Мария Скрипова

Ненадежный свидетель

Глава 1

Газета

Муха… Эта муха вторую ночь не дает покоя! Сколько уже можно жужжать?! Камера пыток с белыми кожаными стенами, расцарапанная особо буйными заключенными. Нет, это не тюрьма, это место намного хуже. Место, отнимающее твою жизнь, рассудок, обычные человеческие потребности. Попав сюда, ты уже сам не можешь решать, что тебе носить, когда бриться, причесываться. Еда, сон, прогулки… Все по расписанию. Ты как собака на привязи, которую то и дело пытается усмирить хозяин за громкий лай. А хозяев здесь много, каждый санитар смотрит с пренебрежением, превосходством. Они лучше таких, как мы, – психов, которых общество сочло слишком опасными, чтобы держать на воле. Но самое страшное, если ты попал сюда, каждое твое слово считают бредом, ставят под сомнение любые поступки и решения. Пытаются пробраться в твою голову, доказать, что все это нереально. Но я, Григорий Макаров, знаю, что видел… Я не сумасшедший, и они не смогут убедить меня в обратном.

– Пап, – раздается звенящий детский голосок. – Если ты снова перевернешь поднос с лекарством, санитары закроют тебя еще на один день в изоляторе.

– Не переверну, – обещаю я, хоть и зря. От таблеток становится только хуже, сознание расплывается, и ты даже слюни сам себе подтереть не можешь. Но Люську, дочку, не переспорить – вся в отца, такая же упрямица. – Что ты нарисовала?

– Девочек, – улыбается, протягивает листок прямо под нос. И вправду, две девочки на лесной тропе, поваленные деревья и переплюйка, заросшая камышами. – Это Вика и Ника.

– Это одно и то же, – сдуру ляпнул я.

– Нет, они сестры, – обиделась, губы надула Люська. – Ничего ты не понимаешь!

– Почему они гуляют в лесу одни? Где их мама и папа? – интересуюсь, пытаясь ее растормошить. Дочка молчит, глаза опустила. Что-то не так… Я видел уже этот лес, эти деревья, знакомое место. – Люся, кто эти девочки?

Дверь в изолятор открывается, на этот раз не санитар. Павел Степанович Окунев, лечащий врач, благодаря которому я все еще здесь. Доложили о том, что я учудил вчера, не иначе. Погром в столовой и отказ от лекарств. Психов настроить легко, главное, подход. Но для топ-менеджера по продаже люксовых машин – рутинная работа, не требующая особых усилий. Куда сложнее наладить работу пираний, так и норовящих оторвать денежный мешок друг у друга. Да… Жизнь до психушки была не такой. Я был успешен, летел по карьерной лестнице вверх. После пельменей в общаге института только начал привыкать ко всей этой роскоши. Новая машина, нет, не люкс класса, так, «Фольксваген Джетта». Но после стольких лет в метро ощущать запах нового пластика, качественной кожи, заливать 95-й, напоказ крутить в руке брелок… Понты? Нет! Кого можно удивить средним сегментом, да еще и в 30 лет? В Москве каждая третья машина дороже пятака выходит. Но черт! Какое же это было чувство, эйфория мальчишки, который всю жизнь мечтал сесть за руль «немца». Сомнительно? Ну, что есть. А купленная двушка в новом районе? Друзья в аут улетели, когда застройщик ключи выдал. Но было и то, что напоказ я не выставлял: красавица-жена и дочь, Люська… Две самые главные женщины в моей жизни.

– Григорий, вы меня слышите? – уже не первый раз обращается Окунев. – Григорий, Гриш, с кем вы разговаривали?

– Ни с кем. Скучно, док, в изоляторе, вот и пытаюсь скоротать время. Песни петь не запрещается? «Медленно минуты уплывают вдаль, встречи с ними ты уже не жди. И хотя нам прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди», – горланю я, мотая головой. Дочка ухохатывается, но я держусь, продолжая распевать: – «Скатертью, скатертью дальний путь стелется…»

– Должно быть, Люсе очень нравится, когда вы поете? Это ее рисунок? – заметив картинку дочери, спрашивает Павел Степанович. – Кто это?

– Мой, рисовать люблю. А это Вика и Ника, сестры, родители у них недалекие, так и назвали, – язвлю я. Док единственный, кто может меня отсюда выпустить. Язык бы за зубами держать. Но как же я устал от этих разговоров, он считает меня чокнутым, да и сам я потихоньку начинаю сходить с ума в этом гиблом месте.

– Интересно, – задумчиво, но с любопытством смотрит на меня Окунев, что-то опять черкает в своем блокноте. – К вам сегодня уже кто-то заходил? Может быть, оставляли газету?

– В изолятор? – Насмешил так насмешил, это место не для посещений, а о газетке только мечтать остается. Да и вопрос странный, газета? С каких пор психам позволено читать газеты? Политическая ситуация, войны, эпидемия, что еще нужно больным шизофреникам, где каждый второй себя считает чуть ли не самим дьяволом или ангелом господним. Док удивляет, достает из кармана свежий вестник, протягивая мне. Сам молчит, внимательно изучая мою реакцию. Первая страница, две пропавшие семилетние девочки. Ника и Вика… Лучшие подруги, называющие себя сестрами.

– Люся… Откуда? – вырывается у меня, и это непоправимая ошибка. Два месяца притворства коту под хвост, и выписка моя опять откладывается на неопределенный срок. Наверное, уже никогда не выйду, просто сойду здесь с ума.

– Эти девочки пропали вчера, по пути из школы домой. Их похитили. Так же, как похитили Люсю, пять лет назад. Григорий, вашей дочери здесь нет. Она мертва.

– Они ее убили! – Отчаянье, боль… Я еле держусь, чтобы не взорваться. Но он ошибается, меня не нужно убеждать, что Люся мертва, я сам дважды хоронил ее. Первый раз, когда вся семья оплакивала маленький гроб, и во второй, когда разворошил могилу и пытался сжечь тело своей дочери. Впрочем, именно поэтому я здесь. Но Люся не плод больного разума, не фантазия. Она застряла – призрак, который по какой-то причине не может уйти.

– Григорий, вы были там, первым нашли тело дочери. Здесь полиция. И им нужна ваша помощь, пока не стало слишком поздно. Как с Люсей, – положив руку на плечо, вздыхает док. – Вы можете посодействовать спасению девочек. Нике и Вике столько же лет, сколько было и вашему ребенку.

В изолятор заходят двое. Мужчина и женщина в гражданской одежде. Опять эти расспросы… Что в них толку? Чтобы я помог, они должны верить в весь тот бред, который я несу. Какой же чертов парадокс, они пришли поговорить, но даже в суде показания психов не могут быть приобщены к делу.

Дочка гостей изучает, побалтывает ногами. Женщина, нет, девушка лет 20, должно быть, стажер, не иначе. Стройная, смазливая брюнетка. Красивая, на жену мою походит, только та блондинка. Одета, как подросток, джинсы, кеды, серенький свитер, поверх которого золотой кулон в виде бабочки. Но макияжа почти нет, разве что большие зеленые глаза, подчеркнутые подводкой, и легкий слой пудры, придающий и без того соблазнительной коже бронзовый цвет.

Мужчина значительно старше. Недавно проступившая седина на висках, тяжелый, усталый взгляд, морщинистое лицо. Я его знаю, именно он вел дело моей дочери. Следователь, который упрятал меня сюда.

– Григорий Константинович, – заговаривает он. – Вы меня помните? – Я только усмехаюсь. Может, я и псих, но его забыть уже при всем желании не смогу. – Вы знаете, сколько уже здесь?

– 1806 дней, – с ходу выдаю я. – Четыре года, одиннадцать месяцев и десять, нет, одиннадцать дней. Пять лет назад они убили и похитили мою дочь. Я знаю, зачем вы здесь. Вика и Ника… Они пропали вчера после школы. Так?.. Значит, эти твари опять вышли на охоту. Что ж, удачи. Может, на этот раз вам удастся не облажаться.

– Помогите нам, вы смогли найти дочь, видели похитителей, – вмешивается брюнетка. Наклоняется. Слишком близко, настолько, что я чувствую ее прерывистое дыхание на щеке. Глупая! Первое, второе дело – и уже психушка? Куда начальство смотрит?! Здесь полно маньяков, которые с радостью вцепятся в тонкую изящную шею с ложбинкой над ключицами, маняще прикрытую теплым свитером. Отворачиваюсь, к такому не готов… Мы здесь не лучше заключенных, пять лет – нескончаемо длинный срок.

– Девочки действительно пропали, – раздраженно выдыхает следователь, по всей видимости, молоденькую сотрудницу навязали, не спросив. – Григорий, мы с вами тяжело расстались в прошлый раз. Я понимаю, что вы пережили. Врагу не пожелаешь хоронить своего ребенка. Я виноват перед вами, виноват перед вашей женой…

– Бывшей, – не сдерживаюсь я. Дочка с осуждением смотрит, глазенки опустила. Не любит этой темы. Не вышло долго и счастливо, не смогла жена простить того, что я раскопал могилу… Что пытался сжечь тело. Не смогла понять, что это была уже не наша малышка. Чудовище, в которое превратили ее эти твари! А потом, весь тот бред, который я пытался донести, будучи уже здесь. Она не виновата, кто бы смог поверить? Я бы не смог, если бы не видел это собственными глазами.

– Бывшей женой, – исправляется следователь. Смотрит с неподдельным сочувствием, даже жалостью. Понимает, гад, что жизнь сломал.

Все было продумано до мелочей, никто не должен был узнать, что я собираюсь сделать. Свежевскопанная земля дала усадку, наутро бы никто и не догадался, что могилку раскапывали. Я даже Люськину игрушку любимую взял, чтобы вместо дочери в гроб положить… Все гладко шло. Жутко, это да! Тело дочки из земли вытаскивать. Но нельзя было иначе. Иначе она бы стала одной из них! А потом эти сирены. Оказалось, Афанасьев за мной слежку организовал, приглядывал за скорбящим отцом, благодетель! А дальше участок, мои россказни. Каким же идиотом я был! Думал, что после всего, что было, они поверят. Бред! Но признаю, следователь – хороший актер, удачно изобразил участие. И все как по сценарию, слезы жены, суд, и вот я здесь, через пять лет сижу лицом к лицу с тем, кто упрятал меня в психушку.

– Я уже рассказал все, что видел, – не даю продолжить я. Виноват? Да! Он обещал найти мою девочку, спасти! И что в итоге? Я потерял не только дочь, но и жену! Злость накрывает. Зачем он пришел? Слушать бред умалишенного больного, думает, что я скажу что-то другое?

– Вы видели монстров, так? – черкая в блокноте, напряженно спрашивает следователь. – Как вы их называли?

– Я сумасшедший, товарищ капитан, – усмехаюсь. – Разве не потому я здесь? Спросите у дока, если остались сомнения.

– Две девочки пропали, и им сейчас страшно, больно, а вы ерничаете, – вмешивается брюнетка, пронзая холодным взглядом. Кулаки сжаты, глаза прищурены – нет, она не стажер, и ей точно не двадцать. Она старше, чем выглядит, и намного красивее, чем показалось вначале. На глаза опять попадается кулон-бабочка… Он кажется знакомым. Я уже видел этот кулон… Но не могу вспомнить где. – Помогите нам их найти, две семьи сейчас переживают то же, что испытали вы, – указывает на фотографию. – Вика и Ника, посмотрите на них! Им столько же лет, сколько было вашей девочке!

– Дионеи, – укор подействовал, и я отвечаю на вопрос.

– Венерина мухоловка, это я помню. Но почему цветы? – Я пожимаю плечами. Следователь перелистывает блокнот, открывая старые записи. – «Они выглядят как девушки. Поразительно красивые девушки. Но это монстры. Тело покрыто серым хитином, длинные конечности, когти, в глаза невозможно смотреть, кружится голова», – зачитывает он. Я молчу, мои слова. Действительно, как после такого не упрятать в психушку? – Григорий, вы описывали их так, вы это помните?

Помню… Такое невозможно забыть, но реальность начинает выпадать, погружая в воспоминания. Таблетки! Чертовы таблетки… Сколько можно повторять доку, что от них становится только хуже!

– Григорий Константинович, – зовет док. Бесполезно, терапия помогает, болезненные воспоминания закрыты глубоко в подсознании. Вот только для дела я теперь не более чем кусок мяса. Разум затуманен, реальный мир расплывается перед глазами. – Пациент на нейролептиках, он мало чем сможет помочь, – поясняет Окунев. – Роман Михайлович, Макарову поставлен диагноз шизофренический делирий, фантастически-иллюзорный онейроид. Его разум переворачивает фрагменты реального мира, смешивая с фантастическими представлениями.

– Снимите его с терапии. Если необходимо заключение суда, я достану, – улавливаю я слова следователя. Да, док, сними меня с этих колес, я должен соображать, чтобы выбраться отсюда. Эти дети – мой шанс.

– Роман Михайлович, вы должны понимать, что галлюцинации, вызванные болезнью…

– Послушайте меня, доктор. У меня две пропавшие девочки, няня которых утверждала, что видела нечто подобное. Сегодня утром она повесилась в своей комнате. Макаров – единственный, кто сейчас может помочь отыскать их живыми. Именно он пять лет назад нашел тело дочери. В тот раз было слишком поздно. Мне плевать, какие черти живут в его голове, если будет нужно, я первый протяну им руку, – рычит следователь. – Вам пришлют решение суда по факсу, спасибо за содействие следствию.

– Роман Михайлович, причину аналогичных галлюцинаций можно объяснить психостимуляторами и схожестью определенных образов, – вылетая за Афанасьевым, парирует док.

Брюнетка мягко улыбается, фотографию детей пододвигает.

– Им нужна помощь, и у нас с вами осталось очень мало времени, – мягко, почти шепотом произносит она, покидая изолятор с белыми кожаными стенами.

Глава 2

Фарфоровая кукла

Зеленые деревья с проглядывающей красно-золотой россыпью. Слепящие лучи солнца, от которых приходится закрываться рукой, мелькающая карусель. Это детская площадка в соседнем дворе, за ней парк с березовой рощей, упирающийся в реку. Я узнаю ее из сотен других. Мы часто гуляли здесь с дочерью. Днем в этом месте всегда полно детей, но сейчас никого. Зачем я здесь? Это сон? Тогда почему я осознаю все, что происходит? Смех привлекает внимание, в песочнице кто-то есть. Люська, моя Люська. Темные волосики каштанового отлива, заплетенные в косы. Тонюсенькая шея и зеленое платьице в цветочек, с плотным белым воротничком. Стоп! У Люськи не было такого платья! Это не моя дочь. Девочка сидит спиной ко мне. В руках кукла, старая кукла, таких сейчас не делают. Фарфоровая голова и тряпичное тело. Такие игрушки опасны для детей, можно пораниться.

– Вика, ты опять спряталась! Я больше не играю! – поворачивается малышка. Одна из пропавших девочек. Боже! Как же она походит на Люську! Такая же большеглазая, только челка все портит, у дочки ее нет. Не было… Смотрит прямо на меня, прижимая куклу к груди. – Пряничный домик, няня читала нам эту сказку… Здесь холодно и темно. И Вика, она мне больше не отвечает. Мне страшно. Я хочу к маме и папе. Ты отведешь меня к ним?

– Отведу. – Опускаюсь на колени, протягиваю руку. – Пойдем со мной. Не бойся… – Она доверчиво хватается за ладонь. Я не могу ее подвести, не имею права. Но куда идти? Вокруг нет ни одного дома, только площадка и березовая роща. Выбора нет, с другой стороны парка проход на набережную. Девочка едва плетется, приходится взять ее на руки. Мечусь, кажется, я уже в сотый раз прохожу одно и то же место. Парк небольшой, за это время я не раз обошел его вдоль и поперек. Здесь нет выхода. Ночь сменяет день, грозовое небо, капли дождя. Я устал, больше нет сил…

– Мы заблудились? – спрашивает меня Ника. – Я больше не увижу маму и папу?

– Я тебя найду. Вас обеих… Обещаю, – выдыхаю я, ставлю ребенка на землю. Девочка опускает глаза, на земле ее кукла с разбитой головой. Вот же напасть! Такие игрушки опасны для детей, о чем только родители думают! Ника поворачивает ладошки ко мне, показывая впившиеся осколки.

– Гензель и Гретель, няня читала нам эту сказку, – повторяет она. – Пряничный домик…

Картина растворяется, детская площадка, деревья, все исчезает. Я снова в этой чертовой палате. Сон, это был только сон, но я еще помню запах берез, капли дождя на лице и тепло маленькой ручки, доверчиво сжимающей мою ладонь.

– Пап, ты был в нашем парке, с березками? – спрашивает Люська. Поворачиваюсь к дочери: на меня не смотрит, черкает что-то на листке. Ей было так же страшно, как сейчас той девочке. И она так же ждала маму с папой. Надеялась, что я ее найду! Но я подвел… Не спас своего галчонка. Эмоции накрывают, без таблеток все ярче, та же боль, как пять лет назад. За эти годы я должен был бы смириться, пережить эту стадию. Больница изменила восприятие, притупила чувства. Здесь нет времени. Я похоронил дочь не 1806 дней назад, а вчера, и это разъедает изнутри, гложет, возвращая душащие воспоминания. Док предупреждал, что будет отходняк, красиво называя его «синдромом отмены».

– Ты тоже была там? В парке, когда тебя забрали, – осторожно спрашиваю я. Люся мотает головой, но говорить не хочет, закрылась, коленки под себя поджала. Что я за отец такой? Так ни разу и не узнал, что она чувствовала там, что пережила. Наверное, думал, что могу ранить, заставить вспомнить, но она и так все помнит. Отговорка. Я сам боялся услышать то, что происходило с моей девочкой, что с ней делали эти чудовища. – Галчонок… – Осознание накрывает. Три для без таблеток, и начинаю размышлять трезво. Люська мертва, я сам ее хоронил! Что, если то, что я вижу сейчас, и есть плод моего воображения. Если я действительно болен? Меня сняли с терапии, значит, продвижения в деле нет. Но если врачи правы, то своим бредом я только сильнее запутаю следствие. Отниму драгоценное время у пропавших девочек. Парадокс лечения… Пять лет ежедневной терапии я пытался убедить весь мир, что не псих, но стоило врачу снять меня с таблеток, и я сам уже не до конца уверен, что весь мой бред – не плод игры больного разума.

– Григорий Константинович, к вам следователь. – В палату зашел док, заинтересованно переключив взгляд на рисунок. – Художничаете?

– Нечем себя занять, – вру. Впрочем, в больнице это сложно назвать ложью, делать нечего. Но чтобы взрослый мужик детские картинки рисовал?! Идиотизм. Про дочку приходится помалкивать, не хватало еще, чтобы терапию вернули. Взгляд сам падает на картинку. Вот же черт немытый! Кукла, что у девочки была, в парке. Откуда Люське знать? Она не была в моем сне. Может быть, Павел Степанович и в этом прав, я сам художничаю, не осознавая своих действий. Второй раз за день усомнился, что дочка настоящая. Для нее это предательство. А для меня? Может, это путь к исцелению? – Док, я не могу… Я не уверен.

– Не уверены в чем? Не уверены в своих видениях, воспоминаниях? – интересуется врач. Киваю, но сказать нечего. Галчонок с обидой смотрит, губы надула, едва не плачет. А вот док заинтригован, явно не собирается пускать следователей, пока мы не поговорим. – Гриша, пропали две девочки, у них не так много времени. Если пустить полицию по ложному следу, их не успеют спасти. Вы понимаете это? Ваша дочь погибла, это трагедия, невосполнимая утрата, – продолжает давить он. – Это травма, вы видели ее убийц, чудовищ, сотворивших зверство. Но эти чудовища такие же, как мы с вами, из плоти и крови. Они люди. Мозг человека устроен так, что должен нас защищать, понимаете? Нейроны вычеркнули из памяти тех, кто сделал это, заменив на более подходящий образ киношных монстров. Григорий, за пять лет у нас с вами не было прогресса, но сейчас…

Дверь с шумом открывается, следователь прет, как танк, даже двое санитаров остановить не могут. Недовольный, злой, с моим врачом отношения у них не заладились, интересы разные, только ключевое звено, выходит, я. Следом проскальзывает брюнетка, и опять этот кулон попадается на глаза. Даже вырез на блузке внимание не привлекает, только кулон. Да что с ним не так? Почему он не выходит из мыслей?

– Если вы будете препятствовать следствию… – рычит мужчина. Следователь не робкого десятка, высокий, крепкий, на медведя походит. А док… Заяц! Хлипкий, сутулистый, с округлившимися глазами. Картинка из мультика, только название вспомнить не удается. Люська его любила. Там еще девочка есть, маленькая в платочке. Я действительно сумасшедший, раз сейчас думаю о таком.

– Роман Михайлович, выслушайте. За пять лет у нас впервые наблюдается прогресс. Макаров начинает осознавать, что его галлюцинации – это набор измененных зрительных образов. Этот человек болен, он не сможет помочь вам найти похитителей, а ваше пребывание здесь только усугубит и укоренит фантастический мир, нарисованный возбужденным разумом. Эта дорога в никуда. Психически неуравновешенные люди цепляются за определенные факты, подкрепляя свою теорию недоказуемыми свидетельствами. Фотографии следов йети на снегу смогли убедить сотни тысяч людей, что снежный человек существует. Несмотря на то что до этих снимков слова местных жителей, утверждавших, что они видели в горах мохнатого человека, считали анормальными.

– Роман, посмотри на рисунок, – отвлекает брюнетка. Взгляд следователя падает на листок бумаги. И откуда такое удивление? Да, странно, когда взрослый мужик детские картинки рисует, но на то это и психушка.

– Макаров мог выйти за периметр больницы? – хриплым голосом обращается к доку следак.

– Роман Михайлович, у нас закрытая психиатрическая лечебница, а не санаторий курортного типа. Пациенты не покидают территории больницы.

– Мне нужны имена посетителей, всех, кто за последнюю неделю навещал больного, – сверлит меня взглядом следователь. Что это еще за поворот? Он подозревает меня? Что ж, как и в прошлый раз, когда он обвинял меня в похищении собственного ребенка. Если тогда алиби было сомнительное, со слов жены, то сейчас не поспоришь. Пять лет я не покидал этих стен. Если экспертного мнения дока покажется недостаточно, то запись с камер видеонаблюдения развеет оставшиеся сомнения.

– Роман Михайлович. За пять лет вы первый посетитель Макарова.

– А жена? – обескураженно уточняет Афанасьев. Павел Степанович молчаливо качает головой, а что тут еще скажешь? Больно, кортиком в сердце, но док прав, жена не пришла, даже когда подала бумаги на развод. Я здесь один, 1806 дней… Кроме Люськи, у меня больше никого нет.

– Мне жаль, – тихо, с неподдельным сочувствием подает голос брюнетка. Какая же красивая девушка, и волосы, должно быть, очень мягкие. Наваждение, как же хочется прикоснуться, пропустить сквозь пальцы хотя бы прядь. Вдохнуть тонкий, цветочный аромат, а пахнуть она должна именно так, я в этом уверен. Черти! Не могли прислать со следователем кого-то постарше, лет так на тридцать, а лучше и вовсе мужского пола. Выдыхаю, стараясь взять себя в руки, но стоит только посмотреть на нее, и все летит в бездну.

– Павел Степанович, оставьте нас наедине, – отрезвляет голос Афанасьева. Доку возразить нечего, в этот раз следователь собрал все необходимые бумажки, чтобы быть здесь. Препятствие чревато. Окунев ободряюще хлопает меня по плечу, выходя из палаты вместе с санитарами. – Григорий, кукла на вашем рисунке принадлежала одной из пропавших девочек. Нике. Ребенка похитили вместе с ней. Где вы ее видели? Вам кто-то показал? Санитары, врачи, медсестры? Может, фотография, случайно выпавшая из кармана, или кто-то из пациентов рассказывал о ней? Попытайтесь вспомнить, сейчас это очень важно.

– Где их похитили? – перехватываю инициативу.

– Няня гуляла с ними на набережной, – отвечает брюнетка. – У нас нет ни одной зацепки, никаких следов.

– Набережная? – Девочки не могли пропасть на набережной. Слишком много людей, эти твари так не охотятся. Следователь кивает, пристально изучая меня. Удивлен, озадачен? Странная реакция. – Это няня сказала? Что их похитили там? Нет… Не может быть. Вечером там слишком много народу. Дионеи выбирают уединенные места, там, где есть отход. Такие, как парк. – Вспоминаю сон, детская площадка, березовая роща. Напротив… Набережная! Я видел место похищения? Но откуда…

– Парк, они похитили их там, – не подумав, выдаю я. – Знаю, как это звучит со слов психа… Но это не набережная, это парк! – Меня начинает колотить, встаю, мечусь по палате. Свет от лампы по глазам бьет, голова гудит, зажимаю уши руками. Фоточувствительность, возбудимость, я болен. Точно болен. – Нет… Я псих! Псих, понимаете? Меня нельзя слушать, это бред! Это даже не мой рисунок, дочери. Я не могу помочь. Уходите!

– Папа, как же Ника и Вика? – Люська хватает меня за руку. – Они умрут! – В голубых глазенках слезы. Не могу видеть, как она плачет! – Как я… – Кажется, я чувствую ее прикосновение, чувствую, как маленькие пальчики цепляются за меня. Но как можно чувствовать призрака? Даже с паранормальной точки зрения это невозможно. – Ты должен им помочь, ты обещал Нике!

– Прости малышка, я не могу, – дотрагиваясь до щеки дочери, мотаю головой. Для следователей это должно быть дико. Ничего, это психушка, место, подходящее для таких, как я.

– Вы с дочерью говорите? – спрашивает брюнетка, глядя прямо на Люську. – Гриш, вы должны нам помочь найти девочек. Почему парк? Это Люся говорит вам о нем?

– Григорий Константинович, – следователь раскладывает карту на столе, пальцем указывая на точку возле реки. – Здесь предположительно похитили девочек. В пешей доступности два парка, их проверяли с собаками. Следов нет. Если вы утверждаете, что это парк, покажите его на карте. Я лично проверю это место.

– Поверите сумасшедшему? – мотаю головой, усмехаясь. – Куклу нарисовала Люська. Моя дочка, и да, я знаю, что она мертва! А парк – это сон, я видел его во сне, видел Нику в зеленом платье с белым плотным воротничком. И даже сейчас дочка умоляет помочь вам, а я не знаю, могу ли верить самому себе! Уходите! Вы должны искать девочек! Может, на этот раз вам повезет больше… Оставьте уже меня в покое, я болен!

– Я не говорил, как были одеты девочки, – выдыхает следователь. – Говорите, что дочка просит помочь? Так помогите. Укажите парк, если там ничего нет, даю слово, больше вас не побеспокою.

– Галчонок, – смотрю на свою малышку. – Я помогу, но я должен быть уверен. Расскажи мне то, что я не знаю, то, что можно проверить. Я очень тебя люблю, но должен удостовериться, что ты настоящая, что ты здесь.

– Почему ты мне не веришь? – обижается Люська, нос морщит, ручки скрестила, на меня не смотрит. Давно я за ней таких протестов не замечал. – А ты ругаться будешь? – спрашивает она, и я мотаю головой. Что бы она ни сделала, как я могу на нее ругаться? – Музыкальная шкатулка, которую ты мне на день рождения подарил, я ее сломала. Случайно, она сама упала… Ты бы стал ругаться, и я не сказала ни тебе, ни маме.

– И что ты с ней сделала? – улыбаюсь я.

– Спрятала, чтобы ты не нашел, – отвечает Люська. – Она за вентиляционной решеткой, за моей кроватью.

– Значит, за решеткой? – уточняю я, малышка кивает, виновато опустив глазенки. Перевожу взгляд на Романа Михайловича с брюнеткой. Следователь терпеливо, с неким любопытством ждет, наблюдая за моим диалогом с воздухом. Спектакль в психбольнице, и билета покупать не надо. – Я покажу, где парк, но при одном условии. Вы дадите мне позвонить жене, сейчас.

Афанасьев молча достает телефон, протягивает мне. Не ожидал, что так быстро согласится. Он и представить не может, как долго я ждал этого разговора…

– Пять минут, – уточняет он. – Твой врач меня явно за это по головке не погладит…

Благодарно киваю, набирая до боли знакомые цифры. Гудки, и нежный голос моей Аленки…

– Да. – Молчу, сердце щемит, по телу холодный пот, слова выдавить не могу. – Я вас слушаю.

– Ален, – хрипло, через силу выдаю я. Не сменила номер, моя девочка. Как сильно я по ней соскучился. – Это я. – Она не сразу узнает мой голос, но уже догадывается, кто это.

– Гриша. Гриша… – повторяет. – Зачем ты звонишь, тебе доктор разрешил? – На заднем фоне раздается детский голосок. Откуда в нашем доме ребенок? – Прости, мне нужно идти…

– Кто это? – грубо выдаю я, наверное, зря, она не заслужила.

– Мой сын, Гриш, прости, – отвечает Алена. – Мне правда пора, прости…

– Подожди, пожалуйста, – прошу я. – Ты можешь сделать для меня кое-что? В комнате нашей дочери, за кроватью, открой вентиляционную решетку. Там должна быть шкатулка, которую я подарил Люське на ее последний день рождения. Она сломана, посмотри, там ли она.

– Это опять твои фантазии? Тебе это Люся сказала? – не выдерживает жена. Бывшая жена… – Господи, Гриша… Я не могу снова все это пережить! Наша дочь мертва! Не заставляй меня…

– Алена… – пытаюсь остановить. Как я виноват, сколько всего хочу сказать. Но следак не дает, забирает телефон.

– Алена Игоревна, это следователь Афанасьев Роман Михайлович. Мы с вами уже встречались по поводу пропавших девочек, ваш бывший муж нам в этом помогает. Я вас прошу, поищите шкатулку, это может нам помочь в расследовании.

– Гриша болен! Я не могу ничем вам помочь. И оставьте вы уже нас в покое, сколько можно…

– Алена Игоревна, две девочки сейчас…

– Не смейте! – останавливает она. – Только не вы! Вы должны были спасти нашу малышку, но не сделали этого! То, что Гриша в психушке, ваша заслуга! Вы и без этого разрушили наши жизни, хотя бы сейчас оставьте нас в покое… В конце концов, это ваша работа!

Следователь молча собирает бумаги со стола, но я его останавливаю. Сделка есть сделка, свою часть он выполнил. А то, что Аленка не хочет говорить ни со мной, ни с ним, вина только моя. Я должен был оберегать свою семью и не справился. Теперь эту роль выполняет кто-то другой…

– Это место, – тычу пальцем в березовую рощу. – Я видел это место. Жители называют его парком, но на карте он не отмечен, вы его не проверяли.

Роман Михайлович протягивает руку, жму – не такой он и плохой мужик. Да, дочку не спас, но по глазам вижу, жалеет, гложет его это, так же, как и меня.

Глава 3

Музыкальная шкатулка

Роман еще раз прошелся по детской площадке, тяжело вздохнув. Макаров оказался прав, опять. Он уже и сам был готов поверить в бредни сумасшедшего, глядя на розовую ветровку, брошенную в домике под горкой. Дети были здесь, похоже, именно отсюда их похитили. Няня не смогла дать четких показаний, женщина была то ли в шоке от увиденного, то ли кукушка поехала. Одни слезы и сопли, от которых в деле не бывает пользы. Пришлось прекратить допрос, а наутро она уже была мертва. Повесилась в спальне, на своих чулках. Дети никогда раньше не отходили так далеко от дома. Предположительный маршрут составлялся со слов родителей и немногочисленных свидетелей, которые видели девочек в пяти километрах западнее. Березовая роща меньше одного гектара со старенькими качелями, песочницей и детским домиком с горкой даже в радиус поиска не была внесена. Но чертов Макаров указал на карте именно это место и сразу попал в яблочко. В такие совпадения Афанасьев не верил, но алиби пациента кристально чисто, выйти за пределы больницы он не мог, да и видеонаблюдение доказало слова дока. Посетителей за последний месяц у него не было, как и за все пять лет, проведенные там. Оставались врачи и медперсонал, но и здесь не нашлось зацепок. Даже проверка линии сотовой связи, по которой пробивали нахождение телефонов персонала больницы, ничего не выявила. Рядом с местом похищения был засечен только один сигнал. Санитар, Клюев Илья Викторович, 54 года. Алиби подтверждали более 20 человек. Да оно и понятно, спортбар, чемпионат мира и финал Россия – Канада. Итог прост – свидетелей нет, никаких зацепок, требований о выкупе, и только чокнутый папаша большеглазой девочки, которую он так и не смог найти пять лет назад.

Афанасьев напрягся, заметив подъехавший «Ягуар». Подполковник Кириллов и по совместительству дядя одной из пропавших девочек. Угрюмый, скрюченный мужчина сорока пяти лет в дорогом костюме вылез из машины и зашел за желтую линию заграждения.

– Товарищ подполковник, – кивнул следователь.

– Афанасьев! Почему я только из новостей узнаю, что найдено место похищения девочек? Мне сразу должны докладывать, при любом продвижении дела! – прорычал он, кутаясь в пиджак под моросящим дождем. – Если Вероника не вернется домой…

– Аркадий Петрович, мы делаем все, что в наших силах, – уравновешенно ответил следователь. Полицейский прервал беседу, показывая разбитую фарфоровую куклу в полиэтиленовом пакете.

– Обнаружили напротив качелей, между берез. На нижней части платья куклы биологические следы коричневого цвета, предположительно кровь, – доложил молодой человек в дождевике.

– Собаки взяли след? – уточнил следователь.

– Нет, два дня дождь льет, – почесал затылок полицейский. – Смыло.

– Значит, ищите лучше, и расширить периметр поиска, – хрипло приказал Кириллов, убирая руки в карманы. – Кто дал наводку? Отец погибшей девочки? Как там его… Макарин? – произнес Аркадий Петрович, обращаясь к Афанасьеву. – Алиби проверили? Он может быть причастен к похищению?

– Макаров. Он чист.

– Да хоть Печкин! Подключайте его к делу, если сами ни черта не в состоянии сделать. Афанасьев, не найдешь мою племянницу живой, сгноблю. Чтобы сегодня же Макаров был здесь. Тьфу, до чего докатились, экстрасенсы нашу работу выполняют!

– Макаров – не экстрасенс, он пациент психиатрической клиники, – пояснил следователь. – Не думаю, что будет целесообразно подключать его к следствию.

– А думать у тебя, Афанасьев, время было, ни одной зацепки! За Макарова головой отвечаешь. Ходить за ним будешь тенью, не хватало мне еще, чтобы у нас здесь псих свободно разгуливал.

– Я понял вас, Аркадий Петрович, – кивнул Роман. – Сегодня же займусь документами.

– Я сам этим займусь, – отрезал подполковник, уже садясь в машину. – Выполняй свою работу. Афанасьев, на этот раз мы обязаны найти девочек живыми.

Пренебрежительно окинув взглядом четырехэтажное белое здание с закрытой территорией, Афанасьев подошел к двери. На скамейке сидела блондинка с маленьким мальчиком 3–4 лет. Он узнал ее сразу, жена Макарова. За пять лет сильно изменилась, худая, бледная с темными кругами под глазами. Потеря дочери и мужа оставила свой отпечаток, не пощадив молодую, красивую женщину.

– Алена Игоревна? – подойдя к ней, позвал Афанасьев. – Здравствуйте, вы пришли к мужу?

– Нет, вы просили посмотреть шкатулку, – запахнув зеленый плащ, выдавила она. – Я ее нашла. Там, где сказал Гриша… Не знаю, как он мог узнать. – Она достала из сумки сломанную игрушку, протянула капитану. – Надеюсь, это вам поможет найти пропавших девочек. – Она взяла играющего с пистолетиком мальчишку за руку, еще раз посмотрела на постаревшего за это время следователя. – Роман Михайлович, не звоните больше, я сделала это только из-за пропавших девочек. У меня другая жизнь, я не могу допустить, чтобы призраки прошлого разрушили и ее…

– Алена Игоревна, вы… – хотел спросить Афанасьев.

– Простите, нас ждут, – отрезала Алена. – Егор, пойдем.

– Мам, а мы опять к дяде не пойдем, к котолому приехали? – заныл мальчик.

– Нет, милый, – посмотрев на следователя, заволновалась женщина. – Мы уже нашли того дядю, к которому приезжали…

– Неплавда, ты говолила, что дядя в белом домике живет и не выходит оттуда, – возмутился малыш. – А этот дядя выходит!

– Это и есть этот дядя, Егор пойдем, – попыталась увести ребенка Алена Игоревна, но мальчик надул губы, отворачиваясь от матери.

– Кто тут маму не слушается? – присел на корточки перед мальчиком следователь. – А на полицейской машине хочешь прокатиться?

– Плавда? На настоящей? – недоверчиво поинтересовался мальчуган.

– Самой настоящей, с мигалками, – подмигнул Афанасьев; Егор закивал, забывая обо всем. – Алена Игоревна, вы на машине?

– На такси, – пояснила женщина.

– Вот и славно, мои ребята довезут вас до дома. Спасибо, что приехали. Пойдемте, провожу вас до патрульной машины.

– Мама, мама! Мы поедем на полицейской машине! – захлопал в ладоши мальчуган. Алена Игоревна благодарно кивнула, забираясь с сыном на заднее сиденье.

– Спасибо, – кивнула она, закрывая дверь. Следователь проводил уезжающий патрульный автомобиль и пошел к старенькой «Шкоде Октавиа». Еще раз посмотрел на музыкальную шкатулку. Стоит ли показывать игрушку Макарову? Нет, в этом даже врач согласится с ним на сотню процентов. Это только подкрепит фантазии и будет тормозить дело. Сейчас он нужен им для того, чтобы найти девочек, а значит, должен быть хотя бы наполовину вменяем. Да и как поверить в существование призрака? Григорий мог знать, где шкатулка, наткнуться случайно или видеть, как девочка сама ее прятала. В экстрасенсов Афанасьев не верил, как и в монстров и всевозможных чудовищ.

– Вы хорошо ладите с детьми, – раздался позади голос психиатра. Павел Степанович поздоровался, пожимая руку. – Алена Игоревна с сыном часто бывают здесь, печальная картина.

– Вы говорили, что у Макарова не было посетителей, – недоумевающе свел брови Афанасьев.

– Так и есть. Алена Игоревна часто приходит сюда, сидит с сыном на скамейке, смотрит в окна, но так ни разу и не решилась навестить мужа. Я пытался ее уговорить, эта встреча пошла бы на пользу им обоим, но тщетно. Потеря дочери – тяжелое испытание, но им обоим нужно двигаться дальше, – медленно, вдумчиво ответил док.

– Если бы только потеря дочери, – выдохнул следователь. – Павел Степанович, вы получили распоряжение суда?

– Да, Роман Михайлович, мне пришли документы. Поймите, Григорий Макаров сражается с демонами, которые живут только у него в голове. Забирая сейчас его из больницы, вы перечеркиваете результаты пятилетнего лечения.

– Результаты? Макаров до сих пор разговаривает со своей умершей дочерью, рисует детские картинки и видит, черт знает что. Знаете, либо ваша терапия не помогает, либо я своими руками упрятал здорового человека в психушку!

– Вы вините себя в смерти этой несчастной девочки, эта трагедия сказалась не только на семье Макаровых. Вы вели дело.

– Стоп, док, не стоит применять свои психологические штучки ко мне. Я выполняю свою работу, а вы выполняйте свою. По решению суда я забираю Макарова, – перебил капитан, не давая продолжить. – Если все его слова бред умалишенного, через пару дней он вернется в клинику, и вы продолжите пичкать его препаратами. Но если он сможет помочь, то, возможно, мы сумеем спасти двух маленьких девочек. И вам, док, не придется лечить еще две несчастные семьи, которые оплакивают своих детей. Подготовьте необходимые бумаги, Макаров едет со мной.

– Что ж, раз я не могу вас переубедить, у меня связаны руки. Мой личный телефон, звоните в любое время, если с Макаровым возникнут проблемы, – протягивая визитку, вздохнул Окунев. – Это скользкий путь, постарайтесь сохранить рассудок и трезвый ум. Иначе, боюсь, вместо одного пациента с синдромом «шизофренический делирий», будет два.

– Вы мне угрожаете? – Афанасьев холодно посмотрел на психиатра.

– Ни в коем случае. Предупреждаю, что эта дорога может завести в дебри собственного разума, откуда очень непросто найти выход. Нет испытания более бесчеловечного, чем, лишившись рассудка, день за днем терять самого себя… – вздохнул док. – Документы уже подготовлены, пройдемте в мой кабинет. Так будет удобнее.

Глава 4

Пряничный домик

Зачем мне принесли одежду? Голубая рубашка с темно-серыми брюками и пиджак «американка», прямого кроя. Моя одежда, в которой я оказался в этом месте. Любимый костюм, счастливый, сколько удачных сделок в нем я заключил… Со счета сбился. Но в одном он мне помочь так и не смог, во время суда. Закрыли. И все же столько воспоминаний с ним связано. Подарок жены. У нас тогда денег не было. Только институт закончили, на работу не брали. Аленка официанткой устроилась, первую зарплату получила, все потратила, чтобы меня одеть. Даже за съемную квартиру нечем было платить. Я разозлился, идиот, до слез довел. Через пять минут пожалел, извинился, она простила, моя девочка, поцеловала и сказала, что все будет хорошо. Так и вышло, через пару дней устроился в автосалон. А потом покатило, за год поднялся до руководителя отдела продаж. Тошно, такое чувство, что все это была не моя жизнь, чья-то чужая. И сейчас этот человек приходит с работы, снимает костюм, а дома жена ждет с ужином, и дочка красавица, отличница. А Люська у меня такая и есть, упрямая, всегда добивалась того, чего хотела.

– Папочка, мы к маме пойдем? – радостно спрашивает галчонок. Вот что ей ответить? А она ластится, ко мне жмется, за руку хватает. Ей не понять, что мама не хочет видеть отца и поверить здоровым разумом в то, что Люська рядом, просто не в состоянии. Да и куда я отсюда уйду, разве что на прогулку в загон для умственно отсталых, которых никто за людей уже не считает.

– Григорий Константинович. – Заходит док, за ним молчаливый следователь. Недовольно на меня смотрит. Его понять можно, кто захочет с психом общаться. И что? Опять расспросы, бред, мне уже нечего ему сказать. – Санитар принес вам одежду? Вижу, что принес.

– Решили выписать? – усмехаюсь я. Конечно, нет, сам знаю. Но в чем подвох?

– Одевайтесь, Макаров, вы едете со мной, – отвечает следователь, и я впадаю в ступор.

Люська от радости подскочила, в ладоши хлопает. Как маленький вьюнок крутится, тараторит без умолку.

– К маме, к маме, мы поедем к маме!

– Вы нашли шкатулку? Она была в вентиляционной решетке? – Яремная вена на шее вздулась, пульс зашкалило. Вдохнуть не могу, грудину, горло сжало так, словно кто-то легкие вырвал. Пять лет я провел здесь, и что получается в итоге? Я не псих? Неужели даже док поверил во всю мою ахинею?

– Шкатулку? – переспрашивает следователь. – Ее не было там, где вы сказали. Мы нашли место похищения девочек. Это березовая роща, на которую вы…

– Как? – перебиваю я. Слова отрезвляют лучше ведра ледяной воды. – Алена посмотрела за вентиляционной решеткой? Она сломана, Люся ее сломала и спрятала. – Неужели все это время я разговаривал сам с собой, и эти рисунки, видения… Какого черта! Люся, моя Люся, ненастоящая? Ее здесь никогда не было?.. Она мертва, и вместо того, чтобы принять это, я выдумал проекцию. Идиот! Как мне не пришло в голову задать ей такой простой вопрос намного раньше! Получается, я не хотел отсюда выходить. На воле у меня больше ничего не осталось. Сам все потерял, сам виноват, мое место здесь.

– Григорий, девочек похитили на детской площадке, на которую вы нам указали. Но след взять не удалось, нам нужна ваша помощь.

– Помощь? Помощь кого? Чокнутого? С каких пор наша доблестная полиция прибегает к услугам умалишенных? – усмехаюсь. Хватит, пора все это заканчивать. Это мне нужна помощь, я болен и просто хочу выздороветь.

– Ваш IQ 185. В прошлый раз вы смогли найти свою дочь, для меня этого достаточно, – нервно сводит брови Афанасьев. – Помогите нам найти девочек, и даю слово, что вытащу вас отсюда.

– Слышали, док, – мотаю головой я. – Он слово дает! Я уже говорил, что ничем не смогу помочь. Я болен.

Вспомнил он про IQ 185… Я всегда мыслил нестандартно, непонятно для других. В школе меня чуть ли не гением считали, три класса проскочил. В институте с Аленкой познакомился, забил на всю учебу, и все равно красный диплом. Преподаватели будущее пророчили, второй Теренс Тао. Нет, это точно не мой путь, да и IQ у него повыше моего, он чертов гений по всем шкалам. Я с детства машинами увлекался, патологически, даже няня в садике называла это девиантным поведением, пугая бабку. Глупо, девиантное – это все, что отличает нас от общепринятых норм. Люди, сознательно отказывающиеся от гаджетов, самоизоляция общин, веганы – все это проявления девиантного поведения. Работа в автосалоне была моим осознанным решением. И да, я любил свою работу! Улыбаясь в лицо тем, кто считал, что я попросту растрачиваю свой ум. Нет в нем пользы, в этом я убедился уже очень давно. Был только один человек, принимающий меня таким, как есть, – Аленка. Но и она отвернулась, когда я включил свой мозг, абстрагируясь от общепринятых устоев.

– Пап… – подняла на меня глаза Люська. – Ты должен спасти Вику и Нику, ты обещал!

Господи! Что она несет? Вернее, что несет мой больной разум… Впервые не могу на нее смотреть, не хочу. Она ненастоящая, ее здесь нет.

– Мне все это, как и вам, удовольствия не доставляет, – ворчит Афанасьев. – Давайте договоримся: будем считать это прогулкой за пределами больницы. Если результатов не будет, вернетесь сюда и продолжите лечение.

– Прогулка? – А это действительно заманчиво, такого у меня пять лет не было. Шанс выйти отсюда, хотя бы на один день. – Идет. Но у меня условие: пиццерия на проспекте Декабристов. Большая пицца «Салями» и две банки колы, ванильной 0,33. Денег у меня нет, платить придется вам.

– Идет.

– Это еще не все, ваш свитер. Мне нужен ваш свитер. Костюм мне велик. Глупо буду смотреться. Еда здесь такая – только собак кормить, – я усмехнулся, оценивая, насколько нужен ему. Следователь нервно снимает шерстяную кофту, оставаясь в поношенной футболке. – И часы… – добавляю. – Офицерские?

– Не борзей. Жду на улице, – огрызается Афанасьев, хлопнув дверью.

– Что же, Григорий Константинович, надеюсь, прогулка не перечеркнет результаты нашей с вами работы. Переодевайтесь. Санитар проводит вас к выходу.

Неужели я могу вдохнуть полной грудью? Сердце колотится, стоит только выйти за железные ворота. Становится не по себе, ежусь, машинально закутываясь в свитер. Великоват, висит, как мешок. Стоило надеть костюм. Впрочем, нет. Так за небритого бедолагу сойду, с пиджаком не по размеру другая история. Неопрятно, дурной тон, друзья увидят – засмеют. Друзья? Да, нехило загнул, нет у меня друзей, за пять лет ни одного посещения. И все же почему так не по себе? Желание закрыться. Прохожих у психушки и без того немного, два-три человека. Но кажется – толпа, все смотрят на меня.

– Папочка, – протягивает руку галчонок, улыбается, глазенками хлопает. – Папочка, не бойся. Эти дяди и тети на тебя не смотрят, пойдем! – Стараюсь не реагировать, даже не смотреть на нее. Игры разума, как же надо было себя довести, чтобы сейчас чувствовать разъедающую вину. Не могу видеть, как она непонимающе, обиженно смотрит, цепляется за штанину. Доченька, моя доченька… Нет, не так, образ моей дочери – мой собственный делирий, в котором я утопаю с головой. – Пап, почему ты со мной не разговариваешь? Ну, пап!

– Макаров. – Голос Афанасьева. Как же сейчас я ему рад! Мы не раз с Люськой обсуждали, что я не могу с ней разговаривать, когда кто-то рядом. Сейчас это играет на руку, оправдывая мое молчание. Неужели я хочу, чтобы дочка исчезла? Неужели я действительно этого хочу? Даже и не знаю, что лучше – видеть ее в своей палате каждый день, слышать ее смех или закрыться, выздороветь, отпустить и жить дальше, как сделала Аленка. – Давай на «ты», – предлагает он, и я киваю. – Садись в машину, мы едем в парк.

– Сначала пиццерия, – задираю я. Следователь усмехается, играть по моим правилам в его планы явно не входит. Принимаю вызов, глянем еще, кто кого.

– Скажешь что-то дельное, будет тебе «Салями», нет – больничную баланду поешь. Да, и еще, классный свитер, состирни при возможности. Психам мыло положено?

– Жену твою попрошу, она у нас как раз горшки чистит, – не остаюсь в долгу я. Неприязнь? Нет, так, метим территорию, думаю, нам долго предстоит друг друга терпеть. – Трогай, шериф, давно не ел сочной пиццы.

– Тьфу, американщина, – отплевывается следователь, заводя авто.

По пробкам добираться небыстро, машина – еще та колымага. Но признаю, за чертовы пять лет, проведенные взаперти, вдыхать амбре выхлопных газов с примесью жирного фастфуда – тот еще кайф.

Роман филигранно паркует свой драндулет возле желтой ленты, жестом давая понять, что мне лучше остаться здесь. Отлично, слишком много народу. Мне не по себе. Осматриваюсь, на глаза попадается брюнетка, значит, она тоже здесь! Признаться, я ждал встречи с ней. Одергиваю себя, не об этом сейчас должен думать. Удается переключиться. Точно, тот самый парк из моего сна. Да, я был здесь раньше, но горки не было, как и качелей. В голове не укладывается, откуда я мог знать. Если предположить, что разум делает аналитические выводы из собранной информации, с цветом угадать непросто. Темно-березовые нарисованные улитки на горке выбивают из колеи. Область видимого света лежит в интервале от 380 до 740 нанометров. Человеческий глаз способен различать разницу в длинах волн порядка 20 нанометров. Следовательно, количество воспринимаемых человеком цветов примерно равно около 17 миллионов оттенков. Шанс угадать 1:17 000 000.

– Пап, песочница, – указывает дочка. Именно здесь я видел Нику. Выхожу, как одурманенный, ломясь за ограждение.

– Вам сюда нельзя, – останавливает полицейский. Молоденький еще, пацан, с такой наглостью не сталкивался. Но погоны лейтенанта, успел выслужиться.

– Шурик, пропусти, он со мной, – разруливает следак, подзывая рукой. – Здесь нашли курточку одной из девочек.

– А кукла? Ее тоже нашли? – моментально спрашиваю я. Роман кивает. – Она была разбита? Фарфоровая голова. Она должна быть разбита…

– Откуда? – удивляется он, но я уже не слушаю, подходя к песочнице. Мы были здесь с женой и дочерью за пару дней до того, как Люську похитили. Еще пять лет назад я понял, что эти твари вначале выслеживают своих жертв. Выбирают неслучайных детей. Возможно, именно здесь дионеи приметили моего галчонка. Как я мог быть так слеп! Я не понял, не заметил, не смог… Моя вина. Тогда, чтобы осознать, с кем имею дело, мне понадобилось слишком много времени. Но сейчас я знаю врага и не имею права на ошибку.

– Пап, – зовет дочка.

– Не сейчас, – машинально отвечаю я. Вот же черт, не лучшее начало. На меня и так все косятся, не хватало еще с воздухом вести диалог.

– Папа! – настаивает Люська, пальцем указывая на осколок фарфора, втоптанный в землю. – Гензель и Гретель.

Подсказка, мой разум не так плох.

– Умница, – улыбаюсь я, поворачиваясь к следователю. – Пряничный домик! Няня читала девочкам эту сказку.

– Что? – не понял Роман.

– Пряничный домик! Братья Гримм. Хлебная крошка. Они нашли дорогу по хлебным крошкам. Умные девочки. Они оставили подсказки.

– О чем он? – спрашивает брюнетка. Следователь молчит, растерян, пытается сложить два плюс два.

– Фарфор, это от куклы. Нужно искать хлебные крошки, – тараторю, почти задыхаясь. Слова умалишенного – бред, согласен, но они не понимают, слишком глупы, чтобы мыслить шире. С доком было проще. Придется заново учиться разговаривать с узколобыми людьми. Поднимаю с земли осколок, протягиваю им. – Кукла разбилась, когда их схватили. Девочки использовали осколки, как хлебные крошки. По ним можно найти, куда их повели.

– Пакет, – Афанасьев забирает осколок, сравнивает с фотографиями. – Цвет подходит, в этом может быть смысл, точнее скажет экспертиза. Больше руками ничего не трогать, – сует мне перчатки, значит, доволен. Похоже, моя прогулка на воле затягивается на неопределенный срок. – Организовать цепь, ищем что-то подобное, – показывая улику рядовым, поясняет он. – Смотрим внимательно, на местах расставляем флажки. И не затопчите все окончательно! Олухи…

– А он может быть полезен, – улыбнулась брюнетка. Дьявол! Как же красива, особенно шея с пульсирующей венкой, от которой не получается отвести взгляд.

– Не радуйся, Макаров, эти крупицы могут не иметь с делом ничего общего, – раздраженно бросает следак. – Работаем, чего встали!

Глава 5

Салями

Стемнело, хоть глаз выколи. Поисковики битый час флажки расставляют, толку нет, на месте топчутся. Продолжать в кромешной темноте с фонариками в руках – мазохизм или садизм, тут как расставить приоритеты. Еще и дождь моросящий выматывает. В палате сейчас тепло, ужин уже подали. А есть хочется, живот урчит. И зачем мне все это? Я не знаю этих девочек, они мне никто. Да и работа полицейским с детства в топ профессий моего будущего и близко не входила. Что в ней хорошего? Копаешься день за днем в чужой грязи, пока эта грязь тебя самого с головой не поглотит. Бонусом можно геройство приплести, желание спасать, помогать. Но насколько это так? Природа человека иная. Поспорить готов, что на выбор двух третьих всех этих людей повлияло естественное желание превосходства. Иными словами, пушка с прописанными полномочиями. На глаза попадается галчонок, ходит за мной, под ноги смотрит, ни слова больше не сказала. К черту врать самому себе, я здесь не из-за пропавших детей или потому, что выбора особого мне не предоставили. Я хочу убить тварь, которая забрала мою дочь. Звучит паршиво, но похищение Ники и Вики дало мне то, о чем я мечтал все 1811 дней. Месть. Возможность отомстить, и я не упущу этот шанс, даже если цена – жизнь двух маленьких девочек. Мне уже нечего терять, в глубине души я давно мертв.

– Что-то нашли? – осипшим голосом спрашивает следователь. Простудился, с промокшей футболки вода струями течет. Любопытно, мою дочь он с таким же рвением искал? Должно быть, так, но для горюющих родителей этого всегда недостаточно.

– Темно, – пожимает плечами рядовой. – Ничего не видно.

– Продолжайте поиск, сообщите, если будет прогресс, звонить в любое время, – недовольно выдыхает следователь. – Макаров, садись в машину.

Нет, так не пойдет. Я не могу вернуться в психушку, только не сейчас. Хлебных крошек недостаточно, чтобы Афанасьев поверил, что от меня есть польза. Нужно дать что-то большее. Никаких мыслей. Слишком мало времени, чтобы собрать картину.

– Люся, помоги, – последняя надежда. Нет не на дочь, ее здесь нет, зов к разуму. Если он решил общаться со мной образом галчонка, я принимаю правила. Лучше выглядеть полезным психом сейчас, чем вернуться обратно в больницу.

– Ага, сейчас так Люся! – обижается дочка.

– Прости, малышка, – опускаюсь перед ней. Следователь в недоумении, не ожидал, что у меня крыша поедет на выезде. – Малышка, не обижайся, папка – дурак, ты очень мне нужна. Галчонок, ты знаешь куда их повели. Покажи мне.

– Грязная вода, – отвечает. Что это значит? Набережная, речка? Нет. Точно нет. Мы часто купались с женой и дочерью на местном пляже, Люська в восторге была. Тогда что? Шестеренки крутятся, пытаюсь собрать воедино всю информацию, которую успел нарыть, пока еще был на свободе. Есть! Дионеи живут под землей, прячутся от глаз. Мы в городе, они бы не смогли открыто тащить детей по улицам. Метро подходит, но до ближайшей станции слишком далеко. Да и при чем вода? Вот же черт немытый! Дошло. Канализация! Стоки были на проезжей части, значит, нужно искать канализационный люк. Дорога. Поисковики углубляются в рощу, идут не в ту сторону, поэтому продвижения нет. Девочки наследили на площадке, пытались убежать. Найденные осколки рядом с деревьями только запутали, сбили след.

– Макаров, в машину, – рычит следователь.

– Я знаю, куда их повели, мы ищем не там, – бросаюсь за качели. – Осколок! Да, галчонок, умница… Сюда!

– Какого… Макаров! – подходит Афанасьев. – Флажок! – С уликой не поспоришь, сказать нечего, заинтересован. Дочка в трех метрах уже тычет пальцем в землю. Вот он, след из крошек, который мы икали весь день. Еще десять минут, и мы выходим на дорогу в пятнадцати метрах от машины капитана. – Трасса оживленная. След прерывается.

– Люк. Дионеи обитают в канализациях, – выдыхаю я. – Нужно искать.

– Здесь, – отзывается брюнетка. – Приоткрыт.

Бросаюсь к месту, нужно снять крышку! Тяжелая, зараза. Афанасьев оттаскивает, рядовых подзывает.

– Улики! Сказал, руками не трогать! – злится, но возразить нечего, я один стою больше всех его подопечных. Двое полицейских открывают люк ломом. Дождь сыграл свою роль, заполнив сток водой до верхней ступеньки. – Твою налево! Что-то есть…

Кусок ткани, зацепившийся за лестницу. Зеленый кусок с цветочками. Ника была в таком платье в моем сне… Впервые за день не рад, что оказался прав.

– Ткань походит на одежду одной из пропавших девочек. Роман, – поднимает глаза брюнетка, но смотрит на меня. – Он нам нужен.

– Улику на экспертизу и родителям на опознание. Мы должны быть уверены, что это не ложный след, – вместе с перчаткой передает находку следак. – В канализацию сейчас не спуститься, водолазы прибудут через двадцать минут. Но если девочки там, мы опоздали. Макаров, – вздыхает он, ко мне поворачивается. – Не знаю, с какими силами ты имеешь дело, но даю слово, что я сам готов с ними подружиться.

– Роман Михайлович, езжайте домой. Вам нужно отдохнуть, переодеться. Я сообщу, если что-то изменится, – кивает брюнетка. Афанасьев медлит, сам в канализацию лезть готов. А смысл? И все же хороший он мужик, любит свою работу. – Роман, я за всем прослежу.

– Так… Ладно, – выдыхает следак, без дела сидеть не привык. Тяжко, когда о последствиях и без того догадываешься. И все же, крепкий, держится, многое повидал. – Макаров, в машину. До утра нам здесь делать нечего.

Я только за. Промок до нитки, зубы стучат. В колымаге становится теплее, печка спасает. Оборачиваюсь. Брюнетка на меня смотрит, пристально смотрит, изучает. Любопытная, не робкого десятка. Я ей интересен, как обезьянка на цепи начальника. Впрочем, мимолетная улыбка свидетельствует о другом. Парадоксально, но психи, как никто другой, нравятся женщинам. Но мы опасны, от нас нужно держаться подальше.

Афанасьев трогает с места. Голова гудит, давно так не уставал, голоса, звуки, все расплывается. Я снова с дочерью и Аленкой в том самом парке… Сон… Плевать. Мне хорошо. Хочу остаться с ними как можно дольше.

Сигналка соседней машины за стеклом заставляет проснуться. Холодно, до костей продрог, кутаться в промокший свитер смысла не имеет. Сколько я так проспал? Тело затекло, руки не слушаются, голова квадратная. Как с бодуна проснулся, не иначе, даже забавно. Я и до психушки не пил, праздники с Аленкой газировкой отмечали. Но юношеские годы выдались веселыми, тело помнит. Немало с соседской шпаной дел напортачил по дури. Стоп. Следака нет. Удивительно, психа без присмотра оставил? Такую оплошность совершают салаги, Афанасьев опытный мужик. Ручка не поддается, закрыл, лампочка мигает. Стоит дверь вскрыть – запищит. Отключить несложно, минутное дело. Впрочем, куда мне идти? Домой, к жене? Бывшей жене… Как же я хочу ее увидеть. Пропустить сквозь пальцы белоснежные локоны, вдохнуть запах любимых духов. Я влюбился в нее еще на третьем курсе, она только поступила. Первая красавица в универе, сокурсники толпами вились, мажоры подкатывали, сынок депутата проходу не давал. Все говорили, не ровня мне, провинциалу из глубинки. Но я уже тогда знал, что будет моей. Так и вышло. А потом Люська… Пищащий комок, который разделил жизнь на до и после. Копия мамы, глаза голубые, только волосы мои, темно-каштановые.

– Галчонок, – оборачиваюсь, хочу рассказать, как в роддоме испугался взять ее на руки. – Люська…

Где она? Где моя дочь! Страх сжирает. Все пять лет, открывая глаза, я видел свою малышку, беззаботно побалтывающую ногами на соседней койке. Сколько историй я успел ей рассказать, повторял десятками раз. А эту так и не вспомнил. Безумие, все это время я говорил сам с собой. Моя девочка мертва… Сам хотел, чтобы она исчезла. Обобщение разных моментов времени может иметь аналог реального явления в реальности, нарушая логику. Дело в том, что почти любой процесс в природе, который мы воспринимаем, мы осознаем, как протяженный во времени. При этом забывая, что вся протяженность процесса как идея существует исключительно в нашей голове. В реальности процесс никогда не представлен сразу всеми состояниями из всех моментов времени его существования. Сейчас мой разум начинает принимать реальность в данный момент времени, создавая новую программу. Нейронно-аксонные связи просто выполняют заданный код, разрушая годами созданный образ галчонка. Какой я идиот.

– Проснулся? Храпел, как паровоз. – Со стороны водительского сиденья стоит Афанасьев. В руках пакет из супермаркета. Пиво, банки с колой и что-то квадратное. Коробка… Нет! Так не пойдет! Замороженная пицца? Не стоило усложнять, ход пешки… Зря. Нужно было отдать слона. Прогнуться, принять простое условие, а дальше диктовать. Игра в шахматы явно не его конек.

– У нас был уговор, – пытаюсь говорить спокойно, уголки губ вверх натянул. Но сердце выдает, колотится, да и улыбка – скорее, оскал укушенного зверя, чем дипломатичный, добрый жест. Мне действительно нужно туда, именно сегодня, сейчас. Только поэтому я согласился пойти с ним! Как он может не понимать? – Пиццерия на проспекте Декабристов. Большая пицца «Салями» и две банки колы, ванильной 0,33.

– Макаров, у меня две пропавшие девочки, – вздыхает, устал. – Не будь бабой. Салями как салями, в микроволновке разогреешь. Колу я взял, зеро, ванильной не было.

– Проспект Декабристов, – повторяю. – Либо мы едем туда, либо возвращай меня в психушку. – Молчит, нахмурился, знает, что я нужен. Глаза впалые, круги, кожа серая, не досыпает, может, и вовсе пару дней не спал. Я в планы не входил, своих дел хватает, но приказ сверху. Не поспоришь. Оно и понятно, пропавшие дети не из обычных семей. Элитный район, частные дома, няня. Да и не так-то просто вытащить сумасшедшего из психбольницы, нужны связи. Все сходится. – Большая «Салями», – давлю я. Победа, по взгляду понятно. Подвижек в деле, по всей видимости, совсем нет. – Трогай капитан.

– И все же ты баба, Макаров, тьфу. Хуже расфуфыренной студентки, – заводит колымагу он. – Пицца… Едрить твою налево!

Молчание. Мы оба в клетке, но у каждого своя. За время, проведенное в больнице, я привык к одиночкам, сам в изолятор стремился, дебоширил, психов подначивал. Примерным пациентом меня назвать язык не повернется. Но все было не зря. Мне нравилось оставаться наедине с дочерью. Люська никогда не умолкала, что-то рассказывала, песни пела, смешила. Мне было хорошо. Сейчас паршиво. Может, док прав, мне не место на свободе, там мой дом. Знакомый переулок возвращает в реальность, старые хрущи, аллея. Мы почти на месте, приехали. Стоп! Желтая оградительная лента, черная от копоти стена, выбитые пожарниками стекла. Где вывеска? Детская пиццерия «Веселый кролик». Мы отмечали в ней каждый день рождения дочери. Заказывали большую «Салями», колу, надевали смешные колпаки. Но главное – незамысловатая песенка «С днем рождения» в исполнении ростового зайца. Дочь от восторга визжала, а я твердил, что стоит попробовать что-то другое. Фокусников, клоунов, все лучше, чем взрослый мужик в костюме, скрывающем лицо. Аленка улыбалась, качала головой, считала нашей традицией. Она говорила, что я пожалею, когда все закончится. Все рано или поздно заканчивается, дочка вырастет, и глупая песенка останется лишь воспоминанием. Сейчас бы я отдал все за мгновение.

– Кафе закрыто, пожар, – останавливается Афанасьев. Знал, гаденыш, но промолчал. Решил показать, чтобы вопросов не осталось. – В паре кварталов есть пиццерия…

– Когда был пожар? – перебиваю. К такому я готов не был. Здесь что-то не так. Все не складывается. Два относительно не связанных события с чередующимися переменными, объединенных одной временной шкалой, не являются совпадением. Какой-то бред, голова закипает. Я должен быть там. – Мы должны зайти. Нам нужно… – вылетаю из машины. Афанасьев останавливает, к стене прижимает. Умело, привык с буйными общаться. – Нужно внутрь! Ты коп или кто?!

– Полицейский! – рычит, руки назад заломил. С самого утра общение не задалось, не с того мы начали. – Выкинешь еще что, я тебя арестую! Территория огорожена. Туда нельзя!

– Арестуешь? – На славу позабавил, смех сам вырывается. Истерический смех, больной. Фильм ужасов с маньяком-психопатом в главной роли! – Я пациент психиатрической клиники. Тюрьма – курорт по сравнению с этим. Отсидел, вышел. Все просто.

– Ты же нормальный мужик был, Макаров! – Афанасьев злится, бутылку в стену ногой запустил. Паника нарастает. Да что со мной происходит? Он не держит, давно руки убрал. Сам на землю сползаю, колени к груди. Знакомая поза, комфортная. В ней я под защитой. Неужели действительно боюсь? Нет. Чушь собачья! Я давно забыл, что значит бояться. В тот миг, когда взял на руки мертвое тело своего ребенка. – Я помню, как ты искал свою дочь, все силы положил. Что с тобой стало? Две девочки сейчас борются за свою жизнь! Вот же… Тебе совсем плевать? «Салями» хочешь? – продолжает он. Нервы на пределе, достает из колымаги замороженную пиццу, к ногам бросает. Взорвался, не выдержал, он тоже человек. – Жри, у меня нет времени заниматься ерундой!

– Девочки были в этом кафе? Перед тем, как их забрали? – выдаю я. – За неделю, может, две? Копоть свежая, пожар был не так давно.

– Какое это имеет значение? – не понимает следак. Обескуражен, но слушает, пытается вникнуть.

– Мы были с дочерью здесь за неделю до похищения. Дети любят это место. Недалеко от школы. Девочки. Если они были… Пожар! – Мысли начинают путаться, пытаюсь говорить внятно. Выходит с трудом. Таблетки, я слишком долго был на таблетках. Длинный день, мне нужен отдых. – Это не случайность. Их родители. Нужно поговорить с родителями… Пожар. Если события A и Б несопоставимы, то вероятность их суммы равна сумме их вероятностей. Теория… – Поднимаюсь, руками шарю по разбитому оконному стеклу. Не понимает. Сейчас мои слова кажутся бредом, слишком много неизвестных. Нужны доказательства, аргументы. Сам не уверен. Есть! На пальцах жировые следы, запах выветрился, но это керосин. Горючая смесь жидких углеводородов, температура вспышки 28–72 ℃, теплота сгорания 43 МДж/кг, огонь разошелся в считаные минуты. Кафе подожгли, дело не в проводке или в случайном возгорании. Дионеи заметают следы. Это точка отсчета, отсюда все началось. – Поджог. Эти твари, они… Я говорил, дионеи могут принимать образ девушек! Они… Я открою замок, это плевое дело, – шарю по карманам я. – Есть скрепка? Или…

– Макаров, в машину, – останавливает Афанасьев, за рукав к колымаге тащит. Только сейчас замечаю собравшихся зевак, человек десять, если не больше. Для следователя это проблема, еще камер не хватает. Улица оживленная, даже в поздние часы прохожих немало. Бесноватый мужик возле сгоревшего кафе, выкрикивающий что-то иррациональное, не может не привлечь внимание. Люди боятся всего непривычного, того, что не могут понять. Это инстинкты, благодаря которым мы выживаем. Но любопытство сильнее страха, мы, как бабочки, летим на свет, не подозревая, что можем сгореть. – Утром я запрошу отчет с места пожара, поговорю с родителями, и, если это кафе имеет отношение к делу, мы сюда вернемся. Но не так, а на законных основаниях.

– Нам нужно туда сейчас! – Злюсь, как он не понимает, мы должны попасть в эту чертову забегаловку. – У нас нет времени ждать! У них нет!

– Я следователь, а не… Бог весть кто! Мы так не работаем.

– Да, вы так не работаете, – усмехаюсь, опрокидываю сиденье. Может, удастся поспать. Он решает, когда мне вернуться в психушку, а значит, главный он. Спорить бесполезно, смысла нет. Мне нужен отдых, как и ему. Но так не выйдет, Афанасьеву придется пересмотреть свои приоритеты, если он хочет найти детей живыми. – Поэтому я нашел свою дочь, не ты. И если бы я начал искать с самого начала, не полагался на вас… Моя девочка была бы жива!

Афанасьев трогает с места, молчит. Да и что он скажет? Не о чем здесь говорить. Я прав. Всегда прав. Смешно звучит от психа, закономерно. Длинный день. Очень длинный. Надо заснуть, выключиться. За пять лет так не уставал. Хватит с меня на сегодня.

– Эй, – выдергивает из дремоты Афанасьев. – Хотел спросить. Это кафе. Почему именно оно? «Салями», две банки колы. Ты заключал сделку, мог выбить условия получше. Ресторан, спортбар.

– Денег бы не хватило, или копам зарплату подняли? – отворачиваюсь я. Хочу спать. Глупый вопрос, не стоило его задавать. Он не помнит, неудивительно, продолжать не имеет смысла.

Роман молча вздыхает, на меня косится. Возиться с психом и без того радости не доставляет. Мои выкрутасы у кафе все усложняют. Но не признать, что я могу оказаться полезен, совесть не позволяет. Я умнее их всех, вместе взятых. Вот и мечется, не знает, как поступить. Но для него главное – найти детей, значит, вопрос решен. Я остаюсь.

– Вот же, едрить твою налево! – резко остановился он, не обращая внимания на сигналы проезжавших машин. А вот это уже любопытно. Достает блокнот, перелистывает. – 29 сентября, это же сегодня. День рождения твоей дочери, поэтому ты выбрал это кафе… Мне действительно жаль. – Молчу, пусть думает, что сплю. Прокололся, сам понимает. – У Ники с Викой остается все меньше времени. Ты нам нужен и поможешь.

– С чего бы это? – подаю голос. Его самоуверенность злит, но разум подсказывает, что я соглашусь с его аргументом. Он видит меня, может, понимает, во всяком случае, думает так.

– С того, что ты хочешь найти убийцу своей девочки. Ты хочешь отомстить, – попадает в точку он. А я недооценил. – Пока у меня поживешь. Дальше будем решать.

Глава 6

Кофе

Запах кофе ударяет в нос. Нет. Не может быть. Я все еще сплю. Психам кофе не положен. Возбуждать и без того возбужденную нервную систему – не подход дока. Илья Викторович, наш санитар, уже должен был зайти с таблетками. Задерживается? Странно. За пять лет не опоздал ни на минуту. Расписание в больнице – закон для всех обитателей, без исключения. Вырабатывает условный рефлекс.

Так. Стоп. События вчерашнего дня собираются в картину. Я не в больнице. Заставляю себя открыть глаза. Диван, плотно занавешенные шторы, старенький комод, сервант, ковер на полу. Либо перемещение во времени вошло в топ моего иллюзорного онейроида, как любит говорить Павел Степанович, либо это квартира Афанасьева. Да, именно так, вчера он отвез меня к себе. Первый вариант заставляет улыбнуться, Люська была бы в восторге… Хватит! Нужно переключиться. За долгих пять лет я впервые на свободе, к тому же манящий аромат кофе сводит с ума. Смешно! Пора завязывать с подобными выражениями.

Квартира небольшая, стандартный хрущ, кухня, проходная гостиная, спальня, раздельный туалет с ванной. Женских вещей нет, как и намека на уборку. На полках пыль, немытые кружки расставлены по всей гостиной. На батарею небрежно брошен свитер, сырые ботинки, верхняя одежда на спинке стула. Аленка мне такого не позволяла. Живет один, гости бывают редко.

На глаза попадается фотография в рамке. Двое подростков на фоне Эйфелевой башни, парень и девочка, женских снимков нет. Сложить нетрудно. Развод, дети остались с матерью, видятся редко. Афанасьев женат на работе. Поэтому он хороший следак. И именно поэтому я готов с ним работать.

– Эй, капитан! Заключенным туалет положен? – громко подаю голос я. Молчит. Должен был услышать, или я один? Любопытно, ручка в спальню не поддается, запер. Ментовские привычки, не хочет, чтобы гость по квартире шатался. Когда он ушел? К черту! Я один! Ноги сами несут на кухню. Вчера так и не поужинали, но главное – кофе! Пять лет о нем грезил. На плите непомытая турка, сковорода с пригорелым маслом. Если мне предстоит здесь жить, стоит навести порядок. Ненавижу антисанитарию. Везде грязь, микробы… Как можно так запустить квартиру? Что ж, немало предстоит работы… Но для начала нужно позавтракать. Холодильник пустой, пара банок пива, яйца, докторская колбаса. Никакой зелени, овощей. О здоровом питании не слышал. Придется довольствоваться тем, что есть.

Взгляд вновь падает на сковороду. Жуть! Готовить на этом невозможно. Под раковиной сода, уксус. Негусто, даже самого обычного средства для посуды нет. В ванной видел жидкое мыло, если найти перекись и нашатырку, решение останется за уроками химии. Зная необходимые пропорции, смешать можно что угодно. А вот и она! На самом видном месте. Ни секунды не сомневался. У следака может не быть заполненного холодильника, но аптечка всегда найдется!

Сорок минут плодотворной работы – и вот мой кофе закипает в блестящей турке. Это все, о чем можно было мечтать.

– Эта кухня еще никогда так не блестела от чистоты. Не знала, что Афанасьев нашел себе домработницу, – женский голос. Брюнетка. А она хороша, чтоб меня.

– Завтракала? – Сам не знаю почему, улыбаюсь. Не отвечает, что ж, так даже интереснее. Решила показать характер, мне нравятся такие игры. – Так, значит, Афанасьев отправил тебя проверить свою ручную обезьянку? Готов поспорить, именно ты выполняешь за него всю бумажную работу.

– Я спец по приручению обезьянок. – Садится, смотрит так, что нож в горло готова вонзить или раздеться. Сразу не разберешь этих женщин. Те же подростковые джинсы, свитер и кулон-бабочка. Что не так с этим чертовым кулоном?! – Хочу понять, полезен ли ты или стоит вернуть тебя в психушку.

– Одну или две ложки? Сливок нет, извини, – не уступаю я, ставя перед гостьей тарелку с яйцами пашот и ломтиками поджаренной до золотистой корочки докторской. – Впрочем, быть может, я ошибся, и ты пьешь кофе без сахара?

– Ты здесь не для того, чтобы варить кофе! – первой не выдерживает она. Злится. Точно нож, для второго варианта еще не созрела. – Хочешь вернуться…

– Для начала давай проясним несколько моментов. Я здесь добровольно. Я не преступник, не подозреваемый и точно не ваша обезьянка. Не стоит угрожать мне возвращением в психушку, там хотя бы завтрак подают по расписанию, не говоря уже об обеде и ужине. Днем раньше, днем позже, но я все равно там окажусь. Я не строю иллюзий по поводу того, что Афанасьев сдержит обещание и вытащит меня, если я буду полезен. Моя мотивация – месть, и именно поэтому я все еще здесь. У нас разные цели, приводящие к одному и тому же действию. Родители не должны хоронить своих детей. Все просто, – холодно улыбаюсь я, произнося каждое слово с непроницаемым лицом. Она получила ответ, за которым пришла, теперь можно выпить остывший кофе и наконец позавтракать с вилкой и ножом в руках. Обычно психам не полагаются колюще-режущие предметы, но я на воле, здесь правил нет. – Так одна или две?

– Две. Почему ты так уверен, что я пью с сахаром?

– Самый странный вопрос на допросе в моей жизни, – усмехаюсь я. Она принимает правила игры. С авансом, дает мне шанс. Начало положено. Но самое глупое – я даже не знаю, как ее зовут. – Ты сладкоежка. К тому же ты сама дала мне ответ. Твои губы.

– В больнице к медсестрам так же подкатывал? – щурится. Не хочет уступать, не знает, что заведомо проиграла.

– Ты дала невербальный ответ, когда я спросил про кофе. Я думал, сотрудников доблестной полиции учат читать мимику, жесты, позы. Или я пересмотрел американских фильмов про копов? – Пододвигаю тарелку с завтраком к ней поближе. Странно, но есть совершенно перехотелось. После стольких лет в заточении, думал, что скучаю по чашке кофе, телефону и газете. Но нет, я скучал по общению хоть с кем-то, кто не смотрит на тебя как на психа. – Ешь, остывает. Ты не завтракала с утра.

– По жестам понял? – ехидничает брюнетка. Брови свела, хочет казаться серьезной. Мое молчание ее выводит, но это уже не игра характеров. Она хочет узнать меня. Глупо, но кажется, я давно знаю ее. Обман разума. Мы не встречались прежде, разные интересы, круг общения, возраст. Она не вела дело, не принимала участия в поисках. Я не мог ее знать. – Саша. Лейтенант Александра Мельник, помощник следователя. Я так и не представилась. Спасибо за завтрак, мне пора.

– Уже уходишь? А как же допрос? Или ты зашла попить кофе? – поднимаюсь я.

– Ты не подозреваемый, чтобы устраивать допрос. К тому же я выяснила, что хотела, – улыбается она. Да, так намного красивее, ей идет улыбка. – Тебе стоит побриться. Все необходимое найдешь в ванной.

– Разумеется, лейтенант Мельник, – усмехаюсь я. Палец в рот не клади, откусит. Такие женщины, как она, всегда добиваются своего. Идут по головам, невзирая на последствия. Совершенно не мой типаж. Моя Аленка другая. Чуткая, заботливая, нежная. Такое редко ценишь, пока не потеряешь. Хищники завораживают, разжигают страсть. Но после огня остаются угли, которые способны обжечь гораздо сильнее, чем ты думал, любуясь пламенем. Ей действительно пора. Как ни странно, но я хочу, чтобы она ушла.

– У меня к тебе еще один вопрос, последний, – останавливается у двери брюнетка. Смотрит в глаза, проедая взглядом насквозь. Голова вновь начинает кружиться. Мне нехорошо. Чертов синдром отмены… Он уже должен был пройти! – Ты все еще любишь свою жену?

– Что? Какое тебе дело? – отшатываюсь назад я. Бред! Зачем ей задавать подобный вопрос? Все не складывается. Я не могу отличить реальное от нереального? Да что со мной такое! Голова гудит. Страх, паника нарастает.

– Ты все еще любишь свою жену? – повторяет она. Но голос звучит размыто, ритм, тембр, выраженность сплетаются в одну сплошную. Я уже не понимаю, где нахожусь, и только этот кулон-бабочка застывшей картинкой маячит перед глазами. Я схожу с ума. Док был прав, во всем прав. Я болен, просто болен… Где моя доченька? Люська… Мне уже без разницы, настоящая ли она. Я просто хочу быть рядом с ней, даже если для этого мне придется провести в психушке всю свою жизнь.

Начинает отпускать. Сколько я так просидел? Кажется, солнце уже село, или у меня в глазах темно. На стене деревянные часы с кукушкой отбивают девятый час. Кто в двадцать первом веке использует часы с кукушкой? Я снова брежу? Нет, у Афанасьева в гостиной видел что-то подобное. Ручная работа с гравировкой. Способность подмечать детали помогает собраться. Я просидел под порогом у стены весь день. Время выпало из реальности. В больнице такое случалось не раз, особенно в изоляторе. Сам не придавал этому значения, списывая на побочные действия от лекарств. Но я уже не на таблетках. Причина в другом. Стоило быть более откровенным с доком, не воспринимать каждое слово в штыки. Он просто хотел помочь. Сейчас я осознаю это слишком четко.

Нужно осмотреться. Я не один. На кухне горит свет, пахнет едой. Господи! Как же вкусно пахнет! Голубцы, солянка и булочки с корицей. Неужели… Запах дома? Аленка! Моя Аленка… Она здесь? Как невменяемый бросаюсь навстречу. Как же я соскучился. Хочу увидеть свою жену, обнять. Она здесь, она пришла… Моя девочка!

– Очухался? – разбивает надежду Афанасьев. Следак сидит за столом, загребая ложкой суп прямо из контейнера. Свинья… Чертов самообман! Аленки здесь не было. – Я уж было подумал, что ты совсем свихнулся. Твоя жена… Тьфу. Алена Игоревна собрала тебе кое-каких вещей и наготовила всего, садись, поедим.

– Ты был у нее? – Во мне закипает злость. – Она знает, что я здесь?

– Заехал после работы, – отвечает он нехотя. Да, Аленка знает, но не хочет видеть. Да и на что я рассчитывал? Если бы она хотела, могла прийти гораздо раньше. Хотя бы один-единственный раз! – Сядь, есть разговор.

– Я хочу ее увидеть, – выдаю я. Эмоции бросают из стороны в сторону. Чертовы голубцы путают все карты! Она всегда готовила их для меня, стоило заключить сделку или подписать крупный контракт. Знала, как сильно я их люблю. Ей не все равно, не может быть все равно…

– Алена Игоревна… У нее другая семья, мужчина, сын, – отрываясь от супа, вздыхает Афанасьев. – Она смогла идти дальше, смириться с утратой. Не заставляй ее переживать все заново. Григорий, мне действительно жаль, что все вышло именно так. Это жизнь, чтоб ее. Так бывает. Иногда плохие вещи случаются и с хорошими людьми.

Слова режут больнее ножа. Следак знает, о чем говорит: его работа разгребать чужое дерьмо голыми руками. Статистика – суровая правда. Только одной из четырех пар удается сохранить семью после потери ребенка. Мы не вошли в те 25 процентов. После решения суда у нас не было шанса. Столько времени я пытался отрицать действительность. Надеялся хоть что-то исправить. Но это конец. Люська мертва, жена живет своей жизнью, а весь тот бред, который я несу про дионей, основан на моем общении с образом дочери. Второй раз за день убеждаюсь в правоте дока. А это уже закономерность. Пора завязывать с этим балаганом. Две маленькие девочки находятся в смертельной опасности, если не мертвы. Мои бредни про монстров не помогут найти их. Я уже сам не уверен, что видел на самом деле. Любой здравомыслящий человек сложил бы этот пазл, как два плюс два. Но я болен, мое место не здесь.

– Макаров, – выдергивает следак. – Ты оказался прав. Та ткань, которую мы нашли в стоке, – обрывок от платья одной из девочек. Родители это подтвердили, как и то, что за несколько дней до похищения они отмечали день рождения Ники в «Белом кролике». Не знаю, каким образом тебе удается, но это работает! Я получил разрешение, завтра утром едем в сгоревшее кафе.

– Нет. Утром ты отвезешь меня в больницу. Спасибо за кофе. Пойду спать, до утреннего обхода я должен быть в своей палате.

– Макаров, чтоб тебя! – рычит, волосы встали дыбом. Устал от моих выкрутасов, но это не тот случай. Сейчас я действительно хочу помочь. В противном случае следствие зайдет в дебри моего собственного безумия. – Мы это уже обсуждали.

– Ты идиот? – в лоб спрашиваю. Нет, я не пытаюсь оскорбить. Просто хочу донести без прикрас. Правда-матка. Есть с кого пример брать. – Я – пациент психиатрической клиники с подтвержденным диагнозом. Онейроидный делирий. Вся выданная мной информация основана на иллюзорном образе мертвой дочери. Простыми словами. Я брежу, и ты как губка впитываешь мой бред. Единственное, что из этого может выйти – закончишь как я, в соседней палате. Весь этот эксперимент – неоправданный риск. Любое мое неверное заблуждение лишает детей шанса на спасение. У тебя нет ни одного подтверждения того, что в моих словах кроется хоть какой-то смысл. Как и у меня самого.

– Знаешь, Макаров. Ты прав, может, я и идиот. Но факты говорят сами за себя, – отвечает он сухо. Но это честно, даже если он и сам не в восторге от своих слов. – Твой бред выдает больше информации, чем весь отдел. И если это приведет меня в соседнюю палату, что ж. Я готов заплатить такую цену.

– Факты? Твари с когтями, обитающие в пещерах, или призрак моей дочери? Именно эти факты лежат в основе каждого моего слова! Ты сам знаешь, что все это бред! Именно поэтому ты упрятал меня в психушку, разве не так?

– Я уже сам не знаю, во что мне верить. – Афанасьев поднимается, достает что-то из потрепанной кожаной сумки. Стоп! Шкатулка… Та самая шкатулка, о которой говорила Люська! Откуда она у него? И почему… – Алена Игоревна выполнила твою просьбу. Она была там, где ты сказал.

– Когда ты узнал? – Не могу поверить.

– Я не был уверен, стоило тебе говорить или нет. Да и сейчас не уверен. Но у меня две пропавшие девочки. Даже если ты свихнешься окончательно, хуже уже не будет, – пожимает плечами он. – Завтра утром едем в кафе, посмотрим, чем нам сможет помочь призрак твоей дочери. Чтоб меня…

Слова следака выпадают. Нет, я слышу, что он говорит, воспринимаю. Но сейчас не до него. Шкатулка все меняет. Кручу в руках подарок дочери. Сломана, все так, как она и говорила! Я не мог знать… Точно не мог! Значит… Значит, моя малышка здесь? Значит, она все время была рядом. Я верил ей пять лет и сейчас посмел сомневаться… Я идиот! Какой же я идиот. Люська единственная убеждала меня в том, что я не сошел с ума, поддерживала все это время… И на что я променял общение с ней? На глоток кофе? Скотина последняя!

– Доченька, прости меня, – шепчу. Если она не придет? Обиделась? Да, точно обиделась… Как же я виноват перед ней! – Галчонок…

– Привет, папочка, – раздается звенящий голосок. Моя малышка. Она всегда прощала. Мой непорочный ангелок. Моя доченька. – Кушай, пап, ты со вчерашнего дня ничего не ел! Это же мамины голубцы. Мы ее вернем, она же наша мама.

– Да, галчонок, наша мама, мы ее никому не отдадим.

Глава 7

Шурик

Обуглившиеся стены, мебель, почерневшая от копоти, рамки с фотографиями детских праздников. Когда-то здесь было и наше семейное фото. Но прошло слишком много времени, поколение малышей сменилось. Вряд ли этот снимок еще сохранился.

– Одна рамка пустая, – говорит все тот же молоденький полицейский, который не пускал меня за желтую ленту на площадке. В этот раз одет не по-служебному: простые джинсы, футболка, поверх которой теплая клетчатая рубашка. Нелепо выглядит, сам худенький, одежда мешком висит. Не успел облачиться в форму, Афанасьев дернул в четыре утра. Оно и понятно, у детей с каждым днем все меньше и меньше шансов. Поиски ведутся 24 часа, меняются только смены. Людям необходим отдых, личная жизнь, здоровый сон, но с такой работой быстро привыкаешь к другой жизни, оставляя место только для необходимого. Парнишка еще не привык, зевает, глаза каждую минуту трет – подъем нелегко дался, на ходу засыпает. В этом мы чем-то похожи, никогда не вставал так рано. Я по своей сути сова, с самого детства не любил рано просыпаться. Не то что следак. Захлебнул в один глоток чашку кофе с бутербродами и полетел ни свет ни заря, не моргнув глазом. – Как думаете, здесь было фото пропавших девочек? Может, его похититель забрал?

– Шурик, может, ты профессию не ту выбрал? – хмыкает Афанасьев, по-отцовски головой качает. Недоволен, но говорит не всерьез, поддевает, чтобы голова заработала.

– Роман Михайлович, зачем вы так? Администратор вывешивает снимки с детских праздников. У Ники был день рождения, вполне вероятно, что их фотография висела на стене, – оправдывается. Юношеский максимализм, только опыта нет.

– Внимательнее смотри. Что видишь?

– Стекло не разбито, крепления не сорваны. Висит с краю. Была пустой, не успели сменить снимок, – исправляется. Быстро соображает, потенциал есть. – Ничто не указывает, что поджог связан с исчезновением детей. К тому же есть подозреваемый, его допрашивают. Уволенный работник. У них с управляющим был конфликт, он угрожал сжечь это место. Через неделю полыхнуло. Его взяли сегодня в 3 утра, в гараже канистра керосина. Все сходится. Роман Михайлович, тогда зачем мы здесь?

– А вот это ты у Макарова спроси, – усмехается он. Сам не уверен, чем мы здесь занимаемся, но игнорировать случайность совпадений не может. – Так, Макаров, расскажешь, что мы тут делаем? Или так и будешь возле стен шарахаться?

– Не виноват ваш подозреваемый – во всяком случае, не в том, что здесь произошло, – слишком уверенно выдаю я. Шурик аж зубы сжал. Говорю же, юношеский максимализм. – Стекло на рамках целое, огонь практически не добрался до детских снимков, что может быть случайным совпадением. Но три точки возгорания у противоположных стен образуют треугольник. Кафе подожгли изнутри, направляя пламя в противоположную сторону.

– В отчете так и написано, – не доверяет парнишка.

– Можете подтереться этим заключением, ваш эксперт полный идиот. В отчете написано 4 места возгорания. Но их три. Было два поджигателя. Керосин на входной двери – это ваш подозреваемый. Огонь внутри разошелся с помощью пластиковых бутылок с серной кислотой и желтым фосфором. Здесь три точки, что можно отличить по треугольному нагару на стенах большей плотности.

– Не понял? – уже заинтригованно спрашивает Шурик.

– Химию нужно было учить. При соединении фосфора с кислородом происходит самовоспламенение. Серная кислота проела стенки бутылки, – кивает следак. – Твою ж налево… Остается время пожара. Когда приехали пожарные, огонь уже разошелся по всему зданию.

– Такой способ поджога дает время уйти, ваш поджигатель с керосином появился позднее. Поэтому огонь распределился одновременно. Это не более чем совпадение.

– Но какое это имеет отношениея к детям? – не унимается паренек. Но здесь он прав, мне бы самому хотелось знать ответ на этот вопрос. Я не могу быть уверен, изначально сам шел по ложному следу. Керосин не имел никакого отношения к дионеям…

Галчонок дергает за руку. Весь день молчала, больно задели мои сомнения маленькое сердечко. Но с самого утра рядом, хвостиком ходит. В кафе ей не место, самые светлые, счастливые воспоминания в копоти, зрелище не для ребенка.

– Малышка, все хорошо? – опускаюсь перед ней на колени. Шурик у виска покрутил, а вот следак помалкивает, даже в лице не изменился. Железная выдержка. Кремень. – Люся… – Указывает на стену с фотографиями, но молчит. Глазенки опустила. – Галчонок, там нет наших фоток. Это было давно. Прости.

– Туда, – подает голосок. Я знаю это состояние. Она напугана. Там что-то произошло, и она не хочет говорить об этом.

– Туда? – переспрашиваю я, и она кивает. Самая обычная стена. Стоп. Три места возгорания, направляющие пожар в противоположную сторону. Дионеи намеренно уводили огонь именно от этого места, и дело здесь не в фотографиях. – Есть план здания? – Глупый вопрос, конечно есть, службам пожарной безопасности без него не обойтись. Материалы должны быть прикреплены к делу. Шурик бумажками зашуршал, перебирает. Как же долго! Впрочем, есть способ убедительнее. Кладка стен здания кирпичная, как и перегородок, дополнительной обшивки нет. С этой стеной другая история, слишком ровная, штукатурка нанесена. По стуку становится ясно – полая. За ней точно что-то есть… Проход? – Нам нужно туда…

– Макаров, ты не забыл, что мы живые? Сквозь стены не проходим, – усмехается Афанасьев. Грубо, по-другому не умеет. Сценка с дочерью заставляет сомневаться в моем здравомыслии. Но именно поэтому я здесь. Сейчас я знаю, что прав. Он должен довериться. Мы уже здесь, не время отступать. И похоже, следак согласен, как бы глупо ни звучали мои слова. – Отойди. – В руках кувалда. Пожарники оставили, не берегут казенное имущество. Но нам на руку. Пары ударов хватает пробить крепления. Крепкий мужик, широкоплечий. – Твою ж налево…

Стена отходит, открывая проход в узкий туннель с лестницей, ведущей вниз.

– На плане его нет. Да и владельцы кафе не упоминали о потайном проходе, – удивленно подает голос Шурик, уставившись в лист бумаги с печатями. – Макаров, тебе дочь об этом сказала? Ты что, экстрасенс?

– Во-первых, «вы» и Григорий Константинович, а то проклятье нашлю, евнухом на всю жизнь останешься. А во-вторых, здание дореволюционной постройки. Владельцы кафе могли попросту не знать, – с серьезным видом поправляю я. Слова про евнуха напугали, глаза в три копейки. Не дорос еще на «ты» к старшим обращаться, уроком будет. А вот Романа позабавил мой небольшой перформанс, в совокупности с находкой любой каприз одобрит. – Подсветить есть чем?

– Есть. – Шурик с опаской достает полицейский фонарик, взгляд потупил. – Простите, Григорий Константинович.

– Давай, Шурик, лезешь первым, – кивает следак. – Вперед и с песней. Мы прямо за тобой.

Темно, один фонарик на троих пользы не дает. Спуск ведет в подвал. Сырое, промозглое помещение с заколоченными полупрогнившими досками на стенах. Винный погреб, даже пара неоткрытых бутылок сохранилась. Сейчас они стоят целое состояние.

– Подсвети сюда, – указываю я на перевернутый бочонок. Керосиновая лампа, почти полная. За годы жидкость должна была испариться. Здесь точно кто-то был до нас. – Зажигалку. – Шурик медлит, на Афанасьева поглядывает. Засветиться боится, начальник не одобрит, поэтому и сигареты берет ментоловые, без запаха табачного дыма. Сам такие курил, когда Аленка беременная ходила, а как дочка родилась, бросил. Но рецепторы не обманешь, помнят. – В правом кармане вместе с пачкой.

– Вы точно экстрасенс, Григорий Константинович. – Парень нехотя достает зажигалку, на следака ни разу взгляд не поднял. Афанасьев же к нему, как к сыну, относится, отчитает бедолагу. Не фартануло пареньку со мной связаться. Ничего, на пользу. Курение убивает, лучше завязать, пока молодой. – Я такое только в кино видел! Здесь круто!

Зажигаю фитиль; свет лампы дает осмотреться. Шурик в чем-то прав, здесь действительно как в кино. Декорации. Слишком чисто, за век все должно было зарасти пылью и паутиной.

– Вино старое. Интересно. Сколько такая на eBay стоит? Повезло кому-то.

– Сам ты ебей! Поставь на место, это улики! – рычит следак. Второй прокол за десять минут, не завидую я пареньку. Шурик не отвечает, на месте как вкопанный застыл, руками в бутылку вцепился. Не думал, что Афанасьев страшнее черта может показаться. Впрочем, нет. Дело в чем-то другом. На лейтенанте лица нет. – Эй, кому сказал!

– Роман Михайлович, кажется, здесь что-то есть… – Указывает пальцем на темный силуэт, забившийся в дальний угол между стеллажами. Желтая детская ветровка в грязи, ботинки, составленные вместе… Нет. Не может быть…

– Отойди!

Отпихиваю Шурика в сторону, силу не рассчитал, парнишка едва головой в стену не влетел. Не до него сейчас. Между прогнивших, заставленных всякой ерундой полок кто-то сидит. Ребенок… Одна из пропавших девочек, светленькая. Вика, кажется. Да, точно Вика. Не двигается, бледная, губы синие, но глазенки на свет реагируют, щурится. Живая… Забившаяся в угол, испуганная, но живая!

– Здравствуй, солнышко, я Гриша. Мы тебя нашли, теперь все будет хорошо, – шепчу я, чтобы еще сильнее не напугать. – Нужна вода и что-то теплое…

– В машине бутылка, – кидает подопечному ключи Афанасьев, снимая с себя куртку. – Вызывай «Скорую» и наряд. Быстро! Твою мать! – Следак опускается рядом, протягивает руки к ребенку. – Нужно ее достать. – Мотаю головой, взглядом указываю на стеллажи. Здесь все без слов понятно. Доски старые, на честном слове держатся, могут рухнуть в любой момент. Она сама должна к нам выползти, иначе может пострадать. – Эй, малыш, вылезай. Я полицейский, мы отведем тебя к маме с папой. Не бойся нас, мы хорошие.

Ребенок только сильнее в стену вжался. Умеет же следак с детьми разговаривать, напугал. Но девчушка двигается, уже хорошо, серьезных травм нет.

– Мы шли по хлебным крошкам, – подмигиваю ребенку я. Молчит, но глазенки подняла. – Здорово придумали, твоя идея? – Мотнула, ответная реакция есть. Идет на контакт. – Моя дочка, Люська, нарисовала вашу куклу, я все сомневаюсь, похожа или нет. Как думаешь? – Достаю из кармана сложенный листок, показывая рисунок из психушки. – Она у меня, правда, призрак, и, кроме меня, ее больше никто не видит. Но она всегда рядом и даже сейчас, прямо здесь. Только это большой-большой секрет. Ты же никому не расскажешь? Иначе злой дядька меня в больницу положит.

Малышка качает головой, даже улыбнулась разок. Основа детской психологии: только лучшие друзья могут рассказать друг другу свои секреты. То, что я открыл свой, позволяет ей довериться мне. Психологи довольно часто применяют подобную схему, повествуя пациенту о себе небольшую историю, прежде чем приступить к расспросам.

– Вылезешь ко мне? А то я не люблю темные замкнутые помещения, к тому же скоро твои мама с папой приедут. – Слова действуют. Малышка выбирается из укрытия, за шею обнимает. Дрожит, ручки ледяные, слезы из глаз катятся, сейчас точно расплачется. Почувствовала защиту, поверила. – Все хорошо, солнышко. Я тебя согрею.

На улице звук сирен, значит, «Скорая» подъехала. Девчушке нужна помощь. Тяжелое дыхание, синюшность кожных покровов, обезвоживание. И это только малая часть последствий, но это хороший исход. Девочка могла задохнуться при пожаре, балки могли не выдержать, или она просто бы умерла здесь от жажды. Нет. Только сейчас замечаю бутылку с водой и фантики от шоколадных вафель. Тот, кто оставил ее в этом подвале, не хотел, чтобы она пострадала. Очаги возгорания были не настолько большими, чтобы спалить это место, скорее привлечь внимание. К тому же пламя намеренно отводили от стены. Но второй поджог спутал карты, позволяя огню распространиться. Плюс недобросовестные пожарные, ни черта не знающие свою работу. В их обязанности входит осмотр конструкции здания. Ряд случайных совпадений, которые могли закончиться смертью ребенка.

– Эй, давай ее сюда. Нужно выйти на улицу, – протягивает руки Афанасьев.

– Я сам. – Вика вцепляется еще сильнее, боится, что я ее отдам здоровенному дядьке, больше напоминающему медведя. Пригрелась в моих руках, расслабилась. Я не должен ее подвести, как подвел свою дочку… Даже в такой мелочи. – Солнышко, закрой глазки.

Осторожно выношу девочку из сгоревшего кафе, не стоит ей видеть пепелище, она и без того натерпелась. Следак двери открывает, ни на шаг не отходит. Сам понимаю, малышку придется расспросить о случившемся. Второй девочки здесь нет. Она все еще у этих тварей, а значит, в смертельной опасности. Каждая минута может стать решающей, не говоря о часах и днях. Но ребенок не готов отвечать на вопросы, точно не в том ключе, как будет спрашивать Афанасьев.

– Ты очень смелая девочка. Ника такая же смелая, как ты? Она была с тобой? – пытаюсь помочь. Кивает, маленькая умничка. – А здесь вы тоже были вместе? – мотнула, закрывается. С каждым вопросом становится сложнее. Не хочу, чтобы она возвращалась в ужасающие воспоминания. Но выбор невелик. – Ты осталась здесь одна, потому, что ее забрали? – Губы дрожат, сейчас разревется. Ненавижу себя за это. – Ты очень, очень смелая девочка. А я вот самый настоящий трус. Знаешь, кого я боюсь? Котов!

На входе врачи, оперативно сработали. Женщина лет сорока пытается забрать ребенка, но безуспешно: в шею вцепилась так, что ручонки побелели. Приходится идти в карету «Скорой помощи» дружным составом.

– Вика, ты должна нам помочь. Помнишь, кто вас забрал? Как он выглядел? Во что был одет? – спрашивает следак, как только врачи приступают к осмотру. – Нам очень нужно, чтобы ты описала этого человека. Мужчина? Женщина?

– Афанасьев, – рычу я. Если сейчас не заткнется, врежу. Но по моему взгляду и без того понятно. Да, это его работа, сам понимаю, насколько ее показания важны. Но нельзя так в лоб, она маленькая совсем, первый класс. Недаром по закону необходимо присутствие родителей и детского психолога. – Солнышко, кто у нас тут потоп устраивает? – чего и следовало ожидать. Малышка зажалась, в локоть уткнулась, сквозь рубашку чувствую, как по личику слезы катятся. Слава богу – вот и «Мерседес» последней модели, едва не сбивающий по пути все столбы. Должно быть, родители. Сообщили радостную новость, торопятся. Я бы на их месте гнал с неменьшей скоростью. – Смотри, кто это там такой? – указываю на выбегающую из машины молодую женщину. Узнала. Слезы ручьем потекли. Теперь можно, мама пожалеет, успокоит, укроет от всего самого страшного. – Беги к ним…

– Вика, доченька… – Женщина подхватывает ребенка, к груди прижимает, зацеловала. За ней отец, в охапку своих девочек зажимает. Он больше не отпустит, не отведет взгляд. Всегда начеку будет. Я бы был… Сердце сжимается, больно смотреть. Как и тем двоим, что в стороне стоят. Вместе приехали, две семьи, родители. Но второй девочки здесь нет, и радость за первую не может пересилить отчаянье и страх за своего ребенка…

– Спасибо, – подходит к нам отец. – Мне сказали, что вы нашли мою дочь. Я ваш должник…

– Шурик нашел, – хлопаю его по плечу. – Ей нужно в больницу, вы должны быть рядом. Вероника – очень смелая девочка. Вам очень повезло, что ее нашли живой, цените это. Мою дочь спасти не успели.

– Мне жаль, – только и может выдать он. Чистая ложь. Неумышленная, люди привыкли так говорить. Самое неискреннее выражение, не несущее в себе никакого смысла. Сейчас этот человек думает только об одном. Он вновь сможет взять свою малышку на руки, поцеловать на ночь, рассказать сказку. Сложно винить его за это.

– Пап, все хорошо, я же рядом, – берет меня за руку Люська. Да, все хорошо, наверное, это так. Но я бы отдал все на свете, чтобы сейчас оказаться на месте этих родителей. Прижимать галчонка к груди, чувствовать теплоту маленьких ручек на шее и любоваться, как жена зацеловывает свою малышку и плачет от радости…

– Роман Михайлович, Григорий Константинович, там, внизу… – подбегает Шурик, запыхался. – Там голоса. Если это похитители…

– Группа, за мной, – машет рукой оперативникам. – А ты, Макаров, остаешься здесь. Ты не полицейский, это наша работа.

– Еще чего, – мотаю головой. Размечтался. Я здесь как раз за тем, чтобы убить этих тварей, он мне в этом не помешает. – Если хочешь, чтобы я помогал дальше, будем работать вместе. Я иду с вами.

– Ладно, напарник, – усмехается он. – Но держись за мной и не лезь. Мы лучше знаем свою работу. Они могут быть вооружены. Не в моих интересах, чтобы тебя подстрелили.

Глава 8

Ошибка

Засада. Голоса доносятся приглушенно, сложно разобрать речь, но звук точно идет снизу. Не походит это на дионей. Они незаметные, тихие создания, прячутся от лишних глаз. Эти, напротив, шумят. Кажется, что-то похожее на смех. Точно, смех. Мужской басистый смех. Они в паре метров от нас, на уровень ниже. В полу должен быть проем. Доски однородные, плотные, кроме метрового квадрата возле ног Шурика. Вот же идиот, не зря его следак шпыняет! Важный, позу боевую занял, пистолет из кобуры вытащил, а сам на крышке стоит.

– Эй. – Толкаю в плечо Афанасьева, взглядом на доски указываю. Сразу понимает, сам искал, я первым заметил.

– В стороне держись, – велит он и кивает на стеллажи. Я не против. Устраивать разборки с людьми их работа, тварей, которые забрали Люську, здесь нет. – На счет три открываем, – кивает своим. Бойцы без единого слова люк обступили, автоматы наготове держат. Не хотел бы сейчас по другую сторону оказаться. Впрочем, на их месте я уже был. На кладбище, когда могилу дочери раскапывал. Непросто такое забыть. – Три! Стоять. Руки над головой!

– Капитан? – раздается голос из темноты. Фонарики в глаза светят, так и ослепнуть недолго. – Свои, капитан. Младший лейтенант Медведев.

– Чтоб меня, – опускает пушку Афанасьев. Ребятам отбой дает. Сценка из анекдота. – Какого лешего здесь делаете?

– Так как же, – теряется младший лейтенант. – Ваш приказ, поисковая группа. Мы от детской площадки идем, вода спала.

– Вторая группа? – уточняет следак.

– В трех километрах разделились, правая ветка Андреевой, мы по левой пошли. Следов детей нет.

– Дебилы вы, вот и нет. Девочки были здесь, одну нашли, живая. Их по канализации привели, – качает головой Афанасьев, на меня косится. – Что думаешь?

– Вика провела здесь пару дней, – пожимаю плечами я. В системе водоотведения дионей давно уже нет, дожди уничтожили улики. К тому же десятки разветвлений. Если бойцам что-то удастся найти, большая удача, но шансы крайне малы.

– Вот и я о том же, – вздыхает Афанасьев, ему не нужно объяснять, сам понимает. – Ладно. Продолжайте поиск, доложите, если что найдете. Мы в отделение, допросим поджигателя, может, что видел. Поехали, Макаров…

Нет! Хватит. Я слишком устал. Эта девочка, счастливая семья, слезы той женщины… Я не могу. Это их работа, меня к такому не готовили! Зачем я вообще здесь? Спасать чужих детей? Найти тварей, сотворивших это с моим ребенком? К черту все! Свою дочь я спасти не смог, и месть не изменит прошлое… Док говорил, что я должен принять, а вместо этого я, как обезьянка на привязи, делаю, что говорят, иду, куда скажут. Но и это не главное. Не хочу продолжать, пока от меня еще что-то осталось. С каждой такой вылазкой я теряю себя, сам не знаю, как объяснить, но что-то внутри ломается. Нужно остановиться.

– Отпусти меня к Аленке, я должен ее увидеть, – вместо задуманного выдаю я, сам от себя не ожидал. Глупо! Но видимо, это то, чего я хочу на самом деле.

– Гриша. Брось. Не стоит, – качает головой он, и это он еще не в курсе, какая изначально была просьба. Но в глазах обеспокоенность. Я настолько паршиво выгляжу, или дело в моей жене? С ней что-то не так? Она в больнице? У нее генетическое заболевание, если оно начало прогрессировать… Нет, не может быть. Аленка еще слишком молода. Мысли начинают завывать. Афанасьеву нет смысла скрывать, только если не сочтет, что я не смогу быть полезен… – Эй, ты в норме?

– Мне нужно ее увидеть, черт возьми! Она моя жена! – Я толкаю его в грудь. – Ты не понимаешь, на месте матери Вики должна была быть она! Это мою девочку мы должны были спасти… Найти живой! Просто… Отпусти меня к жене.

– Ты не заключенный. – Он протягивает мне ключи от машины. Удивил, не ожидал от него. – У Алены Игоревны другая семья, больно ты ей сделаешь. Но сам решай, я не тот, кто может подобные советы раздавать. И давай без глупостей, начальству не понравится, если узнают, что псих по городу без присмотра разгуливает. – По плечу хлопает. – Да, и за голубцы твоей жене буду признателен. Уж больно вкусные. Ключи от квартиры в бардачке.

– Спасибо. – Я в самом деле признателен, широкий жест. Прав у меня с собой нет, да и документов в целом. Гаишники остановят, так неприятности Афанасьеву разруливать. Знает, что рискует, по закону я все еще пациент психиатрической клиники, и все же отпустил. В другой жизни мы могли бы стать хорошими приятелями, может, даже друзьями. Но это в другой жизни, а в этой я наконец увижу Аленку… – Ну что, малышка, готова ехать к маме? – поворачиваюсь я к Люське, как только колымагу завел. Галчонок неуверенно кивает, растерялась, боится, столько лет прошло. – Доченька, мы едем домой, выше нос!

Знакомые улицы, аллея с березами, забитая парковка с наставленными в два ряда автомобилями. Вот он! Наш дом с нарисованными на всю стену дельфинами… Как же я скучал по всему этому. Машино-место найти будет непросто, но мне уже все равно, останавливаюсь прямо под инвалидкой. Нехорошо это, никогда так не делал, но сейчас все равно. Гаишники во дворах редкие гости, к тому же машина ментовская, мигалки за стеклом, не заберут.

Галчонок притих, в окно пялится, ни звука не издала. Понимаю, самому страшно до жути. Нет, это не тот страх, пробиравший до костей, он гораздо глубже. Неизвестность пугает похлеще всех известных миру страшилок. Конечности немеют, в горле ком… Нужно собраться! Вот же тряпка! Ее даже дома может не быть. Сам хотел увидеть, а теперь что? На глаза попадается тоненький силуэт в зеленом пальто. Я бы узнал его из сотен тысяч. Она… Моя Аленка… Сидит на детской площадке с книжкой в руках. Светлые волосы в хвост собрала, плечи сутулит. Сколько раз я ей говорил, осанку нужно держать прямой, спина заболеть может…

– Алена… – Даже не осознаю, как ноги несут навстречу. Машину, кажется, на сигналку запереть забыл. – Одуванчик… – Оборачивается. Как же она красива, ничуть не изменилась. Все та же девочка, в которую я влюбился еще студентом. Нет. Только не слезы на глазах. Невыносимо видеть. – Мой одуванчик… Только не плачь. – Я сгребаю ее в охапку что есть сил. Едва на ногах стоит, руки на плечи опустила, дрожит. Как же я долго этого ждал… Ни слова выдавить не могу, да и что говорить, она сама все знает. Уверен, что знает, иначе бы не плакала сейчас, не жалась так.

– Гриша… Что ты тут… – не успевает договорить она. Тело тяжелеет. Обморок. Я держу, ни за что не выпущу. Она моя, всегда была моей.

– Мамочка! – отрезвляет меня детский голосок. Мальчонка, года четыре, подбегает, за руку Аленку трясет. – Мама! Мамочка, что с тобой? – теряется, на меня глазенки поднимает. Боги, как же он похож на Люську, только волосы светлые. – Дяденька, что вы с моей мамой сделали?

Шок. Другими словами не опишешь. Да, я знал, что у Аленки есть сын, слышал его голос по телефону, но это сходство, возраст… Мы не планировали, а что, если? Этот мальчик мой?

– С ней все хорошо, не переживай. Это просто диффузное снижение мозгового кровообращения. Она потеряла сознание, обморок, – выдаю я первое, что приходит в голову. Что я несу? Он еще совсем маленький, чтобы понимать такую чушь. Мысли путаются. Неужели у меня действительно есть сын… Мой сын? Изнутри ломает, но нужно держаться, не напугать. Не так я представлял нашу встречу с Аленкой. Но это лучшее, что могло произойти, лучик надежды, мой путь к свету. Главное, все не испортить. – Я… Я Гриша, друг твоей мамы. С ней все будет хорошо. – Укладываю жену на скамейку, ноги кверху приподнимаю. Должно помочь, не мог перепугать. Или мог? Идиотизм! Это азы физиологии, каждый школьник знает. – Так кровь быстрее прильет к мозгу, и она очнется.

Мальчонка с любопытством наблюдает, но оборону держит, настоящий защитник растет.

– Если мама не очнется, я позвоню дяденькам полицейским! – Он достает телефон, набирает 102. Умный пацаненок, быстро сообразил. Точно мой, иначе быть не может.

– Егор, не нужно никуда звонить, все хорошо, просто голова закружилась, – подает голос Аленка. Глаза открыла, бледная, дрожит, но улыбается, старается улыбаться, пугать малыша не хочет. – Давайте поднимемся в квартиру…

– Я помогу. – Подхватываю ее под поясницу, но она не позволяет, глаза в асфальт опустила. Все не так. – Алена…

– Не нужно, Гриша, пожалуйста. – На ресницах блестят слезы. Сколько же боли я ей причинил, смотреть на меня не может. Под землю готов провалиться, но такая роскошь непозволительна. Я виноват перед ней, сам знаю. Но этот мальчик, наш мальчик! Это наш шанс все вернуть. Кольца на пальце нет, значит, не замужем, хоть Афанасьев и говорил, что у нее другая семья. Если существует какой-никакой муж, то гражданский, а это не значит ровным счетом ничего. Мы должны попробовать. Она простит, сможет простить, хотя бы ради нашего сына. – Пойдемте, на нас и так все смотрят.

До боли знакомый подъезд, лифт, пятнадцатый этаж. По телу дрожь пробегает, как только на глаза попадается номер 245. Вот она, квартира, в которой мы были счастливы, проживая каждый божий день.

– Мамочка, ты холошо себя чувствуешь? – спрашивает мальчуган. Совсем малявка, «р» не выговаривает, но видит, что с мамой что-то не так, понять пытается.

– Конечно, солнышко. Беги в комнату, поиграй, нам с дядей нужно поговорить. Хорошо? – улыбается она, в лоб целует. Егор на меня косится, но слушается, маме перечить нельзя. Она лучшая, всегда была самой лучшей, а вот я тот еще идиот… – Чай? Я поставлю чайник…

Нервничает, пальто на пуфик бросила, взгляд так ни разу не подняла.

– Алена, постой, – останавливаю ее я у самой кухни. – Почему ты не сказала? Я знаю, как вас подвел, тебя, нашу дочь… Но Егор… Он мой сын.

– Нет, Гриша. Егор не твой сын, – отвечает она.

– Чушь это. Мой! Он копия Люськи, и возраст! – Мотаю головой. Нет, не верю, врет! Ему года четыре, она не могла так скоро найти себе кого-то. Не после смерти дочери. Она не из тех женщин, которые смогут изменить, предать все, что есть. Но я понимаю. Она защищается, все это время меня не было рядом. Я не смог защитить галчонка, подвел ее… Но сейчас я здесь, я докажу. – Сколько ему? Четыре с половиной?

– Нет. Ему еще нет четырех. Через месяц исполнится, – отвечает она шепотом. – Пожалуйста, только не кричи, ты его напугаешь. – Все не сходится, это какая-то шутка. Голова закипает. Я провел в психушке пять лет, наш сын должен быть старше… Она не могла, не верю, не могу поверить. – Я заварю чай…

Иду за ней, как в тумане. Этот мальчик был надеждой, лучиком света, а выходит… Что из всего этого выходит? Что моя жена изменяла мне? Документы о разводе она подала только через год после суда. Нет. Я знаю ее как никто другой, она не могла. Чистейший ангел во плоти, в чем-то наивная, доверчивая… Девочка, которая верит в любовь в прогнившем донельзя мире. Она любила меня со всеми плюсами и минусами, принимала таким как есть. И сейчас любит. Я вижу это в каждом движении, отведенном взгляде. Может быть, я все еще в психушке? Может быть, все это и есть мой собственный делирий, и никаких пропавших детей нет, а я настолько спятил, что не отдаю себе отчета в том, что происходит на самом деле?

– Если не я его отец, тогда кто? – Нервы не выдерживают. Нужно мягче, спокойнее, она и так на грани истерики, но сил нет. Я начинаю выходить из себя, злость закипает. Убить готов, не ее, того придурка. Но от самого себя становится страшно. Я не был таким, никогда. Что они сделали со мной в этой чертовой больнице? – С кем ты спала, пока еще была моей женой?

– Не смей! Ты не можешь, я не заслуживаю. – И вот она уже плачет. Не выношу ее слез. Стыдно, как язык повернулся? В морду бы себе дать, да только не исправит это сказанного. – Зачем ты пришел? Это мой сын, только мой, и все!

– Прости… Одуванчик, – обнимаю сзади, вырывается, но не позволяю уйти. Не отпущу, в ушко целую. Ей всегда нравилось, да и сейчас притихла, не шевелится, только носом шмыгает. – Ты не заслуживаешь и никогда не заслуживала. Прости дурака. Девочка моя любимая…

– Я не знаю, кто его отец, как и кто та женщина, что его родила, – шепчет она еле слышно. – Я усыновила его три года назад. Прошу тебя, не говори так громко. Он не знает. Егорка мой сын, и я люблю его больше жизни.

– Ты усыновила его? – Ответ одурманивает. Не знаю, как на это реагировать. Егор приемный, но как же сходство? В дверях Люська пожимает плечами, смотрит на фотографию мальчонки. Дети действительно похожи. Но… У паренька ямочки на щеках. Ни у меня, ни у Аленки их нет и никогда не было, как и у Люськи. Генетика. Как я не заметил? Да и не хотел замечать. Этот ребенок мог стать лучиком света, но послужил началом конца. С душевнобольным мужем она бы никогда не получила разрешения на усыновление. Но к одиноким женщинам, потерявшим своего ребенка, комиссия благосклонна. Пазл сложился, вот только общая картинка не радует. – Поэтому ты подала бумаги на развод? А мы? Как же мы? Наша дочь. Ты убрала все ее фотографии!

– Мы? Гриш, нас нет. – Она впервые поднимает на меня глаза. – Больше нет. Мы умерли, когда погибла Люся, когда ты выкопал ее тело, когда бегал за монстрами вместо того… Ты действительно не понимаешь? Мы потеряли дочь, ты был нужен мне. Я… Если бы не Егор, я бы уже покончила с собой! Пузырек со снотворным стоял на столе, я все решила, написала прощальное письмо тебе, родителям. А потом эта газета и статья о младенце, выброшенном в мусорный контейнер! Ты хоть представляешь, скольких мне усилий стоило заставить поверить комиссию, что я буду лучшей мамой для этого мальчика! Он спас меня, и я сделала все, чтобы спасти его. И делаю. Через месяц у меня свадьба. У Егора будет полная семья, которую он заслуживает. – Она замолкает, и я вижу, что хочет сказать что-то еще, но не может. Она к этому давно готовилась, каждый раз не решаясь. Я сам заставил, вытряс всю боль наружу, стоило мне сюда прийти. – Я любила тебя, Гриша и сейчас люблю, но нас больше нет, как и нашей дочери. Мы должны жить дальше. Я нашла свой смысл и искренне желаю, чтобы ты нашел свой.

– Ты с ним счастлива? С тем человеком, за которого собираешься замуж? – Грудную клетку разрывает. Следак был прав, прийти сюда было ошибкой. Я в очередной раз причинил боль женщине, которую люблю. Эгоист, я даже не представлял, через что ей пришлось пройти, пока я отлеживался в психушке. Аленка сделала нечто прекрасное, на что у большинства людей не хватило бы сил. Она не сдалась после всего пережитого, посвящая себя совершенно чужому пищащему комочку, ставшему родным. – Я его знаю?

– Нет. Он хороший человек, заботится о нас. Любит Егорку, – вскользь отвечает она. – Нам хорошо с ним. Прости меня, Гриша. Я…

– Глупенькая, – мягко целую ее в лоб. – Тебе не за что просить прощения, это все моя вина. Какое-то время поживу у Афанасьева, пока идут поиски. Если тебе что-нибудь будет нужно… Хоть что…

– Я знаю, Гриша, спасибо. Он оставил адрес, – кивает Аленка, глаза в пол. – Это и твоя квартира, ты можешь остаться здесь. Переезд займет пару дней. Слава давно хотел, чтобы мы перебрались к нему, но я была… – Она замолкает. Была не готова, вот что хотела сказать. Оно и понятно, это ее дом, и навсегда им останется. Все та же чистая, наивная девочка. Но от этого еще больнее. Раньше она видела во мне благородного рыцаря, теперь все иначе. Неужели она действительно думает, что я могу выгнать их с сыном из своего жилья? – Мы продадим квартиру, если ты захочешь. Все будет по закону.

– Нет, выбрось эти мысли из головы. Я никогда так не поступлю. К тому же после завершения дела я вернусь в больницу, а дальше подыщу что-нибудь. Тебе не нужно об этом переживать.

– Мы хотели выпить чаю. – Всплескивает руками, чтобы скрыть смущение. Мотаю головой, к себе прижимаю. Ей неловко, как и мне сейчас. Не стоит продолжать, сделаем только хуже.

– Мне пора, я был рад тебя увидеть.

– Возьми. – Сует мне пятьдесят тысяч в карман. Это не откуп, хочет помочь, знает, что денег у меня нет. Она и попрошайкам всегда помогала, что говорить о бывшем муже. – Пожалуйста, возьми.

– Нет, Ален, не нужно, – мотаю головой я. Но в такие моменты ее стойкости любой может позавидовать. Не сдается. – Спасибо, я отдам.

– Те пропавшие девочки, – осторожно спрашивает она. Ей страшно узнать правду, страшно вспомнить прошлое. Но своим приходом я и так вернул ее в тот самый кошмар, который она отчаянно пыталась забыть. – Это дело связано с… Люсей?

– Да. Следователь считает, что да. Мы нашли одну из девочек, сегодня. Она жива.

– Ты нашел? – Голос дрожит, но она уже знает ответ. Если бы не этот факт, Афанасьев не отпустил бы меня к ней. – Найди вторую… Если кто и сможет, то это ты.

– Алена, – опускаюсь на колени я. – Я должен был спасти нашу дочь. Прости меня.

– Она с тобой? Ты ее видишь? – Я киваю, но выдавить ни слова не могу. – Она такая же, как была? Или старше? Сейчас она тоже здесь?

– Да. Ей все еще семь, и она ничуть не изменилась. Любит рисовать, постоянно поет, – улыбаюсь я, глядя на галчонка.

– Передай ей, что мама очень сильно ее любит, – почти не слышно, проглатывая слова, произносит она. – И пусть заботится о тебе, она всегда о тебе заботилась, о нас… Хоть и была совсем маленькой.

– Она знает.

Дверь в прихожей открывается. Аленка поняла, кто пришел, отстраняется от меня, виновато взгляд отводит. Значит, женишок.

– Алена, Егорка, я купил роллов. Твоя любимая «филадельфия» и острый соус, – раздается мужской голос. Не ошибся. Кулаки сами сжимаются. Не любит моя жена роллы, никогда не любила! Ни черта этот придурок ее не знает. Вот же! Нужно держать себя в руках. – Милая, у нас гости? Добрый день, Вячеслав, а вы…

– Слав, это… – теряется жена. – Это Гриша, мой бывший муж.

– Приятно познакомиться, – протягивает руку мужчина. Нужно бы ответить, но гордость не позволяет. Молча стою как истукан, в камень остается превратиться. Высокий, лет 40, плюс-минус, светлые волосы. Дорогие часы говорят о статусе, но одежда простая, поношенные джинсы и свитер. На секунду закрадывается сомнение, что Егор может быть его сыном, но нет. Никаких ямочек на щеках. Мы не встречались прежде, первое впечатление производит неплохое, но я на подсознательном уровне его ненавижу. – Алена говорила, что вы помогаете следствию в поисках детей? Трагическая ситуация, особенно если учитывать все обстоятельства. Соболезную вашей утрате.

– Да, разумеется, – киваю. – Алена. Мне пора, спасибо за чай. Рад был тебя увидеть.

Остается молча уйти. Давно пора было, до прихода этого… козла. Мальчонка из комнаты нос высовывает, Люськиной комнаты. Любопытный. Всегда хотел, чтобы у нас родился еще один малыш. Решили не спешить. Наверное, это и стало нашей ошибкой.

Глава 9

Моя реальность

Не помню, как вышел из квартиры, как оказался в баре, просаживая деньги, которые дала бывшая жена. Афанасьев наверняка в бешенстве, наряд на мои поиски отослал. Мне дорого обойдется такая выходка, но, кроме бутылки скотча и маленькой баночки газировки, меня сейчас мало что волнует. В голове картинкой застыл разговор с Аленкой, каждая фраза, движение, взгляд, а дальше пустота. Слишком часто начал выпадать из реальности, может, стоит обсудить это с доком? Стоп! Что-то всплывает, я прошелся ключом по крылу машины Вячеслава. Серебристый «Порш Панамера», припаркованный возле подъезда. Или я что-то надумал? Откуда я могу знать, какая у него машина? Район у нас новый, в хорошем расположении, но среднестатистический, на люксовых автомобилях не ездят. Дьявол! Брелок! Я видел брелок «Порше» на столике в прихожей. Я действительно сделал это. Глупость, но гордость за содеянное возрастает, к тому же градус сказывается. Он еще легко отделался. Самому страшно признаться, но я готов был его убить. Если бы жены и Люськи не было рядом.

Так, а где Люська? Я не видел ее, как ушел из квартиры. Что, если она решила остаться с мамой? Нет. Если бы могла, то давно бы поселилась в нашей квартире. Психиатрическая больница не самое завидное место, к тому же папаша со съехавшей кукушкой. Нас что-то связывает. Научных объяснений этому нет. Квантовая механика, изучающая законы движения микрочастиц, до сих пор пытается объяснить феномен призрака, доказать его существование. Но успехов, увы, с этим пока нет. Тут два варианта, либо возрастное ограничение бара 18+ работает не только для людей, но и привидений, либо я настолько пьян, что мозг не способен к восприятию фантастически-иллюзорных образов.

– Григорий, – раздается женский голос за спиной. Неужели Аленка пришла за мной сюда? Однажды ей приходилось забирать меня пьяного из бара. Забавная тогда вышла ситуация. Надежда загорается искрой и тухнет, как только оборачиваюсь: лейтенант Мельник. – Да, Макаров… Я тебя по всему городу ищу.

– Что ж, нашла. Выпьешь? – усмехаюсь я, опрокидывая стопку. – Нет, разумеется, нет, ты на службе. А я выпью. Имею право, заслужил.

– Жена не приласкала? – ерничает она. Эта женщина начинает выводить меня из равновесия, и опять этот чертов кулон! – Извини. Неуместная шутка. Бывшая жена.

– Бывшая, – выдыхаю я. Нет, погорячился, она меня выбешивает. Зараза, но красивая. Кожаная курточка с приоткрытым замком грудь подчеркивает. И что она ко мне прицепилась? – Что тебе надо? Афанасьев отправил? Я занят, барышень клею. Не видишь, свободу праздную! – Машу рукой бармену, указывая на двух сидящих за соседним столом девушек. Хотя нет, скорее дам, лет под 50. Но больше никого подходящего в баре нет. Парочка мужских компаний, влюбленные и три малолетки в коротких юбчонках, которым еще и 18 нет. Точно не мой уровень, как их вообще пустили? – Мартини тем красоткам!

– Ему хватит, – останавливает Мельник, ксивой тычет в молоденького паренька с аккуратной бородкой. – Собирайся, отвезу тебя в квартиру. Или лучше мне тебя арестовать?

– Арестуйте, товарищ лейтенант, – протягиваю руки. Злится, за ухо хватает. Болевой прием, унизительный. Как школьника меня чихвостит. Но и я не сдаюсь. – Люблю, когда мной такие женщины командуют, особенно если плетка в руках!

– Придурок ты, Макаров, – качает головой брюнетка. – Поехали, пока я тебя действительно с твоими красотками не арестовала. Они тебя с радостью отшлепают. Оплата почасовая, желание клиента закон.

А она права. Дамочки уже глазки строят, бокалы поднимают. Колготки сетчатые, обтягивающие платья с вырезом и боевой раскрас. Если они здесь не по работе, то точно в поисках новой жертвы. Сложно не признать, Мельник меня спасла. На сегодня действительно достаточно, только ночи в обезьяннике не хватало.

– Ключи давай, – протягивает руку. Пьяным я бы за руль и сам не сел, но уступать не хочется. К черту! Не в том состоянии, чтобы спорить. Подчиняюсь. А она действительно хороша, но та еще заноза. Как Афанасьев ее терпит?

Через 20 минут на месте. Алкоголь начинает отпускать, голова гудит. Мельник по-хозяйски на кухню шмыгнула. Чувствует себя как дома. Может, между ней и следаком что-то есть? Молодая, красивая. Нет, на Афанасьева мало походит, устав не позволяет. Мужик порядочный. Впрочем, эта особа не робкого десятка, берет, что захочет.

– Крепкий чай, – появляется в гостиной с кружкой в руках. Не ожидал. Я ей интересен, заботиться о ком-то не входит в ее привычки. Или это маска? – Пей, лучше станет. Не хватало, чтобы Афанасьев тебя в таком состоянии застал. Обоим по первое число вставит. – И все же не маска, о своей шкурке переживает – значит, следить за мной входило в ее обязанности, упустила. Прокол, теперь исправляет. – У меня на лбу картина Да Винчи? Что пялишься?

– Ты красивая, – пожимаю плечами я. – Не привыкла, что на тебя мужики пялятся? – Легкая улыбка на губах говорит лучше слов. Я ее смутил. Эта помощница мне симпатична с самой первой встречи в психушке, глупо отрицать очевидное. Алкоголь – мой враг. Все чувства обнажены. Давно с женщиной не был, думаю совсем не о том – как шестнадцатилетний пацан, иначе не скажешь. – Переспим?

– Макаров, ты ничего не перепутал? – скрещивает руки на груди она. Мое предложение ее не оскорбило, от комплимента смутилась больше. Тут скорее интерес, игра. Но спать со мной она не намерена, во всяком случае, пока, демонстрирует это каждым движением – от сморщенного носа до нервно сведенных пальчиков ног. Жаль. Было бы отличное завершение чокнутого денька. – Лучше пей свой чай, таким большим мальчикам не стоит говорить все, что приходит в голову. В челюсть прилететь может.

– Да брось, ты сама спрашивала меня о жене. В прошлую нашу встречу. Не прикрывайся работой. Люблю ли я Аленку – не имеет никакого отношения к делу.

– Что спрашивала? Это шутка? – На лице брюнетки недоумение, а до меня начинает доходить… Кажется, у меня отмечаются слуховые галлюцинации. Раньше такого не было, если не считать, что я годами разговариваю с призраком дочери. Но это другое, то, что ставит под сомнение восприятие моего внутреннего мира. – Какое мне может быть дело, любишь ты свою бывшую или нет?

– Ты заходила в прошлый раз. Мы пили кофе, разговаривали. Я пошел тебя проводить. В прихожей, кажется… – Пытаюсь составить картинку, а вместо этого выходит набор слов. Кофе… Черт! Все дело в кофе. Из-за отмены лекарственной терапии и стимуляции нервной системы вышел кратковременный сбой. Вполне объяснимое явление, такое можно встретить даже у вполне нормальных людей. Неловко вышло. Особенно если учитывать мое предложение «переспать».

– Ты не думал позвонить доку? – спрашивает она. Может, и стоит, но это только подтвердит поставленный диагноз. А я все еще хочу выйти на свободу. – Так, к сведению, я действительно заходила, и мы пили кофе. Затем я ушла, а ты сполз по стенке вниз. Понятия не имею, что творится у тебя в мозгах, но это занимательно. К тому же твое общение с дочерью. Это интригует. Но не обольщайся, я знаю, кто ты. Так что пей свой чай и выспись сегодня. Либо ты нам помогаешь, либо возвращаешься в психушку. Все просто.

Афанасьев нервно повел бровями, постукивая карандашом по столу. Подозреваемый третий час повторял одно и то же. Он ничего не знает о пропавших детях и облил дверь керосином в отместку за увольнение. Дерганый парнишка, детдомовский. С руководством отношения с самого начала не заладились. Проработал меньше года, а тут деньги из кассы пропали. Повесили на него, хоть и божился, что не брал. Уволили, долг из зарплаты вычли. Обозлился, дверь поджег. Не умеет иначе. Три раза сбегал из интерната, пока маленьким был – били, затем сам бить начал. Дважды за разбой арестовывали, один за кражу, все по малолетке. Портрет преступника, сел бы рано или поздно. Но это мелко все. Да и молодой слишком, пять лет назад парты давил. Не причастен он к похищению, тратим время. Но допрос осложнился пристальным вниманием подполковника Кириллова, личный интерес начальства. Вцепился в паренька клещами, еще капля, и пытать начнет.

– Роман Михайлович, – показалась в дверях голова Шурика. Глаза круглые, не ожидал высшее начальство в допросной увидеть. – Товарищ подполковник, капитан. Алиби Сорокина подтвердилось.

– Подтвердилось, значит?! – поднялся Аркадий Петрович, по столу руками ударил. – Кто подтвердил?! Дружок такой же детдомовский? Знаю я их, к стенке покрепче прижмешь, сразу расколются. Этот гаденыш знает, где моя племянница…

– Так там, – промямлил Шурик, – алиби проверенное. Подозреваемый на работе был, в торговой сети. В день похищения детей была его смена. Камеры подтверждают, со склада не отлучался. Там у них пропуска, просто так не выйдешь.

– Олухи! – Кириллов покраснел, сжимая кулаки. – Афанасьев, ты кого мне притащил? Я тебя еще раз предупреждаю, не найдешь мою племянницу вместе с этим утырком, склады будешь разгружать. Где этот твой Макарин? Может, мне его вместо тебя на работу устроить?

– Макаров, – вздохнул Роман, выдавая первое, что пришло на ум. Не хватало еще, чтобы начальство узнало, что псих их без присмотра разгуливает. – У него прием у психиатра.

– В больнице не находился к психиатру? Я его не для того вытаскивал. Чтобы с утра здесь был! – разозлился подполковник. Нервы сдают, подруга племянницы сейчас с родителями, брат каждый день телефоны обрывает. Сказать нечего. Единственные зацепки и те со слов экстрасенса со справкой о невменяемости. – Ладно. Заканчивай с этим… У меня своих дел навалом.

Афанасьев достал из папки пустой лист, подложил подозреваемому: начальник прав, пора заканчивать. Ко всему прочему так и неизвестно, где Макарова носит.

– Пиши.

– Что писать, начальник? – развел руками бритоголовый паренек. – Я ничего не делал! Не повесите, не трогал я детей!

– Не беси меня, Сорокин! Кафе поджег, девочка едва не погибла. Излагаешь, как все было, где керосин взял, кто помогал. В подробностях пиши, может, условкой отделаешься. И давай без глупостей, если не хочешь, чтобы тебя как соучастника похищения посадили. С твоим послужным списком на пятнашку загремишь.

Афанасьев вышел из кабинета, жестом подзывая Шурика.

– Сделал, что я просил?

– Да, я поднял архив. Здесь все личные вещи Макарова, которые были изъяты при задержании, включая блокнот, – кивнул парнишка. – А зачем вам?

– Не знаю пока. Чутье. Просмотреть хочу. Есть кое-какие мысли.

– Роман Михайлович, я тут… – промямлил Шурик, не решаясь продолжить.

– Говори уже, что, как девчонка, мнешься!

– Я думал, почему они оставили в подвале Вику Тарасову. Один возраст, пол, состояние семей. Это нелогично. – Парень достал фотографии, протянул капитану: – Люся, дочка Макарова, копия Вероники Кирилловой. Вторая девочка светленькая. Это может быть важным. Портрет преступника, нас такому учили. Если расширить базу за пять лет, можно сравнить с другими похожими случаями. Мы могли что-то упустить.

– Займись этим, – одобрил начальник. – Девочка заговорила?

– Нет еще, с ней работает психолог, но родители передали ее рисунок. – Помощник протянул сложенный лист.

– И что это? – удивился Афанасьев, разглядывая картинку с монстром, отдаленно напоминающим описание Макарова. – Вот ведь…

– Вика видела это? – Шурик плечами пожал. – Все интереснее и интереснее… Так самому недолго в психушку загреметь. Займись делом, я еду домой.

Глава 10

Дионеи

Первый час ночи, следак давно уже должен был быть дома. Забавно выходит. Я, как мальчишка, ждущий родителей со школьного собрания, побаиваясь ремня. Мельник, вероятно, наябедничала о моем непродолжительном запое, или нет? Не уследила, влетит не меньше, свою красивую шкурку она ценит, значит, промолчала. И все же где его носит? Нашли вторую девочку? Нет, уверен, что нет. Даже если Вика заговорит, им ее не найти… Дионеи осторожны, умеют заметать следы. Я знаю, как их вычислить, но для этого мне нужен Афанасьев! Сейчас он попросту тратит время, которое осталось у Ники, на бумажки. Так ничего не выйдет. Эта девочка – мой билет на свободу, будет жаль, если она умрет…

– Как встреча с женой? – Афанасьев появился на пороге со старой коробкой в руках. Молчу, постукивая костяшками пальцев по столу. – Ясно. Значит, голубцов не будет. Опросили подозреваемого с керосином. Не думаю, что он вообще причастен к похищению девочек.

– Тик-так, тик-так… – После минутной паузы размеренно выдаю я. Роман от удивления брови приподнял.

– Будешь отчитывать за то, во сколько я домой прихожу? Не припомню, чтобы женился на тебе. Может, еще носки постираешь да борща приготовишь? – Неудачная шутка, сам понимает. Время – сейчас единственное, что имеет значение. – Проехали. Сам знаю, счет идет в лучшем случае на дни. Пиво?

– Нет, – мотаю головой. Хватит градуса с меня на сегодня, полчаса назад отпустило. Афанасьев, несмотря на отказ, достает из холодильника две бутылки светлого, выкладывая из кармана детский рисунок. – И что это?

– Это у тебя спросить нужно. Вероника нарисовала, – вздыхает он. Поверить в весь тот бред, что я несу, не так просто, это ломает изнутри. Заставляет переосмыслить истины, внушаемые с рождения. Не завидую, сам проходил, вот только отличие одно, меня никто не хотел слышать. – В коробке твои записи пятилетней давности, я их просмотрел. Шифры, зарисовки, сам черт ногу сломит пока разберет. Макаров, чтоб тебя… Я хочу понять. Дионеи, так? Расскажи мне о них.

– В соседнюю палату решил загреметь? – усмехаюсь я. Он хочет сохранить рассудок, пытается мыслить трезво, найти в моих словах логическое объяснение. Но его нет. Здесь одна дорога. Чем глубже погружаешься во все это безумие, тем сложнее выбраться из него.

– С соседом уже знаком, готов рискнуть, – отвечает сухо. Серьезный настрой. – Так, почему дионеи?

– Не знаю. Название понравилось. Венерина мухоловка. Ты видел эти цветы? Красивые, яркие, манящие, но при этом они хищники, – пожимаю плечами я. – Это девушки, вернее, они способны принимать женский облик. Послушай. – Я встаю, начинаю наматывать круги по кухне. Тесно, десяти квадратов нет. Нервная система возбуждена до предела. Впервые за все это время меня действительно хотят услышать. – Монстры… Они существуют. Прячутся среди нас. Могут ходить на работу, обедать с нами в одной столовой. Мы живем с ними под одной крышей веками, не подозревая об этом.

– Едрить твою налево, Макаров! Какие еще монстры, живущие с нами под одной крышей?! Моя бывшая жена, конечно, выпила из меня все соки, детей за границу увезла, но поверь, она человек. Самый обычный человек с очень непокладистым характером.

– Так, может, твоя жена ветал? – шучу. Насмотрелся на названия чудищ, вот и пригодилось. Впрочем… Зря, так я только сильнее убеждаю его в своей невменяемости. Он действительно хочет понять. В изоляции от нормальных людей забываешь, как нужно себя вести.

– Глупая была идея, – качает головой Афанасьев. – Так, ладно, я устал. Завтра поговорим.

– Стой! Мифология, легенды, фольклор – все они говорят, что детей похищают на протяжении веков. В греческой мифологии Ламия – дочь Посейдона и Гекаты. Ламия была возлюбленной Зевса, за это Гера убила ее детей, а ее саму превратила в безумного зверя. С тех пор Ламия отнимает младенцев у матерей и после пожирает их. Черная Аннис известна каждому британцу. Плакальщица – мексиканцам. Наша Баба Яга зажаривает малышню в печи. Разумеется, все это в десятки раз гиперболизировано. Но в каждой стране, культуре есть своя история, и все они схожи только в одном. Дети. Ты же мент! Сколько малышни ежегодно пропадают бесследно?! Нет! Разумеется, не в каждом из этих случаев виноваты монстры. Даже не в 1:1000. Но! Дьявол! Эти твари существуют. Я видел их своими глазами!

– Предположим. Значит, по-твоему, они пожирают детей? – Кремень, держится. Не единому слову не верит, но старается разобраться, слушает. Не хочет пропустить важную информацию в бреде душевнобольного.

– Нет. Думаю… Они их обращают. Возможно, не все дети могут переродиться. Поэтому они бросили Вику в подвале. Она не подошла им.

– Этому есть простое объяснение. Профайл преступника. Девочка не подошла им по определенным критериям, цвету волос, глаз, группе здоровья, в конце концов… Да что угодно. Но в одном ты точно прав, целью действительно была Ника, – отвечает следак. – Они похожи с твоей дочерью. Один типаж.

– Нет… Нет! Здесь другое, – перебиваю я. Голова гудит, я знаю, о чем говорю. Не могу объяснить, слишком мало переменных. Афанасьев опытный следак, немало дел раскрыл. В 99,9 % так и есть. Теория вероятности в действии. Но в этом конкретном случае составляющих гораздо больше.

– Ты сказал о перерождении. В фигуральном смысле этого слова? – поднимает глаза он, но я молчу. Ответ не понравится. Значение прямое. – Ясно… Поэтому ты раскопал могилу? Чтобы она не воскресла? Так?

– Огонь – единственное, что может очистить тело и освободить ее. Наверное. Во всяком случае, я так думал. Если бы вы не помешали… Это был мой долг перед ней! Я не успел спасти ее, но не мог позволить ей стать одной из них.

– Ты настаивал на кремации. Алена Игоревна была против, – пролистывая бумаги, подтверждает он для себя. Костяшками пальцев по столу постукивает. – Хочешь сказать, что твоя дочь…

– Это уже не моя дочь! Но если вопрос в том, пуст ли сейчас гроб моей малышки, ответ да. Думаю, да.

– Это серьезное заявление. Ты осознаешь, что все, что ты сейчас сказал, можно проверить? Это далеко не самая приятная процедура, – неторопливо делая глоток, произносит Роман. Пристально на меня смотрит. Неужели действительно собрался эксгумировать тело семилетней девочки?

– Алена никогда не даст разрешения, – сухо отвечаю я. Вопрос злит. На что он рассчитывает? Решил, что я позволю разворошить могилу дочери, чтобы доказать свою правоту? Глупо, нелогично. Ограниченная дееспособность. Я не имею права принимать подобные решения. Он не может этого не знать. Или это проверка, пойду ли я на попятную? Тоже нет. По взгляду вижу, не блефует. На лице ни одна жилка не дрогнула.

– В деле открылись некоторые обстоятельства, которые позволяют мне затребовать эксгумацию без согласия родственников. Я спрошу тебя еще раз, ты уверен, что тела твоей дочери нет в гробу? – хладнокровно повторяет вопрос Афанасьев. Он не идиот, чтобы запрашивать документы на подобную процедуру, основываясь на словах психически больного, – ни один судья под этим не подпишется. Он хочет провести повторную судмедэкспертизу. Мы нашли девочку, значит, в деле открылись новые обстоятельства. Весь этот разговор фарс. Он хочет понять, как сильно я сам верю в то, что несу. Решение уже принято.

– Да, я уверен. Дионеи забрали ее. Моей девочки там нет.

– Хорошо. Утром едем в участок, ложись спать.

С самого начала день не задался. Голова раскалывается, на стену лезть готов, давно у меня такого похмелья не было. Впрочем… Дело не в похмелье. Полдня бумаги собирали. Хвостом за следаком бегал из кабинета в кабинет, как собачонка, двери сторожил, и вот мы на месте. Пять лет не был здесь. Техника, рабочие, судмедэксперт. Дочка с вечера так и не объявилась. К лучшему. Не стоит ей на это смотреть. Как и Аленке. По закону ей обязаны были сообщить. Но она не выдержит, не во второй раз. Только бы ее новому хахалю хватило мозгов не пустить ее сюда, пусть останется дома, возьмет ведерко мороженого, посмотрит дурацкий мультик вместе с сынишкой. В конце концов, тихонько поплачет в подушку, как делала это весь месяц, пока шли поиски. Все лучше, чем быть здесь.

– Да, Макаров, не ожидала. Эксгумация дочери? Выкопать тело своего ребенка. Даже меня в дрожь бросает. – Мельник. Значит, она тоже здесь. Плевать, пусть и дальше пытается поддеть. Все лучше, чем неловкое молчание после моего предложения о сексе. – А ты страшный человек, если пошел на такое, чтобы убедить Афанасьева в существовании мистических существ. Не хотела бы я столкнуться с тобой в темном лесу.

– Товарищ лейтенант, все сказали? – Ведь намеренно выводит из себя, так и придушил бы. Она лучше меня знает причины проведения судебной процедуры, но не унимается. Ядом брызжет. Не мог, что ли, Афанасьев Шурика вместо нее притащить?

– Ты же понимаешь, чем может все это закончиться? – пожимает плечами она с наигранным безразличием.

– Сложить два и два легко. Если останки Люси все еще в гробу, это будет означать, что все мои рассказы – бред умалишенного.

Улыбка сама соскальзывает с губ. Как я могу улыбаться в данной ситуации?! Что со мной не так? Но разве справка из стационара изначально не должна давать ответ на этот вопрос?

– Интересно другое, что будет, если тела моей дочери там нет? Что тогда? Что ты сделаешь? Перевернешь годами устоявшееся мировоззрение и под ручку с Афанасьевым начнешь гоняться за монстрами? Нет, разумеется, нет. Ты не находишь это забавным? Именно мой бред помог найти место похищения, привел вас к ребенку. Но этого недостаточно. Пустой гроб мало что изменит, как и наличие в нем моей малышки. Пока я полезен, я вам нужен, и неважно, какие тараканы ползают в моей голове.

– Тебе это нравится. Так? Ты уверен, что тела нет, поэтому так спокоен. За время нашего разговора у тебя ни одна мышца на лице не шевельнулась. – Лейтенант смотрит прямо в глаза. Вот же черт, она права, мне это нравится. – Макаров, тебя самого не смущает такая уверенность? Подумай, откуда ты можешь знать? Пару дней назад ты сомневался в реальности призрака дочери, а теперь…

– Готово! Вытаскиваем! – раздаются голоса разнорабочих.

Из-под земли появляется совсем маленький деревянный гробик. Сердце замирает, по телу холод, вдохнуть не могу. Сам не ожидал, что будет так хреново. Жена хотела обшитый, розовый, с рюшками и золотыми вставками, в таких обычно хоронят детей. Я взял другой, строгий, дубовый. С размером долго не могли определиться, не было подходящей модели, в итоге переплатил в 10 раз, но сейчас не жалею. Земля осыпалась, грязи почти нет, а тканевый давно бы плесенью порос.

– Открываем, начальник?

– Обождите, – машет рукой Афанасьев, в нашу сторону идет. – Григорий. Там…

– Гриша… – раздается позади едва слышный дрожащий голос. – Что здесь происходит?

– Твоя жена приехала, – договаривает следак, глядя на бледную женщину в зеленом пальто.

– Алена, я все тебе объясню! – Сам не знаю, что я несу. Как я могу объяснить? – Это…

– Я знаю, что это такое, эксгумация тела нашей дочери! Мне прислали бумаги сегодня утром! Боже, Гриша! Я не могу так больше! – По ее щекам катятся слезы, руки нервно сжаты в кулаки. Ударить готова, сама на ногах едва держится. Моя смелая девочка. Она всегда была готова защитить нашу семью, дочку и даже сейчас борется, пытается собрать все силы, которые я отнял и продолжаю отнимать день за днем. – Тебя не было пять лет, и стоило тебе объявиться, как ты снова все портишь! Я ненавижу тебя… Понимаешь? Я тебя ненавижу!

– Алена Игоревна, ваш муж не имеет к этому отношения. Простите нас, я понимаю, что вы сейчас чувствуете, но это вынужденная мера. В связи с открывшимися обстоятельствами необходимо произвести повторную судмедэкспертизу.

– Вы не имеете права! Я вас засужу! Вам мало того, что вы сделали с нашей семьей? Или дело в другом? Пропавшая девочка – племянница вашего начальника, так? Подполковника Кириллова. Я вспомнила, где слышала это имя. Именно он приостановил дело Люси. Убийцу вы так и не нашли! А теперь я должна позволить раскопать могилу своей дочери, чтобы вы нашли ребенка? Нет! Я костьми лягу, но не позволю открыть ее гроб!

– Алена Игоревна, дело Люси не приостанавливали, поиски шли двадцать четыре на семь, у нас не было зацепок. Нет, не так, – останавливает сам себя он. – Простите меня, я сожалею. Мы не справились. – Он достает фотографию Ники, жене моей протягивает. Манипуляция. – Ее зовут Вероника Кириллова, и она действительно племянница подполковника. Но это обычный ребенок, маленькая девочка, ей всего семь лет. Она ходит в первый класс, занимается бальными танцами и любит рисовать котят, как любила Люся.

– Вы помните, что она любила рисовать… Это неважно! Зачем вы все это говорите мне?! – Снова слезы. Как я ненавижу, когда она плачет, об стену расшибиться готов. – Вы не можете… Не так… Вы…

– Алена Игоревна, есть вероятность, что малышка еще жива. Горе, которое вы пережили, через что вам пришлось пройти, все это не забыть и не перечеркнуть. Но эта девочка, Ника, сейчас в такой же опасности. Эксгумация тела вашей дочери может спасти ее и пролить свет на некоторые обстоятельства. Позвольте, мы с вами отойдем, и я вам все объясню, наедине.

– Нет, хотите говорить, говорите при моем муже! Или вы только используете его, как марионетку? – А вот это стойко. Я не ожидал от нее. За время, пока меня не было рядом, ей пришлось стать сильнее, увереннее. И все же муж… Она до сих пор называет меня мужем. Слова случайно слетели с языка. Но это что-то значит. Как же я скучаю по ней…

– Есть некоторые открывшиеся обстоятельства, – выдыхает Роман, на меня косится. Не хочет, чтобы я знал. По закону все бумаги подписаны, согласие жены не требуется, тут человеческое. Уважаю за это. – Пять лет назад Григорий принес тело Люси в больницу, находясь в невменяемом состоянии. Есть предположение, что болезнь вашего мужа могла быть вызвана токсином, полученным во время поисков. Я не могу разглашать более подробную информацию в рамках следствия. Но уверяю вас, Алена Игоревна, если бы был другой способ, я бы не стал просить вас проходить через все это. Позвольте мне делать свою работу.

– Хорошо, – наконец отвечает она. Бедная, она не заслуживает всего этого. – Делайте. Но на этот раз найдите того, кто виноват в смерти моего ребенка. Я прошу только об этом.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – благодарно кивает Афанасьев. – Вам лучше не видеть процесса. Позвольте, мои люди отвезут вас домой.

– Нет, я останусь здесь, – уверенно заявляет Алена, хотя сама на ногах едва держится. Как же сильно я хочу ее обнять. – Я должна быть здесь.

– Как скажете. Если вам станет плохо, не молчите.

Судмедэксперт третий раз на часы смотрит, не единственное его тело. Но ждет разрешения, не вмешивается.

– Открываем.

– Ален, – подхожу к жене я.

– Не трогай меня, – шипит в ответ. Как бы я ни хотел вернуть все на свои места, это невозможно. Она никогда не сможет меня простить.

Скрежет замков, и крышка гробика поднимается.

– Едрить твою налево, – выдыхает следак. – Какого лешего!

– Где моя дочь? – Словно из-за стены доносится голос Аленки. – Господи спаси… Где моя девочка?!

Подхожу к гробу. Люся… Нет… Этого не может быть. Я был уверен, что гроб пустой. Так, стоп. Что-то не так. Почему жена кричит? Вот же наша она, наша доченька. Все, как и пять лет назад: голубое платьишко, темные волосики, разбросанные по подушке. Розовые щеки. Розовые? Это невозможно. Теоретически невозможно! От тела должен был остаться один скелет. Голова начинает кружиться, тошнит. Я не понимаю…

– Привет, папочка, – поднимается галчонок мне навстречу. Что происходит? Перед глазами все расплывается. Мне нехорошо. Не чувствую ног, ничего не чувствую. Сверху раздаются какие-то голоса, сложно разобрать. Аленка, следак… Кажется, я падаю. Земля попадает в рот и нос. Трудно дышать. Пытаюсь подняться. Руки скользят. Я в яме. Нет. Какая яма? Это могила. Я рухнул в могилу. Люська… Темно. Почему так темно? Голоса сливаются, с каждой секундой становясь все тише. Кажется, теряю сознание…

Глава 11

Верю, не верю

Дьявол! Опять этот шум. Специфический, ни с чем не перепутать. Не хочу открывать глаза. Я в больнице. Афанасьев вернул меня в психушку? Не сходится. Мы были на кладбище, я потерял сознание, кажется, рухнул в открытую могилу. Рука ноет, пошевелить не могу. Повязка тугая. Я сломал руку? Пытаюсь приподнять. Тяжелая, движения скованные, опухла, но пальцы двигаются. Перелома нет. Обычное растяжение, ушиб – за пару дней в норму приду.

– Очухался? – раздается голос следака. На нервах, недоволен. – Вот объясни мне, Макаров, как ты умудрился свалиться в могилу?

– Где Алена? – спрашиваю первое, что приходит на ум. Не представляю, что сейчас творится с моей бывшей женой, у самого голова кругом. Составить картинку из реальных событий не выходит, слишком много неизвестных. Я видел Люську в гробу, а потом она поднялась, и дальше пустота. Мертвые не встают из своих могил, не говорят привет. Значит, дочку видел только я. Гроб был пустым, поэтому Аленка кричала… – Моя жена в порядке?

– Ей дали успокоительное и отвезли домой, – кивает Роман.

– А гроб, он был… – пытаюсь сформулировать так, чтобы еще за большего психа не приняли.

– Издеваешься? – Хороший вопрос, но нет. Сам бы хотел разобраться. Получит у меня Люська за такие шуточки. – Он был пустой, как ты и сказал, – Афанасьев нервно ходит из стороны в сторону. Лицо серое, осунувшееся, губы плотно сжаты. К делу о двойном похищении добавляется мародерство и кража тела. Неизвестных становится больше, времени меньше. Но он мне верит, хотя бы пытается, а значит, мы на верном пути. – Откуда ты знал, что ее там нет? Вот же! Хватит разлеживаться, здесь тебе не курорт! Хорошо, хоть ничего не сломал. Одевайся, пошли.

Легко сказать, одевайся, сам бы попробовал надеть куртку, когда рука не шевелится. Одно радует, помещение, которое изначально я принял за палату, обычное приемное отделение травмпункта. Но. Иррационально не признать, я испугался. Не хочу обратно в психушку, с каждым днем на свободе это ощущается все отчетливее.

– Тебя долго еще ждать? – раздается в дверях его голос. Нет, точно нет, я иду, не хочу задерживаться в этих стенах дольше, чем это необходимо.

– На кладбище. Ты сказал Аленке, что я принес тело дочери в больницу? Это так? – спрашиваю, как только захлопывается дверца старенькой «Шкоды». Глупый вопрос, кому, как не мне, лучше знать о своей жизни. Но парадокс в том, что я не помню этот отрезок времени. Док упоминал вскользь, что я сам нашел Люську, ни разу не касаясь темы напрямую.

– Пять лет назад ты принес в окружную больницу тело дочери. Кричал, что ей больно, что она плачет. Просил о помощи. Когда врачи забрали ее у тебя… – Афанасьев делает паузу, на меня косится. – На тот момент Люся была мертва более суток.

– Почему меня не арестовали? – Логичный вопрос. Я пришел с мертвым телом дочери на руках, нес какой-то бред. Членов семьи подозревают в первую очередь. Я, как никто другой, подходил под эту роль.

– У тебя был шок, экспертиза подтвердила это. К тому же на момент ее смерти у тебя было алиби. Ты был на опознании в участке и не мог совершить этого. У нас был подозреваемый, педофил. Ты всего этого не помнишь? – Смотрит прямо в глаза, понять хочет, вру или нет.

– Нет, я этого не помню. Только то, что выкопал гроб, чтобы сжечь, – отвечаю я честно. С этого момента пошел новый отсчет. Все, что было до, покрыто пеленой. – Где я нашел ее? Вы должны были установить.

– Рабочая версия: тело подбросили на детскую площадку возле твоего дома. Была найдена курточка твоей девочки. Но временные границы не сходятся, версию склеили на скотч. Ты был единственным свидетелем, но твердил про каких-то чудовищ. Тебя отпустили домой с установленной слежкой. Мы предполагали, что преступники могут выйти на контакт. Все пошло не так. После похорон ты вскрыл могилу и пытался сжечь тело, тебя задержали. Дальше закрытое заседание суда, я ходатайствовал о принудительной госпитализации. Теперь уже сам не уверен, был ли прав…

– Аленке ты сказал про токсин. Врачи что-то обнаружили при обследовании девочки? Поэтому нужна была эксгумация моей дочери? – Под действием некоторых ядовитых веществ человек фактически сходит с ума. Видит, слышит то, чего нет. Ведет себя неадекватно. Может совершить убийство, не осознавая этого… Вот только пустая могила моей малышки не вяжется с этой историей. Или нет? Вяжется. Преступник заметает следы? Но в таком случае откуда я мог об этом знать? Афанасьев злится, сам понимает, что не все очевидные детали сходятся. В баранку вцепился так, что кончики пальцев побелели.

– На слизистой оболочке Вики Тарасовой найдены следы психоактивного вещества природного происхождения. Этот препарат вызывает галлюцинации, делает человека внушаемым, в больших концентрациях может свести с ума. – Вздыхает после минутной паузы. – Макаров, черт тебя возьми! Откуда ты мог знать, что тела нет в могиле? Если бы не психушка, ты бы сейчас в следственном изоляторе сидел, а не со мной катался. – Верно говорит. Я действительно слишком много знаю. Смог найти место похищения, люк, потайную стену в кафе, девчушку… Да и сейчас, если бы не стопроцентное алиби, сам бы себе не верил. – Вот ты мне лучше сразу скажи, может, Шурик прав был – может, ты экстрасенс какой? Ну или бабка-колдунья в роду была, шаманы?

– Значит, веришь в экстрасенсов, колдунов и шаманов, но даже на минуту предположить не можешь в существование дионей? – усмехаюсь я. Звучит, как издевка, не хотел уколоть. У каждого из нас своя правда. Играть с ним в верю – не верю не имеет никакого смысла. Афанасьев мыслит шаблонно, но в его словах есть логика. Я сам не помню, когда впервые заговорил о чудищах. Влияние галлюциногена имеет место быть, как и то, что от потери дочери мне сорвало кукушку. Вот только пропавшее тело Люськи подтверждает мой бред. Не для следствия, для своей больной головы, других доказательств не нужно. Пять лет назад я не смог закончить начатое, галчонок теперь одна из них. Мой долг, как отца, – освободить своего ребенка. Что бы это ни значило.

– Не знаю я, Макаров, во что мне верить. Вот же угораздило, – хмыкает следак, головой качает. – Ладно, заедем домой, переоденешься, затем в участок. Дел невпроворот.

Дорога до дома Афанасьева много времени не заняла. Живот урчит, с самого утра, кроме пары бутербродов, во рту ничего не было. Неплохо бы перекусить, от голода уже с ума начинаю сходить. На лестничной клетке, этажом ниже, запах голубцов чудится. Стоп! Не чудится. Зеленое пальто, худенький силуэт, прижавшийся спиной к двери… И Люська! Вот куда маленькая чертовка запропастилась, осталась с мамой. Но что здесь вообще делает моя жена?

– Алена Игоревна? – удивленно окликает Афанасьев. – Давно вы здесь?

– Я… Нет, – еле слышно подает голос жена. – Я приготовила для вас голубцов и суп… Еще котлеты из ветчины с сыром, их Гриша любит. – Она поднимает на меня заплаканные глаза. – Роман Константинович, я могу поговорить со своим мужем наедине?

– Да, разумеется. – Следак открывает дверь, на меня косится, жестом жену пройти приглашает. На суровом лице, кажется, улыбка промелькнула. Странное чувство, словно впервые понравившуюся девочку в дом привел, только отцовского напутствия не хватает. – Мне нужно в участок. Вернусь через пару часов.

После всего, что произошло, визит Алены – добрый знак. Она все еще хочет меня видеть. Следаку спасибо, понятливым оказался, сразу ушел. Еще бы молчаливая неловкость на пороге испарилась, а то как подростки по разным стенкам жмемся, первым голос подать никто не решается.

– Будешь чай? – собираюсь с духом я. – Зеленого нет. Тут киоск внизу, я…

– Черный подойдет, – отвечает она, а ведь никогда черный не пила. Да и к черту, какой чай? Внутри колотит, понятия не имею, о чем она хочет поговорить.

– Пойдем. – Снимаю с нее пальто, чувствую, как она дрожит. Как же хочется обнять, успокоить…

Еще одно десятиминутное молчание, и две горячие чашки стоят на столе. Аленка за это время не шелохнулась, в одну точку смотрит. Бледная, слишком худая, ключицы из-под закрытого черного платья выпирают. В нем она была на похоронах, только сейчас вспомнил.

– Гриша, – шепчет наконец. – Она жива? Да? Люся жива?

– Одуванчик… – Что на это ответить? Нет. Наша дочь мертва, ее нет, но язык не поворачивается.

– Все это время я не верила тебе. Злилась, что тебя не было рядом, что ты не можешь принять ее смерть. Но все это время ты знал правду. Да? Ты говорил, что ее хотят забрать, поэтому ее тела нет в могиле? Значит, наша дочь жива? – Аленка падает со стула на колени, жмется ко мне, пальцами цепляется. – Гриша, миленький, скажи мне, что наша дочка жива, скажи, что она жива…

– Одуванчик, Люси больше нет, она погибла пять лет назад. – Я опускаюсь рядом, обнимая вздрагивающие плечи.

– Но могила… Могила пустая! Она… Ты говорил, говорил, что эти… Создания… Они перерождаются, да? – Безумные глаза полны боли, и говорит прерывисто, с трудом. Бедная моя девочка, что я с ней сделал. Я так хотел, чтобы она поверила, а теперь, глядя на нее, не знаю, как все исправить. – Люся так же переродилась? Она теперь одна из них?

– Я не уверен. Даже если и так, то это уже не наша девочка. Мне жаль, что… Что не успел, что не смог спасти ее. И я никогда не прощу себя за это. Но эти монстры…

– Нет, нет! Не говори так. Она жива. Все остальное не имеет значения. Вампиры или оборотни, они тоже… Если все это не сказки? Люди веками верили в легенды. Наша Люська, она просто другая, да?

Звонок в дверь. Кого могло принести? Да и к черту, не моя квартира! Но кто-то настырный, не перестает донимать. Действует на нервы.

– Алена, я открою дверь, хорошо? – Усаживаю ее на стул, вытираю ручьем катящиеся слезы. – Подожди секунду, тебе нужно успокоиться.

Дверной глазок вытягивает в пространстве дружка жены. Вячеслав… Афанасьев, козлина, сдал! Чтоб его!

– Здравствуй, Григорий, – приветливо протягивает руку он, дверь еще не успел открыть. Заходит, не дожидаясь приглашения, шанса выпроводить не дает. – Алена здесь? Мы беспокоимся, она не отвечает на звонки.

– Может, не хочет с тобой разговаривать? – злобно усмехаюсь я, руки скрестил, со стороны на главного злодея смахиваю. Чертовски довольным выгляжу, и не скажешь, что еще утром свалился в пустую могилу дочери.

– Слава… Прости, я… – С кухни показывается Аленка, растерянно сгребая со стула свое пальто.

– Ничего, я все понимаю. Мы с Егором за тебя очень переживали. – Герой-любовник помогает ей одеться, от одного вида зубы сводит, весь из себя идеальный, а самого от ревности трясет. Боится, что жена все еще меня любит, а он так, замена пустой дыры в душе. – Я нашел номер следователя, который ведет дело, он назвал мне свой адрес. Сказал, что ты здесь, и я сразу поехал за тобой. Егорка от окна не отходит, тебя ждет.

– С ним все хорошо? – испуганно пищит бывшая Алена Макарова. Впрочем, нет, фамилия у нее все еще моя, не сменила.

– Он с моей мамой, не переживай. Поехали домой, я сделаю горячую ванну, заварю твой любимый чай. Тебе нужно отдохнуть, это был очень тяжелый день, – улыбается он, сапожки ей застегивает. На месте бы придушил.

– Гриш, если ты ее найдешь, – шепчет на ухо Аленка, обнимая меня за шею. Совсем как раньше. – Пусть она живет. Неважно, кем она стала, пусть живет. Она все еще наша дочь. Единственное, что осталось между нами…

– Ален, пойдем, – настойчиво произносит Вячеслав. Жена не унимается, в глаза с мольбой смотрит.

– Пообещай, – просит со слезами. Молчу. Что я должен ей ответить? Она не понимает. Не в силах понять…

– Обещаю, – в противоречие мыслям предательски шепчут губы.

– Спасибо. Я верю тебе, Гриша… Прости, что не смогла поверить пять лет назад. Все могло быть иначе, – выходя из квартиры, произносит она на прощание.

– Отвали от нее, – выдает Вячеслав, как только худенький силуэт скрывается на лестнице. От приветливой улыбки и следа не осталось. Морду мне начистить готов, но в этом мы с ним похожи. – Ей потребовалось слишком много времени, чтобы прийти в себя после потери ребенка. Если она тебе все еще дорога, дай ей жить своей жизнью.

С трудом сдерживаюсь чтобы не ответить. Впрочем, он и не ждет, догоняет Аленку. Как же я устал… Голова раскалывается. На кухне Люська ногами побалтывает, что-то на листке черкает.

– Прости папочка, я просто пошутила. – Виновато глазенки поднимает. Пошутила она, отца едва до инфаркта не довела, когда из могилы поднялась! Надо же додуматься было. Пранк от призрака. Не ожидал, что доживу до столь современных инноваций. Мне надо поспать. Заваливаюсь на диван в грязных штанах. Афанасьев переживет, а мне необходим отдых.

Глава 12

Художница

Роман вернулся домой только под утро, вздремнув пару часов в отделении. Мешать не хотелось, мало ли, на сколько задержалась Алена. Но, судя по тому, что он сам назвал адрес ее жениху, разговор у них вышел недолгий. По-мужски он мог бы прикрыть Макарова, дать им время разобраться, но юлить, а тем более нагло врать, противоречило принципам. Не дело – влезать в чужие отношения, сами разберутся. Да и какой из него советчик? Если бы десять лет назад он сам не развелся с женой, сейчас бы не пришлось терпеть навязанного начальством гостя под своей крышей. Впрочем, Татьяна нашла бы содержательного безумца с грустными щенячьими глазами весьма занимательным подселенцем. То котенка ободранного в дом принесет, то собачонку. Сердобольная.

Он устало стащил ботинки, прошел в гостиную. Квартира не разгромлена, уже хорошо. Если учитывать все обстоятельства, такая встреча могла перерасти во что угодно. К его облегчению, Григорий мирно спал на диване, посапывая в унисон с настенными часами. Перед начальством не придется оправдываться, почему не доглядел за подопечным. К тому же с кухни манил запах домашней еды, значит, встреча прошла не так прискорбно. Не соврала Алена Игоревна, действительно голубцы. Неудивительно, что Макаров так отчаянно цепляется за бывшую жену, сам бы душу дьяволу продал за такие завтраки. Да и что теперь старому дураку говорить? Было все. Никто не заставлял семью на работу менять, надоело Тане терпеть его вечные ночные дежурства. Скандалить стали, вину друг на друга перекладывать, домой идти не хотелось. На уступки первым никто не пошел, в итоге развод. Сейчас уже поздно что-то менять. Дети выросли, сын с невестой в прошлом году знакомил. Хорошая девчонка, симпатичная, только по-русски ни слова не понимает.

На глаза картинка попадается: детский рисунок, кого ни спроси, не поверят, что тридцатипятилетний мужик рисовал. С другой стороны, призрак с карандашом в руках звучит куда менее вероятно. Комната. Нет. Скорее зал без окон или подвал дореволюционной постройки. Винтовая лестница, кирпичные стены, старинные арки и дверь с рисунком – змея, обвивающая чашу. Таких домов в Москве сотни, проверить можно, но это займет время. Нет никаких опознавательных знаков. А в том, что проверять имеет смысл, Афанасьев ни на минуту не сомневался: рисунок имеет отношение к похищению детей. Иначе быть не может. Подсознание Григория дает знаки, пусть так. Но это зацепка, которых практически нет.

– Макаров, – выдохнул Роман, толкая подопечного в бок. – Подъем! Утро уже. Объяснишь, что это такое?

Голос Афанасьева вырывает из сна. Вот незадача, мне снилось море, золотистый пляж, прибой и чайки. Люська играла в песочнице, а жена потягивала из трубочки кокосовое молоко. Мне часто снится этот сон, не помню, было ли что-то подобное… Нет. Никак не выходило уехать в отпуск. Мы собирались, но каждый раз переносили. До того, как все случилось, я взял билеты. Мексика. Да, это точно была Мексика… Хотел сделать сюрприз своим девочкам. Не успел. Разум рисовал красивую сказку, выдавая ее за действительность.

– Макаров, чтоб тебя, – ругается следак. Свет заставляет прищуриться. Действительно утро. Неужели я проспал всю ночь? Рука опухла, пальцы с трудом шевелятся. Прошло часов двенадцать, значит, обезболивающее отпустило. В травмпункте должны были выписать хоть что-то, способное унять чертову боль! – Здесь тебе не царские палаты, чтобы разлеживаться! У нас дел по горло. Еще раз спрашиваю, что это?

– Что? – Сам бы хотел знать. Тычет в меня детской картинкой. Опять Вика нарисовала? Нет. Люська… Точно Люська. Она вчера что-то черкала. Забавно, за пять лет я ни разу не задался вопросом, как нематериальная субстанция чистой энергии способна создавать нечто материальное. Глупо искать логику там, где ее быть не может. – У нее спроси… – киваю в сторону пустого стула, на котором дочка ногами побалтывает. Следак от такого предложения глаза выпучил. Леща дать готов. Но ничего не поделаешь, психи и не такое чудят. Привыкнуть должен был.

– Что это такое, галчонок? Ты там была? – Молчит, глазенки в пол. – А Ника. Она там?

– Нужно освободить ее, папочка, – произносит дочка. Голосок дрожит, не хочет говорить. Боится.

– Галчонок… Это то место? В котором тебя держали? – спрашиваю еще раз. Головой мотает. Но по взгляду вижу, узнала. Она была там, иначе бы не смогла так точно изобразить. Основное внимание привлекает старинная деревянная дверь с рисунком – змея, обвивающая чашу. «Сосуд Гигеи», в российском варианте «Чаша Гиппократа», медицинская символика. – Ты знаешь где оно? Помнишь какие-то детали? Надпись, или… Какие-то звуки. Хоть что-то…

Следак с любопытством наблюдает за моим диалогом с воздухом, не вмешивается. Люська – его единственный шанс, а я задаю нужные вопросы.

– Ты должен найти эту дверь, за ней все ответы, – очень здраво, по-взрослому выдает дочурка. – Он там. Нас приводили к нему…

Он? Почему он? Дионеи – это женщины. Не складывается. У этих тварей есть главный? Картина начинает расширяться, раньше таких переменных не было. Значит, у этих существ есть своеобразная иерархия. Голова трещит, слишком много мыслей, не успеваю собрать. Эта информация может указать другой вектор расследования. И почему Люська сказала «нас»? Она была не одна? Были еще похищенные дети?

– Галчонок, с тобой был еще кто-то? Другие девочки? – осторожно спрашиваю. Молчит… Почему она молчит? Афанасьев напрягается, мой вопрос звучит странно. Такая информация должна быть известна следствию. – Не хочешь говорить? Люсь, доченька, это очень важно… Хорошо… Ты сказала, что вас приводили к нему. Кто он? Ты видела его лицо? Он обижал тебя? – Мотает головой, больше ни слова не произносит. Как до призрака достучаться?

– Макаров! – отвлекает следак, бровь одну приподнял. – Может, поделишься с невсевидящим?

– Это не то место, в котором ее держали, но она была там. Она сказала, что их приводили к нему, больше ничего.

– Приводили к нему? Их? – переспрашивает он. Парадоксально, следак действительно начал прислушиваться к словам призрака? Маловероятно, что возьмет эту версию в разработку, но упускать из виду не стоит. Афанасьев учел ошибки прошлого опыта. – Хочешь сказать, что теперь помимо дионей у нас еще и собственный Вий появился? Я с тобой точно с ума сойду…

– Нужно поговорить с Викой. – Я поднимаюсь. – Она должна что-то знать.

– Не выйдет. Ребенок молчит, с ней работает психолог. Она еще не заговорила. Родители против, чтобы мы допрашивали девочку. Они не дадут согласия.

– Да плевать на согласие! Вика была там, она может что-то знать! – Я уже начинаю злиться. И как, по его мнению, мы должны искать пропавшего ребенка? Время. Главное сейчас – время… Мы тратим слишком много сил на бюрократию.

– Есть закон, Макаров, – вздыхает Роман. – Мы не вправе его игнорировать… – Мой взгляд говорит сам за себя, следак без слов понимает. Мечется, не знает, как поступить правильно. – Собирайся! Едем в больницу. По дороге решим, что с этим делать.

Рядовой возле палаты бездумно тыкает в телефон, даже не смотрит, кто в палату к ребенку заходит. Белый халат лучше любого пропуска работает. Клиника частная, охрана на входе, камеры. Кого попало не пускают. Но это не повод с трагичной халатностью выполнять свою работу. В первый раз дионеи похитили девочек на оживленных улицах города, если захотят – пролезут и сюда. К тому же документы на входе никто особо не проверял. Ксивы было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

– Мать от Вики отходит на пять минут, не больше, все остальное время находится в палате, – недовольно поджимает губы Афанасьев. – Разрешения у меня нет, если полезем без бумажки – проблемы нам обоим обеспечены. У ее отца связи наверху, даже подполковник не смог ничего сделать. Идеи?

– Значит, будем действовать через мать, – коротко отвечаю я, заметив молодую женщину со стаканчиком кофе в руках, показавшуюся из палаты.

– Поясни.

– Девочки дружили, были практически сестрами. Дети часто остаются друг у друга с ночевками, проводят время вместе. Пикники, совместные праздники, не перечесть всего. У нас в доме постоянно находились Люськины подружки. Ответственность несут родители принимающей стороны. Со временем это переходит в условный рефлекс, к тому же у женщин преобладает материнский инстинкт. Алена с ума сходила, если кто-то из малышни палец поцарапает, кружила, как над своими птенцами. – Приятные воспоминания, родные… Жена всегда наготавливала целый стол, дети бесились до поздней ночи, а в конце дня мы оба, обессиленные, засыпали на диване, так и не досмотрев какой-нибудь фильм. Эдем, утопия – или я настолько отчаялся, что начинаю идеализировать нашу совместную жизнь.

– И? – выдергивает меня из воспоминаний Афанасьев. Я слишком привык к одиночкам, общение начинает сводить с ума. Почему я должен что-то объяснять?!

– Муж не хочет, чтобы мы разговаривали с их дочерью. Это его решение, не ее. Надавим на жену, она сдастся, вторая девочка ей не безразлична. – По губам скользит улыбка хищным оскалом продавца-консультанта люксовых машин. Я уже забыл это чувство азарта. – Я смогу ее убедить, если ты не против.

– Против, ляпнешь что лишнее, да еще и с этой твоей улыбочкой. Сам с ней поговорю. Здесь жди, даже не высовывайся, – недоверчиво фыркает следак. Как по маслу! Манипуляция удалась. Афанасьева ждет бессмысленный разговор. А мне пора к девочке, неплохой отвлекающий маневр вышел.

Достать медицинскую одежду проблем не составило. Ординаторская через палату, там этого добра навалом. Дверь врачи редко запирают, в определенных случаях. А дальше дело за малым: уверенная походка, задумчивый взгляд, дело в шляпе. Точнее, Макаров в палате, но звучит глупо, признаю. Как и предполагалось, служивый даже глаз от телефона не оторвал, мельком покосившись на белый халат и фонендоскоп, прихваченные для убедительности.

Девчушка полюбопытней оказалась, сразу внимание обратила. У окна с открытой книжкой сидит, картинки переворачивает. Новый человек в палате доверия не вызывает, зажалась, в подушку вцепилась. Жалко малявку, травма на всю жизнь останется.

– Привет, солнышко, я Гриша, тот, который с призраками разговаривает. Узнала меня? – подмигиваю ей я. На губах улыбка проскальзывает, вспомнила. Выглядит намного лучше, румянец на щеках, только глаза заплаканные. – Можно к тебе? – Девочка кивает, губы закусила. Легко не получится, даже если не учитывать, что ребенок совсем не говорит. – Вкусно кормят?

Замечаю стоящую тарелку на столе, повод зацепиться. Головой мотает, даже в частных клиниках детей пичкают чем-то несъедобным.

– Манную кашу дают? Наверное, еще и с комочками? Я, когда маленький был, терпеть манку не мог. Бабушка всегда говорила, что когда я вырасту, то полюблю… Обман! Чистый обман, терпеть ее до сих пор не могу. Ужасные комочки!

Вика беззвучно смеется. Я определенно ей нравлюсь.

– Люся, моя дочка-призрак, нарисовала рисунок, хочешь покажу? – Достаю из кармана бумажку.

Девочка глаза в пол опустила, губы сжала, сейчас заплачет. Дьявол, чтоб меня… Узнала это место? Нет, сомневаюсь, не слишком бурная реакция. Просто испугалась, вспомнила сырой погреб под кафе. Для этого и нужен детский психолог, чтобы еще больше не травмировать неустойчивую психику.

– Вика, мне очень нужна твоя помощь. Если ты сейчас заплачешь, прибежит твоя мама и выгонит меня. Я уйду, но без тебя я не смогу помочь твоей подруге. Мою дочку похитили те же чудовища, что и вас с Никой. Пять лет назад Люся умерла, они убили ее… Я не могу этого исправить, но мы еще можем помочь Нике. Пожалуйста, Вика, без тебя мы не справимся.

С детьми можно говорить на равных, они понимают все не хуже нас. Своего ребенка пытаешься оградить от реального мира, рассказывая сказки. Мы не говорим о смерти, о нехороших людях, предательствах, изменах. Но рано или поздно им приходится столкнуться с реальностью. Эта девочка уже столкнулась. Ее родители совершают ошибку. Вместо того чтобы помочь ребенку принять, они пытаются оградить свое чадо высокими стенами, делая только хуже. Я вынес этот урок еще из детства, после автокатастрофы, лишившей меня семьи. Бабка по отцовской линии, Зинаида Степановна, забрала меня к себе. Два года я считал, что мама с отцом уехали то ли в отпуск, то ли у них работа в другом городе, пока на кладбище вместо креста не поставили памятник с их фотографиями. Да и тут – нет чтобы сказать правду, бабка начала нести чушь про другой, лучший мир, где они счастливы. Я еще маленький был, детсад. Ночью с пластиковой лопаткой сбежал на кладбище из дома, туннель рыть. Не понимал, как они там могут быть счастливы без меня. Участковый нашел меня только под утро, спящего под оградкой. Тогда я и узнал правду, жестко, в лоб. От совершенно чужого, незнакомого человека, который не побоялся говорить со мной на равных.

Забавно, выходит, Люськина могилка была не первой, что я пытался раскопать…

– Что вы тут делаете! – раздается женский голос в дверях. Мать в сопровождении следака. Сдает напарник, или я недооценил, сумел уговорить родительницу?

– Макаров, едрить твою налево! – ругается Афанасьев, злющий, не ожидал меня здесь застать. По всей видимости, не убедил. С самого начала предполагалось. В этой семье решения принимает муж, жена свыклась, не пойдет против.

– Роман Михайлович, что здесь происходит?! Вы меня обманули? Мы не давали разрешения разговаривать с нашей дочерью! Что вам от нее еще нужно?! Она и так едва не погибла, оставьте ее в покое! – Тигрица, защищает своего детеныша. Не за что осудить. – Я звоню Олегу!

– Елизавета Максимовна, я приношу извинения. Это недопустимое поведение. Он у нас с приветом. Это моя вина, не уследил. Но ваша дочь жива благодаря именно этому человеку, – на удивление заступается следак.

– Я благодарна вам, по гроб жизни буду благодарна. Но… Уходите, пожалуйста, – прячет слезы. Стыдно, вторая девочка ей действительно небезразлична. – Просто уходите…

– Разумеется, еще раз, приношу извинения, – кивает Афанасьев. – Макаров, вон из палаты!

Не вышло. Понятия не имею, в каком направлении двигаться дальше. Из одного рисунка зацепки не выстроишь.

– Пока, малыш, – улыбаюсь девчушке. – Поправляйся.

– Дядя Гриша, – подает голос Вика. Тоненький, еще не уверенный, но это шаг. Огромный шаг, который не только поможет оправиться семилетней малышке, но и даст нам необходимую информацию. – А Люся сейчас тоже здесь?

– Господи! Доченька… Ты заговорила! – Женщина бросается к ней со слезами, обнимает дочурку. – Маленькая моя, милая…

– Да, солнце, Люська здесь, – подмигиваю дочке, трущейся возле интересных проводков аппарата ЭКГ. – Она пытается нам помочь, если бы не ее рисунок, нас бы здесь не было.

– Я тоже хочу помочь Нике, но я не знаю это место, – поднимает глазенки ребенок. – Но вы ее все равно найдете?

– Мы…

– Мы все сделаем для этого, – перебивает Афанасьев. Нельзя обещать, это правило. Чем все закончится – неизвестно, одно неосторожное слово может сыграть трагическую роль. – При всем уважении, Елизавета Максимовна, нам необходимо поговорить с вашей дочерью. Позвольте нам делать свою работу.

Женщина кивает, неуверенно взглянув на свою дочурку.

– Только недолго, ей нужно отдыхать. Я останусь здесь, – произносит она, поглаживая ребенка по голове.

– Разумеется, – соглашается Афанасьев, доставая из кармана диктофон. – Вика, меня зовут Роман Михайлович, я работаю в полиции. Давай начнем с того дня, когда няня забрала вас из школы. Куда вы пошли потом? – Девчушка на меня смотрит, помалкивает. Побаивается большого дядю-медведя. Похоже, я единственный взрослый, кому она доверилась. – Так, ладно, Макаров, давай лучше ты…

– В парк, мы с Никой хотели мороженое, – отвечает ребенок, как только молчаливый протест приняли во внимание.

– Милая, у нас же возле дома ларек с мороженым, – вмешивается мать. – Вы же никогда не ходили так далеко…

– Елизавета Михайловна, пожалуйста, не мешайте, – осекает Афанасьев.

– Прости, мамочка, только не сердись на няню. Там мороженка с бананом, у нас такой нет, – виновато отвечает девчушка.

– Это то, которое с топпингом шоколадным? Самое вкусное, что я когда-либо ел. Я принесу его тебе в следующий раз, если, конечно, мама не будет против. Договорились? – кивает. Детям для счастья совсем немного нужно, главное, уметь подмечать. – Мы с дочкой всегда брали большой рожок, а потом шли на детскую площадку.

– Макаров, – вздыхает следак. – Отойдем?

– Две минуты, хорошо? – подмигиваю ребенку. – Посмотрим, что нужно угрюмому дядьке.

– Так нельзя. Девочка сама должна рассказывать, ты подсказываешь ей направление. Такое в суде не примут, – отчитывает, как только вышел за дверь. – У тебя нет навыков, но ребенок доверяет, поэтому действуем по ситуации. Необходимо восстановить их путь. Узнать, кто их забрал, описание, приметы. И только вякни мне про дионей!

– Так мы можем продолжить, пока мать не позвонила своему мужу и он не настучал твоему начальству?

Кивает, противопоставить нечего. То, что мы смогли добраться до малышки, – уже большая удача. Возвращаемся в палату.

– Вот какой дядька. Так куда вы с няней пошли после мороженки?

– В парк с березками, на горках покататься, мы играли, а потом… – Вика замолчала, опуская глаза. – Я не помню… – Испуганный взгляд, виноватый. – Там были чудовища… Ника плакала, я тоже плакала… Потом я осталась одна и увидела вас…

– Можно взять тебя за руку? – улыбаюсь я, протягивая ладонь. Девчушка вкладывает ручку, но не смотрит. Страх, ужас, который она пережила, глубоко засел в подсознании. – Тебе больше ничего не угрожает. Все хорошо. Мама и папа тебя защитят, ты же знаешь, что они самые настоящие супергерои?

– Она рисует всякое, – вздыхает Елизавета, протягивая детский альбом. – Может, это вам поможет. Психолог говорит, что так она выражает свои эмоции, образами чудовищ. Не знаю, что и думать.

– У тебя талант! – Жуткие картинки, в темных цветах. Сразу не разберешь. Среди всего этого ужаса попадается женщина с оранжевыми волосами в окружении монстров. Мать светло-русая, дети обычно выбирают желтый карандаш, значит, не она. – Викусь, а эта тетя кто?

– Олеся, – уверенно отвечает ребенок. Елизавета Максимовна руками разводит, не узнает.

– Ты знаешь эту тетеньку?

– Она художница.

– Доченька, откуда ты ее знаешь? – настороженно спрашивает женщина.

– Она с папой Ники дружит, они обнимались, – заявляет девчушка.

– Вы что-то об этом знали? – уточняет Афанасьев у матери, но Елизавета молча головой качает, к телефону тянется.

– Вика, почему ты нарисовала Олесю среди чудовищ? – спрашиваю я. Сейчас это намного важнее чужих отношений. Молчит, губы закусила. – Олеся тоже была там? Ты ее видела рядом с этими чудовищами?

Кивает. И этот едва заметный кивок играет главную роль. Теперь у нас есть не просто зацепка, а реальная возможность. Следак незамедлительно достает телефон, набирая своих.

– Это Афанасьев. Кириллова в участок, срочно, – хмуро говорит, нервы сдают. – Какого, к черту, подполковника? Отца пропавшей девочки приведите! Мы уже выезжаем. – Звонок сбрасывает, к растерянной женщине поворачивается. – Елизавета Максимовна, мы вам очень благодарны. Можно забрать альбом?

– Разумеется, если маленькая принцесса не против, – интересуюсь у девчушки. Не против. От ее ответа мало бы что зависело, но не хочется нанести очередную травму и без того натерпевшейся малышке. – Спасибо за помощь, Вика. С меня мороженое с бананом и шоколадом.

Глава 13

Сами себе враги

Кириллов-младший нервно затянулся сигаретой, постукивая костяшками по столу. Двадцать минут впустую, бумажная волокита, еще десять – отрицание, сомнения и, наконец, долгожданное признание. Быстро сдался, не смог тянуть. Когда речь заходит о собственном ребенке, человек готов жертвовать всем, что у него есть.

– Валерий Петрович, – вздыхает Афанасьев, сверля взглядом собеседника, сидящего напротив. – Мне нужны фамилия, имя, отчество, адрес проживания и контактные данные девушки по имени Олеся.

– Да не знаю я! Это была глупая ошибка, интрижка на стороне! Мы встречались пару раз. Одинцова, кажется, студентка. Это был просто секс! После я ни разу с ней не связывался. Для чего ей похищать моего ребенка? Ради денег? Тогда почему до сих пор нет требований о выкупе?

– В этом нам и предстоит разобраться. Начнем с того, при каких обстоятельствах вы познакомились?

– В парке. Она делала аквагрим девочкам, подрабатывала после учебы. Я о ней ничего не знаю – просто красивая девушка, молоденькая, без комплексов, – отвечает нервно. Можно понять, не хочет семью терять. Оступился, такое бывает. Но эта ошибка стоила слишком дорого. – Да она сама на меня повесилась!

– Кто проявил инициативу при знакомстве? – Следак хорош, здесь он свою работу знает. Важный вопрос, нужный. О многом заставляет задуматься.

– Да никто не проявлял. Случайное знакомство. Она рисовала мордочки детям. Виделись пару раз на площадке, когда я гулял с девчонками. Мы просто болтали. Она попросила мой номер, а я, идиот, дал! Красивая девчонка, бес попутал.

– Что было дальше? – беспристрастно уточняет Афанасьев. На лице ни эмоции, но по взгляду вижу, осуждает.

– Она мне написала через пару дней, предложила встретиться, фотки топлес отправила. Я, как мальчишка, повелся. Встретились в гостинице, переспали. Это была просто глупая ошибка! Я люблю свою жену. После этого мы не виделись, – хмурится мужчина, перебирая события в голове. – Еще. Я дал ей денег. Для меня небольшая сумма, 100 тысяч, но для студентки – год подработки. Думаете, она похитила мою дочь из-за этого?

– Дело, может быть, не только в деньгах – ревность, месть, обида. Я правильно понимаю, что именно вы закончили отношения, предложив взамен некую денежную сумму? Она пыталась возразить, противопоставить доводы, удержать вас?

– Нет! Ее устраивал такой расклад. Да и о каких отношениях может идти речь? Это была интрижка на одну ночь, просто секс, ничего больше! – Он гневно поднимается, кулаки сжал. – Голыми руками придушу эту суку! Если с моей девочкой что-то случится….

– Вы всегда платите за секс? – не сдерживаюсь я. Афанасьев нервничает, велел сидеть смирно да помалкивать. Совсем не знает он психов. У нас что на уме, то и на языке. – Вы молоды, успешны, при деньгах. Проблем с сексом быть не должно. Так что вы купили? У вас одна из разновидностей девиаций в сексе? Девушка была девственница или любите пожестче? Может, вам нравится, когда кто-то смотрит?

– Что, простите? – опешил Кириллов-младший. Глаза в три копейки, так и хочет в морду дать, воспитание не позволяет. – Что за бред он несет?! Роман Михайлович, я здесь добровольно, если ваш сотрудник продолжит в том же тоне…

– Вы здесь потому, что похитили вашу дочь. И с каждым днем у девочки все меньше времени. Так что сядьте на место и отвечайте на вопросы! – сам от себя не ожидая, выдаю я. Обалдеть! Может, мне детективное агентство открыть, когда из психушки выйду? Опыт ведения допроса уже имеется, да и отец Ники послушно опускается на стул. – Так за что вы заплатили? Бросьте, никто не даст сотку за ночь со среднестатистической студенткой. Элитные эскортницы дешевле стоят.

На удивление следак не вмешивается, молча из-за стола наблюдает, что-то записывает. Здесь мой инфантилизм сыграл на руку, вогнать допрашиваемого в стрессовое состояние – одна из методик допроса. И откуда я это знаю?

– Да я не платил. Просто пожалел девчонку. У ее матери хорея Гентингтона, деньги им нужны. Я знаю, что это такое. Лечения нет, но и поддерживающая терапия не из дешевых. Отец умер от этого заболевания. Да и Ника… – вздыхает Валерий Петрович. Вслух произнести не может, тяжелая тема. – Я просто хотел помочь. Разве это важно?

– Вы сказали Ника? Девочка больна? – поднимается Афанасьев, заглядывая в дело. – Вы указали, что у ребенка нет заболеваний.

– Хорея Гентингтона – дегенеративное заболевание ЦНС с аутосомно-доминантным типом наследования, вызванная экспансией тринуклеотидных CAG-повторов в гене, – на непонятном языке объясняю я. Нет, медицина не мой конек. И все же… Я слишком хорошо знаком с этой страшной болезнью. Ком в горле, говорить становится сложнее. Но на этот раз мы попали в самую суть. – Заболевание проявляется в зрелом возрасте второго периода, от 35 до 55 лет. Лечению не поддается. Молекулярно-биологическое исследование не применяется у несовершеннолетних. Они сами не знают, унаследовала ли Ника болезнь.

– Так и есть. Ваш помощник прав, – кивает Кириллов. Удивлен моим познанием. Редкая зараза, всего девять пациентов на сто тысяч человек. Какова вероятность случайного совпадения? – Заболевание передается по наследству. Нас с братом обошло. Но вероятность остается. Если наши дети унаследуют мутантный ген, в зрелом возрасте у них разовьется болезнь. Процент небольшой, и все же…

– Вы говорили с Одинцовой на эту тему? – уточняет Афанасьев, сам в мою сторону косится. Не дурак. Видит, что со мной что-то не так. Сложил два и два.

– Да, она рассказала о матери, я об отце. О Нике мы не говорили. Ей всего семь лет. Мы даже с женой эту тему никогда не обсуждали. Вы думаете…

– Пока рано о чем-то судить. Сейчас самое главное – как можно быстрее найти ребенка, – осаждает следователь. Не стоит накручивать и без того горюющего родителя. Меньше знаешь, крепче нервы. Павла Степановича слова, он точно знает, о чем говорит.

Стук в дверь заставляет всех, как щенков, повернуть головы. Шурик с бумагами, лицо довольное, нарыл что-то важное. Выслужиться хочет.

– Что булки мнешь, докладывай, – торопит Афанасьев.

– Мы нашли. Одинцова Олеся Ярославовна, 22 года. Студентка Московского государственного института культуры, первый курс. Специализация: артист драматического жанра театра и кино. Зарегистрирована в общежитии, есть адрес.

– Молодцы. Заполни бумаги, мы здесь почти закончили. Через пять минут выезжаем, – бросает следак, к допрашиваемому поворачивается. – Валерий Петрович, спасибо, что пришли. Если у нас появится хоть какая-то информация, мы с вами свяжемся.

– Роман Михайлович, я могу рассчитывать, что наш с вами разговор останется конфиденциальным? Моя жена не должна узнать об этой глупой ошибке. Я люблю свою семью.

– Разумеется, Валерий Петрович, – сдержанно отвечает Афанасьев. Ему без надобности лезть в чужие отношения, здесь опасность подстерегает с другой стороны. Женские сплетни. Елизавета Максимовна, должно быть, уже донесла подруге полученную от дочери информацию. Дома героя-любовника будет ждать неприятный сюрприз.

Две минуты на сборы, и мы уже на парковке, возле полицейского участка. Следователь шаг ускорил, бежит – так близко к цели мы еще не подбирались. Нужно брать подозреваемую, пока есть такая возможность. По пробкам час езды, группа захвата должна прибыть на место раньше. Роман из хлама на заднем сиденье мигалку достал, на крышу цепляет. Сейчас главное – не упустить, искать в большом городе гораздо сложнее.

– Пристегнись, – бормочет, заводя колымагу. – Хорея Гентингтона, что это вообще такое? Впервые слышу. И давай по-простому, без своих тринуклеидов, ничего не понятно.

– Тринуклеотидных CAG-повторов в гене, – поправляю. Афанасьев покосился на меня, врезать готов. – Наследственное прогрессирующее нейродегенеративное заболевание, характеризующееся хореоподобными движениями, психическими проблемами и деменцией.

– А еще проще, для неосведомленных.

– Термин «хорея» с греческого языка переводится как танец. Впервые непроизвольные, хаотичные движения были замечены у детей, алхимик Парацельс описал это как «Пляска святого Витта». Но на то время подобные явления объяснялись исходя из религиозных соображений: одержимость бесами, колдовство. Изначально заболевание считалось детским, но в 1872 году американский врач Джордж Гентингтон отметил наследственный вариант с началом во взрослом возрасте.

– Выходит, человек просто неосознанно дергается?

– Не совсем. В начале движения мягкие и могут быть ошибочно истолкованы как беспокойство при стрессе или волнении. По мере прогрессирования заболевания двигательная функция медленно ухудшается, и хорея в итоге может смениться паркинсоническим акинетико-ригидным состоянием. Ходьба становится небезопасной, человек теряет контроль над телом. На более поздних стадиях также поражается диафрагма, глотка и гортань, вызывая дизартрию, дисфагию и непроизвольные вокализации. Ко всему прочему когнитивные способности снижаются, что проявляется в невозможности принятия решений, развивается деменция. Также депрессия, паранойя, бред и галлюцинации. Больной не способен на самообслуживание, полностью зависит от окружающих. Летальный исход наступает в результате осложнений заболевания. Самое страшное в том, что до тридцати – тридцати пяти лет человек может даже не подозревать, что является носителем, а когда появляются первые симптомы – это приговор. Подтвержденного лечения нет. Развитие заболевания, как правило, быстрое, человек может угаснуть за каких-то десять лет.

– Ясно, – бормочет он, заводя колымагу. – Григорий, у Люси могла быть хорея Гентингтона?

– Да, – сухо отвечаю я, но он и сам все понял, еще в участке. Умеет подмечать детали. Мы нашли, что объединяет детей, осталось понять – почему.

– Ты или Алена? – осторожно спрашивает он. Больная тема, не хочу говорить. Самое страшное – это беспомощность, когда ты ничего не можешь сделать для самого дорогого человека. – Значит, жена?..

– Мы узнали, когда она была на третьем месяце беременности. Врач советовал сделать аборт. Мы отказались, Алена верила, что Люська не заболеет. Вероятность пятьдесят на пятьдесят, но она была уверена…

– Мне жаль, – говорит искренне, я верю. Только толку? Не хочу продолжать. Следак понимает, молчаливо вжимая педаль газа в пол.

На третьем транспортном пробка, фуру перевернуло, не разъехаться. Сирена не спасает, приходится в объезд. Афанасьев на нервах, дважды чуть ДТП не устроил, но обошлось.

ОМОН, не дождавшись, за нас всю работу сделал: два этажа университетского общежития перекрыты, все студенты по комнатам. Мышь не проскочит, на каждом лестничном проеме двое вооруженных парней. Знают свою работу, придраться не к чему.

– Докладывайте, – запыхавшись, велит Роман, сам красный, в поту – перенервничал в машине. Ему бы сердце проверить, так и до инфаркта недалеко.

– Одинцовой здесь нет, она несколько недель не появлялась в институте, на пропускном проверили, – отвечает один из бойцов. Указывает на молоденькую девчонку в комнате, испуганно поджавшую колени на кровати. – Ее соседка, в шоке была, пару минут назад в себя пришла. Решили дождаться вас.

– Хорошая работа, – хлопает по плечу омоновца Роман. Разочарован, не рассчитывал, что все выйдет так просто, но надеялся. Горсть удачи нам бы не помешала. – Дальше мы сами. Здравствуй. – Осматривается, заходя в комнату с ксивой в руках. – Меня зовут Афанасьев Роман Михайлович, нам нужна твоя соседка, Олеся Одинцова, знаешь где она?

– Нет, понятия не имею, – испуганно отвечает девочка. – Олеська здесь редко бывает.

– Не волнуйся, мы просто хотим поговорить. Как тебя зовут? – Афанасьев присаживается напротив.

– Карина, Карина Валерьевна Тимошова. Я правда ничего не знаю про Одинцову. Мы почти незнакомы. А почему ее полиция ищет? Она что-то натворила?

– Одинцова проходит свидетелем по одному делу. Карина, не переживай так, успокойся. Расскажи все, что знаешь о своей соседке. С кем общалась, чем занималась в свободное время. Друзья, знакомые. Ты нам очень поможешь, – мягче говорит, понимает, что девчонку трясет.

– Друзья? Не было у нее здесь друзей. Она странная какая-то, ни с кем толком не общалась. Из себя скромницу строит, а на самом деле та еще потаскушка. Все мальчишки с потока за ней бегали, других девчонок не замечали, а она всех отшивала. Вся из себя девочка. А на самом деле ей папик нужен был, чтобы продвигал. Как актриса она полный ноль, только и может, что ноги раздвигать! – воротит нос студентка, поправляя очки.

– Так, значит, у Одинцовой был папик? – уточняет следак. – Откуда такая информация?

– Да все так говорят, пол-института сплетни распускает. У нее шмотки все брендовые были, духи дорогие, косметика. На стипендию такое не купить.

– Может, ей родители помогали? – спрашивает следователь, фиксируя в блокнот.

– Куда там, сирота она из деревни какой-то. Жила в приюте. К тому же я сама видела, как она шашни крутит с мужиком на тачке дорогой. Он ее несколько раз из института забирал. Кстати, последний раз, когда она в общежитии была, он ее и забрал. Две недели назад, кажется, с того момента она здесь не появлялась.

– Мужика этого видела? Знаешь, кто он? – не сдерживаюсь я. Губы закусила, бледная. Главное, чтобы в обморок не свалилась.

– Это наш консультант, Григорий Макаров, он помогает нам с делом, – представляет меня Афанасьев. – Карина, так ты видела мужчину, с которым уехала Одинцова?

– Нет, машина тонированная, внедорожник, я в них не разбираюсь. Он никогда не выходил.

– Тогда с чего ты решила, что это был мужик? Сплетен наслушалась? – усмехаюсь я. Глупо звучит. Сплошные домыслы, основанные исключительно на женской зависти.

– Макаров, чтоб тебя, – качает головой Афанасьев.

– Я у нее как-то фотографию увидела, случайно. Там мужчина с девочкой на детской площадке. И он такой, представительный, лет тридцать пять – сорок, – хмыкает студентка. – Я у нее спрашивать начала, так она занервничала. Точно спит с ним.

– Они? – Следак показывает фотографию Ники с отцом, и студентка кивает. Этого достаточно. – Значит, мужчину, который забирал Одинцову, ты не видела, только фотографию? И номер, разумеется, не запомнила?

– Может, у нее кто-то еще был, я же не знаю. Вспомнила! Ей звонили часто. В телефоне было записано «папа». Но она же сирота, откуда у нее папа? Разговоров я не слышала, она всегда уходила, – пожимает плечами девчонка. – А вот насчет машины это вам к вахтерше. У нас камеры на входе в общагу. За прошлый год дважды окна на первом этаже выбивали, вот и поставили. Машина близко подъезжала, камера должна была заснять.

– Хорошо. Карина, поступим так. Тебе необходимо будет прийти в участок и дать показания под запись, завтра в десять. Ты нам очень помогла, спасибо, – кивает следователь. – Макаров, за мной.

Гнев на милость сменяется, стоит только выйти за стены общежития: я ожидал взбучки за то, что опять влез в разговор, но нет. Могу предположить, что моя манера добычи информации ему начинает нравиться. Хороший и плохой коп из киношных сцен, в жизни такое встречается редко.

– Что думаешь? – прерывает Афанасьев затянувшееся молчание.

– Соседка явно недолюбливала Одинцову и не сильно расстроилась из-за ее исчезновения.

Очевидные вещи. Наша подозреваемая – молоденькая девушка с модельной внешностью, плюсом дорогие шмотки, украшения. Обычная зависть, характерная для глупых девчонок, которые смотрят на мир через розовые очки. Роман хмурится, недоволен ответом. Понятно, не о том спрашивает.

– Наша клиентка. Карина узнала Нику с отцом на фотографии, это подтверждает, что целью была именно дочка Кирилловых. Думаю, она следила за ними какое-то время, прежде чем пойти на контакт. Нужно искать машину. Мужчина на внедорожнике точно не Валерий, он бы не упустил этот факт. Значит, третий. Тот, о ком говорила Люся.

– Согласен, – кивает следак. В карман лезет, закурить хочет, да только нет сигарет, давно бросил. – Не понимаю, зачем им больные дети… Да и выходить на контакт с отцом девочки? Это риск.

– Дело в генетике. Возможно, такой генетический код подходит для обращения…

– А я только поверил, что ты можешь быть нормальным, – усмехается он. – Все еще считаешь, что дело в чудовищах? Одинцова – обычная студентка, на актрису учится. Мне бы и самому хотелось обвинять во всем потусторонние силы, но это не так. Все зло в этом мире творят сами люди.

– Все не так просто. Подумай. Девчонка, которая ни с кем не общалась, родом из какой-то деревни, без семьи и друзей. Странно это, не находишь? Дионеи могут принимать…

– Все ты за свое, никак не угомонишься, – вздыхает Афанасьев, слышать мой бред не хочет. Уверен в своей правоте. Жаль бедолагу, разочаруется. – Найдем, сам во всем убедишься. Объявляем девчонку и машину в розыск. Нужно запросить видеозапись с камер.

Глава 14

Странное дело

Афанасьев выдохнул, откладывая замусоленный лист бумаги. Еще один день, результатов нет. У девочки все меньше времени. Если она еще жива… При других обстоятельствах они давно бы искали труп ребенка. Первые сутки – решающие в делах о похищении, по прошествии трех дней найти живым скорее исключение, чем правило. Люся Макарова пробыла у похитителей почти месяц. Ни следов насилия, ни пыток, ни обезвоживания. За девочкой следили, содержали в чистоте, кормили. Это дает шанс выжить. С мотивом сложнее, нестандартное поведение преступников. Еще и эта хорея Гентингтона. Если бы разговор шел о выкупе или борьбе за опеку над ребенком, можно было бы предположить такой сценарий развития, но ни Макаров, ни Кириллов не собирались разводиться с женами. Интрижка на стороне показала нужный вектор, но и здесь тупик. Информации нет. Подозреваемая словно сквозь землю провалилась.

– Роман Михайлович, – выдала голова Шурика, показавшись в дверях. – Можно?

– Заходи, удалось что-то выяснить?

– В детском доме, со слов декана, в котором выросла Одинцова, о ней ничего не слышали. Нет ни записей, ни документов. До поступления в институт она нигде не значилась. Аттестат поддельный, даже справка с анализами и та купленная. Одинцовой Олеси Ярославовны не существует. Фейковая личность, – довольный собой усмехнулся лейтенант. Взгляд следователя поубавил пыл, заставляя сделать лицо серьезнее. – Роман Михайлович, может, Макаров правду говорит, ну… О чудищах. Странное дело выходит.

– Хочешь сказать, она специально поступила в институт, поселилась в общежитии, ходила на занятия, чтобы ее за оборотня не приняли? – задумчиво произнес Афанасьев, постукивая карандашом по столу. – Впрочем… Действительно странно. Слишком сложная схема, требует больших денег. Для чего это нужно?

– А откуда у монстров могут быть большие деньги?

– Шурик! Тебя Макаров за задницу укусил? Может, тебя вместе с ним к психиатру отправить? – фыркнул Афанасьев, глаза округлил. Удивил помощник. – Он как раз на приеме, может, успеешь еще, если поторопишься. Вот же! Угораздило… По внедорожнику что-то удалось выяснить?

– Машина взята напрокат. Там шарашкина контора. Документов они у заказчика не брали, так как водитель их был. На камерах этот мужик не засветился, заказывал по телефону. Внедорожник брал несколько раз, один и тот же. В последний раз в тот день, когда Одинцову видели в институте, больше она там не появлялась.

– И где он сейчас?

– Кто? – искренне удивился паренек. – Мужик этот?

– Шурик, я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях! Водитель где? Он единственный, кто видел этого загадочного мужика, а значит, еще вчера должен был сидеть в моем кабинете. И чему вас в академии учат? – начал закипать Афанасьев. – И только не говори мне, что он тоже пропал!

– Почему пропал? Он в отпуске, – неуверенно пробубнил парнишка. – Я взял его данные, адрес есть, телефон.

– И почему тогда ты еще здесь? Бери группу захвата – и на адрес. Вперед. Доложишь, как только будет что-то известно.

– Есть, – кивнул Шурик.

– И еще. Мне нужны все нераскрытые дела о пропавших детях за пятнадцать лет, и расширь поиск, не только Москва и Подмосковье, возьми близлежащие города. Преимущественно девочки возрастом от шести до восьми лет. Но сначала водитель. Свободен.

Афанасьев устало плеснул горячей воды из кулера в пластиковый стаканчик с чайным пакетиком и открыл свои записи пятилетней давности. В начале расследования Макаров был абсолютно вменяемым человеком, бред начался только после того, как он нашел тело дочери. Логично, мужчина испытал шок, тут у любого крыша может поехать. Дионеи, способные принимать облик человека, обращение детей – тогда все это казалось проявлением сумасшествия, а сейчас есть возможность взглянуть под другим углом. Он утверждал, что эти твари следят за ним. Если под этими существами разум Макарова воспринимал женщину, то все встает на свои места… Схема одна.

– Роман Михайлович… – Дверь, выдергивая из мыслей, открывает Алена Игоревна. Бледная, глаза красные, дрожит, как осиновый лист, едва держится на ногах. Если бы не жених, стоящий позади, рухнула бы на холодную плитку. – Это все из-за него, – еле слышно произносит она, хватаясь руками за деревянный откос. – Это его вина… Гриша во всем виноват!

Третий час по психушке ношусь, навеяло. За пять лет это место должно было стать домом, но нет. Стены давят и запах… Чертов запах лекарств!

– Гриша, – окликает девушка с растрепанными волосами. Пациентка женского отделения, на прогулках виделись. Год уже здесь, красивая, совсем молоденькая, и двадцати пяти еще нет. – Я думала, тебя выпустили… Отсюда не выходят, да?

– Ты выйдешь, – обнимаю ее. Не место ей здесь, не походит на здешних обитателей. Муж сюда запихнул, если действительно муж. Впрочем, чем больше времени проводишь в этих стенах, тем больше начинаешь верить словам сокамерников. – Приходил? – кивает, глаза по-детски в пол. – Эй, все будет хорошо. Посмотри на меня, ну же, ты умная девочка. Чертовы таблетки… – Зрачки у нее расширены, взгляд бегает. – Соня. Не давай повода накачивать себя. Я попытаюсь тебе помочь, поговорю со следаком. Он нормальный мужик.

– Ты не сможешь… Он не поверит, никто не верит, – улыбается она. – Забудь. Если тебе удалось вырваться, не возвращайся сюда больше. Отсюда не выходят!

– Софья Владиславовна, вот вы где. – В коридоре показывается медсестра. Студентка, пятый курс, подрабатывает после учебы. – Пойдемте, нас ждут на процедурах. Григорий Константинович, так вы опять у нас? Я думала, вы уже на полпути в Мексику, а вы все здесь.

– Паспорт еще купить не успел. Фальсификатора хорошего не подскажешь? – шучу я. Не раз ей про Мексику говорил, утверждал, что уеду первым же рейсом, только пятки засверкают. Хорошая девчонка, помогает пациентам не свихнуться окончательно. – Лизок, ты Соню куда ведешь? Что ей назначили?

– Григорий Константинович, нехорошо! Хотите, чтобы меня уволили? – качает головой она.

– Ну же, Лизок, – строю щенячьи глазки. Всегда работает. Сдается.

– Считайте, что ваша Сонечка здесь на СПА, душ Шарко, – обернувшись вполоборота, шепчет она, уводя пациентку. – Если найду номер знакомого фальсификатора, обязательно вам скину! До свидания, Григорий Константинович, вас ждут внизу!

– Вот же, язва, – усмехаюсь я. Загнула. Впрочем, в чем-то она права. Нет, не как женщина, здесь другое. Пока мне не представился случай свалить отсюда, я опекал эту девушку. Светленькая, голубоглазая, на Аленку чем-то похожа. Мне нужно было о ком-то заботиться, ей нужен был друг, который сможет понять. – Приглядывай за ней, вернусь – проверю!

Нужно идти. Лиза права, внизу давно ждет сопровождающий экипаж. Даже забавно, Афанасьев не возражал против моего визита к жене, но не рискнул отпускать одного на прием к доку. Побаивается, что Павел Степанович закроет меня в палате, наплевав на решение суда.

– Долго вас держали, – бурчит младший сержант, стоит только к машине подойти. – Афанасьев звонил, велел срочно ехать в участок.

– Что случилось? – Накатывает беспокойство. Он же сам меня к психиатру отправил, к чему спешка? Продвижение по делу? Нет, что-то другое… Нутром чую. Что-то не так.

– Нам не докладывали, сказали привести вас как можно быстрее, – пожимает плечами второй.

Черт возьми, что происходит?

Глава 15

Пешки

Полицейский участок, я уже успел привыкнуть к царящей здесь суматохе, потерпевшие, задержанные, все как один галдят, что-то доказывают. Плевать. Мне нужно наверх, через проходную. Афанасьев пропуск пару дней назад выписал, по карманам шарю, нет. Черт! В кабинете психиатра на тумбочке оставил. Вот же зараза, все дни с собой без надобности таскал, из кармана не доставал. Еще и дежурный новенький. Загорелый, прямиком из отпуска, меня в глаза не знает.

– Я Макаров, консультант. Работаю с Афанасьевым, он меня ждет, – нервно выдаю я. Паршивое предчувствие, что-то точно случилось.

– Пропуск давайте и проходите, – не поднимая глаз, протягивает руку дежурный, продолжая листать фотогалерею в телефоне. Прилететь не успел, а уже соскучился по морю.

– Оставил, в психушке, – мотаю головой. Звучит так забавно, что даже служивый взгляд от загорелой задницы подруги оторвал. – Он меня ждет, сообщите.

– Он в допросной, освободится – доложу, ждите здесь. – С любопытством разглядывает, прищурился. И как, по его логике, должен выглядеть псих? В смирительной рубахе с завязанными назад руками?

– Нет у меня на это времени, – внутри вскипает беспокойство. Мне нужно туда. К черту бюрократию. Перепрыгиваю турникет, не самое обдуманное решение. Дежурный от наглости на месте подпрыгивает, пистолет из кобуры достать пытается, застрял.

– Эй, псих, на месте стой! – Двое охранников заламывают руки, валят на пол. Похоже, влип.

– Ребята, что здесь происходит? – Вот мое спасение. – Григорий Константинович? – уточняет Шурик с округленными глазами. – Да отпустите вы его. Свой. – Помогает мне подняться, пытаясь понять, что здесь происходит. – Григорий Константинович, вы что творите?

– Он без пропуска ломился, – вместо меня отвечает дежурный. – Турникет перепрыгнул. На голову больной!

– Ясно. Григорий Константинович, я же вам пропуск лично оформлял. Это же участок, а не турникет в метро, – укоризненно качает головой помощничек. Как пацана, отчитывает. – Я его забираю, за этот инцидент с меня причитается. Будь другом, оформи временный пропуск, Макаров Г. К., с бумагами я потом разберусь. – Мы уходим подальше от любопытных глаз. – Ну вы даете, Григорий Константинович, паркура в отделении еще не было. У нас тут камеры кругом, мышь не проскочит. А если бы в вас выстрелили?

– Шурик, давай потом с этим, забыл я этот чертов пропуск. Что случилось?

– Тут такое дело… – начинает мямлить он. Нехорошо. – Здесь Алена Игоревна… Давайте, вам Афанасьев объяснит.

Аленка? Моя Аленка? Что она здесь делает? Несусь по ступенькам на второй этаж, перепрыгивая через лесенки.

– Григорий, подождите!

Дверь в кабинет допросной приоткрыта, там и правда Аленка со своим хахалем. На глазах слезы, щеки, губы красные, руками по столу перебирает. Что-то серьезное.

– Гриша, – замечает меня следак. Выходит, дверь за собой закрывает. – Пойдем в мой кабинет.

– Что здесь делает моя жена? – Нервы сдают. Мне нужно к ней, я должен быть сейчас с ней. – Какого дьявола происходит?!

– Гриш, давай в моем кабинете поговорим. – За локоть берет, глаза опущены. Нет, что-то совсем неладное. – Пойдем.

– Говори, – требую я, а у самого сердце замирает, еще пара секунд, и остановится.

– В мой кабинет, – повторяет следак, практически силой затаскивая за соседнюю дверь. – Егора похитили.

– Что? – Не понимаю, что он говорит. Нет, бред… Точно бред. Не могу поверить. Неудачная шутка.

– Егора похитили с детской площадки, – он кладет руку мне на плечо. – Поиски уже идут, весь город прочесывают. Я поднял всех. Держи себя в руках. Он не твой сын, ты это осознаешь?

– Да пошел ты к дьяволу! Думаешь, мне есть дело, что он не мой?! Мне нужно к жене! Пропусти…

– Нет, Алена не в себе. Сейчас мы пытаемся выяснить подробности похищения. Макаров, мы его найдем. Прошло еще очень мало времени, у нас хорошие шансы.

– Найдете? Как нашли Нику? Или как Люсю?! – Воспоминания накатывают, трясет. Я должен быть с ней рядом. – Я иду к жене, и только попробуй меня остановить!

– Ты ей сейчас не поможешь. – Хватает за плечо, не пускает. – Она здесь с Вячеславом. Вам обоим будет только хуже.

– Руку убери… – Я уже рычу. Если он хоть еще одно слово выдаст, в челюсть втащу. Дверь в кабинет открывается, Алена. Как рыбка, на меня смотрит, рот приоткрыла, ни слова выдавить не может. Только плачет. – Я здесь, Одуванчик. – Сгребаю в охапку, она жмется ко мне, руками свитер сжала, сама дрожит. – Я с тобой, малыш…

– Дам вам пару минут, – вздыхает Афанасьев, оставляя нас одних. И на том спасибо. – Буду в допросной.

– Они его забрали, – шепчет жена, доставая из кармана лист бумаги. – Гриша… Они его забрали… Я не смогу пройти через все это снова. Он мой сын… Ты должен его вернуть. Должен…

Разворачиваю, там записка. Почерк детский, немного корявый, каждую букву вырисовывали: «Это не ваша игра, господин Макаров. У каждой пешки свое место. Займите свою клетку, мальчик займет свою».

– Гриша, что все это значит? Я не понимаю… Не могу понять. Это они, да? Те же твари, что забрали нашу дочь?

– Ты показывала это Афанасьеву или Вячеславу?

В ответ Алена только мотает головой. Пальцы ледяные, сердечный ритм менее тридцати ударов в минуту, на грани обморока. Она не соврала, второй раз такую страшную потерю ей не пережить. Не от приступа умрет, так руки на себя наложит.

– Спрячь это, а лучше сожги… Этой записки не было. Поняла? – Обхватываю ладонями мокрое личико, целую в уголок губ. – Я верну его тебе. Я не смог спасти нашу дочь, подвел вас… Но не подведу Егора. Твой сын вернется домой, ты не потеряешь еще одного ребенка. Я обещаю.

– Гриш… Я не понимаю…

– У каждой пешки свое место, Егора дома, мое… Неважно. Не говори про записку, поняла меня? Они вернут его тебе, – мягко улыбаюсь я. – Все будет хорошо, мой одуванчик. Я люблю тебя…

– Что ты собираешься сделать? – испуганно шепчет.

– Ты, главное, не бойся. Я сделаю то, чего они хотят. Я должен вернуться в больницу, там мое место.

В записке все яснее некуда. Сын Аленки не входил в их планы, но я помеха. Они забрали его из-за меня. Афанасьев грудью ляжет, но не позволит упечь меня в психушку. Я его единственная ниточка. Значит, нужно не оставить им выбора. Ни один суд не позволит разгуливать буйному психу на свободе. Все очень просто. Я с самого начала должен был думать о своей семье, не о чужой.

– Не бойся, – повторяю. Не хочу, чтобы она видела меня таким. Но другого выбора нет, ни у кого не должно остаться сомнений. В столе у Афанасьева заряженный ствол. Неосмотрительно оставлять оружие рядом с психом. Просчет, но сейчас он играет мне на руку.

Два шага. Оружие в руках. Заряжено, на предохранителе стоит.

– Господи… Гриша… – теряется Аленка, шаг к стене делает. Глупенькая, я никогда не причиню ей вреда.

Выстрел в потолок, менты должны услышать… Еще один в шкаф, стекло вдребезги. Аленка зажалась, но не шевелится, не кричит, губы только дрожат, хочет что-то сказать, не может.

А вот и наша доблестная полиция. Я псих. Сумасшедший, вот и должен вести себя подобающе. Скидываю со стола бумаги, запрыгиваю, размахивая стволом. Крик, смех, бешеная улыбка бывалого Джокера. Стул летит в окно. Нет. Никто не пострадает, но я должен всех убедить. Должен вернуться на свою игральную клетку, тогда Егорка вернется на свою. Шурик верно подметил, тут везде камеры. Сомнений остаться не должно.

Удар. Афанасьев лично на пол повалил, руки крутит. Второй раз за день в неудобном положении, мордой в пол. Забавное у судьбы чувство умора.

– Ты что здесь устроил, Макаров! – рычит, понимает последствия. Молчу, строя гримасы, в психушке были хорошие учителя. Ничего. Мне пора возвращаться домой. Жаль только, что Афанасьеву про Соню не успел сказать, шанса не выдалось…

Афанасьев поднял с пола разбитую лампу, устало облокотился о стол. После того, что устроил его подопечный, огребать придется всем отделом, включая руководство. Головы полетят, и его в первую очередь. Бессмыслица. Макаров, конечно, псих, справка имеется, но размахивать оружием в полицейском участке… Психиатр спишет на срыв. Похищение Егора могло стать триггером. И все же не вяжется. О существовании мальчика Григорий узнал, когда вышел из больницы, он не его родной сын, да и с бывшей женой отношения непростые. Но они его семья, единственная, ради которых он готов практически на все. За годы службы Афанасьев научился разбираться в людях. Макаров далеко не идиот. Все было спланировано, два выстрела, танец сумасшедшего и летящий в окно стул. Он знал, чем все это закончится, значит, пошел на это осознанно, после разговора с женой.

– Роман Михайлович, подполковник Кириллов звонит, требует вас. – Шурик неловко возник в дверях, вырывая из мыслей. – Роман Михайлович…

– Не глухой, скажи, что я перезвоню, – фыркает следак, качая головой. – Макарова забрали?

– Да, «Скорая» только отъехала. Целое представление устроил, весь участок на уши поднял. Долго болтать будут. А я поверить успел, что он не псих!

– Нехорошо это, очень нехорошо…

– Роман Михайлович, так он нормальным казался, когда о монстрах чушь не нес! Все поверили, не я один такой.

– Ты дурак, Шурик? – Афанасьев задумчиво опустился на стул. – Мы без Макарова, как котята слепые. Он нам здесь нужен, а не обслюнявленный в психушке!

– Ну так это… – растерялся подопечный, невнятно мямля себе под нос. – Он же здесь… С пистолетом. Ненормально это. Кто-то пострадать мог.

– Мог, но не пострадал. Шурик, Шурик… Много ты о нормальном знаешь? – вздохнул Роман Михайлович. – Алена Игоревна еще не ушла?

– Нет, они с Вячеславом в допросной, ругаются, кажется, – ответил парнишка. Афанасьев молча бумаги со стола сгреб, тяжело поднимаясь. – Роман Михайлович, вы куда? А как же подполковник?

– Подождет твой подполковник, у нас еще один пропавший ребенок, – в дверях бросил следователь, направляясь в допросную.

Алена Игоревна молча стояла у окна, глядя вслед уезжающей карете «Скорой помощи». Бледная, заплаканная женщина не находит себе места от волнения, нервно перебирает озябшими пальцами по подоконнику.

– Милая, мне действительно нужно ехать. – Слава обнял за плечи невесту, пытаясь достучаться, добиться отклика. – Я отправлю за тобой водителя и приеду, как только освобожусь.

– Ты сейчас серьезно? Егорку похитили. Как ты можешь?

– Алена, у меня нет выбора. Если я не проведу переговоры с деловыми партнерами, меня уволят. Они прилетели из Эмиратов на один день. Попытайся войти в мое положение…

– Твое положение?! Господи, Слава, – опираясь о косяк, прошептала Алена, пытаясь взять себя в руки. – Разумеется. Иди. Просто уходи.

– Все будет хорошо, милая. Это их работа. У меня есть знакомые в мэрии, я подключу все свои связи. Они найдут мальчика. Я приеду, как только освобожусь.

– Уходи. Убирайся отсюда! – сверкнула глазами, сжимая побелевшие кулаки. – Видеть тебя больше не могу…

– Тебе нужно успокоиться. Я приеду, когда освобожусь, – повторил Вячеслав, заметив следователя. – У меня взяли показания, я могу идти? Мне необходимо уехать.

– Да, вы свободны. Я прослежу, чтобы Алену Игоревну доставили домой, – кивнул Афанасьев, проходя в допросную.

– Не нужно, я отправлю за ней своего водителя, до свидания. – Он попытался поцеловать невесту в висок, получая невербальный отказ. – Я с тобой, мы со всем справимся.

Роман Михайлович заварил пакетик чая и протянул бледной женщине, как только Вячеслав скрылся за дверью.

– Спасибо, – прошептала Алена, пряча глаза. – Я… Я не знаю, что еще вам сказать…

– Для начала нужно успокоиться. – Он ободряюще коснулся ее плеча, пододвигая стул. – Я понимаю, что вы сейчас напуганы. Мы с вами уже проходили через это. Сейчас время на нашей стороне, но нельзя терять ни минуты. Давайте вернемся на детскую площадку. Попытайтесь рассказать, как все произошло.

– Я уже говорила вашему помощнику! – сорвалась Алена, сжимая кулаки. – Мы гуляли, Егор играл возле детского домика с другими мальчишками. Артем и Никитка, мы живем в одном подъезде.

– За соседскими детьми кто приглядывал?

– Их мамы, они рядом сидели, на одной лавочке. Мы иногда общаемся, пока мальчишки играют… – через силу выдавила Макарова, глотая слезы. – Мне позвонили, неизвестный номер, я ответила, ничего не было слышно. У нас на детской площадке не всегда ловит, я отошла на пару метров. Дети были не одни. Я… Это моя вина. Я оставила его без присмотра, я не уследила!

– Алена Игоревна, вашей вины в этом нет. – Афанасьев деликатно взял ее за руку, стараясь приободрить. – Дети были не одни, вы сами сказали, так? Алена, давайте вернемся к телефонному разговору. Вы узнали, кто вам звонил?

– Нет, в трубке было молчание, затем звонок сбросили. Мой телефон у вас…

– Да, я знаю. Звонок сбросили, что было потом? Вы сразу вернулись на площадку?

– Да, конечно! Меня не было две-три минуты. Но… Егорка уже пропал. Я начала его искать, Кристина, мама Артема, вызвала полицию. Затем приехали ваши люди…

– Вас привезли в участок, – кивнул следователь, стараясь как можно осторожнее задать следующий вопрос. – Алена Игоревна, Вячеслав был вместе с вами?

– Нет, он был на работе. Я позвонила ему из патрульной машины, он подъехал к участку… Почему вы спрашиваете?

– Какие отношения были у Егора с вашим женихом? – продолжил Афанасьев, делая пометки.

– Нет! Не в этот раз! Не смейте! Когда похитили Люсю, вы обвиняли моего мужа, в этот раз вы не станете тратить время на пустые догадки! Слава хорошо относится к Егорке. Не как отец, его детище – это работа, но он бы не причинил ему вреда. Моего сына похитили те же существа, что пять лет назад забрали у нас дочь! Это они… Понимаете?

– Похитители связывались с вами? Звонок, записка? Вы нашли курточку Егора, может в ней…

– Нет, – она немного замешкалась, виновато опуская взгляд. – Я рассказала все, что знаю. Мне нужно домой, если Егорка вернется, а меня нет…

– Алена, что вы сказали Григорию? Ваш муж любит вас и готов пойти на любые глупости. То, что было в моем кабинете, – это не срыв, но вы и сами это знаете. Вы не испугались. Поймите, если похитители связались с вами, что-то требовали… Вы должны рассказать об этом.

– Должна? Почему? Потому, что вы выполняете свою работу? Нет, ни черта подобного! Это Гриша нашел тело нашей дочери, Гриша принес ее в больницу, думая, что она еще жива, и это Гриша рассказал, что ее нет в могиле! И даже эта девочка в кафе, ее нашел мой муж! В чем здесь была ваша работа?! В том, что вы вытащили его из больницы и заставили, как ищейку на поводке, бегать по городу в поисках племянницы вашего начальника? Это вы виноваты! Если бы не вы…. Мой сын сейчас был бы дома! Теперь я могу идти? Или продолжите дальше свой бесполезный допрос?!

– Вас отвезут, я распоряжусь, – кивнул Роман Михайлович, прекрасно понимая состояние женщины. – Мне очень жаль.

– Правда?.. – с горечью усмехнулась Макарова, направляясь к двери.

– Алена Игоревна, после того, что вытворил Григорий, его закроют надолго, это принудительное лечение, – вздохнул Афанасьев. – Я не смогу ему помочь, если вы не объясните, в чем дело.

– Я должна быть сейчас дома. Простите, – закусила губы Алена, вылетая из кабинета.

Глава 16

На своих местах

Ожидаемый сценарий. Вооруженное нападение в полицейском участке. За такую выходку любого другого взяли бы под стражу и закрыли в изоляторе до выяснения обстоятельств. А дальше суд и срок, в лучшем случае в колонии-поселении. Но для пациента психиатрической клиники свои исключения. Дорога «домой» в карете «Скорой помощи» со связанными смирительной рубахой руками.

Сколько я так проспал? Сутки? Коктейль из седативных сделал свое дело. Тело ноет, голова квадратная. Отбегался на свободе, здесь все проще. Знакомые белые стены, все та же жужжащая под ухом муха и дочка, побалтывающая ногами на соседней кровати. Давно мы не оставались вдвоем. Теперь все на своих местах, пешка вернулась на законную клетку.

– Галчонок… – зову я, но дочка на меня не смотрит. Неужели обиделась? На воле я практически с ней не общался. Глупо. За психа боялся сойти? Я и есть псих, и Люська – мой единственный друг, моя соломинка, которая помогла продержаться все это время. – Галчонок, так и будешь дуться на папку? Знаешь пословицу, на обиженных воду возят. Ну же, малышка.

– Ты не должен был так делать! – поднимает дочка глазенки. – Ты обещал Нике и подвел ее!

– Люська, я должен был так поступить ради твоего братика…

– Он мне не братик! – фыркает дочурка, смешно раздувая ноздри. Не думал, что призраки могут ревновать. – Мама нас разлюбила и теперь любит этого мальчишку!

– Мама никогда тебя не разлюбит. – Я опускаюсь перед ней на колени. – Как и я, малышка.

– А тебя? Тебя она тоже не разлюбит? – доверчиво спрашивает, сверлит взглядом. Не знаю, что ей ответить. Если бы не я, Егорка был бы сейчас дома. Алена должна меня ненавидеть, я подвел ее. Опять. Как и дочку. Люська злится на маму, но должна ненавидеть меня.

– Запомни, Галчонок, мы с твоей мамой навсегда останемся твоими родителями, и никто не сможет этого изменить. Сейчас ты обижаешься на маму, но ей очень больно и страшно. Она волнуется за Егора, так же как волновалась за тебя. И если мы можем как-то помочь, мы должны все для этого сделать. Разве не так?

– Так, но… Как же Ника… – пищит она, пряча накатившие слезы, ну точно птенчик.

– Прости, малыш, полицейские обязательно найдут девочку, это их работа. – Сам хочу верить в то, что говорю. В конце концов, я не пуп земли, и все точно не крутится вокруг меня. Афанасьев – хороший следователь, он не отступится.

– Как нашли меня? – спрашивает Люська. – И с чего ты решил, что они отпустят Егора? Я не вернулась домой. Почему ты им веришь?

Слова давят, перекрывая воздух. Мне нечего ей ответить, она права. Дочка повзрослела за эти годы, хотя внешне осталась все той же малюткой.

– Галчонок…

– Не надо, папа, – перебивает призрак, с надутыми губами исчезая из середины комнаты.

Стук в дверь заставляет подняться с колен. С каких пор в палаты пациентов психиатрической клиники стучат? Док. Ясно. Решил смягчить мою адаптацию в очередном заключении. Впрочем, я даже рад его визиту, не хочу оставаться один.

– Григорий Константинович, вижу, вы пришли в себя. Не могу сказать, что ожидал вас здесь увидеть. Мне казалось, Роман Михайлович настроен решительно. Мы можем поговорить?

– Павел Степанович, с каких пор вам требуется разрешение покопаться у меня в мозгах? – усмехаюсь я, демонстративно разваливаясь на кровати. – С чего начнем этот интереснейший сеанс?

– Вы сами знаете, Григорий. Вы не буйный пациент. Хулиган, есть немного, но для общества вы угрозы не представляете. Так в чем же причина? – спокойно спрашивает док, на удивление откладывая блокнот. – У меня требуют заключение о вашем психическом состоянии. Вы умный, образованный человек, Григорий Константинович, и прекрасно осознаете, что от того, что я укажу, будет зависеть срок вашего дальнейшего пребывания в клинике. Я знаю вас и уважаю, и мне бы не хотелось, чтобы вы задерживались здесь дольше, чем это необходимо для вашего выздоровления.

– Так было нужно, – отвечаю я. Док хочет помочь. – Я должен был вернуться сюда…

– Должны? Вы понимаете, что кто-то мог пострадать?

– Да, оружие психам не игрушка, – честно киваю я. – В обойме было три патрона, я использовал два до того, как кто-то зашел.

– В помещении была ваша жена, – так же спокойно парирует доктор. – Что могло заставить человека, безумно любящего свою женщину, рисковать ее жизнью? Дело в мальчике? Егоре?

– Вас Афанасьев подослал?

– Нет, Григорий Константинович, у нас с товарищем следователем разные цели. Я ваш лечащий врач, моя основная задача помочь вам выздороветь. На мой профессиональный взгляд, игры в сыщика усугубляют результат.

– Что ж, все пешки вернулись на свои места… – с горькой ухмылкой произношу я. Доигрался, с самого начала не стоило ввязываться в эту авантюру.

– Что вы чувствуете, Григорий?

– Что проиграл. – Да, это именно то самое чувство. Я проиграл, стоит научиться принимать поражения.

– А ваша дочка? Она тоже злится на поражение?

– Она злится на меня, обижается на Аленку, ревнует маму к Егору.

И зачем я все это говорю? Впрочем… Может, нужно было начать раньше, а не сопротивляться лечению долгих пять лет.

– А вы, вы ревнуете Алену Игоревну? У вашей бывшей жены новый мужчина, ребенок. Она продолжает жить, когда вы стоите на месте. Это тяжело, сложно для любого человека.

– К чему вы клоните?

– Что мне нравится в наших с вами беседах, так это то, что вы сами способны сопоставить факты и сделать выводы. Сейчас вы переносите чувства, которые не способны выразить самостоятельно, на свою дочь. Григорий Макаров не может злиться на свою жену из-за чувства вины, но Люся чиста как перед вами, так и перед Аленой Игоревной. Она может ревновать, обидеться на свою мать и может злиться на вас за то, что вы не в силах повлиять на сложившуюся ситуацию. Люся – проекция ваших скрытых эмоций и чувств. Так разум пытается выплеснуть накопившиеся эмоции, облекая в некий образ, который вы способны принять на данном этапе. Григорий, вы так рвались помочь следствию, участвовали в поисковой операции только потому, что думаете, что это способно что-то изменить. Но это не так. Это не вернет вам ту жизнь, о которой вы горюете, не вернет вам дочь. И чем быстрее вы это осознаете, тем быстрее мы сможем двигаться в новое будущее. И каким оно будет, зависит только от вас.

– Из ваших уст все звучит логичнее, – хмыкаю я. Док прав. В чем-то прав. Но меня вынудили вернуться в клинику, выдвинув требования. Значит, мы подобрались близко, вот только цена оказалась слишком высока.

– Что ж, это можно считать прогрессом. Думаю, ваш нервный срыв в отделении полиции можно списать на состояние аффекта, а не на усугубившееся психологическое заболевание. Если мы с вами будем двигаться такими темпами дальше, думаю через годик вы выйдете отсюда абсолютно здоровым человеком, – улыбается Павел Степанович. – Пришло время закругляться, у вас посетитель.

– Посетитель? – с усмешкой выдаю я. У меня не бывает посетителей. Значит, Афанасьев или Мельник пожаловали, с ними мне не о чем говорить. – Увольте. К тому же часы посещения давно закончились.

– Думаю, на этот раз мы можем сделать исключение. Это ваша жена. Разумеется, если вы готовы.

– Да, черт возьми, конечно, готов! – нетерпеливо, как мальчишка, выдаю я. Аленка, моя Аленка… Мы виделись день назад, но в больнице она впервые. Неужели она действительно здесь?

Ожидание как целая вечность. Как нашкодивший мальчишка перед приходом родителей, бумажки с Люськиными рисунками сгреб, под подушку прячу. Никогда не задумывался, но в палате нет ни одного зеркала, на физиономию помятую взглянуть.

– Привет, – раздается тихий женский голос за спиной, а я, как идиот, растрепанные волосы пригладить пытаюсь. Алена замерла в дверях, держа за ручку Егора. Егора?! Неужели… Они вернули мальчонку. Сутки. Им потребовались одни сутки, чтобы вернуть ребенка. Глазам не верю, не был уверен, что сработает. Но он здесь, они здесь. – Можно нам зайти? – Стою как вкопанный, слова выдавить не могу. Вот же зараза. Алена на шею бросается, пытается держаться, но слезы катятся, через рубаху чувствую. – Спасибо… Ты вернул мне сына.

– Им нужно было устранить меня, значит, мы подобрались слишком близко. Я мешал… – не к месту озвучиваю мысли. Вот же недоразвитый! Она не этого сейчас ждет. Прижимаю жену к себе, зарываясь пальцами в светлые волосы. Нужно собраться, тряпка! – Теперь все хорошо, одуванчик, прости, что заставил тебя пережить все это во второй раз…

– Гриш… Они больше не заберут его? – Голос жены дрожит. – Пообещай, что не допустишь этого, умоляю…

– Я обещаю, они больше не заберут у тебя сына, я все для этого сделаю. – Да. Обещаю. Я больше не заставлю ее страдать и не позволю никому причинить ей боль. Никогда. – А ты, герой, что в дверях стоишь, заходи давай.

Мальчонка за мамой прячется, ни слова не сказал. Впрочем, детское любопытство берет верх, начинает изучать непривычную комнату, останавливаясь на альбоме.

– Порисовать хочешь? У меня есть цветные карандаши.

– А это что? – указывая пальчиком на торчащий Люськин рисунок, спрашивает Егор. Кошусь на Алену, не хотел показывать. Дочка пару месяцев назад маму нарисовала, но детское любопытство нельзя подвести. Протягиваю листок, подмигивая.

– Узнаешь?

– Это мама! – улыбается он, забирая рисунок.

– Сам маму сможешь нарисовать? – Кивает. Не напуган, общается уверенно, не стесняется. Где же он был? – Он что-то помнит? – спрашиваю я Алену, как только малыш увлеченно начинает черкать на листке. Она неуверенно садится на край кровати, теребит пальцы. Волнуется, мотая головой.

– Его нашли сотрудники полиции сегодня в шесть утра на детской площадке. Они думают, он просто сбежал. Что усыновленные дети иногда… – В глазах стоят слезы. – Но это не так! Его забрали, они его забрали…

– Я знаю, но больше вам ничего не угрожает, – обнимая жену, шепчу я. Спиной прижалась, как раньше. Егорка на соседней кровати пробежался по нам взглядом, забавно сморщив нос. Люська всегда так делала, когда мы обнимались за вечерним просмотром любимых фильмов. Неужели я еще могу все вернуть?

– Служба опеки приходила. Они считают, что я плохая мать. Проверяли, в каких условиях мы живем… Я ничего не прибрала, не успела… – Она на грани истерики. Глаза красные, осунулась.

– Аленка. Никто у тебя его не заберет. Ты самая лучшая мама на свете, Егорке очень с тобой повезло. – Это не попытка поддержать, я знаю, о чем говорю. В материнство жена всегда вкладывала всю душу, себя могла обделить, но только не ребенка. – Ты должна взять себя в руки. Дети все чувствуют. А ты сейчас на взводе. Ну же, улыбнись. – Провожу пальцем по ее щеке. Уголки рта немного приподнялись, она выдохнула, зарываясь лицом в плечо.

– Прости, – произносит с горечью. – Я даже не спросила, как ты здесь… Ты не хотел сюда возвращаться. Никто бы не хотел. Ты ради нас… Я…

– Алена, я здесь, потому что болен. К тому же док считает, что через год я могу выйти отсюда абсолютно здоровым и свободным человекам. Дождешься меня? – Глупый вопрос, хорошо, что звучит как шутка. Иначе было бы неловко обоим. У нее своя жизнь, жених… Это визит благодарности. В конце концов, Егора похитили из-за меня. И на что я надеюсь? Она мне ничего не должна.

– Хочешь шанежки с творогом? – выдает жена.

– Шанежки? Ты принесла шанежки и молчишь? – прищуриваюсь я. Знает, чем подкупить, улыбается.

– Нет. Прости… Я не успела ничего приготовить. Но завтра принесу, – несмело выдает она, глаза поднять боится. – Мы придем завтра, если ты не против.

– Ален, ты не должна. И в том, что я здесь, нет твоей вины. – Как бы я хотел, чтобы они пришли, но только не так. Не из-за чувства долга.

– Я знаю… Я хочу.

– Я тоже хочу, больше всего на свете, – улыбаюсь я, крепче прижимая жену к себе. – Господи! Шанежки с творогом, что ты делаешь со мной. А может, еще яблочный пирог?

– Я тоже пилог хочу, – выдает Егор, поднимая на нас глазенки.

– Будет вам пирог, – смеется Алена, устраиваясь на моем плече. Я счастлив. Черт возьми, я действительно счастлив!

Глава 17

Детская площадка

Березы, лучи слепящего солнца и мелькающая через красно-золотистые кроны карусель. Я сплю. Это тот же сон. Небольшая роща в квартале от нашего дома. Я знаю, что будет дальше. Детская площадка, горка и маленькая девочка, играющая в песочнице. Иду вперед. В юнгианской традиции повторяющиеся сны несут содержание, которые человек по тем или иным причинам не может осознавать или интегрировать в реальной жизни. Собственное подсознание не готово мириться с моим бездействием, заставляя испытывать стресс.

А вот и звонкий смех. Девчушка, сидящая спиной. Темные волосики каштанового отлива, заплетенные в косы. Тонюсенькая шея и зеленое платьице в цветочек с плотным воротничком. Ника. Малышка, которую я обещал спасти в прошлый раз. Нужно проснуться. Хватит! Я ничем не смогу ей помочь!

– Папочка, – поворачивается мой галчонок. Нет. Почему в этот раз все не так? Почему вместо Ники моя дочь?! – Помоги, – шепчет синюшными губами. Только сейчас замечаю на ее руках кровь. – Мне больно, папа…

– Галчонок, я рядом. Не бойся! – Бросаюсь к ней. На животе сквозное ранение. Инородных предметов нет. Мне уже плевать, что это сон. Я должен ее спасти. – Люся, доченька, ты должна потерпеть. Хорошо?

«Анатомия человека. Первая помощь» – Аленка подарила мне именно эту книгу на месяц нашего знакомства. Креативный сюрприз. Я долгое время искал в нем смысл и только сейчас нашел. Необходимо покрыть рану куском ткани в 8–10 слоев на входном и выходном проникающем ранении. Затем делаем фиксирующий тур и перебинтовываем. Футболки должно хватить. Жаль, подручной бутылки водки нет, это бы помогло обработать края.

– Солнышко, ты как? – не отвечает, держит меня за штанину. Вцепилась пальчиками. – Я почти закончил. Ты моя умница. – На руки беру, под ножки подхватываю. Необходимо сидячее положение с согнутыми коленями, иначе никак. Главное, чтобы сознание не потеряла. – Доченька, обхвати папу за шею, я куплю тебе самую большую пиццу, как только ты поправишься… Только не закрывай глазки.

Бегу в сторону дороги. Все, как в прошлый раз. Мы ходим кругами. Выхода нет, мне ее не спасти. Бред. Кого я обманываю?

– Папочка, я умру? – спрашивает Люся. Сердце замирает. Слезы на глазах. Не вижу, куда идти… Не могу… Ноги не слушаются. Нельзя останавливаться.

– Нет, галчонок, ты не умрешь, ты всегда будешь со мной. Малышка, я очень тебя люблю, – шепчу ей на ухо. Боль раздирает изнутри, но что мне еще остается ей ответить?

– Ты врешь, папочка. Я уже мертва, – отвечает Люся. Останавливаюсь. Дочка слишком легкая, практически ничего не весит. Кошка и то тяжелее. Смотрю… Вместо моей девочки на руках скелет в зеленом платьице в цветочек, с белым воротничком.

– Прости, – только и успеваю произнести, прежде чем проснуться.

Кошмар. Опять. Третья ночь в больнице. Стоит только закрыть глаза, проваливаюсь в пучину безумия. Но сегодня все иначе. Живо. Реалистично. До сих пор чувствую кровь дочери на руках. Все только начало налаживаться. Терапия дока помогает, Аленка заходит каждый день, с мальчонкой подружился. Даже Люська появляется все реже, или я сам гоню ее от себя. Мы почти не разговариваем. Она не понимает, злится, а я, кажется, начал понимать. Я должен отпустить, принять то, что действительно произошло. Но эти чертовы сны! Парадоксально. Мой собственный разум мне же враг.

Нужно переключиться, но не выходит. Если сопоставить факты, то именно я нашел тело дочери, уверял, что она жива. Должно быть, я действительно оказал ей первую помощь. Во сне происходит снижение мозговой активности, что помогает скрытым воспоминаниям выйти на поверхность, некорректно смешивая их с насущным положением. Поэтому Люся была в платье Ники – реверс временных границ. Мозг не дает покоя, осознавая, что с этой девочкой произойдет то же самое.

– Какого лешего меня должно это волновать?! Я должен думать о своей семье! – выкрикиваю в пустоту. Мозги закипают. Мне должно быть все равно, как и большинству людей в этом чертовом городе!

– А как же я? – звучит голосок за спиной. Галчонок. Со вчерашнего дня со мной и словом не обмолвилась. – Разве я не твоя семья?

Идиотизм! Если хоть на минуту прислушаться к словам дока, Люся – плод моего сознания, через которое разум выражает скрытые чувства. Пять долгих лет я жил одним желанием – отомстить. И что выходит сейчас? Я не могу отказаться от своей цели, несмотря на угрозы семье? Дьявол! Аленка приняла верное решение, подав бумаги на развод. Я причина ее бед. Все было хорошо, насколько это возможно, пока я вновь не появился в ее жизни.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю. Сам знаю ответ. Должен от нее услышать. Глупо. Взрослый мужик, который ждет, что маленькая семилетняя девочка будет нести ответственность за его решения.

– Ты должен найти Нику, пока не стало слишком поздно, – со слезами выдает дочь. Я еще не видел, чтобы она плакала. – Только так ты сможешь помочь себе! – Смотрит на меня, не отворачивается. В ее глазах столько боли, сочувствия и понимания. Весь спектр эмоций. Моя малышка выросла. Не первый раз подмечаю, но в голове так и не укладывается. – Хватит себя жалеть, ты должен начать думать!

Думать? Насмешила. Запертому в четырех стенах, мне только и остается, что копаться у себя в голове. Дочь слишком верит в меня. И все же… Мы действительно подобрались близко, настолько, что они похитили Егора, чтобы убрать меня с дороги. Два вопроса: откуда они столько знают о моей семье, и что такого знаю я, что стал для этих тварей опасным свидетелем.

– Дай листок, пожалуйста, – прошу у дочки. Протягивает. Рядом ложится, пятки кверху, внимательно наблюдает. – Помогай, сама меня на это уговорила.

За пару часов работы на листке две колонки. Дионеи знают, что у Аленки есть сын. Значит, либо они следили за ней все это время, либо следили за мной. С учетом того, что эти твари могут принимать человеческий облик, это может быть кто-то из знакомых. Тот, кто в курсе результатов расследования. Информатор в участке? Мельник? Почему нет? Красивая, молодая девушка. Интересно, как давно Афанасьев с ней знаком? Эта женщина изначально вызвала во мне интерес, да и кулон-бабочка. Я уверен, что видел его раньше. Логичный вариант, складный. Александра в курсе каждого шага, что позволяет им опережать нас на два. И все же что-то не сходится. Она сама настаивала на моей помощи. Для чего ей упрятывать меня обратно?

Второй вариант крысы нравится мне куда больше за упущением адекватности личностно-оценочной позиции. Новый ухажер моей жены. Странный тип, неприятный. Он вполне мог бы сойти за таинственного незнакомца, с которым контактировала Одинцова. Финансовое состояние позволяет купить фальшивую личность, да и мое возвращение в психбольницу играет только на руку. Организовать похищение Егора ему было бы проще простого. Но… Слишком хорошо для правды. Фактов нет. Ревность мешает. Аленка – безумно красивая женщина, заботливая, нежная. Ангел. Мужчины всегда обращали на нее внимание, и Вячеслав не исключение. Приходится признать, любой другой на его месте оказался бы в этом списке. Дочка улыбается, сама вычеркивает. Давно мы так с ней не сидели…

Впрочем… Вариантов много. Это мог быть кто угодно. Сами полицейские, молоденькая девчонка-секретарь или уборщица. С этим пусть Афанасьев разбирается, его работа. Факт остается: за нами наблюдали. Мы сами, вольно или невольно, выдавали всю информацию похитителям.

Со второй колонкой сложнее. Если я что и знаю, то не помню этого. Единственное, что не выходит из мыслей, – детская площадка в березовой роще. Делаю пометку. Но что это дает? Полицейские с собаками вдоль и поперек исследовали каждый угол. Ничего. Голова начинает раскалываться, без таблеток было лучше. Эти препараты мешают думать, блокируя болезненные воспоминания.

– Григорий Константинович, – зовет психиатр. Я и не заметил, когда он зашел. Бумагу прятать поздно, внимательно изучает. Сосредоточен, как и всегда. – Поделитесь, что это?

– Это для дела, – вздыхаю я. А вот и весь прогресс коту под хвост. Недоволен будет. – Здесь некоторые предположения. Мне нужно встретиться с Афанасьевым. Я понимаю, что после того, что я устроил, меня не выпустят, но мне действительно нужно с ним поговорить.

– Боюсь, это невозможно. Мы с вами уже обсуждали, игра в детектива не идет вам на пользу, как и следствию. Вы сами решили вернуться, никто не заставлял вас устраивать стрельбу в полицейском участке, разве не так? Почему сейчас вы изменили свое мнение?

– Павел Степанович, я не прошу, чтобы вы меня выпустили. Один звонок. – Мерзкое чувство вновь ощущать себя заключенным. И как я позволил опять запереть себя здесь? Вспомнил, Аленка с Егором. Об этом док и спрашивает. Ловко переменил тему. – Я здесь из-за жены, чтобы им ничего не угрожало. Но это действительно важно.

– Григорий, у нас с вами только наметился небольшой прогресс. Ваша жена приходит каждый день. За очень долгое время детские рисунки в этой комнате не от Люси, а от вашего нового маленького друга, Егора. Мне казалось, эти пару дней вы действительно были счастливы. Я ошибался? – пожимает плечами Павел Степанович. – Что поменялось сейчас? Дочь? Она убеждает вас в том, что вы обязаны продолжать поиски?

– Она хочет, чтобы я спас Нику, – признаюсь я. Дочка взгляд отвела, смотреть на меня не может. Неужели у меня настолько примитивная симптоматика, что док читает меня, как открытую книгу. – Вот же! Я сам этого хочу, так? Вы говорили, что Люська – лишь образ, который транслирует мои собственные мысли и переживания. – Док кивает. Полное опустошение. Я, как хорек в клетке, мечусь из стороны в сторону. Мне стоит самому определиться, во что я верю. – Я не хочу ее потерять.

– Потерять Люсю? – мягко спрашивает он. – Поэтому вы продолжаете сопротивляться лечению? Боитесь, что образ вашей девочки исчезнет? Вы, Алена Игоревна, Егор и призрак Люси не смогут сосуществовать совместно. Человек с вашим уровнем интеллекта не может этого не понимать.

Логично. Что, если док прав? Во сне вместо Ники была моя дочь. Я пытался ее спасти, но безуспешно. Она уже была мертва. Если предположить, что мой разум сам пытается убрать Люсю из подсознания, образно проецируя кошмары, то становится понятно желание вернуться к расследованию. Просто попытка реанимировать образ галчонка в голове, подкрепляя бредовыми идеями. Но меня действительно пытались убрать с дистанции, похищение мальчика и записка в руках жены тому подтверждение. Как и пустой гроб нашей малышки. Не понимаю. Не выходит понять! Как же я устал от всего этого!

– Григорий, давайте поступим так. Я передам записку следователю. Роман Михайлович – хороший детектив, он сам решит, полезна она для дела или нет. Но на этом мы с вами закроем тему расследования и помощи следствию. Сфокусируемся на том, чтобы вы смогли отпустить Люсю и жить дальше. Согласны?

– Да, согласен, – киваю я, протягивая сложенный вдвое листок. Не смотрит, в карман сунул. За долгих пять лет Павел Степанович чего только от меня не наслушался, еще одна писулька вряд ли чем удивит. Но не скрою, приятно. Не стал совать нос не в свое дело, хотя бы при мне. – Отдыхайте, Григорий Константинович, хорошего вам дня.

Поворачиваю голову на дочку, как только док выходит из палаты. Надулась, на кровать с ногами в самый угол забралась. Закрытая поза, защитная, я ее разочаровал. Снова.

– Предатель! – выдает малышка, взгляд ни разу не подняла.

Не хочу отвечать, слишком устал. От таблеток постоянно хочется спать. Глаза слипаются, мне нужно прилечь. Разговор с дочерью подождет до вечера. А пока тихий час. Больным положено.

Очередные кошмары. На этот раз все спутано, сумбурно. Нет четкой картинки. Разное время, образы, меняющиеся локации. Резкий звук вырывает из пучины неконтролируемого безумия. Не понял, почему разбито стекло? В палате погром, одежда раскидана, пол рваной бумагой усыпан и два перевернутых стула по разным углам.

– Люся, что ты наделала? – Перевожу взгляд на дочь. В середине палаты стоит, на меня зверьком смотрит. Щеки, как после мороза, раскраснелись, волосики растрепанные. С поличным поймана, на месте преступления. – Галчонок, зачем? Меня в изолятор запрут…

– Ты же хотел от меня избавиться. Я помогаю, – грозно отвечает она. Взгляд уверенный, кулачки сжаты. Не жалеет о том, что сделала. Только сейчас понимаю, откуда бумага. Ее альбом… Все рисунки за пять лет клочками раскиданы по комнате. Нет! К такому я не готов! Ведь берег каждую ее картинку, даты ставил, подписывал. Все уничтожено, до последнего рисунка.

– Глупышка моя маленькая. – Мне бы злиться, да не могу. У самого слезы на глазах. Ничего, отсижу в изоляторе, не впервой. Картинок она еще нарисует. Ничего страшного не случилось. Сам себе не верю. Предчувствие паршивое. – Я не хочу от тебя избавиться, это не так. И никогда не будет так.

– Неправда! Ты хочешь быть с мамой и Егором. Мне там места нет! – Отвернулась, губы кусает. Она всегда так делала, когда сказать не могла. Но сейчас собирается, ладошку на щетину небритую кладет. – Прости, папочка. Я сама помогу Нике. Заботься о маме и мальчишке этом… Ты им нужен. Прощай. Я тебя люблю.

Исчезает. А я, как идиот, на коленях стою, двинуться не могу. Это шутка, манипуляция, чтобы я начал действовать, или просто детские капризы? Она не может уйти… Не сейчас, не так! Мне нужна моя дочь!

– Люська… – Хриплый голос, чужой. Сам себя не узнаю.

Замок на дверях щелкнул, впуская дока в сопровождении санитара. Ожидаемо, как еще раньше не появились? После такого меня на неделю в изоляторе запрут, не иначе. Илья Викторович на пол заваливает, крепкий мужик, мускулистый, несмотря на свои пятьдесят с хвостиком лет, молодняку фору дать может. Пациенты его побаиваются. Лебезят. Но у меня с ним отношения с первого дня наладились, один из немногих, с кем в этом проклятом месте по-человечески поговорить можно. Док иглу в плечо втыкает, ненавижу. Транквилизаторы. Мощный коктейль, за минуту действует. Впрочем, плевать. Пусть делают, что хотят. Не сопротивляюсь. На полу разбитая кружка «Лучшему папочке», последний подарок от моей дочурки, когда она еще была жива. Им Люська в окно запустила. Я сразу не приметил.

– Григорий Константинович, что ж вы такой погром в палате устроили? Стекло разбили, сами пораниться могли, – качает головой док, на край кровати присаживается. – Так что же произошло, Григорий? Для чего это представление? Я думал, у нас с вами наметился прогресс.

Риторический вопрос. Препараты успели подействовать, ответить все равно ничего не смогу. Да и к чему?

– Гриша, Гриша… Вы здесь уже пять лет, но все возвращается к одному и тому же сценарию. Как только намечается улучшение, идет резкий спад. Вы не хотите выздороветь, не хотите вернуть свою жизнь. Мне действительно жаль. Смерть Люси была случайностью. Так не должно было быть. Досадная ошибка, стечение обстоятельств. Я пытался все это время вам помочь. Безрезультатно. Думаю, здесь необходимо настоящее чудо. Как считаете, Илья Викторович?

– Вам виднее, Павел Степанович, – отвечает санитар. – Отвести пациента в изолятор?

– Думаю, да, – кивает док – Восьмой изолятор.

– Там Тарченко, сегодня утром посадили, поднос с лекарствами в который раз переворачивает. Пятый свободный.

– Тарченко уже осознал глупость своего поступка, можете перевести его обратно в палату. Макарова в восьмой.

– Уверены?

– Несомненно, Илья Викторович. Для пациента будет удобнее, основная часть нашей с вами работы заключается в том, чтобы не навредить, – с непоколебимым видом отвечает психиатр. – До скорой встречи, Григорий. Уводите.

Глава 18

Неверные решения

Афанасьев нервно прошелся по моргу, снова посмотрел на труп тридцатилетнего мужчины с огнестрельным ранением головы. Водитель внедорожника. Не вышло у него с отпуском. К приезду Шурика с группой захвата трое суток уже был мертв. Выглядело все как самоубийство: бутылка водки на столе, прощальное письмо с несуразным бредом о неразделенной любви, не имеющим никакого отношения к похищению детей. И заряженное ружье с одним оставшимся патроном, крепко зажатое в руке. У судмедэкспертов сомнений не оставалось: порох на руках, траектория выстрела, записка. В любом другом случае никто бы не стал заводить дело. К тому же коллеги на работе подтвердили, что Борис Борисович Мартынов не так давно расстался с подругой и крайне переживал по этому поводу. Складно вышло, придраться не к чему. Но Роман Михайлович давно перестал верить в подобные совпадения. Важный свидетель, который видел загадочного приятеля Одинцовой, не мог просто взять и пустить себе пулю в лоб.

– Алина, нашла что-то? Следы психостимулирующих веществ или… Не знаю. Тебе виднее. Удиви меня, девочка. Ты не представляешь, как выручишь меня, – Афанасьев пристально смотрел на худощавую женщину лет сорока с ярко-розовыми волосами. – Ты лучший судмедэксперт. В долгу не останусь. Проси все, что захочешь, только дай мне хоть что-то.

– Чуть что, сразу Алина, – качнула головой женщина, со спины больше напоминающая неугомонного подростка в белом халате и скальпелем в руках. – Нет ничего. Причина смерти совпадает с отчетом с места преступления. В крови алкоголь, следов каких-либо препаратов не обнаружила, он даже анальгин за последнее время не пил. Не к чему придраться, Афанасьев, извиняй. Это самоубийство. Ничего другого сказать не могу.

– Да не бывает такого! Значит, его заставили, вынудили, угрожали. Не верю я в такие совпадения. Нутром чую, нечисто здесь.

– С этим тебе разбираться. – Она протянула ему заключение психолингвистической экспертизы. – В любом случае записка написана добровольно, не под диктовку. Давления на скончавшегося не оказывали. У меня тоже по нулям. Причин подозревать, что это было убийство, нет.

– Ясно, спасибо, – вздохнул Афанасьев, направляясь к выходу. – А по гробу Макаровой удалось что-то установить?

– Ром, я тебе отчет три дня назад на почту отправила. Ты чем занимаешься? – фыркнула Алина, стаскивая халат. – Следов разложения практически нет. Если тело и пробыло под землей, то от силы пару дней. На внутренней стенке гроба отпечатки Макарова. Других нет.

– Пять лет назад он уже вскрывал гроб. Девочку хоронили заново. Отпечатки могли остаться с того времени, – кивнул следователь. – Странно это все. Зачем кому-то понадобилось тело ребенка?

– Как показывает мой опыт, тело крадут, чтобы скрыть улики. В то время я здесь еще не работала, ничего по этому поводу сказать не могу. Ты уже говорил с судмедэкспертом, проводившим вскрытие?

– Нет, он погиб четыре года назад, авария. Не справился с управлением. Дьявол! Думаешь, он мог подменить результаты вскрытия?

– Думать твоя работа, Афанасьев, – улыбнулась судмедэксперт, накрасив губы ярко-розовой помадой. – Я говорю за мертвых, ты за живых. Но, как по мне, дело действительно сомнительное. Кто-то заметает следы и делает это филигранно. Здесь замешаны либо большие деньги, либо гениальный манипулятор с нечеловеческими способностями.

– Есть у меня один такой на примете, вот только у него алиби, – усмехнулся Роман Михайлович, намекая на Григория. – У меня к тебе еще один вопрос, он покажется немного странным. Ты осматривала гроб, как думаешь, его могли открыть изнутри?

– Изнутри? Ну и шуточки у тебя, Афанасьев, – усмехнулась Алина. – Мы сейчас о вампирах говорим? Мне уже запасаться осиновым колом? Так, все. Я побежала, мне выступать на конференции через полчаса. Если опоздаю, начальство меня сожрет.

– О дионеях, неважно, – покачал головой следак, понимая, насколько бредово прозвучали слова. – Иди уже, с меня коробка конфет.

– О дионеях, значит, – остановилась судмедэксперт, понимая, что он не шутит. – За пятнадцать лет практики нечисть мне еще не попадалась. Что касается гроба, изнутри его не открыть, конструкция не та. Ты представляешь сколько весит двухметровый слой земли? Человеку такое не под силу, тем более ребенку. Пускай и с нечеловеческими способностями. Ром, люди не встают из могил, да и бояться стоит живых, а не мертвых. Мы сами – самые страшные монстры, скрывающиеся под масками. За годы практики я на это сполна насмотрелась, думаю, как и ты. – Алина взглянула на часы, хватая коротенькую розовую курточку. – Блин, блин, блин! Говорю же, опаздываю. Я побежала. Отдашь ключи вахтерше!

Афанасьев устало защелкнул замок, спускаясь на первый этаж. Без Макарова дело встало. Собранные зацепки обрывались, не позволяя получить необходимую информацию. Застрелившийся водитель тому подтверждение, без него выйти на неуловимого соучастника Одинцовой возможности не представлялось. Даже патологоанатом, проводивший вскрытие Люси, мертв. На тот момент авария не вызывала подозрений, не справился с управлением. Такое бывает, только в России в год на дорогах погибают 16 000 человек. Но теперь, если сопоставить факты, смерть судмедэксперта уже не казалась столь однозначной. Если он скрыл улики, указывающие на похитителей, его могли убрать.

– Твою налево, Макаров. Твои безумные идеи сейчас бы пригодились, – пробормотал под нос Афанасьев, залезая в старенькую колымагу. В больницу ехать бессмысленно, Павел Степанович запретил посещение пациента. А после того, что этот псих устроил в участке, ни один суд не подпишет бумаги о необходимости свидания. Макаров не подозреваемый, законных оснований вторгаться в медицинское учреждение закрытого типа нет. Говорить с Аленой Игоревной так же бессмысленно, молчит. Не раз пробовал уже, за мальчонку своего боится. Можно понять. Патовая ситуация, у малышки не так много времени. – Хоть побег этому придурку устраивай… Приплыли…

Опять эти белые, обшитые кожей стены. Кажется, сознание начинает возвращаться. Я на полу, дует. Сквозняк. Так не должно быть. Обычно здесь тепло. Док верно подметил, восьмой изолятор мне куда привычней. За время лечения немало времени в нем провел. Неужели в другой определили? Да нет, он, родненький. Люська здесь картинку как-то выцарапала, солнышко и три человечка, держащихся за руки. Сразу на глаза попадается. Отчего же тогда так холодно? Пытаюсь подняться, тело команды не выполняет. Кукла тряпичная – и та лучше продержится.

– Очухался наконец, – доносится женский голос. Мельник. Какого лешего она здесь делает? – Кажется, тебя накачали. Подняться сможешь?

– Тебя вместе со мной решили запереть? Где накосячила? – усмехаюсь я. Язык заплетается, речь как у алкаша. – Как ты вообще в изолятор попала?

– Санитара подкупила, – раздается быстрый ответ. – Давай уже, поднимайся. У нас мало времени.

Что за бред она несет? Мало времени на что? Чертовы лекарства. Нужно собраться, голова совершенно не соображает. Только сейчас понимаю, откуда сквозняк. Дверь приоткрыта, из коридора тянет. Недальновидный санитар, стоило закрыть, при первом же обходе спалят.

– Афанасьев подослал? Что, без меня совсем не справляетесь?

Даже забавно. Приятно ощущать себя ценным игроком. И все же не понимаю, зачем она здесь. Я отдал листок бумаги с пометками Павлу Степановичу. Прошло от силы часов шесть-семь. Ночь на улице, передать он бы еще не успел, значит, причина в другом. А если я не ошибся, и информатор она? Пришла, чтобы убить?

– Ты в курсе, что кто-то сливает информацию? – спрашиваю в лоб. Проверка, посмотрим, как отреагирует. Не хотелось бы умереть в роли ничего не понимающей жертвы. – Информатор – ты?

– Ты совсем офигел, Макаров? Я для этого тебя вытаскиваю, по-твоему? – Глаза зеленые выпучила, красивая. Точно не она, удивление искреннее, как и злость. Прибить готова. Так. Стоп. Только сейчас доходит смысл фразы. Что она делает? Вытаскивает меня? Это побег… Глупость. Я не собираюсь бежать. – Одевайся, нам нужно уходить, пока не застукали.

Не шутит. Ботинки, куртка на полу. Подготовилась, на преступление пошла. Значит, все действительно паршиво. Хватит, не мое дело. Я обещал жене, доку… Я действительно хочу вернуть свою жизнь, это только все усугубит.

– Вам нужно искать на детской площадке. Там должен быть ответ. Саша, это все, что я знаю, больше ничем помочь не могу. Уходи. Ты и себе жизнь сейчас ломаешь, и мне. Хочешь работу потерять? Тебя из участка выпрут, когда узнают, погонов лишат. А меня здесь закроют до скончания века.

– Нет, если найдем племянницу начальства. Подполковник Кириллов прикроет, главное – результат. Они близки с братом, Ника ему как дочь. Не будь трусом, Макаров. Мы должны найти ребенка, счет идет на дни. Тебе не все равно, по глазам вижу, – не унимается она. Настырная. – Из-за мальчонки боишься?

– С чего ты решила? – Только бы на Аленку не переключилась, у этой брюнетки не пойми что в голове творится.

– За дуру меня не держи, ты это представление в участке устроил, чтобы сюда попасть. И – о чудо – мальчик нашелся на следующий день. – Смотрит пристально, знает, что права. – Плевать на похищенную девочку, о дочери своей подумай. Они забрали ее тело, может, поэтому она с тобой ходит? Ее душа не может обрести покой. Помочь ей не хочешь? Бонусом племянницу Кириллова спасем, и ты наконец сможешь отомстить. Обещаю, мешать не стану. Ничего не видела и не слышала. Согласен?

– Перед начальством выслужиться хочешь? – усмехаюсь я. Ей и самой плевать на эту бедную девочку. Тут другая причина. Какая – еще не разобрал. Но предложение заманчивое. Мельник права, я действительно хочу найти дочь, как и хочу отомстить. Уничтожить этих тварей, отнявших моего ребенка…

– Я напишу заявление в органы опеки на твою Алену, если не согласишься. Ребенка сутки не было дома, да и ее психологическое состояние оставляет желать лучшего. Ее лишат родительских прав, мальчика она потеряет. Легче стало принять решение?

– Не посмеешь… – рычу я. Если раньше сомневался, что хочу придушить ее, то теперь нет. Голыми руками готов в шею вцепиться.

– Считаю до трех. Раз… – неторопливо начинает она. К черту. Пустая угроза, не сделает. И все же ботинки я натянул. Манипуляция подействовала. Похоже, сам ищу себе оправдание. Мне нужна была веская причина, она мне ее дала, умная девочка. – Вот и славно. Идем, пока нас не застукали.

Восьмой изолятор последний на этаже, камера в холле направлена по косой. Если пройти вдоль стены пять метров, будут решетка и выход на лестницу. Код двери я знаю, давно выучил, но без карты не открыть.

– В кармане, – кивает Мельник. Карта санитара Клюева И.В. Я давно нащупал что-то прямоугольное в куртке, посмотреть времени не было. Илья Викторович ни за что бы не подкупился, верен профессии – почти двадцать лет проработал в этом заведении закрытого типа. Значит, стащили. Не хотелось бы подставлять, нормальный мужик. Но сейчас не до благородных намерений. Придется действовать с тем, что имеем. – С кодом сам справишься или помочь?

– Афанасьев в курсе, что мы творим? – спрашиваю я, как только первое препятствие остается позади.

– Нет, он бы нам обоим головы оторвал. С этого момента действуем вдвоем, облажаться у нас права нет, – пожимает плечами брюнетка. – Двигай давай. Нужно успеть до рассвета.

– И как тебе справку психиатр для работы выдал? – Эта Мельник – неординарная личность, со своими тараканами в голове. Но вопрос действительно интересный, я бы ей в руки пистолет не давал.

Вторая решетка, сворачиваем налево. Я давно продумывал план побега, знаю расположение камер, эвакуационные выходы. Пригодилось. И все же… Не уверен, что верно поступаю. В очередной раз подвожу свою жену, выбирая охоту на монстров вместо нее. В этот раз не простит. Я еще пожалею о том, что делаю. Жизнь ничему не учит.

– Через столовую, – кивает Мельник. Согласен. В четыре часа привозят хлеб, ворота будут открыты, сможем выйти незамеченными.

Двое санитаров. Болтают, по сторонам не смотрят. За угол прячемся, пережидаем, пока из поля зрения скроются. Двери в изолятор мы закрыли, подозрений вызвать не должно. До утреннего обхода никто не заметит, что я сбежал. Время есть.

– Стой. – Александра торопится, но я за руку хватаю, к стене затылком прижимаю. Вот же идиот. Цветочный запах дурманит, и я, как коршун над добычей, завис. Почему меня так влечет к этой женщине? Я люблю жену, это животная страсть. Не более. – Грузчики, ты чуть нас не выдала, – поясняю я, сам в десяти сантиметрах от губ застыл. Ей это тоже нравится, дыхание сбилось, румянец на щеках. Нездоровая личность, ее влечет к таким, как я. – Помнишь мое предложение?

– Макаров, руки убери, а то сломаю, – дерзит. Во что я ввязываюсь? – Может, уже пойдем, или предпочитаешь прямо здесь сексом заняться? Не спеши, подумай. Онанировать придется.

Палец в рот не клади. Сдаюсь, ладони вверх. Хищница, знает себе цену.

Столовая пустая, путь свободен. Камеры здесь только для пациентов, медперсонал не снимают, опасаться нечего. Грузчики вход еще не успели закрыть, удается выскользнуть незамеченными. Вот она. Свобода. Только на этот раз все не так. Слишком много дорогих мне людей подвожу, Аленку, Егора… В конце концов, девчонку эту глупую подставляю, дока, Афанасьева. Неправильно это. Но решение уже принято, дороги назад нет.

– Деньги есть? – спрашивает Мельник. Киваю. Кошелек в куртке, тысяч сорок из тех, что дала жена, еще остались. На первое время хватит. – Хорошо. Поймай машину. Снимешь номер в гостевом доме «ЖюльВерн», документы там не спрашивают, он в паре улиц от березовой рощи.

– Да, я знаю, – отвечаю. Откуда эта информация? Я не был там раньше. Не помню…

– Жди меня и не высовывайся. Приду, как только смогу.

Глава 19

Улика

Афанасьев задумчиво снял куртку, открыл дверь в кабинет. Раннее утро, шести нет. Он давно привык приходить на работу за пару часов до начала смены. Заваривал черный кофе, перебирал материалы дела, обкладываясь стопками бумаг. Один и тот же сценарий, в надежде найти упущенные зацепки. Коллеги подтягивались только к восьми часам, нередко опаздывая на пятнадцать-двадцать минут. И вот же неожиданность – взъерошенный Шурик уже на своем рабочем месте. Парнишка даже головы не поднял, раскладывая какие-то фотографии.

– Ты здесь ночевал? – качнул головой следователь, заваривая две чашки ароматного эспрессо. – Что-то удалось нарыть?

– Роман Михайлович, я как раз вас ждал. Вы просили собрать информацию о пропавших детях. Смотрите, Макаров был прав, здесь есть периодичность! Пять лет. Я взял за основу хорею эту, пришлось расширить поиск, но…

– Не тараторь, – прервал Афанасьев, пытаясь разобраться. – Давай по полочкам.

– Пятнадцать лет назад пропала Божена Денисова, возраст – семь лет. Город Ярославль. Девочку так и не нашли, у ее матери была хорея Гентингтона, она скончалась пару лет назад, отец женился во второй раз, есть ребенок. Живет там же. Десять лет назад – Анастасия Агафонова, того же возраста, Москва. Родители живы, бабка по отцовской линии тоже скончалась от этого заболевания. Пять лет назад пропала Люся Макарова и была еще одна девочка, Екатерина Котова, тоже семилетнего возраста, из Краснодара. Родители были здоровы, разбились год назад, точнее выяснить не удалось. Но отец сдавал тест на это заболевание. Ну и сейчас Кириллова и Тарасова.

– С Викой понятно, ребенок здоров, генетических заболеваний нет. Целью была Ника, но мы и так это уже выяснили. А вот с Екатериной Котовой уже интересней… Когда похитили девочку?

– За пару дней до дочери Макарова, – отчитался Шурик. – Другой регион, сами понимаете. Единой базы в России пока нет, да и делать запрос оснований не было. Вы не могли знать.

– Значит, Люся действительно была не одна… А знаешь, дочь Макарова сказала то же самое! Сам скоро в психушку загремлю. Дочь Макарова сказала! Призраки у нас говорят! Этому есть логическое объяснение, Григорий видел гораздо больше, чем думает. Тебе-то как так быстро удалось раздобыть информацию? – одобрительно кивнул Афанасьев, похлопав помощника по плечу. – Ну ты, Шурик, даешь, удивил так удивил. Молодец!

– Да у меня подруга – хакер, она помогла. В России изучением хореи Гентингтона занимается только один институт, все родители похищенных детей есть в базе, они сдавали анализы. Затем мы просто сопоставили фамилии по делам, установили степень родства. Я толком ничего не делал.

– Значит, ничего не делал? Эх, а я уж было думал выходной тебе дать, – усмехнулся Афанасьев, взяв распечатанные фотографии молодых девушек. – Так может, нам твою подругу вместо тебя на работу устроить? Как думаешь, пойдет к нам в участок работать? – Шурик поднял округлившиеся глаза на Романа Михайловича, с облегчением понимая, что начальник шутит. – А это что?

– Это программа такая специальная, Вася ее у америкосов стащила, ФБР. Ой, она меня убьет… – проболтался парень, сконфуженно втягивая голову в плечи. – Ну, в общем, она пропустила фотографии пропавших девочек через фильтры, так они должны выглядеть сейчас. Никого не напоминает? – Показывая портрет молодой особы с рыжими волосами, довольно хмыкнул подопечный. – Наша Одинцова.

– Похожа. Вот же… Значит, Олеся Одинцова может быть пропавшей пятнадцать лет назад Боженой Денисовой… Сейчас ей как раз должно быть двадцать два года. Макаров говорил, что они обращают детей, в чем-то он прав. Эта девушка не преступница, она жертва. Но, так или иначе, сейчас она помогает своему похитителю. Стокгольмский синдром. Другого объяснения у меня нет, если мифических тварей не учитывать, – задумчиво произнес Афанасьев, раскладывая фотографии на столе. – Значит, что мы имеем? У всех детей может быть генетическое заболевание. Мать Божены умерла от хореи Гентингтона, первая степень родства. У Насти бабка, вторая. Затем были Люся и Катя. Похитили вместе. Первая и вторая. Детей чередовали. У нас есть почерк. Лучше бы действительно были монстры.

– Почему?

– Потому что если в России орудует не стая сказочных чудовищ, значит, у нас под носом на протяжении пятнадцати лет скрывался серийный похититель. Пять пропавших девочек, одна из которых мертва, а вторая предположительно стала соучастницей. Вопрос в том, живы ли остальные…

– Что будем делать? – поинтересовался Шурик.

– Для начала нужно убедиться в том, что Одинцова и Денисова – один и тот же человек. Вызови отца, пусть приедет в Москву. Родители часто хранят ДНК своих детей: волосы, зубы. Нужно провести сравнительную экспертизу. Биоматериала Одинцовой у нас хватает, в общежитии остались ее вещи. Можно считать, нам повезло, – он задумчиво постучал костяшками пальцев по столу. – И еще: найди мне судью, который подпишет разрешение забрать Макарова из психушки. Он нам нужен здесь. Придется надавить на Кириллова, чтобы направил запрос.

– После того, что Григорий Константинович здесь устроил, подполковник не даст «добро».

– Даст, Ника – его племянница, он заинтересован в том, чтобы найти девочку. К тому же дело приобретает совсем другие черты. У нас орудует маньяк, а Макаров – важный свидетель, который знает слишком много, а вот помнит, к большому сожалению, мало. Психиатр его – тот еще… Не идет на компромисс. Упрямый, ничем не пробьешь, – вздохнул Афанасьев, доставая из кармана вибрирующий телефон. – Как говорится, вспомнишь… – Усмехнулся, глядя на высветившийся номер дока. – Доброе утро, Павел Степанович, у вас для меня что-то есть?

– Здравствуйте Роман Михайлович, боюсь, у меня плохие новости. Макаров пропал из больницы. Вам лучше приехать.

– Что? Хотите сказать, Макаров сбежал?

– Вчера вечером у пациента был нервный срыв, он разгромил палату, выбил окно. Мы поместили его в изолятор. Утром на обходе медсестра заметила, что его нет. Я уже сообщил в надлежащие органы, обещали прибыть в течение часа. Насколько я понимаю, вы приедете раньше?

– Разумеется, спасибо, что позвонили. Я уже выезжаю, – Афанасьев недовольно сбросил звонок, опускаясь на стул. – Думаю, ты все слышал? – Шурик молча кивнул. – Так, ладно. Я в психушку. Ну, Макаров… Он у меня точно допрыгается!

– Роман Михайлович, я с вами.

– Куда со мной? Ночь не спал. Круги под глазами, помятый весь. Пара часов у тебя есть, вздремнешь на диване. Считай, это приказ. Нам еще весь день работать, сонный ты мне ни к чему.

– Так точно, товарищ капитан, – кивнул парнишка, широко зевнув. Следователь по-отцовски усмехнулся, покидая кабинет.

Афанасьев припарковался возле психиатрической клиники, оглядывая белое здание советской постройки с трехметровым забором. В голове не укладывалось, зачем Григорию понадобилось сбегать из больницы. Он осознанно устроил стрельбу в полицейском участке после разговора с женой, чтобы попасть сюда. В этом сомнений не оставалось. Значит, что-то изменилось сейчас. А вот что именно, с этим еще предстоит разобраться. Макаров далеко не дурак, знал, чем рискует. Без причины не стал бы подставлять Алену Игоревну с сыном.

– Роман Михайлович, еще раз доброе утро, – кивнул Павел Степанович, подходя к машине. – Пойдемте внутрь, ваши коллеги еще не приехали.

– Да не очень-то и доброе, – вздохнул следователь, пожимая протянутую руку. – Объясните мне, как пациент психиатрической клиники смог сбежать? Здесь трехметровый забор, решетки, камеры, система пропусков. Разве что вертухаев на вышках с автоматами не хватает.

– Роман Михайлович, у нас же здесь не тюрьма, а пациенты не заключенные, – все так же спокойно ответил психиатр. – Но признаю, для меня это не меньшая загадка. Ранее таких инцидентов в наших стенах не случалось. В силу своего опыта позволю предположить, мозг Макарова работает не так, как у большинства людей. Он наблюдателен, подмечает детали, способен просчитывать на несколько ходов вперед. Ко всему прочему, он легко находит подход к людям и способен манипулировать ими. Простыми, общепринятыми словами, этот человек – гений. Опасное сочетание, учитывая его заболевание.

– С ваших слов, Павел Степанович, Макаров – сам сатана, – усмехнулся Афанасьев. – Давайте ближе к делу, у меня мало времени. Мне нужно видео со всех камер наблюдения.

– Зря вы так, Григорий уникален. Я искренне уважаю его и сочувствую его потере. Такие люди, как он, всегда оставляют след в истории, а вот каким он будет, зависит от многих причин, – по-философски ответил доктор, жестом приглашая войти. – Я уже распорядился, чтобы вам скопировали материалы на флешку. Но боюсь, это не поможет, Макарова на них нет. Не знаю, каким образом, но пациенту удалось остаться незамеченным, как и обойти цифровую защиту.

Афанасьев молча покачал головой, направляясь в изолятор. Говорить не хотелось. За время следствия он, к собственному удивлению, привязался к незаурядному психу с диссоциативной манерой поведения. Побег из больницы ставил под сомнение непричастность Макарова к похищению детей. Если он смог сбежать, не засветившись ни на одной из камер, то, возможно, делал это и раньше, возвращаясь в больницу к моменту обхода. Григорий знал слишком много, вел по следу со стопроцентным попаданием. Место преступления, водосток, потайная стена в кафе и так вовремя спасенный ребенок. Следователь сам не раз говорил, что если бы не алиби, то Макаров был бы главным подозреваемым. К тому же Ника Кириллова – вылитая Люся… Складно выходит, как по маслу. Все это время он мог водить их по ложному следу, прикрываясь бредом о чудовищах. И все же… Интуиция подсказывала другое.

– Восьмой. Прошу сюда, – пригласил доктор. – За время лечения Григорий провел здесь достаточно много времени. Дебоши в столовой, бунты пациентов, срыв групповой терапии. У меня было предположение, что он нарочно устраивает все это, чтобы оставаться наедине со своей галлюцинацией. Должно быть, он требовал к себе большего внимания, чем я мог позволить. У нас только в одном из отделений тридцать таких красавцев. Государственная медицина, кадров не хватает. Я не заметил, что с пациентом происходит что-то неладное, но, как я уже говорил прежде, Григорий – хороший манипулятор, возможно, я и сам попался на его удочку. Как и вы, Роман Михайлович. Это действительно сложно признать. Я пытался предупредить вас с самого начала, но вы не хотели слушать.

– Считайте, что сейчас хочу, – хмуро ответил Афанасьев. С доктором общение не заладилось с первого визита в клинику. Слишком мудреный, высокомерный, чопорный. Но не признать очевидного факты не позволяли. Он действительно поверил Григорию и сейчас, стоя в комнате с белыми стенами, искал то, что бы могло оправдать побег. – С внутренней стороны двери изолятор невозможно открыть. Ни ручки, ни замка. Обивка не сорвана. Без посторонней помощи Макаров не мог выйти из изолятора. С чего вы решили, что пациент сбежал? Его могли похитить.

– Роман Михайлович, я ни разу не упомянул о побеге. Григория Константиновича нет в больнице. Каким образом это произошло, разбираться не в нашей компетенции. Моя работа заключается в том, чтобы помочь найти причинно-следственную связь определенного поступка или действия. Но пока вы не найдете господина Макарова, я ничем не смогу помочь, – без единой эмоции ответил психиатр. Следователь нервно скрежетнул зубами, отворачиваясь.

– У вас на каждом этаже установлены цифровые замки. На сервере сохраняются данные, чьей именно картой и в какое время открывали двери? – поинтересовался он, рассматривая выцарапанный на стене рисунок.

– Да, разумеется. Наш санитар, Клюев Илья Викторович. Он работает в клинике практически двадцать лет. Ответственный, добропорядочный, всегда выполнял свою работу без нареканий. Вчера была его смена, сегодня выходной. Старшая медсестра пыталась до него дозвониться, но безуспешно.

– Клюев… Откуда мне знакома его фамилия? Санитар, который в момент похищения находился в спорт-баре, в паре кварталов от березовой рощи. Это уже интересно… – Капитан выдохнул, стараясь сохранять спокойствие. – Мне нужно осмотреть комнату и личные вещи Макарова.

– Разумеется, пойдемте, я вас провожу, – кивнул Павел Степанович, приглашая следовать за ним.

Афанасьев зашел в палату, задумчиво взглянув на двух молоденьких медсестер, согласившихся выступить в роли понятых. Небольшая комната с двумя кроватями. Тумбочка, стол, заклеенное скотчем окно. Убирались недавно. Док предупреждал, что накануне Макаров устроил погром, но сейчас все по полочкам, ни крошки на полу. Окунев знатно гоняет свой персонал, пресекая любую халатность. В конкретном случае это сыграло в минус: ничего, что бы указывало на причину побега или хоть какую-то связь с детьми. Предметы личной гигиены, одежда, книги, сканворды и фотоальбом – обычный набор любого пациента.

– Что здесь происходит? Почему гражданские в палате? – В дверях показались двое молодых парней в форме. Следователь молча достал ксиву, пресекая дальнейшие вопросы. – Товарищ капитан, простите, мы по вызову. Не знали, что…

– Долго же вы по вызову едете, – перебил следователь. – Сбежавший пациент проходит по делу о похищении детей важным свидетелем. Расследование о его исчезновении буду вести я. Вопросы?

– Никак нет, товарищ капитан.

– Хорошо, пока не приехали мои ребята, поможете здесь. Соберите данные медицинского персонала ночной смены. Кто где был и чем занимался по часам. Все понятно? – спросил Афанасьев. Ребята молча кивнули, переглянувшись между собой. – Тогда какого лешего застыли, как истуканы, выполнять.

На глаза попалась неплотно закрытая решетка вентиляции. Макаров утверждал, что его дочь спрятала сломанную шкатулку точно за такой же решеткой. Так и вышло. Но если он говорил о себе? Единственное место в палате, куда не полезут санитары, контролирующие каждый шаг.

– Павел Степанович, не подсобите? – попросил он. Док помог передвинуть кровать, подставляя тумбочку. – Здесь что-то есть, – посветив фонариком, произнес Роман, откручивая руками едва держащиеся болты. – Едрить твою налево, Макаров… Что же ты натворил…

– Вы что-то нашли, Роман Михайлович? – поинтересовался доктор. Афанасьев молча достал фарфоровую куклу с разбитой головой, не веря своим глазам. – Это игрушка одной из девочек? Что это значит?

– То, что мы нашли улику, – односложно ответил следователь, набирая номер Шурика. – Объявляй Макарова в розыск. Есть причины полагать, что он наш главный подозреваемый.

Глава 20

«жюльверн»

Мельник была права, номер в отеле «ЖюльВерн» удалось снять без проблем. Документы никто не требовал, спросили только имя. Представился Иваном Васильевичем Буншей, а молоденькая девчонка на ресепшене даже не улыбнулась. Фамилию дважды спрашивала, все никак записать не могла.

Всего в гостевом доме было восемь комнат, заняты только две. Днем гостей не должно быть много. Мне играет на руку, лишние глаза ни к чему. Это место не для семейных пар, туристов или студентов. Сюда приходят за другим. Как следствие, вытекающая конфиденциальность, не хотят выставлять напоказ факт супружеских измен. У каждого свои пороки. Человеческая природа не идеальна, мы все так или иначе потакаем слабостям. Съеденный торт после двенадцати, ложь начальству, чтобы уйти с работы пораньше или устроить выходной. Даже в детстве мы притворяемся больными, чтобы прогулять нелюбимый урок. Глупо осуждать, это есть в каждом из нас. Но, сказать по правде, сам никогда не понимал неверные пары. Для чего они продолжают играть в счастливую семью, раз за разом причиняя боль дорогим людям? Садизм с элементами мазохизма. Я бы никогда не поступил так со своей женой. Отсюда вопрос, какого черта я делал здесь раньше?..

Однозначно я прежде уже бывал здесь. Знакомый холл, лестница, картина на стене. Я знаю, куда идти. Шестой номер. Сам попросил на стойке ресепшена именно его. От лекарств еще не отпустило, сложно сопоставлять мысли. Голова гудит… Бред. Я не мог. Или?.. Логику не отключить. Стараюсь сам себе найти объяснения, пока не выходит. Большая круглая кровать, ванна-чаша посреди комнаты, шест, барная стойка и душевая кабинка с туалетом. И как все это уместилось в двадцать квадратов?

Оправдаться не выходит. Если я с кем-то и встречался здесь, это была женщина. Я не помню определенный отрезок времени, но сомневаюсь, что в подобном месте мог вести переговоры с частным сыщиком или выпивать с коллегой по работе. Абсурд. Я накосячил перед Аленкой еще до того, как выкопал тело дочери. Вот же идиот! Хорошо, что хоть Люся меня таким не видит, в глаза бы ей посмотреть не смог…

Нужно вспомнить. Необходимо. Кириллов встречался с женщиной перед похищением дочери. Выходит, как и я… Это может быть связано. Каким-то образом я вышел на этих тварей, возможно, именно она стала зацепкой. Голова… Дикая боль, в висках стучит. Давай, чертов изменщик, думай!

Вечер. Да, это точно был вечер. Темно. На улице жарко. Слишком жарко, но бросает в холод. Руки ледяные, даже сейчас пробирает. Шестой номер. За дверью журчит вода. Не уверен, что хочу заходить, или мне сейчас так кажется. Воспоминания путаются с реальностью, не получается разобраться в ощущениях. Открываю. Приглушенный свет. Свечи… На кровати бутылка с вином, фрукты. Я подготовился или она? Ключа в руках нет, дверь была открыта. Здесь гость я…

Девушка сидит возле ванны, руку в воду опустила. Темные волосы, еще влажные… Стройная, молодая. Красивая спина, осанка, руки тонкие. На плече шрам. Она практически голая, кроме полотенца, ничего нет. Нетрудно понять, для чего я здесь. «Мила». Да, ее зовут Мила… Сам произношу имя, мы знакомы. Голос словно не мой. Я раздражен, злюсь. Но почему? «Ты все же пришел», – смеется она. Пронзительный смех, неестественный. Она играет со мной, а я, как глупый мальчишка, ведусь на эту игру…

Мозги кипят. Картинка начинает растворяться. Нет. Стоп. Я так и не увидел ее лица. Мне нужно узнать, кто эта женщина! Перед глазами темнеет. Тошнит, ноги ватные. Нужно взять себя в руки. Не хватало прямо здесь свалиться! Кажется, слишком поздно. Я уже на полу.

Сам не знаю, сколько пролежал в таком положении. Нужно подниматься. На бровях кровь, лоб разбил. Знатно шмякнулся. О край ванны – едва не убился. Нужно обработать рану и поесть. Черт побери, как же я хочу есть! В мини-баре, кроме алкоголя, ничего нет. На заказной еде долго не продержусь, денег не хватит, гостевой дом не из дешевых. Что ж, на бутербродах в институте выживали, придется вспомнить студенческие годы.

В голове Аленка всплыла. Совсем девочка, голубоглазая блондинка. Красивая до безумия, и я влюбился с первого взгляда. Весь поток завидовал, не понимал – с ее-то данными могла выбрать любого мажора. В Москве таких хватает. А она, глупая, полюбила бедного студента без гроша в кармане. У общаковской плиты каждый день стояла, не капризничала. Супчики, котлеты, каши. Спасла дурака от гастрита. Вытянул золотой билет, сам не верил, как мне так повезти могло. Я был счастлив, а вот была ли счастлива она? Она все для меня делала, пылинки сдувала. Всегда сытый, выглаженный, постиранный. Да и с сексом проблем никогда не было. Как я мог не ценить? Мало того, что семью не уберег, дочь не спас. Так еще и предал? Животные так не поступают. Сволочь последняя! Да и сейчас. Что я творю сейчас? Обещал, что с ее сынишкой ничего не случится, и подставил. Мальчонка первый под удар попадет.

Мельник сказала ждать ее, не выходить. В чем-то она права, риск, но я так не могу. Я должен поговорить с женой, должен убедить уехать из города. Сдаст, плевать. Верно поступит. В этот раз я не имею права их подвести.

Ноги сами несут в родной двор. Не обрадуется моему визиту. Афанасьев, должно быть, уже сообщил, что я сбежал. Точно сообщил. Патрульная машина у подъезда. Меня ждут. Следователь хорош, знает, что к жене пойду. Не думал, что к беглым психам в нашей стране столь пристальное внимание. Забавно даже, преступников так не ищут.

Женщина с коляской к подъезду направляется. Раньше ее здесь не видел, значит, новенькая, меня не знает. Поможет полицейских обойти. Меня ждут одного, на молодую пару, гуляющую с ребенком, внимания не обратят.

– Добрый день, – приветливо улыбаюсь, практически вплотную подхожу. Не пугается, решила, что живу здесь. Соседи редко знают друг друга в лицо. – Отличная погода сегодня. У нас с женой, когда дочка маленькая была, засыпала только на улице. Ни в какую дома уложить не могли. А ваш как?

– Добрый, мой тоже засыпает только на улице, замучилась уже, – качает головой.

– Давайте помогу, – практически не оставляя шансов, я перехватываю коляску, как только к пандусу подошли. Не сопротивляется. Заезд крутой, сэкономила управляющая компания. Аленка плакалась, тяжело было поднимать коляску, мы даже жалобу писали. Но, как видим, за столько лет ничего не изменилось, разве что ржавчина в виде элемента декора появилась.

– Спасибо большое, – улыбается. – Муж на работе, одной тяжело. Вы мне очень помогли.

– Всегда пожалуйста, – подмигиваю. Знала бы она, что это мне помощь нужна была от полиции прикрыться, ни за что бы не согласилась. – Хорошего вам дня.

Вызываю ей лифт, сам на лестничную площадку иду. Дальше лучше по одному, не стоит ей знать, на каком этаже выхожу. Высоко подниматься, пятнадцатый этаж. Раньше редко такие пешие восхождения устраивал. Зря, сейчас запыхался.

– Гриша. – Жена открывает дверь. Удивлена, расстроена. Глаза красные, опять плакала. – Заходи… Чай будешь?

– Нет, прости. – Останавливаю ее в прихожей, за руки беру. Дрожит. – У меня мало времени… Выслушай меня, хорошо?

– Зачем ты сбежал из больницы? – еле слышно произносит она. Не может говорить, слишком больно. – Павел Степанович говорил, что года будет достаточно, что ты сможешь выйти здоровым человеком… Почему, Гриша? Все было хорошо…

– Ален, я должен был так поступить. – Касаюсь ее щеки, мокрая. Слезы катятся. Не хочу видеть ее слез, не могу. – Я должен спасти Нику. Я пытался, честно пытался. Не выходит. Прости. Я не могу позволить, чтобы с этим ребенком случилось то же самое, что и с нашей дочерью.

– А как же мы? Ты мне обещал. – Каждое слово с трудом выдавливает. – Есть же полицейские, это их работа. Почему опять ты?

– Тебе с сыном нужно уехать. На какое-то время, лучше всего за границу. – Теперь говорить сложно уже мне. Еще не раз пожалею о своих словах. – Вячеслав тебя любит, как и Егора. Съездите в отпуск, отдохните. Он не откажет.

– Значит, теперь ты хочешь, чтобы мы были с Вячеславом?! Какой же ты придурок, Макаров! Зачем ты вообще появился в моей жизни! – Толкает в грудь. Злится, кулаками бьет. Комар и тот сильнее, это просто истерика. Обнимаю так, что шевельнуться не может. Успокаивается, жмется, у самой губы дрожат. – Мы расстались со Славой, я попросила его уйти.

– Из-за меня? – Глупый вопрос. Она каждый день ко мне в больницу приходила, мы даже планы начали строить. С опаской, поверхностные, и все же… Я подвел в очередной раз. – Он вернется, если ты попросишь.

– Я его не люблю. Ты совсем дурак? – Доверчиво, по-детски поднимает голубые глаза на меня. А я смотреть на нее не могу, стыдно до жути! – Я думала, что мы сможем… Что попробуем… Я…

– Алена. – Не хочу, чтобы она продолжала мучить себя. Бедная моя девочка, она не заслужила всего этого кошмара. – Я тебе изменил. Пять лет назад, до того, как пропала наша дочь. – Жена замерла, дышит прерывисто, глаза в пол. Не знает, что ответить. Извинения здесь не помогут. Да и к чему? Сам себя простить не смогу. – Вы должны уехать. Пожалуйста, Алена. Сделай это ради Егора. Прошу тебя.

– Хорошо, мы уедем. – Слезы вытерла, отстранилась, маска безразличия на красивом лице. Прежде я такого не видел. За эти годы ей пришлось научиться примерять различные образы: быть сильной женщиной, любить нелюбимых, врать окружающим о том, что все хорошо. Даже казаться счастливой ради сынишки, несмотря на пожирающую дыру в глубине души. – Роман Михайлович приезжал. У них появились какие-то улики. Тебя ищут не как сбежавшего из психиатрической больницы пациента, а как подозреваемого. Думаю, ты должен об этом знать.

– Аленка, я этого не делал, – мотаю головой. Ерунда выходит. Афанасьев совсем с катушек слетел, какие могут быть улики?

– Гриша, все очень серьезно. – Волнуется. Не представляю, что она пережила, когда следак к ней с такими вопросами пришел. – Тебе лучше вернуться в больницу. Найдем деньги на адвоката, в любом случае мы не чужие люди. То, что ты прячешься, все только усугубит.

– Он сказал, какие улики? – Это важно. Необходимо трезво оценить ситуацию. Возможно, Аленка права, мне стоит вернуться.

– Кукла фарфоровая с разбитой головой. Он показывал, спрашивал, видела ли я ее раньше. Гриш, она была в твоей палате, за вентиляционной решеткой, как и игрушка Люси. Они думают, что это ты.

– А ты? Ты так думаешь? – Смотрю ей в глаза, а она взгляд отводит. Не знает, что сказать. Любой бы засомневался. Но только не она. Не моя Аленка. Мне важно услышать от нее, что даже после всего, что я натворил, она мне верит. Глупо. Сам все разрушил, чего я жду?

– Откуда эта кукла там? – Хороший вопрос. Молчу. Меня хочет кто-то подставить и делает это филигранно. Доказательств нет, мне нечего противопоставить в свою защиту. Как и у нее нет причин слепо полагаться на слова психа. – Человек, которого я когда-то полюбила, тот, кто был лучшим папой на свете, заботливым мужем, никогда бы не совершил такое. Когда ты решил все бросить ради нас с Егором, мне показалось что этот человек все еще живет в тебе. Но сейчас… Я не уверена, что знаю тебя. Не знаю, кем ты стал.

– Ты права. Я сам не знаю, кто я теперь и осталось ли хоть что-то от прошлого меня. Прости.

Пять лет слишком долгий срок. Я стал для нее чужим. Мы оба хотели вернуть то, что потеряно навсегда. Пора уходить. Не хочу больше причинять ей боль, она и без того настрадалась за эти годы. Как бы ни было тяжело, я должен их отпустить, так будет правильно.

– Уезжайте с Егором из города. Когда все закончится, вы сможете вернуться домой. Тебе с сыном ничего не будет угрожать. Даю слово.

Молчит, губы закусила. Вот она, точка невозврата. Казалось, что все еще можно вернуть. Возможно, так и было бы, останься я в психушке. Прошлое осталось бы в прошлом, она не узнала бы об измене, да я бы и сам не знал. Док обещал выписать через годик, поженились бы во второй раз, я бы Егорку усыновил. Аленке всегда шел белый цвет, и я хотел бы вновь увидеть ее в свадебном платье. Мы бы смогли отстроить все заново, собрать по кирпичику. У нас мог быть этот шанс, а я все испортил. Сейчас пути назад нет. Об одном только жалею, зря вновь появился в ее жизни. Аленка смогла смириться, научилась жить дальше, замуж собиралась. А теперь? Должна вновь перечеркнуть привычный быт, ехать неизвестно куда, бояться за жизнь ребенка. Невозможно вечно тянуть одного человека из трясины, затянет обоих. Так и случилось, из-за моего эгоизма она застряла в этом болоте, и я точно не тот, кто сможет протянуть руку помощи. Впрочем, как и Вячеслав. Если бы он действительно их любил, то не отказался бы так просто, столкнувшись с первыми трудностями.

– Возьми. – Ключи от квартиры протягивает. – Нас с сыном все равно не будет. На всякий случай, если пойти будет некуда. Это и твой дом, ты всегда можешь сюда вернуться.

– Прости за все. – Целую ее в лоб. Чувствую слезы. Мужики не плачут. Как глупо. Стереотип. Она не увидит. Ухожу. Должен уйти. Эти твари не оставили мне выбора, я вынужден идти до конца. Аленке с Егором в этой истории нет места, слишком опасно, а я не имею права рисковать самым дорогим, что еще осталось в моей никчемной жизни.

Глава 21

Дежавю

Как же хочется есть. Живот от голода сводит. Хорошо, что по дороге в пару мест заскочил. Кухни здесь нет, придется довольствоваться бутербродами. Желудок спасибо не скажет, зато Люська бы оценила. Любимая еда – пицца и бутерброды с колбасой и сыром. Я и не осознавал, как сильно привык, что она всегда рядом. Мне ее не хватает, бессмысленно отрицать.

Нужно брать себя в руки. Со всем этим безумием пора заканчивать. Меня кто-то хочет подставить. Глупо было сбегать из психушки, своими руками отдал все козыри. Теперь мое алиби под сомнением: если смог уйти один раз, то вполне мог делать это и раньше. Афанасьев подумает именно так и будет прав. Если бы речь шла не обо мне, сам бы так решил. Еще и эта кукла. Откуда она взялась?

Александра… Эта чертовка была в больнице, помогла сбежать, отправила меня именно в этот отель. Она вполне могла подложить игрушку. И наши выводы с галчонком – эта женщина была первой на роль крота. Вопрос, для чего? Я не думал, что в планы дионей входят игры со своей добычей, но Одинцова и эта брюнетка в номере – я не пытаюсь оправдать свою измену, но выглядит странно. Слишком много совпадений. Хорошо бы убедиться, Мельник – человек или нет? Только как? Кино навязывает стереотипы, вампиры, оборотни боятся серебра, но здесь не съемочная площадка. И все же стоит проверить, цепочка с крестиком на мне. В любом случае, если эта женщина – дионея, это можно использовать. Играть на опережение. Ей что-то от меня нужно, почему бы не использовать в своих целях?

С другой стороны, есть и альтернативная теория. Даже думать о таком не хочу. Но… Объективности ради. Аленка сказала, что не знает меня сейчас, но знаю ли я себя? Я не помню, что произошло на самом деле. Пять лет назад я нашел дочь, принес ее тело… Изменял жене. Этот отель, побег из психушки. Игрушка в вентиляционной решетке. Поиски. Я шел по следу, по необъяснимым причинам угадывая все шаги. Что, если все гораздо проще? У меня бывают провалы в памяти, теряется время. Да и поставленный диагноз… Как ни страшно все это признавать, следователь изначально был прав. Я идеально подхожу на роль главного подозреваемого. Что, если я сам виноват в смерти дочери? Что, если я сам похитил детей и все это время вел следствие в неверном направлении? Тогда где сейчас Ника и как мне достучаться до своего разума, чтобы успеть найти ребенка живым?

Мельник вырывает меня из мыслей. К вечеру объявилась. Не сказал бы, что сильно рад ее видеть, но в этой комнате она смотрится весьма органично. Я ее ждал, сюрприз приготовил, набор юного натуралиста-охотника за нечистью. Чеснок, серебряная цепочка и бутылка со святой водой. Хорошо, церковная лавка на соседней улице обосновалась. Рядом храм возводят, все никак не достроят, пожертвований не хватает.

– Голодная? – Беру инициативу в свои руки. Бутерброд с секретным ингредиентом, покрытым толстым ломтиком колбасы и сыра. Не отказывается, пристально смотрит. Решила, что отравить хочу?

– Макаров! Прибить тебя мало! Ты туда сколько чеснока вбухал? – морщится, носом смешно пошмыгивает. Глаза заслезились. Не походит на монстра, скорее на человека, которому подсунули что-то совершенно несъедобное. И с чего я решил, что знаю, как должны реагировать чудовища?

– Запей, легче станет. – Кидаю бутылку со святой водой. Не стесняется, половину за пару глотков выхлебала. Не сработал метод. Остается серебро… – Цепочку не подашь?

– Подам. – Глаза сощурила, пристально смотрит. Догадалась. – Надеюсь, на этом проверки закончились, или ты еще осиновый кол для меня приготовил? – Демонстративно подает крестик. Убедила. – С тобой не соскучишься! Тебя в розыск объявили. В палате фарфоровая кукла с разбитой головой. Та, что была у Ники в момент похищения. Не объяснишь, как она могла туда попасть?

– Как думаешь сама? – занимая оборонительную позу, выдаю я. Киношные проверки она прошла с блеском. Любопытно, как будет выкручиваться сейчас.

– Тебя пытаются подставить, другого объяснения у меня нет, – пожимает плечами Мельник. – Это должен быть близкий человек, тот, кто тебя хорошо знает и имеет доступ в психушку. Предположения есть?

– Скорее теория. – Рискую. Если она действительно следователь, то после того, что я сейчас собираюсь сказать, выйду я отсюда в наручниках. – Это сделал я.

– Листочек с ручкой дать? Признание напишешь, – ерничает, легкомысленно относится.

– Пять лет назад я встречался с девушкой. Изменял жене в этой самой комнате. Вспомнил, как только зашел сюда. Вполне вероятно, что Люсю похитил я сам. Может, хотел уйти от жены и забрать ребенка или… Не знаю. Есть множество причин. Каждый пятый ребенок в России похищается одним из родителей. Что-то пошло не так, Люся погибла. Трагическое стечение обстоятельств, несчастный случай. Когда я нашел ее тело, мой мозг не смог принять правду, создав более-менее приемлемую картину, что моего ребенка убили чудовища. Простыми словами, я свихнулся.

От каждого произнесенного слова становится страшнее. Все действительно могло быть так, логичное развитие событий. Александра молчит, смотрит на меня пристально. Не понимаю ее реакции, как и своей. Нужно продолжать.

– В больнице у меня часто случались провалы памяти, терялось время. Мы без особых проблем смогли выйти за стены госпиталя. Я мог это делать и раньше, создавая себе алиби. Не думаю, что я целенаправленно хотел похитить чужого ребенка, возможно, меня тянуло в те места, где мы проводили время с Люсей. Я скучал по дочери. Ника походит на мою девочку, тот же типаж, возраст. Это могло послужить триггером. Вика изначально не представляла для меня ценности, поэтому я оставил ее и так же легко смог найти за потайной стеной. У малышки были еда и вода, если бы пожарные грамотно выполняли свою работу, то смогли бы найти ее намного раньше. Все сходится, исключая безумные идеи и заговоры. Тут нет ни призраков, ни монстров. Условно говоря, я сам стал этим монстром, не осознавая этого. Понимаешь? Это как тумблер, переключающий между собой две личности. Одна при этом не помнит, что делала вторая. Но какие-то фрагменты мозг продуцирует в памяти. Именно поэтому я смог найти детскую площадку, знал, что кукла разбита. Все это время вел вас по следу.

– Хочешь сказать, что у тебя диссоциативное расстройство личности? Мне казалось, тебе поставили другой диагноз. Не сходится.

– Психиатрия – не точная наука. Если показать одного и того же пациента двум психиатрам, они могут назначить совершенно разные лекарства, ни одно из которых не окажется эффективным. Диагноз будет третьим. Симптоматика многих заболеваний схожа, а четких критериев и лабораторных исследований в этой области нет, – аргументирую я. Она слишком спокойна, а должна рвать и метать. Я только что признался в убийстве по неосторожности и похищении детей. На ее месте Афанасьев давно бы вызвал ОМОН и ждал бы их с приставленным к моей голове пистолетом. Александра даже не дернулась, смотрит на меня с усмешкой. Не понимаю, черт возьми! Что с этой женщиной не так? – Арестовать меня не хочешь?

– Ты дурак, Макаров, а не псих, – после долгой паузы выдает она. – Ты не делал всего этого. Но, стоит заметить, история неплохая. В заключение остается только приговор самому себе вынести. Когда ты говорил о монстрах, то нравился мне намного больше.

Смеется. Почему? Решила, что я несу чушь? Складная теория, сам в нее поверить готов. Даже женщина, которая прожила со мной столько лет, не смогла сказать, что я не совершал этого. Откуда знать этой девице? Она понятия не имеет, кто я такой.

Так, стоп! Смех… Ее смех. Я уже слышал его раньше. Девушка, которая ждала меня в этом номере, брюнетка, как и Мельник. Тот же тип фигуры, комплекция… Пытаюсь вспомнить. Шестой номер, незнакомка, сидящая спиной и… Кулон! Точно! Тот самый кулон-бабочка на краю ванны. Именно поэтому я не мог отвести от него взгляд все это время. Я узнал его при нашей первой встрече в больнице, только не мог вспомнить. Теперь все встает на места. Пазл сложился. И как бы это глупо ни звучало, она сама поспособствовала этому, отправив меня в гостиницу.

– Сними кофту, – требую я. Последняя деталь. Мне нужно убедиться в том, что я прав. Лица незнакомки в номере я не видел. Ошибка будет стоить дорого.

– Спятил? – глаза выпучила. Не ожидала. – Или на тебя так шест повлиял?

– Сними кофту, пожалуйста, – повторяю. Странная просьба. Она не марионетка, чтобы играть по моим правилам. Но… Слишком много совпадений. Я готов рискнуть, даже если для этого придется силой стащить водолазку с помощницы следователя. Пусть пишет заявление. Справка из психушки развязывает руки. – У тебя шрам на плече, так? – В точку попал. Занервничала, поза зажатая, руки скрестила. Хочет уйти. – Саша, не усложняй, – выход перекрываю. Не отпущу. – Или мне лучше называть тебя Мила?

– Катись к черту, Макаров, – оттолкнуть пытается. – Уйди с дороги!

– Прости. Я хотел по-хорошему. – Прижимаю к стене, вырывается. Сам от себя не ожидал, но выбора не оставила. Видел бы меня сейчас док, за маньяка бы принял…

Сильная, оба на пол скатываемся. По печени локтем дала, чертовски больно. Позорище, с девчонкой справится не могу. Еще в психушке думал, что спортом занимаюсь, выходит, так, баловался… Получается обездвижить. Лицом в пол, руку за спину заламываю. Болевой прием, еще в детстве пацаны дворовые научили. Никогда не думал, что к женщине применю. Но тут ей стоит отдать должное – еще немного, и исход был бы другим, она достойный соперник. Запыхался, дыхание выровнять не могу.

– Успокойся, ничего я тебе не сделаю, если… – замолкаю. Кофту задрал. Застарелый, зигзагообразный шрам на правом плече. Точно такой же, как был у Милы. Я был прав, эта девушка не та, за кого себя выдает. – Ты… Это была ты! Пять лет назад, до того, как похитили мою дочь, я был здесь с тобой. Именно поэтому ты отправила меня в этот отель. Хотела, чтобы вспомнил? Но зачем?

– Что ж, это помогло, – поворачивается ко мне лицом. Улыбается. Какого дьявола она улыбается? Это она… Все это происходит из-за нее!

– Ты похитила Люсю, я прав? Ты одна из них. – Голос дрожит, в шепот переходит. Все это нереально. Как такое вообще может быть? Не выходит понять, мозги закипают.

– Да, это сделала я. – Вот и признание. Говорит спокойно, в глаза смотрит. Это не блеф. Как бы сильно я ни хотел ошибиться, это действительно она. – Вопрос в том, Макаров, что ты будешь делать дальше? Хочешь сдаться, рассказать Афанасьеву еще одну безумную теорию? Давай. Только не забывай, ты главный подозреваемый. В твоей палате найдена кукла, и все улики укажут на тебя. Как думаешь, капитан станет слушать тебя после всего этого? Пять лет назад не стал. Он просто запер тебя в психушке, в этот раз сделает то же самое. Ты уже никогда не выйдешь на свободу.

Она права. Во всем. У меня нет ни единого доказательства, только домыслы, да и те любой дурак опровергнуть сможет. Надеяться на ее признание смысла нет, следак поверит своей сотруднице, а не психу, в чьей палате основная улика. Безвыходное положение. Впрочем, мне плевать. Я уже получил то, о чем мечтал. Нашел похитителя своей дочери.

– Я не сдам тебя, мне это ни к чему. Ты не уйдешь отсюда живой, – без единой эмоции произношу я. Эта девушка отняла у меня всех, кого я любил, разрушила нашу семью, забрала ребенка. Она виновата, что моей девочки больше нет!

Сам не понимаю, как нож оказывается в руках. Господи помилуй! Неужели я действительно готов убить эту тварь? Я думал об этом каждый божий день. Представлял, как вершу суд. Возмездие, расплата… Все, чем я жил эти пять лет, в моих руках. Лучший подарок. Я должен радоваться, ликовать. Но… Я ничего не чувствую. Внутри пустота.

– Давай, сделай то, что хочешь. Люсю похитила я, – провоцирует. Не верит, что пойду до конца? Мне нечего терять. Даже если я сяду на пожизненный, буду счастлив, что наконец выполнил свой отцовский долг. Или… Дело в другом? Она жаждет смерти? – Чего ты ждешь, Макаров, твоя дочь мертва из-за меня.

Голова не соображает, и двух мыслей связать не получается. Колотит, как при температуре. Озноб, жар. Тремор в руках. Сердце, еще мгновение, и встанет. Неужели убийцы испытывают те же эмоции?

Секундное сомнение. Не уследил, как нож из рук выпал. Глупо, никудышный из меня маньяк. «Папа», – в голове голос галчонка. Оборачиваюсь. Ее тут нет. Люся исчезла еще в больнице. Ушла, потому что я струсил. Но сейчас я здесь. Эта тварь отняла у меня самое дорогое! Она должна умереть! Я должен! Голыми руками задушу…

– Ты не убийца, Макаров, – смеется в лицо.

Ошибается. Как же она ошибается. Человеческую слабость за спасение приняла. Пальцы обхватывают шею. Изо всех сил пытаюсь сжать. Дурацкий кулон-бабочка перед глазами, не могу отвести от него взгляд. Дежавю. Все это уже было раньше. Но не так, не здесь. Бред! Грудную клетку сковало, вдохнуть не получается. Ну же, соберись! Слабак, тряпка! Трус! Не выходит. Сил нет. Руки, как две ненужные веревки, на пол падают. Слезаю с чертовки, рядом ложусь. Вот он, тот самый шанс, о котором я грезил столько времени. Еще каких-то пара минут, и все! А что я? Я не смог. Не смог отомстить за свою малышку! Какой я отец после этого?

– Ты не убийца, – повторяет Мельник, в этот раз спокойно. Голову ко мне на плечо кладет. – Я не подставляла тебя, Макаров. И понятия не имею, как эта кукла оказалась в твоей палате. Я здесь, чтобы помочь. Единственный твой шанс выйти чистым из всего этого – найти ребенка. И хочешь ты этого или нет, нам придется работать вместе.

– Почему я должен тебе верить? Я не собираюсь играть в ваши игры.

– У тебя выбора нет. Ты хочешь получить ответы, они у меня есть. Я твой единственный шанс спасти девчонку.

– Тебе-то это зачем? – спрашиваю я. Голос хриплый, если бы не знал чей, не понял. Забавно даже.

– Чтобы остановить его, – пожимает плечами она. Пристально на меня смотрит, глаза не отводит. Искренне говорит. – Отца. Папу, как его называют все девочки.

– Ты одна из них. Дионея, так?

– Называй, как хочешь. – Поднимается, кофту поправляет. – Мне действительно жаль. Люся не должна была погибнуть. Это вышло случайно. Так не должно было случиться.

– А как должно? Ты забрала семилетнюю девочку из семьи! – Останавливаюсь. Пытаюсь взять себя в руки. Эта женщина права, у меня слишком много вопросов, а она единственная, кто сейчас может дать ответ. Придется играть по правилам, которых я не знаю. Эта хорошенькая брюнетка сама может быть жертвой. Таким же похищенным ребенком, только намного раньше, чем моя дочь. – Знаешь, где Ника?

– Нет, но если мы найдем отца, найдем и девочку, – отвечает она, разминая шею. На коже следы пальцев. Нелогично, ведь именно она похитила Люсю. Но сейчас мне ее жаль.

– Не будь дураком, Макаров, – улыбается, заметив мой взгляд. – Я уже мертва, ты бы не смог меня убить. Пойдем. У нас мало времени.

Глава 22

Утопленница

Афанасьев заварил две чашки кофе, поставил одну перед седовласым мужчиной с осунувшимся лицом. Отец пропавшей пятнадцать лет назад девочки, громко отхлебнул пару глотков, дрожащими руками подвинул к себе фотографию Одинцовой.

– Вы считаете, эта девочка может быть моей дочерью? – с замиранием сердца спросил Денисов, поднимая взгляд на следователя. – Столько лет прошло… Жены давно уже нет в живых. А вы говорите, что моя доченька, Божена, жива?

– Юрий Анатольевич, мы не можем быть в этом уверены, – осторожно ответил Афанасьев. На сковороде Шурика поджарить готов. Умеет молодой помощник грамотно преподносить информацию! Сам дьявол позавидует! Надежда может быть спасением, вот только не через пятнадцать лет пустых ожиданий. Этот худощавый мужичок давно принял, что его ребенка нет в живых, прошел все стадии утраты. И что делают они? Возвращают настрадавшегося родителя в тот самый кошмар на основании какой-то американской программки фотографий? – Для этого нам и нужна ДНК вашей дочери. Может быть, у вас сохранились молочные зубы или прядь волос Божены. Расческа или…

– Красивая, рыженькая, на мать свою походит, – не обращая внимания, произнес отец, пальцем очерчивая контур лица на фото. – Родинка на шее… У Божены была точно такая же. Это точно моя девочка.

– Юрий Анатольевич, я понимаю, как вам сейчас тяжело, но давайте не будем забегать вперед. Без экспертизы мы не можем утверждать, что эта девушка имеет хоть какое-то отношение к вашей дочери. Вы привезли материал для экспертизы?

– Да, здесь ее первые срезанные волосики. – Мужчина протянул конверт. – Где она? Я хочу ее увидеть. Я все понимаю, прошло много времени, она даже не вспомнит меня…

– Все не так просто. Эта девушка сейчас находится в розыске.

– Мне сказали, что вы нашли ее. Я не понимаю. Она здесь или… Объясните мне, где моя дочь!

– Юрий Анатольевич, я еще раз повторюсь, мы не можем с уверенностью говорить, что девушка на фотографии и Божена – один и тот же человек. Для этого нам необходимо провести экспертизу, – без толку повторил Афанасьев, указывая на фотографию подозреваемой. – Эту девушку зовут Олеся Одинцова. Было установлено, что личность подозреваемой фальшивая. – Он выдохнул, понимая, что сболтнул лишнее. Еще и на Шурика грешил, сам бы для начала научился держать язык за зубами – Вы должны понять…

– Вы сказали подозреваемой? – перебил Денисов. – Вы в чем-то подозреваете мою дочь? Это она жертва, ее забрали, держали, непонятно где, столько лет. И вы смеете говорить, что в чем-то подозреваете мою девочку? Да как у вас язык поворачивается!

– Нам известно, что Олеся Одинцова причастна к делу о похищении двух девочек. Ника и Вика, должно быть, вы слышали о них в новостях, – с сочувствием ответил следователь.

– Вы хотите сказать, что мой ребенок стал преступником? Быть такого не может! Божена и мухи не обидела бы. Она очень искренняя, чистая девочка. Она бы никогда не стала помогать похитителю, я уверен в этом! Моя девочка… – Мужчина за грудь схватился, побледнел, дыхание поверхностное, холодный пот на лбу. – Божена не могла…

– Юрий Анатольевич, вам нехорошо? – Афанасьев торопливо открыл окно в кабинете, укладывая перенервничавшего папашу на диван. – Шурик, «Скорую» вызывай, у нас здесь сердечный приступ.

Фельдшеры успели вовремя, забрали Денисова в больницу. Если бы у отца Божены в сумке не оказалось таблеток нитроглицерина с аспирином, все могло закончиться куда плачевнее. Заранее стоит предупреждать о проблемах с сердцем, поможет избежать нежелательных последствий. Афанасьев вздохнул, запечатывая конверт с волосами девочки в пакет для улик. Не стоило говорить, что Одинцова в розыске. Едва на тот свет невиновного человека не отправил. У него за плечами и без того немало неспасенных жизней, не хотелось бы становиться еще и причиной смертей.

– Звонили из больницы, с Юрием Анатольевичем все нормально. За ним понаблюдают пару дней, затем выпишут. – В дверном проеме показался силуэт Шурика. – Роман Михайлович, вы в порядке? Домой бы сходили, отдохнули…

– В порядке я, – пробубнил начальник, опуская взгляд в бумаги. – Некогда отдыхать, работать нужно.

– Товарищ капитан, позвольте спросить? – непривычно обратился подопечный. – Вы же из-за Макарова себя накручиваете? Найдем мы его, никуда не денется. Патрульные возле дома Алены Игоревны стоят, в роще березовой, у больницы. Объявится.

– Макаров, Макаров, – задумчиво произнес Афанасьев. – Найти-то найдем, не в этом дело. Не вяжется. Кукла еще эта в палате… Он слишком умен, чтобы так сильно облажаться. Хотел бы спрятать, мы бы не нашли.

– Думаете, его подставляют?

– Не знаю, Шурик, – он вздохнул, посмотрев на конверт с волосами девочки. – Еще и эти дети пропавшие. Сколько Макарову было, когда пропала Денисова? 20 лет. Молодой слишком. Выходит, он с Аленкой связался из-за болезни? Ерунда. Жену он любит, не сомневаюсь.

– По статистике, первые преступления совершаются как раз в этом возрасте. Да и если невиновен, зачем бежать?

– Первые преступления – это грабежи, драки, подглядывание за девчонками в душе. Изнасилование, убийство, в конце концов. Похищение сложнее, много переменных. Особенно если речь о детях. Здесь нужно готовиться, должно быть место содержания, возможность следить за жертвой. Двадцатилетнему студенту из общаги, даже с IQ под двести, сложно провернуть такое, не оставив улик, – покачал головой следователь, переводя взгляд на открывшуюся дверь. Молоденькая девушка с кудрявыми волосами, отдала честь, проходя в кабинет. – Что-то удалось найти?

– Товарищ капитан, отпечатки Макарова прогнали по базе. Пальчики всплыли в одном из старых дел, – ответила она, игриво улыбнувшись сидящему за столом Шурику. – Закрыто пять лет назад.

– Что за дело? – ухмыльнулся следователь, заметив, как парнишка краской залился.

– Утопленница, молодая девушка, возраст – двадцать – двадцать три года, точнее установить не удалось, как и личность. Тело долгое время оставалось в воде. Уголовное дело не заводили за отсутствием состава преступления. Следствие пришло к выводу, что это несчастный случай, – отчиталась сотрудница.

– А пальчики Макарова?

– Был найден неполный отпечаток пальца на резинке чулка с внутренней стороны. Дело вел Сизов, я распечатала документы, остальные материалы в архиве. – Девушка передала папку Шурику, намеренно поправляя волосы. – Я могу идти, товарищ капитан?

– Да, свободна. Спасибо, – кивнул следователь, дожидаясь пока молодая сотрудница покинет кабинет. – И что это сейчас было?

– Вы про что, Роман Михайлович?

– Дурачком мне тут не прикидывайся! Чтобы больше не видел ваши шуры-муры. Все личные отношения в нерабочее время. Это понятно? – строго посмотрел Афанасьев. Шурик голову в плечи втянул, понимая, что влип. Новенькая сотрудница с кудрявой копной волос с первого дня глазки строит. Дочка судьи, на стажировке здесь. Понравилась, только смелости набрался, в кафе хотел пригласить – начальство застукало. Не потерпит бардака в участке. Придется смириться.

– Так точно, товарищ капитан, – пробубнил он, шмыгнув носом от обиды.

– Ты поаккуратнее с ней. Отец ее узнает, за нужные ниточки подергает – со службы вылетишь. Я прикрыть не смогу. – Роман поднялся, сгребая куртку со спинки стула. – Съезжу к бывшей жене Макарова, по дороге документы из архива заберу. Ты к Сизову. Поспрашивай о деле поделикатнее, не дави. Меня он точно куда подальше пошлет.

Афанасьев остановился возле дома Алены Игоревны, открывая коробку с уликами. Неработающий телефон, сумочка, кошелек. Золотая цепочка с кулоном. Точно не ограбление, забрали бы все. Одежда целая, синяков, ссадин обнаружено не было. Нападение и попытку изнасилования можно исключить. Осень, скользко – могла упасть в воду, выбраться не получилось. Неудивительно, что Сизов пришел к выводу, что это был несчастный случай, возможно, он сам бы так решил, имея одни и те же данные. Сейчас странным кажется. Дату смерти указали лишь приблизительно, плюс минус два дня, как погибла Люся. Личность так и не установили – фоторобот по новостям крутили, никто не откликнулся. Да и отпечаток Макарова покоя не дает. По заключению судмедэкспертов, в легких жертвы была вода, то есть чулок – не орудие убийства. Хоть где-то Григорий не подозреваемый. Но он точно знал эту девушку, возможно, состоял с ней в интимных отношениях. Роман нутром чуял, что эти два дела связаны, интуиция подводила редко, значит, нужно копать глубже.

Он вышел из машины, окинул взглядом многоэтажный дом. Беспокоить в очередной раз Макарову совершенно не хотелось. Совесть грызла. Эта женщина и без того натерпелась. Пять лет назад он подвел их семью. Не нашел ребенка, мужа в психушку упрятал. До суда Алена ходила, просила за Григория, а Афанасьев отказывал. Считал, что ему нужна психиатрическая помощь. Может, и не ошибался ввиду того, как события развернулись. И все же не по себе.

– Опять вы? – Алена открыла дверь. Глаза уставшие. – Что вам еще нужно?

– Алена Игоревна, добрый вечер. Есть разговор, позволите войти? – Макарова нервно мотнула головой, приглашая пройти на кухню. – Простите за очередной визит.

– Чай будете? – не дала договорить она, зажигая конфорку. Мужчина молча кивнул, прекрасно понимая, что от его ответа мало что зависело. – Егор играет в соседней комнате, не хочу, чтобы он нас слышал.

– Я понимаю, – кивнул следователь, заметив собранные сумки возле спальной комнаты. – Вы куда-то уезжаете?

– Мы… – растерялась Алена, вынужденно кивнув. – Да. Мы с Егором хотели навестить мою сестру в Белоруссии. Она давно нас приглашала, все никак не выходило.

– Григорий едет с вами? – в лоб задал вопрос капитан. А в ответ увидел в глазах женщины раздирающую боль, разочарование и обиду. – Простите, я должен был задать этот вопрос. Он был здесь, так?

– Нет, – соврала она, не зная, зачем прикрывает бывшего мужа. Алена, обессилев, опустилась на стул, глядя в глаза Афанасьеву. – Он этого не делал. Гриша мог быть плохим мужем, мог совершать ошибки, но он бы никогда не причинил вред ребенку. Ни своему, ни чужому.

– Я вам верю, – он взял ее за руку. – Алена Игоревна, я понимаю, что сейчас вы мне врете, чтобы защитить бывшего мужа. Так вы делаете только хуже. Я действительно хочу помочь Григорию. На мой взгляд, его пытаются грамотно подставить. Своим побегом он только усугубил ситуацию. Если вы действительно хотите помочь, то должны все рассказать. Буду с вами откровенен, если Макаров виновен, он сядет. Но я даю вам слово: если нет, я сделаю все, чтобы докопаться до истины.

– Он приходил, – ответила нерешительно, опустив глаза в пол. – Просил, чтобы мы с Егором уехали из города на какое-то время… Не хотел ставить нас под удар.

– Григорий хотел поехать с вами? – уточнил следователь. Алена мотнула головой. – Почему он беспокоится о вашей безопасности? Это связано с тем, что Егор пропал с детской площадки? Я спрашиваю не для протокола, без прямой необходимости этот разговор останется между нами.

Женщина молча поднялась, доставая из стопки документов клочок бумаги.

– Когда похитили Егора, мне подкинули эту записку, – протянув листок, сказала она.

– «Это не ваша игра, господин Макаров. У каждой пешки свое место. Займите свою клетку, мальчик займет свою», – вслух прочитал Афанасьев. – Это почерк Ники Кирилловой. Значит, на момент похищения Егора девочка была жива. Алена, вы должны были отдать ее нам. Это важная улика.

– Должна? – она усмехнулась, явно на грани истерики. – Мой сын сейчас дома только потому, что я не сделала этого! Не смейте обвинять меня в том, что я выбрала свою семью, а не чужого ребенка! Вы не имеете никакого права.

– Простите, я не хотел вас обидеть, – мягко произнес Роман. – Выходит, что Григория заставили вернуться в госпиталь. Он говорил, почему сбежал? Может, ему кто-то помог? Любая информация пригодится.

– Нет, – немного успокоилась Макарова. – Он сказал, что должен спасти девочку и не допустит, чтобы с ней случилось то же самое, что и с нашей дочерью. Обещал, что мы сможем вернуться, когда весь этот кошмар закончится. Гриша не отступится, он пойдет до конца, несмотря ни на что. Наверное, поэтому он поставил точку…

– Поставил точку? Что вы имеете в виду?

– Он хотел, чтобы мы уехали вместе с Вячеславом. Я сказала, что мы расстались, думала, что мы еще сможем быть вместе, дадим друг другу шанс. Вот же дура… – Алена до крови закусила губы, стараясь собраться с мыслями. – Пять лет назад у него был роман с другой женщиной. Он признался, когда был здесь в последний раз.

Следователь достал распечатанный снимок утопленницы, показал Макаровой:

– Вам знакома эта девушка? Посмотрите внимательно. Снимок реконструирован с помощью компьютера, может отличаться в деталях. – Афанасьев дотронулся до ее плеча, стараясь немного поддержать. – Это очень важно.

– Красивая. Кто она? – дрожащим голосом спросила Алена Игоревна, словно не понимая, хочет ли знать ответ.

– Это мы и пытаемся установить. Эта девушка погибла пять лет назад. Григорий должен быть с ней знаком, – он ответил дипломатично, не желая упоминать всех подробностей.

– Хотите на него повесить еще одно нераскрытое дело? Да что с вами не так? – Алена подняла на него полные слез глаза, требуя ответа.

– Вашего мужа… Бывшего мужа никто не подозревает. Смерть этой девушки наступила от несчастного случая. На одежде погибшей обнаружены отпечатки пальцев, принадлежащие Макарову.

– На одежде?

– Внутренняя сторона чулка, – вынужденно признал Афанасьев.

– Вот оно что, – с болью усмехнулась Алена, отдавая снимок. – Выходит, это он с ней, так? Хватит. Меня это больше не касается. Я не знаю, кто эта девушка, и не видела ее раньше. Спросите у Гриши, когда найдете. Простите, мне нужно собираться, вечером у нас самолет. Вам пора.

– Я должен забрать записку, – понимающе кивнул Роман. Она безразлично махнула рукой, пряча слезы. – Алена Игоревна, простите, такая у меня работа… Я оставлю снимок девушки. Если что-то вспомните или Григорий выйдет с вами на связь, мой номер у вас есть. Хорошего вам пути.

Глава 23

Телефон

Моросящий дождь, ветер. Неприятная погода. Старенькая куртка едва спасает. И как эта брюнетка в легком пальтишке не мерзнет? Вопросов слишком много, так ни на один и не ответила. Всю дорогу молчим. Куда она меня ведет? Ловушка? Почему я вообще поверил ей? Вспомнил. Выбора не было. Сейчас она мой единственный шанс найти ребенка и наконец узнать правду.

– Может, уже объяснишь? – не выдерживаю я, когда заходим в гаражный кооператив. – Прикончить меня здесь решила?

– Сам сейчас все поймешь, – усмехается она. Слишком самоуверенная тварь. – Расслабься, Макаров, я не кусаюсь. Ты мне нужен не меньше, чем я тебе. Можешь считать, что мы теперь друзья. – Как у нее язык поворачивается? Жалею, что начатое в отеле не закончил. Прибить прямо здесь готов. – Да ладно тебе, это просто шутка, улыбнись. Мы уже пришли.

Подходит к одному из гаражей: синяя дверь, краска почти облупилась. С краю номер 13. Знакомое место, ключ должен быть справа, за водостоком. Так и есть, не раздумывая, достает. Я точно уже бывал здесь раньше. Это мой гараж. Купил, когда пропала Люся. Аленка не знала. Что я еще скрывал от жены? Нет, дело в другом. Я приобрел это помещение, чтобы не беспокоить ее. Она дни напролет ревела, спать не могла, еще и я со своими бумажками покоя не давал. Перенес все свои наработки сюда.

Дверь не опечатана, значит, следствие не выяснило, что у меня была недвижимость. Зря, здесь могло быть что-то важное. Я не скрывал, выходит, не помнил. Внутри все в пыли. Заваленный бумагами стол, коробки. Доска с красной ниткой, зарисовки, фотографии. Здесь никого не было пять лет. Откуда Мельник знает об этом месте? И почему, если действительно хотела помочь, не привела Афанасьева? Соображает она неплохо, придумала бы оправдание удачной находке.

Стоит осмотреться, и причина становится ясна. На доске, как из киношных детективов, ее фотография. Я изначально понял, что эта женщина замешана в похищении моего ребенка. Тогда почему не сдал? Не было доказательств? Интрижка с ней уже давала повод для расследования. Тогда почему? Защищал ее? Любил? Она сексуальная, привлекательная девушка. Возможно, дионеи вырабатывают химическое вещество, воздействующее на поясную извилину коры головного мозга, что вызывает влечение. Признаю, меня и сейчас тянет к этой женщине, но, кроме животной страсти, я ничего другого к ней не ощущаю.

– Зачем ты привела меня сюда? Ты знаешь, где девочка, просто отведи меня к ней. К черту все эти игры!

– Так не пойдет, Макаров. Если ты хочешь получить ответы, придется вернуться в самое начало, – улыбается она. К двери подошла. Что еще задумала? – Развлекайся, грошик. Все не может быть просто.

Вот же дьявол! Выходит, дверь за собой захлопнула. Не могу открыть. Как же так! Глупо попался! И какой лешего, «грошик»?! Чтоб ее!

Осматриваюсь. Пара пятнадцатилитровых бутылок с водой, вентиляция приточная, да и гаражный кооператив действующий, если начать барабанить в двери, кто-нибудь услышит. При необходимости пятнадцать-двадцать дней продержаться можно. Стоит выдохнуть, вряд ли она решила запереть меня здесь надолго. Жаль, Люськи нет рядом, от одного ее вида становится спокойнее. Забавно выходит, я действительно считал, что мне необходимо выздороветь, перестать общаться с призраками. Сейчас, когда ее нет, я только и могу думать, чтобы галчонок вернулась.

Нужно брать себя в руки. Мельник не зря привела меня сюда. Пять лет назад я действительно нашел дочь. Наработки должны были остаться.

В коробках пользы мало, все кинуто в кучу. Вырезки из газет о пропавших детях, многие из которых, так или иначе, нашлись. Списки знакомых, дочкины друзья. Одноклассники. Информация не систематизирована. Обычно я так не делаю. Ненужный мусор. Самое важное на столе, доска больше для наглядной картинки, чтобы не упустить деталей.

Объявление о пропаже ребенка, Екатерина Котова, Краснодар. Почему я выделил это дело? Слишком большой радиус. Не сходится. Или нет. Я не мог повесить на доску пустую картинку. Ну же, думай, идиот! Похитили за пару дней до Люси. Один возраст, тот же сценарий. Шла из школы домой. Дочь сказала, что была не одна… Возможно, их держали вместе. Вопрос в том, что случилось с этой девочкой? И были ли другие? Сколько их там?

– Дочка, как ты сейчас бы мне пригодилась… Ну же галчонок, хватит дуться. Я здесь только ради тебя. – В пустоту говорю. Не появляется. Сам себе психа напоминаю, а раньше так не казалось. Немудрено, что никто ни единому моему слову не поверил.

Нужно искать дальше.

Я выделил все основные детали, составил поминутный путь дочери от школы. Самое вероятное место – березовая роща. По версии следствия, Люся была похищена возле школы. Я сомневался, сейчас убеждаюсь, что был прав. Отправной точкой всегда была детская площадка, в прошлый раз я начал именно с нее, верно мы с галчонком подметили. Если Павел Степанович отдал записку Афанасьеву, полиция кишит именно там.

Смотрю дальше. Подробная карта подземных туннелей и ветвей коммуникаций, проложенная под всей Москвой и ближайшим Подмосковьем. Я встречался с диггером. Увлечение на грани закона, исследование технологических подземных сооружений. Эти люди готовы пролезть в любую неизвестную дыру, зачастую находя заброшенные маршруты, которые использовали еще во времена Российской империи. По всей видимости, один из них помогал мне с поиском. Сейчас бы такой человек пригодился, жаль, имени нет. Придется работать с тем, что имеем. Несколько направлений отмечены крестами. Нужно проверять все. Много времени потеряем…

Удивляет другое, нет ни одного упоминания о дионеях. Когда я впервые заговорил об их существовании? Фотография Александры, или точнее сказать Милы, висит под знаком вопроса. Как мне ее теперь называть? Неважно. Не о том думаю. Сейчас это не относится к сути. Почему вопрос? В чем я был не уверен? В том, что эта женщина – человек, или в том, что она причастна к похищению?

Неизвестных становится еще больше. Я должен собрать картину. Отель послужил триггером, позволяя воспоминаниям частично вырваться наружу. В этом самом месте я провел немало времени. Что-то должно помочь. Какая-то деталь, фотография или вещь. Но что именно?

В одном из ящиков простенький телефон. Разряжен, неудивительно, столько лет прошло. Хорошо, что провод на месте. Для чего я его купил? Чтобы жена не застукала? Паршивое чувство. Не все ошибки можно исправить. За свою я отдал слишком дорогую цену. Потерял дочь. И стоило ли все это того? Нет. Ответ очевиден, вот только понимание приходит слишком поздно.

– Люся, – зову еще раз. Она должна прийти. Знобит, в дрожь бросает. В гараже температура немногим выше, чем на улице. Глупость, куртка теплая, да и обогреватель включил, как зашел. Трясет не от этого. Человеческая природа такова, мы всегда ищем рациональное объяснение. Здесь все гораздо проще. Я отвык быть один. Тишина пугает, заставляет остаться наедине со своими мыслями. Для нормального человека обыденная ситуация, ничего особенного. Для психа, постоянно слышавшего голос дочери, видевшего ее голубые глазенки, – настоящий кошмар. – Галчонок, ты мне очень нужна. Я идиот, полный идиот. Прости дурака…

Не появляется.

Смартфон завибрировал, значит, включился. Карта памяти почти пустая, несколько снимков. Долго загружаются. Так… Подождите. Это не мой телефон! На фотографиях я вместе с дочерью и женой на детской площадке. Захожу в книгу контактов, там всего два номера. Один до всего этого безумия принадлежал мне, второй неизвестный. Если удастся заполучить симку, можно попробовать позвонить. Эта уже бесполезна, операторы блокируют номер после полугода простоя. Эх! Сейчас ресурсов Афанасьева не хватает, могли бы пробить, на кого зарегистрирован. Работать вместе было бы продуктивнее. А так этот аппарат не больше, чем кусок пластика. Злюсь, ничего нового. Я и без того разобрался, что Мельник следила за нами, затем похитила Люську. Должно быть, это ее игрушка. Но какого черта она делает у меня?

Голова раскалывается. Кровь носом пошла. Воспоминания? Да, они самые. Парк? Нет. Ботанический сад МГУ. Я был здесь пару-тройку раз с семьей. Но сейчас передо мной Александра, вернее, Мила. Голубое платье, волосы завиты, каблуки. Это свидание? Непривычно видеть ее в таком образе. Аленку копирует. Ей это не свойственно, совершенно другой стиль. Иду рядом, дистанцию держу. Она улыбается, смеется. Флирт.

«Может, мороженое?» – спрашивает. Нет, не хочу. Раздражен.

«Зачем мы здесь?»

«Да брось, Макаров, жалко девушку мороженым угостить? Для тебя старалась. Волосы уложила, каблуки эти идиотские. Мог бы быть и повежливее!» – отвечает. А вот эта колкость в ее духе. Узнаю помощницу следователя.

«Мила, зачем ты меня позвала? Мы уже все обсудили, ты меня неправильно поняла», – закипаю. Я всегда спокойно относился к женщинам, голоса не повышал. Сней иначе, выводит из равновесия.

«Уйди от жены. Давай уедем. Так для всех будет лучше», – нервничает, по сторонам озирается. Боится, что за ней следят? Возможно. С ней точно что-то происходит. Почему я не обращаю на это внимания?

«Да что с тобой не так? Ты молодая, привлекательная девушка. Ну вот объясни, на кой черт я тебе сдался?» – на эмоциях выдаю я, хочу поскорее отделаться от надоедливой особы. Это явно не первый наш подобный разговор.

«Ты пожалеешь, если сейчас откажешь», – опускает глаза в пол. И кто так угрожает? Но в тот самый момент воспринимаю все именно так.

«Я больше не поведусь на твои провокации. После того, что ты устроила в отеле, я вообще не собирался приходить! Так не должно быть, понимаешь? У меня семья! Я люблю свою жену, дочь и не хочу потерять их из-за одной глупой ошибки! Прости».

«Грошик, я тебя люблю, – выдает. Не ожидал, растерян. Прежде она не произносила таких слов. – Сама знаю, что не должна была в тебя влюбляться. Все вообще не так, как должно быть. Гриша… Помоги мне…»

Ключевая фраза. Вот же идиот! Мимо ушей пропустил! Молодая глупая девчонка, влюбившаяся во взрослого, женатого мужика. Клише. Не воспринял всерьез. Решил, что это обычная женская манипуляция, истерика, не более. Да, тогда мне казалось так.

«Мила, тебе не я нужен, а врач! Я нашел тебе хорошего психиатра. Это не больница, частная клиника. Они тебе помогут, обещаю».

Забавно вспоминать все это именно сейчас. Судьба злодейка! Ее хотел в психушку упрятать, сам попал. Или это месть?

«Мне всегда нравились эти цветы. Красивые снаружи, охотники внутри… Как думаешь они бы смогли ужиться с другими растениями?» – Вместо ответа на корточки присаживается, дотрагиваясь до лепестков венериной мухоловки.

Вот оно. То, с чего я взял это название. Она сама сказала, сравнила себя с ними. Венерина мухоловка, вид хищных растений из монотипного рода Дионея семейства Росянковые. Как истукан молчу, если бы я мог бросить пару слов себе тридцатилетнему, все могло бы сложиться иначе.

«Да ладно тебе, Макаров. Я просто пошутила. Мы те, кем являемся, и у каждого из нас своя роль. Не переживай, ты больше меня не увидишь», – улыбается она. Туфли сняла, босиком уходит, но я останавливаю.

«Я отвезу тебя домой». – Мне ее жаль. Не до конца уверен, что нас связывало, но она мне небезразлична. Я несу… Нес за нее ответственность.

На этом все, я высадил ее в одном из дворов Москвы, больше мы не виделись. Пока я не нашел ее телефон в своем бардачке. Вот откуда он взялся в этой коробке.

Значит, она сама подкинула зацепку. Хотела помочь? Этот гаджет послужил отправной точкой. Он опосредованно помог мне найти дочь. Тело дочери. Я слишком поздно заметил этот смартфон. Глупо обвинять себя в том, что пять лет назад не додумался проверить наличие подсказок в бардачке, багажнике, под сиденьем или в гнезде кукушки. Возможность развития подобного сценария – одна на миллион. Я не подозревал Милу. Не предполагал, что молоденькая, в чем-то наивная девчонка со своими тараканами в голове способна на похищение ребенка. Изначально у следствия было много версий. Побег из дома, выкуп, педофилы, торговля детьми, органами. Каждая из них казалась вполне реалистичной. Глупо. В случае с Кирилловым я ни на минуту не сомневался, что всему виной его любовные похождения. В своем мне потребовалось найти неопровержимое доказательство, прежде чем понять.

И все же, если отбросить самокопание… Мила просила о помощи. Я отказал, даже слушать не стал. Был ли у нее выбор? Наверное, нет. Поэтому она подкинула телефон, хотела, чтобы я понял. Помог не только своему ребенку, но и ей. И даже сейчас она нашла меня, вытащила из психушки все за тем же. Только теперь обстоятельства другие. На кону стоит жизнь не Люси, а Ники, и я понятия не имею, как смогу помочь монстру, скрывающемуся под видом этой красивой девушки.

Глава 24

Не был готов

Свет ослепляет. Слишком ярко, неестественно, к тому же сейчас должна быть ночь. Прожектор. Точно, Мельник двери открыла, с соседнего гаража светит. Думал, объявится раньше, который час здесь сижу. С другой стороны, я успел просмотреть все свои записи и набросать план без ее ехидных подколов. Даже забавно, не знаю, как мне на нее реагировать. Любое открывшееся воспоминание вносит свои коррективы, хорошо, что подробности нашей с ней интимной жизни пока заперты под семью замками.

– Нашел то, что искал? – издевается. Прийти сюда изначально было ее идеей. Я даже не понимал, куда она меня притащила и что я должен делать. Сказка выходит, пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. И как ни парадоксально, вопрос верный, я действительно нашел то, что искал. Она заставляет меня вспоминать. Само по себе это хорошо, я давно пытаюсь собрать эту мозаику. Проблема в другом: из-за ее игр мы теряем время. С Люсей я не успел. Должно быть, Ника находится в том же положении. С каждым днем шансы найти девочку живой все меньше.

– Для чего все это? Ты же знаешь, где ребенок. С самого начала знала, – смотрю на нее. Кукла фарфоровая, ни одна жилка на лице не дрогнула. – Если действительно хотела помочь, почему не рассказала все Афанасьеву?

Начинаю осознавать, что подкинутый телефон мог быть не подсказкой. Провокация, чтобы я был хорошим мальчиком. Сейчас она делает то же самое, что и пять лет назад. Заставляет играть по правилам, которые заведомо мне неизвестны. В любом случае я в скверной позиции. Какие бы цели ни преследовала эта девушка-монстр, она прекрасно понимает, что нужна мне, поэтому может вить из меня веревки, как ей вздумается.

– Так и будешь молчать?

– Считай себя особенным, Макаров. – Как кошка, подходит. Красивая, чертовка. Каждое движение быстрое, грациозное, легкое. Привыкла держать свою добычу в когтях. Но она забывается. Если раньше она вызывала во мне интерес, теперь, кроме ненависти, ничего нет. Возможно, где-то очень глубоко мне ее жаль. Она не выбирала такой судьбы, как и не выбирал мой галчонок. Но мой ребенок мертв. Погиб из-за нее…

Проводит по моей щеке пальцем, заигрывает. Чего добивается? Убить готов, сама знает, но продолжает провоцировать. Не боится. Инстинкт самосохранения напрочь отсутствует.

– Еще раз так сделаешь… – За запястье хватаю так, что у самого пальцы хрустнули, а она даже не пискнула. В глаза смотрит, улыбка превратилась в оскал. Впервые вижу в этой женщине чудовище.

– Еще раз так сделаю, и что тогда? – с усмешкой уточняет она. Взгляд до дрожи пробирает. Она не человек, еще никогда не был в этом так уверен. – Что тогда, Макаров? Убьешь? Ты забыл, я уже мертва.

– Покажи мне свое обличье. – Странная просьба. Я понятия не имею, на что подписываюсь. Инструкции к этим тварям не прилагается. Рискую, но мне необходимо увидеть. Гроб Люськи был пустым, значит, она теперь одна из них. Хочу… Нет, не хочу. Должен быть готовым к тому, что увижу в их логове.

– Значит, хочешь увидеть чудовище? Странные сексуальные фантазии, не находишь? – опять издевается. Глазками хлопает, девочку из себя корчит. – Если тебе от этого станет легче, хорошо. Я исполню твое желание.

Смеется, пару шагов назад делает. Черты лица смазываются, кожа покрывается чем-то твердым, напоминающим хитиновый покров членистоногих серо-землистого цвета. Дыхание перехватывает. Запах. Резкий, так, что начинает кружиться голова. Странно, всегда считал, что от чудовищ должно пахнуть чем-то наподобие желчи или гнили. Но нет, приятный аромат. Похожий на духи или… Цветы. Это точно цветы. Кажется, она стала больше, выше меня на голову или две. Длинные конечности, когти… Мне нехорошо. Тошнит, звон в ушах. Хочу посмотреть ей в глаза. Не выходит. Сознание начинает плыть. Не могу сосредоточиться. В глазах темнеет. Звон усиливается. Как мальчишка, испуганный, зажимаюсь в угол. Хочу, чтоб это прекратилось. Хватит… Хватит. Хватит!

Пустота, перед глазами все белое. Не понимаю. Где я, черт возьми! Стена. Выцарапанная картинка. Восьмой изолятор? Не может быть. Я схожу с ума. Неужели все это происходило в моей голове? Я не покидал психушку? Мельник, которая на самом деле Мила, отель, разговор с женой, телефон и превращение в дионею… Нет, не может быть. Или я настолько болен, что не способен отличить реальный мир от фантазии?

Детский смех. Галчонок? Она вернулась! Поднимаюсь по стене. Трава под ногами, теплый ветер… Нет, это точно не больница. Я отключился в гараже. Это сон или нечто подобное. Я уже давно на ногах, усталость взяла верх, выключила мозг.

Иду на звук. Зеленая поляна, ручей. Узнаю это место. Деревня Петрово, Калужская область. Мы ездили сюда, когда дочери исполнилось четыре годика. Люська весь день носилась по музею, разглядывала народные избы, юрты, испробовала на себе почти все виды народного мастерства. А после мы устроили пикник, ели бутерброды с сосисками и запивали все это газировкой. Из-за эмоционального перенапряжения разум перенес меня в один из самых приятных дней, когда наша семья была вместе. А вот и мои девочки, Аленка сидит на покрывале, спиной повернулась, и дочка, совсем еще малютка. На траве развалилась с любимой игрушкой в обнимку. Я уже и забыл, что раньше у нее волосики вились. Мы все гадали, в кого она у нас такая кудрявая, а через год постригли ее. Завитушки так и не появились. Я уже тогда понял, что моя лялька выросла и уже совсем скоро пойдет в первый класс. Больно видеть ее такой, их обеих. Мы были счастливы, а сейчас только пустота. Если бы я мог, то остался бы здесь навсегда, и плевать, что это сон, я готов заплатить такую цену. Реальная жизнь забирает намного больше.

– Папочка, – поднимает на меня глазенки дочь. – Тебе нужно проснуться. Вставай… Макаров, вставай! Макаров!

Макаров? Люська никогда бы так не сказала. Перед глазами мутнеет. Черт! Я опять в гараже. Хотелось бы оставаться в светлой сказке как можно дольше!

– Макаров, вставай! Нашел время валяться! – Мельник по щекам бьет. Облик человеческий, успела обратиться. – Очухался, наконец?

– Люся теперь одна из вас? Такое же чудовище, как и ты? – Не до конца в сознание пришел, но вопрос так и вертится на языке. Не могу не спросить после того, что видел. – Она хотя бы помнит меня? Ты помнишь что-то до того, как превратилась в дионею?

– Слишком много вопросов, не находишь? – Усмехается, в своем репертуаре. Это для меня потрясение, для нее ничего необычного не произошло. – Хватит валяться, поднимайся уже!

– Моя дочь – чудовище? – повторяю свой вопрос. С места не сдвинусь, пока не получу ответ.

– Ты сам все поймешь, – бросает вскользь. Впрочем, сомнений быть не может. Люська теперь – дионея, чудовище, как и эта девушка. И она будет делать то же самое, похищать чужих детей, убивать… Алена просила пощадить нашу малышку, позволить ей жить даже такой. Но то, кем она стала, уже не наша дочь. Я должен закончить ее страдания, отпустить, несмотря на данное жене обещание. Вот только не знаю, поднимется ли рука. – Решил, что будем делать дальше?

– Да, я иду в отель, – хмуро отвечаю я.

– Ты головой ударился, пока падал? У девчонки нет времени ждать, пока ты…

– Пока я что? Окончательно не спячу? В отличие от тебя я человек, и мне необходим сон! – перебиваю я. Злость, опустошение. Мне нужен отдых, после побега из психушки я еще не спал. – Поэтому сейчас я иду в гостиницу, а ты можешь делать что хочешь. Меня не волнует.

– Компанию составить? – усмехается, ресницами хлопает. Уверена в себе, руки скрестила, заигрывать пытается. Очередная издевка.

– Иди к черту, Мельник. – Ухожу. Я слишком устал, чтобы вступать с ней в очередную перепалку. В голове пустота. Не могу ни о чем думать. Я с самого начала знал, что дионеи существуют. Но, как оказалось, увидеть был не готов.

Не помню, как оказался в постели. Вырубило, как только голова на подушке оказалась. Поспал часов пять-шесть, не меньше. Кажется, уже утро, солнце пригревает. Глаза открывать не хочется. Неужели Саша-Мила послушалась и дала мне выспаться?

Голова начинает соображать. Слишком удобная кровать, ортопедический матрас, подушка бамбуковая. Это явно не «ЖюльВерн». Где же я? Заставляю себя открыть глаза. Вот же… Наша с Аленкой квартира. Я шел на автопилоте, куда еще меня могло занести?! Жена оставила мне ключи на всякий случай, если пойти будет некуда. Видимо, мой мозг решил, что это и есть тот всякий случай. Поэтому Мельник не донимала, не знала, где я.

Некрасиво вышло. Завалился, как к себе домой. Верная формулировка, квартира действительно все еще числится на мне, но это место давно перестало быть мне домом. Здесь я чужой. Надеюсь, Алена с Егором уехали, как я и просил. На цыпочках встаю, в детскую заглядываю. Никого. Можно выдохнуть и принять душ… А еще лучше ванну, все равно уже здесь. Пять лет так не валялся!

Воду открываю, сам на кухню. Забавно даже, никогда не думал, что придется примерить на себе роль фрогера. А вот и он, кладезь чего-то вкусненького – холодильник. Я хорошо знаю свою жену. Она всегда наготавливает гораздо больше, чем может съесть вся семья, именно поэтому в морозилке можно найти все что угодно. Чем же здесь можно поживиться? Домашние пельмешки! Мои любимые, с капустой. Теперь на сковородку, двадцать минут – и готово! Жаль, сметаны нет. Надолго уехали, не стали скоропортящееся оставлять. И так пойдет, совсем зажрался, видать, по больничной баланде соскучился!

С полной тарелкой залезаю прямо в ванну. Кайф… Аленка сейчас бы ворчала, никогда не одобряла эту мою привычку, но смирилась. Даже добавки иногда приносила, как минимум чашечку кофе после тяжелого рабочего дня. Как же я по всему этому соскучился…

Ладно, хватит пользоваться незаконным гостеприимством. И так кое-какие вещи из шкафа вытащил, по всей видимости, Вячеслава. Подошли, хоть и болтаются. А то хожу как бомж, так хотя бы переоделся, побрился, на человека стал похож.

Уже в прихожей вспоминаю о найденном в гараже телефоне. Мне нужна сим-карта. Оформить не выйдет, документов нет, придется еще позаимствовать у бывшей жены. У Люси были умные часы, может, у Егора тоже есть. Надеюсь на рассеянность Аленки – она постоянно про них забывала, вот и сейчас в ящике комода лежат. Ничего не меняется!

– Обещаю, куплю новые, – сам для себя поясняю, засовывая в карман. Тариф хоть и детский, но звонки и СМС отправляют без нареканий. Большего мне и не нужно. – Спасибо за все, одуванчик, ты самая лучшая.

Пора возвращаться в свою реальность, да и Мельник, наверное, меня уже прибить готова. С дионеями шутки плохи, никогда не знаешь, чего от них ожидать.

Глава 25

Доска

Афанасьев еще раз посмотрел на заключение молекулярно-генетической экспертизы. Шестнадцать исследуемых локусов с потенциалом индивидуализации до 5,46*10^18 идентичны. С вероятностью 99,9 % Божена Денисова и Олеся Одинцова – это один и тот же человек. А частые мутации в гене IT15 (HTT) подтверждают у подозреваемой хорею Гентингтона. Дочь Макарова была не первым ребенком. Похищения продолжаются на протяжении пятнадцати лет, и это только те случаи, которые удалось установить. Помимо племянницы подполковника Кириллова у них предположительно еще две девочки, Анастасия Агафонова и Екатерина Котова, семнадцати и двенадцати лет, судьба которых на данный момент остается неизвестной. Он нервно глотнул чай, откладывая стопку бумаг. Страшно было представить, что могло случиться с этими бедными детьми. Пять и десять лет – очень долгий срок, неизвестно, что происходило с ними на протяжении этого времени. Если эти дети чудом все еще живы, то, должно быть, как и Денисова, психоэмоционально созависимы со своим похитителем. Безвыходная ситуация, Роман по опыту знал, что счастливого конца в таких случаях не бывает.

– Чтоб этого Макарова… Вот какого лешего из психушки сбежал? – пробормотал он. – Сам себя подставляет, псих недоделанный!

– Вы что-то сказали, Роман Михайлович? – поднял голову из-за стола Шурик, шмыгая заложенным носом.

– Так, мысли вслух, – качнул головой Афанасьев. – Наш чокнутый нигде не объявлялся? – Шурик виновато пожал плечами, залезая в последние сводки. – И как мы вообще преступников ловим, если одного психа найти не в состоянии?! По Одинцовой и Клюеву тоже ничего?

– Как сквозь землю провалились. Санитар проживает на съемной квартире.

– В пятьдесят четыре года на съемной квартире? Есть какая-то недвижимость, машина? Любопытный персонаж.

– Нет, ничего. Не женат. Детей нет. Родственников найти не вышло. Мы установили слежку за домом, пока безрезультатно, – пожал плечами лейтенант. – Роман Михайлович, сообщить Денисову о результатах экспертизы? Он обрадуется, услышав, что его дочь жива.

– Рано, – вздохнул следак. – Мы сами не в курсе, где его дочь, к тому же она помогала с похищением. Эта девушка точно знает, где держат Нику, как и других девочек. Не самые радостные новости, не находишь? Еще не хватает угробить ее папашу с больным сердцем. Олеся-Божена – такая же жертва. Вот только неизвестно, осталось ли хоть что-то от той милой доброй девочки, которую помнит отец. Не стоит обнадеживать раньше времени. Пятнадцать лет – слишком долгий срок, исход в таких случаях обычно печальный.

– Подполковник Кириллов думает, что Одинцова вместе с Клюевым помогли Макарову сбежать, – осторожно сказал Шурик, взглянув на начальника. Афанасьев нахмурился, постукивая костяшками пальцев по столу. – Улики к нему ведут. Но вы не верите, что это он, я прав?

– Неважно, во что я верю. Пока улики указывают на Макарова, он – наш главный подозреваемый. – Афанасьев поднялся, раскладывая бумаги по столу. – Мы, как слепые котята, видим только то, что нам пытаются показать. Нужно взглянуть под другим углом.

– Может, доску возьмем, как в фильмах? Земченко на день рождения магнитную коллеги подарили, она у них в кабинете стоит. Всегда хотел попробовать.

– Фу-ты ну-ты! Американщина, – фыркнул, но, заметив воодушевленные глаза подопечного, снисходительно кивнул Афанасьев. – Ладно, неси свою доску. Сам сказал под другим углом посмотреть.

– Да, сэр!

– Тебе язык с мылом начистить?

– Нет. Простите, товарищ капитан! Я мигом, вы и заметить не успеете, что меня нет! – Шурик торопливо выскользнул из кабинета, решив не дожидаться, пока начальник передумает.

– Тьфу! Дожили! «Сэр»! – усмехнулся Роман, качнув головой. – Насмотрятся фильмов, а потом в полицию идут картинки расклеивать! Промоутеры недоделанные!

Шурик не заставил себя ждать, притащив из соседнего кабинета белую доску с разноцветными магнитиками. Невзирая на строгий взгляд начальства, быстрехонько раскидал фотографии, черным маркером нарисовал стрелочки.

– Готово! – Довольный собой, помощник изо всех сил старался спрятать пробивающуюся улыбку. – Теперь точно ничего не упустим.

– В копы метишь? Что ж, рассказывай, что видишь, – недоверчиво разрешил Афанасьев, пройдясь взглядом по доске и стараясь разобрать, что наворотил непутевый подопечный.

– Похищения начались пятнадцать лет назад. Первая была Божена, наша Одинцова. Дальше Анастасия, Катя и Люся вместе, сейчас Ника и Вика. Разница в похищении пять лет. У всех детей в анамнезе хорея Гентингтона, кроме Тарасовой. Но девочку и так оставили, – задумчиво произнес парнишка. – К моменту первого похищения Макарову было 20 лет. Как я уже говорил, в этом возрасте, по статистике, начинают совершать первые преступления. К тому же мы нашли куклу в его палате, да и алиби из-за побега под сомнением.

– Да, Шурик, ты гений! Только для этого доска не нужна, – усмехнулся Афанасьев. – Без этих новомодных штучек давно установлено.

– Подождите, Роман Михайлович, – не отрываясь, ответил лейтенант, проводя стрелочку от фотографии к фотографии. – У Кириллова была любовница, как мы знаем, это Одинцова. Похищенная 15 лет назад Божена. Девушке сейчас 22 года. Если предположить… Вполне может быть. По возрасту сходится.

– Так и продолжишь загадками говорить? – приподнял бровь начальник.

– Наша утопленница.

– Что наша утопленница?

– Ну, возраст, личность неустановленная. Как мы предполагаем, наша Джейн Доу была любовницей Макарова, так?

– Так.

– Что, если схема с похищением Вики и Ники используется не первый раз? Понимаете, к чему я веду? Вы сами сказали, что с этой девушкой что-то нечисто! Ну же, Роман Михайлович!

– Шурик, у нас в участке должность гадалки не предусмотрена. Не тяни кота за хвост, мне Макарова с его загадками хватало, или заменить решил? Палата пустует, хозяина дождаться не может, – пошутил начальник, разглядывая фотографии. – Хочешь сказать, что наша утопленница может быть таким же похищенным ребенком?

– Разумеется! Если детей похищают с периодичностью в пять лет, то девушке как раз должно было быть приблизительно двадцать два года.

– Притянуто за уши, но… Версия имеет место быть, – ответил Афанасьев, вешая портрет утопленницы рядом с детьми. – Наша неизвестная могла быть одной из жертв. В этом случае Макаров отпадает. На момент предположительного похищения он был совсем пацаном. Пятнадцать лет, еще парты давил. В этом случае нашему преступнику сейчас должно быть больше сорока – сорока пяти лет.

– С учетом выбора жертв и заболевания это может быть человек с медицинским образованием. Да и вряд ли студент, старше. Человек с опытом, профессор или ученый. Хореей Гентингтона занимаются неврологи. Вполне может быть практикующий врач.

– Возраст похитителя пятьдесят-шестьдесят лет, – кивнул следак, усмехнувшись. – А ты молодец, недооценил. Из тебя выйдет отличный следователь.

– Спасибо, Роман Михайлович. Говорил же, доска может быть полезной! – заулыбался довольный собой Шурик, деловито скрестив руки.

– Не зазнавайся, – покачал головой Роман, набирая номер судмедэксперта. – Привет, Алина. Я зайду? Важное дело.

– Опять ты со своими делами, Афанасьев, – раздался женский голос в трубке. – Ты еще со мной за прошлый раз не расплатился. Через полчаса в морге буду, сейчас на вызове.

– Алин, ты же меня знаешь, приеду с конфетами, чаю попьем.

– Лучше с бутербродами, с самого утра ничего не ела. Через полчаса, не опаздывай. Чмоки-чмоки!

Афанасьев улыбнулся одними уголками губ, сбрасывая звонок. Шурик понятливо хмыкнул, всем своим несуразным видом давая понять, что прочитал начальника и прекрасно знает, о чем тот думает.

– Чего лыбишься, в магазин дуй. Десять минут у тебя, – недовольно фыркнул следователь. – И доску свою забери, коллеги на смех поднимут.

– Товарищ капитан, – простонал парнишка, с обидой осматривая свое творчество. – Доска же помогла, может, оставим…

– Из окна выкину, если не уберешь из моего кабинета!

– Понял, понял, не надо из окна. Подарок все же, к тому же не наш, – вздохнул лейтенант, убирая фотографии. Потом остановился в дверях, деловито взглянув на начальство. – А конфеты с коньяком брать?

– Ишь чего удумал! С орехами. А ну брысь отсюда!

Афанасьев зашел в морг и остановился возле кабинета старшего судмедэксперта. Он посмотрел на часы, понимая, что опять опоздал. Все Шурик виноват, двадцать минут по магазину шастал. В супермаркет поплелся, нет чтобы в местный ларек на углу заскочить! Зато список продуктов внушительный, постарался. Даже неудобно перед коллегой, не на свидание ведь собрался.

– Алина, можно? – заглянул он, зачем-то приглаживая волосы.

– Заходи, чайник десять минут назад вскипел, – ответила она. – Бутерброды принес? – Афанасьев молча поставил пакет на стол. – Что за дело? Утопленница твоя?

– Откуда знаешь? – удивился Роман.

– Какие еще у тебя дела могут быть, Афанасьев? Сразу поняла, что ты от меня не отстанешь, как только в вашем расследовании всплыл неопознанный труп пятилетней давности. Все ждала, пока наберешь, – хмыкнула Алина, разбирая пакет. – Но сначала поедим. Умираю с голода. Конфеты «вишня с коньяком»? Вечер намечается томным, – рассмеялась она. – Давай садись, сейчас приготовим.

– Ну Шурик, получит у меня, – пробубнил Афанасьев себе под нос.

– Значит, младшего лейтенанта в магазин отправил? – поддела судмедэксперт, нарезая скальпелем идеально ровные кусочки колбасы.

– Лейтенант уже, – довольно поправил Роман. – Способный паренек, далеко пойдет.

– Как быстро растут чужие дети, – Алина покачала ярко-розовой головой, подкладывая ему бутерброд. – Давай рассказывай, зачем черт старого принес в мое царство мертвых? Ладно, шучу. Посмотрела я твое дело. На первый взгляд ничего интересного нет. Рефлекторный тип утопления, называется также синкопальный. Обусловлен одновременным прекращением дыхательной и сердечной функции при внезапном попадании человека в экстремальные условия. Этот тип утопления может развиться при воздействии воды, низких температур на рецепторный аппарат кожных покровов, гортани, глотки. Что не противоречит версии следствия. Неизвестная упала в реку. Осень, холодно, вывод сам напрашивается. Следы борьбы в отчете не указаны, как и синяки на теле. Видимых причин полагать, что это убийство, не было. Рефлекторный тип наблюдается в среднем в десяти процентах всех случаев утопления. Не самый распространенный, но тем не менее.

– Значит, ничего, – вздохнул Афанасьев, доедая бутерброд.

– Чем ты слушаешь, я же сказала в самом начале: на первый взгляд, – озорно хмыкнула Алина. – Причина смерти подогнана под версию следствия. Видишь ли, в чем дело. Рефлекторный тип утопления возможен не только при воздействии низких температур, но и при сильном испуге. Особенно это распространено у молодых эмоциональных женщин.

– Любой мог испугаться. Сложно сохранять спокойствие, падая в ледяную воду.

– Разумеется, судмедэксперт, проводивший вскрытие, тоже так решил, но материал на анализ все же отправил. В легких вода пресная, хлорированная, из-под крана. Девушка уже была мертва, когда попала в реку. Среда не совпадает. Это убийство, Афанасьев. А вот радоваться этому или нет, решать тебе.

– Почему на это не обратили внимания? Сизов, твою налево! Та еще гниль…

– Это не ко мне вопрос. Могу только предположить. Результаты анализов пришли, когда дело уже было закрыто. Девушку никто не искал, личность не установили. Висяки никому не нужны. Еще бутерброд?

– Нет, спасибо, – мотнул головой Роман. – Значит, убийство… Необходимо разрешение на эксгумацию, я оформлю бумаги. Но умоляю, вскрытие проведешь сама.

– С этим проблемка. Утопленницу не хоронили, ее кремировали. Приказ поступил сверху. Без тела и только на основании проб воды дело не возобновить. Мало ли что в наших реках плавает, все можно списать на сливы канализации. Где наша красавица попала в воду – доподлинно неизвестно, рядом могла находиться труба. Чисто теоретически такой вариант возможен, практически – нет. В таком случае она должна была утонуть именно в этой самой трубе. Так что повесить очередное вскрытие трупа на меня у тебя не выйдет, извиняй.

– Вот же нелегкая, – пробубнил Афанасьев. – Есть какой-то вариант, как можно узнать, было ли у девушки генетическое заболевание? Может быть, остался какой-то биоматериал. У вас же должны храниться образцы. Очень нужно, Алина, выручай.

– По закону образцы хранятся год. Но если очень повезет… В нашей работе бывают случаи, когда их забывают утилизировать. Я постараюсь узнать, но обещать ничего не могу.

– Алинка, ты моя умница, – улыбнулся следак, потянувшись еще за одним бутербродом.

– Знаю, Афанасьев, – рассмеялась судмедэксперт, встряхнув розовой копной. – А ты мой вечный должник. Угораздило по молодости дело с тобой вести!

Глава 26

Страна оз

После уютной квартиры в гостиницу возвращаться совершенно не хочется. Глупая мысль промелькнула переехать наглым образом домой, пока жены нет. Хорошая еда, кровать, ванна. Но нет. Мельник в покое не оставит. Стоит только представить ее на Аленкиной кухне или в спальне – в дрожь бросает. К тому же Афанасьев – опытный следак. Думаю, после моего побега он первым делом бросился сюда. Несуразица выходит. Сам себя веду как преступник, прячусь, ворую симки у ребенка. И что после этого всего окружающие думать должны? Все глубже и глубже зарываюсь. Как потом выкарабкиваться? Проблем не оберешься, и это еще при положительном исходе. Если в живых останусь, в чем уверенность с каждым днем тает, как снег на ладонях.

Да, действительно снег… Первый снег, в этом году слишком рано. Языком, как в детстве, ловлю. Я люблю зиму, особенно первые деньки, когда деревья покрываются серебром, а замерзшая трава хрустит под ногами. Красиво, в чем-то сказочно. Не то, что потом наступает. Грязь, слякоть, реагенты под ногами, так что обуви на один сезон с трудом хватает. Но сейчас как-то неправильно это. Деревья еще желтые стоят, листва не везде опала. Пять лет назад в это время погода была теплее. В каких условиях эти твари содержат Нику, остается лишь предполагать. Такая погода особенно опасна для ребенка. Простуда скосить может, разумеется, если она все еще человек… Мы уже потратили слишком много времени и продолжаем тратить. Остается только надеяться на лучшее. Что ж, у нас всегда так: Contra spem spero – без надежды надеюсь.

– Где тебя носит?! Ты должен был оставаться в отеле. Какого черта, Макаров? – А я едва дверь в номер успел открыть. Забавно, жена за всю нашу совместную жизнь ни одного скандала мне не устроила. Обижалась, да, злилась, бывало. Но чтобы разбор полетов, не было такого. И что эта девчонка себе позволяет? – К Аленке своей ненаглядной опять бегал? Приласкала на этот раз?

– Тебя не касается, – огрызаюсь. Я и забыл, что она не знает, что Алена из города уехала. Пусть так и остается. Непонятно, какую игру ведет эта женщина. Чем моя семья дальше от всего этого кошмара, тем лучше для них и меня.

– Ошибаешься, Макаров. Пока мы вместе…

– Мы работаем вместе. Вынужденно, – перебиваю я, крепко хватая ее за руку. Это существо выводит из равновесия, злит. Нет, бесит… Не знаю, сколько еще продержусь. Не могу и пяти минут спокойно находиться с ней в одном помещении. – Мы не вместе, раз и навсегда уясни это! Поняла меня?!

– Ты себя убеждаешь или меня? – Улыбается своей ехидной улыбкой. Нарочно выводит. Провоцирует. – Ты же меня хочешь, Макаров. Я вижу, как ты на меня смотришь. С самого первого дня…

Убью! Голыми руками придушу. Господи прости! У всего есть предел, мой она уже не раз преодолела. Набрасываюсь на нее, как хищник, к стене прижимаю. Руки у нее на шее. На этот раз не отвертится. Со стороны должно быть забавно, эта поза входит у нас в привычку.

– Давай, Макаров. Как можно быть таким нерешительным? На этот раз опять струсишь? Я могу помочь… – Обхватывает ладонями мои руки, сама сжимает. Зелеными глазами смотрит, не моргнула ни разу. Красивая, черт возьми! – Стоит только попросить, Макаров. Я все сделаю за тебя… Или ты даже этого не можешь?

Сам не знаю, как так вышло. Целую, вместо того чтобы душить. Впрочем, не совсем так. В губы впиваюсь. Ярость, страсть, похоть… Все инстинкты обнажены, одежду с этой бестии готов содрать. Стоп, хватит! Как же можно быть таким идиотом? Резкий шаг назад. Удар по стене. Руку до крови разбил, но полегчало. Лучше так, по-другому я бы себе не простил.

– Хорошо целуешься, Макаров, – добивает брюнетка. Удар ниже пояса. – В ванной аптечка. Могу пойти с тобой, если хочешь.

– К черту иди. – Опустошенный голос, даже не признал сперва за свой. Эта тварь высосала все силы. Может быть, они так питаются? Ни разу не видел, чтобы она что-то ела, кроме моего бутерброда с чесноком. Но там выбора у нее особо не оставалось, сама догадалась, что это проверка. – Вот же идиот слабохарактерный. Что я вообще творю? – Хороший вопрос своему отражению в зеркале. Правильный. Жаль, что ответа нет. Рационально объяснять такое поведение мозг отказывается. – Соберись, тряпка. Маленькая девочка сейчас неизвестно где и с кем. Ей страшно, так же как было Люсе. Нужно взять себя в руки. Мы найдем ребенка живым, и эта… дрянь навсегда исчезнет из моей жизни!

– Эй, Макаров, ты еще там долго собираешься причитать? – напомнила о себе Мельник, дергает за ручку. Хорошо, что на замок закрыл. Ее мне только в этом замкнутом пространстве не хватало! – У тебя пять минут, потом я ухожу! И можешь больше не соблазнять меня своими поцелуями. У нас с тобой все равно ничего не получится. Мой отец всегда говорил, что не стоит заводить романы с гениями и дураками, проблемы одни и те же!

Ну что ж, и на этом спасибо. Улыбка сама с губ срывается. Неужели она решила меня поддержать? Колкость в ее неповторимом стиле, но на этот раз не для того, чтобы влезть под кожу. Скорее, помощь. Немного странная, своеобразная. Не каждый поймет. Но чего еще ожидать от дионеи, ворующей чужих детей? Она превзошла саму себя, или это я пытаюсь видеть в ней хоть что-то хорошее, ищу оправдание монстру. В любом случае, помогло. Даже крупица нестандартного юмора способна разбавить самое поганое состояние, привнести в него капельку света.

Теперь рука… С аптечкой Мельник преувеличила. С десяток пластырей, бинты и бутылка с перекисью. На пару ссадин самое то. Даже перевязывать не пришлось, куска медицинской ленты хватило.

– Смотри, управился даже быстрее пяти минут. Признайся, Макаров, ты боишься меня потерять. Одному, должно быть, совсем страшно. Привык, что дочь всегда рядом. – А ведь только предположил, что в ней еще осталось что-то человеческое… Рушит надежды, стоит только выйти. Мне так даже легче. В конечном итоге я не собираюсь оставлять ни одну из этих тварей в живых. Ей это знать пока необязательно. – Надеюсь, теперь мы можем заняться делом?

– Не сомневайся, – отрезаю я. – Нам нужно снаряжение, мы спускаемся в канализацию.

– Отлично, – захлопала в ладоши. Странная реакция, ее юношеская непосредственность вперемешку с инфантилизмом напрямую противоречат образу дерзкой, роковой красотки. – Через час возле детской площадки в березовой роще. Мне нужно переодеться, а ты пока заскочи в гараж. Там есть все необходимое. И не вздумай опоздать. Не переношу непунктуальных людей. Прежде ты таким не был.

– Все меняется, прежде я представить не мог, что красивая девушка вроде тебя может оказаться настоящим чудовищем. – Пытаюсь оставить последнее слово за собой, но не выходит.

– О, Макаров, как чудесно! Я всегда знала, что ты считаешь меня очень привлекательной, обаятельной и сексуальной, – язвит в ответ. – Но, увы, лесть не спасет. У тебя ровно час, ни минутой больше!

В гараже действительно есть все для неожиданной экскурсии в подземный мир Москвы, включая еще не распечатанные батарейки для фонарика. Неудивительно, я уже спускался вниз, да и, судя по обилию вещей, потратился довольно знатно. Сейчас это мне на руку. Денег осталось не так много, клянчить у жены еще совесть не позволит. Эти-то брать был не готов, а сейчас не представляю, как бы справился без них. Долги – не так страшно. Мы даже ипотеку умудрились раньше срока закрыть. Расплачусь, когда все это закончится, главное – вернуться. Не хотелось бы остаться в памяти Алены тунеядцем, негодяем и подлецом, ворующим сим-карты у мелюзги.

Кажется, готов. Пришлось взять только самое необходимое: веревка, карта, фонарь и ломик. Было еще с десяток различных приблуд, но все в спортивный рюкзак не поместилось, походный брать побоялся, слишком приметно. Понадеемся на святое нашенское авось.

На часах половина седьмого. Вовремя пришел. Еще меня чихвостила, а сама опаздывает. Пятнадцать минут назад должна была объявиться. Впрочем, чему я так удивляюсь? Понятие «женская пунктуальность» имеет весьма размытые границы. Со школы себя так не чувствовал. Стоишь на морозе с рюкзаком на спине, девчонку ждешь. Вот только вместо кино – канализация, а самую красивую одноклассницу дионея подменяет.

Спустя почти полчаса ожидания начинаю нервничать. Хотела бы проучить, четверти часа было бы достаточно. Причина другая. Мельник все же работает в участке, не смогла уйти или где-то прокололась? Нет, вряд ли, актриса из нее отменная. Свои? Она пошла против стаи уже не первый раз. Ничем хорошим в большинстве это не закончится. Вот же… Совсем крыша поехала. Кажется, я за нее переживаю.

– Эй. – Из-за дерева выглядывает. Признаться, выдохнул. Двойственные ощущения, она враг. Сам не раз грозился убить, почему тогда меня волнует ее судьба? – Совсем страх потерял? Забыл, ты в розыске? Афанасьев поставил на всех выходах патрульных, а ты на аллее под камерами ошиваешься!

– Лучший способ спрятаться – оставаться на самом видном месте, – пожимаю плечами я. Блеф, просчитался, не подумал о рисках. Ей знать не обязательно.

– Здесь спускаться легкомысленно. Возле набережной есть люк, как раз за общественным туалетом. Там на нас никто не обратит внимания, – отвечает она, скрестив руки на груди. – Макаров, хватит на меня пялиться. – Стыдоба! Действительно, как мальчишка, пялюсь! Да что со мной не так? Она тоже хороша. Вырядилась, как в клуб. Черные кожаные штаны в облипку, куртка-косуха, распахнутая на груди, и ботфорты с массивными бляхами. – Тебе платок одолжить? Слюни подотрешь.

– Куртка понравилась. Со школьной парты о такой мечтал. Байкера по дороге ограбила? Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл. – Ничего умнее не придумал. Самого от себя воротит. Эти твари точно выделяют токсин, иначе объяснить это безумие не выходит. – Общественный туалет, так общественный туалет. Идем.

Усмехается, хорошо еще, что промолчать решила – и без ее едких уколов тошно.

За уличным сортиром действительно люк, народу нет. Стороной обходят, запах такой, что глаза щиплет. Удачное место выбрала, остается вскрыть. Крышка тяжелая, ломик пригодится, не зря в рюкзак вместо альпинистской страховки запихал. После десяти минут усилий поддается. Готово. Мельник в ладоши похлопала, иронизирует, гадюка. Сама палец о палец не ударила, в сторонке стоит, руки пачкать не захотела.

Запах… Тухлятина, фекалии и отходы. От такого амбре нос заложило. Меня сейчас вырвет! Неужели мы действительно туда полезем? Готов рассмотреть другой план. Но нет. Брюнетка выбора не оставляет, спускается. Бывалая, явно не первая ее вылазка. Я предполагал, что дионеи передвигаются под городом, и был прав. Аромат не смутил, как и заплесневелые ржавые ступени. Медленное самоубийство. Легче перечислить то, чем здесь нельзя заразиться.

– Так ты идешь? – хмыкает она, снизу наверх смотрит. – Здесь крыса дохлая, не наступи. – Угораздило же связаться. Никогда не считал себя чрезмерно брезгливым. Но это… Верх моих возможностей. Не хочу туда идти. – Макаров, чтоб тебя! Ты уже здесь был прежде, хватит строить из себя чистоплюя. Или думаешь, что дорога в логово чудовищ вымощена желтым кирпичом? Мы не в стране Оз. Твоя дочь так не капризничала, неужели смелость у нее от мамы?

Тварь. Вот же тварь.

Глава 27

Запах

Который час по канализации бродим, и все впустую. Мельник нисколько не помогает, позади плетется, подтрунивает. Знает дорогу, но молчит. Не понимаю этих игр. Хочет, чтобы я вспомнил? Все одинаковое. Воды по колено, запах, грязь, антисанитария. Как здесь можно в чем-то разобраться? Одежда промокла, вонь такая, что уже не отстирается, легче сжечь. А я надеялся подольше в обновке, позаимствованной у Вячеслава, походить. Вот почему не хватило ума переодеться? Надо было додуматься во всем свежем в коллектор спускаться! Устал, сил нет. Карта довольно подробная, по отметке идем. Но здесь таких отметок пять, мы все еще первую исследуем. Из каких таких соображений я их отмечал? Сейчас не вспомню. Месяца не хватит, чтобы проверить каждую из них. Как и здоровья. Знобит, спину ломит, ноги. Этой твари все нипочем, бодрая, улыбается, шуточки свои дурацкие без надобности отпускает.

– Подсказать не хочешь? – Не первый раз с такой просьбой обращаюсь, только плечами пожимает. Какой мне от нее толк? – Мы уже несколько часов здесь! Пустая трата времени!

– Ты сам выбрал это направление, – безразлично отвечает.

– Ты особо не возражала, – злюсь. Она действительно не возражала, как и не принимала никакого участия в обсуждении. Мы пошли наугад. Вероятность двадцать процентов. Выбор был за мной, и, похоже, я не угадал. – Хватит водить меня за нос! Для чего все это? Так мы никогда не найдем ребенка! Ты знаешь дорогу, не смей отрицать!

– Как и ты, – отвечает она. В глаза смотрит, уверена в том, что говорит, не переубедить. – Ты хочешь получить ответы, для этого тебе нужно вспомнить. Иначе не выйдет.

– Вот что ты ко мне прицепилась?! Не могу я вспомнить! За пять лет не смог, чего ты сейчас от меня ждешь? – Опускаюсь на корточки возле стены. Как же здесь холодно! Невыносимо. Зубы стучат, пальцы рук посинели. Еще пару часов – и к делам Афанасьева еще один труп добавится. Мужчина, тридцать пять лет, причина смерти – переохлаждение. Замерз в сточной канаве. Не такое будущее мне пророчили. Люси сейчас не хватает, она бы помогла найти дорогу…

– Привык, что всю работу за тебя дочь выполняет? Она указала тебе на хлебные крошки, детскую площадку, девочек. Даже стену в кафе, за которой была Вика, нашел не ты сам, – ухмыляется бестия. – Ты умный мужик, Макаров. Гений. А заставляешь работать ребенка. Не стыдно? В этот раз так не выйдет. Ты должен все вспомнить! Это самое главное, пойми ты уже наконец!

– Рот закрой, – огрызаюсь я. Эта женщина уже не в первый раз отвечает на незаданный вопрос. Прямо телепат. Только этого сейчас не хватало. Знал же, что нельзя иметь дел с монстрами. – Давно читаешь мои мысли?

– Ты как открытая книга, Макаров, мне необязательно лезть к тебе в голову, – бросает она. – Или тебе для того, чтобы работать, нужен ребенок? Есть на примете один, Вика Тарасова. Кажется, на последней встрече вы нашли общий язык.

– Совсем спятила? Ребенка сюда предлагаешь притащить? Даже не думай, я тебя к этой девочке за километр не подпущу!

– Она была здесь и знает дорогу, – не унимается Мельник. – Ты хочешь получить ответы или нет?

– Не так. К тому же она ничего не помнит, – мотаю головой я. Не хватало еще малышку впутывать. Нельзя рисковать жизнью одного ребенка ради спасения другого. – Идем, там выход.

– Теперь ты у нас в экстрасенсы записался? – усмехается.

– Карта. За поворотом магистраль заканчивается, слив. Выйдем там. На сегодня мы закончили.

Ноги до «ЖюльВерна» еле донесли, и как только администратор нас в таком виде пропустила? Случайные прохожие и те шарахались, за парочку бомжей принимали. Видок не самый достойный, не говоря о запахе…

В душе минут тридцать просидел, не меньше, весь флакон геля извел. Мог бы и джакузи занять, но лучше держаться подальше от этой особы. Душевая кабина не из самых удобных, зато на замок закрывается. Какое-никакое личное пространство. Сил совсем не осталось, спать хочу. На мокром кафеле готов вырубиться. Организм спасибо не скажет, тело и без того ломит, в горле першит. Простыл. Под одеяло нужно, согреться.

На кровати Мельник разлеглась. Уснула или придуривается? Дыхание ровное, замедленное, зрачки под веками двигаются, выходит, спит. Не знал, что этим существам свойственны человеческие потребности. Впрочем, что я о них знаю? Ничего. Стоит расспросить, если удосужится ответить. Завтра займусь, а сейчас нужно отдохнуть. Выбор небольшой, кровать или пол. Плевать, рядом лягу. Не маленькие, за место под одеялом не подеремся. К тому же она точно не то существо, ради которого я должен жертвовать своим комфортом.

Будильник… Не помню, чтобы ставил его, значит, дионея позаботилась. Тяжелое утро. Голова раскалывается, знобит, дышать невозможно, нос заложило. Температура. Градусник сейчас бы не помешал, как и парочка таблеток. Док бы мигом вылечил, он хоть и психиатр, но с медициной на короткой ноге, хороший врач, опытный. Сколько помню – ни разу в отделении карантина не было, даже во время гриппа все здоровые ходили.

Нужно вставать, времени нет разлеживаться. Сегодня последний день оплаченного номера, придется съезжать. И так все деньги спустил, не потяну еще парочку дней.

Милы нет. Так даже лучше. Вчера она подала дельную мысль: Вика Тарасова. Эта девочка действительно может что-то знать. Целесообразно с ней поговорить. Вот только как это провернуть? Частная клиника, полицейские дежурят, да и мать всегда на страже, ребенка больше чем на десять минут не оставляет. Не самое удачное место для человека в розыске. Но… Если прикинуть варианты, риск оправдан. Не хуже плана заново лезть в канализацию без дополнительных подсказок. Мы потратили двенадцать часов бездумных хождений на самый короткий маршрут, сколько займут остальные, неизвестно. Значит, решено. Придется навестить малышку, к тому же я обещал ей мороженое.

Добраться получилось за сорок минут. На входе патрульных нет, следак даже подумать не мог, что я решусь сунуться к девочке. Зря. Поведение психически больных людей сложно поддается объяснению, стоило брать во внимание самые необычные решения. И все же, идти через главный вход слишком рискованно. Администратор, охрана. Предполагаю, что моя распечатанная физиономия у них на видном месте. Остается вход для неотложек. Жаль, клиника не государственная, там бы точно никто не заметил.

Удача. Судьба ко мне благосклонна, поощряет незаконное проникновение, варианты подкидывает. Так и поверить недолго в предназначение и избранность. Если серьезно, мне действительно повезло. Карета «Скорой помощи», двери открыты. Рядом ни души, еще и мужской медицинский костюм. Не первой свежести, пятна, на штанине кровь засохшая, но размер подходящий. Вору все впору, за санитара вполне сойду. Младший медицинский персонал не все в лицо знают, меняются часто, текучка даже в частных клиниках.

Как и предполагалось, на нужный этаж пробрался без проблем. У двери рядовой, мать с дочерью в палате, по голосам слышно. Просто так не зайти. Придется ждать, пока уйдет. Что же, значит, займемся прямыми обязанностями, у служивого вопросов не должно остаться. Будем мыть пол. Благо в любом туалете можно найти ведро и швабру с тряпками. Их редко в подсобные помещения убирают, лишняя морока.

По второму кругу уже этаж протираю, мамаша никак не выходит. Если еще раз с тряпкой возле полицейского пройду, вопросы возникнут.

– Елизавета Максимовна, – открывает двери медсестричка, к Тарасовой обращается. Моя спасительница. Что бы я без нее делал! – Подойдите к заведующей. Нужно подписать документы о выписке.

– Да, я уже иду. Вика, слезь с окна, я ненадолго, – отзывается из палаты женский голос.

Отлично, путь свободен. Рядовой внимания не обратил, тот же парнишка, что и в прошлый раз. Ничему жизнь не научила. Занят всем чем угодно, главное не своей работой. Мне на руку.

– Солнышко, привет, – захожу с ведром в палату. Девочка оборачивается, улыбается. Обрадовалась. Хорошо, что мороженку прикупить не забыл, но с этим загвоздка, не учел температурного режима… – Я тебе кое-что обещал, но это кое-что немного… – достаю завязанный целлофановый пакет с непонятным месивом из кармана. На пол капает. Нужно как-то выкручиваться. – Растаяло… Простишь на первый раз?

– Здравствуйте, дядя Гриша, на первый раз прощаю, – серьезно отвечает ребенок. – Меня сегодня выписывают, папа обещал целый торт из мороженого купить. Родители готовят для меня сюрприз, думают, я не догадываюсь. А я давно уже поняла. Будут все мои одноклассники! Ты тоже ко мне на праздник?

– Нет, Викусь, прости, я здесь по другому поводу. – Не хочется портить ребенку настроение, зря пришел. Девчушка сегодня домой едет, встретится со всеми родственниками, подружками. После того, что она пережила, ей все еще удается улыбаться. Она заслужила один день настоящего праздника. – Я, наверное…

– Дядя Гриша, ты здесь из-за Ники? Мама с папой не говорят со мной об этом, врут, что все хорошо, – опускает глаза девчушка. – Но я знаю, что нет. Ника все еще не вернулась домой и не вернется…

– Почему ты так думаешь?

– Медсестры в холле говорили, я слышала, – отвечает она, закусывая губы. – Ника не вернется домой, потому что умерла, да?

– Мы этого не знаем, но я не стану скрывать. Такой вариант возможен. Но нужно всегда надеяться на лучшее, поэтому твои родителя говорят, что все хорошо. Они не хотят тебя обмануть и действительно верят. Они тебя очень любят и поэтому оберегают, не хотят, чтобы ты плакала. – Вика внимательно слушает, все понимает. – Солнце, я пришел, чтобы еще раз попросить тебя о помощи. И у меня очень мало времени, и если твоя мама меня здесь застукает, мне очень сильно влетит от того громадного дядьки-следователя…

– Поэтому ты с ведром и шваброй? – спрашивает, улыбнулась. Киваю, умная девчушка, все лучше взрослых понимает. – Хорошо, я помогу. Но в следующий раз мороженка должна быть нерастаявшей! Договорились?

– Договорились, – пожимаю маленькую ручонку. Со временем я действительно не соврал, стоит только матери появиться в палате, я влип. Нужно переходить к самому важному. – Викусь, ты что-то вспомнила о том дне? Вы спустились в канализацию, так?

– Я не помню, но там плохо пахло. Очень плохо. У деда домик есть, в деревне. И у него туалет на улице, представляешь?! Такой же запах как там.

– У моей бабки был такой же туалет, всегда вонько было. Бе… – Она смеется. Дети, они такие дети, от взрослых того же самого ждут. Иногда стоит быть намного проще. – Солнце, я бы не стал просить об этом, но без тебя я совсем беспомощный котенок. Ничего не выходит, как бы ни старался. – Девчушка кивает. Догадывается, боится, но не может не помочь подруге, настоящий маленький герой растет. – Я хочу, чтобы ты постаралась вернуться в тот самый день. Тебе ничего не угрожает, и бояться совсем нечего. Мы в палате, здесь куча медсестер, врачей. Твоя мама и дяденька полицейский за дверью. Все, что ты увидишь или почувствуешь, это только воспоминания. Сделаешь для меня? Ты можешь отказаться, никто тебя за это не осудит.

– Что нужно делать? – уверенно спрашивает. Если бы сейчас рядом находились ее родители, упрятали бы меня надолго… Без права на досрочное освобождение.

– Для начала возьми меня за руку и закрой глазки. – За ладонь берет, в позу лотоса уселась. Пальчики влажные, холодные. Жутко. Самому не по себе. – Сосредоточься на запахе. Противный вонючий запах, как у деда в туалете. Сыро, темно… – сжимает руку, методика действенная. Вот только с детьми применяют с особой осторожностью, можно нанести травму. Гадом себя последним чувствую. Провернул бы я со своей дочерью такой трюк? Близко бы такого психа к своему ребенку не подпустил. – Вика, если очень страшно, ты можешь просто открыть глаза, и сразу все закончится. – Головой мотнула, готова продолжать. И откуда в этой девчушке столько силы духа? – Тебе холодно, страшно, хочешь плакать…

– Я не плакала, – отвечает. – И Ника не плакала. Сначала. Там темно и скользко, мы долго идем, я устала. А потом вода. Водопад! Я слышу водопад.

– Ты что-то видишь? – уточняю. Головой мотает. Нервничает, коготками в кожу до крови впивается. Ничего. Главное, чтобы себя не поцарапала.

– Мы останавливаемся, там тепло и сухо. Но хочется пить. А еще… Дяденька. Там был дяденька. Он ругался, громко. Папа так по телефону на своего помощника кричит. Страшно, Ника заревела, и я тоже. А потом нам дали воды, и я уснула. Больше ничего не помню.

– Я знаю, малышка, как это сложно, но, может быть, было что-то еще, до того, как ты заснула? Звуки, запахи…

– Рельсы. До того, как стало тепло, мы куда-то поднялись и шли по рельсам. А еще поезд, звук поезда.

– Ты большая умница и очень много мне рассказала. Открывай глазки. – Хватит ребенка мучить. Я уже получил все, что нужно. Она даже не представляет, как сильно помогла.

– Дядя Гриша, ты ее найдешь? – спрашивает малышка. За дверью голос Елизаветы Максимовны. Кажется, влип… Слишком долгий вышел разговор. – Это мама! Прячься под кроватью! Я ее уведу и дяденьку полицейского тоже. Он везде за нами ходит. Сможешь уйти. И, пожалуйста, найди Нику, ладно?

– Я все для этого сделаю, обещаю. Спасибо.

– Спасибо языком не полижешь, банановое, с шоколадным топингом, не забудь, – деловито отвечает, прикрывая меня одеялом, как только под кровать забрался. – Мама, мамочка! Там на улице клоун. Пойдем посмотрим, пожалуйста, пойдем посмотрим, вдруг он уйдет!

– Милая, какой клоун?

– Он детям шарики раздает. Мамочка, пойдем быстрее, а то он уйдет! Ну пожалуйста… – Готова расплакаться, ей в фильмах сниматься, талантливая актриса. – Я так давно на улице не была, ну пожалуйста, хотя бы на минуточку… Это же шарики! Пожалуйста, пожалуйста… Вдруг мы не успеем.

– Хорошо, – вздыхает Елизавета Максимовна. – Но только ненадолго, к тебе сегодня должен еще доктор зайти, и после этого мы сможем поехать домой.

– Мы на минуточку, честно-честно, – соглашается на любые условия, за руку мать из палаты вытаскивает. Маленькое чудо!

Глава 28

Учительница

Гараж. Мельник найдет, записки ей в отеле не оставил. Сама с утра пораньше смылась. Градусы на обогревателе добавил, знобит. Голос осип. Стоило зайти в аптеку, жаропонижающего взять, как бы к ночи с ног не свалиться. Девчушка помогла. Она слышала звук водопада. Падающая вода. Очистное сооружение – на одном из участков отмечено! Загвоздка в другом. Ветка метро действительно проходит рядом, только соединения нет. Объяснить звук поезда еще можно, и на поверхности их слышно, но Вика сказала, что они шли по рельсам… В голове не укладывается. Проходов на карте нет. Как они туда попали? Сомнения остаются, но выбор небольшой. Другие ветки под описание не подходят. Разумеется, если я изначально указал на карте верное направление…

Стучат. Нашла, значит. Не сомневался.

– Хреново выглядишь, – открывает двери, подходит, дотрагивается до лба. – Ого, тридцать девять, не меньше. Тебе бы в больничку показаться.

– Там я уже был, – усмехаюсь. – Разговаривал с Викой. У нас есть направление.

– Да тебя можно поздравить! Эксплуатация детей запрещена законом Российской Федерации.

– А похищение и убийство – уголовным кодексом, – нервно отвечаю. Мне по состоянию здоровья теплая постель и горячий чай с малиновым вареньем полагаются, а вместо этого в канализацию опять тащиться. Хорошо, что сапоги резиновые отыскал. Кроссовки все еще с ночи не просохли. – Ника жива? У нас есть шанс спасти ребенка?

– Я не знаю, Макаров, – отвечает. И почему-то сейчас я ей верю. Глаза опустила, неужели ей жаль девочку?

– Что с тобой произошло? Как ты попала к ним? – Молчит. В который раз в закрытую дверь ломлюсь. Без результатов. Вопрос в другом: она не может ответить или не хочет? – Ты уже дважды пошла против своих. Что будет, когда они узнают?

– Сам как думаешь? – пристально смотрит. – За предательство не прощают. Ты у нас гений, догадаешься.

– Они тебя убьют, – отвечаю. Усмехается, но на этот раз как-то неестественно. Хочет казаться железной, эмоции прячет. Эта девушка знает, на что идет. Смирилась со своей судьбой. – Если все получится… ты сможешь уйти. – Что я несу. Люську готов убить, а эту тварь – нет? Почему я чувствую свою вину перед ней? – Я не сдам тебя и не трону. У тебя неплохо выходит играть роль человека, найдешь себе место в жизни.

– Благородно. Не слишком для той, кто отнял у тебя дочь? – В лоб спрашивает. Не знаю, что ответить. Сам объяснения найти не могу. – Расслабься, Макаров, тебе не придется делать этот выбор. Все уже давно решено. Нам пора.

– Дай мне время до вечера, – отвечаю. Если я выбрал верное направление и мы найдем логово, не уверен, что вернусь. Нет, я не цепляюсь за жизнь. Она давно утратила какой-либо смысл. У меня нет незаконченных дел, да и прощаться не с кем. Но мне нужно это время, только не знаю зачем.

– Ровно в девять, возле гаража, – быстро соглашается. Думал, упираться будет, но не стала. В ней гораздо больше человеческого, чем я предполагал. Интересно, сумела ли Люська сохранить крупицы той самой озорной девчушки, кем была раньше? – Иди уже, куда собирался. Последний день, как-никак!

И зачем только выклянчил у судьбы это время? Стараюсь оттянуть неизбежное. Как идиот, бездумно по городу слоняюсь. Не знаю, куда пойти. У нас с семьей было столько памятных мест, но сейчас они не представляют никакой ценности. Забавно, находясь в психушке, я столько раз представлял, что буду гулять по знакомым улицам, паркам. Посещу все былые кафешки, бары. Съем столько пицц, что воротить будет! Сейчас… Даже напиться не хочется.

Сам не заметил, как ноги к Люськиной школе принесли. У второй смены уроки как раз должны закончиться. Детишек навалит. В соседнем ларьке мороженое взял, напротив присаживаюсь. Она совсем недолго здесь проучилась, но у нас была одна традиция. Каждую субботу я ждал ее после занятий с шоколадным рожком. Мы сидели на этой самой лавочке, и она рассказывала, как прошла неделя, с кем подружилась из ребят, с кем что-то не поделила…

– Простите, вы кого-то ждете? Чей-то папа? – спрашивает женщина в сером пальто. Стрижка коротенькая, очки. Должно быть, в школе работает, а меня за маньяка приняла. Неудивительно. Странный мужик напротив детского учебного заведения. Пялится безумным взглядом, непонятно, чего ожидать. Похвально. Если бы все были такими бдительными и сознательными гражданами, преступлений в нашей стране случалось бы в разы меньше. – Григорий Константинович? Это вы?

– Да, я, – удивляюсь. Откуда она знает мое имя. Неужели коп? Не похожа. Не мог я так глупо вляпаться! – А вы, простите…

– Не узнаете? – снимает очки женщина. – Я была классным руководителем у вашей дочери, Люси. Столько времени прошло. Мне очень жаль. Как вы справляетесь? Как Алена Игоревна?

– Маргарита Николаевна, – вспоминаю. Да, точно она. Прежде очков не было, и волосы подлиннее. Первая учительница дочки. Как же она ее обожала. – Простите, действительно не признал.

– Позволите? – Рядом присаживается. – Столько времени прошло. Давно мы вас здесь не видели. Алена Игоревна пару лет назад заходила, приносила детям конфеты. После, к сожалению, мы больше не встречались.

– С Аленой все хорошо, думаю, через пару лет часто будет заглядывать. У нее сынишка подрастает, сам скоро в школу пойдет, – киваю я. Да, так и должно случиться. Хотел, чтобы все было именно так. – Егорка – отличный парнишка. Весь в маму. Кто знает, может быть, вы и у него первой учительницей будете.

– Что ж, буду очень рада, – улыбается она, причем искренне. Не ожидал, что хоть кто-то будет рад случайной встрече со мной. – Григорий Константинович, а вы как справляетесь?

– Я… В местах не столь отдаленных, – отвечаю. Нервничать начинает, неправильно поняла. Да и сам хорош. Совсем общению с людьми разучился. – В клинике для душевнобольных лечение прохожу. Да вы не переживайте, я не буйный псих. Гулять отпускают. Вот, решил столкнуться с призраками прошлого. Простите, что напугал, я не опасен.

– Я ничего подобного и не подумала. После такой потери… – А вот сейчас лукавит. После моих слов не по себе стало, ерзает. Не знает, как со мной разговаривать. Тюрьма и психушка – два клейма на всю жизнь. Обществу сложно принять таких людей.

– Я пойду, рад был повидаться.

– Постойте, Григорий Константинович, – останавливает она, кивает в сторону ребят, выходящих из школы. – Узнаете? Таня, лучшая подруга вашей дочери. Она у нас актриса, поет, танцует на всех школьных мероприятиях. Очень способная, гордость школы. – На рыжеволосую девчушку указывает. – А этот парнишка, в зеленой шапке, Игорь Патрушев, – первый Люсин сосед по парте. Как он ее за косички дергал – тот еще обалдуй в первом классе был. Сейчас спортсмен, баскетболист, вымахал под метр семьдесят уже. А там, возле двери, близняшки Маша и Даша, они на гимнастику вместе ходили. Раньше были такими худенькими, несуразными, теперь всех мальчишек с ума сводят. Выпендрюли стали, в интернете у них свой канал, подписчиков каждый день считают.

– Взрослые уже, – только и могу выдавить. На глазах слезы. Не думал, что будет так больно. Или… Мельник, может, и чудовище, но в ней есть сострадание, понимание, своеобразная забота и честность. Что, если я все еще смогу воспитать свою дочь, пусть и другой? Она не причинит никому зла, я не допущу… Я заберу ее из рук этих чудовищ, мы уедем в деревню, на север. Подальше от людей. Пусть с той же самой Мельник. Я не подвергну риску Алену с Егором. К тому же Мила уже прошла все эти стадии, сможет помочь и моей девочке. А я… Я смогу помочь им обеим. – Мне нужно идти. Простите…

– Григорий Константинович, – снова останавливает меня учительница. – Я не представляю, что вы пережили. Потерять ребенка – самый страшный кошмар для любого родителя. Такого никому не пожелаешь. Люся была очень доброй, светлой девочкой, с большим открытым сердцем. У нее было очень много друзей, и они до сих пор ее помнят и скучают. Вы заходите как-нибудь к нам в школу, попьем с детишками чаю. Они будут рады. С директором я договорюсь.

– Спасибо, но не думаю…

– Григорий Константинович, я разделяю ваше горе. Люся навсегда останется в моей памяти и сердце. Это был мой первый класс, и я помню то время, как сейчас. Это не забыть и не вычеркнуть из памяти. Простите, если лезу не в свое дело, но вам нужно двигаться дальше, смириться с утратой. Кто знает, может, и вы еще приведете в нашу школу своих детишек. Жизнь, она не стоит на месте, за темной непроглядной полосой обязательно наступит светлая. Все наладится, главное, верить…

– Да, разумеется. До свидания, Маргарита Николаевна, – сухо отвечаю. Не хочу продолжать разговор. Все всегда знают, как будет лучше, в душу без скальпеля лезут. Пытаются давать советы, на своей шкуре не испытав и половины той боли… Неужели действительно считают, что смогут помочь? Открою страшную тайну: нет. Это не помогает. Напротив, злит, выводит из равновесия. Глупо, эгоистично. Но на то мы и люди, хотим казаться лучше, правильнее, забывая при этом, что чувствует тот, кому адресованы слова.

Хватит. Нагулялся. Мой гнев не оправдан, сам осознаю, но сделать с собой ничего не могу. Люська обожала свою первую учительницу, да и к непонятному психу Маргарита Николаевна с пониманием, сочувствием отнеслась. Не прогнала, про детишек рассказала. Ее вины нет. Нашел виноватого в невиновном, все смертные грехи повесить готов. Эмоции. Вот и бешусь, как дикий зверь, с цепи сорваться готов.

Но почему я должен что-то забывать? Верить в лучшее, пытаться выстроить свою жизнь заново? Принять, отпустить, смириться… Пять долгих лет мне твердили одно и то же. Но для чего? Я могу все вернуть. Вернуть своего ребенка! Кому в нашем мире выпадает такой шанс? Да и кто бы не воспользовался им?..

Все это время я думал, что хочу найти Нику, отомстить, восстановить справедливость… Выходит, самообман? С самого начала я был уверен, что Люська – теперь одна из них. Я хотел еще раз увидеть дочь, посмотреть, какой она стала… Да, быть может, я и не надеялся ее вернуть. Но после общения с Милой такой вариант кажется все более реальным. Мы можем быть вместе, вновь стать семьей. Пять лет меня вели к закономерному финалу. Я был не в состоянии что-то сделать, тем более изменить. Зачастую слюни подтереть не мог. Но сейчас все изменилось. Последнее решение будет за мной, и плевать, чем придется для этого пожертвовать.

И все же стоит подстраховаться. Возвращаюсь в гараж. Нужно собрать необходимые материалы, с курьером отправлю. Если со мной что-то случится, у Афанасьева останутся наработки. Разберется, хороший следак. Это повысит шанс найти девочку. Стоило еще в прошлый раз так сделать, не додумался. Учту ошибки. На листочке номер украденной сим-карты указываю. Включу телефон, как только до логова доберемся, сможет отследить. А дальше – как пойдет, будем действовать по ситуации. Мельник обо всем этом знать необязательно.

Глава 29

Цветок

Афанасьев еще раз посмотрел на запись с камеры уличного видеонаблюдения, остановив запись возле скамейки. Макаров был здесь вчера вечером. Программа распознала, только сейчас доложили. Что он тут делал? Рюкзак, спортивная одежда, обувь. Ждет кого-то, оглядывается, на часы раз семь посмотрел. Сообщника поджидает, но кого – санитара или Одинцову? Для человека, на протяжении пятнадцати лет не проколовшегося ни разу, – глупая ошибка. Нелогично. Для Григория все это в новинку, не знает, как себя вести, на камеру попал, лицо не прячет. Не привык скрываться. Точно подстава, вот только доказать это с каждым днем становится сложнее. Сначала улики в комнате, побег, сейчас на месте преступления околачивается. Ни один суд присяжных не поможет.

– Роман Михайлович, – кутаясь в куртку, шмыгнул носом лейтенант. – Наши люди все обошли, ничего нет. Почему мы вообще Макарова вместо Ники ищем? Я думал, вы уверены, что он ни при чем. Только время тратим.

– Во-первых, Шурик, подполковник у нас с тобой один, он говорит, мы делаем. Кириллов считает, что наш псих и есть похититель. К тому же теория с утопленницей не подтвердилась, тело кремировали. У нас даже косвенных улик нет, чтобы предполагать, что неизвестная каким-то образом связана с пропавшими детьми. А значит, Макаров остается нашим главным подозреваемым, – вздохнул Афанасьев, пристально изучая деревья, за которыми на видео скрылся Григорий. – Его кто-то позвал. Жаль, камера не охватывает больший диаметр. Макаров был здесь не один, у него есть помощник. Если не брать в расчет санитара и Одинцову, то кто это может быть?

– Кто бы это ни был, он не глупый. На запись не попал, – пожал плечами замерзший парнишка, глядя на капитана. – Роман Михайлович, а во-вторых?

– Что?

– Ну вы сказали, во-первых, значит, должно быть во-вторых.

– А во-вторых, мы опять в тупике. А вот Макаров, по всей видимости, нет. Преступник он или нет, в одном я уверен, к дочери подполковника он нас приведет. Главное, чтобы живая была, в противном случае худо всем будет.

– Товарищ капитан, – обратился рядовой. – За общественным туалетом возле набережной открыт один из технологических люков. Рядом нашли ломик, на нем отпечатки. Сейчас проверяем.

– Молодцы, – кивнул Афанасьев. – Даже не сомневаюсь, кому они принадлежат. Значит, спустились в канализацию. Вот только зачем? Мы просмотрели все туннели, ничего. Что мы пропустили? Так, ладно. Снаряжайте группу, нужно исследовать все заново.

– Товарищ капитан, что искать-то? – нехотя переспросил рядовой, потирая затылок. – Воды по колено, след взять не удастся.

– Искать то, что вы, остолопы, в первый раз упустили, – прорычал Афанасьев, отвечая на звонок. – Слушаю, Алина. Скажи, что у тебя для меня что-то есть.

– Есть, – ответил озорной женский голос. – Вот только не то, что ты хочешь. Я проверила образцы по делу утопленницы. Документов на их уничтожение нет, они исчезли сразу после того, как было закрыто дело. Списали все на ошибку рабочих.

– Вот как, значит, – задумчиво произнес Роман Михайлович. – Как все интересно выходит. Труп кремировали, образцы пропали…

– Тут следователем не нужно быть, чтобы понять, что кто-то сверху заметает следы. Не нравится мне все это. В морге служебная проверка началась, интересуются всеми моими последними делами. Думаю, что это предупреждение. Зря ты в это дело лезешь, Афанасьев, чую, одной бумажной волокитой не отделаемся.

– Работа у меня такая. Прости, что подставил.

– Прорвемся, не в первый раз, – ответила судмедэксперт. – Будь осторожнее, кто меня еще конфетами с коньяком кормить будет?

Афанасьев только хмыкнул и сбросил звонок, а потом задумчиво посмотрел на Шурика, достал ключи от машины.

– Проблемы, товарищ капитан? – спросил лейтенант. – Это по делу об утопленнице?

– Мне нужно отъехать, остаешься за старшего, – хмуро произнес Роман, не отвечая на вопрос. – Докладывай, если что-то найдете.

Он остановился возле старенькой девятиэтажки в самом центре города, листая блокнот. Нутром чуял, что с утопленницей все будет непросто, но чтобы так… Не предполагал. За все время не удалось выяснить ничего. Значит, кто-то заинтересован, чтобы эта девушка так и осталась неизвестной. Единственный человек, кто точно был с ней знаком, – Макаров. А если кто и знает Григория лучше, чем он знает самого себя, так это его психиатр. Следователь наконец отыскал квартиру, поднявшись на восьмой этаж.

– Роман Михайлович? – Дверь открыл удивленный доктор. – Что привело вас ко мне домой?

– Добрый день, Павел Степанович, можно? – настойчиво произнес Афанасьев, не оставляя шанса на отказ.

– Разумеется, – кивнул психиатр, приглашая пройти в гостиную. – Чай, кофе?

– Кофе. – Афанасьев снял ботинки, прошел в просторную комнату, больше напоминающую кабинет. Два строгих кресла, деревянный журнальный столик и застекленные шкафы в потолок, до краев забитые медицинской литературой. Чисто, прибрано, ни одной ненужной бумаги, все на своих местах. – Извиняюсь за визит, в больнице мне сказали, что вы взяли выходной…

– Стеноз позвоночного канала. Хроническое заболевание, разогнуться не мог. Сейчас уже легче, – ответил Павел Степанович, поставив на столик две чашки крепко заваренного кофе. – Ваша работа не требует отлагательств. Насколько я понимаю, вы пришли поговорить о Григории. Чем я могу вам помочь?

– Вам что-нибудь известно о любовнице Макарова? – напрямую спросил следователь.

– Любовница? – удивился Павел Степанович. – Могу вас заверить, за пять лет, что пациент провел в стенах психиатрического госпиталя, он ни разу при мне не упомянул о даме, с которой мог бы состоять в интимной связи. Впрочем, как и о любой другой девушке. Григорий действительно любит свою жену. Алена Игоревна – для него эталон идеальной женщины, взятый с романтизированного образа матери, которой он лишился в раннем возрасте. Простите мое любопытство, но с чего вы решили, что Григорий изменял жене?

– Есть причины, – вздохнул следователь, громко отхлебнув из чашки. – Считаете, что Макаров не мог изменить жене?

– Григорий человек невероятного склада ума, он умен, обаятелен, харизматичен. Разумеется, он привлекателен для женского пола. Если мы говорим о случайной связи, не имеющей эмоциональной привязанности, такой вариант возможен. Но если речь идет о долгосрочных отношениях, психотип пациента, заложенный в каждом из нас с самого рождения, противоречит допущению подобной ситуации, – со свойственным ему спокойствием ответил док, поставив кружку на белоснежную салфетку. – Впрочем, человеческая природа многограннее терминов с их четко прописанным определением. Я могу ошибаться. За годы наблюдения я так и не смог до конца узнать Григория. Увы, как не сумел и помочь.

– И все же, вы знаете его гораздо лучше, чем я. Павел Степанович, вы говорили, что у Макарова не было посетителей, но, может быть, кто-то интересовался его здоровьем, запрашивал документы о лечении? Коллеги с работы, прежнее начальство… Разве может быть такое, что у человека не осталось ни одного друга или, на худой конец, любопытного знакомого?

– К сожалению, так и есть. Роман Михайлович, вы не до конца понимаете, что такое психиатрическая клиника. Будь у вас аппендицит или ангина, все ваши знакомые пришли бы вас навестить. Принесли апельсины, цветы, открытки. С заболеваниями моей специализации все намного сложнее, зачастую от больного отказываются все – родственники, друзья, знакомые. Макаров не исключение, у меня половина отделения таких бедолаг. Иметь душевнобольного друга или родственника стыдно, осуждаемо. Отсюда все вытекающие последствия. Почему вы спрашиваете?

– Я думаю, что Макарова пытаются подставить и делают это очень грамотно, – ответил следователь, взглянув на психиатра. – Вы хорошо его знаете, он та еще заноза в заднице, но не преступник.

– Роман Михайлович, Макаров – пациент психиатрической клиники, этот человек действительно не преступник, он болен. Я уже не раз говорил, что Григорий живет в своем выдуманном мире, где все зло творят чудовища и монстры, а мертвая дочь находится рядом с ним. Как его лечащий врач, осмелюсь предположить, что больной не отдает себе отчета в своих действиях и искренне убежден, что сражается с потусторонними существами. Но с учетом поставленного диагноза монстром, которого он ищет, может оказаться он сам. – Доктор поднялся, давая понять, что пора удалиться. – Боюсь, вы упускаете из виду то, что лежит на поверхности. Единственный враг Григория – это он сам. Простите, я не очень хорошо себя чувствую, если у вас все, я бы хотел прилечь.

– Что ж, спасибо и на этом, – ответил Афанасьев, прекрасно понимая, что его выставляют вон.

– Я вас провожу, – любезно ответил док.

Следователь остановился, заметив на подоконнике необычный цветок.

– Разрешите? – спросил он и, не дожидаясь ответа, подошел к окну. – Любопытное растение. Это, кажется, дионея, я прав?

– Да, вы абсолютно правы. Венерина мухоловка, также известная как дионея, – спокойно ответил Павел Степанович. – Мы пробовали применить ее в терапии с Макаровым. Хищное и достаточно сложное в уходе растение, пришлось забрать домой.

Следователь перевел взгляд на стоящий рядом портрет молодой женщины с девчушкой пяти-шести лет с длинными темными волосами и бесцеремонно взял рамку в руки.

– Не знал, что у вас есть дочь. Хорошенькая, зеленоглазая. Как ее зовут?

– Ее звали Лада, здесь она вместе со своей матерью, – ответил Павел Степанович. – Это было очень давно. Их обеих уже нет в живых.

– Мои соболезнования, – кашлянул Афанасьев, возвращая фотографию на место. – Это было грубо с моей стороны.

– Прошло уже двадцать лет, – с тем же спокойствием произнес психиатр. – Я, как никто иной, понимаю Григория. Терять ребенка, семью невыносимо сложно. Мне жаль, что я так и не смог ему помочь.

– Возможно, у вас еще будет время, – кивнул Роман, еще раз взглянув на портрет девочки. – Наша с вами работа в чем-то похожа. По долгу службы мы вынуждены разбираться в людях, полагаться как на знания и опыт, так и на профессиональное чутье. И сейчас именно оно подсказывает, что Макарова пытаются подставить. И тот, кто это делает, хорошо осведомлен в этом деле…

– Уверен, Роман Михайлович, что, несмотря на столь весомые улики против моего пациента, у вас есть причины довериться своему чутью, – снисходительно улыбнулся Павел Степанович. – За годы лечения я привязался к Макарову и искренне переживаю за его судьбу. Надеюсь, бюрократическая система не позволит, как говорится в простонародье, спустить всех собак на душевнобольного человека, разумеется, если он действительно невиновен.

– Я приложу все усилия, чтобы это доказать. Ко всему прочему картина не сходится: Ника с Викой и Люся не единственные похищенные дети, были и другие. Десять, пятнадцать лет назад. Возможно, двадцать… На тот момент Макарову должно было быть не больше пятнадцати. Думаю, здесь вы со мной согласитесь, слишком юный возраст для столь серьезного преступления, – пожал плечами Афанасьев, взглянув на часы. – Спасибо за кофе. Мне действительно пора. До свидания.

Глава 30

Водопад

Звезды. В Москве редко можно увидеть звезды. Не самая плохая ночь, чтобы ринуться в стан врага. Если не выберемся, хотя бы умру красиво, поэтично – устремив последний взгляд на чистое небо. Отличный настрой, ничего не скажешь! С таким могилу выкапывать проще, устроиться поудобнее и замерзнуть насмерть. На этот раз я учел свои ошибки. Прорезиненные сапоги, теплая куртка со штанами и походный рюкзак. Пришлось взять немного больше самого необходимого. Из защитных средств нож и сигнальный пистолет, другого, к сожалению, не предвидится. Одно время хотел огнестрел оформить, документы подал. Аленка отговорила, боялась, что в доме с ребенком оружие будет храниться. Люська слишком любопытная росла, в любую дыру пролезть пыталась. На тот момент это было верное решение, но сейчас бы оружие как никогда пригодилось. Впрочем, Мельник лейтенант, ей по долгу службы полагается иметь при себе табельное оружие. Придется понадеяться.

– Готов, красавчик, или тебе еще время дать? Девочка подождет. Кто знает, может, ей там понравилось, уходить не захочет. Эта неустойчивая детская психика – одни проблемы, – показывается из-за угла язва. Только вспомнишь! Ну и кто она после этого? Те же кожаные брюки, курточка, ботфорты. И когда она успела все это отстирать? – Парк оцепили, там нам не спуститься.

– И не нужно. – Открываю карту. – Ветка проходит прямо под нами. Канализация за соседним гаражом, люк я вскрыл.

– Макаров, ты меня удивляешь! Люблю мужчин, которые все берут в свои руки, – ехидничает. Нет смысла отвечать. Спускаемся.

Здесь запах менее едкий, отсутствие общественного туалета спасает. Или я успел освоиться, не знаю, сколько мы уже так идем. За последние дни тело свыклось с тем, что приходится выкладываться на максимум. Люди – удивительные существа, способны привыкнуть к чему угодно. Гедонистическая адаптация. Залог выживания, как бы погано ни звучало. Человеческая психика уникальна, мы способны приспособиться к самым неблагоприятным условиям, лишениям. Учимся терпеть с самого детства. Вопрос в другом. Стоит ли? Должно быть, да. Разве бывает у кого-то иначе? Но если не пытаться хоть что-то изменить, так и застрянешь в трясине безнадежности.

Молчание напрягает, вопросов слишком много. Не уверен, что в этот раз получу ответы. Впрочем, если я действительно хочу попытаться не только спасти малышку, но и взять опеку над чудовищем, стоит попытаться.

– Чем вы питаетесь? – задаю вопрос. Никакой реакции. – Фотосинтез, к примеру? – предполагаю самый безобидный вариант. Даже не повернулась. Нужно ее растормошить. – Вы плотоядные или травоядные? Может, сено или трава. Ну же, говори, не воды в рот набрала! Ваш вид должен что-то есть. Кровь, мясо, сердца!

– Младенцами. Мы питаемся маленькими розовощекими сладенькими младенцами. – Резко останавливается, на меня вылупилась. – Отказничков из роддома поставляют. Одного на неделю хватает. Косточек не остается. Все в плюсе, детские дома не переполнены, монстры сыты. – Замираю. Шок. Все что угодно предполагал, но до такого не додумался. Стоп. Ерунда. Исчезновение новорожденных не могло бы остаться незамеченным, не в Средневековье живем. Как я допустил, что это может быть правдой? Крыша едет со всем этим безумием. – Ты же это хотел услышать! К чему вопросы, Макаров?

– Хочу знать, с кем имею дело. Ты жила среди людей, приспособилась. Это означает, что мы не такие разные и можем существовать в симбиозе.

– Черт возьми, Макаров. – В глаза смотрит. Поняла, кажется, или мысли прочитала. – Только не говори, что ты здесь не затем, чтобы найти девочку! Ты вернуть дочь хочешь? Так и есть… Мы возвращаемся, это бесполезно! Так ничего не выйдет.

– Почему не выйдет? – За руку хватаю. – Послушай меня. Пять лет назад ты хотела уехать со мной, просила помочь. Я не послушал, но сейчас… Я готов. Мы уедем. Ты, я и Люся. Подальше от людей, от города. Нас не найдут ни твоя стая, ни полиция. Я смогу о вас заботиться, кормить. Но для этого я должен знать о дионеях больше.

– Гриша, Гриша, – вздыхает, по щеке моей ладонью проводит. – А как же твоя жена? Егорка. Ты любишь их, но готов пожертвовать всем ради парочки мифических чудовищ? В чем-то док был прав, с головой у тебя действительно не все в порядке.

– Алена с Егором здесь ни при чем. Для них так будет лучше. Я сделаю это ради дочери, и ты мне сможешь в этом помочь. Научишь ее жить среди людей.

– Твоя дочь мертва, услышь, наконец! – кричит так, что уши заложило. Пустое замкнутое пространство эхом разносит, повторяя слова. Она права, не могу это слышать… Не хочу! – Уже слишком поздно. – Тише говорит, улыбнуться пытается. Неискренне выходит, глаза выдают грусть. – Ты не сможешь нам помочь, ни мне, ни своей дочери. Так бывает, жизнь чертовски несправедлива. Прошлое не изменить. Но ты можешь все это закончить здесь и сейчас. Ника не единственная, кого ты еще можешь спасти. Ты должен остановить его. Он настоящее чудовище, а не те девушки, которых ты называешь дионеями.

– Я не понимаю. Объясни наконец, хватит ребусов.

– Ты у нас гений, Макаров. Разгадаешь, когда все вспомнишь. Идем, до очистной станции осталось уже немного.

– Ты знаешь дорогу, – усмехаюсь. Вот же зараза! Надоели эти игры с вечными загадками. После всего этого мне необходим отпуск. Палата в психиатрическом отделении вполне сойдет, на другое рассчитывать не приходится. – Значит, мы идем в верном направлении. Сразу не могла указать, не пришлось бы в прошлый раз часами по воде бродить.

– Ты был не готов, – безразлично пожимает плечами, ускоряя шаг.

Головоломки сводят с ума. Не могу успокоиться, пока не просчитаю все возможные варианты. Ника не единственная? Есть другие дети? Да. Так и есть. Я сам пришел к выводу, что похищения продолжаются на протяжении длительного времени. С Люськой была еще одна девочка, ей должно быть сейчас столько же, как и моему галчонку, двенадцать лет. Кажется, Катя. Точно, Екатерина, это имя было выделено на доске в гараже. Но если я не могу помочь своей дочери, как я помогу им? Нужно разложить все по полочкам, не отметая самые невероятные гипотезы. В конце концов, мы в канализации, охотимся на чудовищ, и помогает мне при этом одна из них, дионея. Словно в другой мир провалился, где фантастические твари – норма жизни.

В сухом остатке что мы имеем? Мельник сказала, что она и Люся мертвы. Я хоронил дочь и прекрасно осознаю, что моей малышки нет в живых, но тело забрали из могилы. Мила – давно не ребенок, и я не знаю ее предыстории, вполне вероятно, что ей самой знакома похоронная процессия. Она сказала, что смерть Люси была случайностью. Что эти существа обращают детей не сразу. Дают им вырасти, воспитывают по своим законам и только после этого убивают, чтобы обратить. Как вампиры. Перерождение в гробу. Самому смешно, с такой фантазией мог бы сценарии клепать. Но, по теории вероятности, чем невероятнее гипотеза, тем вероятнее, что именно она в конечном итоге окажется самой вероятной.

Шум падающей воды. Действительно водопад. Не только ребенок перепутать может, к тому же с завязанными глазами. При сильном потрясении наш мозг пытается защитить своего владельца, подменяя в подсознании страшные и неприятные картины наиболее подходящим образом, который способен воспринять человек в данный промежуток времени. Док на протяжении пяти лет повторял, объяснял, что образ дионей – плод замещающей фантазии. Так и не смог достучаться, в итоге я сейчас здесь. Охочусь на монстров.

– Мы на месте, что делаем дальше, гений? – вырывает из мыслей Мельник.

Заваренная мелкая решетка, труба сужается. Водоочистное сооружение, выход для стоков, здесь даже ребенку не пролезть, не говоря о взрослом. Один из прутьев явно пытались кусачками по металлу перекусить. Нет, не кто-то… Я… Я уже был здесь, сам не знаю, зачем пытался снять железо. Наверное, был в отчаянии. Разумеется, бесполезно. Ножницы по металлу и пары секунд не выдержали. Голова снова начинает болеть, кровь из носу. С каждым разом воспоминания даются все сложнее. Что-то внутри сопротивляется, не хочет возвращаться в тот самый день.

– Пойдем. – Я знаю дорогу. Мы прошли нужное место минут пять назад. Возвращаемся. Обычная старая стена, с первого взгляда ничем не примечательна, если не знать, что цемента нет. Аккуратно заложенные камни, скрывающие проход. Не помню, как нашел ее прежде, но я точно разгребал кирпичи. За ними должна быть ржавая лестница, ведущая наверх. Старый проход, соединяющий метро с канализацией, на карте его нет и никогда не было.

Разбираю. Все так и есть, как в воспоминаниях. Проход в метро заложен аналогичным образом, вот только конструкция более хлипкая, что и неудивительно, учитывая вибрацию от поездов. Выходим, две пересекающиеся ветки, одна из которых так и не была достроена, и небольшое подсобное помещение. Сейчас закрыто, дверь железная, без ключа не попасть. Персонал пользуется редко, пару-тройку раз в год. Предназначена для осмотра или ремонта путей, электричества, других непредвиденных ситуаций. Отличное место, чтобы спрятать детей, уединенное. Вот монстры и облюбовали. Впрочем, сейчас комнатка ценности не представляет, сомневаюсь, что здесь есть полезная информация. Важнее другое. Именно в этой комнатушке Нику с Викой разделили. Действующая ветка метро имеет соединения с канализацией и проходит прямо под кафе, в котором дионеи оставили Тарасову. Сомнений нет, Кириллову отвели в другую сторону.

– Мила, как мы познакомились? – спрашиваю я. Для нее неожиданно, удивил. До этого я интересовался исключительно ее второй сущностью.

– Ты был моим заданием, – сухо отвечает она.

– Я спрашиваю не об этом. Что между нами было? Я осознаю, что мы какое-то время были вместе. Но как долго все это продолжалось? Насколько серьезно и…

– Хочешь разобраться, как сильно перед Аленкой своей накосячил? Да, Макаров. Ты ничего так и не вспомнил? – Смеется поначалу, затем резкая смена. Серьезная, на меня уставилась, взглядом пронзает. – И чего я от тебя ожидала… Пять лет прошло, ее рядом не было, но ты так и не смог разлюбить жену. А она? Она так же тебя любит? Завести другого мужчину, ребенка усыновить – что-то непохоже. Как считаешь?

– Это здесь ни при чем.

– Это всегда было при чем, Макаров, – фырчит в мою сторону, головой дернула. – Зря ты признался жене, у тебя был шанс все вернуть. Оставь прошлое в прошлом, ничего не было.

Вот же… Опять эта боль! Голова трещит. Мы с женой смотрели фильм дома, в гостиной. Люська в своей комнате заперлась, протест устроила, что мультики выключили. Поздно уже было, к школьному графику приучали, хотели, чтобы раньше ложилась. А потом СМС: «Если не приедешь, я покончу с собой». Знал, что манипуляция, хотел вырубить телефон ко всем чертям, заблокировать, да совесть не позволила. Жалел молоденькую девчонку, думал, что смогу помочь. Вот только с чем помочь? Глупость. В итоге жену обманул, наплел что-то про друга, она поверила, даже расспрашивать не стала. Наивная, не стоило отпускать. В «ЖюльВерн» приехал уже злющим. Ругался, спорил с ней. Она с самого начала на меня вешалась, пыталась соблазнить. Я действительно держался, не позволял ничего лишнего. Но Мила лукавит, у нас был секс в эту самую ночь. Первый и последний раз. Сам не понимаю, как так вышло, животный инстинкт взял верх. После этого я поставил точку, в Ботаническом саду. Но свою ошибку уже исправить не мог, как и в глаза Алене смотреть. Хотел признаться еще тогда, но струсил, что потеряю. А потом дочь пропала, было уже не до этого. Правда все равно выплыла наружу, пускай и через пять лет.

Глава 31

Белый кролик

Свет. Туннель закончился. Неужели уже утро? Так и есть, солнце встает, всю ночь бродили. На выходе ржавая решетка, замок сорван. Давно никто не проверял. Где мы вообще? Лес, деревья. Точно за пределами МКАД. Лесопарковая полоса.

– Не может быть, – выдаю я. Удивлен? Нет, скорее разочарован. Здесь ничего нет! Вика точно указала на водоочистительную станцию, мы шли в верном направлении, логичном. Заброшенная, недостроенная ветка метро, потайной туннель. Неужели свернули не туда? Ноги и без того отваливаются, даже думать не хочу, что придется идти назад. – Какого дьявола, Мельник!

– Дурак ты, грошик, – ухмыляется, руки на груди скрестила. – Ничего подозрительным не кажется? – За желто-красными кронами виднеется старый покосившийся забор. Подходим ближе. Небольшой кирпичный домик. Краска облупилась, окна заколочены. Заброшенное место. Лесничья сторожка или что-то подобное. Давно здесь никого не было, дорога травой заросла. Деревья поваленные. – Нам сюда. Идешь?

На месте как вкопанный застыл. В рюкзаке должен быть нож. Без оружия я к этим тварям не сунусь. Мила только и может, что подбородок вздернуть. Не боится. Уверена, что никого нет, или дело в другом? Я не раз предполагал, что все это может быть ловушкой. В кармане телефон, самое время включить. Афанасьев – ранняя пташка, на работу ни свет ни заря приходит. Посылку уже должны были доставить, участок работает круглосуточно. Смогут отследить номер. Мне хватит времени, прежде чем они со всем разберутся.

– Не считаешь, что слишком поздно спохватился, доверять или нет? – усмехается Мила. Опять в голову лезет: ничего от нее не скроешь. Впрочем, уже без разницы. – Если я хотела тебя предать, то сейчас мне уже ничего не помешает. Бежать тебе некуда.

– А у меня был выбор? – Действительно хороший вопрос. Палкой она сюда меня не гнала, направление я сам выбрал, а она даже сейчас смиренно ждет, только ехидничает слегка. Все решения принимал я сам. Ладно. Хватит нюни разводить, заходим.

Дверь легко поддается. Небольшой дом, кухня и комнатка. На контрасте с внешним видом здесь довольно чисто, хоть и пыль слоем на поверхностях, но все прибрано. Кое-какая посуда, закрытые банки с крупами, скатерть на столе и старенький телевизор. Не особо походит на логово монстров, скорее чей-то простенький домик, в котором уже пару лет не появлялись. Что мы вообще здесь делаем? Не хватает мне статей, еще и незаконное вторжение на частную собственность добавилась!

Стоп! Белый кролик на диване валяется. Узнаю этого кролика, сам на день рождения подарил. Игрушка моей дочери… Она с трех годиков с ним не расставалась. Даже когда в первый класс пошла, в рюкзак прятала! Сколько я ее ни уговаривал, так и не выложила, другом своим считала. Все это время он был с ней, до самого последнего вздоха…

– Прости, – подает голос Мельник. Как прошли, с места не сдвинулась, в проходе стоит. – Мне правда жаль… Этого не должно было случиться. Все пошло не так.

Ей лучше замолчать. Сердце не желает биться, слезы на глазах выступили. До ушка дотрагиваюсь, коричневое пятно. Кровь моей малышки…

– Где она? – не своим голосом спрашиваю. Мельник косится на погреб. Не заметил сперва, паласом прикрыт. Да. Все так же, как и пять лет назад. Это то самое место. Теперь я вспомнил. Начал вспоминать. – Мы с тобой познакомились в больнице. Алена проходила обследование, а ты у окна сидела, грустная, одинокая, с бумагами в руке. Я просто решил узнать, все ли в порядке. Но нет, разумеется, ты была не в порядке. Сказала, что тебе поставили диагноз. Хорея Гентингтона, точно такой же, как и у моей жены. Приезжая девочка из деревни, сирота с неизлечимым заболеванием. Черт возьми! Я просто хотел тебе помочь. Знал, как это тяжело. Помнил, как Алена плакала! Триггернуло, попался на крючок. Номер дал. Черт возьми, зачем я вообще это сделал! Хорошая актриса! Ты же мне прохода не давала, пока не добилась своего!

– Я не играла, ты не понимаешь…

– Нет, и не хочу, – безразлично говорю. Плевать, что она скажет, к тому же я уже слышал ее жалкие оправдания. Весь этот разговор уже был, мы лишь повторяем один момент из нашего прошлого.

Пять лет назад я сам так и не смог найти дочь. Пытался, карту с туннелями составил, что-то сумел выяснить. Но всего этого было недостаточно. Каждая попытка заканчивалась одним и тем же. Я возвращался домой ни с чем, видел слезы жены, напивался и заваливался спать. На следующий день все повторялась снова и снова. Пока на телефон, подкинутый в машину, не пришла СМС. Всего одна фраза. «ЖюльВерн», наш номер, 21:00, не опаздывай». И все же опоздал, в полиции задержали. Глупо выходит. Был в участке и никому ничего не рассказал. Да, на первый взгляд так и есть. Я знал, что она следила за нами, что причастна к похищению, но и знал, что, если приду не один, она не поможет. Наверное, это был неверный выбор. Но я не мог рисковать. Не мог упустить шанс вернуть галчонка домой.

Когда получилось приехать, Мила уже была пьяной. Лежала голая с бутылкой вина в джакузи. Вытащил, одеться заставил. Не в состоянии была, чулки со штанами пришлось силой натягивать… Убить эту тварь готов был. В горло вцепился, задушить пытался. Поэтому у меня было дежавю, мы все это уже проходили. Но тогда я отпустил ее. Она сказала, что знает, где Люся, что отведет меня к дочери. Этого было достаточно, чтобы я потащился за ней хоть на край света.

Она не соврала, действительно привела меня сюда. Тем же самым путем, которым мы шли всю эту ночь, проход между канализацией и метро показала. Погано осознавать, что я, и правда, выделил это направление на карте, даже исследовал его, металл ножницами срезал, но сам так ничего и не нашел. Если бы я тогда был внимательнее к мелочам, каким-то деталям, то мог бы успеть спасти ее… Ничем не подкрепленные предположения. Бессмысленно причитать сейчас, локти грызть. Прошлое статично, изменчив исключительно момент восприятия.

Пять лет назад в этом доме было все несколько иначе. Да, та же мебель, посуда, скатерть на столе. Но в нем чувствовалась жизнь. Непомытая тарелка, кружка на столе, брошенная курточка на спинке дивана. Мила тогда в дверях замерла, как и сейчас. А потом, я услышал это протяжное: «Прости. Мне правда жаль… Этого не должно было случиться. Все пошло не так…» В этот самый момент я все понял, может быть, не до конца осознал, принял, но… Но знал, моей девочки больше нет. Люся мертва. Я не успел, не справился, не смог спасти своего ребенка. На вопрос «Где моя дочь», она указала на палас.

Все повторяется в точности, как и пять лет назад. Вплоть до мелочей. Даже одежда на этой девушке та же. Кожаная куртка, штаны, ботфорты. Мы циклично повторяем один и тот же сценарий, проживая его заново. И этот постановочный акт подходит к своему логическому завершению, собираясь в целостную картину. Парадоксально или закономерно? Для душевнобольного вполне закономерно. Впервые усомнился в реальности происходящего. Что, если всего этого нет? Пропавшие дети, Афанасьев, Мила, перевоплощающаяся в монстра, и этот дом… Что, если я все еще в больнице и раз за разом переживаю один и тот же сценарий, прокручивая подробные варианты развития? Да уж. Если это и так, крыша едет знатно. При любом из вариантов я доиграю свою роль. В конце концов, даже если все только у меня в голове, чем я рискую? Увеличением дозы препаратов. Не смешите, психу в подобном состоянии это навряд ли повредит.

– Что на этот раз меня ждет внизу? – спрашиваю я, к Мельник поворачиваюсь. Плечами пожимает, молчит. Сама не знает ответ. – Оставайся здесь, я пойду один.

Спускаюсь. Нет, это место с трудом можно назвать погребом или подвалом. Скорее бункер. Квадратов восемьдесят-сто, не меньше. Домик сверху – всего лишь прикрытие. Тепло, свет проведен, на звук шагов включился. Автономное электричество, должно быть, от солнечных батарей запускается. Вентиляция, обогрев. Все автономное. Сколько средств ушло, чтобы обустроить подобное помещение под землей? Не вяжется с представлениями о чудовищах, обитающих в пещерах. Впрочем, что мы вообще знаем о современных монстрах? Может быть, они точно так же живут среди нас, ходят на работу, занимают высокопоставленные должности, а на досуге воруют детей.

Коридор в плитке, небольшая кухня с необходимой современной техникой. Три комнаты, рассчитанные на двух человек. Двери открыты, на каждой кодовый замок, сейчас отключены. Здесь действительно держали детей, на стенах остались рисунки, игрушки. Но сейчас все пусто, никого. Останавливаюсь возле последней. Знаю, что мне нужно именно сюда, уже был. Не ошибся. Кто-то есть, лежит на одной из кроватей. Маленький совсем, волосики темные из-под одеяла торчат, платьишко зеленое в цветочек. Ника была в таком платье, когда девочку похитили. Не шевелится. И запах. Запах трупный, глаза режет.

Не выходит взять себя в руки, зайти. Пять лет назад я нашел свою дочь в этой комнате, на этой самой постели. Я не успел. Было уже поздно. Как и сейчас. Ребенок мертв, все повторяется заново. И на что я только надеялся? Я никого не могу спасти.

– Папочка, – раздается голос. Галчонок, мой галчонок… Призрак, видение, съехавшая крыша… Плевать. Главное, она снова со мной. Как сильно я по ней скучал. Рядом стоит, ручку протягивает. – Я знала, что ты придешь. Пойдем. – К кроватке тянет. Не могу. В землю колом врос, шага сделать не получается. – Я с тобой, папочка, не бойся, все будет хорошо.

Глава 32

Посылка

Афанасьев налил себе чашку кофе. Выспаться не вышло, всю ночь за бумагами просидел. Ничего, что они могли бы упустить. Поисковиков вторые сутки по канализации гонять приходится. Дохлый номер. Парни молодые, но опытные, работу свою хорошо знают. Если бы еще знать, что искать… Собаки и те по воде след взять не могут.

– Афанасьев! – На лестнице показался подполковник Кириллов, подошел вплотную. – Куда ты смотришь?! Знаешь, что твой псих устроил? Макарин этот к дочке Тарасовых в палату заявился, пока ее мать с лечащим врачом документы на выписку оформляла. Как ты мог его упустить?! Мало того, что мою племянницу ни черта найти не можете, не хватает, чтобы еще этого ребенка во второй раз похитили!

– Вика сама рассказала?

– Нет, молчит. Мать слышала, как на празднике подружкам хвалилась новым другом, который с призраками разговаривает. Сказала, что он ей мороженку растаявшую принес. Родители с дочерью побеседовали, призналась, что он приходил.

– Рассказала, о чем он ее спрашивал?

– Нет, молчит, партизанка… Чтоб этого маньяка черти в ад утащили. Вот скажи мне, Афанасьев, если, как ты утверждаешь, твоего психа подставить пытаются, какого лешего он к ребенку сунулся? Девочка и без того напугана, ничего не помнит. Вот что ему могло понадобиться? Может, он убить ее хотел, от свидетеля избавиться!

– Не так уж и напугана, если прикрывала, – пробурчал Роман, с запозданием понимая, что стоило промолчать.

– Ну ты… Доиграешься! Мне плевать, что ты будешь делать, хоть душу дьяволу продай, но чтобы Ника была дома, а Макарин этот за решеткой! Уж это я ему устрою, до конца жизни сидеть будет. А еще лучше червей в могиле кормить. Уяснил?

– Аркадий Петрович, мне нужно с девочкой поговорить.

– Ты издеваешься? Афанасьев, какая девочка? Родители теперь близко никого из нас к своему ребенку не подпустят. Особенно тебя. Даже не вздумай к ней соваться. Психа своего лучше ищи, а будешь дальше его прикрывать, как соучастник под статью пойдешь! Все понял?

– Так точно, товарищ подполковник.

Он выдохнул, как только Кириллов скрылся на лестнице. На угрозы начальства он уже давно перестал обращать внимание. Работа нервная, по-другому не выходит. Сам пробовал, без толку, пока не прикрикнешь, ничего делать не будут. Но на этот раз все серьезней. Дело резонансное, внимание общественности не ослабевает, сверху интересуются. Не будет преступника – всех вздернут. Начальство в первую очередь. Может, Аркадий Петрович и прав насчет Макарова. На всю голову больной, улики против, еще и к ребенку сунулся. Да и психиатр на своего пациента грешит, кто, как не он, в мозгах этого полудурка лучше разбирается. Впрочем, насчет Павла Степановича вопросов больше, чем ответов. С самого начала не понравился, чуйку не переубедить. На первый взгляд, говорит все верно, по делу, помочь пытается, но что-то с ним не так. На Макарове излишне зациклен, еще и венерина мухоловка на подоконнике. Объяснение дельное, не подкопаешься, терапия – сам Григорий про дионей на каждом углу болтает. Переубедить с помощью цветка любому неплохой идеей покажется, не то что врачу. И все же…

– Товарищ капитан, – окликнула кудрявая практикантка, торопливо спускаясь со второго этажа с коробкой в руках. – Вам посылка.

– Не сейчас, Карина, мне некогда, – отмахнулся Афанасьев. – На проходной оставь, потом заберу.

– Товарищ капитан, подождите, – снова позвала девушка, догоняя. – Курьер просил вам лично в руки передать. Сказал, что это важно.

– Указано, кто отправитель? – Остановился, коробку забрал.

– Нет, курьер ночью принес.

– Ладно, спасибо. Разберемся.

– Роман Михайлович, отпустите Шурика сегодня после обеда, мы на концерт собирались, – хлопая длинными ресницами, невинно улыбнулась дочка судьи.

– После обеда, значит, – хмуро пробурчал Афанасьев. – Как только дело раскроем, будете по своим концертам бегать. Не до этого сейчас.

– Ну, Роман Михайлович, – простонала девушка. – Он же у вас круглосуточно на работе. Пожалуйста… Один денечек!

– Никакого денечка, ишь чего придумали. Здесь тебе не академия, чтобы с пар отпрашиваться. Иди работай, – строго сказал Афанасьев, направляясь к себе. – Выполняй.

Зашел в кабинет, посмотрел на Шурика, уткнувшегося в бумаги, и только вздохнул, распечатывая коробку.

– Концерт, значит? – поинтересовался он у подопечного. – И когда сказать собирался?

– А вы откуда знаете? Карина? – растерялся парнишка. – Сказал же ей, что не смогу… Простите, Роман Михайлович. Нет никакого концерта, у нас девочка пропавшая.

– Нет так нет, – усмехнулся капитан. – Хорошо. А это еще что такое? – задумчиво произнес он, доставая из коробки отсканированную карту с пометками. – Макаров, чтоб его! В своем стиле, не перестает удивлять.

– Макаров?

– Он самый. Отправил наработки, – ответил Роман, разбирая бумаги. – Говорил же, ни при чем он. Хоть и псих, но свой псих. Здесь подробная карта с отметками. Кто ведет поисковую группу?

– Младший лейтенант Медведев.

– Хорошо, сделай фото и скинь ему. Пусть группа разделится, идут по этим направлениям, – приказал Афанасьев. – Здесь еще номер телефона.

– Пробить чей?

– Угу. Отдай спецам. Еще лучше, попроси свою подругу. Пусть узнает, на кого зарегистрирован номер и последние координаты. Небось быстрее справится, наши до вечера провозятся. Что же ты задумал, Макаров, знал же, что номер отследим… – пробубнил Афанасьев. Он задумчиво опустился на стул, потягивая остывший кофе.

– Может, этого и хотел, чтобы отследили, – пожал плечами Шурик. Афанасьев ничего не ответил, зарываясь в бумаги, присланные психом. – Роман Михайлович, все готово! – после пятиминутной паузы, подал голос довольный лейтенант. – Номер зарегистрирован на Алену Игоревну Макарову. Детский тариф. Телефон был выключен, в сети появился полчаса назад на пять минут, потом сигнал пропал.

– Уже?

– Ага, – хмыкнул паренек.

– Нам бы твою подругу на работу, – позавидовал Афанасьев. – Так, ладно… Координаты последнего местоположения перешли мне. Стоит проверить.

– Отправить группу захвата? – спросил Шурик. Афанасьев мотнул головой, неумело вбивая данные в навигатор. – Значит, сами? Я только куртку заберу, и можем ехать.

– Нет, остаешься здесь. Один справлюсь. Скорее всего, там его уже нет, только время потеряем, – ответил Афанасьев, искоса взглянув на взъерошенного парнишку. – У меня к тебе будет просьба. Найди все, что сможешь накопать на психиатра Макарова. До подполковника дойти не должно. Он и без того на взводе, если решит, что у нас новый подозреваемый, весь отдел погонит.

– Так у нас новый подозреваемый?

– Нет, Шурик. Нового подозреваемого у нас нет, пока только старый. Но док знает гораздо больше, чем говорит. Не нравится он мне. Нутром чую, что-то с ним не так. И еще узнай, от чего погибли его дочь с женой. Девочку звали Лада. Постарайся на этот раз деликатно, а то Сизов после твоего визита все еще мне плешь проесть пытается.

– Сделаю, – кивнул лейтенант.

– Что за концерт, ты сказал?

– Я не говорил, – ответил Шурик, разочарованно посмотрев на стрелку часов. – Классический кроссовер. Итальянский композитор и пианист прилетает, всего два дня в Москве, все билеты полгода назад раскуплены были. Каринкиному отцу подарили, он не может, дочери отдал. А она меня позвала.

– Не может потому, что работает, – усмехнулся Афанасьев. – Ишь ты, композитор, пианист… Я подумал, попсятина ваша молодежная, рэп. Ты хоть пианино раз слышал или уснешь в зале?

– Обижаете, Роман Михайлович. Я его фанат! Да и саундтреки он к фильмам частенько пишет, вы его музыку наверняка слышали. Он на весь мир известен, – вздохнул парнишка.

– Удивляешь ты меня, Шурик. Ну раз фанат, иди. Но чтобы до обеда все сделал, – одобрительно кивнул Афанасьев, вспоминая свою шальную молодость. Толковые ребятишки пошли, хорошая замена подрастает. В его возрасте строгий товарищ капитан сам тем еще оболтусом был. На байке гонял, налысо брился да на гитаре тренькал, соседям спать не давал. А здесь композиторов знают, в музыкальных стилях разбираются. Классический кроссовер! Друзьям расскажи, не поверят, что речь идет не о машине.

– Я все сделаю, – радостно закивал Шурик, стараясь сохранять хотя бы крупицу видимого спокойствия. – Роман Михайлович, спасибо. Вы самый лучший начальник!

Следователь скупо улыбнулся, по-отцовски покачав головой.

Глава 33

Галлюцинация

Сколько времени я здесь? Опустошение. Я давно привык к запаху, уже не обращаю никакого внимания. На руках завернутое в простыню легонькое тело ребенка. Тело? Нет. Косточки, обтянутые иссохшей кожей. Темные волосики, зеленое платьице в цветочек с белым плотным воротничком. Мельник была права, мне не спасти Люську, монстр она или нет. Сколько абсурдных вариантов ни придумывай, это бесполезно. Малышка, которую я изначально принял за Нику, – моя дочь. Поэтому и могила была пустая. Не понимаю… Зачем все это? Они забрали тело, переодели в платье пропавшей девочки. Для чего? Бессмыслица. Абсурд. Не выходит придумать хоть какое-то логическое объяснение. Мысли разрозненны, не могу и пары предложений сформулировать. Все разлетелось, стоило зайти в эту чертову комнату.

– Папочка, – пищит рядом галчонок. Ладошку свою на руку положила. – Пап!

Не могу ничего ей ответить. Кто этот образ в моей больной голове, который так нежно зовет меня папой? Дочь? Нет! Это не может быть она. Вот моя девочка, завернутая в старую, покрытую багровыми пятнами простыню…

– Папа, это правда я, твой галчонок, – отвечает малышка. А с Мельник у нее действительно намного больше общего, чем я мог предположить. Неужели она тоже читает мои мысли? И читала все это время. Что за бред? Док прав. Моя дочь… Нет! Не так! Хватит! Образ моей дочери – плод моего воображения, поэтому она знает мои мысли. Она – это я. Мое скрытое подсознание. Выходит… Все это время, пять долгих лет, я разговаривал сам с собой. Павел Степанович сейчас бы в ладоши хлопал, пациент наконец принял необратимый факт.

– Папочка, я тебя люблю.

Пытаюсь посмотреть на нее, не выходит. Голову повернуть не могу. Совсем не те слова, которые я бы сказал сейчас. Впрочем, мой разум достаточно умен, чтобы пять лет дурить самого себя. Выкручивается, как может, не хочет расставаться с галлюцинацией. Хотя бы с этим разобрались. Мила обещала, что я найду ответы, вот один из них. Никто не говорил, что будет легко. Но… Ники здесь нет, да и не было никогда. Это место давно пустует, думаю, с того самого дня, когда погибла моя малышка. Тогда зачем было приводить меня сюда? Чтобы я вспомнил, что-то понял? Но что я могу понять, а главное, для чего? Здесь личное. Издевка, вендетта. Неужели эта женщина просто хотела отомстить? Я отверг ее, больно, неприятно, по самолюбию ударил. Но это она отняла у меня все. Разрушила мою жизнь! И все же не верю, что она могла так поступить. Ей действительно жаль. По глазам видел, когда она указала на этот палас. Значит, что-то другое. То, чего я не вижу.

Пять лет назад я спустился в этот подвал, уже зная, что мой ребенок мертв. Пустые комнаты, разбросанные игрушки, немытая посуда. Детей уводили в спешке. Но своего ребенка я нашел. Сидел с ней так же, убаюкивая на руках холодный труп. А потом… Потом я увидел белый дым. Почувствовал запах цветов. И тогда появились они. Да, это точно были они. Те самые чудовища, о которых я твердил все это время. Дионеи.

Не знаю, что сделали со мной эти твари. Пустота. Но первое, что я услышал, придя в сознание, это крик жены. Увидел, как она падает на колени возле накрытого простыней тела нашей девочки. Аленка так смотрела на меня, ждала, что я обниму, успокою, заберу хотя бы крупицы боли. Она нуждалась во мне, взглядом молила. А я молча ушел. Вышел из больницы, думая не о своих девочках, а о чудовищах, которых не мог выбросить из головы. До сих пор не могу. Поэтому я здесь. В прошлый раз я что-то упустил, теперь бы разобраться, что именно.

Шаги на лестнице. Твари вернулись? Я в ловушке, бежать некуда. Да и незачем, на этот раз я не побегу. Хочу только одного, чтобы все это прекратилось!

– Макаров! – знакомый голос. Афанасьев. Быстро добрался, впрочем, кто его знает. В замкнутом, закрытом от дневного света пространстве, сложно понять, который сейчас час. – Макаров, чтоб тебя! Медленно опусти девочку на пол. Не глупи. Я знаю, что ты ни при чем, не вынуждай стрелять.

Пистолет на меня наставил, целится. Труп ребенка за Нику принял. Неудивительно. Кусок подола из-под простыни торчит, платьице пропавшей малышки, ни с чем не перепутаешь. Молча личико ребенка открываю. Оружие опускает. Все без слов понятно.

– Это твоя дочь, – с сочувствием произносит. – Здесь кто-то еще есть?

– Нет. Только Мельник, она наверху, – коротко отвечаю.

– Кто? – не понимает он. Такое сложно понять, как и представить, что твоя напарница – на самом деле монстр.

– Лейтенант Александра Мельник, твоя помощница. Она привела меня сюда, помогла найти… мою дочь. Александра одна из них, вернее, ее зовут Мила. Во всяком случае, пять лет назад ее звали именно так. Тогда Люсю забрала она. Любовница недоделанная! Но это уже неважно. Все бессмысленно! Они опять обыграли нас. Ники здесь нет. Я понятия не имею, где искать ребенка!

– Макаров, да о чем ты? Какая, к черту, помощница? – смотрит как на психа, разве что у виска пальцем не крутит. – Мой помощник – Шурик. Лейтенант Александр Аркадьевич Мельник. Я не понимаю, о какой женщине ты говоришь! У тебя совсем кукуха поехала?

– Что? Но… – Бред какой-то. Этого не может быть. Они пришли вместе, когда я был в изоляторе, как и на детской площадке, кладбище. Общались. Или нет… Говорила только Мила, Афанасьев не отвечал. Он ни разу не ответил этой женщине. Как такое возможно? Был еще бармен, администратор в отеле. Они должны были видеть ее. Как глупо! Общение всегда шло через меня. Да что со мной не так? Неужели эта женщина все это время была только в моей голове? Точно так же, как и Люся. Но этот поцелуй, да я чуть не придушил чертовку! Я чувствовал ее, как сейчас чувствую тело дочери на руках. И машина! Она вела машину, села за руль, когда я напился. Нет… Я вел. Как и рисунки, Люськины картинки, которые рисовал я сам. Как такое может быть?! Впрочем, с точки зрения медицины, все вполне закономерно. Моя болезнь прогрессирует. Но если все это на самом деле так, чему я вообще могу верить?

Дым. Белый дым… Как и в прошлый раз. Клубами по полу идет. Следак оборачивается, оружие опять поднял. Он его тоже видит.

– Кто здесь? Это полиция. Капитан Афанасьев, Следственный комитет. Выходите на свет с поднятыми руками! – громко требует мужчина, водя стволом из стороны в сторону. – Макаров, что здесь происходит?

– Чудовища, – отвечаю я. За белым дымом должны быть чудовища. И этот запах цветов… Дышать становится сложнее, пространство немного плывет. Свет начинает мелькать перед глазами.

– Что это, черт возьми! – нервничает следак, в пустоту трижды стреляет. Глаза безумные, взгляд бегает, движения хаотичные. Но я никого не вижу. – Макаров, держись за мной! Кто эти твари?!

– Папа, – зовет галчонок, рукой на пол указывает. Дым идет из круглых отверстий, на стенах тени. Из-за мелькания света кажется, что они двигаются. Нет никаких монстров. И не было никогда. Это галлюциноген. Мы вдыхаем с паром галлюциноген! После пяти лет в психушке на сильнодействующих препаратах мой организм, видимо, приспособился. Развилась толерантность к психоактивным веществам, для меня эта доза слишком маленькая. Но не для Афанасьева. Он видит то же самое, что и я пять лет назад.

– Макаров, нужно уходить! Забирай тело дочери и держись за мной. Я вас прикрою, – кричит он и выбегает в коридор, а я остановить не успеваю. Голова начинает кружиться, рассудок немного затуманен. Чем дольше мы вдыхаем, тем сильнее действие. Наматываю часть простыни на лицо: дышать нужно как можно реже.

Выстрел, еще один. Следак разошелся, нужно его остановить, пока нам всем не навредил. Стоп. Не тот звук. Это другое оружие. Выхожу в коридор. Роман на полу, на рубашке пятно крови расходится. Дьявол! Это сделали не мифические чудовища. У выхода силуэт, догнать пытаюсь и опять не успеваю – дверь захлопнулась. Пытаюсь изнутри открыть, а не поддается. Нас заперли. Вот же! С противоположной стороны что-то тикает. Не нравится мне все это. Нужно выбираться поскорее.

– Эй, живой? – Подхожу к Роману: он в сознании, коридор оглядывает. Оружие из рук выпало, дотянуться пытается. – Нет, капитан, сейчас тебе это не нужно. – Забираю пистолет, сзади за пояс прячу. Не хватает, чтобы он еще стрельбу устроил. Дыхание ровное. Пуля в животе. Навылет не прошла. Легкие, сердце не задеты, печень с другой стороны. Уже хорошо. Если одной почки лишится, жить можно. Но кровотечение сильное. Стаскиваю кофту, к ране прижимаю: – Придави рану. Я поищу выход.

– Макаров, уходи… Эти твари нас сожрут. Беги отсюда, – с трудом произносит он, за руку схватил. – Убирайся, пока живой! Они повсюду…

– Слушай меня внимательно. То, что сейчас ты видишь, – этого нет. Это все галлюцинации. Нет никаких дионей. Мы вдыхаем отраву, – пытаюсь объяснить я. Бесполезно. Он верит своим глазам, как и я. Психушка переубедить не смогла. – Так, ладно, капитан… Не шевелись, я скоро. Монстры тебя не тронут.

– Макаров, зря я сразу тебе не поверил, – произносит он. Голову поднял, смотрит пустым взглядом. Нужно уходить.

– Папа, – зовет малышка, в палате на сумку с красным крестом указывает. – Возьми это. Девочки хотели мне помочь, но не смогли. Не сердись на них, ладно? Это все из-за него…

– Кто он, доченька? – спрашиваю. Сам за руку беру. Галчонок глазки опустил, на лестницу смотрит.

– Вам нужно уходить! Я покажу выход, – говорит она, а на мой вопрос не отвечает. Но сейчас она права. Тиканье за дверью напрягает. Так, ладно… Тело на руки беру, сумка, рюкзак на спине. Еще Афанасьева тащить на себе придется, сам идти не сможет. Не потяну. Придется выбирать. – Оставь. – До скелетика дотрагивается. – Я всегда с тобой и мамой. Сейчас так нужно.

– Но…

– Тебе понадобятся рюкзак и аптечка, – отвечает дочурка. – Все хорошо. Пожалуйста, пап, вам нужно уходить!

Черт возьми! Киваю, тело малютки обратно в кровать укладываю.

– Я так люблю тебя, доченька… Прости меня. – Как я могу вновь оставить ее здесь? В том самом аду, через который ей пришлось пройти. Какой после этого из меня отец?! – Я вернусь… Что бы ни случилось, вернусь.

Ложь, сам себе вру. Не хочу признавать действительность, но это тиканье… Хватит ли нам времени.

– Давай, капитан. Поднимайся. – Помогаю встать, под руку подхватываю. Тяжеленный. На ногах оба удержались, уже хорошо. – Показывай, галчонок.

– Это твоя дочь? – Следак на мою малышку указывает. Он ее действительно видит или крыша после всего этого поехала у нас обоих? Парные галлюцинации. Еще образы монстров можно логически объяснить, но это… – Люся? Это же она. Но как?

– Ему совсем плохо, – очень по-взрослому констатирует ребенок. – Вам сюда. – Пальцем на картину указывает. Нажимаю, дверь в стене открывается. Коммуникации проложены, септик, скважина. Мы все еще под землей. Сложно назвать это место помещением, скорее вырытая яма. С одной стороны обычная срезанная земля, корни торчат, с трех других старые доски, камнями подпертые. Грязь, воды по колено. Люська поднимает голову. Свет, тонкий лучик света прорывается через отверстие. Проход закрыт листом профнастила. Неустойчивый, от ветра дребезжит, с большой долей вероятности не прикручен. – Вам нужно подняться. Твой рюкзак, там снаряжение.

– Одну минуту, ждите здесь. – Афанасьева на землю усаживаю. Хочу забрать тело, Люська дорогу преграждает. Головой мотает.

– Папа. Ты не успеешь, уходите. – На маминых голубых глазенках слезы. Обнимает, носом в живот уткнулась. – Пожалуйста, папочка, уходите…

– Хорошо, – сквозь ком в горле отвечаю. Вываливаю содержимое рюкзака на землю: веревка, обтяжка, карабин. Следака смогу вытащить, главное, самому вскарабкаться. Не так высоко. Но подъем вертикальный, камни осыпаются. Внизу железяки, прутья торчат. Сорвешься, хорошо, если сразу умрешь. Дьявол! На дочь смотрю. Травмы сопоставимы… Она погибла здесь. Пыталась сбежать. Сражалась изо всех сил, ей почти удалось… Поэтому Люся знает выход. Но если она лишь плод моего воображения, как мне удалось найти его?

– Прости, папочка. Я не справилась. Но ты сможешь, я в тебя верю, – улыбается. – Я буду ждать наверху.

– Смелая она у тебя, настоящий боец. В отца пошла, – синими губами произносит следак. Поднимается, опираясь о стену. – Я подсажу. Лезь уже, пока эти твари до нас не добрались…

Действительно бредово звучит. Я пять лет нес эту чушь, обидно будет умереть сейчас. Я знаю еще не всю историю.

Хватаюсь за корень. Крепкий. Подтягиваюсь, еще пара рывков – и буду на поверхности! Дьявол. Нога соскользнула, едва вниз не улетел, пальцами за гранитный выступ успел ухватиться. Профнастил отодвигаю, поддается. Прав был, не закреплен. Я наверху. Люська, как и всегда, рядом. Обнимает, за шею схватилась. Я ее чувствую… Как живую.

Дом позади нас, в десяти метрах. Если я прав насчет того, что тикало на дверях, досюда достанет, нужно торопиться, надеюсь, время еще осталось. Скидываю веревку.

– Возьми аптечку и обвяжи себя, я тебя вытащу, – кричу вниз.

– Уходи, Макаров, – отвечает он. Мы так не договаривались, не пойдет. – Я должен закончить с этими монстрами раз и навсегда… Уходи, говорю!

– Здесь ты с ними не покончишь! Посмотри на меня! – Вниз свешиваюсь. – Нет никаких чудовищ! Ты мне сам говорил, что все зло в этом мире творят люди. Ты был прав. Мы еще не закончили! Ника сейчас у настоящего монстра, и этот монстр – не мифическое существо, он больной ублюдок, который столько лет похищал маленьких детей! Мою дочь мы спасти не успели, но Ника все еще жива! Так что поднимай свою задницу и лезь сюда! Я не собираюсь разбираться со всем этим в одиночку!

Слова подействовали, веревку обвязал. Тяжелый медведь, зараза… Руки все содрал, но вытащил. Упасть прямо здесь готов. Срочно нужна передышка.

– Прямо сейчас… Бегите! – кричит галчонок, на дом смотрит. Уже не успеем. Тикающий звук… Я оказался прав, эта была взрывчатка. Резкий хлопок, огонь, и пустота.

Шум в ушах. Копоть, дым. Где я? Голова раскалывается, по лбу что-то течет, густое, липкое… Кровь. Осколком посекло. Глубокий порез, но по сравнению с тем, что было бы, не успей мы выбраться, – царапина. Руки-ноги шевелятся, кишки не выпотрошены, железяка не торчит. Кажется, живой.

– Папа, папочка! – Мой галчонок. На щеках слезы, сжалась в комочек, ножки к груди поджала, за руку меня теребит. Испугалась малышка. Она всегда так делала, когда боялась.

– Ты в порядке? – Глупый вопрос, но не мог не задать. Кивает, сильнее расплакалась. – Глупышка, со мной все хорошо. От твоего папки просто так не избавиться.

– Поднимайся уже, Макаров, – хмыкает знакомый женский голос. Мила. – Через двадцать минут тут будет полно пожарных. Тебе нужно убираться, и прямо сейчас.

– Афанасьев жив? – Оглядываюсь. В паре метров лежит, досками завален, не шевелится. – Вот же… – Подхожу к нему: пульс есть, дышит. Кроме пули в животе, новых травм не добавилось. – Капитан, слышишь меня? – В отключке. По щекам бью. – Давай уже. Приходи в себя.

Аптечка рядом валяется. Хороший набор, из необходимого бинты, антисептик, гемостатик местного действия, обезболивающее и антибиотики. Но кровопотеря сильная. Может быть, шок. Есть! Инфузионный раствор натрия хлорида с системой для вливания. Капельницу мне в таких условиях делать еще не приходилось. Да и ни в каких не приходилось. Аленка внутривенные уколы делала, подглядел. Справлюсь, главное – найти, на что пакетик подвесить. Люська подсказывает, указывает на торчащий сучок.

– Макаров? – стонет следак, глаза открыл. – Мы живы? А монстры, они… – Сквозь меня смотрит, глаза вылупил. – А я знаю тебя. Ты… Наша утопленница.

– Милада, товарищ капитан, – улыбается та, плечиками жмет. – Приятно познакомиться.

– Так значит, теперь ты ее видишь, – бурчу под нос. – А как из психушки сбежал, так я один виноват. Так, для справки, это она меня вытащила.

– Макаров, эта девушка мертва, ее убили пять лет назад, – откашливается следак.

Да, точно. Я и сам уже это понял, но не сложил два плюс два. Самостоятельно изолятор я бы не открыл ни при каких обстоятельствах. Мила нематериальна, она не могла мне помочь. Когда я очнулся, дверь уже была открыта, одежда, пропуск в кармане. Меня выпустили. Кто-то изначально хотел, чтобы я сбежал. Ну же, думай, дурная голова! Меня хотели посадить в пятый изолятор, а Павел Степанович настоял на восьмом. Он ближе к выходу, и камеры можно обойти. Тогда я не обратил на это внимания, но док знал, что смерть Люси была случайна. Прямым текстом сказал мне это в лицо в последнюю нашу встречу, говорил о каком-то чуде, которое может мне помочь. Бред. Слишком мало оснований. И, несмотря на логику, знаю, что мне нужно именно в психиатрическую больницу. Откуда такая уверенность? Может, мой мозг зафиксировал какую-то информацию, когда я был под воздействием галлюциногена? Если я видел преступника, то это могло бы многое объяснить.

Голоса совсем рядом. Узнаю один из них. Шурик. Точно Шурик. Подмога прибыла раньше пожарных. Если меня сейчас схватят, до этого ублюдка мне будет уже не добраться.

– Твои ребята, – киваю следаку. – Мне нужно идти. Я еще не закончил.

– Макаров, стой! – За штанину хватает. Не отпустит? А я ведь ему жизнь только что спас. Нет, не угадал. Ключи протягивает. – Машина недалеко отсюда. Ты же знаешь, что делаешь, так?

– Да, – киваю. – Я найду ребенка. Это все док…

– Иди. – Головой в сторону мотает, лишних вопросов не стал задавать. – Давай уже, брысь, а то попадешься. Ты все еще в розыске.

Только за деревьями успеваю скрыться, как и они выходят. Шурик со всех ног к капитану бежит, позади трое ребят из участка. Беспокоится за своего начальника, отцом в некотором роде считает.

– Товарищ капитан, вы ранены? – мечется, не знает, что делать. – «Скорую» вызывайте. Пусть вертолет пришлют, на машине близко не подъехать! Роман Михайлович, что здесь случилось? Это Макаров сделал?

– Нет. Это все монстры. Дионеи. Макаров… Он меня спас. Вытащил из логова, – отвечает Афанасьев. Непредусмотрительно. Сочувствую, по опыту знаю, такими версиями лучше не раскидываться. Но у него сейчас мозги из-за галлюциногена набекрень. Чего еще ожидать? И так неплохо держится. – Ты что вообще здесь делаешь? Ты же на концерте должен быть.

– Я не пошел, Вася, ну, подруга-хакер, просчитала путь и выяснила, что координаты подземного маршрута и местоположения телефона Макарова схожи. Был только один нюанс, ветка метро и канализации не пересекались, поисковики нашли проход, но пошли в другую сторону. Я решил, что вам понадобится помощь. Угадал. Когда подъезжали, услышали взрыв. Машина в грязи застряла. Пришлось пешком, – на одном дыхании вывалил помощник. – Да и Василиса мне больше, чем Карина, нравится. Как-то так…

– С этого и надо было начинать, – усмехнулся следователь. – А подругу нам твою точно в участок надо. Ценный кадр пропадает.

– Она не согласится. Роман Михайлович, а вы действительно сказали, что это все монстры, или мне послышалось?

– Сам не понимаю. Я видел, Шурик. Собственными глазами видел. Поклясться могу… Так же как Люсю и утопленницу нашу. Они обе здесь были вместе с Макаровым.

– Роман Михайлович, – волнуется парнишка. Слышать бред от близкого человека – так себе развлечение. Как бы товарищ капитан в психушку после всего этого не загремел. – Вы потеряли много крови, лежите. «Скорая» уже в пути.

– Макаров. – Мила от сценки отрывает. Недовольна, в сторону дороги жестом головы указывает. – Афанасьев в надежных руках, нам нужно уходить, пока они весь лес не оцепили.

Глава 34

Голубка

Останавливаюсь возле больницы, в окна заглядываю. За пять лет это место действительно стало мне домом. Как бы парадоксально ни звучало. С Павлом Степановичем у нас не всегда были хорошие отношения: лечению я сопротивлялся, проблем доставлял немало. Но он сумел достучаться, нашел подход. Да и дионеи действительно оказались частью моего воображения. Док во всем оказался прав. Может, я зря устраиваю охоту на ведьм? Обоснованных доказательств его причастности нет. Лишь предположение психически больного, сформулированное на основе пары брошенных фраз и выборе изолятора… Более дурацкую ситуацию представить сложно. Я хочу прийти к человеку, который все это время пытался помочь мне выздороветь, угрожая пистолетом. Идиотизм! Мне даже обвинить его не в чем! И все же мы здесь. Сам не могу объяснить, но точно знаю, что движемся в верном направлении.

На заднем сиденье дочка с Милой. Знатная из нас вышла троица. За всю дорогу ни слова не сказали, что одна, что другая.

– Люся, сходи прогуляйся. Твой папа хочет со мной поговорить, – мурлычет Мила.

– Не указывай, что мне делать, – дуется галчонок. Впервые слышу, чтобы они разговаривали. – Ты мне не мама!

– А могла бы ей быть, – хмыкает Мила. Нет, так не пойдет, не позволю гадине так со своей дочерью разговаривать. – Ты же сама знаешь, мы с твоим папой…

– Рот закрой. – К стерве поворачиваюсь. Который раз желание придушить возникает. – Галчонок, дай нам пару минут, нам нужно поговорить. Пожалуйста.

Дочь руки скрестила, растворилась. Обиделась. Никудышный из меня отец, который раз убеждаюсь.

– Ладно, Макаров, не тяни. Если хочешь что-то спросить, перед тобой открытая книга. – На переднее сиденье перемещается, ногу на ногу закинула. – Я слушаю.

– Значит, ты мертва. Тебя убил я? – Пять лет назад в отеле я пытался ее задушить, но не смог. Может быть, закончил начатое, когда нашел свою дочь? Способен ли я на убийство? Сам не знаю. Наверное, да. За последнее время я узнал о себе слишком много нового.

– Расслабься, – улыбается она. – Ты – не убийца. Даже такую, как я, придушить не смог. Тварь… Ты был прав, я действительно тварь, пусть и не дионея, но все же. Я столько плохого сделала… А знаешь, Гриша, я не всегда была такой. У меня были мама, папа. Вернее, отчим, но на тот момент я даже не знала об этом. Обычная маленькая девочка. У меня была хорошая семья, любящие родители. Мы часто гуляли в парке возле нашего дома. Однажды мы с папой нашли белую голубку со сломанным крылом. Ручная, совсем не боялась людей. Не знаю, сколько она так пролежала одна на морозе, но мы забрали ее домой. Я всю ночь с ней просидела, отпаивала, заботилась. Уснула только под утро, а когда проснулась – произошло чудо. Птица выздоровела. Даже сломанное крыло срослось. Папа сказал, что я – настоящая волшебница. Я маленькая еще была, не понимала многого. Голубка умерла в ту саму ночь, а родители, пока я спала, принесли точно такую же. Даже не знаю, где они смогли найти. Но это так и осталось самым счастливым воспоминанием в моей жизни, даже когда я осознала правду. Да, мне было жаль птицу, но папа с мамой так поступили из любви ко мне. А потом все изменилось. Был пожар. Мама погибла, а меня спас мой биологический отец. Вытащил из огня, мы с ним уехали сюда, в Москву. Он хотел, чтобы я выздоровела, говорил, что сможет вылечить мою болезнь. Делал страшные вещи, испытывал лекарства, электрошок… В его руках я стала той самой голубкой, которой, чтобы выжить, пришлось стать другой. – На глазах Милы слезы. Ей больно говорить, не привыкла показывать свою слабость, вот и теперь за натянутой улыбкой прячется. – Ты уже и сам все понял. Я первая жертва. И тот, кого ты ищешь, – мой родной отец.

– Ты привела меня к Люсе, ты предала его. За это не прощают, твои слова. Что же он за монстр, если смог убить свою дочь?

– Знаешь, почему я влюбилась в тебя? Ты напомнил мне, что такое семья. Какой она должна быть. – Слезы смахнула, в глаза смотрит. Маску безразличия натянула. – Люся была не первой, кого я помогла похитить. Но только встретив ее и тебя, я поняла, что все это неправильно. То, что делает мой отец… Так быть не должно. Но я не могла пойти против. Боялась разочаровать. А твоя дочь ничего не боялась. Боролась. Она погибла по моей вине, я должна была приглядывать за новенькими. Знала, что они хотят с Катей бежать, но закрыла глаза. Хотела дать им шанс. Ничего не вышло. Люся погибла. Тогда я решила, что никто из моих сестер больше не умрет. Я привела тебя, чтобы ты спас остальных девочек. У него большие связи, я не могла сказать никому, кроме тебя. Но он как-то узнал и подготовился… После этого отец больше не доверял мне, я стала не нужна. И все же я рада, что поставила на тебя. В конечном итоге мы на месте. Я знала, что ты сможешь его найти.

– Твой отец Павел Степанович? Я прав?

– Прости, Макаров, дальше ты сам. Я больше ничем не могу помочь.

– У меня к тебе еще один вопрос. Зачем ты превращалась в дионею? Могла бы раньше сказать правду.

– А ты бы поверил? – усмехается она. Разумеется, нет, я столько лет выискивал монстров… Она сделала то, о чем просил я. Подыграла душевнобольному. – Главное, не облажайся! Ты видел его лицо.

Исчезает. Вот же чертовка! Да и Люськи нигде нет. Обиделась, что ли? За поясом пистолет. Не знаю, сколько осталось патронов. Да и как вообще пробраться в психиатрическую больницу в таком виде? Тем же путем, что я выбрался отсюда – не выйдет. Пропуска нет, да и в стационарное отделение мне незачем, успею еще. Придется импровизировать. Через час конец дневной смены, лучше времени не придумать. Попасть в психушку гораздо проще, чем из нее выбраться. Пойдем через парадный вход. Кабинеты врачей находятся в правом крыле, палаты в левом. Ни решеток, ни пропусков, один охранник, да и тот не особо внимательный. Редко кого в лицо запоминает, можно было бы и так проскользнуть. Народу много проходит, особенно в утренние часы, когда прием амбулаторных пациентов, консультации. Вечером людей меньше, особенно под конец рабочего дня, да и мою рожу во всех новостях засветили, не стоит рисковать. Дождусь, пока покурить выйдет. А делает он это раз в полчаса, стабильно, по графику. Сколько лет за ним наблюдал из окна палаты!

Персонал дневной смены по домам расходится, кажется, последняя парочка медсестричек выходит. Павел Степанович обычно работает допоздна, мне на руку. Надеюсь, не изменил своим привычкам. Свет в кабинете горит, значит, на месте. А вот и сам заядлый курильщик, за корпус заходит, побаивается, что начальство застукает. Мой выход. На посту, как и ожидалось, никого. Перескакиваю через турникет. Никогда не понимал смысл метровой конструкции, открывающейся при помощи кнопки. Кого она может остановить? Любой школьник перелезть сможет, козел на уроках физкультуры и тот выше.

Поднимаюсь на второй этаж, крайний кабинет. Табличка «Заведующий психиатрическим отделением Окунев Павел Степанович», мне сюда. Обычно врачи сами заглядывают к своим пациентам в палаты, но мне приходилось бывать здесь прежде. Играли в шахматы по пятницам, разговаривали. Двести тридцать пять партий со счетом 117:118 в пользу дока, сегодня как раз пятница, у меня должен был быть шанс отыграться.

Стучу. Зачем я стучу? Кто так с пушкой в руках заходит?

– Григорий Константинович? – отрывает из-за стола глаза Окунев, как только дверь открыл. – Проходите, присаживайтесь. Я сейчас освобожусь. – Как идиот на кресло опускаюсь. Он пистолет не заметил, или у меня в руках вместо оружия зеленый огурец? Ведет себя так, словно ничего не происходит. Стопку амбулаторных карточек пациентов собрал, в ящик под замок складывает. – Прошу прощения, бумажная волокита, нужно было закончить. Григорий, позволите полюбопытствовать, что привело вас ко мне? – И что я молчу? Как школота перед директором застыл! Нужно брать себя в руки. – Я предполагал, что после того, как вы в спешке покинули больницу, вы не вернетесь сюда добровольно. Вы нашли, что искали?

– Нашел. Вы были правы, док, дионей не существует, – выдаю я. Браво! Два слова связал! Павел Степанович улыбнулся, молчит, не в его правилах перебивать. Но, признаться, я ожидал более эмоциональную реакцию. В конце концов, я в кои-то веки признал его правоту. – Я нашел место, где погибла Люся. Это нечто вроде бункера в ближайшем Подмосковье. В прошлый раз я подвергся воздействию сильнейшего галлюциногена. Я был уверен, что они реальны, что они убили моего ребенка, но это не так. – Паузу делаю, драматичности нагоняю. Слишком долго этого ждал. – Это были вы, Павел Степанович… Вы заставили Милу похитить Люську, как и остальных несчастных девочек!

– Что ж, Григорий. Все это очень любопытно. Сыграем? – достает шахматы док. Да он издевается! Людей с пушкой положено бояться. Все не по моему сценарию, не так себе эту встречу представлял. – Гриша, опустите наконец этот замусоленный пистолет. Он вам не пригодится. Я доктор, а не секретный агент разведки. Вы моложе и крупнее меня. Оружия под столом у меня, к счастью, не спрятано. Двери вы закрыли на защелку, когда зашли, а сотовый телефон лежит на зарядке позади вас. Можете сами в этом убедиться. Бежать мне некуда, как и позвать на помощь. Вы здесь главный.

– Хватит, – повышаю голос. Телефон действительно за спиной. Зря вообще посмотрел. С нервами не справляюсь, док с легкостью перехватывает инициативу. Устоявшаяся роль врача и пациента. Но сейчас все иначе. Передо мной сидит не мой психиатр, а убийца. Настоящее чудовище, рожденное в облике человека. – Где Ника?

– К большому сожалению, у меня нет ответа на этот вопрос, – пожимает плечами Окунев, расставляя фигуры на доске. – Черные или белые?

– Вы думаете, что я шучу?

– Согласитесь, Григорий, врываться в кабинет психиатра с огнестрельным оружием в руках – не самая удачная шутка, – отвечает он, жестом приглашая сесть напротив. – Вы не убийца, господин Макаров, я искренне убежден в этом. Вы пришли поговорить, партия в шахматы ничем не помешает, разве что поможет разрядить обстановку и взглянуть на некоторые вещи под другим углом.

– Белые, d4. – Принимаю правила игры. Отвечает, конь на f6. – Вы выпустили меня из психушки, для чего? Хотели, чтобы я заново прошел через этот кошмар, нашел во второй раз тело дочери? Это такая месть?

– Месть? – переспрашивает док, на восьмом ходу забирая первую пешку. – Григорий, вы на протяжении пяти лет были под моим наблюдением. Разумеется, назвать вас самым покладистым пациентом язык не повернется, но я не думаю, что месть здесь была бы уместна. К тому же, если бы я хотел, чтобы вы покинули госпиталь, мне было достаточно оформить выписку. Задайте себе вопрос, для чего мне было идти на такие ухищрения, подставлять в первую очередь себя как заведующего отделением и ставить под сомнение результаты нашего с вами длительного лечения? Если вспомните, я с самого начала был против вашего участия в расследовании, предполагая, что эти игры укоренят фантастическо-иллюзорное восприятие внешнего мира. К моему глубокому сожалению, я оказался прав. Сейчас вы здесь, с оружием в руках, взяли в заложники своего лечащего врача. Вы умный, образованный человек, Григорий Константинович, думаю, вы сами можете дать оценку своим действиям. Такое поведение несвойственно здоровому человеку. – В чем-то док прав. Логично, нормальным здравомыслящим человеком меня даже с натяжкой назвать сложно. Но он ошибается, считая, что я не отдаю себе отчета в своих действиях, как и ошибается в игре, перемещая на одиннадцатом ходу пешку на f5. Слабо, у черных стесненная позиция, стоило сыграть h6. – Давайте попробуем разложить события, произошедшие с вами, по полочкам. Если я вас правильно понял, вы сказали, что нашли место, где погибла ваша дочь. Почему вы решили, что подверглись действию галлюциногена?

– Газ… Белый дым, – отвечаю я, в глаза смотрю. Слона моего съел, неплохой размен, через ход забираю коня. Никак не реагирует, стойкий, ничем себя не выдает, или я действительно ошибся? – Афанасьев был там, он видел монстров, был уверен, что они настоящие, как и я пять лет назад. Схожий образ, основанный на психическом восприятии. Я рассказывал про дионей, мозг принял наиболее подходящий образ, выдавая за действительность. Вот только для меня эта доза оказалась слишком слабой. После стольких лет дряни, которой вы меня пичкали, у меня развилась толерантность. Я не видел монстров, зато Люся и Мила остались. Они привели меня сюда. Я знаю, что это вы. По-хорошему спрашиваю, где девочка?

– Григорий, я правильно вас понимаю? Вы заново подверглись действию галлюциногена и утверждаете, что я похитил детей, основываясь на словах образа вашей дочери? Воздействие галлюциногенных веществ протекает у каждого человека по-разному. В зависимости от дозы, восприимчивости, психоэмоционального состояния. На этот раз вы не видели монстров, но призраки – такой же плод вашей фантазии, как и дионеи, – заводит свою шарманку врач. Не стоит, я и сам об этом думал, закономерный вывод. Я не могу быть уверен в существовании Люськи или Милы, как и полагаться на их слова. И все же я здесь.

– На основании слов вашей дочери, док, не моей, – пожимаю плечами я. Конь на b3, следующий ход Kc5. Это практически форсирует размен ферзей и оставляет белым выигранный эндшпиль. – Мила привела меня сюда. Милада. Ваша дочь.

– Григорий Константинович, я не совсем понимаю. Вам Роман Михайлович рассказал о моей дочери? – Док пытается отыграться, забирая моего коня. Размен ферзями. Что ж, тут-то Павел Степанович и попался. Вывожу фигуры на позицию: Лс5, Лfc1 и Ke5. С хорошим расположением коня и ладьями, владеющими открытыми линиями, белые легко выиграют партию. Док еще не понял, что проиграл. – Милада. Ладушка погибла двадцать лет назад при пожаре вместе со своей матерью, – вздыхает мужчина. – Гриша, я, как никто другой, понимаю ваше горе, мне самому пришлось пройти через все стадии. Но как бы я ни хотел верить, нет ни одного научного доказательства, что призраки существуют. Моей девочки давно нет в живых, как и вашей.

– Милада погибла не двадцать лет назад, а пять, – отвечаю я. Так, стоп! Что-то не вяжется. Мила сказала, что ее родной отец спас ее при пожаре. Она больше не видела своего отчима. Если… – Павел Степанович, Мила ваша родная дочь?

– Разве дети могут быть неродными, – улыбается док. Он действительно любил эту девочку. Кажется, я облажался. – Я женился на ее матери, когда Ладе был один годик. Судьба подарила нам слишком мало времени вместе, такова жизнь. Ничего не поделаешь.

– Павел Степанович, кто родной отец Милады? – Я опускаю пушку. Я все не так понял. Окунев здесь ни при чем, но он должен знать, кто ее настоящий отец. Иначе зачем Мила с Люсей притащили меня в больницу?! – От этого зависит жизнь Ники и других девочек.

– Григорий, поймите меня правильно. Я действительно хочу, чтобы эти дети нашлись, но, как ваш лечащий врач, я не имею права подкреплять иллюзорные фантазии. Вы сами признали, что нет никаких монстров, с призраками вам проститься сложнее. Вы считаете, что так потеряете Люсю во второй раз, – с сочувствием произносит он, переставляя пешки по доске. Еще надеется, что есть шанс выиграть.

– Белая голубка, – выдаю я. Он хочет подтверждение, оно у меня есть. Для этого Мила рассказала мне эту историю, знала, что иначе док не поверит. – Вы с дочерью нашли голубку со сломанным крылом. В парке, зимой. Милада ухаживала за ней всю ночь, а наутро птица выздоровела. Вы сказали ей, что она волшебница.

– Откуда вам это известно? – отрывая взгляд от игральной доски, произносит док. – Это было очень давно. Никто не знал.

– Мила знает. Для нее это самое счастливое воспоминание, несмотря на то что птица умерла и вам пришлось ее подменить. Ваша дочь не погибла в том пожаре, двадцать лет назад. Девочку забрал биологический отец. Все это время Мила была пленницей этого чудовища, ей приходилось делать страшные вещи, в том числе похищать детей. Пять лет назад она забрала мою малышку. Люся напомнила ей о детстве, когда она была с вами. Смерть моей дочери действительно была случайностью, но Мила больше не могла поступать так. Поняла, что все это неправильно. Она привела меня в бункер, за что поплатилась своей жизнью. Ее биологический отец утопил свою собственную дочь потому, что не мог ей верить. И если вы знаете, кто это чудовище, вы обязаны мне сказать.

Павел Степанович молча положил короля на доску, принимая поражение на тридцать восьмом ходу. В профессиональных шахматах не принято доводить игру до «шах и мат», как бы красиво и эффектно ни звучало. Дурной тон. Игрок сам должен видеть исход, уважая соперника.

– Вы хорошо знакомы с ним, Григорий Константинович, – после долгой паузы отвечает док, изучая меня, как ценный экспонат. Неподдельный интерес, не по себе становится от такого пристального внимания. – Отец Милады – Клюев Илья Викторович, наш санитар.

– Клюев? – Моему удивлению нет предела. На него даже подумать не мог. Столько вопросов… Как такое могло получится?

– Илья Викторович Шевчук был успешным неврологом, ученым, издавался в медицинских журналах, – вздохнул док. – Пока не узнал, что болен. Хорея Гентингтона – коварное заболевание, с возрастом лишающее человека дееспособности. Он начал пить, уволился с работы, лишился практики. Я ничего не слышал о нем долгое время. После того пожара я перебрался в Москву, устроился в больницу. В тот же год Шевчук появился на пороге моего дома, и тогда я узнал, что он сменил фамилию на Клюев. Просил помочь устроиться на работу, а в больнице у нас была только одна вакансия, санитара. К моему удивлению, Илья Викторович согласился, проработав со мной бок о бок двадцать лет. Я не верю, что этот человек мог пойти на такое.

– Вы знали, что у моей жены хорея Гентингтона? В генетическом коде моей дочери была аномалия, как и, думаю, у всех остальных пропавших детей. Мила сказала, что он хотел ее вылечить, испытывал на ней лекарства, электрошоковую терапию. Ваш коллега спятил, он больной ублюдок, которого необходимо остановить. Павел Степанович, подумайте, где он может быть?

– После вашего побега Клюев ни разу не выходил на контакт. Простите, Григорий, я не знаю, где может находиться этот человек. Мы не были друзьями. Я дал ему работу из-за чувства вины за то, что не уберег Наталью с Ладушкой. Но даже если вы правы, этот человек опасен. Полиция со всем разберется, это их работа. Не нам с вами вершить правосудие.

– Этот человек не только отнял у вас дочь, ради которой вы были готовы черт знает где искать белую голубку. Он растоптал ее детство и отнял жизнь только потому, что она решила поступить верно. Милада и Люся – не единственные дети, пострадавшие от его идей. Действительно хотите отдать это чудовище в руки правосудия? Ну же, док. Должно быть хоть что-то…

– Пару месяцев назад я забирал документы из стола Клюева и обнаружил дореволюционный план госпиталя. Больница у нас с долгой историей, много раз перестраивалась, есть старые, недействующие корпуса, – отвечает наконец он. – В прошлый раз я не задался вопросом, для чего санитару могли понадобиться старые чертежи. Но, учитывая сложившуюся ситуацию, вполне вероятно, что он может использовать одно из закрытых помещений в качестве убежища.

– У вас есть копии?

– Оригиналы в архиве, – отвечает, протягивая халат. – Пойдемте, Григорий, ключи у меня с собой.

Спускаемся на первый этаж, небольшое помещение, заставленное коробками. Старые медицинские карты, документация, все хранится в этой комнатке в десять квадратных метров.

– Где же они… Нашел, пару лет назад студенты собирали материалы по истории больницы. Вот все, что имеется.

Протягивает папку. Чертежи, планы, снимки, некоторым из которых более сотни лет. Пары дней не хватит со всем разобраться. Черт возьми! Черно-белая фотография. Вот оно, то, что я искал. Та самая старинная дверь с чашей и змеей, которую нарисовала Люська. За ней должны быть все ответы.

– Где это место? – Протягиваю снимок. Павел Степанович очки поправил, внимательно вглядывается. По глазам вижу, узнал.

– Походит на подвал старого корпуса, он уже тридцать лет закрыт. Здание аварийное, – отвечает док. – Расположено с северной стороны, за хозблоком. Без ключа туда не попасть.

– Разберусь. Простите, док, вы останетесь здесь, – загораживаю выход. – Позвоните Афанасьеву, когда охранник вас выпустит. Ключи оставлю на ручке двери. И простите за пистолет, Мила бы назвала меня сейчас полным придурком.

– Григорий Константинович, вы уникальный человек, постарайтесь не погибнуть. То, как работает ваш мозг, не поддается известному науке описанию, – кивает Окунев. – Это будет невосполнимой утратой для прогресса.

– Опыты хотите на мне ставить? – усмехаюсь я. – Не дождетесь, док. И еще… Спасибо за все.

Глава 35

Чаша гиппократа

Афанасьев нехотя повернул голову, стараясь избавиться от навязчивого жужжания прямо под ухом. Когда он уже наконец сможет выспаться? Ни сил, ни желания открывать глаза. Макаров, зараза, все соки выпил, не поперхнулся. Господи, точно, Макаров! Они были в бункере, тело Люси, белый дым и… Монстры. Он видел монстров. Ерунда выходит, даже сам псих ему талдычил, что это все галлюцинации. Полная картина не собирается, все вперемешку. Кажется, Григорий спас его, вытащил, а потом взрыв. Еще Люся. Он видел девочку, голубоглазая, темноволосая – это точно была дочь Макарова, он не мог перепутать. И кто-то еще. Девушка. Молодая, красивая девушка. Их утопленница. Милада… Она представилась Миладой.

Следователь заставил себя открыть глаза, щурясь от яркого света лампы.

– Шурик, хватит бубнить под ухом, – недовольно пробормотал он.

– Товарищ капитан! – Лейтенант обернулся, скидывая телефонный разговор. – Лежите, Роман Михайлович, вы только что после операции.

– Некогда лежать, работать кто будет? – фыркнул Афанасьев, с усилием усаживаясь на край кровати. – Сколько времени я был в отключке?

– Три часа и сорок пять минут, – ответил Шурик. – Вас только полчаса назад из операционной привезли.

– Ну и отлично, – осматриваясь в небольшой одноместной палате, произнес он. – Где моя одежда?! Выяснил, что я просил?

– Роман Михайлович, вам нельзя вставать, швы разойдутся, – обеспокоенно ответил Шурик. – И еще… Я должен кое-что сказать, но это вам не понравится.

– Говори, нечего кота за хвост тянуть.

– Подполковник отстранил нас от расследования, передал дело Сизову. Пожарные обнаружили в бункере тело ребенка. Оно сильно обгорело при пожаре, сейчас находится в морге. Но был найден кусок ткани. Кириллов-младший узнал материал, это платье Вероники. Они ищут Макарова. Будут стрелять на поражение.

– Идиоты! Это не Ника, это дочь Гриши, – нервно мотнул головой следователь. – Одежду мою принеси, быстро!

– Товарищ капитан…

– Шурик, это приказ! Я жизнью Макарову обязан, – прорычал Афанасьев. Лейтенант нехотя протянул вещи, помогая подняться. – Это все док. Психиатр. Лада… Милада, это его дочь, так? Поэтому эта девчонка назвала свое имя!

– Кто назвал? – переспросил Шурик, но, заметив взгляд начальника, тут же достал телефон. – Неважно, я понял. Не мое дело. У Окунева действительно была дочь, погибла двадцать лет назад вместе с матерью. В доме был пожар, списали на воспламенение проводки, но в отчете указаны следы керосина. Но это не самое интересное. Вася выяснила, что Окунев был опекуном, родной отец девочки наш санитар. Клюев. Оказывается, он сменил фамилию после смерти дочери. Илья Викторович Шевчук, он был известным неврологом в своем городе, занимался изучением генетических заболеваний. После того, как у него обнаружили хорею Гентингтона, он исчез со всех радаров. Роман Михайлович, это не док, а санитар. Профайл сходится, как мы с вами предполагали. Возраст, профессия, выбор жертв.

– Вот же, нелегкая… Макаров думает, что это Окунев, у него мой пистолет. Поехали, пока этот придурок не успел совершить непоправимую ошибку. – Афанасьев достал из дырявого кармана штанины вибрирующий телефон. – Это док, только бы живой был. Павел Степанович?

– Роман Михайлович, немедленно приезжайте в госпиталь. Макаров был здесь. Он уверен, что ваш подозреваемый – Клюев Илья Викторович. Я дал ему старые карты, Григорий узнал одно из мест, он хочет спуститься в подвал старого госпиталя. Если все действительно так, как он говорит, то сейчас подвергает себя большой опасности. Прошу вас, поторопитесь.

– Уже выезжаем, – ответил Афанасьев, скидывая звонок. – Кажется, Макаров и без нас разобрался, кто виноват, а кто нет… Едем, у нас мало времени.

– Вызвать группу захвата?

– Чтобы этого придурка на поражение расстреляли? К тому же ты сам сказал, что мы отстранены. Нас даже быть там не должно, – мотнул головой капитан. – Если облажаемся, уволят обоих. Ты можешь отказаться. Из тебя выйдет отличный следователь, не хочу рубить твою карьеру на корню.

– Размечтались, Роман Михайлович, вам пригодится напарник, – хмыкнул Шурик, доставая ключи от машины. – К тому же в прошлый раз, когда вы поехали один, вас подстрелили. Только из операционной приехали, и опять за старое! Я за рулем.

Афанасьев по-отцовски ухмыльнулся, покидая палату следом за уже оперившимся лейтенантом Александром Аркадьевичем Мельником.

Вот он, заброшенный корпус психбольницы, как и сказал док, прямо за хозблоком. Давно здесь никого не было, бетонированная дорожка травой проросла. Окна и двери заколочены. Здесь не ключ, а ломик нужен, как, собственно, и полная реставрация. Если не обращать внимания на трещины и облупившуюся краску, из-под которой несколько слоев других цветов проглядывает. Красивое здание, дореволюционное. Заимствованный Петром I стиль барокко, дополненный классицизмом с элементами русского зодчества. Жаль наследие, тридцать лет пустует в полуразрушенном аварийном состоянии. Впрочем, сейчас не до этого. Необходимо как-то попасть внутрь. Если Клюев действительно использовал одно из помещений как свое убежище, должен быть вход. Люська или Мила сейчас бы пригодились… И где их обеих носит?

Обхожу. Ни намека на проложенную дорожку. Доски на окнах, как и на дверях, не поддаются. Похоже, гвозди как заколотили, так ни разу не снимали, на шляпках ржавчина, но держат крепко, без инструментов не сорвать. А вот это уже интересно – внутри дверь хлопнула. Кто-то есть? Заглядываю через щелку на окне. Нет, сквозняк. Оконная рама открыта. Деревяшки прикрывают, сразу не поймешь. Проход, чтоб меня! Я его нашел. Пробую оторвать, нижняя приколочена, остальные нет. Видимость. Шляпки торчат, но сами ножки срезаны. Без особых усилий снять удалось. Я на месте, остается найти дверь, которую видела моя дочь.

– Нам туда, папочка. – Галчонок! Объявилась наконец, пальцем вниз на лестницу указывает. – Нужно спуститься вниз. Они в подвале.

– Постой, малышка. – Присаживаюсь перед ней на корточки. – Ты уже все поняла сама. Я и Мила, мы… Между нами… – Язык не поворачивается, понятия не имею, как такое можно объяснить семилетнему ребенку. – Я очень раскаиваюсь, мне так стыдно перед тобой и мамой. Прости меня…

– Я знаю, папочка, – отвечает, руку мне на щеку положила. – Я тебя простила, и мама простит. Вот увидишь.

– Ты исчезнешь, когда все это закончится? – Задаю вопрос, на который не хочу услышать ответ. На протяжении пяти лет, просыпаясь, я всегда видел перед собой свою малышку. Только из-за нее я заставлял себя открывать глаза, ел, пил. Она помогала мне выжить. Не представляю, что со мной будет, если дочь навсегда исчезнет из моей жизни.

– Да, папочка. Ты уже большой мальчик, самостоятельный. Все будет хорошо, – кивает галчонок. Уже совсем взрослая стала, поддержать пытается. Не дети должны родителей успокаивать, наоборот. Люське пришлось взять эту роль на себя, потому что я так и не смог. – Ты справишься, пап, я это знаю.

– Конечно, галчонок. Тебе не нужно за меня беспокоиться. – Улыбку натягиваю. Пока она здесь, а дальше… Будь что будет. – Пойдем.

Полукруглая металлическая лестница. Крутая, ступеньки узкие, дерево наполовину прогнило, перила шатаются. Не хотелось бы провалиться у самой цели. Здесь все как на рисунках моей дочери. Брусчатка на полу, кирпичные стены, арки и та самая дверь. Чаша Гиппократа, выкованная из железа. Я представлял ее в разы меньше, а она метр в высоту. Ручная работа, выверенные линии, покрытые тонким слоем серебра.

Пистолет в руках, предохранитель снят, патронов хватает. И все же этот тремор… Дыхание неровное, изнутри колотит. Нужно успокоиться. Он не ждет меня. Взрыв в бункере предназначался, чтобы прикончить нас. Если бы видел, что нам удалось выбраться, закончил бы начатое, пока мы были в отключке. Марать руки ему не впервой. Значит, сработает эффект неожиданности.

Дверь не заперта, поддается. Просторное полупустое помещение с высокими потолками. Что здесь раньше могло располагаться? Черт побери… Старый стол для электрошока, но оборудование вполне современное. Он точно здесь был. Люська за штанину дергает, указывая в угол.

– Ника… – Вот же! Зря голос подал, если ребенок здесь, значит, и монстр неподалеку. Подхожу ближе, девчушка на стуле, руки, ноги связаны, голова вниз опущена, кажется, не двигается. Нет! Шевельнулась, испуганные глазенки на меня подняла. Рот тряпкой замотан, иначе бы точно закричала. – Тише, малышка, не бойся. Я друг, я тебе помогу… – Начинаю разматывать. – Ты же у нас Ника, да? Я Гриша. Мне Вика о тебе рассказывала, хорошая у тебя подруга, помогла мне тебя найти. – Никак не реагирует, глазенки только мокрые, слезы катятся. Для ребенка слишком смирная, ни разу не попыталась отдернуться от незнакомого человека. Неизвестно, что этот больной ублюдок с ней здесь делал. Электрошок напрягает. Мила рассказывала, что он использовал на ней электричество. Даже думать не хочу, через что эта девочка прошла. Но кляп пока лучше не вынимать, реакция непредсказуема. Если закричит, привлечет внимание. – Ничего, малышка, все будет хорошо. Я отведу тебя к твоим родителям.

– Папа! – зовет дочь. Оборачиваюсь. Удар по голове. И где этот чертов пистолет, когда он так нужен? Вот же! Сам на пол положил, пока ребенка развязывал. Дотянуться пытаюсь, а не выходит.

– Ну здравствуй, Макаров. – Санитар наклоняется, еще удар. Сколько можно? Третий раз за день по черепушке прилетает. Перед глазами темно, тело не слушается. Кажется, я выключаюсь…

Сознание начинает возвращаться, двинуться не могу. Связан. Положение горизонтальное, руки по сторонам. Дьявол! Я на столе. Одно радует, Ника все еще на стуле. Во всяком случае, пока я жив, девчушка в относительной безопасности. Сейчас этому ублюдку больше интересен я.

– Да, Илья Викторович, я ведь кого угодно ожидал увидеть, но только не вас, – отвлекаю внимание. – Мне казалось, мы подружились. Что же вы не рассказали, что были известным неврологом – или санитаром у нас в больнице больше нравилось? Поможете разобраться: вам так понравилось утки за пациентами выносить или людей в смирительную рубашку засовывать? Дайте угадаю, точно первое!

– Как же ты мне уже надоел, – отвечает Клюев, глаза от своего блокнота оторвал. – Что ж ты никак не сдохнешь? Я давно предлагал от тебя избавиться, но ты же у нас ценный экспонат. Они заблуждаются, делая ставку на тебя. Ты всего лишь обычная букашка с интеллектом чуть выше основой массы, которая вечно мешается под ногами. Макаров, ты ведь даже не представляешь, с кем связался на самом деле, так? Думаешь, мы здесь монстры все? Детей убиваем? Нет. Это наука. Не бывает прогресса без сопутствующих потерь. Мне жаль твою девочку, но такова цена.

– Смерть Милы – это тоже цена? Ты хоть что-то почувствовал, убивая родную дочь?

– Да что ты понимаешь, Макаров?! Иногда ради научного прорыва приходится жертвовать даже самым дорогим! Мила могла все разрушить. Она знала слишком много. Я не мог допустить… Мы добились колоссальных успехов в изучении многих заболеваний. Хорея Гентингтона одно из них. Мне диагностировали это заболевание в молодости, первые симптомы начались рано. В тридцать лет задергалась рука, появились трудности в общении. Я больше не мог продолжить врачебную практику. Сейчас мне пятьдесят четыре, но, как ты видишь, двигательный, когнитивный, психологический, метаболический аппараты в полной норме. Благодаря изучению этих детей мне удалось добиться возможности полного подавления симптоматики на тридцать, сорок лет. И это еще не предел. Ты только представь, что это открытие значит для всего человечества, в частности, для твоей жены.

– Для моей жены, в частности, это значит только одно. Что ты, больной ублюдок, лишил ее дочери. Думаешь, она тебе спасибо скажет за то, что сможет прожить нормальной жизнью еще тридцать лет? У нас и так была эта нормальная жизнь… Все эти пять лет я верил в чудовищ, хотел найти их, но главный монстр всегда был рядом. Таблетки по утрам разносил. Да… Стоило прислушаться к советам дока, нет никого страшнее в этом мире, чем сам человек.

– Павел Степанович всегда был к тебе благосклонен, ты его любимая ручная обезьянка. Хороший он человек, умный, но слишком верит в людей, в этом его основная беда, – усмехается санитар, головой качнул, в руках что-то блеснуло. Скальпель. Черт побери. Решил прикончить. – Вот объясни мне, Макаров. Тебе дали второй шанс, в живых оставили, с дочерью дали проститься, зачем ты полез во все это снова? Подлечился бы годик, с женой заново сошелся, мальчонку усыновил. Вернулся бы к своей ничем не примечательной жизни, машины бы продавал. Ты же об этом пять лет мечтал? У тебя был шанс, зря ты им не воспользовался. Пора с этим всем заканчивать. Мне жаль, что все так вышло. Но во всем этом есть плюс, ты сможешь наконец воссоединиться со своей дочерью.

– Клюев! – раздается у двери знакомый голос. Афанасьев, родненький, пожаловал. Не подвел док, вызвал подмогу. – Медленно положи скальпель и подними руки. – Выполняет. Сдаться решил? Плохо верится. У него есть план, иначе бы не был так спокоен. – А теперь шаг в сторону, медленно, без резких движений. И не давай мне повода. Предупредительного выстрела не будет.

– Ника в углу, – подаю голос. – Он ее к стулу привязал.

– Шурик, – кивает подопечному. – Девочку отвяжи и уведи отсюда.

– Не так быстро, товарищ капитан, у меня для вас более интересное предложение, – останавливает санитар, доставая из кармана черный пульт с красной кнопкой. – Здание заминировано, семьдесят кэгэ тротила, этого хватит, чтобы и мы, и вся территория больницы взлетела на воздух. И если не хотите массовых жертв, то мы с вами поступим так. Я заберу свои исследования и ребенка, и мы уйдем, а вы и все пациенты госпиталя останетесь в живых.

– Афанасьев, он блефует, – выдаю я. Уверен? Нет. Бункер он взорвал без сожалений. Но если здесь результаты его исследования, он скорее жизнь отдаст, чем позволит огню все уничтожить. В конце концов, не бывает прогресса без сопутствующих потерь. – Стреляй в него, он не взорвет здание. Если мы его сейчас отпустим, он исчезнет вместе с детьми.

– Товарищ капитан, что делаем? – смотрит на начальника Шурик, застыл, не знает, как поступить.

– Убирайся один, девочка останется здесь, – после продолжительной паузы отвечает следак.

– Боюсь, так не получится, либо мы уйдем с ней вместе, либо здесь все взлетит на воздух. Уверяю, вас, взрыв достанет до госпиталя. Эти пациенты как беспомощные дети, десятки невинных жизней. Не берите грех на душу.

Опускает пистолет, Шурику кивает. Вот же идиот! Не могу допустить, чтобы это чудовище забрало малышку.

– Пап, – окликает Люська. На скальпель указывает. Не могу дотянуться, слишком далеко. Галчонок выдохнула, щеки надула, ручкой пытается подвинуть. Не выходит. Глупо было надеяться, она нематериальна. – Я смогу, – разозлилась, лицо красное, губы сжала. Резкое движение – и инструмент у меня в руке. Логическому объяснению не поддается, да и не до этого сейчас. Она сделала невозможное, теперь моя очередь. – Говорила же!

Ремни кожаные, плотные, двумя пальцами неудобно. Но медицинская сталь и не с таким справляется. Есть! Одна рука свободна. Вторую уже с легкостью освобождаю. Клюев с девочкой у выхода практически. Не в этот раз! Возле стула так и лежит пистолет, хватаю. Пара секунд, и он на мушке.

– Эй! – зову. Оборачивается. Не ожидал. – Это тебе за дочь, ублюдок.

Медленно на курок нажимаю. Передо мной стоит не человек, это чудовище. Кажется, даже черты исказились, кожа серым хитином обросла, когти на руках. Мой мозг рисует знакомую картину. Что ж, на этот раз я не против. Выстрел. Да! Попал.

Клюев на месте застыл, на колени падает, девчушку из рук выпустил. Во лбу дырка от пули.

– Ты, – произносит, на меня вылупился. Что ж, не самое худшее последнее слово. Действительно я. Я ждал этого пять лет. Заваливается на бок, глаза закрыл. Наконец-то все это произошло. Он сдох.

– Макаров, чтоб тебя! – Афанасьев выхватывает у меня пистолет, переволновался, в морду дать готов. – Идиот! А если бы он тут все взорвал! Едрить твою налево, псих недоделанный!

– Девочка у меня, в порядке, – подает голос Шурик, забирая опасную кнопку из рук трупа. – Клюев мертв.

– Хорошо, – выдыхает Афанасьев. – Вызывай «Скорую» и саперов. Нужно эвакуировать госпиталь. И отнеси девочку к Окуневу, ее нужно срочно осмотреть! Мы останемся здесь.

– Так точно, – кивает лейтенант, на меня косится. – Григорий Константинович, круто вы его…

– Шурик, бегом, – фырчит начальник, ко мне поворачивается. – Ты, конечно, идиот, Макаров. Но мы живы, уже хорошо. Но с чего ты, черт побери, решил, что он не взорвет бомбу?

– Предположил, – пожимаю плечами, опускаясь на пол. Голова кружится, сил практически не осталось. Афанасьев садится рядом, держится за живот. Точно, его же недавно подстрелили, похоже, обезболивающее отпустило. – Эти исследования – работа всей его жизни. Клюев убил родную дочь, потому что она могла помешать. Ублюдок не мог допустить, чтобы бумаги были уничтожены.

– В этот раз ты оказался прав. Монстр убит, девочка у нас, – усмехается следак, по плечу похлопал. – Хорошо, что я тебя из психушки выдернул, ты все-таки оказался полезен. Чуточку.

– Товарищ капитан, решили забрать все мои заслуги себе? – Шучу. Плевать. Все это наконец закончилось. О большем я и мечтать не мог.

– Одну заслугу точно. Пистолет мой, значит, и стрелял я, а не ты. Шурик подтвердит, – отвечает. Меня прикрыть хочет, я не против. К сбежавшему психу вопросов будет куда больше. – Ты молодец, Макаров. Молодец.

За окном звук сирен, подмога прибыла.

Глава 36

На своих местах

Неделю спустя

И снова кабинет дока. Сижу напротив, постукивая ногами по полу. Нервы сдают, в руки взять себя не получается. Все как в мой последний визит, только пушки нет. На этот раз повод другой. Меня выписывают! Наконец! Еще на прошлой неделе казалось, что не доживу до этого события. Полчаса уже бумаги заполняет. И куда делось мое ангельское терпение? Дождаться не могу, пока не выйду отсюда абсолютно свободным человеком.

– Все готово, Григорий Константинович, – протягивает выписку док. – Решили уже, чем займетесь?

– Для начала подыщу квартиру, а дальше посмотрим, – пожимаю плечами. Забавно, я даже еще не думал, чем займусь на свободе. Безусловно, без давления счастливого подполковника Кириллова на моего лечащего психиатра не обошлось. Тут Афанасьев постарался, сдержал обещание. Но, стоит отметить, Павел Степанович сам не возражал о моем переводе со стационарного лечения на амбулаторное. И все же я до последнего не верил, что это случится!

– Что ж, Григорий, весьма неплохое начало, – протягивает он руку. Жму. Столько лет с ним воевал, а сейчас это кажется глупым. – Мои поздравления. Прием в эту пятницу, не опаздывайте. Нас с вами ждет увлекательная шахматная партия. В прошлый раз мы сравняли счет, в следующий кто-то должен вырваться вперед. Таковы правила игры.

– Разумеется, в 19:00, ни минутой позже, – киваю я. Все что угодно сказать готов, только бы убраться отсюда поскорее. Несмотря на выписку, я остаюсь на учете, посещение обязательно. – До скорой встречи, док.

Свобода! Да, не первый раз выхожу из этих стен, но сейчас все иначе. Кажется, что даже воздух стал другим.

– Эй, Макаров! – машет рукой Афанасьев, у колымаги своей трется. Не ожидал, что меня кто-то будет встречать. – Откинулся, значит. Поздравляю. Тебя подвезти?

– Было бы неплохо, капитан. – Как к себе домой, залезаю на пассажирское сиденье. Знает, куда мне нужно, сегодня у меня может быть только один маршрут. – Трогай, чего стоишь? Или эта старая рухлядь не заводится?

– Макаров, вот тебя вроде выпустили, а все такой же псих надоедливый, – усмехается Роман, протягивая карту с пин-кодом. – Это тебе, благодарность от родителей. Кирилловы с Тарасовыми скинулись. Просили лично вручить.

– Благодарность, значит? – Удивлен, помнится, в последнюю нашу встречу мама Вики меня на месте прибить была готова. – И сколько там? – Вот оно! Алчность бытия свободного человека. Пять лет о деньгах не думал, поили, кормили, ни о чем заботиться не приходилось. А сейчас главный вопрос, сколько денег на моем счету! Самому смешно. – Сумма хотя бы с четырьмя нулями?

– Понятия не имею, – фыркает. Знает, что не всерьез спрашиваю. – Но с тебя новый свитер, в прошлый раз, выходя из психушки, ты у меня его позаимствовал.

– Хорошо хоть не посуточная квартплата за проживание. Кстати, я у тебя еще зубную пасту с бритвой брал, вместе со свитером верну, – подтруниваю. Нет, мне не весело, как может показаться. За шутками прячемся от серьезных тем. Страшно спросить. – Вика с Никой как?

– Ну, про Вику ты сам знаешь, выписали. А Ника… Девочка была на сильнодействующих препаратах, сейчас находится в больнице. Физических травм нет, ребенок общается, на контакт идет. Пока этого достаточно.

– Хорошо. А остальные девочки, про них что-то удалось выяснить?

– Да, мы проверили транзакции переводов со счета Клюева, вышли на арендованную квартиру в Подмосковье. Девочки были там. Божена Денисова – наша Одинцова. Анастасия Агафонова, семнадцати лет и Екатерина Котова, двенадцати лет… – замолкает. По глазам вижу, не хочет говорить, что было дальше.

– Продолжай.

– Когда мы приехали, раздалось три хлопка. Одинцова выстрелила сначала в девочек, потом застрелилась сама. Нам удалось спасти только младшенькую, Катю. Она сейчас в реанимации, врачи ничего не могут обещать. Как-то так.

– Вот же ублюдок… В подвале Клюев сказал, что работает не один, что я даже не понимаю, во что ввязался, – выдаю после минутной паузы. – Он мне по голове дал. Пока я был без сознания, кое-что вспомнил. Пять лет назад именно Клюев вывез меня с телом дочери подальше от бункера и выбросил на детской площадке возле нашего дома. Вы верно установили маршрут. Я мало что соображал из-за действия галлюциногена, дочь пытался реанимировать. Мне казалось, что она жива. Воспоминания отрывочные, но… С ним в машине был кто-то еще. Лица я не видел, но, насколько я понял, именно этот неизвестный настоял на том, чтобы меня оставили в живых.

– Я согласен с тем, что Клюев действовал не один. Все это время он был осторожен, да и сомневаюсь, что наш санитар стал бы так подставляться с пропуском. Его слили свои же. Дело резонансное, копать будут еще долго. Кому-то это стало невыгодно. Думаю, в этом всем замешаны большие деньги и связи, но на данный момент у меня нет никаких доказательств, – вздыхает следак, паркуется. Мы приехали на место. Кладбище. Вот он, мой единственный маршрут. Сегодня хоронят мою дочь, в третий раз.

– Послушай меня, Гриша. Ты уже сделал все, что мог, отомстил за Люсю, девчат спас. Ты герой. Но остановись, дальше мы сами. В конце концов, это наша работа. Я докопаюсь до истины.

– Спасибо, что подвез, – киваю, протягиваю руку. Пожимает. Хороший он все-таки мужик оказался. – Ты прав. Дальше вы сами, без меня.

Выхожу, дверью колымаги хлопнул. Нарочно, знаю, что беситься будет. Так, для профилактики, чтобы в тонусе себя держал, а то где он еще такого подручного психа найдет?

Люська рядом, руку протягивает. Всю неделю за мной хвостиком ходила, болтала без умолку, но сегодня наш последний день. Подходим к могилке. Аленка с Егором и двое гробовщиков. Больше никого. Нас ждут, не начинают.

– Здравствуй, Гриша. Спасибо, что вернул нашу девочку. – Жена обняла, в щеку целует. Слезы она уже давно все выплакала, не осталось ничего, но улыбку увидеть не ожидал. – Начинайте, пожалуйста. Больше никого не будет.

Гроб в могилу опустили. Целых десять минут понадобилось только тросы натянуть. Еще тридцать – закопать. Аленка венок кладет, за всю процессию не шевельнулась ни разу, но сейчас вижу облегчение в ее глазах. Хочу что-то сказать, не выходит, рот словно заклеили.

– Значит, тебя выписали? – спрашивает она. Киваю, сам встал, как истукан. До чего неловко себя чувствую. – Хорошо. У тебя есть где остановиться?

– Да, конечно. Есть. Не переживай. Я все решу, – выдаю набор слов.

– Ну ладно тогда, – улыбается бывшая жена. – Мы, наверное, пойдем. Егорка весь изъерзался, устал. Мы только утром прилетели. Ты звони, если что-то понадобится.

– Спасибо, – только и могу ответить я, провожая ее взглядом. Сильно перед ней накосячил, теперь в глаза смотреть не могу. Не представляю, как это можно исправить.

– Мог бы с ними напроситься, на жалость надавить. – Галчонок душу травит, ручки на груди скрестила. – Мама бы тебя пустила. Диван в гостиной все равно пустует!

– Думаешь, стоило? – Опускаюсь перед ней на колени. Хорошо, что гробовщики ушли, на кладбище пусто. Не хотелось, чтобы меня в самый первый день на свободе за психа приняли.

– Конечно, стоило! Иначе как ты ее возвращать собираешься?! – дуется Люська, губы закусила, на меня смотрит. – Ведешь себя, как маленький! Вот как ты без меня справишься?

– Справлюсь, галчонок. Разве не ты мне говорила, что я уже большой мальчик? – Улыбаюсь, по щеке дочки провожу. Не чувствую, ничего не чувствую. Хотел прикоснуться, хотя бы в последний раз, но нет… Люся застряла в этом мире не из-за монстров, мести или спасения детей. Она здесь из-за меня, и я должен ее отпустить. Ради нас обоих. Но, чтобы она смогла уйти со спокойной душой, она должна поверить в меня. А значит, я должен сделать то же самое. Поверить в самого себя. – Не переживай за нас. Со мной все будет хорошо, и обещаю тебе, я позабочусь о твоей маме и младшем братике. Они в надежных руках. Честное слово. Я очень сильно тебя люблю, мое солнышко. Прости, что так редко тебе об этом говорил при жизни.

– Я тоже люблю тебя, папочка, – улыбается дочурка, позади себя смотрит. Видит что-то, но для меня это всего лишь пустое место на фоне чьих-то могилок. – Мне пора…

– Я знаю, – с комом в горле отвечаю я, кулаки сжал до боли. – Все будет хорошо, – повторяю для убедительности. Не должна сомневаться, иначе не сможет уйти. – Твое место в мире гораздо лучшем, чем этот. Познакомишься со своими бабушкой и дедушкой. Они классные, тебе понравятся… Только не доводи их сильно, договорились?

– Я буду за вами приглядывать, – Люська кивает, глазки светятся. Она счастлива, только сейчас заметил. Все верно. Все на своих местах, так, как и должно быть. – Пока, папочка…

– Пока, галчонок, – со слезами произношу, глядя, как исчезает самый родной малюсенький силуэт. До последнего не верил, что смогу отпустить. Но она должна была уйти. А я… Я остался совершенно один в этом чокнутом мире.

За спиной хлопки. Показалось? Нет. Точно не показалось. Мила! Я думал, с ней мы уже закончили. Почему она вообще здесь?

– Браво, Макаров! Отличная вышла сценка! Я даже всплакнула! Ну, и?

– Ну, и – что? – переспрашиваю я, не понимая, чего она от меня хочет.

– Да, и! От мелюзги избавились, папашку моего в ад отправили, ну и чем мы теперь займемся?

Конец

Content

Мария Скрипова
Ненадежный свидетель

Глава 1 Газета

Глава 2 Фарфоровая кукла

Глава 3 Музыкальная шкатулка

Глава 4 Пряничный домик

Глава 5 Салями

Глава 6 Кофе

Глава 7 Шурик

Глава 8 Ошибка

Глава 9 Моя реальность

Глава 10 Дионеи

Глава 11 Верю, не верю

Глава 12 Художница

Глава 13 Сами себе враги

Глава 14 Странное дело

Глава 15 Пешки

Глава 16 На своих местах

Глава 17 Детская площадка

Глава 18 Неверные решения

Глава 19 Улика

Глава 20 «жюльверн»

Глава 21 Дежавю

Глава 22 Утопленница

Глава 23 Телефон

Глава 24 Не был готов

Глава 25 Доска

Глава 26 Страна оз

Глава 27 Запах

Глава 28 Учительница

Глава 29 Цветок

Глава 30 Водопад

Глава 31 Белый кролик

Глава 32 Посылка

Глава 33 Галлюцинация

Глава 34 Голубка

Глава 35 Чаша гиппократа

Глава 36 На своих местах