

В течение следующих дней они с Дунканом казались по-настоящему счастливыми, и Джина начала верить, что он так же искренне рад перспективе их нового будущего, как и она сама. Время от времени она замечала, что Дункан улыбается мальчишеской улыбкой, которая не покидала его, которая напоминала ей об их первых днях вместе – еще в университете, когда она ловила его на попытках скрыть эмоции, которые внезапно появлялись на его лице.

Джина с Дунканом легко погрузились в веселую рутину. Утром они завтракали на балконе, а затем проводили первую половину дня, исследуя город. Когда жара усиливалась и на улице становилось невыносимо, Джина читала, а Дункан сидел за своим столом с нотной бумагой или играл на пианино. Он решил попытаться вернуться к сочинительству, так как в Риме они наконец-то никуда не спешили, и условия были достаточно спокойными, чтобы он мог снова сосредоточиться. Чтобы вернуть его мысли к музыке, Джина купила им билеты на выступление в Национальной академии Санта-Чечилия, одной из старейших консерваторий во всей Европе.

На следующий день они с Дунканом сели на поезд до Ватикана, чтобы посетить базилику Святого Петра. Джина вошла внутрь и была откровенно поражена. Ей даже пришлось некоторое время смотреть в пол, чтобы собраться. Церковь оказалась намного больше, чем она себе представляла, головокружительной, в каждом ее футе чувствовалось потрясающее изобилие искусства. В прошлом красивые вещи часто заставляли Джину грустить. Они, казалось, принадлежали к более прекрасному царству ее детства и поэтому напоминали о потере. Однако здесь, в Риме, реакция Джины стала иной. Вместо печали она почувствовала волнующую надежду, что снова сможет жить красиво. Ей и Дункану здесь лучше, вдали от напоминаний об их прежних, меньших «я», когда он отпустил свой страх и заторможенность, а она отбросила свою неуверенность в нем. Пребывание внутри базилики было похоже на пробуждение к полноценному существованию, о котором она мечтала с тех пор, как закончилось ее детство.

Джина начала фантазировать об их будущем в Риме, и перед ней возникли вполне конкретные, убедительные образы: вот она катит коляску по местным улицам, чтобы встретить Дункана с репетиции, вот она приходит посмотреть на его выступление в большом концертном зале, подобном тому, что находился в Национальной академии.

Однажды утром, когда Дункан сел за маленькое пианино поработать, она отправилась на прогулку в Академию – древнее и красивое каменное здание, к которому примыкают современные сооружения, концертные залы, снаружи напоминающие огромные серебряные диски. Территория была необыкновенной, студенты страстными и серьезными, слегка похожими на Дункана, когда она впервые увидела его. Джина знала, что ему здесь самое место. Она нашла дорогу в приемную комиссию и там поговорила с женщиной из персонала о требованиях: заявление, а затем прослушивание осенью. Самым большим препятствием для поступления Дункана являлся язык. Знание итальянского являлось необходимым условием. Джина собрала материалы для подачи заявления и отнесла их домой, чтобы отдать мужу.

Поначалу он не поверил:

– Ты хочешь, чтобы я подал заявление? Чтобы мы остались в Риме? Ты серьезно?

– А почему бы и нет?

– Во-первых, нам понадобятся деньги, много денег.

– И они у нас есть. – Дункан прекрасно понимал, что у нее осталось от матери несколько сотен тысяч, которых, если они распорядятся с умом, им может хватить на целых десять лет. – К тому же мы можем работать здесь, разве нет? Ты будешь давать уроки игры на фортепиано. Я могу преподавать и, в конце концов, снова начать танцевать после рождения ребенка. Мы можем сочинять, создавать новые работы, делать все, что раньше делали в Нью-Йорке.

– Ты действительно этого хочешь? – спросил он ее после паузы. – Ты не будешь скучать по дому?

Несмотря на то, что события прошлого с каждым днем становились для нее все более ясными, сейчас она чувствовала себя бесконечно далекой от своей собственной истории. По крайней мере, она не ощущала желания вернуться. Ее коллеги в Нью-Йорке прекрасно обходились без нее. Никакая другая дружба не могла сравниться с тем, что было у нее с Вайолет, но подруга больше не рядом. Единственный человек, по которому она будет скучать и который будет глубоко страдать от ее отсутствия, – это отец.

– Только по папе, хотя он и так был на другом конце страны, когда мы жили в Штатах. К тому же ты говоришь, что мы в ссоре и что я намеревалась держаться от него подальше.

– Правильно, да. – Дункан ответил слишком твердо и быстро, но прежде, чем она смогла надавить на него еще сильнее, он продолжил: – Я просто хочу сказать, что переезд за границу – это большой шаг. Нам может быть одиноко. То есть я решительно за, думаю, я справлюсь, мне не нужен никто, кроме тебя. Но справишься ли ты?

На самом деле перспектива такой изоляции действительно пугала ее, тем не менее Джина изо всех сил старалась этого не показывать. Зато она могла видеть тревогу на лице Дункана, его желание знать, что она сумеет довольствоваться только им и никогда не пожалеет об этом.

– Но будем же не только ты и я, – возразила Джина. – Ты, я и наш малыш. Не думаю, что мне нужно больше.

Дункан обнял ее, убежденный этими словами.

Уже на следующее утро Джина застала его за письменным столом, работающим над заявлением в консерваторию. Тогда она вышла, чтобы посетить Пантеон на Пьяцца делла Ротонда, прекрасную площадь, на одном конце которой возвышался храм. Она была поражена, увидев древнее здание, построенное с подобным размахом: колонны толщиной в пять человек, стоящих бок о бок. Внутри гигантский купол открывался в небеса. Действительно, было какой-то невероятной фантастикой, что она может продолжать жить в месте, где десятиминутная прогулка приведет ее к римскому храму, или к фонтану Треви, или к форуму Траяна. Вокруг нее расположилось так много чудес! Джина прямо сейчас могла бы увидеть еще больше, но почувствовала, как ее энергия иссякает, а живот сводит судорогой. Она купила бутылку холодной воды и медленно вернулась в квартиру, где обнаружила Дункана за столом рядом с балконом, настолько поглощенного чем-то, что он не слышал, как она вошла.

Она пересекла зал, гадая, не загорелась ли у него музыкальная идея, но нет, он разговаривал по телефону.

Он не говорил, только сидел, подперев голову рукой. Его нога напряженно дергалась, а телефонный шнур запутался вокруг предплечья. Услышав Джину, он повернулся к ней и изобразил куда более нейтральное выражение лица, но в предшествовавшее мгновение она заметила отчаяние. В панике она перебирала возможности относительно того, что он мог услышать. Могли ли позвонить из больницы? Может быть, с ней какие-то проблемы? С ребенком?

– Что? Что такое? Это доктор?

– Доктор? Нет-нет. – Он положил трубку и поднялся, чтобы поцеловать ее. – Не волнуйся. Ничего такого.

И все же его лицо выдавало его огорчение.

– Ты выглядишь расстроенным.

Дункан массировал лоб:

– На самом деле я не хотел беспокоить тебя по этому поводу. Но… это моя мама, если ты действительно хочешь это знать. – Он неохотно признался, что звонил, чтобы получить сообщения с автоответчика. – Она крайне негативно воспринимает мое отсутствие. Хотя я и не мог ожидать никакой другой реакции. Но это ничего не меняет. Единственное место, где я хочу быть, – это здесь, с тобой. – Дункан посадил Джину к себе на колени. Когда он молча обнимал ее, крепко сжимая, она чувствовала, как он черпает в ней утешение. Она не надеялась, что эта история правдива, хотя, возможно, так и было, но то, что он услышал по телефону, должно быть, потрясло его.

– И это все? – спросила она. – Для меня никаких сообщений?

Джина слегка прижимала его, чувствовала, как он напрягается.

– Нет, на этот раз не было.

– На этот раз? А до этого были?

– Нет, – поспешил ответить Дункан, однако его тон едва ли звучал убедительно. – Люди знают, что мы в отъезде. Не было бы никакой причины звонить.

– Ты уверен, что не защищаешь меня от чего-то? Может быть, что-то неприятное от моего отца?

Дункан явно был не в своей тарелке. Внезапно он встал, стряхнув ее со своих колен, и начал ходить по комнате.

– Я не могу винить тебя за подозрительность, поскольку раньше я не был с тобой откровенен. Но я хотел бы вернуть твое доверие.

– Расслабься, Дункан, ты его не терял.

Джина улыбнулась, решив смягчиться, чтобы снова успокоить его. Не было никакого смысла давить на него таким образом. Она перестала говорить о своем отце, хотя поймала себя на мысли, что думает о нем, чувствуя, что не может позволить ему оставаться в неведении. В конце концов ей придется рассказать ему о своих планах остаться за границей. Она не сообщила Дункану о своем намерении позвонить домой – он бы только возразил, и в любом случае, она не спрашивала его разрешения. На следующий день она позвонила своему отцу из телефона-автомата в Галерее Боргезе, куда она пошла, пока Дункан оставался сочинять в их квартире. Не получив ответа, она попыталась еще раз на следующее утро, когда Дункан выбежал за молоком. И снова после четырех гудков на линии раздался записанный голос ее отца:

«Вы позвонили Фрэнку Рейнхольду…»

В то утро она решила оставить сообщение.

«Папа, это я. Прости, что не позвонила раньше. Все очень сложно, но ты должен знать, что я в порядке, более чем в порядке. Я отправила тебе письмо, хотя и не уверена, что ты его получил. Я надеюсь, у тебя все хорошо. Я уже несколько раз пыталась дозвониться до тебя и, в общем, начинаю нервничать. Скоро попробую еще раз. Надеюсь, ты получишь это сообщение. Люблю тебя».

* * *

Позже той ночью, лежа в постели, она поймала себя на том, что вспоминает картину, которую видела в базилике Святого Петра, работу Рафаэля: жена Лота, убегая, оглядывается на горящий Содом и застывает, превратившись в соляной столб, не в силах двигаться дальше со своей семьей. Это показалось ей предупреждением. Не оглядывайся назад. Не плачь солеными слезами, когда тебя спасли. Они с Дунканом собирались вместе создать семью, начать новую захватывающую жизнь в большом городе, и он, казалось, так доволен этим, что оставил свои собственные заботы позади. Джина больше не слышала о звонках его матери. Дункан не выражал сомнений по поводу будущего, как раньше. На неделе он подал заявление в Академию и связался со школой итальянского языка, которая работала все лето. Он пропустил три недели занятий, но если нанять репетитора, который поможет наверстать упущенное, да с имеющимся знанием французского… Короче говоря, учитель заверил, что с итальянским он справится.

Дункан двигался вперед; она должна была делать то же самое и все же не могла избавиться от своих тревог – особенно относительно отца. Где он сейчас?

Джина решила, что существует лишь один человек, который может знать, все ли в порядке с ним.

Она подождала, прежде чем сделать этот ход, зная, что приведет в движение то, что нелегко будет остановить. Боясь последствий, она в течение нескольких дней носила номер с собой в сумочке, периодически вынимала его, смотрела, обдумывала, затем снова убирала. То, что она собирается сделать, – очень рискованно, и накануне дня, когда она решила действовать, она не спала всю ночь, кружа подле кровати, не в силах перестать двигаться. Наконец в восемь утра, когда Дункан пошел записываться на уроки итальянского, Джина достала листок бумаги и набрала номер, который ей по телефону сообщил клерк из Венского отеля, – номер Грэма Бонафера.

Глава четырнадцатая

Дункан

Рим, август 1996 года

По пятницам Дункана и его однокурсников отпускали пораньше, и они вместе шли по балкону, выходящему во внутренний двор, спускались по каменным ступеням через ворота на тротуар. Курсы итальянского языка проходили в небольшой гимназии на Виа дель Ваккаро, прелестной маленькой мощеной улочке с проходом, образующим арку между зданиями. В этом районе имелось несколько ресторанов, и в этот день студенты предложили пообедать всем вместе.

– Не могу, извините, – отказался Дункан, пытаясь уйти. Однако его однокурсники были настроены решительно:

– Perchè нет?

– Давай, еще рано!

– Кто заметит, если ты останешься подольше?

– Mia moglie, – ответил Дункан, используя слова, которые выучил на той неделе: «моя жена».

Дункан произнес их в первый раз, тем самым признаваясь, что у него есть жена. Это показалось ошибкой. Возможно, он слишком расслабился в Риме.

– Ты женат? – спросила валлийка с огромными светлыми глазами. Дункан снимал кольцо перед уроком, чтобы избежать вопросов о Джине. – А мы думали, что ты приходишь домой и просто сидишь один в пустой квартире.

Он посмеялся над собой вместе с ними и даже подумал, что ему удалось покраснеть, как сделал бы это застенчивый тип, за которого они его принимали. Во время обеденного перерыва, когда остальные собирались во дворе, он садился на скамейку, чтобы съесть свой бутерброд и написать письма. Дункану нравились его однокурсники, но он считал неблагоразумным подпускать их слишком близко. Всякий раз, когда упражнения класса включали ответы на личные вопросы – Откуда вы родом? Что привело вас в Рим? – он предпочитал выдумывать истории. В течение той недели он сочинил целый рассказ о своей прошлой жизни в Мичигане: мол, он сын фабричного рабочего и медсестры итальянского происхождения, которая пробудила в нем любопытство к стране предков. Он даже использовал свое второе имя – Максвелл или Макс. Никто не знал его как Дункана, а поскольку он начал отращивать бороду, вскоре любому новому знакомому было бы трудно поверить, что Макс и мужчина на его старых фото, которого зовут Дункан Леви, один и тот же человек.

– У Макса есть жена, – сообщила валлийка их однокурснику-испанцу. – Он полон сюрпризов, правда?

– Реально?

– Реально, и она ненавидит, когда я опаздываю.

Дункан поспешил удалиться. Он совершил ошибку, признав, что женат. Это может создать проблемы в будущем.

– Так позови ее сюда! Пообедаем все вместе!

– Извините, но она еще больший интроверт, чем я. Всё, мне нужно идти. Хороших вам выходных. Чао!

Наконец Дункану удалось сбежать. Он не мог позволить Джине общаться с этими студентами, и теперь ему придется продолжать оправдываться перед ними. Внезапно возникшая сложность беспокоила его, но после нескольких минут пути его раздражение прошло. В Риме трудно раздражаться, все вокруг слишком прекрасно. Яркий свет, очаровательные улицы – казалось, рай скрывается за каждым углом. Как раз в этот момент Дункан проходил мимо ряда симпатичных, увитых плющом домов слева и бакалейной лавки справа – там были выложены целые пирамиды ярких фруктов. Он купил несколько желтых слив, чтобы съесть по дороге, и не мог вспомнить, чтобы дома, в Штатах, когда-либо пробовал такие сладкие фрукты.

У такого удовольствия есть свои издержки, подумал он, и одна из издержек пребывания в Риме – держаться в стороне от людей. Как бы сильно он ни хотел обосноваться здесь, завести друзей, жить с Джиной нормальной жизнью, он знал, что не может рисковать, особенно с тех пор, как узнал, что́ поставлено на карту. Джина ждет ребенка. Теперь давление усилилось вдвое. Невинная душа висела на волоске. Дункан должен оставаться вне поля зрения до тех пор, пока еще есть шанс, что история о нем может появиться в газете или на телевидении, пока есть шанс, что охота за ним может расшириться от Сиены до Рима. Если прошедшие недели его чему-то и научили, так это тому, что нельзя недооценивать решимость мистера Рейнхольда.

* * *

Дункан добрался до квартиры около половины первого и обнаружил, что Джины нет дома. Он предположил, что в такой погожий день Джина отправилась осматривать достопримечательности, предоставляя ему возможность заняться своими делами.

Для начала нужно позвонить на домашний автоответчик. В последнее время Дункан проверял его так часто, как только мог, после того как на второй неделе пребывания в Риме все, кто играл какую-то роль в его прошлой жизни – работодатель в танцевальной студии, домовладелец, Блейк, его отец, – все они позвонили ему в панике и оставили сообщения:

«Дункан, я только что получил самый безумный телефонный звонок…», «Дункан, отец Джины позвонил мне…», «Дункан, что происходит?»

Он почувствовал, как дыхание покидает его, хотя и пытался сохранять спокойствие, говоря себе, что этот момент был неизбежен и его нужно встретить лицом к лицу. Он стоически слушал, пока не наткнулся на сообщение от своей матери:

«Боже мой, Боже, помоги мне, что ты наделал? Это правда? Отец Джины звонил из Италии. Он говорит, что отправился на твои поиски. Ты взял Джину в заложники! Он говорит, что она нездорова и что ты использовал ее слабость и сделал своей пленницей. Мистер Рейнхольд даже считает, что ты намеренно нанес Джине эту травму. Он попросил меня убедить тебя сдаться. Он говорит, что если ты этого не сделаешь, он не сможет защитить тебя от тюремного заключения, которое тебе придется отбывать в Берлине, где я никогда не смогу тебя увидеть. Боже мой, Дункан, это просто кошмар! Я схожу с ума!»

Его мать неистово рыдала в трубку, и пока Дункан это слушал, он чувствовал, как внутри него все сжимается. Всё еще хуже, чем он себе представлял. Хотя он сознавал, что нечто подобное рано или поздно может произойти – Грэм же связывался с его матерью, так что отец Джины вполне мог сделать то же самое. Очевидно, мистер Рейнхольд не пощадил ее и был готов причинить новые страдания, если какая-то их часть заставила бы Дункана испытать на собственной шкуре то, что мистер Рейнхольд, должно быть, чувствовал по вине Дункана. Гнев, который Дункан испытывал по отношению к отцу Джины, позволил ему немного оправдывать себя. Ему не пришлось бы совершить этот безумный поступок, если бы Фрэнк Рейнхольд не спрятал от него Джину и сам не сделал ее своей пленницей. И поэтому он должен противостоять манипуляциям, пережить более жестокую тактику этого человека. Иначе отец Джины нарушит его покой настолько сильно, что даже если Дункан и не сдастся, то точно совершит какую-нибудь роковую ошибку.

Он позвонил матери позже той же ночью, пока Джина спала.

– Мама, я клянусь, то, что говорит этот человек, неправда. Джина и я снова вместе, да, но добровольно. Мы помирились. И она не больна. А вот ее отец – да. Он попросту взбешен тем, что потерял ее и что причина этому – я. Он скажет что угодно, лишь бы вернуть ее к себе.

– Дункан, ты уверен? Хотела бы я тебе верить, но у него есть адвокаты, полиция…

– У него нет ничего, кроме лжи и денег, чтобы ее подкрепить. Он пытается причинить тебе боль, чтобы добраться до меня, мама. Вот что происходит на самом деле. Пожалуйста, пожалуйста, выслушай меня. Пожалуйста, верь мне, а не этому человеку и историям, которые он сочиняет. Мне ничего не угрожает, как и Джине. Мы счастливы. Разве что я не могу быть до конца счастлив, когда ты так расстроена. – Дункан чувствовал, что постепенно убеждает ее. Это или, возможно, гнев, который он испытывал по отношению к отцу Джины, придало ему смелости. В нем поднялся дух неповиновения, который смел все колебания и липкое чувство вины. Его решимость только удвоилась. Джина останется с ним. – Есть еще кое-что, что тебе нужно знать, мама. – Он сглотнул. – Велика вероятность, что мы с Джиной не вернемся.

– Что значит «не вернемся»? В Нью-Йорк?

– В Америку.

– Как долго?

– Не знаю.

– Ты же не хочешь сказать «никогда»?

– Я не знаю… не знаю, что я хочу сказать. – Дункан слышал нервное напряжение в своем голосе и чувствовал, как маленькая часть его желала подойти к матери, как это сделал бы ребенок сказать ей, что он вляпался и нуждается в помощи. Вместо этого он взял себя в руки. – Вполне возможно, что я буду жить здесь. Какое-то время. Но все будет хорошо.

– Жить где? Где ты, черт возьми, находишься, Дункан?

– Я там, где и должен быть: рядом с Джиной.

– Дункан, эта девушка – не единственный человек, который имеет значение, не единственный человек, который любит тебя и заслуживает места в твоей жизни. Ты не можешь просто отгородиться от нас, – настаивала мисс Леви. Ее голос стал пронзительным. – У нас с твоим отцом должен быть способ связаться с тобой.

– Я обещаю, что скоро напишу тебе и объясню подробнее. До тех пор, пожалуйста, не беспокойся обо мне, и я не буду беспокоиться о тебе. Ты справишься. Мы оба справимся.

Дункан повесил трубку, испытав кратковременное облегчение, однако понимая, что это не конец. Каждый день он прослушивал автоответчик, ожидая еще одного сообщения, следующего срыва матери, какой-нибудь угрозы или удара по его совести. Ничего. Ни от матери, ни от кого-либо еще.

Дункан разослал письма своим знакомым примерно с таким объяснением: они с Джиной уехали вместе, и ее отец оказался не в силах смириться с этим фактом, поэтому сплел дикую историю в попытке остановить их. Он написал все эти письма в течение недели, во время обеденных перерывов в школе, все письма, кроме одного, адресованного Блейку. Он знал, что другу потребуется другое объяснение.

«Блейк, прости за то, что не смог позвонить тебе, и за то, что я не могу согласиться на встречу. Это было бы слишком рискованно для меня по причинам, о которых, бьюсь об заклад, ты догадаешься и сам. Я не могу быть уверен, что отец Джины не послал кого-нибудь следить за тобой или что ты не позволил этого из чувства преданности мне и убежденности, будто ты спасаешь меня от огромной ошибки. Знаю, что ты хочешь мне добра, и поэтому надеюсь, что понимаешь: мое недоверие не является оскорблением. Когда все уляжется, я буду рад увидеться, а пока всё, что я могу, это пожелать тебе всего наилучшего. Надеюсь, ты сможешь пожелать того же мне – даже если для меня это означает быть с Джиной».

Перечитав письмо, Дункан осознал, что вряд ли убедил Блейка. Тем не менее это лучше, чем ничего.

Поскольку он пропустил обед со своими однокурсниками, то проголодался, поэтому зашел в магазин на углу и купил немного хлеба, сыра, помидоров и вяленой ветчины, а также газету, чтобы занять себя до возвращения Джины. Снова поднявшись наверх, он съел свой ланч, читая главные новости: летние Олимпийские игры закончились, Америка взяла золото в десятиборье и установила рекорд в беге на двести метров. Боб Доул выбрал Джека Кемпа своим кандидатом в вице-президенты. Дункан почти забыл о предстоящих в ноябре выборах. Теперь эти истории об Америке казались ему такими далекими…

Дункану наскучила газета, и он взглянул на часы. Половина четвертого, примерно тогда, когда он обычно возвращался домой с занятий; как правило, Джина приходила раньше него. Он включил музыку, чтобы расслабиться, а затем, почувствовав сонливость, решил прилечь. Сам того не желая, Дункан заснул, а когда проснулся, была уже половина пятого.

Такое долгое отсутствие явно не в стиле Джины. Если бы она знала, что опоздает, она бы оставила записку или позвонила. Дункан проверил телефон, а затем пошел через холл, чтобы спросить соседа с их этажа, видел ли он Джину вообще в тот день или, может, он знал, куда она ушла. Когда сосед ответил отрицательно, Дункан сбегал в маленький продуктовый магазин на углу, тот самый, где он купил обед.

– Вы не видели mia moglie?

– Non l’ho vista da ieri.

«Не видела со вчерашнего дня», – именно так ответила пожилая женщина за прилавком. Дункан поблагодарил ее и поспешил домой, опасаясь, что Джина попытается позвонить именно в то время, когда его не будет. Поднимаясь по лестнице, он надеялся услышать телефонную трель. Однако никто не позвонил ни тогда, ни в течение следующего часа, пока Дункан мерил шагами квартиру, не в силах отвлечься от мыслей о том, что же могло произойти.

А вдруг еще один несчастный случай?! Дункан вернулся к ужасу того дня, проведенного в Берлине, в вестибюле «Отеля де Ром». Он вспомнил то чувство отчаяния по дороге в больницу, когда готовился к осознанию, что он окончательно потерял ее, что Джина ушла навсегда. Если бы он не испытал тогда такого потрясения, если бы не почувствовал скудность своей жизни без нее, он не оказался бы способен на все остальное: притвориться, что она никогда не покидала его, цепляться за нее с помощью изощренной лжи.

А что, если Джина раскрыла эту ложь? Что, если сегодня недостающая часть ее памяти волшебным образом восстановилась и она поняла, как злоупотребляли ее любовью и доверием? Или настал день, которого он больше всего боялся? Мистер Рейнхольд нашел свою дочь. Теперь Дункан вспомнил одно особенное утро, когда он проснулся раньше обычного и, выйдя из спальни, обнаружил Джину в гостиной с телефоном в руках. Он не слышал, как она говорила, и она повесила трубку, как только заметила его.

– Ошиблись номером, – сказала Джина. – Тебя тоже разбудило?

Дункан пожал плечами, не придавая происходящему большого значения. Только теперь смысл этого маленького события стал ясен. Она разговаривала по телефону со своим отцом, планируя свой побег.

Его воображение разыгралось не на шутку. Дункан пытался сдержать его, убедить себя, что Джина просто потеряла счет времени в музее или пошла посмотреть фильм в кинотеатре, мимо которого проходила по дороге домой. Существовала масса историй более правдоподобных, чем то, что отец Джины выследил ее, и все же он не мог удержаться от размышлений о том, что это возможно.

Неужели Мауро навел на них отца Джины? Дункан понял, что это опасно, как только мужчина предложил им остановиться в этой квартире, ведь впервые кто-то из их предыдущего пункта назначения знал точный адрес их следующего места остановки.

Дункан мысленно назвал себя дураком. Он позволил своим фантазиям взять верх над разумом и в результате потерял Джину, возможно, навсегда. Она ушла, и он ничего не мог поделать! Он не мог позвонить в полицию. Джина отсутствовала недостаточно долго, чтобы начать поиски, но он в любом случае не мог появиться в участке и настаивать на том, что женщина, уже объявленная в розыск, которая по официальной версии была похищена им, пропала. Его руки были связаны. Отец Джины намеренно держал бы его в неведении, как это делал сам Дункан. Так прошли бы дни без Джины, и он бы не знал, жива ли она, здорова ли, любит ли она его по-прежнему или ненавидит. Что станет с их ребенком? И так до тех пор, пока его незнание не сведет его с ума настолько, что он пойдет в полицию, будет арестован и получит по заслугам.

* * *

Пять тридцать, а Джина все еще не вернулась. Дункан к тому моменту уже сидел с наполовину пустой бутылкой вина. Он включил местные новости на тот случай, если ситуация с Джиной освещалась в прессе. Каким бы невероятным это ни казалось, он продолжал представлять себе ее лицо или лицо ее отца, появляющиеся на экране, и не раз ему казалось, что он действительно их видел, в настолько внушаемом состоянии он находился. Дункан сидел, погруженный в тревожные раздумья, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Он ошеломленно посмотрел на дверь, не зная, чего ожидать, и не мог до конца поверить, что Джина вернулась, даже когда она встала перед ним, улыбаясь, как будто это был такой же вечер, как и любой другой.

– О нет, ты что, волновался? – Джина взглянула на его измученное лицо, а потом заметила вино. – Прости, пожалуйста. Я потеряла счет времени.

Она подошла к нему вплотную и поцеловала в щеку. От ее волос и одежды донесся запах сигарет.

– От тебя пахнет дымом, – пробормотал Дункан, все еще находясь в шоке.

– Правда? Интересно… А, ну да, я зашла в кафе. Я и не подозревала, что уже так поздно. Прости.

– Тебе не нужно извиняться. Я имею в виду – ты вольна делать все что угодно. Я просто волновался.

– Я в порядке.

Она улыбнулась, затем быстро пересекла комнату, чтобы выключить телевизор. Вместо того чтобы присоединиться к нему, она вышла на балкон и долго стояла там, глядя на улицу.

– Джина?

Она развернулась, стараясь казаться беззаботной, но ее огорчение было ощутимым. Джина никогда не могла скрыть своих чувств – это одна из тех вещей, которые Дункан всегда любил в ней, насколько страстной и прозрачной она представала по сравнению с ним.

– Что-то происходит, я это чувствую. Что бы это ни было, ты можешь сказать мне.

Дункан наблюдал, как поникли ее плечи и она медленно покачала головой.

– Ты прав, я плохая лгунья. Я не хотела, чтобы ты волновался.

Дункан последовал за ней, стараясь держаться уверенно. Он взял ее руки в свои, глядя в глаза.

– Пожалуйста. Я не хочу, чтобы между нами были секреты.

– Конечно. Никаких секретов. – Она крепко обняла его, спрятав лицо у него на груди. – Сегодня утром я неважно себя чувствовала, поэтому поехала в больницу. Это началось после того, как ты ушел, судороги, ужасные. Я не знала, как с тобой связаться, и не видела никакого смысла пугать тебя. Вдруг ничего страшного? К счастью, врач сказал, что это просто обезвоживание, чего и следовало ожидать в такую жару. Мне просто нужно пить много воды и не слишком напрягаться. Врач отпустил меня с этим советом и несколькими брошюрами. – Джина достала из сумки стопку листов и положила их на кофейный столик. – Я должна прочитать их, но слишком устала. Думаю, мне нужно отдохнуть.

Дункан проводил Джину в спальню, и она легла на кровать. Он сел рядом, испытывая смесь ужаса и благодарности. Каким же хрупким было его счастье! Но он все еще цеплялся за него. Эта женщина, которую он любил, и крошечное существо, выкованное из этой любви, – они с ним, в безопасности. Насколько это возможно.

Он сидел рядом с ней, держа за руку и целуя снова и снова, ему было трудно оторваться от нее, пока наконец Джина не спросила, может ли он задернуть шторы. Свет оставался ярким до самого вечера, поэтому он сделал все, дабы затемнить комнату, прежде чем выйти, чтобы дать ей отдохнуть. На кухне он налил в кастрюлю воды, чтобы сварить пасту, затем вспомнил, как Джина говорила, что ей следует много пить в течение дня. Он потянулся за кувшином. Временами казалось, что нужно так много успеть, что он не мог представить, как он это сделает: ребенок, о котором нужно заботиться, новый город, в котором нужно ориентироваться, дом, который нужно построить вдали от всех, кого они знали. И вдобавок ко всему этому у него должна быть какая-то изощренная стратегия защиты: от своих родителей, от отца Джины, Вайолет, Блейка, Грэма Бонафера, даже от своих однокурсников – список можно было бы продолжить. Где ему взять силы для сочинительства? Как ему оставаться тем человеком, которым он когда-то являлся?

Задумавшись, он переполнил стакан и раздраженно выругался. Вода пролилась на руки и рубашку. Он вытерся как мог и вернулся с кувшином и стаканом в комнату. Когда он подошел к двери, увидел, как Джина встала с кровати и подошла к окну. Раздвинув занавески, она смотрела вниз, на улицу. Она сразу заметила его и обернулась.

– Тошнота. Мне нужен воздух.

– Да, конечно. Я принес тебе воды. Это может помочь.

Она поблагодарила его и вернулась в кровать, мило улыбнувшись. Дункан поставил кувшин и стакан рядом с ней, погладил жену по щеке и отошел, решив ничего не говорить о своих опасениях. О подозрении, что, стоя у окна, Джина явно кого-то высматривала на улице.

Глава пятнадцатая

Джина

Рим, август 1996 года

Несколькими часами ранее, когда Дункан ушел в школу, Джина села в метро и доехала до Тор Сапиенца, где она пошла той же дорогой, что и в свой первый день в Риме, когда они с Дунканом посетили больницу. Она поднялась на лифте в акушерское отделение, бездумно поболтала с администратором – подтвердила свою запись на три дня вперед, задала несколько очевидных вопросов, которые у нее были перед осмотром, а затем отправилась делать то, зачем пришла. Поблагодарив секретаршу, она остановилась у двери, чтобы забрать несколько брошюр – о дородовом уходе, питании и тому подобном, – которые ей понадобятся позже, чтобы доказать Дункану, что она действительно была в больнице.

Джина вышла из больницы около половины двенадцатого, что дало ей лишних полчаса, дабы добраться до кафе, где она должна была встретиться с Грэмом Бонафером.

Она нервничала, подходя к месту, неуверенная, правильно ли поступает. Джина чувствовала, что побег за спиной Дункана являлся предательством, и она не могла предвидеть, каким станет исход этой встречи. Добравшись до кафе, она вспомнила, в каком приподнятом настроении были они с Дунканом, когда пришли сюда после больницы, где они стали свидетелями чуда бьющегося сердца в ее животе. Ей предстояло так много потерять…

Это было типичное итальянское кафе с баром из темного дерева, мраморными столешницами, красными обоями и плиточным полом. Большинство посетителей – пожилые местные жители – читали газеты и болтали. Персонал не говорил по-английски, а меню напечатано только на итальянском.

Сердце Джины учащенно билось, когда она оглядывала зал, боясь встретиться лицом к лицу с Грэмом после всего произошедшего и узнать, какие чувства это может пробудить, какие воспоминания оживить. К настоящему времени она вспомнила достаточно, чтобы счесть эту встречу важной. Она так напряженно искала его лицо среди посетителей, что не сразу узнала того, кто ожидал ее вместо Грэма.

Мужчина помахал ей из-за столика в углу. Блейк Флурной.

Джина встревожилась. Как Блейк оказался здесь? Он путешествовал с Грэмом? Она лихорадочно размышляла, что бы это могло значить, в какую переделку она попала и не следует ли ей просто развернуться и уйти. Блейк продолжал наблюдать за ней. Он был одет в розовую рубашку и джинсы и, небрежно скрестив ноги, смаковал эспрессо, помешивая его в маленькой чашечке. Ничто в его манерах не предвещало угрозы, но Джина знала Блейка достаточно хорошо, чтобы насторожиться.

– Вот так сюрприз, – сказала она, садясь.

– Еще бы, – ухмыльнувшись, ответил Блейк.

Он все еще был красив, но его прямые светлые волосы, зачесанные назад, начали редеть, а под глазами появились мешки. Он серьезно сдал с тех пор, как она видела его в последний раз, больше года назад. Когда Блейк еще жил в Нью-Йорке, они с Дунканом обычно встречались без нее. Ни одна из подружек Блейка не продержалась достаточно долго, чтобы устраивать парные свидания, и Джина была абсолютно довольна таким раскладом. Впрочем, как и Блэйк.

– Тебе Грэм сказал, что я буду здесь?

– Ага. И я попросил у него разрешения поговорить с тобой. Я заверил, что помогу тебе все осознать, чтобы ты лучше подготовилась к встрече с ним.

– Я даже не подозревала, что вы двое знакомы.

– В связи с последними событиями он обратился ко мне за подсказками относительно того, куда мог сбежать Дункан. Мы все пытались выследить вас, но это оказалось непросто. – Блейк пристально наблюдал за ней, на его губах играла слабая улыбка. Как раз в этот момент подошла официантка, чтобы записать заказ. Джина попросила апельсиновый сок, Блейк – еще один эспрессо. Как только женщина отошла, он продолжил: – Грэм из кожи вон лез, чтобы связаться с тобой, знаешь ли. А мне было чертовски трудно связаться с Дунканом. Я оставил ему добрый десяток сообщений на автоответчике, но он их проигнорировал. Я все пытался понять почему, пока меня не осенило. Автоответчик же раньше принадлежал вам обоим. Ты тоже знаешь код доступа.

– Раньше? Разве не все еще?

– Верно, верно. Ты якобы понятия не имеешь обо всем этом, все забыла. Так говорила Вайолет. Упала, очнулась, забыла. И я должен поверить в это?

Теперь ситуация становилась для нее яснее. Они все объединились – Вайолет, ее отец, Грэм, а теперь еще и Блейк. Она посмотрела на него, человека, который всегда искал повод осудить ее и, должно быть, думает, что теперь нашел его. О какой части правды Блейку удалось догадаться? В выражении его лица проявлялась горькая отстраненность, даже когда он улыбался.

– Так ты сомневаешься в моей черепно-мозговой травме?

– Я сомневаюсь в любой истории, исходящей от тебя.

Джине пришлось подумать, как отреагировать, как много она должна признать, что конкретно она вспомнила в свете своего решения обратиться к Грэму.

– Потеря памяти была очень даже реальной и весьма серьезной, будь уверен. Я до сих пор многого не могу вспомнить, а кое-что из того, что произошло, все еще не могу и понять.

– Может, тогда мы сумеем заполнить некоторые пробелы друг для друга? Например, я хотел бы знать, как, находясь в беспамятстве, ты была настолько внимательна, чтобы стереть все сообщения, которые я оставил Дункану? Достаточный аргумент в пользу того, что ты лживый манипулятор, стремящийся разрушить его жизнь?

– Тебе не приходит в голову, – спокойно ответила Джина, – что может быть и иная причина того, что Дункан тебе не перезванивает? У него ведь есть твой номер. Он свободный человек. И коли уж он ни разу сам тебе не набрал, то, должно быть, попросту не хочет этого. – Уловив вспышку раздражения на лице Блейка, она продолжила: – Может быть, до него наконец дошло, что твоя антипатия ко мне ненормальна. И может быть, он наконец понял, что ему не нужен друг, который при любой возможности оскорбляет женщину, которую он любит, и обвиняет ее в самых безумных вещах.

– О, я только начал! – сказал Блейк, но замолчал, когда официантка вернулась, чтобы поставить сок Джины и его эспрессо на стол. – Grazie mille[25], – кокетливо поблагодарил он со своим угасающим очарованием.

Джину успокоило осознание того, что сегодняшние обвинения против нее – вовсе не неожиданная новость, и все же, учитывая целые годы попыток запятнать ее репутацию, какого прогресса добился Блейк? Возможно, он выяснил, что в детстве она иногда лгала – выдумывала истории, чтобы скрыть состояние, в котором находилась ее мать, или другие фантазии, чтобы убежать от боли. Или, может быть, он пришел к выводу, что Джина вынудила Дункана хотеть того же, что и она. Что ж, если бы Блейк верил, что хоть что-то настроит Дункана против нее, он бы без колебаний поделился этим. То, что он этого не сделал, означало, что он отдавал себе отчет: Дункан встанет на ее сторону, а сам Блейк покажет себя всего лишь ревнивым и ненадежным другом.

– Ты читала письмо Вайолет? – осведомился Блейк, делая медленный глоток эспрессо. – Ты уже все знала на тот момент?

– Я не получала никакого письма от Вайолет. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ой, да ладно тебе! – Блейк терял терпение. Он ударил кулаком по столу. – Зато я знаю, о чем говорю. Мы с Вайолет пообщались. Она в курсе, что я здесь, и поверь мне, она почти так же жаждет разобраться с Дунканом, как я с тобой. Возможно, у нас с ней нет ничего общего, кроме желания видеть вас двоих разлученными, но по крайней мере я знаю, что она мне не лжет. Ты получила письмо. – Он пристально смотрел, но лицо Джины не дрогнуло. – Она оставила его для тебя в отеле в Праге, прямо перед тем, как ты внезапно настояла на отъезде. А потом ты написала Вайолет свое собственное письмо. И дала ей адрес на юге Франции. Пыталась сбить ее со следа, не так ли? А вы с Дунканом тем временем направлялись в Сиену. И все это время она ужасно волновалась, а ты даже не поговорила с ней. Прелестная лучшая подруга!

– Я не понимаю, чего ты добиваешься? Мы с Дунканом вместе изменили наши планы. Мы собирались во Францию, а потом услышали о Палио.

– Но ты пыталась избегать Вайолет! Ты поплакалась, что не можешь вынести встречи с ней, ты поведала о том, что беременна.

– Вайолет рассказала тебе об этом?

Джину удивила и причинила боль мысль о том, что ее лучшая подруга обсуждала такой деликатный вопрос с Блейком. Как она могла?

– Не твое дело. – Блейк, казалось, распознал ее искреннее раздражение. – Господи, только не говори, что это правда?

– Кто бы стал лгать о таких вещах?

Между ними воцарилось молчание, Блейк пытался понять, что это будет означать для его друга.

– Ты серьезно? У вас будет ребенок? В таких обстоятельствах? – Он начал невесело смеяться. – Ты действительно безумная.

Джина чувствовала, как в ней закипает гнев: ничто в ее решении завести этого ребенка не было безумием! Временами это казалось единственным ясным и веским мотивом, которым она обладала.

– Я здесь не за этим. Почему бы тебе не попросить Грэма выйти из того места, где он прячется? Я пришла сюда не для того, чтобы объясняться с тобой.

Джина начала вставать, но Блейк схватил ее за руку.

– О, не притворяйся такой шокированной. Не делай вид, будто не слышала этого раньше. Я ведь уже говорил это в своих сообщениях для Дункана.

– Я уже сказала, что не слышала их. – Она говорила с такой убежденностью, с таким возмущением, что сама почти поверила в это.

– Память автоответчика уже давно должна быть переполнена. Стало быть, кто-то стирал записи.

– Это мог делать Дункан.

– Если бы Дункан услышал их, он бы оставил тебя в ту же секунду!

Блейк вновь начинал раздражаться. Другие посетители кафе смотрели на них, и Джина надеялась, что скоро кто-нибудь подойдет узнать, все ли в порядке. На самом деле она надеялась, что Блейк пойдет дальше и спровоцирует какого-нибудь незнакомца на вмешательство, после чего она скажет этому человеку, что не чувствует себя в безопасности, что она беременна, возвращается из больницы и что ощущает угрозу со стороны этого джентльмена, которого она никогда раньше не встречала.

Ей нужно сбежать отсюда. Джина не знала, как избавиться от Блейка, если он откажется отпустить ее или если он будет настаивать, чтобы она отвела его к Дункану. А еще Грэм…

Порывшись в сумочке, она достала ручку и начала писать на салфетке.

– Я закончила. Если тебе есть что добавить, скажи это Дункану. Вот номер нашего домашнего телефона.

Блейк отпустил ее руку, взял салфетку, сложил ее и сунул в карман. Из другого кармана он достал несколько банкнот и положил их на стол.

– Давай мы с тобой немного прогуляемся. Я видел телефон-автомат на улице. Мы попробуем набрать этот номер вместе.

Блейк поднялся со своего места и обошел стол, приблизившись к ней.

– О, ради бога. Это что, проверка? Я не могу гарантировать, что Дункан будет дома и ответит.

– Еще бы.

Джина огляделась, обдумывая свой следующий шаг. У окна сидели и курили двое молодых людей – может быть, ей удастся привлечь их на свою защиту. Она сомневалась, что Блейк стал бы так же жестко разговаривать с мужчинами. На данный момент она чувствовала себя в большей безопасности, оставаясь здесь, нежели снаружи.

– С меня хватит. Думаю, тебе лучше уйти.

– Я никуда не уйду без тебя, – процедил Блейк. Но тут его взгляд застыл на входе в кафе за спиной у Джины. Она обернулась и увидела мужчину, направляющегося к ним, более высокого, чем она помнила, но такого же красивого и грациозного. Он побледнел, когда поймал ее взгляд, его шаг замедлился.

– Здравствуй, Джина, – сказал он, останавливаясь рядом.

Она почувствовала такое облегчение при его появлении и была так тронута, увидев его после всего произошедшего, что ей пришлось сдержаться, чтобы не обнять его.

– Привет, Грэм!

* * *

Они вместе шли по Виа Коллатина, дорога была простой, пригородной, с квадратными современными домами, дорога, которая могла бы существовать не в Риме, а на окраине почти любого города, даже Санта-Фе. Прогуливаясь сейчас рядом с Грэмом, она вспоминала такие прогулки осенью и в начале зимы того года, когда она все еще размышляла о своих ошибках, изо всех сил стараясь не дать мыслям ускользнуть в темные области, в которых она задержалась слишком долго.

– Прости, что позволил Блейку встретиться с тобой, – сказал Грэм, виновато опустив голову. – Он заверил, что ему просто нужно несколько минут наедине, что он беспокоится о Дункане и хочет найти способ помочь вам обоим. Он был ужасно убедителен.

– Он такой.

– Но поверь мне, Джина, я понятия не имел, что он будет… Я бы никогда не предвидел… Но с другой стороны, в последнее время произошло слишком много такого, чего я не мог предвидеть.

Милый, невинный Грэм. Она решила не реагировать на это, не касаться событий, которые произошли с тех пор, как они с Грэмом в последний раз виделись в Берлине. Она не могла знать, какую часть истории он выяснил или собрал по кусочкам самостоятельно. Например, сказал ли ему Блейк, что Вайолет в курсе беременности Джины? Понял ли он, насколько радикальны ее новые планы – создать семью с Дунканом, здесь, в чужом краю, сбежав от той жизни, которую они с Грэмом планировали раньше? Прямо сейчас она намеревалась сосредоточить их разговор на мотиве, который лежал в основе ее обращения к Грэму с самого начала:

– Как мой отец? С ним все в порядке?

Грэм сообщил ей о несчастном случае в Сиене по телефону, заверив, что ее отец находится на пути к полному выздоровлению: мистер Рейнхольд позвонил ему из больницы и рассказал о своей встрече с Дунканом.

– Ему гораздо лучше, – ответил Грэм. – Конечно, он хотел прийти, чтобы встретиться с тобой, но я передал ему твои слова: что ты вернешься со мной и что он не должен рисковать своим здоровьем.

Джина виновато кивнула, избегая взгляда своего спутника. Это чувство пробудило воспоминания о бесчисленных уколах вины в присутствии Грэма: о временах, когда ее привязанность казалась вынужденной или когда в постели ее отвлекало его отличие от Дункана, отталкивало его нетерпеливое, чрезмерно прямое прикосновение. И теперь все ее прошлые угрызения совести усугубились новыми обидами, которые она причинила и еще обязательно причинит. Грэм все еще воображал, что мог бы уехать из Рима вместе с ней. Ее отец ждал ее скорого возвращения. Но она никуда не собиралась.

Джина не находила слов, однако, к счастью, предвидя такой момент, написала письмо, которое достала из сумочки и протянула Грэму. Она провела несколько дней, подбирая фразы, аргументируя свои решения без излишеств и прежде всего пытаясь убедить своего отца прекратить преследование Дункана. Грэм взял письмо, и она почувствовала одновременно благодарность и печаль, подумав, не следовало ли ей написать объяснение и для него тоже. Каким же нежным был Грэм! Временами она считала его слишком уравновешенным, но в те дни, когда они находились вместе, это казалось подарком.

Теперь она ясно вспомнила частную выставку произведений искусства своего отца – как он намеренно свел ее и Грэма. Она, сдерживая слезы, стояла у картины, изображающей ее и Дункана. К ней подошел мужчина – в это время кто-то, возможно, отец сфотографировал их со спины. Она посмотрела на незнакомца – красивый, со светлыми глазами, которые тепло искрились. Он представился учеником и другом ее отца.

– Грэм Бонафер. Твой отец много рассказывал о тебе.

– Правда?

Джину раздражала очевидная прозрачность мотивов отца. Он считал, что в то время она была слишком поглощена своими чувствами к Дункану – сомнениями, болью, сожалением, а этот симпатичный молодой человек мог бы отвлечь ее. Она решила быть недружелюбной с Грэмом, и намеренно избегала его в тот день. Однако некоторое время спустя Грэм пришел в их дом, принеся несколько холстов, которые он подобрал для ее отца. Они немного поговорили в гостиной, и Джина узнала, что Грэм занял должность преподавателя на факультете искусств университета. По его словам, он переехал после расставания со своей невестой, и Джина предположила, что ее отец рассказал ему о разрыве, который и она только что пережила.

Все это казалось очень надуманным, но хотя поначалу она сопротивлялась, внезапно Джина обнаружила, что ей нравится общество Грэма. Она почувствовала, что, возможно, он хорошая замена – еще один объект, который она может пригласить в свой личный мир, втянуть в свои надежды и мечты. Но Грэм привнес свой собственный жизнерадостный настрой, гораздо более легкий и обнадеживающий, чем у Дункана, – настоящее облегчение после стольких мрачных месяцев! Они начали совершать прогулки, обычно в старый город Санта-Фе, в череду красных глинобитных зданий. Или ездили на озеро Абикиу и водопад Джемес, купались вместе, плавали на спине под огромным голубым небом – в общем, занимались тем, что она никогда не делала с Дунканом. Это вовсе не означало, что ее чувства к мужу исчезли – они просто стали бледнее в свете, исходящем от этого ярко улыбающегося, нового мужчины, возникшего на ее жизненном пути.

Иногда Джина подумывала о том, чтобы остаться в Нью-Мехико. Проведя четыре месяца дома, она устроилась на работу в танцевальную студию, где сама когда-то тренировалась, и Грэм начал уговаривать ее пройти кастинги в более крупные труппы в Альбукерке. Начала формироваться новая мечта – о том, как они переедут куда-нибудь вместе, найдут работу, будут жить под одной крышей. Но независимо от того, сколько деталей она могла придумать, чтобы сделать подобное призрачное будущее более четким, оно оставалось неосуществимым. Ее работа в Нью-Йорке намного превосходила все то новое, что она могла найти. Ее прошлое с Дунканом было более живым и реальным, чем любой эпизод, когда-либо случавшийся с участием Грэма. Каждый раз, когда она просыпалась в Санта-Фе, в первую секунду она надеялась, что вновь очутилась в Нью-Йорке, рядом с Дунканом, однако затем приходило разочарование. Джина думала, что это пройдет, и она действительно пыталась заставить свою привязанность к Грэму расцвести. Но ее всегда преследовала мысль: в любой момент она с радостью стерла бы свое настоящее, чтобы вернуться в прошлое.

– Ты же понимаешь, что я ни в коем случае этого не хотела, – сказала Джина. – Забывать тебя.

– О, я знаю, что ты не хотела.

Грэм мимолетно улыбался. Она вспомнила его склонность улыбаться, когда ему больно, ту приветливость, которая в какой-то момент стала казаться скользкой. Насколько глубоки чувства, от которых она решила просто отмахнуться?

Если какое-то время назад ей был нужен кто-то вроде Грэма, то последние недели доказали, что ее связь с ним порождена довольно кратковременной потребностью. Теперь она обнаружила, что такая потребность – в стабильности, в комфорте, в легкости эмоций – отсутствует. Кое-кто другой – тот, кто всегда находился на заднем плане ее сознания, – вернулся на сцену и узурпировал власть Грэма.

– Случилось то, что случилось, – чрезмерно любезно продолжал Грэм. – Это не из-за меня.

– Нет, конечно, – согласилась Джина. Все стало гораздо проще благодаря тому, что Грэм избежал обвинений. – Целый год был стерт. Даже больше.

Грэм сделал паузу, на мгновение задумавшись.

– Ты вообще чувствовала эти пробелы? Ты не скучала по тому, что пропало?

Такие мысли, должно быть, мучили Грэма, и теперь ему, очевидно, было любопытно услышать, как все происходило. Как бы ни была неприятна Джине эта тема, она чувствовала, что обязана ответить на некоторые вопросы.

– Меня преследовало ощущение, что определенных вещей не хватает. Недавних вещей.

– И как все это вернулось? Постепенно?

– Поначалу да. То тут, то там виднелись вспышки. Образы, когда я просыпалась утром. Иногда я даже ловила себя на том, что произношу твое имя. Но не более того, пока не произошел внезапный сдвиг. Однажды утром в Праге.

– Вайолет сказала, что оставила тебе письмо. Так ты все-таки прочитала его?

– Верно, – ответила Джина, и Грэму было больно слышать ее признание – она знала правду и все равно решила убежать от нее. Она задавалась вопросом, начинает ли он понимать это сейчас. Хотя она осторожничала, лгав Блейку, ей казалось, что Грэм заслуживает откровенности или, по крайней мере, полуправды. Она получила и прочитала письмо Вайолет в отеле в Праге, хотя к тому времени уже более или менее понимала, что в нем должно быть. Вот только Грэму не стоило знать всю историю целиком.

– Оно шокировало, и сначала я была очень зла на Дункана. Пока не осознала, что я счастлива с ним. Что мои чувства к нему все еще живы и сильны.

– Вот как. – Грэм отвел взгляд, и Джина подождала, пока он осознает смысл ее слов. – Кажется, я наконец понял, – печально пробормотал он. – Ты не вернешься со мной.

– Нет, прости, я не могу.

Грэм кивнул с большей невозмутимостью, чем она себе представляла. «В глубине души он догадывался, что я его никогда не любила», – подумала Джина.

– Не уверен, что могу понять твое решение, – произнес он через мгновение. – Но я полагаю, ты лучше знаешь, что тебе нужно.

Каким порядочным был Грэм, и как Джина была благодарна за это! И все же такое его поведение лишь укрепило ее выбор. Несмотря на все эти недели, потраченные на беспокойство и погоню за ней, Грэм готов просто уйти. Столкнувшись с потерей, он оставался рациональным и уравновешенным, в то время как Дункан оказался безрассудным и отчаянным. В любви, по мнению Джины, нет места для рассудительности.

Станция метро находилась прямо впереди, а она уже опаздывала домой. Муж станет волноваться и засыплет ее вопросами, когда она вернется. Каким бы трудным ни было это возвращение, она страстно желала оказаться подальше отсюда и вернуться к Дункану, в их дом.

– Прощай, Грэм, – сказала Джина, и он наклонился, чтобы легко поцеловать ее в щеку, прежде чем отвернуться. Стройная спина из ее воспоминаний снова исчезла из памяти, на этот раз навсегда.

Глава шестнадцатая

Дункан

Рим, август 1996 года

Позже тем же вечером, пока Джина отдыхала, Дункан приготовил ужин и накрыл на стол. Заходящее солнце отбрасывало на заднюю стену золотулй свет, который образовывал ореол над лицом на гигантском портрете. Женщина – слегка улыбающаяся, с глубоко посаженными задумчивыми глазами – смотрела на него со стены. Ангел-хранитель – так Дункан назвал ее, когда они с Джиной только приехали, и хотя тогда он шутил, сейчас он верил в это все больше и больше. Он не был религиозным человеком, никогда не верил в высшие силы и уж точно не в ангелов или в кого-то подобного толстым херувимам, которых ему посчастливилось лицезреть на потолке Сикстинской капеллы.

И все же, несмотря на его сомнения, теперь, когда он обнаружил, как прекрасно он живет и как ему повезло, у него появилось отчетливое ощущение: кто-то, должно быть, присматривает за ним. У него не нашлось другого объяснения тому, почему судьба так часто поворачивалась к нему лицом в последние недели; не нашлось другого способа понять, почему буквально через час после того, как он вошел в пражскую синагогу, уверенный, что Вайолет доберется до Джины и разоблачит его, Джина объявила о своем срочном желании покинуть город в то же утро. Также он не мог объяснить, как получилось так, что в Сиене, в тот самый момент, когда он собирался признаться Джине в том, что натворил, она решила прервать его, сообщив, что беременна.

С тех пор ребенок привязал его к своему курсу. Сначала Дункан не знал, что все будет именно так, – напротив, он чувствовал, что не может позволить ребенку родиться под ложным предлогом. Но потом он начал осознавать, как сильно Джина хотела этого и мечтала, чтобы это было обоюдное желание, и понял, что было бы жестоко откровенничать с ней сейчас. Время для подобного признания наступит в далеком будущем, когда они станут родителями и построят прочную совместную жизнь, и она узнает, что он действительно способен дать ей то, чего она хотела; тогда он сможет признать обман, который считал необходимым поддерживать в самом начале.

Он бы сказал:

«Я знаю, то, что я сделал, – ужасно, я воспользовался тобой, я пошел против твоих желаний. Все, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что, когда ты посмотрела на меня в тот день в берлинской больнице, я почувствовал, что ты выбрала меня, а этот странный поворот судьбы – именно то, что необходимо, дабы вернуть нам наши чувства друг к другу, стереть все ошибки и недопонимание. Я столкнулся с этим моментом, с этим невозможным искушением – с раем, о котором я мечтал больше всего, и мне всего лишь нужно было согласиться, а не отвергать это. Поэтому я не смог сказать тебе всей правды. И оттуда – беспорядочно, с большим количеством моих проступков, сделанных ненамеренно, из одной только любви к тебе, – мы прибыли сюда».

Когда Дункан мысленно произнес эту будущую речь, он почувствовал, что сам себя уже убедил. Это даже может показаться ей романтичным спустя много лет счастливой жизни, когда она наконец прочувствует и оценит, через что он был готов пройти, в какие узлы он себя закрутил, чтобы сохранить ее.

«Боже мой, ты действительно любишь меня!» – подумала бы Джина. Не все женщины могли интерпретировать содеянное именно так, но Джина, которая считала одержимую преданность своего отца отличительной чертой настоящей любви, – разве она не жаждала именно такого рода безумия? Разве не этого она всегда хотела от него – перестать быть таким осторожным? Дункан, без сомнения, сделал именно это – он перестал быть робким Дунканом из прошлого и потерял голову.

Еда была готова, и Дункан разложил ее по сервировочным тарелкам, которые отнес в столовую. Маленький букет стоял в центре стола. С открытого балкона дул ветерок, и он мог слышать приглушенные звуки города: гудение такси, жужжание скутера, крики на итальянском. Он вгляделся вниз, на улицу, охваченный страхом, который не проходил с прошлой ночи: кто-то стоит снаружи, наблюдая за ними. Мимо проходил мужчина с собакой. Пожилая пара гуляла под окном, держась за руки. Ни отца Джины, ни Грэма, ни представителей власти, ни Бога. Только его ангел-хранитель. Дункан почувствовал желание рассмеяться.

Ему все сошло с рук.

– Дункан, что ты устроил? – Он повернулся и увидел Джину, которая вышла в гостиную и любовалась столом. Она оделась в белое платье, ее лицо сияло в лучах заката. Он никогда не видел ее более красивой. Такая свежесть и невинность… Удивительно, что Дункан после всей его лжи и неудач награжден этим, это было нечестно, это было несправедливо, он этого не заслуживал, но, по крайней мере, он никогда бы не принял как должное сей подарок. – Это все для меня?

Джина улыбнулась и подошла к столу. Дункан обнял ее сзади, положив ладони на живот, пытаясь почувствовать крошечное сердце внутри, которое однажды забьется сильнее, чем его собственное.

– Это все для нас.

Глава семнадцатая

Джина

Рим, август 1996 года

Когда Джина возвращалась с Тор Сапиенца, у нее было ужасное ощущение того, с каким трудом она избавилась от Грэма и Блейка. Она так долго осторожничала, исправляя безрассудство Дункана, – и вот на сей раз она сама стала той, кто проявил небрежность, согласившись встретиться с Грэмом, не подумав о риске! Естественно, с ним мог связаться Блейк или другие могли использовать его (милого, простодушного Грэма, который слишком добр и наивен, чтобы понять это!), дабы добраться до нее. Вот потому-то она временами начинала паниковать, что Грэм не сумел избавиться от Блейка или кого-либо еще, кого тот мог бы предупредить об их встрече. Каждые несколько минут она вставала и шла по центральному проходу поезда, оглядываясь на пассажиров в соседних вагонах в поисках Вайолет, Блейка или своего отца. Однако никто из них не появился, и через некоторое время она достаточно успокоилась, чтобы занять свое место.

Джине действительно следовало расслабиться, подготовиться к встрече с Дунканом, и все же она не могла побороть в себе волнение, вызванное явлением Блейка. Она была ошарашена им – не только его изобретательностью в убеждении Грэма позволить ему встретиться с ней наедине, но и всем, что́ ему удалось понять из собранной по крупицам информации. Он о многом догадался: как она притворилась, что не читала письмо Вайолет, но оставила его Дункану, чтобы тот прочел его; как она молниеносно организовала отъезд в Палио после того, как позвонила на железнодорожные станции и узнала, что для того, чтобы добраться туда, потребуется сесть на ближайший поезд. Во время поездки она написала Вайолет и дала ей французский адрес, дабы сбить ее с толку, как и предполагал Блейк, и, почувствовав, что Сиена для них небезопасна, она убедила Мауро предложить им квартиру в Риме. Часть игры заключалась в том, чтобы позволить Дункану верить, будто именно он руководил их побегом.

Джина была настолько хороша в этом, что Дункан, казалось, совершенно не сознавал, что происходит. В связи с чем она удивилась, когда позвонила на их автоответчик одним ранним утром, пока Дункан еще не проснулся. Блейк выяснил слишком много.

«Она все знает, Дункан! Память возвращается к ней, если она вообще когда-либо ее теряла. Она знает, что бросила тебя, знает, что ты лжешь, что вы расстались и что многие люди преследуют тебя, чтобы остановить. Я не могу сказать, как давно она в курсе, но как минимум с того дня, как вытащила тебя из Праги. Задумайся – и ты поймешь, что я прав. Тебя бы уже поймали, если бы Джина тебе не помогала. Есть слишком много моментов, которые нельзя объяснить никаким другим образом. Почему она солгала Вайолет о том, куда вы направляетесь? Почему она никогда не настаивала на том, чтобы позвонить своему отцу? Почему ты так мне и не позвонил? Я пытаюсь добраться до тебя, хотя часть меня знает, что она никогда не позволит мне связаться с тобой. Она не позволит тебе это услышать, и ты сам тоже не желаешь этого слышать – ты полон решимости видеть в Джине какое-то невинное существо, хотя это последнее, кем она является».

Это прозрение Блейка поразило ее больше всего. Каким облегчением было для нее обнаружить, что Дункан убежден в ее невиновности, настолько убежден, что ему удалось на какое-то время убедить в этом и ее саму. В течение их первых недель в Европе она снова стала Джиной из их чистого совместного прошлого, и как только она познала это чувство, она поняла: это и есть та единственная Джина, какой она когда-либо хотела быть. Она решила рассматривать это не как фальшь, а как возвращение – жизнерадостной, любящей Джины без чувства вины, – чтобы стать настоящей матерью своему ребенку.

Ради ребенка Джина сделала то, что должна, и в некотором смысле настоящая движущая сила всего этого была не ее собственной, а принадлежала этому малышу глубоко внутри нее. Она «погрузилась в забытье», чтобы зачать ребенка, а затем, после того, как это произошло, снова «вернулась в полное сознание».

* * *

Именно беременность вернула ей прошлое, ощущения, запечатлевшиеся в памяти ее тела. Она точно знала, что чувствовала подобное раньше – усталость, головокружение, необъяснимую нежность. Внезапно, проснувшись в своем номере в пражском отеле, она вспомнила подробности того времени: Вена, фестиваль, ужины с ее коллегами-танцорами и французом, а также ночь, когда ей стало так плохо, что француз настоял на визите к врачу. На следующий день ей сделали тест, который не оставлял сомнений в том, что происходит. В тот же день она купила билет на самолет до Нью-Йорка. Оставалось отыграть пять концертов, но она не могла сообщить Дункану эту новость по телефону.

Она не предупредила Дункана о возвращении. Она надеялась сделать свой приезд частью сюрприза, хотя сейчас, оглядываясь назад, удивлялась такому выбору. Может быть, она просто побоялась сообщить ему эту новость? Они с Дунканом не обсуждали вопрос о ребенке, но за несколько недель до ее отъезда они принимали меньше мер предосторожности. Джина проверяла его сопротивление, думала, что он, возможно, захочет этого, но у нее не было никаких средств убедиться. И все же, несмотря на всю свою нервозность, она взбежала по лестнице, горя желанием увидеть Дункана, не подозревая, что что-то может пойти не так.

В квартире горел свет, хотя и приглушенный, и играла музыка, достаточно громко, чтобы Дункан не услышал, как открылась дверь. Он стоял у дивана, рассеянно глядя в сторону кухни, где находилась Марина Дю Белле с бокалом вина в руках. Марина заметила ее первой и, опустив бокал, уставилась на нее в ответ, с размазанной помадой и расстегнутой рубашкой, выглядя такой бледной и виноватой, что Джина сразу поняла, какую сцену она прервала.

Она бросила свои вещи и выбежала из квартиры прежде, чем Дункан даже заметил, что она здесь была. Выйдя на улицу, она бросилась в такси и отправилась в дешевую гостиницу рядом со своей танцевальной студией. Весь следующий день она пролежала в постели. У нее возникло ощущение, что она потеряла свою взрослую сущность. Словно наблюдая предательство Дункана, она снова стала маленькой, одинокой, напуганной девочкой, стоящей перед своей угасающей матерью. То, что Джина сделала дальше, казалось необходимостью. Она не могла доверять Дункану. Она не могла родить ребенка будучи одной.

Джина нашла клинику, выдержала короткое собеседование, и ей дали таблетки. Это казалось наименее жестоким методом. Но она не ожидала крови. Да, в клинике сказали, что будет кровотечение, вот только ночью, когда она проснулась на окровавленных простынях, ее пронзил такой ужас, что она провела час в душе, а затем еще час мылась после того, как убрала беспорядок и засунула все простыни в пакеты с мусором.

Джина уехала в Санта-Фе убежденная, что никогда не вернется. Боль, кровь, чувство вины – слишком ужасно, чтобы хранить воспоминания. Она совершила этот безумный, импульсивный поступок в приступе ярости, который, если бы она поразмыслила более глубоко, обязательно прошел бы. Она знала, что Дункан не любил Марину, что Дункан даже не думал бросать ее. Это была не та опасность, с которой она побоялась бы столкнуться. Настоящая опасность заключалась в том, чтобы позволить себе надеяться; чтобы стать матерью и любить так беззаветно, как того заслуживает ребенок, так сильно, как она любила свою мать, – и при этом постоянно помнить, что однажды ты можешь лишиться объекта своей любви.

В панике она разрушила эту надежду. Дункана она могла простить, но не могла простить себя, а это означало наказание, уничтожение всего, что делало ее счастливой, всего, что она могла получить для себя и Дункана после смерти матери. Захватывающая карьера, полная любви жизнь с мужем – со всем этим она распрощалась ради нового романа, который с самого начала был пустым. Тем не менее она смогла спрятаться в нем. Грэм ничего о ней не знал, и с ним гораздо легче стать кем-то другим, ровным, новым и без изъянов. Такой человек, как Грэм, был слишком добр и не настолько интересовался правдой, чтобы утруждать себя расспросами. С Грэмом она начала придумывать новую себя, наполовину веря в будущее, в котором Дункан не принимал никакого участия.

Возможно, такое будущее могло бы осуществиться и прошлое с Дунканом действительно оказалось бы зачеркнуто, если бы не самый странный поворот ее судьбы. Все, что она с таким трудом пыталась забыть, оказалось стерто само по себе – запросто, без усилий, без ее участия.

В те первые дни после несчастного случая, когда прошлое исчезло из памяти, она чувствовала себя очень легко. Она безудержно любила Дункана. У нее не было причин не любить его. Этот милый и заботливый мужчина делал все, что в его силах, чтобы доставить ей удовольствие, отвлечь ее мысли от всего, что ее беспокоит, – чего же еще она могла желать? Может быть, ее подсознание знало лучше, а может быть, какая-то часть ее только теперь осознала, что следует цепляться за свое счастье. И она могла бы оставаться в этом состоянии наивного блаженства вечно, если бы однажды не проснулась в Праге с тем болезненным, гложущим, тошнотворным чувством, которое она испытывала раньше.

Тем утром она очнулась ото сна в отеле «Прага», лежа в постели на спине рядом с Дунканом. Внезапно комната закружилась, и все воспоминания и образы, которые высвободились, начали вставать на свои места.

Джина вышла на улицы Праги, чувствуя себя так, словно больше не знала, что правда, а что ложь. Ярко раскрашенные дома выглядели как игрушки. Все было не тем, чем казалось, ни ее любящий Дункан, ни она сама. В вестибюле отеля ее ждало письмо от Вайолет, и она знала, что подруга встретится с ней примерно через час, и тогда она будет спасена от Дункана, и эта безумная охота, в которую она невольно втянулась, закончится. После сегодняшнего дня она может даже никогда больше не увидеть Дункана.

Джина продолжила свою прогулку, направляясь в Старый город. Ее мысли находились в таком водовороте, что она могла лишь блуждать, брести вслепую, пока не оказалась перед домом, который выглядел еще более странно, чем остальные: маленький старинный дом со Звездой Давида на фасаде. На мгновение она вообразила, что у нее начались галлюцинации – как иначе могло случиться, что Дункан стоял перед ней, точно призрак?

Если бы она не увидела его тогда, такого униженного, с глазами, остекленевшими от слез, пошла бы она на встречу с Вайолет? Сбежала бы она с Вайолет, вместо того чтобы сбежать с ним? Она могла бы, да – такой оскорбленной и преданной она себя чувствовала. Он воспользовался ее слабостью; он эксплуатировал ее привязанность; он разрушил ее попытки пройти мимо него и стать свободной!

И как же она удивилась, когда увидела Дункана – и почувствовала перемену в себе, внезапное странное желание рассмеяться прямо там, на тротуаре. Дункан, как, черт возьми, ты смог это провернуть?! Ты, хитрый ублюдок, как ты посмел?!

Она была тронута масштабом того, что он сделал, многими деталями, которые она раньше игнорировала, но которые теперь приобрели должное значение: пропавшая записная книжка, обручальное кольцо, которое слишком легко соскользнуло с ее безымянного пальца, внезапный отъезд из Берлина. Ради нее, ради ее возвращения он плел интриги и рисковал буквально всем, что у него было: своей карьерой, своими связями с друзьями и семьей, своей репутацией, своей безопасностью. Он отбросил все другие обязательства, заглушил все умеренные возражения – боже, он даже выбросился с балкона! – ради нее, ради их любви!

Все голоса в ней, которые сомневались в нем из-за того, что его соблазнила Марина, или настаивали на том, что он потеряет веру и разочарует ее, были заглушены в тот день тем, что сделал Дункан. Ее осторожный, прагматичный Дункан, который, по ее мнению, не обладал безумием, необходимым для великого искусства и великой любви, оказался сумасшедшим до мозга костей! Разве они не были созданы друг для друга? Дункан являлся таким же лжецом, как и она, и любовь Дункана к ней была такой же искренней.

* * *

Когда поезд прибыл на ближайшую к их нынешнему жилищу станцию, было почти пять. Джина вернулась на два часа позже, чем намеревалась, и наверняка Дункан уже сидел дома и волновался. По дороге от станции ей приходилось сдерживаться, чтобы не заторопиться и не раскраснеться на бегу, и в квартиру она поднялась на лифте, а не по лестнице, чтобы не показаться запыхавшейся. Она должна была казаться бледной и едва шевелящейся, поскольку история, которую она подготовила, касалась ее плохого самочувствия. Джина давно поняла, что при вранье главное оставаться внимательной к мельчайшим деталям и вкладывать в ложь как можно больше правды.

На самом деле, она нисколько не устала, скорее наоборот – в ней бурлил адреналин, она была слишком беспокойна, чтобы оставаться на месте. Джина все еще чувствовала необходимость выглянуть в окно, дабы убедиться, что за ней не наблюдают, проверить, не узнает ли она лицо, выглядывающее из припаркованной напротив дома машины. Она стояла у окна, когда вошел Дункан с кувшином воды в руках.

Джина пробормотала, что ей не по себе, Дункан отвел ее обратно в постель и налил стакан воды.

– Я приготовил ужин. Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы поесть?

– Можно попробовать.

Для нее был сервирован ужин с цветами, и Джина почувствовала облегчение, увидев, что Дункан, должно быть, поверил ей. Во время трапезы она в свете рассказанной ею истории съела куда меньше, чем могла бы. Поскольку Джина и раньше заявляла, что устала, она предложила лечь спать пораньше.

Они проснулись на рассвете следующего утра, когда лучи солнца проникли через окно и в комнате стало теплее. Джина обнаружила, что ерзает в постели, ища прохладные места на простынях. День обещал быть жарким, поэтому она предложила встать и выйти на улицу, пока зной не стал слишком сильным. Джина хотела немного пройтись, так как они не осматривали достопримечательности вместе всю эту неделю. Она собиралась прогуляться по Виа деи Фори Империали, дороге, которая проходила по одному из холмов Древнего Рима и тянулась от форума Траяна до Колизея. Сама Джина уже несколько раз совершала такую прогулку, тронутая как величием пути, так и поэзией руин. Дорога была широкой, с тропинками для пешеходов, которые могли проходить под зонтичными соснами, столь распространенными в городе. Статуи выстроились вдоль тротуара, а в конце пути возвышался Колизей, точно огромное солнце на горизонте.

Форум Траяна был наименее сохранившимся из знаменитых древних сооружений, но именно он привлекал ее больше всего. Почти вся оригинальная торговая площадка исчезла, и то, что осталось, – это раскопанные фундаменты и поросшие травой дорожки с рядами колонн или фрагментами стен, лежащими по бокам. Джина надеялась, что Дункан не сочтет это разочаровывающим. Для нее это было мистикой – ходить по земле, по которой до нее ходили древние римляне, любоваться колоннами, стоящими там, где когда-то возвышалось здание, где один-единственный камень отмечал стену, за которой жили обитатели другого, богатого и совершенного, ныне исчезнувшего мира.

Эти развалины казались ей близкими. Она выросла в руинах. Ее мать была разбита, ее отец и ее дом. Каждый уголок, слово или взгляд казались осколками, оставшимися от какого-то лучшего времени. И она тоже, накапливая собственные потери, стала своим собственным бесплодным пространством, полем фрагментов. Только теперь в Джине что-то изменилось. Пустота заполнилась. В ней появилась жизнь. Необыкновенная жизнь – существо, которое само захотело появиться на свет. Она станет матерью. Они с Дунканом вырастят ребенка, и муж продолжит писать музыку, а она вернется к танцам, и их жизни будут развиваться в идеальном сотрудничестве, даже более диком и романтичном, чем она могла себе представить.

Дункан подошел и встал рядом, обняв ее. Они спрятались от солнца под затеняющими кирпичную стену деревьями, вглядываясь в раскопанную землю.

Джина машинально положила руку на живот и прислонилась к мужу спиной. Дункан был накрепко привязан к ней. Теперь она знала это. Ей потребовалось осознать его безумие, чтобы увериться в этом, но сегодня она почувствовала это в его объятии. Какими бы побитыми, какими бы покинутыми семьей и друзьями, какими бы похожими на руины они ни стали, они с Дунканом выстоят.

– Я люблю тебя, – сказал он, кладя руки на ее живот. Она вплела свои пальцы в его.

– И я люблю тебя.

Дункан никогда ее не отпустит, подумалось Джине. Она не позволит ему. Она никогда не позволит ему отпустить ее.

Об авторе

Робин Кирман изучала философию в Йельском университете, а также получила степень магистра в области литературы в Колумбии, где впоследствии преподавала в течение нескольких лет. Ее интерес к человеческой психологии побудил ее совместить работу в области психоанализа с писательской деятельностью.

Благодарности

Моя глубочайшая благодарность замечательной команде Саймона и Шустера, которые проделали прекрасную работу над данной книгой. Особые благодарности Адаму Иглину, чья поддержка направляла меня в течение многих лет и помогла появиться этому роману на свет; Заку Ноллу, самому талантливому, преданному и щедрому редактору, о каком писатель может только мечтать; Сильвии Рабино, чья вера в меня подпитывала мое творчество и расширяла мои представления о том, что возможно. Спасибо также моей дочери за терпение и лучезарность.

Примечания

1

Ирландская республиканская армия.

2

Американский математик, социальный критик, террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой.

3

Фолькстеатр (нем. Volkstheater, букв. «народный театр») основан в 1889 году по просьбе жителей Вены.

4

Пати́на – это зеленоватая плёнка или налёт, который образуется на поверхности меди и её сплавов.

5

Тиргартен – центральный район Берлина.

6

Пратер – общественный парк и зона отдыха в Вене.

7

«Захер» – знаменитый отель, расположенный в Вене.

8

Добро пожаловать (нем.)

9

Служба секретарей-телефонисток, отвечающих на входящие звонки клиентам во время их отсутствия.

10

Колледж-интернат при Йельском университете в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Открыт в 1933 г.

11

«Золото Рейна» (нем. Das Rheingold) – опера Рихарда Вагнера.

12

Купный нефтегазоносный бассейн осадочного типа в юго-западной части США.

13

Американская певица, композитор и перформансистка.

14

Американский актер армянского происхождения, драматург и романист.

15

Американская певица, актриса, модель.

16

Традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраса, расстилаемого на ночь для сна и убираемого утром в шкаф.

17

Молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

18

В иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов.

19

Триша Браун (25 ноября 1936 – 18 марта 2017) – американский хореограф и танцовщица, одна из основательниц Театра танца Джадсона и постмодернистского танцевального движения.

20

Площадь, поле (итал.)

21

Мягкая хлопковая ткань, из которой обычно делают рубашки, брюки и шорты. Обычный для такой ткани узор – клетка.

22

Я не понимаю (итал.)

23

Триста сорок три (итал.)

24

Насладитесь Римом! (итал.)

25

Большое спасибо (итал.)

Content

Робин Кирман
Конец заблуждениям

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Об авторе

Благодарности

Примечания