Елена Старенкова

Безумные люди. Изнанка жизни с психическим заболеванием

© Старенкова Е.С., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Безумные люди, психи, сумасшедшие – именно так порой называют моих пациентов. Почему? Может казаться, что есть «мы» – здоровые и успешные, а есть «они», другие, заболевшие, где-то там, за чертой, но поверьте, болезнь не выбирает. В этой книге мы будем говорить об ОБЫЧНЫХ людях, которые попали в необычные ситуации, расставим точки над i и разберемся во многих неоднозначных вопросах. И надеюсь, к последней странице разделению не останется места.

От автора

Чем дольше я работаю в психиатрии, тем сильнее убеждаюсь, что великое множество морально-этических, правовых и социальных проблем наших пациентов остаются вне поля зрения большинства людей. Мы все живем обычной жизнью: работа, семья, магазины, отпуск, встречи с друзьями, рождение детей, – но вы и представить себе не можете, чего стоит вести полноценную жизнь людям с психическими заболеваниями.

Безусловно, в силу особенностей своей работы, я буду рассказывать о тяжелых психических нарушениях, о трагических судьбах, об упущенном времени и о ценности здоровья и жизни. В суете будней мы даже не задумываемся о том, как значимо то, что эту суету составляет. Быть может, вам будет полезно увидеть грань повседневности, обычно скрытую от посторонних глаз? И, конечно же, я хочу привлечь внимание к этим проблемам, ведь только предав их огласке, можно что-то изменить.

Распространенность психических расстройств гораздо, гораздо шире, чем вам кажется. Депрессивные состояния, ипохондрия, нарушения адаптации, шизотипические расстройства, расстройства пищевого поведения, нарушения самоидентификации – все это, по причине нарастающего темпа жизни, а может, в связи с повышением доступности психиатрической помощи и улучшением диагностики, встречается гораздо чаще, чем тридцать-сорок лет назад. Следовательно, огромное количество людей остается наедине со своими комплексами, страхами и заблуждениями касательно психиатрии, и я бы очень хотела развенчать мифы, прочно укоренившиеся в общественном сознании.

Чтобы вы поняли, о чем идет речь, я решила привести здесь мнения реальных людей, столкнувшихся с психическими расстройствами:

«Люди боятся с тобой об этом говорить, ощущаешь себя изолированным. Даже близкие начинают относиться настороженно, будто ты прокаженный. Получается, что ты один на один со своей проблемой, спасает только поддержка врача. А у кого-то и ее нет».

«Из-за того, что социум тебя не принимает, приходится либо тратить остатки энергии на то, чтобы соответствовать норме, либо просто оставаться дома. Я чаще стала выбирать второй вариант. Думаю, многие поступают так же».

«Жизнь человека с психическим расстройством в России – тот еще квест. Ты или максимально маскируешь и скрываешь свое заболевание, или регулярно сталкиваешься с такими трудностями, справиться с которыми здоровому-то было бы тяжело. Негативное отношение со стороны работодателей и коллег, непонимание и страх в обществе, будто ты какой-то мутант и от тебя надо держаться подальше…»

«Вообще, сложно передать словами, как это страшно, когда тебя подводит твой мозг. Да еще приходится переживать побочки от препаратов в начале лечения: я настолько беспомощной себя никогда не чувствовала. Но реальность такова, что человек может посочувствовать и поддержать, только если понимает, что ты ощущаешь. Если у тебя температура или перелом – это понятно. А если ты внешне здоров – такое не укладывается в сознании людей. Только человек, лично столкнувшийся с психическими проблемами, или врач-психиатр могут понять, каково тебе. Остальные думают, что “ты ленишься”, “ты занимаешься ерундой”, “тебя зря пичкают таблетками” и так далее…»

«Проблемы реальные, а еще опасения. Реальные проблемы – это депрессивное состояние, апатия, ощущение бессмысленности жизни, страх оставаться одной. При том, что умом ты понимаешь, что есть родные, дорогие люди, друзья, работа – по идее жаловаться не на что, но ощущения все равно возникают. И не знаешь: то ли это болезнь, то ли побочка от лечения, то ли разновидность нормы. Опасения, что вдруг случится обострение. Прекращаешь смотреть с надеждой в будущее, словно жизнь кончена, словно нет доверия к себе. Страх обострения…»

«Помимо эмоциональных внутренних проблем лично мне было очень тяжело от лечения в стационаре. Чувство потерянности и оторванности от жизни, с пищеварением имелись проблемы (оно словно уснуло и почти не работало). После прекращения приема препаратов восстановилось. Трясти начинало при самых небольших эмоциональных нагрузках, например, ожидание транспорта на холоде превращалось в огромный стресс. В общем, тяжелый удар получила от таблеток…»

«Можно добавить, что присутствует чувство вины перед родными, опасения, что ребенку что-то передастся. Вот такими сомнениями, страхами и чувством вины наполнены будни…»

А понять действительно трудно. Ощущения при заболеваниях, тревога о собственном будущем и будущем своих детей (многие психические расстройства передаются по наследству), побочные эффекты терапии, отношение окружающих – все это доступно лишь тому, кто сам прошел через подобное. В свою очередь, психиатрия по-прежнему остается одним из самых стигматизированных разделов медицины, и общество просто не готово предложить помощь и поддержку людям с психическими расстройствами. Проще спрятать голову в песок и притвориться, что этих проблем не существует. Но, несмотря ни на что, я верю, что, если люди будут больше знать о психических расстройствах и реальных трудностях, возникающих в процессе терапии, мы получим от них тот самый отклик, в котором нуждаются многие мои пациенты.

Раздел I

Проблемы общественного восприятия

Глава 1. Беззащитность

Дождливое утро – не лучшее время для прогулок, но на дежурстве желания врача никого не интересуют: в детском отделении поступление. Я накинула «походный плащ» – общую куртку для дежурных врачей, всегда висящую на входе в больницу. Когда погода не располагает к променаду, ее можно накинуть, чтобы промозглый ветер не пробрал до костей. Я вышла из основного здания и направилась к корпусу «детства».

Болезнь не выбирает, кому болеть. И если истории взрослых не так берут за душу, то истории детей порой выворачивают твою душу наизнанку.

Дождь моросил, никак не способствуя рабочему настроению. Войдя в сестринскую, я застала медсестру. Она сидела за столом, склонившись над историей болезни, и не сразу меня заметила.

– Ну что здесь?

Медсестра, женщина за сорок, явно повидавшая всякое за годы работы, подняла взгляд и пробормотала:

– Лучше посмотрите сами, – и провела меня в изолятор.

В изоляторе было темно. В утреннем свете, робко пробивавшемся сквозь запотевшее стекло, едва различимо проступали очертания предметов.

– Включите свет.

– Извините, доктор, но придется так. Пациент под кроватью. Он начинает кричать, когда включают свет. В темноте немного успокоился.

Что ж, работали и не в таких условиях. Я прошла внутрь и, опустившись на колени, заглянула под кровать. Маленьким комочком в углу лежал малыш.

– Привет, – шепотом произнесла я, – меня зовут Лена. А тебя как?

Малыш вздрогнул и повернулся ко мне лицом, но ничего не ответил.

– Доктор, он молчит. В смысле, совсем, – медсестра осталась стоять в коридоре и говорила со мной чуть слышно, словно боясь напугать ребенка.

Я помедлила несколько секунд, ожидая, что малыш все же что-то скажет, но он продолжал молчать.

Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

– Насилие? – я очень надеялась услышать «нет».

Медсестра кивнула.

С чем только не приходилось мне сталкиваться в силу своей специальности и, к счастью или сожалению, ко многому я стала равнодушной. Эмоции мешают врачебной деятельности, застилают трезвый взгляд ненужными никому «рассуждательствами», поэтому на работе их желательно отключать.

ЕДИНСТВЕННОЕ, К ЧЕМУ Я ТАК И НЕ СМОГЛА ПРИВЫКНУТЬ, – НАСИЛИЕ НАД ДЕТЬМИ. ЭТО САМОЕ УЖАСНОЕ, ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ В НАШЕМ МИРЕ.

Я вернулась в сестринскую пролистать историю болезни. Мальчик, шесть лет. В этом возрасте дети еще верят в Деда Мороза, к ним приходит зайчик с подарком и зубная фея: «Утром проснется детка, а под подушкой – монетка». Наш мальчик доставлен скорой в психиатрическую больницу в сопровождении мамы. Со слов матери, около недели ребенок не ест, не говорит, прячется в шкафу, запрещает включать свет. Если свет все же включают – кричит. Своего родного отца малыш не знает, родители развелись, когда ему был год. Примерно три месяца назад к ним переехал молодой человек, с которым мама встречалась около пяти месяцев. Ребенок стал замкнутым, тревожным, его состояние постепенно ухудшалось. Мать не сразу заметила связь, но стоило малыша оставить с отчимом на несколько часов, все усугублялось. Затем женщина начала замечать синяки и ссадины на руках и спине мальчика, которые тот не мог объяснить, а сожитель все списывал на случайные травмы во время игр. Дальше – хуже.

Естественно, мама любит своего сына. Естественно, она готова его защищать. Но вот подготовиться к тому, что любимый человек, такой ласковый и спокойный в ее присутствии, может применять насилие к ребенку, невозможно.

Мы же всегда на стороне наших пациентов, независимо от обстоятельств. Я вызвала экспертов для снятия травм, взятия мазков и учета прочих деталей, необходимых следствию. Позвонила и в полицию – врач обязан дать показания в таких случаях.

Прибывшим коллегам и полицейским я вкратце обрисовала ситуацию, хоть и сама знала на тот момент не больше, чем было написано в истории болезни. Они поинтересовались моим мнением по поводу состояния ребенка. Так ли ведут себя дети, пережившие насилие? Может ли состояние малыша являться следствием насилия относительно него, в том числе сексуального? Сможет ли ребенок оправиться от пережитой травмы, или он навсегда станет гостем нашей больницы? Я ответила, что ребенок действительно выглядит и ведет себя так, будто перенес очень серьезную психологическую травму. Было ли это насилие? Нельзя утверждать наверняка, ведь малыш ничего не рассказал, но имеющиеся сведения подталкивают именно к такому выводу. Однако здесь мы не имеем права на субъективное мнение. Только факты. Оправится ли ребенок от травмы и в каком объеме, пока ответить невозможно – время покажет.

Через несколько часов эксперты и полиция завершили свою работу. Я и весь персонал, контактировавший с малышом, дали показания.

Спустя четырнадцать месяцев после этого дежурства в отношении отчима мальчика вынесли вердикт – виновен. Малыш провел у нас чуть меньше полугода, динамика была положительной: он стал спать на кровати, больше не боялся света, снова начал говорить.

Само собой, маленький пациент попал в стационар из-за пережитого насилия, но он не являлся пациентом психиатрической службы в классическом понимании. Вполне возможно, пролеченная травма не обернется для него психическим заболеванием во взрослом возрасте. Тем не менее права наших пациентов, как маленьких, так и взрослых, нарушаются очень и очень часто. Иногда люди попадают в психиатрию из-за нарушения их прав и свобод, а иногда права и свободы людей нарушаются только потому, что они наши пациенты. Медики, полиция, психологи и другие службы стараются защитить наиболее уязвимые категории общества, но, как и в вышеописанном случае, иногда это удается сделать только постфактум.

Глава 2. Безразличие

Дежурство продолжалось. Я шла по коридору больницы и размышляла о том, что врач-психиатр живет будто в капсуле с толстым стеклом. Мы вглядываемся в чужие судьбы, читаем жизни, как книги, но едва ли можем повлиять на ход событий. Врач всегда должен оставаться врачом, отодвигать эмоции в сторону. Слезами нашим пациентам не помочь. Очередной звонок нарушил тишину.

– Подойдите, пожалуйста, в принудительное, у пациента давление 70/50.

Наша больница имеет несколько корпусов: основной с общепсихиатрическими отделениями, «стражный» корпус, где находятся отделения принудительного лечения и экспертное, и корпус детства и неврозов.

Вправо, прямо, налево… Еще шагов пятьдесят, и мы на месте.

Снова отпираем двери и поднимаемся в отделение.

У входа меня поджидала медсестра с историей болезни пациента в руках:

– Только вчера привезли из кардиологии… Перенес коронарное шунтирование. Сказали, любые отклонения в показателях – вызывать врача, – сбивчиво пояснила она.

Я взяла историю. Мужчина, 62 года. Из хронических заболеваний – гипертония, ишемическая болезнь сердца. Войдя в отделение, я с порога заметила нужного пациента: бледный мужчина, на лбу испарина, страдальческое выражение лица недвусмысленно намекает, что нужна помощь. К моему приходу давление мужчины стало приходить в норму – уже 90/60. Пульс все еще зашкаливал, но это компенсаторная реакция организма в ответ на низкое давление.

– Как вы себя чувствуете? – измеряя сатурацию[1], спросила я.

– Лучше, – хватая воздух ртом, с трудом ответил мужчина.

– Болит что-то?

– Нет, только дышать тяжеловато…

Я осмотрела больного, послушала легкие, сердце, пропальпировала живот. Страшного ничего не обнаружилось, но нужно наблюдать. Подождем до утра и отвезем его на консультацию к кардиологам.

– Анна Владимировна, – обратилась я к медсестре, – положите пациента в наблюдательную палату и контролируйте показатели до утра. Если что-то будет настораживать в его состоянии – звоните.

Я прошла в ординаторскую, чтобы сделать запись в истории болезни о своем осмотре. Взгляд невольно упал на статью, из-за которой пациента с шизофренией направили на принудительное лечение: статья 126 УК РФ – похищение. Меня заинтересовала история этого мужчины.

Много лет он страдал параноидной шизофренией. Поначалу все шло гладко: благоприятное эпизодическое течение болезни, отсутствие дефекта, сохранная критика – человек мог вести обычную жизнь. В периоды обострений он самостоятельно ходил к участковому психиатру, тем самым предотвращая развитие больших психозов, и в стационары практически не попадал. Однако с годами болезнь медленно, но верно прогрессировала. Критику к состоянию больной постепенно утрачивал, все чаще случались обострения, а мужчина все реже обращался к врачам.

Несколько лет назад, переживая очередное обострение, которое на этот раз сопровождалось императивными голосами, мужчина похитил женщину. Нет, он не избивал ее, не хотел причинить ей вред, просто ему казалось, что только она может ему помочь, – пока она находилась рядом, голоса стихали. Женщина, естественно, сопровождать мужчину не собиралась, и тогда ему пришлось ее похитить. Когда на одной чаше весов улучшение самочувствия, а на второй – субъективный дискомфорт другого человека, выбор становится очевиден. Трое суток женщина считалась пропавшей без вести, но затем по горячим следам мужчину вычислили. Суд пришел к выводу, что на момент совершения преступления пациент был невменяем, поэтому судить его согласно Уголовному кодексу неправомерно, а вот отправить на принудительное лечение – вполне.

К слову, история достаточно позитивная, в сравнении с другими, которые можно узнать в отделении принудительного лечения: никаких травм, увечий, смертей. Мужчина просто хотел чувствовать себя лучше, а с учетом нарушений мышления и практически полного отсутствия критичности к собственному состоянию и поведению, он не совершил ничего страшного (с точки зрения здравомыслия, несомненно, совершил!). Но надо понимать: общество и даже близкое окружение часто не проявляют должного участия в жизни больных. Заметь соседи странное поведение мужчины, обрати мы внимание на прогрессирование его болезни своевременно – такой ситуации просто бы не произошло.

Глава 3. Стигматизация

Несмотря на то, что сегодня у каждого есть навороченный гаджет (а порой и не один): компьютер или ноутбук, телевизор и прочие спутники прогресса с неограниченным доступом к информации – психические болезни до сих пор – не вровень соматике[2] – считаются чем-то постыдным, чем-то, что желательно спрятать и никому не показывать. Несколько веков назад, когда люди не понимали, что такое психические болезни и откуда они берутся, подобное отношение было вполне ожидаемым. И сегодня мы далеко не все знаем о психических расстройствах, однако накопленный наукой опыт свидетельствует о том, что психиатрия мало чем отличается от кардиологии, фтизиатрии или, например, эндокринологии.

Психические заболевания не передаются воздушно-капельным путем, через грязные руки или половые контакты. Они хорошо контролируются медикаментозно, а без лечения, как и любые другие болезни, причиняют человеку ужасные страдания. Так почему же стыдно говорить о том, что ты наблюдаешься у психиатра?

Я думаю, в общественном сознании еще сильны пережитки далекого прошлого, когда психически больных боялись, не понимали и не принимали, закрывали их в монастырях и «желтых домах», лишь бы не видеть беспощадный лик болезни. Будто это могло обезопасить окружающих от психических расстройств.

Свою лепту в стигматизацию психиатрии вносит и массовая культура. Киноиндустрия штампует огромное количество фильмов ужасов о психиатрических клиниках, о кошмарах, скрытых за их стенами, о лечении, превращающем человека в «зомби» или в «овоща»… В отличие от соматических лечебниц, наши больницы действительно окутаны тайной: это учреждения закрытого типа, большинство отделений которого спрятаны от посторонних глаз. Люди склонны додумывать то, чего не знают, но чего очень боятся, плюс пара-тройка ужастиков об убийце-психопате в смирительной рубашке, и вот результат – стоит другу оговориться, что он был на консультации у психиатра, то, возможно, он уже и не друг вовсе.

Но это о страхах и заблуждениях социума по отношению к психиатрии. А что касается тех, кто нуждается в помощи, но не обращается за ней? Все просто. Кроме боязни быть уличенным в столь «постыдном» недуге и стать предметом всеобщего осуждения, присутствует и множество других опасений: а вдруг отберут детей? лишат родительских прав? уволят с работы? запретят водить машину?

Признайтесь, вы ведь тоже не знаете правильный ответ на каждый из этих вопросов.

А рождаются слухи так: тетя Валя рассказала бабе Зине, как ее внучка обратилась к психиатру, а потом стала «овощем». Баба Зина эту историю приукрасила, насколько позволяло вдохновение, и пересказала ее дяде Пете. Дядя Петя за семейным ужином обмолвился, что теть Валину внучку-то залечили, а его дочь, которая хотела было обратиться к психиатру на консультацию, теперь в жизни на это не пойдет. На самом же деле даже у первоисточника истории (тети Вали) не было достаточной информации для того, чтобы судить о том, что произошло с внучкой, не говоря уже об участниках «испорченного телефона». Может, причина была в особенностях течения заболевания у внучки тети Вали, и без лечения было бы гораздо хуже? Этого мы не узнаем, а раз не располагаем фактами, то не будем и додумывать – ведь именно так и рождаются слухи.

Что ж, не буду вас томить.

ЛЮДЕЙ С ПСИХИЧЕСКИМ ЗАБОЛЕВАНИЕМ МОЖНО ЛИШИТЬ РОДИТЕЛЬСКИХ ПРАВ ТОЛЬКО В ТОМ СЛУЧАЕ, ЕСЛИ ОНИ НЕ СПРАВЛЯЮТСЯ СО СВОИМИ ОБЯЗАННОСТЯМИ.

Отобрать детей просто потому, что человеку поставили психиатрический диагноз, не в праве никто. Сведения о том, что человек наблюдается у психиатра или проходил стационарное лечение в психиатрической больнице, никуда не передаются без согласия самого пациента, кроме случаев, когда имеется запрос суда и следствия. Больничный лист может быть выдан без указания психиатрического диагноза, так что, если вы не хотите, чтобы кто-либо узнал о вашей болезни, никто и не узнает.

Другой вопрос, что есть документы, регулирующие перечень заболеваний и состояний, являющихся прямым и пожизненным противопоказанием к определенным видам работ. Например, с большинством психиатрических диагнозов не возьмут в структуры МВД и ФСБ. Собственно говоря, оно и к лучшему. Список противопоказаний возник не потому, что врачи такие вредные, не хотят допуск к работе подписать, а потому, что эти профессии действительно несовместимы с такими болезнями: повышенная психологическая нагрузка, высокий уровень стресса, ненормированный рабочий график, работа преимущественно в ночное время суток – все это многократно повышает риск обострений.

По поводу водительского удостоверения тоже любопытная вещь. Водительские права (на момент написания этой книги) обновляются раз в десять лет, соответственно, раз в десять лет водитель должен пройти медицинскую комиссию для допуска к вождению. Следовательно, если человек год назад обновил свои права и сегодня заболел психическим расстройством, удостоверение его, конечно, аннулируют, но не сразу, а через девять лет, когда истечет срок годности предыдущего. А человек до того момента совершенно спокойно продолжит ездить за рулем. Помимо этого, спустя пять лет после возникновения психического расстройства, если не было обострений, можно обратиться к психиатрической комиссии для уточнения своего состояния, и, вполне возможно, права вам все же не аннулируют.

Глава 4. Безликость

Психически больных на улицах городов много. Подавляющая часть ничем не отличается от здоровых людей, но попадаются иногда и те, чье поведение агрессивно и опасно для окружающих, например, человек портит чужое имущество (чаще всего). В направлениях скорых обычно обозначено, что «натворил» больной, прежде чем его доставили в психиатрический стационар. «Разрубила соседскую машину топором», «писала матерные фразы на стенах…» Но я расскажу вам о другом удивительном случае.

Как обычно, утром я отправилась на осмотр вновь поступивших пациентов. Среди всех мое внимание привлекла женщина, длительно страдающая шизофренией. Лечение не принимает, погружена в свои переживания. Но это полбеды. Живет она в ужасных условиях: дом в аварийном состоянии, отсутствие воды, света, отопления, паспорта нет, пенсию не получает уже год, питается на мусорках. Пусть женщина и глубоко больна, но она все равно пытается создать для себя какие-то минимальные условия, пригодные для жизни. Поэтому пациентка и начала топить свой ветхий дом, разбирая соседский на дрова. Помимо этого, побила окна соседям – причину назвать не смогла.

Мне позвонил участковый, приехал, взял у женщины показания. Насчет того, будет ли возбуждено уголовное дело по факту порчи чужого имущества, пожал плечами. Следом начали звонить соседи: «А ее поместят в интернат?», «Она уже совсем жизни не дает!» Но заявление так и не написали. То ли пожалели старушку, то ли связываться не захотели. А между тем сделать это было необходимо, и я объясню, почему.

Нашей больной никто не занимался. Родне до нее дела нет, а сама она, в силу своего психического заболевания, не может о себе позаботиться. У нее нет социальных выплат, нет пенсии, нет инвалидности, а соответственно, и средств к существованию. Женщина не лечится, состояние ее ухудшается. Для окружающих она просто не имеет лица. Если бы соседи написали на нее заявление в полицию, то суд определил бы меру «наказания»: направить на принудительное лечение. Женщину признали бы недееспособной и определили в интернат, если бы родственники так и не объявились. Что такое принудительное лечение и интернат в ее случае? Кров над головой и тепло, стабильное качественное питание, регулярное лечение. Лучше ли это, нежели те условия, в которых пациентка живет сейчас? Однозначно.

Речь ни в коем случае не идет о том, чтобы «наказать» психически больного человека. Наоборот, мы говорим о помощи, которую он может получить только таким образом – привлекая внимание общественности. С другой стороны, социальные службы физически не могут охватить всех людей, живущих в ужасной нищете. Именно здесь должно заявить о себе неравнодушное общество, обратив внимание служб на эту проблему.

Глава 5. Романтизация психических расстройств и обесценивание

Обычно люди, узнав о своей болезни, никак не могут смириться с наличием психического расстройства, но герои этой главы, напротив, с гордостью приписывают себе мнимые диагнозы. Почему так?

Романтизация произрастает из той же почвы, что и стигматизация: груда мифов и предрассудков приправляются смесью эмоций неокрепших умов, и получается волнующая история о девушке-принцессе, у которой есть загадочное психическое заболевание, не только не уродующее ее, но добавляющее шарма, «чудинку», обворожительный нюанс.

Романтизацией психических расстройств занимаются, как правило, подростки – взрослым и сформировавшимся личностям болезни прекрасными не кажутся.

Итак, мало кто не слышал о Билли Миллигане – двадцать четыре личности, множество преступлений. Разоблачить его пытались и психологи, и психиатры, да и вообще этот парень крепко всколыхнул общественность в свое время. В моей практике тоже был «Билли Миллиган», но давайте по порядку.

Согласно МКБ-10, расстройство множественной личности включено в раздел «Диссоциативные (конверсионные) расстройства» (F44). Заболевание сопровождается убежденностью пациента в том, что в нем сосуществует множество личностей, каждая из которых уникальна. Обычно личности не знают о существовании друга, а у больного нередко наблюдаются провалы в памяти. Если смахнуть налет таинственности, то это всего лишь редкая реакция психологической защиты у истерических личностей: когда случается какое-то сильное потрясение, человек не может с ним справиться, создается новая личность – с чертами, позволяющими пережить катастрофу. Личность Билли раскололась аж на 24 ипостаси, 10 из которых были основными. Это наиболее задокументированный случай существования расстройства множественной личности, хотя до сих пор некоторые психиатры отрицают возможность подобного расстройства.

В больницу доставлена девочка-подросток с суицидальной попыткой, утверждающая, что в ней живет пять личностей: малыш Эллис, который проявляет себя тем, что боится, прячется, плачет (отвечает за «детские», инфантильные реакции); нимфоманка, которая, помимо очевидного, наносит себе множественные порезы, ярко красит волосы, вызывающе себя ведет – в общем, всячески привлекает к себе внимание; Джон – смелый и сильный лидер, занимает значимую позицию, так как защищает все остальные личности в моменты опасности; Алекса – подросток, которого не принимают сверстники, замкнутый и закрытый, но умеющий красиво рисовать; и наконец, «настоящее Я» – собственно та, с кем мы общались, принимая эту пациентку.

Книга Дэниела Киза всегда пользовалась популярностью среди подростков. Билли Миллиган – самый нашумевший случай, особенная личность, снискавшая общественное внимание на много лет вперед. Может, это и привлекает молодых людей в его образе? Непохожесть, самобытность, уникальность. На самом же деле история прототипа главного персонажа весьма трагична: мужчина много лет провел под тщательным присмотром психиатров и психологов, его исследовали как могли, он был лишен нормальной жизни. Но несоответствие волнующего образа и суровой реальности не волнует подростков. Они романтизируют психиатрию и с большим удовольствием аггравируют[3] заболевания или утверждают, что таковые у них имеются.

При тщательном сборе анамнеза и жалоб наша героиня начала путаться в показаниях и транслировать «неправильную» клинику, исключающую диагноз конверсионного расстройства. Мы быстро ее раскусили. Тем не менее девушка до последнего утверждала, что никогда не слышала ни о каком Миллигане.

Для человека, страдающего психическим заболеванием, романтизация психических недугов со стороны общества – нож в спину. Болезнь уродлива и мучительна, и ничего прекрасного в ней нет. Романтизация же серьезно преуменьшает значимость психических расстройств, будто обесценивая переживания тех, кто лично с ними столкнулся. Местами это заходит слишком далеко: «Депрессии не существует, ты просто грустишь», «Какой еще психиатр тебе нужен? От скуки маешься!», «Да зачем тебе эти таблетки? Лучше иди работай!» Задевают ли подобные фразы человека, который много лет борется, например, с той же депрессией и иной раз не может даже с постели встать без посторонней помощи? Несомненно.

Глава 6. Жестокость

Я всегда с большим состраданием отношусь к своим пациентам, потому как психически больные – одна из самых незащищенных категорий людей. Особенно когда речь идет о недееспособных людях.

Как известно, многие психические заболевания приводят к инвалидизации, потребности в постоянном уходе и надзоре, и, если у такого человека нет опекуна, способного обеспечить должные условия, выход один – поместить пациента в психоневрологический интернат. Да, это не заменит домашнего тепла и уюта, но в большинстве таких учреждений условия сносные, и это гораздо лучше, чем жизнь без сторонней поддержки. Правда, бывает и иначе.

В Средние века в Европе преобладало религиозно-мистическое мышление, в связи с чем понятия «психически больной» и «одержимый» были практически тождественны. Люди боялись необычного, девиантного поведения, и с поддержкой церкви решение проблемы казалось очевидным: если человек одержим дьяволом, нужно «очистить» его душу, то есть предать огню.

Между тем инквизиция коснулась не всех больных. Со временем были созданы специальные учреждения для умалишенных (Бедлам, Бисетр). Только пациентов там не лечили, а просто изолировали от социума. Туда же помещали бродяг, бедняков, вольнодумцев и прочих неугодных обществу. Людей содержали в неподобающих условиях, не редкостью были эпидемии, насилие, издевательства, эксперименты.

Гораздо позже, в XVIII–XIX веках, началась эпоха становления психиатрии как отдельной области медицины – эпоха Филиппа Пинеля[4] и Джона Конноли[5], провозгласивших принцип «no restraint» (никакого стеснения) и значительно улучшивших условия содержания душевнобольных. Начались строительства настоящих психиатрических лечебниц. Там исследовали психические расстройства, разрабатывали концепции терапии и диагностики.

Большим шагом вперед стала нозологическая классификация психических расстройств, созданная немецким психиатром Эмилем Крепелиным[6]. Психиатрия понемногу становилась частью повседневной жизни. Люди начали открыто жаловаться на «усиление нервности», что дало толчок к изучению пограничных состояний и созданию нового термина «малая психиатрия»[7].

В те годы для лечения по-прежнему использовались биологические методы (обливания ледяной водой, электро-судорожная терапия, депривация сна) и меры физического стеснения, но уже не кандалы, а мягкие фиксирующие вязки – прочные полоски ткани, которые не приносили больным таких физических страданий, как цепи.

В 1952 ГОДУ БЫЛ СОЗДАН АМИНАЗИН – ОДИН ИЗ ПЕРВЫХ АНТИПСИХОТИКОВ.

Это был настоящий прорыв в психофармакотерапии, заметно повысивший качество жизни пациентов психиатрического стационара. Затем появились антидепрессанты, транквилизаторы и другие группы препаратов, которые дали больным шанс на долгую и счастливую жизнь.

В 1992 году был создан закон «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании», обезопасивший людей, страдающих психическими заболеваниями, от самоуправства со стороны больниц. Естественно, в наши дни большинство медицинских и социальных учреждений, оказывающих ту или иную помощь психически больным, строго соблюдают закон и стараются обеспечить максимально комфортные условия, но не все так радужно, как хотелось бы.

Утром я, как всегда, занималась приемом вновь поступивших пациентов и, перебирая истории болезни, заметила до боли знакомую фамилию. «Ну вот, опять», – промелькнуло в голове. Этой пациенткой я решила заняться в первую очередь. Ожидая, что сейчас в мой адрес польется нецензурная брань (а именно так обычно и бывает, когда Олечка приезжает в обострении), я опешила, когда женщина совершенно спокойно вошла в кабинет и приветливо мне улыбнулась. Еще больше я удивилась, когда Оля заговорила:

– Здравствуйте, Елена Станиславовна! Как я рада вас видеть! – радостно прохрипела Оля, улыбалась во весь рот.

В истории болезни значилась причина госпитализации: «В интернате кричала, нецензурно оскорбляла постояльцев и персонал, пиналась, дралась, укусила медицинскую сестру, отказывалась принимать лекарства, вылила суп на врача…» Список достижений был практически нескончаемым. Сейчас же передо мной сидела абсолютно адекватная женщина средних лет, с которой все вышенаписанное ну никак не вязалось.

– Оленька, скажи, пожалуйста, что случилось? Я прочла направление, и никак не пойму, кто из вас меня обманывает – врач интерната или ты.

– Да никто не обманывает, я и правда себя в интернате так вела.

– А… А зачем? – мои глаза все больше округлялись.

– Хотела к вам попасть.

– В смысле? Зачем? У тебя же стабильное состояние? Беспокоит что-то?

– Нет. Я не хочу жить в этом интернате… Там к нам плохо относятся. Бьют, отбирают пенсии, плохо кормят… – у Оли на глазах выступили слезы.

– Оль, ты не пойми меня неправильно… Но может, тебе это все, кхм, показалось? – не хочется задеть чувства пациента из-за обидного, но резонного предположения, что в основе жалоб могут лежать всего лишь бредовые переживания, и исправить это можно коррекцией терапии.

Оля молча встала и сняла халат. На спине, ногах и руках виднелись кровоподтеки различной давности – от багрово-синих до желто-зеленых. На запястьях кровоподтеки были характерными – циркулярными и тоненькими, от вязок.

– Я поняла. А почему вас бьют? За что? – тень сомнения в том, что эти травмы нанесли сотрудники, у меня все равно осталась. Синяки от вязок – понятно, но остальное, вполне вероятно, следствие конфликтов между постояльцами.

– Да за все, – Оля накинула халат и села обратно на кушетку. – Если слишком долго ешь, если слишком часто ходишь в туалет, если забываешь подходить на таблетки… И если пожалуешься кому-нибудь… – тут она снова заплакала.

– Давай так. Полежишь у нас, сколько получится, но вести себя будешь хорошо.

– Ладно, а потом вы меня в другой интернат отвезете?

– К сожалению, мы такими правами не обладаем. У тебя есть опекун, и он должен решать, в каком интернате тебе жить. Но пока ты находишься в интернате, опекуном является директор этого учреждения, а он вряд ли пойдет тебе навстречу. Выход такой: у тебя же брат есть? Вот он и должен написать заявление о том, что просит перевести тебя в другой интернат.

– А если он напишет, меня точно переведут?

– Точно.

Часто такое бывает, что по бредовым мотивам пациент начинает наговаривать на персонал, выдумывать всякое, что якобы к нему плохо относятся и чуть ли не иглы под ногти загоняют. Но когда и второй, и третий пациент, поступивший из этого интерната, как под копирку, пожаловался мне на условия и отношение персонала, я поняла, что дело плохо. Позже в злополучном интернате была проведена проверка, а люди, по вине которых пациенты содержались в нечеловеческих условиях, понесли наказание.

К сожалению, многие учреждения порой на самом деле грешат самоуправством и несоблюдением прав и свобод постояльцев, причем это касается не только психоневрологических интернатов, но и детских домов, домов престарелых и пр. Неспособность постояльцев защитить себя развязывает недобросовестным людям руки, позволяет творить, что заблагорассудится – кто послушает психически больного? Или ребенка? Или пожилую старушку?

Полностью обезопасить своего близкого, нуждающегося в стороннем уходе, не получится, но кое-что сделать можно. Во-первых, перед помещением родственника в интернат, изучите все возможные предложения. Вы имеете право приехать туда, пообщаться с сотрудниками и постояльцами, изучить условия. Во-вторых, никогда не оставляйте без внимания жалобы близкого человека: даже если он глубоко болен и может озвучивать бредовые переживания, это не повод игнорировать его слова.

Глава 7. Несвоевременная помощь

Стигматизация психиатрии чревата тем, что не всегда люди, нуждающиеся в помощи, обращаются к психиатру вовремя. Психические расстройства вовсе не обязательно имеют яркий дебют, что может несколько усыпить бдительность человека. Иногда изначальные нарушения практически неощутимы, нарастают медленно, но упорно, и к тому моменту, когда сам пациент или его родственники замечают изменения, помочь уже ничем нельзя. Нужно иметь в виду коварство психических заболеваний и внимательно относиться к собственному здоровью и здоровью близких, потому как время здесь – ваш бесценный союзник, способный если не предотвратить полностью, то хотя бы замедлить развитие процесса. Тем не менее большинство из нас привыкли списывать апатию и незаинтересованность внешним миром на усталость, а нарушения памяти – на свои годы, хоть реальный возраст, когда забывчивость и рассеянность могут считаться вариантом нормы, еще весьма и весьма далек.

Так получилось и в этой истории. С пациентом, поступившим на лечение в нашу больницу, я была знакома уже много лет, но узнать его сразу просто не смогла – так сильно изменила его болезнь. Неопрятный внешний вид, безэмоциональное выражение лица, растерянный взгляд, приоткрытый рот, бессвязная речь, выраженная астения и обвисшая кожа – все это создавало впечатление, что мужчине не меньше восмидесяти, а список его соматических заболеваний вряд ли поместится на альбомном листе. Но вот психическое расстройство сомнений не вызывало – деменция, пусть и в генезе его нам только предстояло разобраться.

На самом же деле пациенту было всего пятьдесят восемь. Соматической патологии, которая могла бы привести или, как минимум, способствовать столь сильным изменениям тела и разума, у него не имелось. Менее десяти лет назад он еще вполне успешно преподавал в моей альма-матер цикл внутренних болезней. Таким я его и помнила: успешного, образованного, подтянутого мужчину средних лет с отличным чувством юмора. Образ этот никак не вязался с реальным положением вещей.

Имя такому разрушительному психическому заболеванию – болезнь Пика, и в данной истории мы с вами можем наблюдать его конечную форму – деменцию при болезни Пика.

Все нейродегенеративные заболевания[8] головного мозга можно объединить по одному очевидному признаку и назвать «ласковыми убийцами». Обычно «ласковым убийцей» именуют гепатит С за его способность медленно разрушать организм, не вызывая никаких симптомов. По аналогии с ним мы можем так же назвать и нейродегенеративные, атрофические заболевания. Поначалу они практически не дают о себе знать: ну у кого не бывает усталости, снижения активности, ухудшения памяти, апатии?

СЕГОДНЯШНИЙ РИТМ ЖИЗНИ НЕ ТОЛЬКО НЕ ПРЕПЯТСТВУЕТ РАЗВИТИЮ ВЫГОРАНИЯ И СИНДРОМА ХРОНИЧЕСКОЙ УСТАЛОСТИ, НО И НАПРЯМУЮ СПОСОБСТВУЕТ ЭТОМУ.

Однако стоит нам с вами хорошенько отдохнуть, и симптомы если не исчезают полностью, то хотя бы сильно ослабевают. С другой стороны, такие проявления можно вполне списать на какую-нибудь «депрессию» легкой степени тяжести и надолго затянуть с походом к врачу, ведь, по большому счету, это несильно мешает обычному образу жизни, трудоспособности и повседневным занятиям.

В большинстве случаев, действительно, так и происходит, и состояния хронической усталости, эмоционального выгорания и даже легкое депрессивное расстройство либо разрешаются сами собой, либо человек с ними живет долгое время и не очень тяготится их наличием. Но есть и ситуации из ряда вон, когда «небольшая усталость» довольно быстро нарастает, к ней добавляются нарушения поведения, странный внешний вид, забывчивость, которые уже заставляют родных всерьез обеспокоиться. А еще нарушения настроения (дурашливость или, наоборот, озлобленность) – на эти симптомы тоже не закроешь глаза. К сожалению, если с классической сосудистой деменцией, как правило, развивающейся в более позднем возрасте и гораздо более медленно, еще можно побороться, то вот болезнь Альцгеймера или болезнь Пика на этом этапе уже будет трудно затормозить. Они прогрессируют в разы быстрее и буквально за несколько лет способны вполне здорового человека превратить в инвалида, нуждающегося в круглосуточном присмотре.

Я ни в коем случае не склоняю вас чуть что бежать на МРТ головного мозга, а всего лишь призываю быть внимательными к самому себе и своим близким, чтобы не впустить в свой дом «ласковых убийц». Намного проще затормозить развитие нейродегенеративных заболеваний на раннем этапе, чем бороться с их последствиями.

Глава 8. Трудности инвалидизации и вновь обесценивание

– Здравствуйте… – на кушетке, понурившись, сидела женщина и, словно из стеснения, боялась поднять на меня взгляд.

– Здравствуйте, – я взяла в руки историю болезни и, прочитав буквально пару строчек, спросила: – А зачем вам госпитализация?

В истории болезни было сказано, что женщина с детства страдает легкой умственной отсталостью, а возрасте двадцати лет перенесла энцефалит. Заболевание оставило серьезный отпечаток на ее здоровье. Среди неврологических нарушений имелись эпилептические припадки, атаксия[9], нарушения слуха, зрения, речи, боли во всем теле и парезы[10], преимущественно справа. На момент госпитализации все эти жалобы сохранялись, что неудивительно, учитывая их стойкий характер. Женщина живет с ними уже более пяти лет, и купировать их невозможно, потому что это следствие органических нарушений головного мозга, а, как известно, нельзя восстановить то, что мертво.

В основном такие пациенты регулярно проходят курсы поддерживающей терапии в условиях неврологического отделения. Что же до умственной отсталости, лечению поддается только сопутствующая симптоматика – поведенческие нарушения, аффективные расстройства, которых у пациентки я не увидела. Именно поэтому я и задала такой обескураживающий вопрос. Никто по собственному желанию и в отсутствии показаний обычно не ложится в психиатрический стационар.

– Извините… Мне так неудобно… Я поступила вчера и уже поняла, что здесь не место таким, как я. Наверное, я просто отнимаю ваше время… Простите… – женщина буквально скукожилась на кушетке.

– Нет, давайте разберемся. Вы ведь не просто так приехали ко мне?

Женщина молча протянула мне сложенный в несколько раз листок бумаги. На листе я сразу заметила печать невролога городской больницы: «Направляется на госпитализацию в круглосуточный психиатрический стационар с целью уточнения психических нарушений и решения вопроса об инвалидизации пациентки в связи с психическим заболеванием».

– Так, вас направили для установления диагноза и инвалидизации по психиатрии. А почему психиатрия? Явных психических нарушений я у вас не наблюдаю, зато отчетливо вижу выраженные неврологические нарушения. Почему по неврологии не получить инвалидность?

Тогда женщина начала свой рассказ.

– Я родилась в неполной семье: отец ушел, а мама в скором времени погибла. Старшие братья воспитывали меня с шести лет. Конечно, в те годы и речи не шло о каких-то посещениях психиатров, я училась по обычной программе в школе, хоть и не усваивала ее. С горем пополам получила аттестат. Гораздо позже, когда я встретила своего будущего мужа, он настоял, чтобы я показалась психиатру, и тогда мне выставили диагноз «легкая умственная отсталость». Но я все равно жила обычной жизнью, работала уборщицей, родила троих детей. Муж, хоть и сам инвалид, меня поддерживал и во всем помогал. Денег у нас было немного, но хватало на то, чтобы прокормить себя и детей. Так было до того, как я заболела энцефалитом. Полтора года провела в разных больницах, но, как видите, лечение не от всего помогло. Теперь я с трудом хожу, не могу поднять ведро с водой – падаю, плохо слышу и вижу, и еще приступы… Да, приступы мне мешают больше всего, ведь они могут случиться в любой момент. Я не могу работать, и моя семья осталась без денег. Невролог, у которого я наблюдаюсь, пыталась мне оформить инвалидность уже много раз. Все записано в моей карточке. Но мне отказывают и отказывают… Мне не на что жить… Еще надо покупать разные лекарства, потому что без них приступы становятся более частыми. И тогда врач предложил мне попробовать получить инвалидность по вашей специальности…

Несмотря на то, что психиатрическое отделение не предназначено для подобных пациентов, женщина осталась у нас в целях диагностики. Наблюдали за ней в течение месяца. За этот период ни аффективных, ни поведенческих нарушений мною замечено не было: пациентка скромная, вежливая, ничем себя не проявляла. Эпилептических припадков тоже не случалось, так как с первого дня была назначена соответствующая терапия. Все, что мы получили в сухом остатке, – легкая умственная отсталость без поведенческих и каких бы то ни было других отклонений со стороны психики. И, как вы понимаете, в такой ситуации инвалидность по психиатрии получить невозможно.

Спустя месяц женщину выписали с рекомендацией продолжить подобранную терапию и все же попытаться выбить инвалидность по неврологии.

Мне не нравится слово «выбить», когда дело касается больных людей. С какой стати человек, и без того испытывающий трудности в повседневной жизни, должен что-то «выбивать»?

КОГДА ДЕЛО КАСАЕТСЯ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКИ, ПАЦИЕНТ ДОЛЖЕН ДОКАЗАТЬ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ НУЖДАЕТСЯ В ГОСУДАРСТВЕННОМ ПОСОБИИ.

Порой доказательство дается легко, например, если нарушения очевидны и неоспоримы. Но что делать с психиатрией, и без того субъективной наукой, в сравнении с другими? Само собой, при направлении пациента на медико-социальную экспертизу, мы собираем все возможные подтверждения того, что больной нуждается в группе инвалидности, но наших усилий не всегда оказывается достаточно. Как тогда жить человеку, имеющему нарушения здоровья и лишившемуся возможности работать? Нуждающемуся в приеме дорогостоящих лекарств? Честно говоря, я не знаю ответа, но с прискорбием констатирую: нередки ситуации, что по какой-то причине человеку не удается оформить инвалидность, и на его плечи, помимо прочего, ложатся еще и финансовые проблемы.

Глава 9. Социальная изоляция

Ранее мы с вами поговорили о том, что общество не принимает психически больных, но задумывались ли вы, как сложно людям с психическими расстройствами выстраивать социальные связи?

Боязнь людей, отсутствие элементарных навыков общения, страх быть осмеянным или осужденным, давление общества, стигматизация – все это вносит свой вклад в социальную изоляцию, в которой оказываются многие мои пациенты. А наличие изменений личности и дефекта сами по себе не способствуют стремлению человека общаться.

Всеобщее непонимание и одиночество – вот, с чем сталкиваются психически больные люди. Добавим сюда страдания от симптомов заболевания, дорогостоящую и тяжело переносимую терапию, побочные эффекты от препаратов, часто постепенное ухудшение состояния без шанса на ремиссию. Со всем этим человек по большей части вынужден справляться в одиночку, самостоятельно, без возможности пожаловаться и найти поддержку у близких. Реально ли выдержать подобное? В редких ситуациях – да. В основном же человек постарается найти утешение в чем-то другом или просто покорится болезни и опустит руки.

Такие одинокие люди поступают и ко мне на лечение.

Женщина никогда не имела собственной семьи и детей, близких подруг или хотя бы хороших знакомых, так как заболела шизофренией в довольно раннем возрасте. Она, в силу болезни, не могла полноценно учиться, так как госпитализации в стационар были частыми и затяжными. Шли годы, женщина продолжала жить со своими родителями, не имея кроме них ни одной родственной души. Средства к существованию она также получала от родителей: другого дохода, кроме пособия по инвалидности (да и на него не прожить), у нее не было. В ту госпитализацию она поступила с суицидальной попыткой.

Когда состояние пациентки позволило с ней побеседовать, я аккуратно нащупала причину суицида:

– Так что же все-таки вас привело сначала в реанимацию, а теперь к нам?

– Я хотела умереть… Собрала все таблетки в доме и выпила разом… Дальше пустота… – женщина была сильно ослаблена, с трудом открывала рот, из-за чего ее речь была едва различима на фоне общего шума психиатрического отделения.

– Могу узнать, почему вы решили так поступить?

– Мои родители, – женщина тяжело вздохнула, – они ведь не молодеют… Маме восемьдесят два, папе восемьдесят четыре… Как скоро я останусь совсем одна и без средств к существованию? – в ее глазах блеснули слезы.

И правда, в подобной ситуации сложно рисовать себе радужное будущее. Еще печальнее тот факт, что пациентка хоть и болеет много лет и имеет дефект личности, но прекрасно осознает, что ее ждет впереди.

– Послушайте, я предложу вам выход, но не отказывайтесь сразу, подумайте, – я начала долгий и непростой разговор о психоневрологическом интернате.

Естественно, условия интерната не заменят домашнего уюта и общения с родителями, но хотя бы обеспечат какую-никакую социализацию, не говоря уже об элементарных удобствах.

Немного позже со мной связался отец пациентки и поблагодарил за предложение. Он сообщил, что после выписки дочери они начнут процедуру лишения ее дееспособности и помещения в интернат. Сама пациентка тоже согласилась на проживание в интернате. К счастью, критика к сложившейся ситуации у нее не так выраженно пострадала, как и понимание того, что нет жизни хуже, чем в полном одиночестве.

Глава 10. Анонимность и ее отсутствие

Страх огласки – один из самых серьезных страхов, с которым сталкиваются сохранные пациенты врача-психиатра. Пациент в начале своей борьбы с заболеванием должен сделать выбор: либо я обращаюсь за помощью, но как минимум один человек, помимо меня, будет знать о моем расстройстве, либо я продолжаю молча страдать и терпеть симптомы.

Многие делают выбор в пользу обращения к платным специалистам, ведь бытует мнение (и оно верное), что в платных структурах анонимность выше. Но и здесь есть свои подводные камни: отсутствие системы в терапии, должного наблюдения и взаимодействия стационар-амбулатория. К тому же, платный врач (как и бюджетный, но считается, что среди платных специалистов все же больше квалифицированных и компетентных, хоть с этим я и не согласна) не равно грамотный, и пациент, столкнувшись с халатным и непрофессиональным отношением подумает дважды, стоит ли повторно обращаться за помощью.

ЛЮДИ ПОРОЙ НЕ ГОТОВЫ СКАЗАТЬ О СВОЕМ ЗАБОЛЕВАНИИ ДАЖЕ БЛИЗКИМ РОДСТВЕННИКАМ.

А, как вы понимаете, скрыть месячное (а то и более длительное) отсутствие в связи с пребыванием в стационаре бывает непросто. Что же делать, если родственники звонят врачу и спрашивают о состоянии больного, а пациент не хочет, чтобы они вообще знали о его пребывании в стационаре? При поступлении пациент заполняет ряд бумаг, где указывает, кому можно сообщать информацию о здоровье, и если в этих документах на месте контактов стоят прочерки, врач не раскроет ничью тайну.

С другой стороны, обращение к государственным специалистам предполагает, что в вашу ситуацию будет посвящено некоторое количество людей. О состоянии больного знает врач стационара, врач амбулатории, медперсонал. Запись о заболевании вносится в единую государственную медицинскую базу. Юридически доступ к этой базе получают только специалисты, работающие с конкретным пациентом, но по факту любой человек, имеющий связи, может незаконным путем раздобыть закрытую информацию. Боятся ли этого больные? Еще как.

Неоднократно пациенты рассказывали мне, что были уволены из-за того, что работодатель узнал о наличии заболевания, несмотря на то, что прямых противопоказаний к работе не было. Само собой, официальная причина увольнения была другой – просьба уволиться «по собственному желанию» в добровольно-принудительной форме или же выявление либо приписывание нарушений. При попытке найти новое место работы такой человек с большой долей вероятности снова встретит отказ. Под фразой «вы нам не подходите» зачастую кроется тот факт, что потенциальный работодатель уже навел справки на прошлом месте работы и информация о наблюдении у психиатра снова была разглашена.

Тут самое время вспомнить наш разговор о дороговизне препаратов, которые по какой-то причине не включены в перечень жизненно важных лекарств и не предоставляются льготно. Вопрос о трудоустройстве приобретает в этом контексте особую значимость, не говоря уже о том, что любому человеку нужно как-то удовлетворять основные потребности, что тоже упирается в финансовую стабильность.

Разумеется, формально пациент защищен от разглашения конфиденциальной информации врачебной тайной, в противном случае он имеет право обратиться в суд. Однако бюрократическая машина, скорее всего, возьмет верх: ни на одной бумаге в причинах увольнения и оформлении отказа о приеме на работу никто не укажет факт наличия у вас психиатрического диагноза. Все знают, но все молчат.

Это одна из вечных проблем, с которыми сталкиваются пациенты врача-психиатра. Риск огласки присутствовал и будет присутствовать всегда. Я могу посоветовать лишь знать свои права и опираться на них что при обращении за помощью, что при трудоустройстве. Страх разглашения конфиденциальной информации и возможных последствий так и останется актуальным до тех пор, пока будет процветать стигматизация психических расстройств и предвзятое отношение общества к психиатрическим пациентам.

Раздел II

Права и запреты

Глава 10. Использование

Дежурство подходило к концу, заканчивалась моя смена. Но было бы странным завершить сутки спокойно.

– Елена Станиславовна, подойдите в приемный покой. Недоброволка, – меня вызывала медсестра приемного покоя.

«Недоброволка» на медицинском жаргоне означает недобровольную госпитализацию. Согласно закону о психиатрической помощи, недобровольно, то есть без согласия пациента, мы можем госпитализировать человека в трех случаях: опасность для себя и/или окружающих, социальная беспомощность и случаи, когда оставление человека без помощи может повлечь ухудшение его состояния. Что ж, спустимся в приемник и узнаем, какой из пунктов статьи о недобровольной госпитализации нам попался на этот раз.

Еще на входе в кабинет врача приемного покоя я почувствовала резкий и крайне неприятный запах. Видимо, дело плохо.

– Женщина, 52 года, поступает повторно, – с порога начала меня вводить в курс дела врач. – Предыдущая госпитализация несколько лет назад. Тогда поставили шизофрению, период наблюдения – менее года. Естественно, никогда не наблюдалась, а в прошлую госпитализацию провела в стационаре меньше двух суток – выписана комиссией. Хотя не знаю, как ее можно было выписать…

Доктор протянула мне запись о прошлой госпитализации пациентки: «Забаррикадировалась в квартире, отказывалась открывать дверь медикам… Комнаты под потолок завалены мусором, в квартире множество истощенных собак и кошек, смрад…»

– Запах, собственно, теперь вполне понятен, – заметила я.

– Конечно. Отмываем ее всем отделением. А чтобы постричь ногти, наверное, нужен секатор… – с тоской протянула санитарка, смахнув рукавом пот со лба.

Я же углубилась в историю и архивные записи:

«Проживает одна в необустроенной квартире: нет света, отопления, воды. За квартиру задолженность более пятисот тысяч… У пациентки нет пищи, одежды, нет средств к существованию. Работы, пенсии или другого дохода не имеет. Питается тем, что дает тетя – единственный кровный родственник. Тетя приходит раз в неделю, приносит бутылку молока и буханку хлеба. Так же с пациенткой в квартире проживают кошки и собаки. Их из жалости подкармливает соседка больной, но пищу для животных съедает сама больная…»

Мрак. Стало быть, будем госпитализировать по второму и третьему пунктам статьи, хотя ухудшение состояния тут вряд ли предвидится. Дефект давным-давно сформирован, ухудшаться уже нечему и некуда, здесь нужен только уход и контроль.

Разумеется, женщину госпитализировали. Решением врачебной комиссии документы направили в суд для решения вопроса о недобровольных госпитализации и лечении – таков порядок. Спустя еще три дня, на выездном заседании, суд постановил, что больная должна продолжить стационарное лечение в недобровольном порядке. Но я хочу рассказать не об этом.

Еще через день мне позвонила тетя пациентки и сообщила следующее. Мать пациентки тоже всегда была чудаковатой, своеобразной. У врачей никогда не наблюдалась, вела затворнический образ жизни. Единственное ее общество – дочь и многочисленные животные, число которых порой доходило до тридцати. Проживала в квартире, купленной на средства собственной матери, то есть бабушки нашей пациентки. Посему тетя решила, что квартира причитается ей, а не племяннице. Все личные документы пациентки тетя забрала себе и отдавать или хотя бы предоставить копии больнице наотрез отказалась, мотивируя это тем, что мы «заберем квартиру». Ладно, мы и не такое видели. Проживать с пациенткой тетя отказалась, содержать ее тоже, тогда я предложила единственный разумный выход из ситуации – оформить больную в психоневрологический интернат. Там и кров, и пища, и гигиена, и таблетки по расписанию. На следующий день от тети пациентки поступила жалоба: «Заставляют племянницу подписать заявление об оформлении в психоневрологический интернат против ее воли, оказывают психологическое давление, совершают противоправные действия в отношении моей единственной родственницы…»

Почему-то многие люди считают, что, если человек отправляется жить в ПНИ, его квартира автоматически переходит в собственность государства, так как обеспечение таких пациентов осуществляется за государственный счет. Но это большое заблуждение. На самом деле пациенту перед отправкой в интернат оформляется группа инвалидности – по ней полагаются выплаты. Часть этих денег перечисляется интернату в счет проживания пациента в социальном учреждении. Квартира и прочее имущество больного остается за ним до его кончины, а потом в порядке наследования отходит родственникам, независимо от того, где проживал человек.

Я подготовила объяснительную в ответ на жалобу, где подробно описала состояние пациентки при поступлении (как психическое, так и соматическое), бездействие родственников в ее отношении, а также привлекла социальную службу для проверки жилищных условий больной.

С тетей пациентки у нас развязалась самая настоящая война: сначала меня пытались подкупить, потом запугать, затем просто взывали к совести. В конечном счете женщина заверила меня, что заберет племянницу к себе, обеспечит ей кров, уход, контроль и все необходимое для достойной жизни. Тем не менее, как только дело подошло к выписке, потянулась череда отговорок: «сегодня я не могу за ней приехать», «сегодня я плохо себя чувствую», «я делаю ремонт в квартире, мне пока некуда ее забрать»… Продолжалось так около месяца, пока мы не направили официальное письмо-предупреждение о выписке пациентки, не подключили социальные службы и не доложили полиции о сложившейся ситуации (удерживая документы племянницы, ключи от квартиры и прочие личные вещи у себя и отказываясь их вернуть, женщина нарушала закон, а мы не имели никакого морального права выписать такую пациентку «в никуда»). Только после этого тетя соизволила забрать свою племянницу.

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА КАКАЯ-ЛИБО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ РОДСТВЕННИКОВ ЗА СОСТОЯНИЕ ИХ БОЛЬНЫХ БЛИЗКИХ.

Моя пациентка была дееспособной, группы инвалидности у нее не было, а тетя, в свою очередь, как человек «широкой» души, помогала ей, чем могла, пусть эта помощь и ограничивалась бутылкой молока и буханкой хлеба раз в неделю.

Если вам интересна дальнейшая судьба пациентки, приоткрою завесу тайны: тетя забрала ее к себе на некоторое время, оформила ей группу инвалидности, но лишать дееспособности не стала, а просто поместила в те же условия, из которых женщину и доставили в больницу: без света, воды и средств к существованию. Меня более всего возмущает тот факт, что психически больные люди оказываются совершенно беззащитны в юридическом плане. Надеяться в подобной ситуации можно только на человечность их родных, что встречается не так уж и часто. Одно я знаю точно: в следующую госпитализацию, если таковая случится, эту женщину я уже смело смогу оформить в интернат, так как родственница своих обещаний не исполнила.

Глава 11. Запрет на роды

Деторождение – прекрасная история. Многие женщины всей душой жаждут этого удивительного события в своей жизни, а кто-то, наоборот, по собственному желанию решает от него отказаться. Как бы то ни было, это всегда добровольный выбор, которого никто не вправе лишать женщину. Да, бывает, долгожданная беременность никак не наступает, но и здесь современная медицина не стоит на месте. ЭКО, ИКСИ и другие репродуктивные технологии, скрывающиеся за непонятными аббревиатурами, помогают женщинам зачать и выносить ребенка.

В психиатрии на вопрос рожать/не рожать далеко не всегда отвечает сама женщина. Редко, но меня вызывают на консультации в другие больницы. Под «другими больницами» может скрываться все что угодно, начиная от детского отделения и заканчивая инфекционным стационаром – как я уже говорила, психические болезни не выбирают, кому болеть.

В этот раз меня направили в родильный дом. Делается это просто: заместитель главного врача больницы звонит нашему заместителю главного врача, просит консультанта, обеспечивает его транспортом – и вуаля! Мы никогда не отказываем в помощи коллегам.

Мне вкратце объяснили, что женщина в психозе уже около двух дней, ранее у психиатров не наблюдалась, срок беременности 25–26 недель. Что прискорбно, социально неблагополучная, в анамнезе – алкоголь, наркотики, страдает вирусным гепатитом С. Самый неблагоприятный вариант развития событий для нас, психиатров: когда речь идет о таком сроке беременности, мы резко ограничены в выборе психотропного препарата. Был бы больше – встал бы вопрос о родоразрешении и стандартной терапии острых состояний.

Я поднялась на нужный этаж роддома и по крикам сразу поняла, куда и как быстро мне нужно идти. Врачи встретили меня с большим теплом, но времени на любезности у нас точно не было.

Женщина, на вид лет 35–37, неопрятна, дезориентирована, говорит с мнимым собеседником, импульсивна и агрессивна. Наш клиент. Местные доктора среагировали оперативно: выделили ей отдельную палату, сняли ручки с окон, убрали все, чем пациентка могла бы травмировать себя или окружающих.

Я сделала запись в истории болезни: острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении. Естественно, женщина поехала со мной в стационар.

Пациентку я приняла в свое отделение. Было решено лечить беременную новейшими антипсихотиками, выбрали луразидон. Транквилизаторы строго противопоказаны при беременности, даже несмотря на прямое показание к их применению согласно нашей нозологии[11] и наличие у пациентки психомоторного возбуждения, так что обеспечиваем безопасность, даем луразидон и долго-долго ждем. Ждать, кстати говоря, пришлось две недели, после чего состояние женщины стабилизировалось.

Затем мне позвонили из перинатального центра, где наблюдалась женщина.

– Поделитесь своим профессиональным мнением по поводу беременности больной. Пролонгируем? Прерываем? – заведующая консультативно-диагностическим отделением центра сразу перешла к делу.

– Срок большой, – я несколько опешила от такого напора.

– Да, но по медицинским показаниям имеем право направить на прерывание.

– Не возьму такую ответственность на себя. Если с точки зрения соматики показаний к прерыванию беременности нет, тогда я против.

Вам наверняка кажется странным этот диалог? Сейчас поясню, о чем речь.

Рождение детей, продолжение рода – право, данное нам природой, закрепленное Конституцией, и никто не может это право у человека забрать. Однако, когда дело касается психиатрических пациентов, есть свои тонкости. Существует приказ, практически не касающийся психиатров, но касающийся акушеров-гинекологов, о перечне медицинских показаний для искусственного прерывания беременности. Зачем нам показания? По желанию женщины беременность можно прервать до 12 недель, по медицинским показаниям – до 22 недель (позже тоже можно, но это уже будет не прерыванием в классическом понимании, а родоразрешением).

Вернемся к приказу. Он включает перечень заболеваний и состояний, которые и являются медицинскими показаниями для прерывания беременности. К ним относят практически любое психическое заболевание, в том числе психогенные расстройства; расстройства, связанные с употреблением психоактивных веществ; аффективные расстройства – не говоря уже о хронических и затяжных психических расстройствах.

Неужели следует прерывать все беременности у людей с психиатрическим диагнозом? Невозможно! Кто потом вообще за помощью обратится? А уже существующая стигматизация психических заболеваний усугубится во много раз. В действительности все не так грустно. Представим женщину, страдающую психическим расстройством, которая хочет прервать беременность, но срок не позволяет это сделать по желанию. Тогда женщина может воспользоваться приказом МЗ от 3 декабря 2007 г. № 736 и сделать аборт по медицинским показаниям.

Однако есть и обратная сторона медали. Пациентку, страдающую психическим заболеванием, женская консультация может направить на врачебную комиссию для решения вопроса о том, можно ли эту беременность пролонгировать или, в соответствии с приказом, стоит прервать. Правда, прерывание касается исключительно пациентов с хроническими и затяжными психическими заболеваниями, тяжелым, часто рецидивирующим течением и/или дефектом. И в этом случае прервать беременность насильно все равно нельзя, можно лишь рекомендовать. Тем не менее, даже само направление психически сохранной беременной на подобную комиссию, как правило, вызывает у нее шок, массу неприятных эмоций и вполне логичные мысли: «Какого черта я вообще обращалась к психиатру?» Способствует ли это процветанию стигмы психиатрии? Разумеется.

Когда все-таки проводится прерывание без согласия пациентки, по решению суда? Часть 7 статьи 56 Федерального закона от 21.11.2011 года № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» гласит: «Искусственное прерывание беременности у совершеннолетней, признанной в установленном законом порядке недееспособной, если она по своему состоянию не способна выразить свою волю, возможно по решению суда, принимаемому по заявлению ее законного представителя и с участием совершеннолетней, признанной в установленном законом порядке недееспособной».

РЕЗЮМИРУЮ: ЗАСТАВИТЬ И ПРИНУДИТЬ ЖЕНЩИНУ СДЕЛАТЬ АБОРТ НИКТО НЕ ИМЕЕТ ПРАВА. РЕКОМЕНДОВАТЬ – ДА, НО НЕ ОБЯЗАТЬ.

Единственный случай, когда прерывание может быть произведено без согласия пациентки, – если она недееспособна и не может выразить свою волю. Как вы понимаете, такой родитель априори не в состоянии обеспечить уход (и тем более все остальное) ребенку, а беременность и роды могут угрожать здоровью и жизни тяжелобольной женщины.

Наша героиня, кстати говоря, вышла из психоза, стабилизировалась, после выписки продолжила рекомендованную терапию и благополучно родила мальчика на сроке 39 недель.

Глава 12. Права, которые мешают: эвтаназия

В психиатрии, как и в соматике, существует большое количество невыносимых состояний. В соматике это выраженное ограничение подвижности, сильный болевой синдром или неизлечимые заболевания, в психиатрии – тяжелая депрессия, некупируемые бредовые и галлюцинаторные состояния и так далее. Часто человек больше не в силах их терпеть, и это подталкивает его к самовольному уходу из жизни.

Чем отличается самоубийство от эвтаназии? Эвтаназия – хорошо или плохо? Разрешена ли эвтаназия для психически больных? И если нет, то почему?

Как вы понимаете, на пороге суицида человек не всегда пребывает в здравом уме и твердой памяти. Иногда это импульсивное желание, иногда – следствие психической болезни и страданий, с ней связанных. Я подвожу вас к простой мысли: при суицидальных наклонностях нужно предпринять все возможные попытки стабилизировать психическое состояние человека, так как высока вероятность того, что идея свести счеты с жизнью в этом случае исчезнет сама собой.

Эвтаназия – прекращение жизни и страданий неизлечимо больного человека или животного. Эвтаназия может быть пассивной (неоказание помощи, бездействие или прекращение поддерживающей терапии) и активной (введение препаратов, влекущих за собой быструю и безболезненную смерть). В России эвтаназия запрещена, но существует ряд стран, где данная процедура легальна. Важное юридическое условие эвтаназии в при этом – психическое здоровье и трезвый рассудок пациента.

Давайте порассуждаем: эвтаназия – это благо или вред? На мой взгляд, когда мы говорим о непрекращающихся мучениях безнадежно больного пациента, эвтаназия является большим благом. В нескольких странах мира эвтаназия легальна даже для людей с психическими расстройствами, среди них Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Швейцария. По большей части решение об эвтаназии принимают женщины около пятидесяти лет, в анамнезе у которых длительная и малорезультативная история лечения психического заболевания. Более половины случаев – больные депрессией. И здесь хочу вам напомнить о чуде, которое уместно и в соматике, но особенно в психиатрии.

Около десяти лет женщина страдала тяжелой депрессией. Перепробовали все доступные схемы лечения – безрезультатно. Нет сил и желания жить, безрадостное и бессмысленное существование, впереди никакой надежды на выздоровление – лишь мрак. Пациентка предпринимает бесконечные попытки уйти из жизни, но, как назло (именно так тогда считала женщина), каждый раз кто-то оказывался рядом. После очередной неудавшейся суицидальной попытки женщина поступила к нам.

В то время в нашем отделении только-только запустили электро-судорожную терапию (ЭСТ)[12]. Сеансы тогда проводились без наркоза, так сказать, наживую, за счет чего у пациента случался большой судорожный припадок с выраженными тонико-клоническими мышечными сокращениями[13]. Обычно этот метод не причиняет пациентам каких-либо травм, переносится легко и бодро, а главное, дает прекрасный результат в случаях, резистентных к медикаментозной терапии. Позднее из гуманных соображений ЭСТ стали проводить под наркозом, предварительно накладывая жгут на голень: по изолированному сокращению мышц голени врач понимал, что желаемый эффект достигнут (ЭСТ, правда, при этом несколько потеряла свою эффективность).

Женщине было проведено около 8 сеансов «безнаркозной» ЭСТ, в ходе последнего у нее случился перелом костей предплечья. Это единственный случай серьезных осложнений от ЭСТ в нашей больнице за весь период ее применения. Знаете, что сказала женщина?

– Черт с рукой, у меня депрессия прошла!

Таким образом, пациентка получила еще не один десяток лет счастливой и здоровой жизни. В ряде стран она имела бы право прекратить свою жизнь путем эвтаназии и наверняка бы прекратила, так и не добравшись до ЭСТ.

Глава 13. Недобровольная стерилизация

В психиатрии остро стоит вопрос «добродетели при сохранении жизни и возможности продолжать свой род умственно отсталых или лиц с врожденными психическими дефектами» или, простыми словами, принудительной стерилизации психически больных. Тема сложная, дискуссионная – едва ли мы с вами сможем прийти к единому выводу, но давайте попробуем.

В наши дни имело место уголовное дело о принудительной стерилизации: главный врач одной из психиатрических больниц провел незаконную процедуру некоторым своим пациенткам. Общественность разделилась на два лагеря.

Конечно, если поставить во главу угла интересы личности, а не государственные или социальные, то стерилизация человека против его воли, пусть и глубоко психически больного, недопустима. На мой субъективный взгляд, стерилизация некоторых больных необходима, если они:

• не в состоянии работать или распоряжаться финансами так, чтобы прокормить себя и своих детей;

• не в состоянии обеспечить уход себе и своему потомству;

• сексуально расторможены и в силу своей болезни не могут контролировать свою половую жизнь.

ПО ЗАКОНУ ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ СТЕРИЛИЗАЦИЯ ГЛУБОКО ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ В РОССИИ ЗАПРЕЩЕНА.

Это внесло свой вклад в растущее количество детских домов и их подопечных; растущее количество пациентов, чья болезнь обусловлена наследственностью; растущий процент преступности, ведь многие в условиях нищеты и безработицы идут на грабежи и даже убийства; растущий уровень алкоголизма и наркомании.

Итак, наша пациентка. Беременная женщина, искалеченная, на теле множество ссадин и гематом, сломаны ребра, полость рта выглядит так, будто там побывало битое стекло. Как она попала в психиатрию? По основному заболеванию – умственная отсталость. Часто умственная отсталость сопровождается различными поведенческими нарушениями, еще чаще – зависимостями.

Что кроется за формальными терминами? Образ жизни. Нередко пациенты с дефицитом интеллекта, или/и с поведенческими нарушениями живут в асоциальных условиях, с ранних лет начинают употреблять алкоголь, курить, принимать наркотики, не имеют средств к существованию. Они не видят ничего зазорного в том, чтобы предоставить свое тело за деньги, еду или сигарету. Это само по себе ужасно, но еще хуже то, что они попадают в опасные ситуации, исходом которых могут быть серьезные заболевания, нежелательные беременности, насилие и даже смерть. Такие люди не в состоянии себя защитить. Нашу пациентку подлатают, залечат раны. Психиатр, невролог, хирург, гинеколог и терапевт будут долго колдовать над ней, чтобы в итоге привести здоровье женщины в порядок. Вот только ее образ жизни останется прежним. Она бросит принимать лекарства, снова увязнет в зависимостях, вернется к своей «работе», бесконечным беременностям и… насилию. Во всех его проявлениях.

Где социальные службы, спросите вы. Где родители, в конце концов? Бывает, что родителей нет в живых, а иногда они просто не справились с болезнью родного человека и решили вычеркнуть его из своей жизни. Социальные службы же «отловом нуждающихся» не занимаются, пока кто-нибудь не обратит их внимание на несчастную женщину. И даже если ее определят в интернат, она все равно с большой вероятностью будет убегать и возвращаться в привычную ей среду.

Безусловно, я реально смотрю на вещи и понимаю, что спасти всех, поместить психически больных в идеальные условия и лелеять их не удастся. Хочу вам напомнить, что психиатрия в России добровольная, и человек сам в праве решать, как ему жить, начинать ли лечение и так далее. Между тем государство могло бы сделать для недееспособных психически больных людей небольшое одолжение – стерилизацию. Это обезопасило бы тяжелобольных пациенток от случайных беременностей и сопутствующих рисков. Как вы понимаете, зависимости, отсутствие регулярного врачебного наблюдения и асоциальный образ жизни резко повышают вероятность гибели беременной женщины.

Я не говорю о том, что нужно стерилизовать всех психически больных людей, ни в коем случае! Несомненно, многие наши пациенты способны вести полноценную жизнь, однако остается тот малый процент, для кого стерилизация стала бы шансом на долгую жизнь (во время беременности и родов такая пациентка едва ли обратится за помощью, а исходы бывают вплоть до летальных). Это исключительные случаи, и действительно, решение должно приниматься консилиумом врачей и регулироваться законом.

Глава 14. Права, которые мешают: отказ от лечения

Каких-то 100–150 лет назад психически больные люди считались изгоями в обществе, их сторонились, их «исцеляли» кощунственными методами, над ними ставили опыты. Отчасти это происходило потому, что люди с психическими заболеваниями были одной из самых незащищенных прослоек общества, а их многочисленность и разнообразие возрастов, рас и физических параметров, важных для медицинских исследований, предоставляли ученым благодатную почву для открытий.

Темный факт в анналах человеческой истории, но, взглянем правде в глаза, тогда иных вариантов не было. Легко судить постфактум, когда у нас есть лекарства и возможность проводить клинические испытания. Почти поголовная заболеваемость сифилисом у психически больных в те годы не просто позволяла именно на них тестировать различные варианты терапии, но принуждала врачей хвататься за эту возможность обеими руками. Мало того, что сифилис – заразная инфекция, так еще и рано или поздно приводящая к смерти. Радует одно: со временем общественное мнение относительно психически больных людей и их прав менялось в лучшую сторону.

Тем не менее сегодня ситуация обстоит следующим образом: с одной стороны, психические заболевания по-прежнему стигматизированы, а с другой, пациенты отчасти получили те права, которыми обладать не должны. Скорее всего, эти слова породят бурю негодования среди читателей, но, прошу вас, не торопитесь меня осуждать.

Пациенты психиатрических больниц имеют возможность выписываться по своей воле до окончания лечения. Если яркой клиники нет, то и показаний для недобровольной госпитализации – тоже, а значит, врач бессилен.

МЫ НЕ МОЖЕМ УДЕРЖИВАТЬ ЧЕЛОВЕКА ПРОТИВ ЕГО ВОЛИ, ЕСЛИ ОН НАПИСАЛ ОТКАЗ ОТ ПРОДОЛЖЕНИЯ СТАЦИОНАРНОГО ЛЕЧЕНИЯ.

Например, пациент с депрессией и суицидальными мыслями, о которых он активно заявлял при поступлении, добровольно пролечился две недели, затем у него появилась частичная критика к своему состоянию. Он осознал, что заявлять во всеуслышание о своих мыслях нельзя, и написал отказ от дальнейшего лечения. Но мысли-то никуда не ушли! Врач это видит и точно знает, потому что этому его учили, потому что это его опыт, нажитый годами медицинской практики и ведения таких пациентов.

А вот суд, в который мы направим требование о недобровольном продолжении госпитализации и который будет решать, выписать пациента или нет, наличие мыслей о самоубийстве у человека не увидит, и выпишет его. Но ни у судьи, ни у пациента нет оснований (так как нет медицинского взгляда) для того, чтобы решать, настолько ли здоров человек и может ли он лечиться амбулаторно. К счастью, судьи, которых мне доводилось встречать, обычно принимают сторону врача и доверяют мнению врачебной комиссии.

Однако здесь нужно иметь в виду, что и сами врачи направляют в суд только те случаи, где без «недоброволки» никак не обойтись. Остальные пациенты с более или менее сохранной критикой (даже если мы понимаем, что человек еще не долечился!) выписываются через врачебную комиссию. Почему так? Потому что психиатрия добровольная. И, на первый взгляд, это правильно, ведь речь идет о правах и свободах человека, но не учитывается тот факт, что психика – это весьма тонкая материя, и человек с психическим заболеванием не всегда осознает тяжесть собственного состояния. Подтверждений этому миллион, называются они просто – ПГ2. Эта аббревиатура расшифровывается как «повторная госпитализация», а цифра отражает, сколько госпитализаций у пациента было в течение года. За такую аббревиатуру на истории болезни врача бьют по голове: раз пациент поступает повторно, значит, не долечили. А как долечить, если пациент, только «встав на ноги», уже имеет право выписаться? Как долечивать, если родственники больного имеют право писать жалобы и обращаться во все инстанции по поводу того, что его «слишком долго лечат», и мы вынуждены выписывать «под их ответственность»? Вот только никакой ответственности со стороны родственников и самих пациентов не предусмотрено.

Еще интереснее получается, если пациент, выписавшийся через письменный отказ (и, прошу заметить, получавший в больнице лечение под надзором), спустя некоторое время совершает какое-то правонарушение (ведь дома за тем, как он пьет таблетки и пьет ли вообще, никто не следит). Тогда врачей, выписавших его, замучают проверками и полицией, хотя психиатр ни в чем не виноват: у пациента есть права, которые должны соблюдаться. Вот только о том, что помимо прав должны быть еще и обязанности, помнят далеко не все. И не стоит забывать, что психиатрия, почти как фтизиатрия, является социально значимой специальностью.

Конечно, бывают случаи, когда состояние человека стабилизируется раньше положенного срока и по какой-то причине он не может дальше пребывать в стационаре. Он выписывается через отказ, а мы точно знаем, что этот сознательный и ответственный человек продолжит лечение амбулаторно. Иными словами, он воспользуется не только своим правом, но и выполнит свою обязанность. К сожалению, такое встречается гораздо реже, нежели «док, выпишите меня, я точно здоров!», а потом – ПГ2, ПГ3 и так далее.

Глава 16. Право на «неведение»

За свою практику я встречала разнообразные реакции пациентов на их диагнозы: облегчение, тревогу, депрессию, полное недоверие к врачу, абсолютное отрицание и даже возникновение суицидальных мыслей. Стоит ли вообще оглашать диагноз пациенту и его родственникам, если так велик разброс реакций?

Когда дело касается соматических нарушений, сознательный пациент спросит о диагнозе, прогнозе, вариантах лечения. Затем он, вероятно, обсудит свой недуг с близкими, пересмотрит образ жизни, чтобы минимизировать обострения. Иными словами, знание диагноза пойдет ему на пользу. А что с психическими заболеваниями?

ИНОЙ РАЗ ПРИНЯТЬ МЫСЛЬ О ПСИХИЧЕСКОМ РАССТРОЙСТВЕ ПАЦИЕНТУ НЕ ЛЕГЧЕ, ЧЕМ, СКАЖЕМ, О НЕОБХОДИМОСТИ АМПУТИРОВАТЬ НОГУ.

Человек, узнавший о своем психическом заболевании, гораздо реже хочет узнать что-то о самом диагнозе. Иногда это происходит в силу уже сформировавшегося дефекта личности и отсутствия интереса к собственному здоровью, иногда пациент осознанно отказывается от любой информации и принимает решение слепо следовать рекомендациям специалистов. Это право на «неведение» мы, врачи, не должны нарушать.

Однако не сообщать диагноз, когда того требует пациент, врач не имеет права, так же, как не может не сказать о нем родственнику, которого больной указал в качестве доверенного лица. И именно здесь психиатр пускает в ход все свои навыки и коммуникативные умения: правильно сообщить диагноз пациенту, не вызвав при этом бурю негативных переживаний, – настоящее искусство.

Мы ищем подход к каждому посетителю нашей больницы не только, чтобы не навредить пациенту, но и чтобы облегчить себе жизнь. Ни один врач не хочет повторных госпитализаций из-за слабой приверженности пациента к лечению, ровно как не хочет сталкиваться с жалобами в свой адрес. Знание этики и деонтологии психиатру здесь просто необходимо, хотя даже благодаря им проблем удается избежать далеко не всегда.

Раздел III

Психическое состояние и его влияние на человека

Глава 17. Влияние психических расстройств

От психического благополучия зависит не только социальная жизнь человека, но и его физическое состояние в целом. Простыми словами, наша психика управляет организмом, и если с ней возникают проблемы, то и сложности с соматическим здоровьем не заставят себя ждать. Этому феномену я видела большое количество подтверждений, и здесь поделюсь с вами наиболее запомнившимися мне историями.

В период пандемии COVID-19 на базе нашей больницы открыли ковидный госпиталь. Пациентов с тяжелыми психическими заболеваниями обычные стационары принять не готовы: нужны особые знания и умения не только касательно ухода за такими людьми, но и специальное оснащение кабинетов и палат. Во многих ли стационарах установлены решетки на окнах? А имеются ли наблюдательные палаты с дверью из перекладин, позволяющей просматривать все пространство круглосуточно? И психотропными препаратами они, уж поверьте, не богаты. Арсенал, как правило, ограничен транквилизаторами и «мягкими» нейролептиками, чего, безусловно, недостаточно для терапии психических расстройств.

Итак, госпиталь. Несмотря на то, что мы принимали пациентов с новой коронавирусной инфекцией легкого или среднетяжелого течения, вирус оказался непредсказуем. Порой физическое состояние пациентов ухудшалось или улучшалось в считанные часы. Такая особенность развития коронавируса требовала круглосуточного мониторинга и постоянной связи с соматическими госпиталями. При подозрении на ухудшение пациента экстренно перевозили для диагностики в другую больницу, а при очевидном и неконтролируемом ухудшении – транспортировали в реанимацию по профилю.

Сложность заключается в том, что психически больной человек ничего вам не скажет. Точнее, скажет, но эта информация с большой долей вероятности не будет соответствовать действительности. Так, пациенты органические (страдающие органическими заболеваниями головного мозга, вследствие «внешних», сторонних факторов – интоксикаций, травм головного мозга, соматической патологии и пр.) и эндогенные (страдающие психическими заболеваниями, развивающимися по «внутренним» законам, например, расстройствами шизофренического спектра) нередко приуменьшали выраженность симптомов, а невротические, наоборот, преувеличивали истинную картину. Естественно, не специально – такова уж природа психических нарушений. Неврозы часто сопровождаются ипохондрией и повышенной тревожностью, а симптомы эндогении и органики могут заглушать соматические проявления болезни.

В связи с такой особенностью, состояние психиатрических пациентов отслеживают более тщательно. Помимо ежедневных обходов комиссии, состоящей из завотделением, врача-терапевта и врача-психиатра, были частые заборы анализов, инструментальные исследования по графику и так далее.

Могу сказать, что я видела чудеса. На моих глазах девяностолетняя женщина с переломом шейки бедра и двусторонней полисегментарной пневмонией[14] выздоровела и выписалась на своих двоих, хоть такая совокупность факторов по определению предвещает летальный исход. Другую пожилую женщину со столь же неблагоприятным прогнозом исцелила любовь ее сына, который ежедневно писал и приносил ей в госпиталь письма, а мы читали их вслух.

Но были и грустные истории. На моих глазах мужчина, узнавший, что от ковида умерла его жена, с которой он прожил более пятидесяти лет, «сгорел» от пневмонии за несколько дней. И наконец, случай, который действительно доказывает, что, если человек не хочет жить, медицина бессильна.

Эту пациентку я помню очень хорошо. Она вполне могла лечиться амбулаторно или в обычном госпитале, но для подстраховки ее поместили в наше отделение. Женщина страдала классическим тревожно-депрессивным расстройством, была довольно мнительна и ипохондрична, но в стационаре чувствовала себя спокойнее, ощущая на себе круглосуточный внимательный взгляд врача. Ковид поразил ее легкие: согласно принятой на тот момент классификации, поражение соответствовало легкой степени тяжести, то есть охватывало менее 25 % легочной ткани. Неприятное, но не смертельное осложнение коронавируса. В основном мы весьма успешно справлялись с подобным, если у пациента не имелось дополнительных факторов риска (возраст, сопутствующие заболевания и пр.). Благо, у той пациентки ничего подобного не наблюдалось.

Как-то утром мы пошли на привычный обход. Войдя в палату, заметили, что женщина лежит практически неподвижно с прошлого обхода, то есть уже практически восемь часов.

– Светлана Григорьевна, вы могли бы присесть в постели? – терапевт подал женщине руку, но она не пошевелила и пальцем.

– Я не могу… Я думаю, что мне станет хуже… – чуть слышно произнесла женщина.

– Что вы, ни в коем случае! Наоборот, нужно шевелиться, чтобы не произошло застоя в легких.

– Нет-нет, поверьте, я не могу.

– Ну что же вы, конечно можете! – я постаралась усадить пациентку, но та в ответ громко, надрывно застонала и отдернула руку.

И в этот, и в последующие дни женщина отказывалась подниматься с постели без острой необходимости. Пищу ей приносили в палату, чтобы не ослабить организм еще и голодовкой, а в туалет она вставала раз или два за сутки.

Получив результаты плановых анализов, мы поняли, что состояние пациентки медленно, но верно ухудшается. А сама пациентка никак не помогала нам себя вылечить: складывалось впечатление, что больная уже смирилась с мыслью о негативном исходе. Она по-прежнему отказывалась вставать и ходить, что, несомненно, сказывалось на ее здоровье. Это было следствие декомпенсации невроза, и ни один из психотропных препаратов был не в силах ей помочь. Мы корректировали терапию ковида согласно клиническим рекомендациям и динамике состояния, но женщина угасала прямо у нас на глазах.

Спустя сутки ее пришлось переправить в реанимационное отделение ковидного стационара, так как по компьютерной томографии поражение легких уже составляло около 50 %. Еще через двое суток женщина скончалась.

К сожалению, этот, как и десятки других подобных случаев, наглядно демонстрируют тот факт, что состояние психики напрямую влияет на весь организм человека.

ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК ХОЧЕТ ЖИТЬ, ОН ВЫЖИВЕТ, ДАЖЕ НЕСМОТРЯ НА НЕБЛАГОПРИЯТНЫЕ ПРОГНОЗЫ.

А уж если не хочет – никто и ничто не сможет ему помочь. К сожалению, не у всех «желание» и «нежелание» определяется трезвым рассудком: зачастую психическое расстройство накладывает свой отпечаток и определяет исход заболевания.

Глава 18. Зависимости

Очередное дежурство. Я иду по темному переходу больницы в свое отделение. Пора отдохнуть, уже близится полночь. Больные поступают в нашу больницу круглосуточно, но ночью мы смотрим только тех, кто требует особого внимания, – все остальные подождут до утра.

Я ощущаю неимоверную тяжесть в ногах. Осмотрено около двадцати пациентов со всех отделений больницы. Нагрузка большая, я устала, меня начинает клонить в сон. Но вибрирующий в кармане телефон в один миг рушит все мои мечты о мягкой подушке.

– Подходите в приемный покой, у нас опять недоброволка.

Пациентов, поступающих недобровольно, нужно осматривать комиссионно, с врачом приемного покоя, сразу при поступлении. Редко, но бывает, что прямиком после осмотра мы отправляем человека на амбулаторное лечение в связи с отказом от лечения в стационаре и отсутствием показаний для недобровольной госпитализации.

– Здравствуйте, – войдя в приемный покой, я бросила взгляд на дежурного врача и поняла, что пора просыпаться.

– Она пьяная и грязная. Сейчас помоется, будем разбираться, – устало произнесла та.

– Она дом сожгла, – констатировал врач скорой помощи, доставивший пациентку к нам.

– В смысле? – в памяти промелькнули одна история и лицо известной мне пациентки.

– В прямом. Напилась, зажгла петарды в частном доме, что-то полыхнуло, похоже, занавески, соседи вызвали пожарных и скорую. Мы приехали, а женщина вся в копоти, полуголая, смеется и танцует. Занимательное зрелище. Да и она лечилась у вас уже…

Я вспомнила нашу Катерину. Катя – женщина среднего возраста, лет двадцать страдает шизофренией. Вообще она работящая и очень добрая, когда выходит из психоза, но дома таблетки не пьет. Зато пьет алкоголь. Много. А у пьяной Катерины руки так и тянутся к огню: то костер в доме разведет, то подожжет что-нибудь забавы ради.

Из комнаты гигиены донесся до боли знакомый хриплый голос. Точно она.

Я молча подписала протокол об осмотре и показаниях к недобровольной госпитализации. Наутро Катя протрезвеет и согласится на лечение.

На самом деле, случай Катерины – типична иллюстрация так называемой гретеровской формы шизофрении. Гретеровская шизофрения – не просто сочетание шизофрении и алкоголизма, это их симбиоз. В итоге мы получаем более мягкое течение шизофрении с более длительным периодом нарастания дефекта (спиртное обладает растормаживающим действием, что в такой ситуации нам, психиатрам, на руку). С другой стороны, алкоголизм сильно вредит соматическому здоровью больного, и здесь едва ли стоит надеяться на благоприятный исход.

Наша Катя буквально за пару дней выйдет из психоза на привычном ей галоперидоле, станет заниматься трудотерапией и просить выписать ее пораньше. Пообещает устроиться на работу и закодироваться. Выпишется… и потратит накопленную за период лечения пенсию на алкоголь. Эта история будет повторяться снова и снова.

Гретеровская шизофрения в мире клинической психиатрии – большая редкость, не каждый врач видел ее вживую хотя бы раз за свою карьеру. Гораздо чаще мы наблюдаем обычную коморбидность зависимостей и психических расстройств. Это не удивительно, ведь психические заболевания часто сопровождаются аффективными и поведенческими нарушениями, а те, в свою очередь, как ничто другое способствуют желанию больного укрыться от реальности в мире грез.

Особенно наглядно это можно проследить у пациентов с «молодым» заболеванием, которое только-только начало развиваться. Человеку трудно осознать, что необходимо обратиться к психиатру, он списывает свое неудовлетворительное состояние на усталость, неудачи в жизни и проблемы. Чем «грустнее» становится, тем настойчивее рука тянется к бутылке или психоактивным веществам. Однако, если это заметят родственники или сам пациент найдет в себе силы осознать, что ему необходима помощь, назначение антидепрессантов легко исправит ситуацию. К сожалению, такие пациенты крайне редко обращаются к психиатру и попадают – гораздо позже – уже к наркологу.

Но дело не только в истинно депрессивных состояниях, провоцирующих человека на формирование зависимости. В медицине существуют понятия «нейролептическая депрессия» и «галоперидоловая депрессия». Это депрессивные состояния, являющиеся либо осложнением нейролептической терапии, либо возникающие на фоне отмены нейролептика. И снова человеку, чтобы унять свои страдания, с большой вероятностью захочется забыться в вине.

Не стоит забывать, что психическим расстройствам часто сопутствуют непонимание окружающих, социальная неустроенность, безработица, одиночество, отсутствие интересов в жизни. Хочется ли трезво воспринимать реальность? Едва ли.

Таким образом, психиатрия и наркология (к счастью или к сожалению) идут рука об руку, выручая друг друга и дополняя. И, как вы поняли из этой главы, наличие психического расстройства само по себе является фактором риска приобретения зависимостей.

Глава 19. Суицидальный риск

Тяжелая депрессия может подтолкнуть человека не только к зависимостям, но и к суицидальному поведению. А, как известно, депрессивные состояния могут сопровождать любой психиатрический диагноз или являться самостоятельным заболеванием.

Многих своих пациентов я продолжаю консультировать и после выписки. Не потому, что я не доверяю врачам амбулатории – просто мне хочется полностью контролировать состояние труднокурабельных[15] пациентов. Такой подход, может, и не совсем корректен, но позволяет не пустить коту под хвост многомесячные поиски подходящей терапии.

Сообщение со знакомого номера я заметила не сразу. Привычная загруженность и беготня понедельника просто не оставляли шансов взять в руки телефон. Только вернувшись домой, я открыла сообщение: «Елена Станиславовна, мне снова плохо. Можно приехать?»

«Снова плохо» в случае с этой пациенткой означает одно – усиление суицидальных мыслей, актуализацию бредовых идей самоуничижения, возобновление «голосов», возможно, даже императивного характера. Недолго же длилась выстраданная ремиссия.

«Приезжайте».

Наверное, описание симптомов напомнило вам какую-нибудь психотическую депрессию? Если так, то вы ошибаетесь. Это классическая параноидная шизофрения с депрессивно-параноидным синдромом. Ситуация осложнялась тем, что пациентка просто ужасно переносит практически все известные нейролептики, а те, что не дают значительных побочных эффектов, слабо помогают.

Существует определенный алгоритм, от которого нужно отталкиваться при подборе терапии нейролептиками. Например, первичных пациентов желательно начинать лечить антипсихотиками второго поколения, в приоритете здесь рисперидон. Если спустя примерно шесть недель терапии эффекта нет, целесообразно препарат сменить, можно попробовать антипсихотик первого поколения. Если второй препарат спустя еще шесть недель тоже не дает нужного результата, состояние считается резистентным к терапии. Тут уже в ход пойдут препараты резерва, например, клозапин. Другая ситуация – непереносимость. Скажем, на ответ рисперидон растет пролактин (значит, препараты с такой же побочкой сразу отметаем), на трифтазин развивается нейролептический синдром (соответственно, лекарства, повышающие риск его возникновения, отметаем). Остается у нас несколько препаратов гораздо более слабых, но безопасных: арипипразол, кветиапин и др.

Случай моей пациентки – это случай резистентной шизофрении, и стойкие суицидальные мысли (стойкие психопродуктивные переживания, нарушения мышления) здесь грозный симптом. В ситуациях, когда их причину купировать не удается, исход может быть вплоть до летального.

ШИЗОФРЕНИЯ НЕ ВСЕГДА СОПРОВОЖДАЕТСЯ ДЕПРЕССИЕЙ, А ТЯЖЕЛЫЙ ДЕПРЕССИВНЫЙ СИНДРОМ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО СВЯЗАН С РАССТРОЙСТВАМИ ШИЗОФРЕНИЧЕСКОГО СПЕКТРА.

В этот раз для терапии мы использовали схему с клозапином. Довольно старый препарат, но в борьбе с резистентной шизофренией ему нет равных. К тому же, в сочетании с антидепрессантами он дает хороший результат в лечении депрессивного синдрома со стойкими суицидальными мыслями. Другой вопрос, что побочных эффектов у клозапина великое множество: от гормональных нарушений до угнетения ростков кроветворения. Но иногда этот препарат – единственный шанс на жизнь у пациента.

Единой схемы терапии не существует, и подбирать лекарство мы будем исходя из причины возникновения состояния. Эндогенная депрессия при биполярном аффективном расстройстве, «голоса» внутри головы, следствие бредовых переживаний, побочный эффект в первый месяц приема антидепрессантов – и это далеко не все факторы, приводящие к появлению суицидального риска. Стоит лишь помнить о том, что суицидальный риск всегда повышен у людей с психическими расстройствами.

Глава 20. Дефекты личности

Почему именно для пациента психиатрического стационара так важно время? Разве пациентам кардиологии или, допустим, нейрохирургии время менее важно?

Ни в коем случае. Корректнее сказать, что абсолютно для всех людей, нуждающихся в медицинской помощи, важно получить эту помощь как можно скорее. Нельзя сравнивать чьи-либо страдания и уж тем более мерить их глубину. Однако хочется отметить: промедление в психиатрии чревато для пациента ухудшением качества жизни, возможно, безвозвратным. В основном сюда относятся расстройства шизофренического спектра, но и другие психические заболевания могут приводить к необратимым последствиям (вспомним хотя бы историю о деменции).

Итак, расстройства шизофренического спектра. Первый психотический эпизод в жизни человека совершенно не означает, что он заболел шизофренией. Редко, но бывает так, что первый психотический эпизод так и остается одним-единственным. Именно поэтому мы не ставим шизофрению сразу, хоть и симптомы практически идентичны, а делаем выбор в пользу другого диагноза – острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении. Этот диагноз является более мягким, ведь приставка «острое» оставляет пациенту шанс на полное излечение, как при простуде.

В уникальных ситуациях острое полиморфное психотическое расстройство развивается неблагоприятно и действительно плавно перетекает в шизофрению (когда длительность психоза превышает месяц, клиника выравнивается, полиморфизм уходит). При еще более худшем раскладе практически сразу развивается дефект личности.

Дефект личности подразумевает утрату ряда функций или огрубение черт у изначально здоровой личности, либо приобретение стойких симптомов, которые не поддаются редукции (уменьшению) и становятся частью психики больного.

Так, например, апатоабулический дефект личности представляет собой полное отсутствие мотивации и воли. Пациент становится неряшливым, безынициативным, безэмоциональным, вплоть до полной неспособности испытывать эмоции и понимать эмоции других людей – «эмоциональной тупости». Больной больше не заинтересован ни в трудовой деятельности, ни в социальной адаптации; круг его интересов сосредоточен на удовлетворении примитивных потребностей. Термин «олигофреноподобный дефект личности», полагаю, говорит сам за себя: пациент, изначально не страдающий умственной отсталостью, начинает размышлять, выглядеть и вести себя так, будто имеет дефицит интеллекта. Олигофреноподобный дефект развивается, как правило, у пациентов, у которых заболевание дебютировало в очень раннем возрасте. Он лишает человека возможности работать, взаимодействовать с окружающими, а порой и ухаживать за собой – появляется потребность в регулярном стороннем уходе и контроле. Еще существуют, например, параноидный, психопатоподобный и смешанные дефекты личности.

Вернуть человека к изначальному состоянию, когда дефект уже присутствует, невозможно. Стоит ли говорить, что скорость утраты когнитивных и психических функций в какой-то степени зависит от скорости подбора, своевременности и эффективности терапии? В свою очередь, дефект рано или поздно приводит к инвалидизации и утрате трудоспособности – зачастую это вынуждает человека отказаться от привычных условий жизни и поселиться в психоневрологическом интернате.

Молодая девушка поступила на лечение в психиатрический стационар во второй раз. Дебют был ярким и затяжным, стабилизация состояния заняла около четырех месяцев, но терапию подобрать все-таки удалось. Пациентку выписали с рекомендациями наблюдаться у психиатра по месту жительства и строго придерживаться терапии. Однако она проигнорировала рекомендации, что и привело ее к нам во второй раз. Если первый приступ давал надежду на полное восстановление и возвращение к обычной жизни, то второй ясно дал нам понять, что с определенными проявлениями болезни мы не справимся. Сформировался апатоабулический дефект, следовательно, ни о продолжении учебы, ни о работе в дальнейшем речи уже не шло. К сожалению, иногда даже вовремя подобранная терапия не гарантирует того, что с пациентом все будет хорошо. Порой пациент, сам того не понимая, способствует развитию неблагоприятного исхода.

Глава 21. Habitus

Любое заболевание так или иначе отражается на облике человека. Это могут быть особенности, связанные с неспособностью или нежеланием ухаживать за собой, вычурный внешний вид. Некоторые болезни даже оставляют «стигмы» – врожденные или приобретенные особенности строения различных частей тела (не только мягких тканей, но хрящевых и костных структур, свидетельствующие о конкретной патологии).

«Стигмы» алкоголизма – одутловатое лицо, узкие глазные щели, сосудистые сетки, дистрофия мышц плечевого пояса.

«Стигмы» болезни Дауна – низкорослость, недоразвитие вторичных половых признаков, «обезьянья» складка на ладони, скошенный затылок, широкая переносица, косой разрез глаз, «готическое» нёбо и пр.

Также существуют «стигмы» дизэмбриогенеза – малые аномалии развития, которые в отдельности ни о чем не говорят, а в совокупности наличие у ребенка 5–7 стигм («паучьи» пальцы, заостренные уши и так далее) должно натолкнуть врача на размышления о возможном генетическом отклонении. Кроме того, есть и особенные стигмы дизэмбриогенеза, которые не могут наблюдаться у здорового человека, – крыловидные складки на шее при синдроме Шерешевского-Тернера[16], односторонняя аплазия (отсутствие) соска при синдроме Поланда[17], вертикальные складки на мочках ушей при синдроме Беквита – Видемана[18]).

При патологиях сердечно-сосудистой системы могут наблюдаться утолщения ногтевых пластин по типу «часового стекла», а при заболеваниях дыхательной системы – бочкообразная грудная клетка.

Психические заболевания тоже оставляют свой след, и опытный врач умело этим пользуется в диагностике состояний.

Женщина тихонько приоткрыла дверь в кабинет. Едва заметной тенью скользнула внутрь:

– Простите… Можно?

Врач кивнул, окинув пациентку беглым взглядом. Внешне не вполне опрятна. Волосы убраны в небрежный пучок. Одежда несвежая, в серой гамме. Обувь потрепанная. Выражение лица скорбно-тоскливое, глаза припухшие, взгляд тусклый, кожа землистого оттенка. Зрительный контакт не поддерживает, смотрит в пол.

Женщина присела на край стула и устремила безучастный взор в пустоту.

Врач подождал пару минут, давая возможность ей заговорить первой, хотя диагноз в голове уже частично сформировался – в воздухе отчетливо витал депрессивный душок. Пациентка так и не заговорила, продолжила сидеть, погрузившись в свои переживания. На глазах у нее выступили слезы.

– Здравствуйте. Что случилось? – врач нарушил звенящую тишину.

– Я даже не знаю, с чего начать… – женщина говорила медленно, словно с трудом приоткрывая рот, тихим монотонным голосом.

Вот так выглядит человек, страдающий депрессией. Точнее, вероятнее всего, страдающий депрессией, ведь по одному габитусу (внешнему виду) выставить диагноз с уверенностью нельзя, но почерпнуть для себя какое-то количество информации о пациенте – запросто.

На приеме врач-психиатр в первую очередь оценивает внешний вид больного, мимику, позу, движения и активность. Это не оценка из разряда «хорошо-плохо» – она базируется на знаниях о болезнях. Почему облик больного депрессией будет говорить сам за себя, особенно для психиатра? Да потому, что депрессия проявляется триадой симптомов: снижением настроения, двигательной и идеаторной (мыслительной) заторможенностью. У больного нет ни желания, ни сил ухаживать за собой, уделять внимание своей одежде, прическе и так далее, а яркие цвета попросту нагружают психику, поэтому вы вряд ли увидите их в гардеробе пациента.

Наше внутреннее состояние отражается во внешности, как в зеркале. Если человек более или менее стеничен, он постарается быть хотя бы опрятным. Человеку несчастному, целиком погруженному в собственные чувства, переживающему какое-то потрясение, нет дела до своей внешности.

Если же человек пребывает в мании, скорее всего, он будет нелепо, аляписто одет, вполне возможно, волосы и макияж будут яркими, поведение – вызывающим, активность – повышенной, темп речи – ускоренным.

Пациенты с шизофренией, еще не достигнувшие дефекта, вне обострений выглядят вполне обычно, а вот с нарастанием дефекта внешность становится все более небрежной и неопрятной.

У расстройств личности тоже есть характерные черты: эмоционально неустойчивые люди зачастую имеют татуировки, пирсинг, яркий цвет волос, кричащую одежду, у некоторых также встречаются шрамы на предплечьях и бедрах от самоповреждений. Шизоиды будут несколько небрежны. Параноидные, как правило, напряжены без причины, скованны и так далее.

Одна читательница написала мне о том, что психиатр выставил ей диагноз, только взглянув на нее. Конечно, это в корне неверно. Разве не может человек с депрессией, но критичный к своему состоянию, из последних сил привести себя в порядок перед приемом врача? Может. Значит ли это, что в таком случае он здоров? Нисколько. Это может свидетельствовать лишь о том, что глубина депрессии позволяет (пока или уже) найти силы, чтобы быть опрятным. Внешний вид – это подспорье для врача, дополнительный ориентир.

ВНЕШНОСТЬ ПАЦИЕНТА НИКОГДА НЕ МОЖЕТ СЧИТАТЬСЯ ОСНОВНЫМ КРИТЕРИЕМ ДЛЯ ПОСТАНОВКИ ИЛИ ОПРОВЕРЖЕНИЯ ДИАГНОЗА.

Если психиатр использует знания об особенностях габитуса с умом, они работают на него. Но поверхностные знания («при таком-то заболевании пациент выглядит так и не иначе») могут вводить специалиста в заблуждение и только мешать диагностике.

Что же касается людей, непричастных к медицине, их тоже может смущать внешний вид человека, страдающего психическим заболеванием. Отсутствие понимания того, как патология связана с обликом больного, разворачивает перед окружающими безграничное поле для осуждения, осмеивания и других проявлений недовольства чьим-то «необычным» видом. В первую очередь, это касается детей и подростков. Взрослый человек скован рамками воспитания и вежливости, но дети непосредственны (а порой и довольно жестоки), что сильно осложняет процесс социализации для ребенка с психическим нарушением.

И снова я говорю о том, что «психпросвет» сегодня находится в зачаточном состоянии. Мы понемногу привыкаем к мысли, что детей стоит обучать гигиене сексуального поведения, основам права и элементарным коммуникативным и социальным навыкам, но, к сожалению, все никак не придем к тому, чтобы рассказывать в школах о базовых вещах, касающихся медицины и здоровья. Вносит ли это свой вклад в стигматизацию психических болезней? Усложняет ли и без того трудную жизнь больных? Еще бы.

Глава 22. Эмоциональная неустойчивость

Далеко не всегда психические расстройства сопровождаются эмоциональным снижением, гораздо чаще они проявляют себя эмоциональной неустойчивостью либо излишней эмоциональностью. Снижение характерно для большинства расстройств шизофренического спектра с большим стажем болезни, но кроме них существует огромное число заболеваний, не являющихся по своей природе аффективными (типа депрессий и маний), однако также включающих в себя неспособность контролировать эмоции.

Такая клиника встречает большое негодование и отвержение со стороны общества: «Да она просто истеричка!», «Больная!» На самом же деле, как высокое давление сопровождает гипертоническую болезнь, так и эмоциональная неустойчивость является признаком психических нарушений и требует не осуждения, а терапии. Сам человек от высокой эмоциональности страдает не меньше, чем окружающие: здесь и потеря работы, и суицидальные наклонности, и конфликты с близкими, и разводы.

Речь пойдет о расстройствах личности. Специфических расстройств личности много, но, когда мы говорим об эмоциях, особняком стоят эмоционально-неустойчивое и истерическое расстройства.

Со стороны может показаться, что излишне эмоциональный человек просто привлекает внимание, драматизирует, требует таким образом особого к себе отношения. По факту же больной порой просто не способен это контролировать и является жертвой своего же состояния. Пациенты с расстройствами личности всегда выделяются на фоне остальных психически больных. Так как эти особенности поведения сопровождают их на протяжении всей жизни, «вылечить» эмоциональную неустойчивость практически невозможно. Основой здесь будет не психофармакотерапия, а воспитание в детстве и работа с психотерапевтом во взрослом возрасте, но самое главное – огромное желание и готовность работать со стороны пациента.

Поскольку данный блок психических расстройств является не столько заболеванием, сколько сутью, особенностью личностной организации, пациент может не осознавать, что ему необходимо обратиться к врачу и уж тем более выполнять психотерапевтические упражнения. Как правило, личностные расстройства не имеют выраженной психопродуктивной симптоматики, нарушений мышления и прочих ярких проявлений, что, несомненно, приводит больного и его родственников к одному простому выводу: «Ну, это просто такой характер». Напомню, что психическое расстройство диагностируется тогда, когда начинает причинять дискомфорт пациенту и встречает отторжение в обществе. Демонстративность, психопатоподобное поведение, зависимости, нанесение самоповреждений, стремление к всеобщему вниманию и признанию, излишняя реактивность (от слова «реакция») – все это, конечно же, усложняет жизнь как больному, так и окружающим. В таком случае мы и говорим уже не о «тяжелом характере», а о настоящем расстройстве.

Между тем в состоянии компенсации расстройства личности могут быть не столь заметны, но я, как врач стационара, таких и не встречаю – мне приходилось работать только с декомпенсациями, когда расстройство раскрывает себя во всей красе. Достаточно увидеть один раз декомпенсацию расстройств личности для того, чтобы понять, что оно точно требует терапии. Лечение в этом случае медикаментозное: корректоры поведения, нормотимики, по необходимости – антидепрессанты. Только потом можно возвращаться к золотому стандарту лечения расстройств личности – психотерапии.

Эмоции, когда они адекватны ситуации, не являются чем-то, что нужно лечить. Другая ситуация складывается, когда их интенсивность и форма выражения уже не сопоставимы с силой раздражителя и доставляют человеку только неудобство. Конечно, этот симптом может показаться вам менее значительным, чем иные проявления психических нарушений – мол, возьми себя в руки и не теряй голову, – но в случае с психическими расстройствами гиперэмоциональность недооценивать нельзя: самостоятельно регулировать силу эмоций человек в такой ситуации просто не способен.

Глава 23. Ненависть к себе

Потеря контроля над ситуацией, причинение страданий близким, субъективный дискомфорт, страх за будущее своей семьи, отсутствие стабильности в перспективе, ощущение «я не такой, как все» – все это нередко приводит наших пациентов к отторжению собственного «Я», к стремлению опустить руки и просто раствориться, лишь бы не мешать никому вокруг, лишь бы избавиться от гнетущих переживаний.

Это понятные ощущения, ведь если пациент с соматическим заболеванием, даже самым тяжелым, в полной мере или отчасти, может контролировать собственное состояние, поведение и ситуацию вокруг, то психически больной пациент не всегда обладает такой роскошью – нет-нет да и случаются моменты, когда контроль постепенно, а иногда незаметно, утрачивается.

Когда благодаря терапии все возвращается на свои места, и пациент, оборачиваясь назад, видит, что с ним происходило и в каком свете он предстал перед обществом, на него нередко накатывает чувство стыда.

ПОТЕРЯ КОНТРОЛЯ И ОТСУТСТВИЕ СТАБИЛЬНОСТИ – ВОТ ЧТО СТРАШИТ БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ.

Особенно это заметно среди первичных и молодых пациентов. Если люди, страдающие психическим расстройством много лет, уже как-то приспособились, адаптировались к своему состоянию и особенностям, с ним связанным, то для первичных пациентов дебют заболевания нередко становится ударом ниже пояса.

Примеров тому я могу привести бесчисленное количество, но остановимся на самом ярком из них. Молодой человек строил блестящую карьеру, имел друзей-коллег, жену-красавицу и маленькую дочь. Как говорится, полная чаша. Пока в один день все не перевернулось с ног на голову. Пропал сон, аппетит, стало казаться, будто все вокруг настроены против него. Моментально изменилось поведение: мужчина стал вести себя резко и агрессивно, затем возникли галлюцинации, полностью лишающие возможности адекватно реагировать на происходящее. Состояние развилось стремительно, буквально в течение одного-двух дней. Стоит ли говорить о том, что окружение было напугано? Стоит ли рассказывать, что сам пациент был аффективно нестабилен из-за остро возникших переживаний?

С такой симптоматикой он и поступил на лечение. Следующим ударом как для мужчины, так и для его родственников, были недобровольная госпитализация и суд: люди просто не понимают сути этого процесса и считают, что раз уж так происходит, то дела совсем плохи. Мои попытки объяснить, что процедура является всего лишь формальностью и не свидетельствует о том, что человек безвозвратно утратил рассудок, не внушили семье пациента большой уверенности. Тем не менее жена и друзья, хоть и были до смерти напуганы, не отвернулись от больного, регулярно справлялись о его самочувствии и привозили передачки.

На подобранной терапии психоз достаточно быстро оборвался: уже спустя неделю состояние стало стабильнее, в клинике прослеживались лишь отголоски острой симптоматики – некоторая заторможенность, отрывочные бредовые идеи и шум в голове. Еще через неделю мужчина полностью пришел в норму, и я разрешила ему звонить близким. Из бесед по телефону он узнал, что с ним происходило и как это выглядело со стороны, ведь ранее вся ситуация для него выглядела не более, чем фантазией или сном. И тогда начались проблемы.

Мужчина стал высказывать переживания о том, что теперь он потеряет семью и друзей, работу, что ему стыдно за свое поведение, что он ощущает страх повторения психоза и крайне боится, что вновь станет агрессивен и причинит, пусть и неосознанно, вред жене и дочери. Стыд и страх полностью поглотили его сознание – он более не реагировал на мои убеждения и доводы, что это всего лишь заболевание, которое можно лечить и контролировать. Пациент боялся. Он снова перестал спать, но если раньше бессонница было симптомом остро развившегося психоза, то теперь она являлась следствием вполне осознанных сильных переживаний. Спустя три недели от дебюта расстройства и неделю после того, как психоз удалось купировать, у мужчины развилась депрессия, сопровождающаяся нежеланием жить и суицидальными мыслями.

Я подключила психолога и сама более усердно стала проводить с пациентом психотерапевтические сессии. Кроме того, пришлось скорректировать терапию и добавить к антипсихотикам антидепрессанты. Адаптация к новым условиям и реабилитация – вот чему уделяется особое внимание в нашем отделении. Перед нами стоит задача не просто купировать нежелательные симптомы, но полностью вернуть человека к обычной жизни. В работе с «хрониками» мы делаем упор на полную редукцию психотики: реабилитация здесь не так важна ввиду сформировавшихся дефектов, поэтому после стабилизации состояния мы переводим таких пациентов в другие отделения. Но в отделении первого психотического эпизода все наоборот. Не так сложно купировать само состояние, как реабилитировать человека после пережитого.

Ненависть к себе, неуверенность, боязнь самого себя, страх обострений, стыд – с этим справиться гораздо труднее, нежели с привычными психическими нарушениями. Тут нужна целая команда специалистов: психиатр, психотерапевт, психолог, трудотерапевт, социальные работники.

Состояние мужчины удалось полностью привести в порядок лишь спустя два месяца ежедневной работы, даже учитывая тот факт, что психотика была купирована всего через две недели с момента поступления.

Глава 24. «Болезнь управляет мной»

Дисморфомания и дисморфофобия, нервная анорексия и булимия, бредовые расстройства и галлюцинации, аффективные нарушения и нарушения мышления – все эти симптомы и синдромы так или иначе влияют, а зачастую полностью обусловливают поведение больного. Особенно это выражено при стойкой клинике, слабо поддающейся коррекции, либо же вялотекущем течении, когда интенсивность симптомов еще не привлекает внимание окружающих, а у самого человека страдает критика к состоянию, и взаимодействие пациент-врач никак не складывается.

Девушка девятнадцати лет поступила в стационар впервые. Рост – 167 сантиметров. Вес – 32 килограмма. Думаю, и без подсчета индекса массы тела очевидно, что вес критически низкий, но, если вам интересно, ее ИМТ – 11.47, выраженный дефицит массы тела. Девушка проживает одна, работает на дому, не имеет друзей и близких родственников, а посему остается наедине со своим состоянием и контролирует – если такое слово в вообще применимо в данной ситуации – его самостоятельно.

Буквально два года назад она весила 53 килограмма, но затем заболевание начало прогрессировать. Глядя на себя в зеркало, девушка продолжала мнить себя толстой, указывая тонкими пальчиками на впалый живот. Вы спросите, как такое возможно? Она ведь видит, что не осталось не только жира, но и мышц. Одни кожа да кости! А я вам отвечу: болезненное восприятие гораздо сильнее того, что человек видит, слышит или осязает. Реальность в этом случае совсем не такая, какой ее знает психически здоровый человек, она подкрашена бредом и аффектом.

БРЕДОВЫЕ ИДЕИ НЕ ИМЕЮТ НИЧЕГО ОБЩЕГО С РЕАЛЬНЫМ ПОЛОЖЕНИЕМ ВЕЩЕЙ И РАЗУБЕЖДЕНИЮ НЕ ПОДДАЮТСЯ.

Когда я стала выяснять, с чего все началось, девушка рассказала, что всегда имела лишний вес, из-за чего конфликтовала с одноклассниками – ее дразнили и унижали. Порой подростки могут быть очень жестокими. Родители практически не замечали того, что их дочь страдает, так как папа проживал отдельно от семьи, а мама фактически круглосуточно находилась на работе, чтобы прокормить двоих детей. Долгое время девушка пыталась похудеть, но постоянно срывалась. За годы стремления к заветным 90–60–90 было пережито и испробовано все: и полный отказ от пищи на несколько дней в неделю, и «чистки» организма, и обмороки – только вот желанного результата так и не удавалось достичь.

После девятого класса девушка стала считать себя не просто полной, а настоящей уродиной. Кроме этого она постоянно ощущала якобы исходивший от нее зловонный запах, в связи с чем решила бросить учебу и полностью изолироваться от общества, тем более что нынешние реалии это позволяют. За продуктами ходить не нужно – есть доставка. Встречаться с друзьями необязательно – можно переписываться в интернете. Работать и учиться можно онлайн. Девушка переехала из родной деревни в город на съемную квартиру и полностью отгородилась от внешнего мира. Так продолжалось несколько лет, пока хозяйка квартиры не решила наведаться в гости с проверкой: состояние квартиры было идеальным, а вот состояние квартирантки ее сильно напугало, почему, собственно, и была вызвана бригада скорой помощи.

Такой девушка попала к нам – истощенной, изможденной, со стойкими бредовыми переживаниями. При обследовании соматического здоровья были выявлены нарушения работы почек, печени, сердца – это требовало коррекции в первую очередь. Конечно, были подключены терапевт, хирург, невролог, гинеколог, эндокринолог, проведены все возможные обследования. Лечили пациентку целой командой врачей на протяжении полугода, но в случае с такой тяжелой психической патологией гордиться психиатру было особо нечем. Девушка набрала вес, так как принимала пищу под строгим контролем и не имела возможности реализовать свое «очистительное» поведение. Соматические показатели нормализовались, так как проводились регулярные обследования. Усердно старались психологи, трудотерапевт, специалист по социальной работе. Была подобрана психотропная терапия, у девушки появилась формальная критика к состоянию, но истинной критики добиться так и не удалось. В удовлетворительном состоянии – насколько это было возможно – пациентку выписали для продолжения лечения в амбулаторных условиях. Тем не менее полностью вылечить подобные болезни практически невозможно. Насколько мне известно, девушка довольно скоро отказалась от терапии и прекратила посещать врача. Когда участковый психиатр пришел с патронажем, хозяйка квартиры сообщила, что квартирантка спешно переехала, не оставив нового адреса.

К огромному сожалению, мы не всегда можем вылечить болезнь или хотя бы увести пациента в ремиссию. Иногда психические нарушения бывают особенно стойкими, и тогда именно они полностью контролируют поведение человека, которое в конечном счете приводит к необратимым последствиям. Сопротивляться в таком случае пациент не может, потому как его видение реальности далеко от истины – отсутствие критики обезоруживает и лишает возможности бороться.

Глава 25. «Я неизлечим!»

Редко, но в практике психиатра встречаются пациенты с труднокурабельным течением заболевания. Это понятие – «труднокурабельный» – может включать в себя не только резистентность к терапии или плохую переносимость препаратов, но и психологический аспект ввиду особенностей психического функционирования. Так, например, шизотипическое расстройство, которое считается одним из благоприятных вариантов расстройств шизофренического спектра, но на самом деле порой является одним из самых тяжело поддающихся коррекции заболеваний. Особенно если родственники пациента «помогают» болезни, а не врачу.

С этой пациенткой я знакома давно. Она поступала в наше отделение, когда я работала медсестрой, поступает и сейчас. В первый год работы с ней я аккуратно перебирала схемы терапии и в итоге все-таки подобрала рабочие препараты. Женщина была выписана на оланзапине (так как прослеживалась негативная симптоматика) и миртазапине (ввиду крайне низкой массы тела, выраженной ипохондрии и стойкого депрессивного состояния).

Спустя два месяца после выписки женщина поступила вновь. Почувствовав улучшение, она отказалась от назначенных лекарств, но ее состояние на фоне отсутствия лечения очень быстро ухудшилось вновь. История пошла по кругу, мы вернулись к тому, с чего начали. Предыдущие препараты уже не оказывали должного эффекта, лечение пришлось подбирать заново. И снова женщина была выписана в удовлетворительном состоянии, пока спустя некоторое время не поступила в третий раз. Женщина утверждала, что терапия ей не подходит, указывала сухими, костлявыми пальцами на абсолютно чистую кожу, настаивая на том, что «здесь сыпь от тех препаратов, поэтому я их не пью». Масса ее тела продолжала снижаться, так как пациентка была уверена, что внутренние органы уже «не способны переваривать пищу», в связи с чем ела крайне редко и мало.

Мать женщины в период госпитализации пациентки чуть ли не сутками дежурила возле больницы, то и дело наведывалась к врачу и беспрестанно звонила в отделение в течение дня. Крайне тревожная и ипохондричная по своему складу характера, она излишне опекала свою дочь, что несомненно способствовало прогрессированию псевдоневротической шизофрении (это один из вариантов шизотипического расстройства). Сама же больная неустанно твердила о симптомах, которых объективно не было, никогда не работала, в том числе по дому: мать всячески оберегала ее от любых, даже элементарных дел, так как стойко верила в наличии у дочери «тяжелого заболевания».

ИПОХОНДРИЧЕСКАЯ СИМПТОМАТИКА ВСЕГДА ТЯЖЕЛО ПОДДАЕТСЯ ЛЕЧЕНИЮ.

Но особенно трудно бывает, когда родственники больного поддерживают эту фабулу. Большое значение в терапии ипохондрических состояний отводится реабилитации, и здесь нужно идти от обратного: ни в коем случае не лишать человека возможности самостоятельно ухаживать за собой и вести быт – наоборот, стимулировать его к труду и активности. Если же мы встречаем гиперопеку и желание оградить от любых трудностей, исход с большой долей вероятности предрешен – человек станет инвалидом. Интересно, что здесь первостепенную роль играют именно психологические рамки: запрещая себе минимальную активность, убеждая себя в собственной неизлечимости, непригодности к повседневному функционированию, человек становится невосприимчив к терапии психотропными препаратами. Более того, к психотерапии пациент также становится невосприимчив. Он категорически отказывается выполнять упражнения и следовать рекомендациям врача. Психотерапевт может сколько угодно долго твердить человеку, что тот здоров, – самовнушение будет сильнее.

Отсюда простой вывод: пациент, как и его родственники, должны неукоснительно выполнять рекомендации врача и быть настроены на борьбу с заболеванием. Если же больной изо дня в день убеждает себя в том, что никто ему не поможет, а родственники поддерживают идею о неизлечимом заболевании, стабилизировать состояние будет практически невозможно.

Раздел IV

Трудности диагностики и лечения

Глава 26. Трудности принятия диагноза

Вы уже познакомились с разными историями пациентов психиатрического стационара. Как считаете, зная всю эту информацию, смогли бы вы спокойно и без нервов принять психиатрический диагноз? Если раньше больше пугали юридические моменты, то теперь – прогнозы, лечение, клиника. Вопрос принятия диагноза – одна из серьезных трудностей, на пути с которыми сталкиваются пациенты врача-психиатра.

В первую очередь это связано с отсутствием понимания у большинства людей природы психических заболеваний и принципов их лечения.

В отделении, где я работаю, родственники пациентов могут побеседовать с врачом каждый день, но всего два часа. Я откладываю все свои дела, чтобы отвечать на одни и те же вопросы. Это ни в коем случае не камень в их огород! Речь лишь о том, что «психпросвет» у нас пока в зачаточном состоянии, и если о гастрите или сахарном диабете знают все, то о психических заболеваниях среднестатистическому человеку неизвестно ровным счетом ничего.

– Доктор, а она сможет жить самостоятельно? Работать? Это шизофрения?

– Это не шизофрения, но расстройство обладает симптомами шизофрении, и диагноз звучит как «острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении». Оно совсем не обязательно со временем «перетечет» в шизофрению, и не факт, что человек вновь столкнется с психозом. Возможно – да, но не обязательно. Самостоятельно жить сможет, если будет принимать таблетки. Работать тоже. И вообще все будет хорошо, если лечиться так, как советует врач.

– А детей рожать можно? Они обязательно тоже будут больные? – на том конце трубки слышны сначала всхлипы, а потом откровенные рыдания.

– Конечно можно! Даже при условии, что у обоих партнеров шизофрения, вероятность рождения ребенка с таким же диагнозом колеблется в районе 35–45 %, но никогда не равна ста.

– А инвалидность? Инвалидом мой ребенок не станет?

– Не станет, если будет придерживаться рекомендаций врача.

Другие родственники, наоборот, считают, что психические расстройства лечатся не дольше, чем простуда:

– Алло! Почему мне мой сын до сих пор не звонит? Уже три дня прошло!

– Вот именно, всего три дня. Его состояние остается нестабильным, и пока он находится в наблюдательной палате, там телефоны не выдают. Когда ему станет лучше, он вам обязательно позвонит.

– И когда это будет? Завтра?

Тяжело вздыхаю. При благоприятном раскладе состояние стабилизируется дней через десять, не раньше.

– А таблетки как долго пить?

– В ближайшие пять лет непрерывно, дальше по ситуации.

– В смысле пять лет?

– Пять лет – период наблюдения за состоянием. Если после выписки в течение пяти лет у пациента больше не случается обострений, тогда в исключительных случаях можно постепенно дозировки снизить, а затем и вовсе терапию отменить.

– Вы что, с ума сошли? Пять лет таблетки пить! Она же уже нормальная!

И тогда я терпеливо начинаю рассказ о пресловутом сахарном диабете:

– Вы ведь понимаете, что человек с сахарным диабетом терапию принимает пожизненно? И пока он ее принимает, у него стабильные показатели глюкозы в крови, но стоит на несколько дней отказаться от препарата, состояние ухудшается. Так же и в психиатрии: в большинстве своем наши заболевания являются хроническими и полному излечению не поддаются, но можно поддерживать ремиссию приемом препаратов, и тогда все будет в порядке.

Но даже пример про диабет не всегда способен расставить точки над «i».

Такая масса заблуждений касательно психических расстройств, конечно же, не способствует тому, чтобы люди легче воспринимали диагноз или строже придерживались терапии. Тем не менее каждый день мы проводим просветительные беседы с родственниками пациентов и с самими пациентами, в надежде, что хотя бы это относительно небольшое количество людей нас услышит.

Глава 27. Переносимость препаратов

Лечение – это всегда меньшее из зол. Если есть показания к медикаментозной терапии, необходимо строго следовать рекомендациям врача, даже если совсем не хочется.

ПСИХИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА КОВАРНЫ: НИКОГДА НЕ ЗНАЕШЬ, КАКОВ БУДЕТ ИСХОД, ЕСЛИ ПАЦИЕНТ ОСТАНЕТСЯ БЕЗ ДОЛЖНОГО ЛЕЧЕНИЯ, ПУСТЬ ДАЖЕ НЕНАДОЛГО.

За последние десятилетия психофармакология шагнула далеко вперед. На смену тяжело переносимому аминазину пришли новейшие антипсихотики. Амитриптилин уже давно вытеснили новые, более щадящие антидепрессанты. Это огромная привилегия нашего времени – иметь возможность лечиться, не страдая от серьезных побочных эффектов.

И хотя препараты необходимы и приносят несомненную пользу ментальному здоровью, психотропы не столь безобидны, как хотелось бы. Иногда вред, наносимый ими физическому здоровью, необратим, иногда его можно нивелировать, но практически всегда человек испытывает дискомфорт. Это могут быть ограничения в повседневной жизни (так, например, на вальпроатах[19] строго запрещено беременеть, при приеме антидепрессантов противопоказан алкоголь, а под действием транквилизаторов не рекомендуется садиться за руль); развитие определенных состояний (гиперпролактинемия и галакторея, метаболический синдром, DRESS-синдром, серотониновый и злокачественный нейролептический синдромы)[20]; элементарные побочные эффекты (тошнота, головокружение, нестабильность артериального давления, диспептические явления и так далее).

В идеале пациенту сразу же назначают подходящий препарат, который работает так, как мы того ждем, но в реальной жизни это случается далеко не всегда. Порой приходится перебрать несколько (а то и десяток-другой) схем, чтобы подобрать ту единственную, что окажется наиболее комфортной и эффективной.

Молодую женщину доставили в отделение на носилках, так как она пребывала в кататоническом ступоре[21] и не реагировала на внешние раздражители. Диагноз – недифференцированная форма шизофрении. Немного позже ступор сменился психомоторным возбуждением, затем на первый план вышла гебефреническая симптоматика[22], а когда женщина стала закрывать руками уши, стало понятно, что присутствует еще и галлюцинаторный синдром. Это и характерно для недифференцированной формы: сборная солянка из симптомов и синдромов, не позволяющая диагностировать конкретную форму шизофрении. При таком разнообразии клиники мы не можем лечить что-то одно – нужно воздействовать на все и сразу. Однако первоочередной задачей будет купирование кататонических проявлений. В апогее кататонии человек лишается возможности есть, пить, двигаться, что чревато серьезными осложнениями. Ослабленные и обездвиженные пациенты подвержены риску развития пролежней, застойной пневмонии и алиментарного истощения.

Снятие кататонической симптоматики начинается с назначения транквилизаторов. Существует даже так называемая «диазепамовая проба»: пациенту с подозрением на кататонию вводят диазепам, а чуть позже оценивают, уменьшились ли проявления – тогда проба считается положительной. Транквилизаторы не могут применяться дольше двух-трех, максимум – четырех недель, так как высока вероятность развития зависимости. Их общий седатирующий эффект вызывает снижение артериального давления, головокружение, слабость, головную боль, заторможенность.

Психопродуктивную симптоматику, как обычно, будем купировать антипсихотиками (только после того, как уберем кататонию!). Когда требуются инъекционные формы, можно курсом назначить галоперидол, или, например, новейший антипсихотик – зипрасидон. Если же пациент в состоянии принимать терапию перорально, тогда препаратом выбора станет рисперидона или другие антипсихотики второго поколения. Спектр дискомфорта, обусловленного этой терапией, довольно широк. Возрастает риск развития эндокринных и метаболических нарушений, могут возникать скованность, слюнотечение, беспокойство, тревога, неусидчивость и пр. Конечно, при выраженных побочных эффектах, например, развитии галактореи, аменореи[23] вследствие гиперпролактинемии, препарат должен заменяться другим, более «мягким».

ФОКУС В ТОМ, ЧТО УНИВЕРСАЛЬНОГО ЛЕКАРСТВА, ДЕЙСТВЕННОГО И ХОРОШО ПЕРЕНОСИМОГО АБСОЛЮТНО ВСЕМИ, ПОПРОСТУ НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

Да, мы можем предположить, что человеку, склонному к развитию метаболического синдрома, не стоит назначать оланзапин и клозапин, многократно повышающие риск его возникновения, но терапия всегда подбирается строго индивидуально. Препарат, который подошел одному пациенту, далеко не всегда подойдет другому.

Если присоединится депрессивный синдром, с большой вероятностью потребуется назначение антидепрессантов. На сегодняшний день самой ходовой группой антидепрессантов являются селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Они гораздо мягче, чем старые антидепрессанты типа амитриптилина, и все же это не значит, что их прием не причинит никакого дискомфорта. В первый месяц терапии может значительно усиливаться тревожность и растормаживаться двигательная активность, что приводит к многократному увеличению риска суицидальных действий (именно поэтому первое время приема СИОЗС должно перекрываться назначением транквилизаторов). Также у данной группы лекарств существует анорексигенный эффект, особенно сильно выраженный в первый месяц терапии. Проявляется он снижением аппетита, тошнотой, в тяжелых случаях (граничащих с непереносимостью) – рвотой, что уже требует пересмотра лечения. На смену часто приходит снижение либидо (к счастью, этот симптом проходит самостоятельно), реже – эндокринные нарушения, в исключительных случаях – серотониновый синдром (тут снова требуется замена препарата).

При нормотимической терапии[24] среди неудобств можно отметить необходимость строгого контроля за контрацепцией (на большинстве нормотимиков беременность крайне нежелательна), нарушения кроветворения, плохую сочетаемость с другими группами препаратов (карбамазепин и вальпроаты снижают/повышают концентрацию некоторых других психотропных лекарств), аллергические реакции, нарушения работы печени и сердечно-сосудистой системы.

И это всего лишь краткий список побочных и нежелательных явлений, которыми чревата психотропная терапия и с которым так или иначе приходится мириться нашим пациентам. Безусловно, большую роль здесь играет грамотный индивидуальный подбор лекарства и схемы лечения, ведь иначе мы рискуем потерять приверженность больного к приему препаратов. Но свести дискомфорт на нет удается не всегда, и медикаментозная терапия, в сравнении с самим заболеванием, оказывается всего лишь меньшим из зол, но никак не абсолютным облегчением.

Глава 28. Отсутствие лекарств

Следующего пациента, с которым я хочу вас познакомить, ко мне перевели из хирургии. На животе – огро-о-омная повязка. В сопроводительной документации: суицидальная попытка, отравление растворителем, множественные проникающие колото-резаные ранения брюшной полости. Я видела разные попытки уйти из жизни: и отравления, и повешение, и утопление, и порезы… Но чтобы комбинацию – впервые. Однако не все так просто.

Пациент поступил в психозе: взгляд стеклянный, тело напряжено, активно звучат депрессивно-бредовые идеи, подтверждает наличие голосов в голове, агрессивен и опасен (для себя в том числе, как понятно из анамнеза).

Во время беседы выясняется интересная вещь: «У меня внутри все залито цементом, все слиплось, тяжесть, органы не работают…»

Я не боюсь суицида, когда это истинное намерение человека и он отдает себе отчет в своих действиях. Мы точно знаем, как эффективно купировать такое состояние. Но когда человек выпивает литр растворителя, чтобы «растворить цемент» в животе, и режет себя, чтобы «вынуть» то, что мешает, мне становится не по себе.

Еще несколько лет назад мы вполне успешно лечили тяжелые бредовые состояния трифлуоперазином – довольно старый антипсихотик, но в терапии бредовых состояний ему нет равных.

На момент написания книги трифлуоперазин практически исчез из аптек и неизвестно, как скоро он появится вновь и появится ли вообще. При этом колоссальное число пациентов находилось в ремиссии исключительно благодаря данному препарату. Относительно дешевый и эффективный, он был одним из самых часто назначаемых психиатрами лекарств. Стоит ли говорить, что большинство больных, ранее получавших лечение трифлуоперазином, оказались без терапии, их психического здоровье значительно пострадало, в том числе участились и такие тяжелые эпизоды.

Между тем «старые» антипсихотики не взаимозаменяемы. Так, например, трифлуоперазин лидирует в терапии бредовых расстройств, галоперидол – в лечении галлюцинаторной симптоматики, а зипрасидон – в коррекции психопатоподобных нарушений. Да, в отсутствие трифлуоперазина его заменяли другими антипсихотиками, но эффективность их оказалась гораздо ниже.

Отчего не назначить новейшие антипсихотики? Медицина ведь не стоит на месте, в терапии психических расстройств продвигается буквально семимильными шагами. И здесь мы сталкиваемся с другой проблемой – дороговизной препаратов.

Многие психически больные пациенты имеют группу инвалидности и получают лекарства в льготном порядке. В основном это давно известные миру препараты: «Галоперидол», «Зуклопентиксол» и пр.

Если же у пациента инвалидность не оформлена, он покупает себе те лекарства, которые позволяет его кошелек. Прекрасно, когда стоимость не является решающим фактором в выборе медикаментов, но, к сожалению, чаще всего мы учитываем не только клинику, но и уровень доходов пациента, иначе человек просто не сможет выкупить препарат.

НОВЕЙШИЕ АНТИПСИХОТИКИ ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ НЕ ВХОДЯТ (НАДЕЮСЬ, ТОЛЬКО ПОКА) В ПЕРЕЧЕНЬ ЛЬГОТНЫХ ЛЕКАРСТВ И СТОЯТ НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНО ДОРОГО.

Так, месячный курс «Зипрасидона» в средней дозировке 40 мг обойдется в сумму более десяти тысяч рублей. Следовательно, многие психиатрические пациенты лишены возможности лечиться современными препаратами из-за их высокой стоимости, а «старыми» – по причине их исчезновения с прилавков.

Глава 29. Отсутствие приверженности к терапии

Другая проблема, сильно волнующая меня как психиатра и общество в целом – низкая приверженность психиатрических пациентов к терапии. Не существует закона, обязывающего больного человека лечиться.

Впервые я увидела эту пациентку, вернувшись из отпуска. Женщина лежала на кровати абсолютно неподвижно. На ее теле, несмотря на противопролежневые мероприятия, уже проступили красные пятна. За больной следил медперсонал: самостоятельно ухаживать за собой она никак не могла, так как пребывала в галлюцинаторном ступоре. Ее лицо выглядело абсолютно безучастным, она не обращала внимания ни на боль в затекших мышцах, ни на голод (накормить ее практически не удавалось), ни на что другое. В контакт женщина не вступала и напрочь игнорировала обращенную к ней речь. Ей давали кветиапин в высоких дозах, граничащих с максимально допустимыми, однако безуспешно – пациентка была заперта в собственном мире кошмаров.

Я решила сменить терапию. Из перечня препаратов, доступных больнице, выбрала оланзапин – атипичный нейролептик, работающий не только против психопродукции, но и способный «растормаживать», то есть купировать негативную симптоматику[25]. Спустя несколько недель я увидела результаты своей работы – женщину стало не узнать. Внешне опрятна, ухаживает за собой самостоятельно, мимика живая, поддерживает беседу. Она рассказала, что, пребывая в ступоре, слышала «голоса» внутри головы, которые ругали и оскорбляли ее, запрещали что-либо делать. Теперь же пациентка была довольна собственным состоянием: «голоса» полностью исчезли, апатия и абулия (отсутствие воли) сошли на нет. Женщина уговорила меня на выписку. И действительно, ее состояние полностью стабилизировалось, терапия подобрана. Я несколько раз пояснила, что препарат нужно принимать долго, возможно, даже пожизненно. Далеко не факт, что удастся ее вытащить из второго такого обострения.

Через две недели женщина поступила вновь, в состоянии более худшем, чем я ее видела в первый раз. Такое безответственное отношение к собственному здоровью вредит не только самим пациентам, но окружающим людям и государству в целом.

Какие «прелести» сопровождают малую приверженность к терапии?

• повторные госпитализации и более тяжелые обострения;

• общественно опасные деяния, совершенные в этих обострениях;

• затрудненный уход в ремиссию;

• нарастающий дефект, лишающий пациента возможности работать, строить семью, быть социально активным;

• сопутствующие заболевания (ВИЧ, туберкулез, сифилис, гепатиты);

• процветание зависимостей.

И да, не будем забывать, что все это также способствует стигматизации психических заболеваний.

Глава 30. Безответственность

Следующий случай, о котором я хочу рассказать вам, сложен не только для общества с точки зрения морали и этики, не только для пациента в плане принятия решения, но и для врача, ведь именно от упорства и моральных качеств последнего зависит исход ситуации.

С этой женщиной я уже была знакома по двум предыдущим госпитализациям. Можно сказать, я наблюдала развитие ее психического заболевания с самого начала, собственно, как и ее беременность – с первого триместра. На самом деле, дебют психического расстройства во время беременности не редкость. Гормональные перестройки, возрастающая с каждым днем нагрузка на организм, переживания, связанные непосредственно с вынашиванием плода, психическому благополучию не способствуют, особенно если изначально имелись предпосылки к психическим нарушениям.

ОДНАКО СРАЗУ ОГОВОРЮСЬ: ДАЛЕКО НЕ КАЖДЫЙ СЛУЧАЙ ПСИХОЗА НА ФОНЕ БЕРЕМЕННОСТИ И РОДОВ ПРИВЕДЕТ К РАЗВИТИЮ ХРОНИЧЕСКОГО ЗАБОЛЕВАНИЯ.

Иногда это однократный эпизод, о котором женщина, пройдя лечение, больше никогда не вспомнит.

Но не в этом случае. Дебют у нашей пациентки действительно случился на фоне беременности, однако странности в поведении возникли задолго до прекрасного положения. Родственники сообщили, что женщина всегда была психопатизированной: пила, принимала наркотики, в том числе внутривенные (вследствие чего имела целый букет хронических инфекционных заболеваний), наносила самоповреждения, ввязывалась в «плохие» компании, имела регулярные приводы в полицию, никогда не работала, сожительствовала с множеством разных мужчин. От одного даже имела сына-подростка (на наше благо, мальчик воспитывался отцом), а за год-полтора до беременности и вовсе стала слышать «голоса» в голове, о которых рассказала матери. К врачам женщина не обращалась, забеременела, симптомы усилились – и уже в психозе ее доставили в психиатрическую больницу.

Поскольку сама женщина после стабилизации состояния утверждала, что лечиться будет, в ребенке нуждается, обязательно посетит всех необходимых врачей, вопроса о направлении ее на прерывание беременности не стояло. Пациентке дали рекомендации и выписали под наблюдение амбулатории.

Спустя две недели скорая привезла ее снова: якобы дома была неадекватной и эмоционально неустойчивой, говорила сама с собой, чем жутко напугала соседей – они-то и вызвали врачей и полицию. Однако по приезде в больницу женщина вела себя более или менее сносно, общалась с врачами по существу и категорически отрицала все описанное врачами скорой помощи. Единственное, призналась, что из-за дороговизны препаратов не смогла их выкупить и дома лечение не принимала.

Разумеется, пациентку оставили в отделении на несколько недель. Во-первых, чтобы проконтролировать ее состояние, а во-вторых, чтобы она максимально долго получала рекомендованное лечение, раз сама не может приобрести препараты. Так прошел второй и начался третий триместр ее беременности. Естественно, мы параллельно консультировались с акушерами-гинекологами перинатального центра и держали руку на пульсе. Женщина в конце концов заверила меня, что с деньгами на лекарство помогут родственники, а она как добросовестный пациент будет строго выполнять рекомендации врачей. Поскольку пациентка написала отказ от продолжения стационарного лечения, мы провели комиссию по вопросу недобровольной ее госпитализации и, согласно решению, выписали из больницы.

Как вы наверняка догадываетесь, этим история не закончилась. Еще дней через десять женщина поступила в третий раз, но уже в состоянии алкогольного опьянения и в психозе. Прохожие, заметив беременную женщину на большом сроке, которая странно себя ведет, говорит сама с собой и пристает к прохожим, вызвали психиатрическую бригаду.

В отличие от предыдущей госпитализации, в этот раз пациентка действительно остро нуждалась в психиатрической помощи, а, учитывая предыдущий опыт и ее нежелание лечиться, мы оформили «недоброволку». Я сразу связалась с перинатальным центром. Срок беременности больной составлял 34–35 недель, поведение женщины сильно вредило здоровью плода, кроме того, выбор психотропных препаратов был сильно ограничен. Я вынесла на обсуждение вопрос досрочного родоразрешения пациентки. Акушеры меня поддержали и предложили привезти им женщину для обследования и проведения кесарева сечения. Но когда ее доставили в перинатальный центр, обнаружилась проблема: состояние плода критическое, а пациентка категорически отказывается от кесарева сечения и имеет на то полное право. Она дееспособна, операция несет определенные риски ее здоровью, а интересы плода в данном случае защищаются далеко не в первую очередь.

В тот же день женщину вернули нам. Я еще раз попыталась объяснить больной все последствия ее решения, на что получила ответ: «Этот умрет, значит, рожу другого». И здесь мы сталкиваемся с новой проблемой: согласно закону о психиатрической помощи, госпитализировать в психиатрический стационар и лечить пациента без его согласия мы можем, а вот родоразрешать по той же причине – нет. В законе «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» четко прописано, что в случаях тяжелых психических заболеваний, когда пациент не может принять осознанное решение относительно собственного здоровья, врачи пытаются принять это решение за него через суд.

Само собой, это длительный процесс, времени на который у нас нет, поскольку состояние плода критическое, и неизвестно, сколько он еще продержится. Акушеры же решили просто отслеживать состояние плода и матери: еще немного, и роды начнутся сами собой, или их можно будет простимулировать. Либо же психическое состояние женщины улучшится, и она сама даст согласие на кесарево сечение. Я решила проконсультироваться с другим перинатальным центром.

Возникает логичный, но крайне сложный вопрос: зачем спасать никому не нужного ребенка? Абстрагируемся от эмоций и взглянем на ситуацию трезво. Есть женщина, ведущая асоциальный образ жизни, имеющая множество заболеваний, у которой уже есть сын-подросток. Есть незапланированная беременность, которая не наблюдалась должным образом. И есть ситуация, которая вполне себе может привести к гибели этого плода.

С юридической точки зрения тоже все сложно. С одной стороны, женщина отказалась от кесарева сечения, и акушеры, действуя в ее интересах, не спасают плод. С другой стороны, психиатры знают, что женщина в силу болезни не в состоянии принять осознанное решение касательно собственного здоровья и здоровья малыша. Получается, что последнее слово в такой ситуации остается за лечащим врачом. Ведь я могу не упорствовать, поддержать позицию акушеров, но тогда, вероятнее всего, погибнет ребенок. Либо могу постараться спасти неродившегося малыша, найдя специалистов, которые вместе со мной выступят в суде и докажут, что родоразрешать эту пациентку надо срочно и без ее согласия.

Пока вы рассуждаете о том, как поступили бы вы, я расскажу о своем выборе. Я нашла акушеров, согласных ходатайствовать в суде о родоразрешении. Мы доказали свою позицию, получив разрешение на принудительное кесарево сечение. Малыш родился весом два килограмма пятьсот грамм на сроке тридцати шести недель без явной соматической патологии. Его мать лишили родительских прав, опеку над малышом взяла бабушка.

Глава 31. Мимикрия и трудности постановки диагноза

Порой установить правильный диагноз бывает крайне непросто еще и потому, что психические болезни мимикрируют под соматику, а соматика (чаще всего неврологические симптомы) сильно напоминает некоторые психические расстройства. В ситуациях, когда предполагается сочетание соматики и психиатрии, разумеется, следует привлечь как можно больше специалистов разных профилей, чтобы точнее оценить состояние пациента. Но и это не панацея – иногда прояснить ситуацию так и не удается.

Маша всегда была пациенткой заведующей отделением. Заведующая наблюдала дебют заболевания, его развитие с тяжелейшим течением – буквально вытаскивала Машу с того света. Поэтому, когда девушка поступила вновь, рады мы ей, конечно, не были: каждое обострение сопровождалось поездками в реанимацию или консультациями с реаниматологами в связи с тяжестью состояния больной. Откровенно скажу, что психиатры соматику не любят: у нас совершенно иной подход к терапии, и мы работаем с заболеваниями абсолютно другого формата.

СОМАТИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ ПОРОЙ СТАВЯТ ПСИХИАТРОВ В ТУПИК.

Однако врачи соматического профиля никогда не отказывают нам в консультациях и стараются помочь, чем могут.

Дебют заболевания Маши был ярким и запоминающимся благодаря множеству полиморфной, но показательной клиники. Затем расстройство оформилось в недифференцированную форму шизофрении с бредовой, галлюцинаторной, кататонической симптоматикой, однако приобрело жизнеугрожающее фебрильное течение.

Когда кататония довела девушку до реанимации, оттуда она вернулась в еще более худшем состоянии – с огромными пролежнями, исхудавшая и по-прежнему погруженная в переживания. Тогда реаниматолог нашей больницы (да-да, во времена, когда мы проводили ЭСТ, у нас был свой реаниматолог в штате) несколько месяцев выхаживал пациентку, и, что удивительно, выходил! Несмотря на то, что случай был заведомо прогностически неблагоприятным. Далее был долгий подбор терапии, множество выявленных побочных эффектов, некоторые препараты отметены в связи с непереносимостью. Выбор остановился на «Клозапин». Порядка десяти лет об этой пациентке ничего не было слышно, она наблюдалась амбулаторно, чувствовала себя удовлетворительно и в стационар не поступала. Сейчас же состояние вновь обострилось, сопровождаясь волной «неприятных» симптомов: кататонией, температурой, отказом от еды и воды и, к сожалению, полным молчанием и отсутствием продуктивного контакта. Контакт – вот что важно для психиатра. Основная наша диагностика заключается в беседе и наблюдении, а в этой ситуации мы остались без одного из наших главных инструментов.

Первые дни заболевание развивалось классически: дурашливость сменилась кататонией с температурой, высоким лейкоцитозом[26] в крови и вегетативными нарушениями в виде дермографизма[27], скачков артериального давления и пульса (неблагоприятные симптомы), был утрачен вербальный контакт, затем появились активный негативизм, отказ от еды и, наконец, ступор. Кататоническим пациентам нейролептики не назначаются, так как они могут не только не помочь, но и усугубить состояние, поэтому терапия началась с транквилизаторов и дезинтоксикации.

Спустя несколько дней состояние смягчилось, Маша стала более податливой, менее негативистичной и даже начала самостоятельно принимать пищу под контролем персонала. Затем у нее возникли серийные эпилептические припадки (и это на фоне терапии сибазоном[28]!), вскоре и вовсе принявшие характер эпилептического статуса[29]. При этом никогда ранее, даже в самых тяжелых состояниях, припадков у Маши не было. Впервые возникшие эпилептические приступы на фоне полного отсутствия какой-либо очевидной патологии являются довольно грозным симптомом, свидетельствующим о разворачивающейся катастрофе в головном мозге. Сразу скажу: «Клозапин», который пациентка принимала в течение долгих лет, может способствовать развитию эпилептических приступов, но не в Машином случае – дозировка не корректировалась, не менялись время и частота приема препарата.

На консультацию вызвали невролога, но добавление к терапии противосудорожных средств не возымело эффекта. Терапевт назначил антибиотики, чтобы сбить лейкоцитоз (мы не знали, инфекция это или следствие остроты психического процесса, однако если инфекция, то ее необходимо было срочно искоренить). Невролог произвел забор ликвора, но и это картину не прояснило. На антибиотики организм пациентки практически не отреагировал, а в спинномозговой жидкости удалось выявить только повышенное содержание белка.

Между тем у Маши появились парезы и плегии. Эти нарушения также сигнализируют о серьезных повреждениях в головном мозге, правда, могут быть и транзиторными, сопутствующими эпиприступам.

Учитывая все вышеперечисленное, Машу мы перевели в реанимацию. Во-первых, жизненно необходимо было купировать эпистатус. Во-вторых, хотелось понять, откуда возникла такая яркая неврологическая симптоматика. Предварительный диагноз мы установили – «вирусный энцефалит?».

Маша провела в реанимации около недели, а я регулярно справлялась о ее состоянии по телефону. Сначала были искусственная вентиляция легких и тиопентал[30], «Сибазон», затем мягкая фиксация, назогастральный зонд для кормления и множество различных обследований, которые ровным счетом ничего не дали.

И тут уже неврологи и реаниматологи попросили меня приехать на консультацию: седация давно отменена, а Маша пребывает в таком состоянии, будто бы продолжает получать транквилизаторы. Является ли это следствием психического заболевания? Может, нужно добавить к терапии антипсихотики? Может, Машу пора переправлять обратно в психиатрическое отделение?

Конечно, я приехала, чтобы осмотреть пациентку. Маша по-прежнему находилась в реанимации, была мягко фиксирована за запястья (чтобы не повредить установленные катетеры), и будто бы действительно спала.

– Маш, помнишь меня? – я аккуратно дотронулась до ее плеча. Никакой реакции. Я позвала еще раз. Безрезультатно. Тогда я попыталась приоткрыть ей веки, и Маша тут же зажмурилась. При попытке открыть рот она сжала зубы. Значит, не спит – такое поведение является классическим примером негативизма, одного из симптомов кататонии. Кататоническая симптоматика вернулась, стоило неврологии немного отступить. Попробовав согнуть ее руки, я встретила сопротивление с одной стороны, вторая ее рука осталась висеть плетью.

– Не пугайтесь, плегия осталась после эпистатуса, – ко мне подошел реаниматолог. – Слишком долго мы не могли его купировать. Возможно, это потом пройдет.

– А возможно, и нет… – теперь я проверяла каждую конечность в отдельности. Правая сторона действительно была в гипотонусе.

Затем мы собрали консилиум, чтобы решить, что делать дальше. Диагноз, как и причина возникновения неврологической симптоматики, до сих пор не продвинулись дальше скромных предположений, а все доступные обследования результатов не дали. МРТ патологии не выявило, электроэнцефалография показала аномальную электрическую активность (что не было новостью), в крови сохранялся лейкоцитоз, спинномозговая пункция показывала признаки энцефалита, но идентифицировать его так и не удалось – анализы оказались отрицательными. Было решено оставить пациентку в реанимации еще на неделю, а затем, по стабилизации состояния, отправить в психиатрию для подбора нового лечения. Так мы и поступили, несмотря на то, что выяснить этиологию неврологических нарушений не удалось. На истории болезни по-прежнему красовался диагноз: «Вирусный энцефалит?».

Неврология и психиатрия идут рука об руку, так как все, что затрагивает головной мозг, – хоть со стороны психики, хоть со стороны органики – часто дает перекрестную симптоматику. Нередко мы можем также наблюдать сочетание психиатрии и инфекционных болезней (ВИЧ, гепатиты, клещевые энцефалиты и пр.), психиатрии и токсикологии, психиатрии и эндокринологии.

К СОЖАЛЕНИЮ, ПОРОЙ БЫВАЮТ СИТУАЦИИ, КОГДА УСТАНОВИТЬ ДИАГНОЗ НЕ ПОМОГАЮТ ДАЖЕ ПАТОЛОГОАНАТОМЫ И СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЕ ЭКСПЕРТЫ.

Пациентка поступила на лечение к психиатру впервые. В анамнезе – магическое мышление, увлечение гомеопатией и остеопатией и прочие небольшие странности, которые может позволить себе среднестатистический человек. Но еще у нее был рак. Поначалу терапия онкологии полностью соответствовала клиническим рекомендациям, но затем женщина занялась самолечением, что значительно усугубило ее состояние, но хотя бы не вызвало рецидив. При поступлении в психиатрию у больной наблюдалась полиморфная и очень яркая клиника: истинные зрительные и слуховые галлюцинации, псевдогаллюцинации (такое сочетание само по себе удивительно), выраженный аффект, негативизм, агрессивное поведение. Первичный диагноз – острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении.

Со временем наша уверенность в том, что ситуация расценена верно, рухнула. Симптоматика то усиливалась, то ослабевала, прибавились дурашливость, постоянное и некупируемое возбуждение, отказ от еды, полное отсутствие сна. Поскольку соматические показатели быстро ухудшались, пациентку перевели в терапию для уточнения диагноза. Что-то с организмом было не так, о чем свидетельствовали и показатели анализов, и возникновение психического расстройства, но в единую картину все это не складывалось. Ни мы, ни терапевты так и не смогли установить причину.

В терапии женщину седатировали для проведения стернальной пункции[31]. Пациентку вернули в психиатрию в состоянии угнетенного сознания, однако она продолжила «загружаться» и очень быстро ушла в декомпенсацию. Дежурный врач отправил ее в реанимацию другой больницы, где она скоропостижно скончалась. Патологи не смогли найти никаких органических причин такого состояния и яркой психотической симптоматики. Диагноз остался неустановленным.

Глава 32. Коморбидность

Иногда может сложиться ощущение, что если человек страдает психическим расстройством, то именно оно является ведущим по тяжести и требующим лечения в первую очередь. На самом деле соматические и психические расстройства и заболевания не только могут мастерски имитировать друг друга, но и сочетаться между собой.

Учитывая особенности образа жизни многих (но далеко не всех!) наших пациентов[32], есть перечень болезней, которые чаще всего встречаются у завсегдатаев психиатрической больницы. Наиболее значимыми среди них являются инфекционные заболевания, в той или иной мере представляющие опасность для общества: туберкулез, гепатиты, ВИЧ-инфекция, сифилис и так далее.

Поговорим мы о туберкулезе. Раньше это заболевание считалось уделом маргиналов. Ввиду скудного рациона, вредных привычек, асоциального образа жизни существенно страдает иммунитет, а следовательно, заболеть туберкулезом таким людям было проще простого. И, разумеется, от обратного, существовало мнение, что социально сохранные люди не болеют туберкулезом. Сегодня дела обстоят совершенно иначе: туберкулезом может заразиться кто угодно: и богатый, и бедный, и приверженец ЗОЖ, и имеющий букет зависимостей, и молодой, и пожилой, и даже ребенок.

Среди людей, страдающих психическими расстройствами, заболеваемость также по-прежнему высока. Во многих городах существуют особые подразделения больницы для таких пациентов. Представляете масштабы проблемы? И это при условии, что многих больных забирают на себя обычные фтизиатрические лечебницы. По понятным причинам они не могут лечить в своих стенах психически нестабильных пациентов, а вот компенсированных – запросто.

Сочетание психических расстройств и туберкулеза считается уже своеобразной классикой коморбидности[33], однако это совершенно не значит, что уже наработаны какие-то эффективные и универсальные схемы терапии именно такого сочетания заболеваний. Мы с вами уже говорили о том, что часто психотропные препараты переносятся довольно тяжело как на психологическом, так и на физическом уровне. Препараты для лечения туберкулеза переносятся не легче, а чаще даже тяжелее: они наносят удар не только по микобактерии, но и практически по каждому из органов. Особенно страдают печень и почки – соответственно, интоксикация возникает не только под воздействием токсинов возбудителя, но и от самих лекарств. Помимо этого, в наши дни нередко встречается туберкулез широкой или множественной лекарственной устойчивости, для лечения которого приходится использовать препараты резерва.

Естественно, коморбидность еще никому не шла на пользу, и прогноз с присоединением каждого нового заболевания лишь ухудшается. Однако опускать руки не стоит: врачебное сообщество неустанно твердит о том, что любую болезнь проще профилактировать, нежели лечить. О чем речь? Если мы знаем, что у пациента присутствует тяжелое психическое расстройство, задача врача – постараться не допустить разрушения его социальной жизни: привлечь как можно больше близких пациента для поддержки и контроля за приемом препаратов, оказать медико-реабилитационную помощь.

Глава 33. Врачебная ошибка или мракобесие?

Вы уже многое узнали о проблемах, с которыми сталкиваются люди, страдающие психическими расстройствами. Согласитесь, трудностей и так хватает, не хотелось бы при обращении к врачу столкнуться еще с неверно поставленным диагнозом или неграмотно подобранным лечением. Но, к сожалению, такие истории не редкость.

ЧТО ДАЕТ НЕПРАВИЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ ИЛИ НЕКОРРЕКТНАЯ ТЕРАПИЯ? УПУЩЕННОЕ ВРЕМЯ.

Я постоянно говорю о том, что первый год терапии самый важный, что именно тогда должны подбираться препараты, которые будут эффективно и безопасно поддерживать ремиссию. Помимо прочего, усложнять подбор терапии может еще и возраст больного: одни пациенты не доросли до большинства препаратов, другие давно перешагнули тот рубеж, когда применение антипсихотиков еще безопасно.

Шестнадцатилетняя девушка госпитализируется во второй раз. Клиника богатая: и неврозоподобная симптоматика, и суицидальные мысли, и дереализация, и нарушения мышления. В дебют подобрали терапию рисперидоном. Рабочий препарат, хорошо переносится. Состояние смогли стабилизировать, а стало быть, беспокоиться не о чем – терапия подобрана.

Около года все было в порядке, но потом девушка заболела коронавирусом и… Врач амбулатории отменил рисперидон. С какой целью? Понятия не имею. Лечение ковида и терапия психотропами не исключают друг друга. Но суть не в этом. Следом за инфекцией (и отменой препарата) случилось второе обострение, с которым девушку и доставили в стационар. Снова начали терапию рисперидоном, а пациентка к нему уже нечувствительна.

Проблема в том, что большинство антипсихотиков назначается с восемнадцати лет, а на те немногие, которые допустимо применять ранее, девушка выдавала нейролептический синдром. Разумеется, это не повод прекратить поиск и бросить ее в одиночку бороться с болезнью. В конце концов, некоторые препараты, по инструкции запрещенные до восемнадцати лет, все же можно назначить через врачебную комиссию, но шансы, что такую клинику удастся купировать полностью, невелики.

Поэтому первая наша задача, само собой, подобрать терапию, а вторая (не менее важная!) – объяснить пациенту и его родственникам, что терапию эту, чтобы она работала исправно, надо и принимать исправно! И ни за что ее просто так не отменять. Да, в данном случае пациентка не сама отменила рисперидон, и отсюда следующий пункт: не бойтесь обращаться за вторым мнением. Здорово, если это врачи, которым вы доверяете и которые знают особенности вашего состояния (например, врач амбулатории и врач стационара).

Другая ситуация получается, когда на первый план выходит вопрос постановки диагноза, и неверный шифр на истории болезни может стоить пациенту слишком дорого.

Например, мне знакома история, когда много-много лет назад в попытке «откосить» от армии молодой человек убедил врача, что имеет психическое заболевание. То ли он кого-то подкупил, то ли врач попался не совсем компетентный, а может, мужчина просто убедительно сыграл роль психически больного. Теперь же, по прошествии практически двадцати лет, он твердо решил заключить контракт и отправиться защищать Родину. Да вот загвоздка: определенные диагнозы являются абсолютным противопоказанием не только к получению водительских прав и допуску к оружию, но и к военной службе. А снять установленный диагноз не так-то просто. Вот и проходит мужчина всевозможные экспертизы и комиссии, лишь бы ему стерли ненавистный шифр с истории болезни.

Но эта ситуация не столь трагическая: по большому счету ничего страшного не произойдет, если мужчину не возьмут на службу. А что, если вопрос касается лишения родительских прав? Или вменяемости? Или дееспособности?

Здесь же мне хотелось бы затронуть еще одну весьма болезненную тему. Согласитесь, когда дело касается нашего собственного здоровья, мы менее чувствительны, нежели когда страдает наш ребенок. Да, простить врачу некачественное лечение или неверный диагноз в отношении взрослого мы еще готовы, но если ситуация касается ребенка, все принимает совершенно другой оборот.

Аутизм – расстройство, которого боятся многие даже грамотные специалисты по одной простой причине: известно о нем чуть больше, чем ничего, а в лечении мы продвинулись и того меньше.

Этиология и патогенез РАС (расстройств аутистического спектра) точно не известны. Большинство теорий предполагает, что развитие РАС связано с нарушением процесса созревания центральной нервной системы и, как следствие, нормального развития психических функций.

Ключевые проявления аутистических расстройств исчерпываются тремя группами нарушений: нарушения в области социального взаимодействия, нарушения коммуникации (аномалии в общении) и ограниченное, стереотипное, повторяющееся поведение. В дополнение к основным признакам, часто встречается ряд других проблем, таких как фобии, нарушения сна и питания, агрессия и аутоагрессия[34]. Аутизм диагностируется, как правило, у детей. Терапия заключается в лечении сопутствующих патологий, а также реабилитации и социализации. Чем раньше будут начаты реабилитационные мероприятия, тем выше шанс такого ребенка на полноценную жизнь. Безусловно, если мы говорим об адекватном подходе.

Вы будете неприятно удивлены, если узнаете, чем некоторые специалисты лечат аутизм: гирудотерапия, «большие» нейролептики при полном отсутствии показаний, уринотерапия, различные варианты диет (кетодиета и пр.). Думаю, не стоит объяснять, что в силу малой изученности РАС, даже родители, старающиеся найти достоверную информацию, ее не находят, и в большинстве случаев вынуждены просто доверять врачу в плане терапии. Помимо того, что лечение может быть не только бестолковым и опасным, оно еще и дорого стоит.

Мы оказываемся в ситуации, когда специалистов, понимающих, что такое РАС и как с ними работать, мало, сведений практически нет, как нет и эффективной терапии, которая приносила бы желаемый результат в относительно короткие сроки. Поскольку именно в терапии РАС мы сталкиваемся с огромным количеством мракобесия, я хочу дать вам свои скромные рекомендации, чтобы закрыть хоть какую-то часть информационной бреши:

Ищем врача, работающего непосредственно с аутизмом. Конечно, психиатры – они и в Африке психиатры, но кто-то больше работает с эпилепсией, кто-то – с неврозами, кто-то – с аутизмом. С РАС желательно найти последних.

Аутизм не излечивается. Нужно это четко понимать, и если вам говорят о том, что, сидя на кетодиете, «ваш ребенок заживет здоровой жизнью», – бегите.

Можно использовать симптоматическую терапию (для сопутствующих состояний, если есть симптомы!).

Максимум сил и внимания нужно посвятить реабилитационным мероприятиям. Это основа основ, патогенетического и этиологического лечения[35] аутизма не существует, поэтому наша задача – адаптировать ребенка к жизни насколько возможно.

Существует несколько программ реабилитации для людей с аутизмом (уровень доказательности А, В[36]):

Комплексная программа «Денверская модель раннего вмешательства», ESDM (Early Start Denver Model) для детей с РАС в возрасте от 14 до 30 месяцев с целью развития речевых навыков;

Комплексная инклюзивная программа LEAP (Learning Experiences – An Alternative Program for Preschoolers and Parents – «Опыт обучения и альтернативная программа для дошкольников и их родителей») детям дошкольного возраста с РАС от 4-х лет для развития когнитивных, речевых и социальных навыков, а также снижения симптомов РАС;

Комплексная программа TEACCH (Treatment and Education of Autistic and Related Communication Handicapped Children – «Лечение и обучение детей с аутизмом и сопутствующими коммуникативными проблемами») для детей, подростков и молодых людей с РАС с целью улучшения социализации и снижения частоты нежелательного поведения, развития когнитивных, вербальных, моторных навыков, навыков восприятия;

PACT (Preschool Autism Communication Trial – «Развитие коммуникативных навыков у детей дошкольного возраста с аутизмом») для снижения симптомов РАС у детей от 2 до 5 лет;

JASPER (Joint Attention, Symbolic Play, Engagement and Regulation – «Совместное внимание, символическая игра и вовлеченность») для развития социальных (совместного внимания и социальной вовлеченности) и игровых навыков у детей с РАС в возрасте до 6 лет.

Как видите, программы рассчитаны на разный возраст, но начинать реабилитацию желательно как можно раньше. Научить ребенка жить с аутизмом – главная задача родителей. Эффективного лечения РАС пока, к сожалению, не существует. Не помогут здесь ни пиявки, ни урина, ни «Кортексин»[37], ни доска Садху, несмотря на веру некоторых врачей в такие методы терапии.

Глава 34. Отсутствие понимания нормы и патологии

«А я думал, это нормально…» – фраза, которую не хочет услышать ни один врач. За этой фразой кроется многое: терпим то, что нельзя терпеть, не обращаем внимание на настораживающие симптомы, записывая их в норму, теряем мотивацию к терапии. Поэтому очень важно знать, что вообще собой представляет мифическая «норма».

Я ЗНАЧИТЕЛЬНО УПРОЩУ ВАМ ЗАДАЧУ: НОРМА – ЭТО СОСТОЯНИЕ, НЕ ПРИНОСЯЩЕЕ ДИСКОМФОРТА.

Если вы не испытываете неудобств от терапии или собственного состояния, если ваши родственники тоже не видят ничего необычного в вашем поведении, значит, мы имеем дело с нормой. Психиатрию покрывает серьезный налет субъективизма, поэтому при желании все что угодно можно отнести к норме, как и к патологии. Есть еще понятие «пограничная норма», «краевая норма», но для начала давайте просто научимся отличать общепринятую норму от явной патологии.

Итак, женщине около 40 лет, половину жизни она страдает психическим заболеванием. Женщина регулярно наблюдается у психиатра, занимается с психотерапевтом, но обострения периодически все равно случаются, и тогда она поступает на лечение в стационар. Учитывая особенности ее заболевания, препаратами выбора являются нейролептики. В течение года она принимает «Оланзапин». В стационаре, как это водится, вновь поступивших первую неделю врач осматривает ежедневно, далее – минимум дважды в неделю. Стандартный обход (во всяком случае, у меня) начинается с простого вопроса: «Жалобы есть?» Женщина в течение нескольких месяцев отвечает, мол, жалоб нет. Дело идет к выписке, но вдруг, совершенно случайно, выясняется:

– У меня mensis давно не было… Ну, с тех пор, как «Оланзапин» назначили… А еще выделения из молочных желез…

Я слушаю, а глаза мои округляются:

– Почему молчали? Спрашивала же о жалобах, а отсутствие нормального менструального цикла жалобой не является? И уж тем более выделения из молочных желез!

Женщина виновато опускает глаза.

– А я думала, это нормально… Меня в течение года лечили этим препаратом, и были те же симптомы… Врач в поликлинике говорил, это нормально…

– Теперь вам придется задержаться у нас еще на какое-то время… Будем менять лечение, контролировать пролактин.

Что случилось? На фоне приема некоторых антипсихотиков («Рисперидон», «Оланзапин») может возникать побочный эффект – гиперпролактинемия. На фоне высокого пролактина появляются молозивоподобные выделения из молочных желез (галакторея) и пропадают менструации (аменорея). По-простому, организм женщины начинает думать, что она беременна. Чем это чревато? Помимо самого очевидного – гормонального сбоя – гиперпролактинемия может обернуться развитием гормонозависимых опухолей. И, естественно, такое состояние на фоне отсутствия беременности и приема психотропных препаратов ни в коем случае не норма.

Другой вариант «а я думал, это нормально» касается симптомов заболевания. Возьмем, к примеру, молодую девушку. В поле зрения психиатров попала впервые. Ее опрашивает врач на предмет жалоб, получая привычное «жалоб нет». И только в ходе длительной беседы выясняется, что у девушки есть в голове «мысли», которые звучат без ее желания, переговариваются между собой.

– Ну вот, а вы говорили, жалоб нет. У вас же «голоса» в голове.

– А у вас не так?

– Нет.

– Странно, а я думала, это нормально…

Разговоры в голове никогда не являются нормой. То может быть эхо мыслей – звучание собственных мыслей в голове, а могут быть и пресловутые «голоса».

Не реже фразу «а я думал, это нормально» слышим мы в ситуациях, когда назначаем больному новое лечение. «Лечение должно быть комфортным. О любом дискомфорте сообщайте врачу», – беспрестанно твержу я своим пациентам. Это принципиально важно, иначе приверженность человека к терапии будет стремиться к нулю. Но все равно иногда пациенты молча терпят побочные эффекты, не понимая, что отсутствие либидо на антидепрессанте – не норма (если уже прошел период адаптации), тремор на антипсихотике – не норма, как и любые другие симптомы, доставляющие неудобство.

Вывод максимально прост: если вас что-то беспокоит – что угодно, даже если вы по какой-то причине считаете нормой, – обязательно скажите обо всем лечащему врачу.

Глава 35. Выбор врача

Лечебный процесс – это не магия и не тайна, покрытая мраком. Терапия – это сотрудничество пациента и врача. Вот почему так важно найти специалиста, которому вы сможете доверять. Именно от качества вашего взаимодействия и будет зависеть результат.

Если пациент не доверяет врачу, консультируется еще с сотней-другой специалистов (а, как известно, практически у каждого будет собственное мнение насчет терапии), пренебрегает рекомендациями или вовсе отказывается от них, толку от лечебного процесса не будет. Если же пациент идет на контакт, придерживается подобранной терапии, честно сообщает о своих переживаниях и ощущениях, тогда врач может более эффективно подобрать и скорректировать лечение.

Союз «врач-пациент» образуется с одной целью – победить болезнь. Когда между ними разлад, поверьте, заболевание одержит верх.

Может показаться, что пациент, отказывающийся от помощи, как минимум какой-то недальновидный. Ну кто хочет болеть? Мы же идем к стоматологу, когда нас беспокоит зуб, почему психиатрический пациент не идет к своему врачу, когда ему плохо?

В действительности все не так просто. Во-первых, человек не всегда осознает, что он болен. Однако это полбеды, если есть внимательные люди вокруг. Вторая проблема – недостаток грамотных специалистов. Как врач, я всегда буду защищать врачебное сообщество. Ни один профессионал из любой другой сферы не поймет нашу медицинскую кухню. Не так часто случаются ситуации, когда врач настолько некомпетентен, что больше вредит своими действиями, чем помогает. Бывает и так, что врач на момент принятия решения не обладает необходимым количеством сведений о пациенте, например, когда больной пребывает в психозе или в угнетенном состоянии сознания. Осуждать врача в таком случае – большая глупость. Но, как всегда, есть и другая сторона медали.

С недавних пор наше общепсихиатрическое женское отделение переквалифицировали в отделение первого психотического эпизода. Такой формат предполагает терапию пациентов, страдающими расстройствами шизофренического спектра (шизофрения – первые пять лет заболевания, шизотипическое и шизоаффективное расстройства – пожизненно), а также пациентов, страдающих тяжелыми аффективными нарушениями (глубокие депрессии и психотические мании). Простыми словами, в нашем отделении лечат пациентов с высоким реабилитационным потенциалом. Их главная особенность в том, что они сохранные – в отличие от предыдущего периода, когда мы работали в основном с «хрониками». Это здорово в плане приверженности к лечению, и что немаловажно – заинтересованности родственников в лечебном процессе. Сейчас я вижу результат своей работы гораздо нагляднее.

Мы уже говорили с вами о том, что родственники – это наша поддержка, гарант того, что пациент будет получать своевременную помощь и реабилитацию, в том числе после выписки. В новом профиле отделения я чаще встречаю ответственных, «включенных» в терапию близких пациентов. Но заинтересованность и стремление обеспечить родному человеку наилучшие условия иногда переходит все рамки приличия.

Иногда бдительные члены семьи неустанно пребывают возле больницы, иногда бесконечно звонят в отделение, иногда носят нескончаемые передачки весом до нескольких десятков килограммов (прошу заметить, пациент столько съесть не в состоянии – продукты просто испортятся!). Но один случай меня действительно удивил.

К нам поступила молодая девушка с подтвержденным диагнозом шизофрении. Классическая клиника, амбулаторное лечение, которое перестало помогать, затем стационарное лечение в одной из районных психиатрических больниц – тоже без эффекта. Если районные психиатры не справляются с заболеванием, они переводят пациента в краевую больницу. Именно так пациентка и оказалась в моем отделении. Первые несколько дней ее пребывания не предвещали беды, но затем поступил звонок.

Низкий бархатный голос в трубке настойчиво сообщил, что нам необходимо поговорить вживую. Свою просьбу он приправил большим количеством известных фамилий, также настойчиво рекомендовавших мне устроить личную беседу, несмотря на карантинные мероприятия, продолжающиеся в нашей больнице. Как выяснилось позже, разговаривала я с дедушкой пациентки.

Я назначила время, и ровно к этому часу перед отделением возник мужчина. Он уверенно прошел в мой кабинет, по-хозяйски закрыл дверь и сразу перешел к делу. История состояла в том, что районный психиатр проводил неграмотную, по мнению дедушки, терапию, что и привело к ухудшению состояния его внучки: «Я забрал ее в состоянии овоща». Когда мужчина приехал к главному врачу той больницы и попросил предоставить выписку о том, чем лечили девушку, сначала ему пообещали все выдать, но затем просто перестали выходить на связь. В повторную встречу с главврачом дедушка снова получил подозрительную реакцию: «Я не могу вам сказать, чем лечили пациентку, но вам нужен вот этот препарат». Мужчина протянул мне измятый рецептурный бланк, на которым неразборчивым почерком было написано: «Tab. Haloperidoli 0.005».

Далее со мной благосклонно поделились информацией, которую дедушке предоставил некий влиятельный врач, сообщивший ему, что клинические рекомендации разработаны стандартизировано и исключают возможность индивидуального подхода. «Я готов заплатить вам за индивидуальный подход», – мужчина протянул мне другой свернутый лист, на котором значилась шестизначная сумма. Я доходчиво объяснила посетителю, что вполне довольна своей зарплатой и в спонсорах не нуждаюсь, в ответ на что дедушка лишь ухмыльнулся – мол, молодо-зелено, от таких денег отказывается, – но упорствовать и возражать не стал.

Я не знаю, как обстоят дела в других больницах, но в нашей врачи научены лечить так, чтобы и не нарушать клинические рекомендации, и обеспечить индивидуальный подбор терапии. Ясно одно: для молодой пациентки со стажем заболевания менее пяти лет и высоким реабилитационным потенциалом галоперидол ну никак не является препаратом выбора.

Беспокойство дедушки, как и любого другого родственника, по поводу терапии психотропными препаратами и профессионализма врача мне вполне понятно. Не в первый раз я сталкиваюсь с неадекватным выбором лекарства, не в первый раз ко мне обращаются родственники с просьбой отнестись к их близкому повнимательнее. Однако негативный опыт вовсе не значит, что поголовно все врачи безграмотные, равнодушные и некомпетентные. Есть большое количество специалистов, которым действительно можно довериться, – нужно просто искать.

Если вам интересна судьба той пациентки, ей подобрали новейший антипсихотик, который не вызвал у нее побочных эффектов. Мы достигли качественной ремиссии. После выписки дедушка неоднократно мне звонил, чтобы получить консультацию по поводу состояния внучки, и на момент написания книги обострений заболевания и повторной госпитализации у нее не случилось.

Глава 36. Жизнь в больнице

Мы говорили о том, что, когда пациент недееспособен, инвалидизирован и не может самостоятельно ухаживать за собой, есть выход – психоневрологический интернат. Там человек получит необходимую помощь, питание, лечение, тепло и какое-никакое общение. Но что, если показаний для помещения в ПНИ нет, пациент живет со своими близкими, а близкие с ним жить не хотят?

Я нередко видела ситуации, когда родственники отправляют пациента в психиатрическую больницу не из-за того, что он действительно нуждается в помощи, а просто потому что «дома надоел». Такой подход только вредит: для пациентов больница вовсе не замена дому, скорее наоборот, своеобразное наказание за «плохое поведение».

Женщина поступает на лечение пятый раз за год. В общей сложности она провела в психиатрическом стационаре около десяти месяцев из двенадцати. Каждая госпитализация занимает в среднем два месяца, иногда чуть больше. Вы спросите, мол, почему не выписать через врачебную комиссию сразу, если состояние позволяет? Мы пытались и даже выписывали, но следом на наши головы градом сыпались жалобы от родственников – и новая госпитализация, конечно же.

«Я по голосу слышу, что она еще не стабильна!» – кричит на том конце провода неугомонная дочь. Раньше, когда я только начинала работать, я была готова воевать, обращаться в суд и социальную защиту, доказывать, что пациент должен жить дома и у нас не санаторий, а отделение терапии острых состояний, в котором уж никак не место относительно стабильным пациентам.

Спустя годы я поняла, что бороться тут не просто бесполезно – вредно, причем не только для больницы, но и для самого пациента, ведь отношение к нему семьи после каждой такой «ранней» выписки лишь ухудшается. Гораздо разумнее принять женщину в стационар, давать ей поддерживающую терапию, а спустя 60–72 дня (средний, рекомендованный стандартами, срок терапии шизофрении) выписать через врачебную комиссию.

Я никогда не понимала столь явного непринятия больного человека. Именно таким образом формируется госпитализм[38], именно так нарушается процесс реабилитации, основополагающий в психиатрии. Иногда работа с родственниками дает достойный результат, и до них удается донести элементарные основы терапевтического процесса: пребывание пациента в стационаре должно быть как можно более коротким, лечение как можно более эффективным, а реабилитация (вне стен больницы!) – более качественной и длительной. В случаях, когда стаж психического заболевания превышает десятки лет, именно на близких пациента ложится ответственность за его ремиссию: огромная роль отводится стороннему контролю за своевременным посещением врача-психиатра (амбулаторно!) и приемом терапии. Однако порой не действуют никакие уговоры, пояснения и образовательные беседы, и бесконечные и необоснованные госпитализации продолжаются.

Глава 37. Гипердиагностика и гиподиагностика

Поскольку психиатрия – весьма субъективный раздел медицины, не редкостью здесь являются недостаточная диагностика и упущение пациентов, нуждающихся в помощи, либо, напротив, чрезмерная диагностика и трактование нормы как патологии. Это связано с тем, что в психиатрии нет инструментальных или лабораторных методов обследования, которые бы однозначно указывали на какое-либо заболевание.

В ПСИХИАТРИИ НЕЛЬЗЯ УВИДЕТЬ БОЛЕЗНЬ, НЕЛЬЗЯ ПОЩУПАТЬ, А ОСНОВНЫМИ СРЕДСТВАМИ ДИАГНОСТИКИ, КАК И СТО ЛЕТ НАЗАД, ОСТАЮТСЯ БЕСЕДА И НАБЛЮДЕНИЕ.

Это не может не приводить к заблуждениям и порой неверной постановке диагноза, а, следовательно, к неправильному лечению и упущенному времени.

Однажды ко мне на консультацию пришел молодой человек. Пациент сообщил, что уже давно наблюдается у психиатра, однако терапия не приносит облегчения, более того, состояние медленно, но непреклонно ухудшается. По истечении беседы я предположила диагноз из графы расстройств шизофренического спектра, в ответ на что пациент неподдельно удивился: «А меня от депрессии лечат…». Да, несомненно, депрессивный компонент у молодого человека присутствовал, но был обусловлен тяжестью психических нарушений: «голоса» неприятного содержания и бредовые идеи различного характера явно не способствуют хорошему настроению.

Другая пациентка обратилась с жалобами на стабильно плохое настроение, плаксивость, апатию, снижение аппетита и нарушения сна, возникновение суицидальных мыслей. Я выставила предварительный диагноз и назначила лечение. В конце беседы девушка сказала, что ранее обращалась к психиатру амбулаторно, однако безуспешно: «Вам лечение не требуется, вы здоровы».

Пугает ли это потенциальных пациентов? Само собой! Никто не хотел бы прийти к врачу за допуском к работе, а получить психиатрический диагноз, или, наоборот, обратиться за помощью и услышать: «Не выдумывай, ты здоров!» Другой вопрос, что порой человек считает гипер- или гиподиагностикой то, что в действительности таковым не является, потому как больной не всегда способен трезво оценить тяжесть собственного состояния.

Тем не менее нужно понимать, что в психиатрии, как и в любой другой сфере деятельности, не исключены ошибки, человеческий фактор, упущения, невнимательность. И все же это не повод отказываться от обращения за помощью.

Глава 38. Грубость

К большому сожалению, к психически больным людям предвзято могут относиться не только окружающие, но и сами врачи. Если в соматике грубость со стороны медицинского персонала встречается не так часто и обусловлена она в основном психоэмоциональным состоянием врача, измотанностью, большим наплывом пациентов, то в психиатрии подобное поведение может скрывать за собой презрение и неуважение к пациентам. Особенно это касается докторов, многие годы проработавших с дефектными больными, с которыми трудно выстроить конструктивный диалог. Тогда модель его поведения с пациентом превращается в доминантно-подавляющую: «Я прав, и только я знаю, как тебе будет лучше. Ты же слепо подчиняйся». Если врач с такой профессиональной деформацией попадает на прием в амбулаторию или же уходит в частную практику, перестроиться ему крайне сложно, практически нереально. В свою очередь, ни один сохранный пациент не станет безоговорочно терпеть оскорбительное отношение.

Многие пациенты, с которыми мне довелось работать, жаловались на грубость, несговорчивость, бестактность, а порой и полную невозможность выстроить с врачом диалог, не говоря уже о доверительной беседе. Естественно, такое поведение недопустимо, но продолжает существовать во врачебной практике.

Насколько важно построение доверительных отношений в психиатрии? Без колебаний отвечу: от качества диалога между врачом и пациентом напрямую зависит исход терапии. Представьте, человек собрал все свое мужество в кулак и, несмотря на страх огласки и боязнь услышать неприятный диагноз, все же обратился за помощью. Для большинства это уже приравнивается к героическому поступку. Однако в кабинете его встречает не спокойный и внимательный врач, а хам, обесценивающий чужие страдания. Пациент и рад бы поделиться своими переживаниями, но стали бы вы оголять свою душу перед тем, кто вытрет о нее ноги? Едва ли, и будете совершенно правы.

Во всей медицинской практике важен союз «врач-пациент», что я не устаю повторять, ведь это действительно половина успеха. Врач практически как священник: слышит тайны, тщательно скрываемые от окружающих, видит людей в наиболее уязвимом, беззащитном состоянии. Для понимания того, что именно и как лечить, важно, чтобы пациент смог открыться и рассказать обо всем, что его тревожит. Да, доктор не обязан утешать своих пациентов, однако должен соблюдать принципы этики и деонтологии: не делить людей по статусу, доходу, расе и прочим критериям. Больной человек, чем бы он ни был болен, нуждается в квалифицированной помощи, грамотном подходе и обычном человеческом уважении. Болезнь не выбирает, кому болеть, – нельзя об этом забывать.

Глава 39. Недоступность психиатрической помощи

Несмотря на то, что медицина не стоит на месте и доступность ее с каждым годом растет, с психиатрией дела обстоят несколько сложнее. До сих пор существуют деревни, села и даже районные центры, где амбулаторная психиатрическая помощь отсутствует напрочь. То есть либо человек уже в психозе, и тогда он будет скорой помощью доставлен в ближайшую психиатрическую больницу (а это иногда не десятки – сотни километров!), либо просто остается наедине со своими психическими нарушениями.

Дело не в том, что главврачи районных больниц не хотят обеспечить населенные пункты психиатрами, скорее наоборот – они бы и рады, да кадров нет. Не хватает терапевтов, хирургов, гинекологов, не говоря уже об узких специалистах. Кадровый голод приводит к тому, что огромная часть жителей нашей страны отрезана от благ цивилизации в виде качественной и доступной медицины. Далеко не у каждого есть возможность поехать в крупный город за диагностикой, а затем каждый месяц возвращаться за таблетками и плановым обследованием.

Бывает и так, что психиатр в районе есть, но один-единственный, и знания по специальности он получал в последний раз в 1964 году, когда окончил вуз. За неимением лучшего люди, может, и обращаются к нему, но помощь получают не всегда грамотную. Так случилось и в следующей ситуации.

Я работаю далеко не в самом крупном городе, и приехать ко мне на личную консультацию амбулаторным пациентам очень проблематично: они рассредоточены по всей России и за ее пределами. Поэтому моя частная практика зачастую ограничивается диагностической или психотерапевтической помощью – я никогда не назначаю медикаментозное лечение онлайн. Как правило, это устраивает моих пациентов, но не всегда.

Одна женщина приехала ко мне издалека: расстояние между нами исчислялось тысячами километров. И тем не менее после онлайн-консультации она решила встретиться лично.

В течение года у нее возникали голоса внутри головы комментирующего, а порой и императивного характера. Сопровождалось это депрессивным состоянием, нарушением сна и аппетита, со временем ей стало тяжело выходить на улицу, взаимодействовать с людьми. Женщина взяла больничный и вот уже несколько месяцев пребывала дома. Голоса то и дело выбивали ее из колеи, хотя справедливости ради скажу: она замечательно к ним адаптировалась и продолжала жить обычной жизнью, несмотря на то, что делать это крайне тяжело – мысли путаются, а порой просто затмеваются гулом и многообразием отрывочных фраз в голове неприятного содержания.

С такой симптоматикой женщина обратилась к психиатру в своем небольшом населенном пункте, который выставил ей диагноз «смешанного расстройства эмоций и поведения». Была предпринята попытка лечить ее заболевание перициазином, но, будучи больше корректором поведения, нежели антипсихотиком, препарат не оказал должного эффекта. Мало того, что этот диагноз выставляется только в очень молодом возрасте, а женщине на момент обращения было около тридцати, так еще и лечение выраженной психопродукции корректором поведения кажется чем-то из области фантастики.

Я установила диагноз, объяснила пациентке, что ранее проводимое лечение было некорректным, и предложила ей обратиться к другому психиатру очно. В конце концов можно съездить в ближайший райцентр, где выбор специалиста не будет ограничен одним врачом. Женщина категорически отказалась и настояла на том, что, раз уж все равно предстоит куда-то ехать, так уж лучше ко мне, нежели к кому-то еще. Несмотря на мои доводы о том, что между нами слишком большое расстояние, подбор терапии займет минимум месяц стационарного пребывания, а затем еще нужно будет контролировать состояние амбулаторно, женщина спустя трое суток была госпитализирована в мое отделение.

Терапию мы, по классике, начали с рисперидона, однако в ответ на лечение возник нейролептический синдром. Тогда рисперидон был заменен на более «чистый» препарат – «Палиперидон». У них одинаковый профиль безопасности и эффективности, но, по моему опыту, палиперидон гораздо реже вызывает нейролептические явления. Для стабилизации состояния потребовалась минимальная дозировка, и уже спустя три недели психопродукция была полностью купирована.

Этот случай не является сложным, труднокурабельным или непонятным. Всего-навсего требовалось выставить очевидный диагноз из перечня расстройств шизофренического спектра и назначить терапию первой линии согласно клиническим рекомендациям.

Безусловно, грамотные врачи встречаются не только в областных центрах, но, когда выбор отсутствует, а компетентность специалиста вызывает подозрения, люди, нуждающиеся в помощи, попадают в затруднительные ситуации. Недостаточность знаний у многих специалистов из сел и деревень обусловлена малой доступностью платформ для обучения, отсутствием своевременных специализаций и малой заинтересованностью в профессиональном развитии. В городах врачей не спрашивают, хотят ли они учиться, – мы обязаны проходить профессиональную аккредитацию каждые пять лет, иначе нас отстранят от работы.

Станут ли заставлять пожилого психиатра, единственного на всю округу, который «на вы» с цифровыми технологиями, проходить обучение онлайн? Или высылать его на двухмесячную специализацию в город, оставив село вовсе без специалиста? Разумеется, нет. Может казаться, что для небольшой деревеньки психиатру для успешной практики достаточно помнить про галоперидол и шизофрению, а остальное лечится трудом и свежим воздухом, однако это совершенно не так. Болеют все одинаково. Одинаково люди из мегаполисов и деревень отвечают на крупный стресс. Нет разницы, развилась деменция у коммерческого директора или пастуха – клиника будет соответствовать нозологии, и потребность в лечении не изменится от того, какой пейзаж за окном.

БОЛЬШИМ ШАГОМ В ПОВЫШЕНИИ ДОСТУПНОСТИ МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩИ СТАЛО ПОЯВЛЕНИЕ ТЕЛЕМЕДИЦИНЫ.

Теперь каждый, у кого есть интернет, может позволить себе онлайн-консультацию (согласитесь, лучше, чем ничего?), а доктора, если нуждаются в совете более опытных коллег, могут по видео или аудиосвязи провести консилиум. Что касается оснащения районов специалистами, государство тоже старается как-то решить вопрос: действуют различные программы поддержки молодых докторов, призванные увеличить поток кадров в регионы. И пусть на данный момент доступность медицины оставляет желать лучшего и проблема полностью не решена, на мой взгляд, сейчас выстраивается именно тот фундамент, который в будущем позволит каждому человеку получить адекватную медицинскую помощь.

Заключение и рекомендации

Что ж, теперь вы знакомы со многими проблемами, с которыми сталкиваются пациенты врача-психиатра, но что это дает? Во-первых, я надеюсь, книга дала вам пищу для размышлений. Во-вторых, мы развенчали многие заблуждения. В-третьих, предлагаю собрать воедино все рекомендации для пациентов, их родственников и общества в целом, исходя из описанных мной историй. Ведь важно знать не только о самих трудностях, но и способах их преодоления.

Что я хотела бы сказать пациенту?

1. Психические заболевания мало чем отличаются от соматических в плане приносимых страданий, необходимости получения своевременной и качественной помощи, поддерживающей терапии, в общем, клинического и терапевтического процессов. Но они разительно отличаются в плане нашего к ним отношения, и именно его мы должны изменить. Психиатрический диагноз – не конец света, и вы это поймете, если постараетесь найти больше информации о собственном заболевании. Информацию желательно искать в проверенных, надежных источниках (как минимум, можно найти опору в клинических рекомендациях). Я не призываю вас изучить свою болезнь на профессиональном уровне, я лишь прошу вас заручиться минимальными знаниями, которые позволят не заблудиться в бесконечном потоке стигмы и мифов.

2. Не затягивайте с обращением к врачу. Любые симптомы, которые причиняют личный дискомфорт, говорят не о том, что нужно «просто потерпеть», а о том, что вы нуждаетесь в помощи.

3. Как и в случае с соматическими заболеваниями, важно найти грамотного специалиста, которому вы сможете довериться в вопросе терапии. Это повысит шансы на более быстрый и безопасный поиск подходящего именно вам препарата.

4. Терапия психических расстройств включает не только медикаментозную коррекцию, но и психотерапевтическую, психологическую и социальную поддержку.

5. Лечение – это не всегда приятно. К сожалению, бывают ситуации, когда мы не можем нивелировать дискомфорт, связанный с приемом препаратов, однако в большинстве случаев мы способны свести к минимуму побочные эффекты от лекарств. Ваша задача – сразу сообщать врачу об испытываемых вами неприятных ощущениях.

6. Психические расстройства – не сборная солянка из симптомов. Каждый случай уникален, и, если у вашего знакомого с идентичным диагнозом есть настораживающая и труднокурабельная симптоматика, это совершенно не значит, что и вам тоже придется с ней столкнуться. Прогноз всегда индивидуален, даже если дело касается тяжелых состояний.

7. Часто психиатрический диагноз влечет за собой ограничения в повседневной жизни. Например, в получении водительских прав или в выборе специальности. Нужно понимать, что ограничения в первую очередь направлены на обеспечение безопасности самого пациента. Так, например, людям с выраженными нарушениями зрения тоже не получить водительское удостоверение. Это не зло, а необходимость.

Родственникам пациентов я хотела бы сказать:

1. Никто не хочет, чтобы близкий человек заболел, но болезнь не избирательна. Болеют взрослые и дети, мужчины и женщины, люди разных рас, уровня образования и профессий. Тот факт, что ваш родственник заболел, не делает из него априори инвалида или недееспособного, не требует особого отношения или условий жизни. Не стигматизируйте болезнь. Постарайтесь помочь, поддержать, понять – это одновременно меньшее и самое эффективное из того, что вы можете сделать. Не меняйте отношение или образ общения только из-за того, что на истории болезни появился шифр из рубрики «F».

2. Не обесценивайте. Психические расстройства – это не «грусть» или «лень», это реальные заболевания, ничем не отличающиеся от соматических, и требующие лечения не меньше.

3. Узнайте больше о диагнозе. Поверьте, знания напрямую влияют на то, как вы отнесетесь к ситуации и как будете действовать. Несомненно, психические расстройства причиняют страдания не только больному, но и его близким, причем в некоторых случаях родным приходится куда тяжелее. Например, в ситуации с деменцией на плечи родственников пациента ложится огромная ответственность. Больной может вести себя нелепо, агрессивно, опасно, что приходится контролировать именно его близким. Понимание того, что человек ведет себя так, не чтобы вам насолить, а просто не осознавая своих действий, снижает эмоциональный отклик и переживания с этим связанные.

4. Включайтесь в работу. Давно известно, что приверженность пациента к терапии и его отношение к собственному заболеванию во многом зависит от окружения. Если родственники всячески способствуют тому, чтобы пациент получал своевременную помощь, то вероятность, что ему действительно помогут, сильно возрастает. В процессе реабилитации вы можете посещать психообразовательные занятия и психотерапевтические сессии для родственников.

5. Психические заболевания имеют важную особенность: если пациент с диабетом или гипертонией четко понимает, когда ему необходимо скорректировать терапию или обратиться к врачу, человек с психическим расстройством может не осознавать этого. В такой ситуации настойчивость родственников играет большую роль: именно ваше внимание станет гарантом того, что с человеком не произойдет ничего плохого и он будет вовремя доставлен к врачу.

6. Говоря о помощи, многие люди не знают о том, что не только психиатрическую, но и психотерапевтическую, и психологическую помощь можно получить бесплатно, нужно лишь поинтересоваться, где именно в вашем населенном пункте можно это сделать.

7. Узнайте у участкового психиатра и социальных служб, на какую поддержку от них вы можете рассчитывать. Вы будете приятно удивлены, узнав, что многие препараты можно получать по льготе бесплатно, а для того, чтобы пациента осмотрел врач, не обязательно любыми способами тащить его в поликлинику. Что лишение пациента дееспособности и инвалидизация не обязывают вас стать опекуном, равно как и лишение дееспособности больного и отказ вами от опекунства не ограничивает вас в праве на наследование имущества и пр. Часто родственники взваливают на себя непосильную ношу и закрываются от мира, оставаясь наедине с проблемами, но эта жертвенность пользы не приносит никому. Государственные службы открыты к сотрудничеству и не откажут в помощи, стоит лишь за ней обратиться.

8. Если сам пациент не может позаботиться о себе, и вы по каким-то причинам не в состоянии обеспечить должный уход, обязательно рассмотрите вариант психоневрологического интерната. Не все интернаты грешат отвратительными условиями и неподобающим отношением сотрудников. Вы не предаете своего близкого человека, помещая его в ПНИ, наоборот, человек, страдающий заболеванием, будет находиться в учреждении, которое обеспечит ему уход и необходимую помощь.

Обществу я хотела бы сказать:

1. Психические заболевания не так страшны, как нам показывают в фильмах. Их не нужно высмеивать, сторониться или бояться. Масса страхов, затрагивающих психиатрию, абсолютно безосновательны и проистекают из недостаточной информированности. Если вам кажется, что все страдающие психическими расстройствами так или иначе представляют опасность, достаточно взглянуть на переполненные тюрьмы, чтобы убедиться в том, что опасно ведут себя и условно психически здоровые люди. Стигматизация и романтизация также не имеют ничего общего с наукой и фактами.

2. Никто не застрахован от ментальных болезней. Нет специфической вакцины или волшебной таблетки, даже здоровая атмосфера в семье не гарантирует того, что человеку никогда не потребуется помощь психиатра.

3. Человек, страдающий психическим расстройством, не отличается от человека, страдающего гастритом, астмой или каким угодно другим заболеванием – он также нуждается в помощи, и наша задача не быть хладнокровными и эту помощь ему предоставить. Поверьте, человек с психическим расстройством и так часто ощущает себя не в своей тарелке, не стоит усугублять его положение.

4. Если вы видите неадекватное поведение человека на улице, это лишь повод по возможности поинтересоваться его состоянием и при необходимости вызвать скорую помощь. Если вы замечаете, что ваша соседка ведет себя странно и явно нуждается хотя бы в присмотре социальных служб, обратите их внимание на данную ситуацию. Безразличие гораздо страшнее неверно предпринятых попыток помочь.

Примечания

1

Сатурация – показатель насыщения крови кислородом.

2

Соматика – телесное заболевание, в противоположность психическому нарушению.

3

Аггравация – склонность больного преувеличивать значимость собственного заболевания или какого-либо болезненного симптома.

4

Филипп Пинель (1745–1826) – французский врач, основоположник психиатрии во Франции. Работал в парижских больницах Бисетр и Сальпетриер; получил широкую известность благодаря реформе содержания и лечения психически больных.

5

Джон Конолли (1794–1866) – британский медик, доктор медицины и гражданского права.

6

Первое издание Эмиля Крепелина, содержащее его собственную классификацию психических болезней, было опубликовано издательством Амвросия Абеля в Лейпциге в 1883 году.

7

«Малая» психиатрия касается более легких, менее выраженных, более обратимых психических нарушений, находящихся как бы на границе психической нормы и патологии: депрессии, тревожные расстройства (в том числе панические атаки, навязчивые мысли и действия, страхи и др.), психосоматические заболевания, последствия длительного стресса, бессонница и др.

8

Нейродегенеративные заболевания – группа медленно прогрессирующих, наследственных или приобретенных заболеваний нервной системы. Общим для них является прогрессирующая гибель нервных клеток (нейродегенерация), ведущая к различным неврологическим симптомам – прежде всего, к деменции и нарушению движений.

9

Атаксия – головокружение, которое приводит к нарушению двигательных функций; человек буквально не может ходить и заниматься своей привычной деятельности ввиду постоянной неустойчивости и риска упасть.

10

Парез – неврологический синдром, снижение силы мышц, обусловленное поражением двигательного пути нервной системы или периферического нерва. В отличие от паралича, при парезе сохраняется возможность совершать движения.

11

Нозология – раздел медицин, учение о болезнях и их классификации.

12

Люди, называющие этот метод «негуманным» и «средневековым», просто не общались с пациентами, уходящими в длительную ремиссию после курса ЭСТ.

13

Тонические судороги – сильное мышечное напряжение, заставляющее человека «застывать» в неестественной позе; клонические – ритмичное подергивание мышц.

14

Полисегментарная пневмония – воспаление легких, при котором поражены сразу несколько функциональных сегментов, а не один.

15

Труднокурабельный – плохо поддающийся лечению.

16

Синдром Шерешевского-Тернера – генетическое заболевание, для которого характерно либо полное отсутствие одной хромосомы, либо наличие дефекта в одной из Х-хромосом. На Х-хромосоме находятся гены, контролирующие развитие гонад, процессы роста и полового развития, нарушение их функции приводит к выраженной задержке роста, костным аномалиям и множественным порокам.

17

Синдром Поланда – врожденная комплексная аномалия, неполноценное развитие или полное отсутствие большой грудной мышцы и реберных костей. Отмечается также дефект грудной железы (недостаток или полное отсутствие железисто-жировой ткани, недоразвитие соскового комплекса), истончение подкожной клетчатки жира в области грудной стенки, отсутствие роста волос подмышками.

18

Синдром Беквита-Видемана – одна из редких генетических аномалий, связанная с превышением норм роста плода при беременности и с несогласованным развитием различных отделов организма.

19

Вальпроаты – противосудорожные средства, применяемые для лечения эпилепсии.

20

Гиперпролактинемия – состояние, при котором повышен уровень гормона пролактина в крови; галакторея – выделение молока (молозива) из груди, не связанное с периодом лактации; метаболический синдром – симптомокомплекс, обусловленный повышенной устойчивостью тканей к воздействию инсулина и увеличивающий риск развития сердечно-сосудистых заболеваний; DRESS-синдром – редкий тяжелый лекарственно-индуцированный синдром гиперчувствительности, жизнеугрожающая побочная реакция на лекарственный препарат; серотониновый синдром – редкая, но потенциально смертельно опасная реакция организма на прием больших доз лекарственных веществ, триптофана или наркотиков, повышающих серотонинергическую передачу; злокачественный нейролептический синдром – редкое, но крайне опасное осложнение нейролептической терапии, к симптомам которого относятся дезориентация, изменения сознания, гиперактивность, ригидность мышц, лихорадка, тахикардия, повышенное артериальное давление.

21

Кататонический ступор – психомоторное расстройство, которое характеризуется угнетением двигательной активности, а также речи и мышления.

22

Гебефренический симптоматика проявляется детскостью и дурашливостью в поведении: шутовством, гримасничаньем, эмоциональной неадекватностью, необоснованностью поступков.

23

Аменорея – отсутствие менструаций.

24

Нормотимики – группа психотропных препаратов, стабилизирующих настроение у людей с аффективными расстройствами (биполярное аффективное расстройство, рекуррентная большая депрессия, циклотимия, дистимия, шизоаффективное расстройство и др.).

25

Психопродукция – продуктивные (позитивные) симптомы, которые проявляются у человека вследствие психического заболевания (например, галлюцинации, бред, тревога и пр.). Негативные симптомы (дефицитарные) – полное или частичное угнетение психических функций, имеющихся в норме здорового человека (например, амнезия, апатия, обеднение речи и пр.).

26

Лейкоцитоз – увеличение числа лейкоцитов в единице объема крови.

27

Дермографизм – физиологический феномен, заключающийся в изменении цвета кожи в месте легкого механического раздражения. Проявление дермографизма может использоваться в качестве дополнительного симптома при диагностике некоторых заболеваний. В частности, дермографизм, как правило, отсутствует при истощении организма или тяжелых интоксикациях нервной системы. А его усиление происходит при неврологических патологиях.

28

Сибазон – транквилизатор, обладающий в том числе противосудорожным действием.

29

Эпилептический статус (эпистатус) – состояние, при котором эпилептические припадки следуют один за другим (обычно более 30 минут), а в промежутках между припадками больной не приходит в сознание.

30

Тиопентал натрия – средство для неингаляционного наркоза ультракороткого действия. Обладает выраженной снотворной, некоторой миорелаксирующей и слабой анальгезирующей активностью. Препарат используют в сочетании с мышечными релаксантами при проведении искусственной вентиляции легких.

31

Стернальная пункция – костномозговая пункция, производимая через переднюю стенку грудины.

32

Зачастую это малая приверженность к терапии, высокий риск формирования зависимостей, ухудшение качества и уровня жизни, плохое питание, отсутствие своевременной помощи ввиду низкой заинтересованности собственным здоровьем, низкая социальная ответственность. – Примеч. авт.

33

Коморбидность – сосуществование у человека двух или более заболеваний, синдромов или расстройств, связанных между собой единым патогенетическим механизмом или совпадающих по времени.

34

Аутоагрессия – причинение вреда самому себе.

35

Патогенетическая терапия направлена на механизмы развития заболевания, этиологическая (этиотропная) – на его причину.

36

Уровни доказательности – рейтинговая система оценки клинических исследований. Для обозначения принято использовать римские цифры (I, II, III, IV) или буквы латинского алфавита (А, В, С, D). Самый высокий уровень рекомендаций – I, А.

37

«Кортексин» – лекарственное средство, получаемое из коры головного мозга коров и свиней, заявленное производителем как полипептидный биорегулятор с биологической активностью. Применяется только в России и некоторых других странах СНГ. «Кортексин» не имеет научных доказательств эффективности в заявленном производителем спектре заболеваний (гидроцефалия, ДЦП, когнитивные нарушения различной природы и пр.).

38

Госпитализм – совокупность психических и соматических нарушений, обусловленных длительным пребыванием человека в стационаре в отрыве от близких людей и от дома.

Content

Елена Старенкова
Безумные люди. Изнанка жизни с психическим заболеванием

От автора

Раздел I Проблемы общественного восприятия

Глава 1. Беззащитность

Глава 2. Безразличие

Глава 3. Стигматизация

Глава 4. Безликость

Глава 5. Романтизация психических расстройств и обесценивание

Глава 6. Жестокость

Глава 7. Несвоевременная помощь

Глава 8. Трудности инвалидизации и вновь обесценивание

Глава 9. Социальная изоляция

Глава 10. Анонимность и ее отсутствие

Раздел II Права и запреты

Глава 10. Использование

Глава 11. Запрет на роды

Глава 12. Права, которые мешают: эвтаназия

Глава 13. Недобровольная стерилизация

Глава 14. Права, которые мешают: отказ от лечения

Глава 16. Право на «неведение»

Раздел III Психическое состояние и его влияние на человека

Глава 17. Влияние психических расстройств

Глава 18. Зависимости

Глава 19. Суицидальный риск

Глава 20. Дефекты личности

Глава 21. Habitus

Глава 22. Эмоциональная неустойчивость

Глава 23. Ненависть к себе

Глава 24. «Болезнь управляет мной»

Глава 25. «Я неизлечим!»

Раздел IV Трудности диагностики и лечения

Глава 26. Трудности принятия диагноза

Глава 27. Переносимость препаратов

Глава 28. Отсутствие лекарств

Глава 29. Отсутствие приверженности к терапии

Глава 30. Безответственность

Глава 31. Мимикрия и трудности постановки диагноза

Глава 32. Коморбидность

Глава 33. Врачебная ошибка или мракобесие?

Глава 34. Отсутствие понимания нормы и патологии

Глава 35. Выбор врача

Глава 36. Жизнь в больнице

Глава 37. Гипердиагностика и гиподиагностика

Глава 38. Грубость

Глава 39. Недоступность психиатрической помощи

Заключение и рекомендации

Примечания